Тимоти Уилльямз

Черный август

Эта книга посвящается моим давним друзьям: Вилме, Линде, Анник, Бьянке, Джулии и Кристине.

Удовольствий в жизни Тротти было немного. Он говорил себе, что уже состарился и что с возрастом достиг известного спокойствия духа. У него было мало друзей и еще меньше пороков. Умиротворенность.

Свидетель

6 августа, понедельник, 23 часа 15 минут

Комиссар Тротти пробрался сквозь толпу, обступившую тело, и опустился около него на колени. Последние следы трупного окоченения.

– Скончалась дня два назад.

Сильно разбитое лицо было покрыто засохшей кровью.

Темная корка запекшейся крови проглядывала и сквозь длинные светлые волосы на затылке. Женщина укладывала их в пучок.

В заливавшем небольшую спальню неоновом свете кружились мухи. В воздухе висел запах смерти. Вокруг тела с напряженными, ярко освещенными лицами стояли, склонив головы, люди; появление комиссара Тротти принесло им явное облегчение.

Сдержанным тоном, но не без самодовольства в голосе полицейский еще раз повторил Тротти на ухо:

– Синьорина Беллони скончалась пару дней назад. Она здесь жила.

Женщина лежала на полу лицом вниз. Ночная рубашка на ней задралась, обнажив бледные бедра. Она была босой. А изпод кровати выглядывала пара аккуратно поставленных матерчатых домашних туфель.

Простыни съехали с узкого матраса. На них и на полу виднелись темные пятна. Рядом с трупом валялся журнал, изданный обществом свидетелей Иеговы. Библейский рисунок на обложке был запачкан кровью.

Кровь натекла изо рта синьорины Беллони и на выложенный керамической плиткой пол.

Тротти все еще склонялся над трупом, когда в сопровождении молодой женщины – прокурора республики пришел Меренда. Заметив Тротти, он недоуменно приподнял брови, но ни тот ни другой не проронили ни слова. Меренда приблизился к трупу. Не наклоняясь и сохраняя на лице маску профессионального безразличия, он посмотрел на тело. Полицейский в форме – агент Дзани – хриплым голосом доложил ему об обстоятельствах ужасной находки.

Потом появился врач.

Доктор Бернарди принес с собой черный кожаный портфель. Хотя время уже близилось к полуночи, под короткими рукавами его рубашки проступали пятна пота. Он был молод и казался в комнате посторонним: от него пахло дезинфицирующими растворами, одеколоном и невинностью. Он провел рукой по своим редким волосам и мельком взглянул на Тротти, с которым они были знакомы. Поздоровавшись за руку с комиссаром Мерендой и обезоруживающе улыбнувшись прокурорше, он опустился возле трупа на колени.

– Ужасно, – едва слышно пробормотал доктор.

– Господи, где же фотограф? – раздраженно спросил Меренда, оборачиваясь к Дзани.

Тротти уже поднялся, сделал шаг назад и обрадовался, когда заметил Пизанелли; тот стоял в своей замшевой куртке нараспашку, прислонившись к дверному косяку и засунув руки в карманы.

Тротти протиснулся к нему сквозь толпу.

– Давайте-ка отсюда сматываться, лейтенант Пизанелли, – шепнул он нетерпеливо.

– Ужасно. – Доктор снова пробежал рукой по своим волосам цвета соли с перцем. Потом принялся натягивать на руки неприятно заскрипевшие резиновые перчатки. Подобно актеру на сцене, он стал центром всеобщего внимания.

Никто, казалось, и не заметил, как комиссар Тротти и лейтенант Пизанелли покинули маленькую квартирку.

Monopolio dello stato[1]

– А на комиссара Меренду вы никогда не любили тратить время, – усмехнулся Пизанелли, спускаясь с Тротти по лестнице; он так и не вытащил руки из карманов своей потертой куртки.

– Я вообще никогда не любил тратить время на трупы.

– Года два назад вы спокойно могли уволиться, комиссар.

– Первые трупы я увидел еще в 1944-м. Это были двое партизан – ребята разве что чуть постарше меня. Repubblichini[2] подвесили их к дереву и оставили истекать кровью. – Тротти подавил внутреннюю дрожь. – На обоих были красные шарфы, а руки им отрезали.

Этот дом был построен в начале 19-го столетия, но в отличие от многих других старых зданий в центре города модернизировать и облагородить его еще не успели. Стены нуждались в свежей охре. Ступеньки грязной каменной лестницы стерлись от старости.

– С тех пор эта картина – непременная часть моих ночных кошмаров, – сказал Тротти, взяв Пизанелли под руку. – Рад тебя видеть, Пиза. Не пойму только, зачем ты меня вызвал. Я уж было собрался выключить телевизор и идти спать.

Миновав три лестничных пролета, они очутились во внутреннем дворике. В падавшем сверху анемично-желтоватом свете электрической лампочки можно было видеть, что ни о самом дворике, вымощенном булыжником, ни о разбитых здесь цветочных клумбах никто не заботится. Треснутые цветочные горшки, куст вьющейся розы, нуждающийся в обрезке. У дальней стены стояла мешалка для цементного раствора: куча цемента была закрыта от дождя куском полиэтиленовой пленки.

– А прокурорша очень симпатичная. Как по-вашему, комиссар?

Синьорина Амадео из Рима.

За деревянными воротами дворика, на площади Сан-Теодоро, завыла сирена «скорой помощи». Пизанелли улыбнулся своей волчьей улыбкой:

– И ноги красивые.

Маленькая дверца в деревянных воротах резко распахнулась, и во дворик ворвались несколько мужчин со складными носилками. На них были круглые белые шляпы, белые халаты и белые ботинки. Следовавший за ними Брамбилла – фотограф из лаборатории – заметил Тротти и Пизанелли. Поднимаясь по лестнице, Брамбилла перешагивал сразу через две ступеньки и чему-то улыбался. Большая фотокамера била его по ляжке.

– Кто она, Пизанелли?

– Прокурорша?

– Покойная.

– Вы ее знали, комиссар.

– Потому ты и оторвал меня от телевизора? – Тротти поглядел на лейтенанта Пизанелли и нахмурился. – Когда человек так изуродован, узнать его нелегко.

– Она была директрисой в школе.

В темных глазах Тротти ничего не отразилось.

– Убийство – не мое дело, Пизанелли. Это работа Меренды: он начальник отдела по расследованию убийств. – Тротти задумчиво развернул леденец и положил его в рот. – Просидеть август в городе… Можно придумать что-нибудь поинтереснее, чем разбираться с трупами. И плясать под дудку Меренды.

– В 1978 году она была директрисой в школе, где училась Анна Эрманьи.

– Кто?

– Анна Эрманьи, девочка, которую похитили. Помните? Вы тогда еще ходили в школу разговаривать с ее учителями.

Во рту у Тротти позвякивал леденец.

– Директриса с пучком.

– Беллони? – Правой ладонью Тротти шлепнул себя по лбу.

– Вы сейчас леденцом подавитесь, комиссар.

– Розанна Беллони? Я и не знал, что она тут жила.

– Лет пять с лишним, комиссар.

– Но труп так… – Тротти замялся. – Когда Дзани сказал, что это синьорина Беллони, я не увидел связи. Она, наверное, располнела.

– Теперь она мертва.

– Почему?

– Почему? – Пизанелли пожал плечами в своей замшевой куртке. – У меня нет магического кристалла. Я простой полицейский, комиссар.

– Кому вообще могла понадобиться смерть Розанны Беллони?

– Будем надеяться, что Меренда это выяснит.

Тротти бросил на Пизанелли еще один колючий взгляд и произнес:

– Я с ней несколько раз встречался. И она мне нравилась. – Он поворочал во рту леденец, вздохнул и утомленно опустился на каменную скамью. – Потом мы потеряли друг друга из виду. Она по-прежнему работала в школе?

– Беллони уволилась лет пять назад. – Пизанелли продолжал стоять. Он кивнул в сторону здания. – Палаццо целиком принадлежит семейству Беллони. Синьорина Беллони занимала только спальню и гостиную.

– Жила почти по-спартански.

– Она никогда не была замужем.

– Досадно. – Вновь Тротти подавил внутреннюю дрожь. – Спасибо, что позвал меня, Пиза.

– Полтора часа назад нам позвонили по 113. Журналист, что живет здесь наверху. На четвертом этаже. – Пизанелли указал на освещенное окно под самой крышей.

– И ты позвонил мне?

– Ведь середина августа, комиссар. А вы с жертвой были знакомы.

– Я не видел ее много лет, – сказал Тротти и добавил: – Этот журналист хорошо знал Беллони?

– Синьорина Беллони иногда уезжала на уик-энд в Милан, у нее там родственники. Он не видел ее несколько дней, забеспокоился, ну а поскольку у него есть ключ…

– Как его зовут?

– Боатти. Джордже Боатти. Вольнонаемный.

– Имя знакомое.

– Его отец в начале 50-х занимался политикой, представлял одну из оппозиционных партий – то ли либеральную, то ли республиканскую. Так что Джордже Боатти – выходец из кругов политических.

– У нас никакого Боатти не было на учете?

– На учете?

– В 70-е годы, в Годы Инициативы.[3]

– Лет десять-пятнадцать назад Джордже Боатти занимался политикой в университете.

– «Лотта Континуа»?.[4]

– Что-то в этом роде. – Пизанелли усмехнулся. – Все мы взрослеем.

Колючий взгляд:

– Ты меня удивляешь, Пиза.

– Рано или поздно все мы взрослеем.

– Рано или поздно?

– Что-то не пойму, куда вы клоните, комиссар.

– Да ты до сих пор в бобылях ходишь, Пиза. Не пора ли успокоиться? Каждые полгода – новое увлечение.

Широкая самодовольная улыбка:

– На этот раз все в порядке.

– На этот раз? В двадцатый раз слышу одно и то же. – Тротти покачал головой. – Расскажи мне о журналисте.

– Она очень красивая. И вы ее знаете.

Тротти поднял брови:

– Я знаю только одну молодую женщину – свою дочь. Но Пьоппи счастлива с мужем, а сейчас со дня на день ждет первого ребенка. В Болонье.

– Мне кажется, комиссар, что вы мой выбор одобрите. – Пизанелли улыбнулся с плохо скрытой гордостью. – Восемнадцать лет.

Тротти насупился:

– Восемнадцать?

– Весьма почтенный возраст.

– Да какая девчонка что-нибудь понимает в жизни в восемнадцать лет? Она тебя бросит, как и все остальные бросали.

– Уж лучше пусть бросают до свадьбы, чем после, комиссар.

Тротти отвернулся.

Неловкое молчание.

– Хотя, может быть, вы и правы, комиссар.

– Конечно, прав.

– Поначалу, кажется, я им нравлюсь, – грустно произнес Пизанелли. – А потом глаза у них стекленеют. И вся страсть их куда-то испаряется.

Тротти с улыбкой повернулся к Пизанелли.

– Все они в один голос твердят, что я трачу слишком много времени на работу.

– Расскажи мне о журналисте.

– Но сейчас вроде все будет по-другому. – Пизанелли закурил сигарету «MS» и сел, ссутулив плечи, на бордюр цветочной клумбы рядом с Тротти. Сзади волосы у Пизанелли доходили до воротника куртки, зато макушка была совершенно лысой. Ему было тридцать с небольшим, и вокруг талии у него уже начал откладываться жирок. Нижняя челюсть все больше теряла юношескую четкость линий.

– Расскажи мне об этом журналисте Боатти, Пиза.

– Боатти женат. Двое детей… две маленькие дочки.

Во дворике было прохладно. Запах сигаретного дыма смешивался со сладковатым ароматом дикой жимолости. С захода солнца прошло уже несколько часов.

(Еще один день без дождя.) Кирпичная стена все еще отдавала накопленное за день тепло.

(«Боатти обнаружил тело?»).

Деревянные ворота с грохотом отворились. К лестнице в сопровождении полицейских, обутых в тяжелые мотоциклетные ботинки, устремились два офицера-карабинера. Хотя час был поздний, на обоих карабинерах были черная форменная одежда, разукрашенная золотыми галунами, и фуражки. Заметив сидевшего во дворике Тротти, один из них крикнул: «Чао, Рино!»

Тротти не ответил. Он сидел, свесив руки между коленями.

Он даже не поднял головы. «Боатти обнаружил тело?»

– Может, убийца думал, что Беллони хранила под кроватью деньги? – произнес Пизанелли.

– Розанна Беллони. – Тротти разгрыз леденец. Он повернул голову и посмотрел на молодого сослуживца. В глазах Тротти Пизанелли увидел влажное отражение висевшей над ними электрической лампочки. – Розанна Беллони была славной женщиной. – Тротти отвернулся.

Колокола собора св. Теодоро отзвонили полночь.

Лесной орех

– Не боитесь остаться без зубов?

– Боюсь ложиться спать без сахара в крови.

– Не вернуться ли вам домой, в постель, комиссар? Меренда приехал, что вам тут делать? Если вам хочется узнать…

Жестом Тротти остановил Пизанелли. Помолчав немного, он поднялся и принялся расхаживать по дворику. Время от времени он отправлял очередной леденец в рот и громко клацал им о зубы. Он думал о Розанне Беллони. Он помнил ее улыбку.

И женственность.

Май, 1978 год. Годы Инициативы.

Тротти отправился на встречу с Розанной Беллони в школу Джероламо Кардано. Дождливый день. Привратник провел Тротти в ее кабинет.

Все словно только вчера.

– Синьорина, похитили ребенка, Анну Эрманьи.

Она сделала резкое движение рукой, и Тротти заметил, что обручального кольца на ней не было. Руки, как у девушки, – длинные тонкие пальцы, чистые, без маникюрного лака, ногти.

Белая кожа. Тротти гадал, сколько ей лет, наконец решил – лет сорок пять. Седина делала ее старше, но в ней еще было много той живой мягкости, которая после климакса у женщин обычно пропадает. Наверное, на несколько лет старше жены Тротти, Аньезе.

Она было решила, что он шутит. Но когда он повторил еще раз, что Анну Эрманьи похитили, Розанна Беллони поведала, как несколько месяцев назад к ней приходил отец девочки.

Эрманьи приходил к ней за помощью.

– И что вы ему сказали? – спросил Тротти.

– О его дочери?

– Да.

– Комиссар Тротти, собственных детей у меня никогда не было. – Еле заметный вздох под слегка приподнявшейся шерстяной кофточкой. – И я никогда не была замужем – не потому, что не хотела. – Она посмотрела на пальцы своей левой руки. – По другим причинам, говорить о которых скучно. Но в этой школе я работаю уже двадцать семь лет и все эти годы учу детей уму-разуму. За двадцать семь лет о детях – да и о взрослых тоже – можно узнать многое. И одну очень важную вещь я поняла: нельзя пытаться изменить людей. Можно им помогать, можно им что-то советовать, но нельзя пытаться изменить их, если сами они меняться не хотят. Изменять людей, заставлять их быть другими – это философия фашизма. Фашистское мышление. А нам с вами, думаю, всего этого достало.

Розанна Беллони улыбнулась, блеснув ровными зубами. В уголках ее глаз цвета лесного ореха собрались морщинки.

Тротти провел рукой по разгоряченному лицу.

В час ночи Пизанелли опять отправился наверх – туда, где сейчас, десять с лишним лет спустя, лежало мертвое изуродованное тело Розанны.

Леденцы

В половине второго ночи Тротти покинул дворик и отправился на поиски какого-нибудь работающего бара. Вернулся он с парой пластмассовых стаканчиков.

Двое полицейских выпили горячего кофе.

Прождав еще с час, они увидели, как уходил Меренда; низко опустив голову, он был погружен в разговор с хорошенькой прокуроршей из Рима. Каблуки ее туфель звонко стучали по неровной мостовой дворика, голос в неподвижном воздухе звучал хрипло.

За ними, заложив руки за спину, тяжело ступали два карабинера.

Ворота закрылись, и звук последней сирены замер в ночи.

– Попробуем что-нибудь вытянуть из этого Боатти.

– Куда мне еще жениться, если и по ночам вы меня не отпускаете?

– Не нужно было мне звонить, – сказал Тротти и раздраженно добавил: – Шел бы в медицину, Пизанелли. Или нашел бы себе какую-нибудь работенку в ратуше.

Медленно поднимаясь по лестнице, Пизанелли и Тротти миновали дверь синьорины Беллони. К двери была приколота полицейская записка, вход не охранялся. Дверь была распахнула, за ней сидел сержант. С лестничной площадки виднелись только его ноги и клубы сигарного дыма. Где-то в квартире раздавались приглушенные голоса.

– С чего это ты взял, что я останусь без зубов?

– Ну все эти кариесы, комиссар.

– Я грызу эти конфетки с конца войны, – усмехнулся Тротти. – Одно из немногих удовольствий в жизни.

– Жалко себя стало, комиссар?

– Наоборот, живу и радуюсь. – Они поднялись к последней квартире. Дверь в квартиру синьора Боатти была приоткрыта. – Розанна Беллони была на пару лет моложе меня. Она родилась в 29-м или 30-м. Мы оба росли в годы фашизма.

– А вы кажетесь моложе, комиссар.

– Все из-за леденцов. – Тротти постучал по покрытому лаком дереву и крикнул: – Есть тут кто-нибудь?

Через матовое стекло дверного окошка было видно, что в квартире горит свет. Тротти толкнул дверь. Полицейские очутились в небольшой прихожей. Стены ее были белыми, и, кроме пары восточных гравюр, ничего на них не висело.

За дальней дверью послышалось какое-то движение, и вскоре она отворилась.

– Синьор Боатти?

Мужчина перевел взгляд с Пизанелли на Тротти.

– Да.

– Комиссар Тротти из уголовной полиции.

Боатти вздохнул:

– Вроде бы я уже ответил на все ваши вопросы.

Тротти поднял руку:

– Я понимаю, время уже позднее.

– Очень позднее. – У Боатти были темные глаза, темные волосы, толстые красные губы и круглое бледное лицо. Одет он был так, словно только что вернулся с улицы; несмотря на поздний час, рубашка его казалась свежей, а синие брюки выглаженными.

– Я увидел, что у вас горит свет, – продолжал Тротти извиняющимся голосом. – Если вы не возражаете, мы зайдем.

– Слишком много вопросов за один вечер. – Боатти посмотрел на свои часы.

– Когда-то я был знаком с синьориной Беллони. Не очень близко, но, думаю, она считала меня своим приятелем.

– Приятель-полицейский? – вяло произнес Боатти.

– Вы разрешите нам войти?

Журналист снова перевел взгляд с Пизанелли на Тротти и отступил назад.

– Если вы так настаиваете. – Умное лицо его выглядело уставшим. Под глазами легли круги. – Право, не знаю, услышите ли вы от меня что-нибудь, чего я уже не говорил вашему приятелю комиссару Меренде.

Экватор

У потолка лениво вращались лопасти вентилятора.

На письменном столе красного дерева стоял бежевый компьютер. Стены были скрыты книжными полками. На дорогом персидском ковре валялись журналы – военные журналы на нескольких языках. На одном из них, свернувшись клубком, спал котенок.

– Жена уже легла спать. Будем сидеть потише. – На лице Боатти мелькнула мальчишеская улыбка. «Ему, наверное, тридцать с небольшим», – подумал Тротти, опускаясь на кожаный диван. – Сейчас она работает над одним переводом и должна высыпаться. – Подумав о чем-то, он добавил: – А дочерей взяли на праздник бабушка с дедушкой.

– У меня тоже есть дочь, – сказал Тротти, сам не зная зачем. – Замужем, сейчас ждет своего первого ребенка.

Боатти холодно улыбнулся:

– Что-нибудь выпьете, господа?

– Мы на службе.

– На службе в три часа утра?

– В такую жару так хочется пить, – невинно заметил Пизанелли.

Боатти стоял, касаясь бедрами подоконника, и смотрел в открытое окно, выходившее на площадь Сан-Теодоро и собор.

– Когда нет ветра и над долиной По висит жара, кажется, что попал в Африку, на экватор. – На какой-то миг он потерял мысль. – Может быть, минеральной воды, комиссар?

Тротти кивнул.

Боатти отправился на кухню. Тротти подошел к книжным полкам и стал рассматривать книги. Научная фантастика и детективы. Много заглавий на иностранных языках. Тротти узнал желтые корешки детективной серии, издаваемой «Мондадори».[5] «Il poliziotto e solo».[6] Тротти поморщился.

На экране компьютера замерцал зеленый свет. На стене висело несколько восточных рисунков – тигры и другие экзотические животные с китайскими пиктограммами сбоку.

– Вы ее хорошо знали, комиссар? – спросил Боатти, возвращаясь из кухни с подносом.

– Синьорину Беллони? Мы несколько раз виделись по делу одного полицейского расследования. Вне стен школы мы не встречались. Я и понятия не имел, что она могла здесь жить.

– Вы хотите сказать, что эта часть города – не слишком подходящее местожительство для ушедшей на покой школьной директрисы?

Тротти взял бутылку и налил в стакан из цветного стекла воды.

– Ничего подобного и в виду не имел. Наши пути пересеклись на профессиональной почве. Но мне она внушала симпатию и уважение. Вот и все.

Боатти поднял брови.

– Тем не менее вы считаете, что после ухода из школы она могла бы устроиться и получше?

– Меня немного удивило, что она занимала такую маленькую квартиру.

– Ей многого и не требовалось. Вообще Розанна была большим аскетом.

– Аскетом-интеллектуалом?

– Совсем нет. Ей самой приходилось пробивать себе дорогу в жизни. Очень упорно. Видите ли, у нее не было университетского образования.

– Мне пришлось оставить школу в семнадцать лет.

– Быть не может. – Боатти повернулся и поставил стакан с вином перед Пизанелли. – Урожай 1987 года. «Гриньолино», в котором нет ни капли антифриза, – добавил он почти заговорщически. – Этикетки нет, но качество высшее. – Затем он опустился на вращающийся стул перед компьютером и скрестил ноги. Нажал кнопку, и свет на экране потух. – Я был очень к ней привязан, – сказал Боатти, снова поворачиваясь к Тротти. – Мы с женой были очень привязаны к Розанне Беллони. Она так любила наших девочек. Стоило им оказаться у ее двери, как начинались объятия. Розанна знала детей и никогда не принимала покровительственного тона.

– Кто, по-вашему, мог ее убить?

– Понятия не имею. – Боатти покачал головой.

– У нее были враги?

– Розанна жила очень уединенно. Хотя, наверное, знала кучу людей. Она тридцать пять с лишним лет проработала в разных школах в этой провинции и в Милане. Она и выросла в Милане, но в нашем городе ей нравилось больше. Друзей у нее было немного. Мне доводилось видеть ее только в компании нескольких пожилых дам, которые тоже живут в этой части города. Больше ни с кем я ее никогда не видел.

– У нее были знакомые мужчины?

– Брат. Раз я его видел. Он приезжал из Фоджи на похороны племянника, погибшего в автомобильной катастрофе.

– Племянника?

– У Розанны две сестры. Одна замужем и живет в Милане. Другая…

– Да?

– Другая не совсем здорова. Какая-то форма шизофрении. В точности я не знаю… Розанна не любила об этом говорить. Долгое время Розанна с сестрой жила на улице Мантуи.

– А потом?

– Лет пять тому назад сестру обнаружили разгуливающей по городу в одной нижней рубашке. Розанна поместила ее в какой-то специальный санаторий под Гарласко.

– В психиатрическую больницу?

– Розанна была жутко расстроена. Она хотела оставить сестру здесь, в городе, но это было невозможно. Та могла… – Боатти замолчал.

– Да?

– Иногда сестра впадала в неистовство. Иначе Розанна так бы и жила с ней на улице Мантуи. Как-то раз Мария-Кристина схватила нож и…

– Вы видели сестру?

– Марию-Кристину? – Боатти кивнул. – Несколько раз. Я отвозил Розанну в Гарласко.

– Мария-Кристина может покидать санаторий?

– Кажется, она даже работает неполный рабочий день где-то в Гарласко. Они с Розанной выбирались в Фоджу. А потом были в Ливорно. Розанна к ней прекрасно относилась. – Боатти пожал плечами. – Она была по-настоящему доброй. И тем не менее…

– И тем не менее?

Боатти поднялся со стула и со стаканом вина в руке снова подошел к окну. Он смотрел через площадь на темные очертания собора св. Теодоро.

Тротти и Пизанелли хранили молчание.

– Пожалуй, Мария-Кристина была единственным человеком, кого Розанна могла бы ненавидеть.

Герани

7 августа, вторник

Когда Тротти попал наконец домой, было около пяти часов утра. Он посмотрел, как исчезают в ночи огни автомобиля Пизанелли, и стал подниматься по лестнице. Нужно бы полить герани в горшках. Повозившись с ключами, он вошел в пустой дом.

Он снял ботинки, бросил куртку на спинку стула и направился в ванную. Тротти шумно плескался под душем, и брызги воды летели на полиэтиленовую занавеску.

Там, где от сырости в ней завелся грибок, образовались темные пятна. Не мешало бы почистить и стены душевой.

«Слишком много мертвецов».

Тротти завернул кран горячей воды. По волосам на лицо потекла холодная вода. Выйдя из душевой, Тротти поглядел на себя в зеркало. «Ты старик, Пьеро Тротти, – сказал он себе мысленно. – Пора тебе на пенсию».

Когда Тротти обертывал вокруг пояса полотенце, зазвонил телефон.

Прежде чем снять трубку, он посмотрел на часы.

– Пьеро? – спросил женский голос.

Рука у Тротти слегка дрогнула:

– Кто говорит?

– Я начала тебе звонить, когда еще не было двенадцати.

– Это ты, Пьоппи? – спросил Тротти и сдвинул брови. – Как ты там? Как ты себя чувствуешь?

– Я звоню с вокзала. Мне некуда деваться.

Долгое молчание. Тротти чувствовал, как с его ног на пол стекает вода.

– Я просил тебя не звонить мне, Ева.

Голос с латиноамериканским акцентом то и дело путал «б» и «в».

– Мне нужно тебя видеть.

– Нет.

– Мне нужна твоя помощь.

– Я не могу помочь тебе, Ева. Ты должна сама помочь себе.

– Клянусь, я пробовала. – Колебание. – Пожалуйста, Пьеро.

– Давай оставим.

В трубке надолго замолчали. Шипение на телефонной линии и слабые отзвуки суеты на железнодорожном вокзале.

– Ну пожалуйста. Пьеро. У меня больше никого нет. Один ты. Ты всегда был добрым. – Голос прервался. – Пожалуйста.

– Что – пожалуйста? Я – старик.

– Я хочу домой.

Тротти глянул вниз на лужи вокруг ступней.

– Пожалуйста, Пьеро.

Он вздохнул:

– О Господи!

– Пожалуйста! – по-детски заканючил голос.

Тротти колебался.

– Раньше ты мне помогал.

Еще один вздох:

– Тебе лучше взять такси.

– Я все деньги потратила на билет на поезд.

– Заплачу таксисту, когда приедешь. – Злой на себя за слабохарактерность, Тротти опустил трубку.

За шторами угадывался рассвет.

Начальник квестуры

– Похоже, вы перешли на весьма гибкий график работы, комиссар Тротти.

После ремонта квестуры над письменным столом Тротти повесили часы в современном стиле.

– Боюсь, немного опоздал. – Было десять минут одиннадцатого.

– Я не в упрек.

– Лег спать только в шестом часу.

Начальник квестуры понимающе улыбнулся:

– В вашем возрасте, безусловно, толк в развлечениях знают.

– Я вел расследование.

– У вас мешки под глазами.

– Не больше чем обычно.

Помолчав, начальник квестуры спросил:

– Убийство на Сан-Теодоро, Пьеро?

Тротти не ответил. Он устал, и под языком у него свербило.

– Меренда уже доложил мне об этой Беллони. – Начальник квестуры поднял руку. – Дело я целиком передал в отдел по расследованию убийств.

– Рад об этом услышать.

– Меренда сидел на Сан-Теодоро допоздна. А в восемь утра был на работе.

– Комиссар Меренда – человек молодой.

– А что, возраст чувствуется? – За улыбкой начальника блеснуло лезвие власти. Начальник квестуры был из Фриули. Те долгие годы, что он прожил в долине По, на его акценте никак не отразились.

– Возраст, господин начальник?

– Маленькая шутка, Пьеро. – Быстрая неестественная ухмылка. – Вы все так серьезно воспринимаете.

Третий этаж квестуры лишили жизни, как лишают жизни разрушающийся зуб; показная новизна производила впечатление блеска и белизны зубного протеза. Итало-калифорнийская архитектура, медь и мрамор. Живая пальма в кадке, вокруг – синтетические папоротники. Вместо старого письменного стола, где когда-то сидели Джино с Принцессой, – столик из черных пластинок в полпальца толщиной. Место Джино занимала теперь выкрашенная перекисью блондинка. Объемистая грудь под синей форменной блузкой, индивидуальный жетон с компьютерным шифром. Пальцы, тяжелые от маникюрного лака и золотых колец.

(Принцесса, собака Джино, давным-давно умерла).

– Еще год-другой, господин начальник квестуры, и я перестану вас раздражать.

Начальник квестуры усмехнулся. Он подошел к Тротти и дружески положил ему руку на плечо.

– А вы и впрямь слишком чувствительны.

– Никому здесь ваша отставка не нужна. Пьеро, и вам это прекрасно известно. Вы нужны. Вы всем тут нужны.

– Я ценю вашу поддержку.

– Мы ведь дружим с вами больше шести лет. Вместе работали.

Тротти кивнул.

– Все-таки вы очень циничны, Пьеро Тротти. Иной раз мне так хочется узнать, кому вы вообще доверяете.

– Я давно убедился, что лучше всего полагаться только на самого себя.

Снова принужденная усмешка:

– Можете полагаться и на меня. – Начальник квестуры направился к своему кабинету. – И вы это тоже знаете.

Тротти, на плече которого лежала рука его более молодого начальника, вынужден был шагать рядом.

– Вы же знаете, Пьеро, что всегда можете на меня положиться?

Так и не дождавшись ответа, начальник квестуры предложил:

– Как насчет кофе? И небольшой беседы? Мы ведь так давно уже не разговаривали с вами серьезно.

– Настоящий кофе?

– От которого, может быть, вы окончательно придете в себя еще до ленча.

Они прошли в кабинет – удобный, просторный, выдержанный все в том же современном антисептическом стиле. В воздухе пахло синтетическим ковром. Опустившись в белое кожаное кресло, Тротти освободился наконец от объятий начальника. На стене висел портрет президента Коссиги.

Начальник квестуры заказал по телефону два кофе и, усевшись за стол, на котором, кроме двух радиотелефонов и пепельницы, ничего не было, улыбнулся Тротти:

– Буду с вами совершенно откровенным, Пьеро.

– Конечно.

– Я не могу допустить вашего участия в расследовании убийства на Сан-Теодоро.

Тротти молчал.

– Прошлой ночью вы там были. И приехали туда раньше Меренды. Не удивлюсь, если узнаю, что об убийстве вам сообщил Пизанелли или Токкафонди.

– Я приехал на Сан-Теодоро минут за пять до Меренды и прокурора.

– Успокойтесь, Пьеро. Сейчас август, жарко… Я не люблю, когда вы расследуете убийства.

– Об этом вы уже говорили.

– Убийства привлекают внимание. Потому что здесь, в этом городе, в этой глухомани, они происходят не так уж часто. В Италии ежегодно совершается что-то около 1400 убийств, а тут их никогда не бывает больше восьми, чаще всего – не больше двух в год. Ни тебе мафии, ни организованной преступности – провинциальное болото. Самое худшее – вялая торговля наркотиками в университете. Поэтому всякое убийство сразу же оказывается в центре внимания местной прессы, а иногда и кой-кого еще. – Продолжая улыбаться, он покачал головой. – Вы прекрасный человек, Пьеро Тротти. Один из лучших. По-своему благородный, – неопределенный жест в сторону двери, – чего не скажешь о большинстве других. Честный и благородный. Но вы никогда не умели скрыть, что не любите комиссара Меренду.

Тротти вынул из кармана ананасный леденец.

За окном над Новой улицей понуро висел государственный флаг.

– Пусть это и маленький городишко, но теперь и у нас есть собственный отдел по расследованию убийств. Дело будет вести Меренда, и я бы не хотел, чтобы вы вмешивались, Пьеро. – Услышав в своем голосе раздражительные нотки, начальник квестуры замолчал. Потом примирительно улыбнулся. – На одной искренности далеко не уедешь. Я даже не уверен, что она вообще между нами нужна. И уж точно – не в этой стране. Искренность – не из тех качеств, которыми восхищаются итальянцы. – Начальник квестуры откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

– А вы не считаете себя итальянцем? – Глядя на начальника, Тротти вдруг понял, что до сих пор никогда по-настоящему не всматривался в лицо сидевшего перед ним человека. Правильные черты этого лица были прежними – тонкие усы, холодные серые глаза, изогнутые брови, тщательно выбритая кожа, но теперь, казалось, они стали принадлежностью совершенно незнакомого человека.

– Честный, Пьеро, и почти по-немецки исполнительный. Но вы слишком часто наступаете людям на ноги.

– Возможно.

– Факт. Вам известно, что несколько человек – из важных фигур в городе – по разным причинам уже просили перевести вас в другое место?

– Слышал.

– Но вы хорошо работаете, и поэтому в этом вопросе я всегда руководствовался только собственными соображениями. Вы нужны мне, Пьеро. Потому что вы хорошо работаете и заслуживаете доверия. Вы северянин, выросли в этом городе и понимаете здешних людей. И уж если быть откровенным до конца, вы нужны мне, потому что вы – друг.

Тротти молчал.

– Но, честно говоря…

– Да?

– Я совсем не уверен, что вы окончательно свыклись с мыслью о смерти Чуффи.

– Мне бы не хотелось обсуждать этот вопрос.

– К смерти бригадира Чуффи вы не имеете ни малейшего отношения. Хотя до сих пор не избавились от желания свести старые счеты, Пьеро.

Тротти начал было вставать. Начальник квестуры жестом его остановил.

– У нас с вами есть одно общее.

Тротти вновь погрузился в кожаное кресло.

– Одно общее. Мы оба здесь посторонние. Вы посторонний из-за своей вечной честности. Я посторонний, потому что попал сюда из другого мира. Я из Фриули. Вы меня спросили, считаю ли я себя итальянцем. С годами, разумеется, я освоил правила игры по-итальянски, научился хитрить и понял, когда нужно идти на компромиссы. Я изучил своих коллег. Я понял, как выгодно вступить в сильную политическую партию, и вот теперь в кармане у меня партийный билет. Но вот здесь, – он похлопал себя по груди, прикрытой французской курткой, – здесь я все тот же мальчишка из Фриули. Не итальянец, не ловкач. Младенец. И, – он снова ударил себя в грудь, – до сих пор слишком простодушен в отношении своих соотечественников с южных альпийских склонов.

– Мне бы очень хотелось расследовать убийство на Сан-Теодоро.

Начальник квестуры хотел было что-то ответить, но в дверь постучали и в кабинет вошла женщина с серебряным подносом, на котором стояли две чашки с дымящимся кофе. Приятный запах ее духов смешивался с ароматом кофе.

– Синьорина Беллони была моей приятельницей.

Начальник квестуры поднял брови.

– Господин начальник квестуры, она была моей приятельницей. Потому я и хочу участвовать в расследовании.

Младший из собеседников подождал, пока выйдет женщина.

– Исключено, Пьеро. Жаль, но об этом и речи быть не может.

– Можно спросить почему?

– Вы не сработаетесь с Мерендой. Вы не тот человек, с кем можно сотрудничать. Отдел по расследованию убийств работает как одна команда. А вам нравится все делать по-своему. И что бы вы там ни говорили, всем известно, что Меренду вы презираете. Своими методами. Пьеро, вы добьетесь успеха вдвое быстрее Меренды, я прекрасно это понимаю. Но люди вас боятся. Вы гладите их против шерсти. И всем нам портите репутацию. Будь то обычное дело, я бы и слова не сказал. Но убийство – нечто совсем иное: оно привлекает внимание. Вы не умеете работать с людьми – если только это не ваши люди. Вы честны, но от того не легче. Вы пользуетесь средневековыми методами. И, безусловно, вы не умеете ладить со средствами массовой информации.

– Не так уж часто я прошу об одолжениях.

– А это, боюсь, уж совсем некстати. – Одной рукой начальник квестуры держал фарфоровое блюдце, а другой подносил чашку к губам. – Мы живем в современной Италии, Пьеро. Пятая по богатству нация в мире. Богаче англичан. «Пубблика сикурецца»[7] перестала существовать – мы перестали быть военными, потому что этого потребовала от нас наша современная демократия. У нас есть свой профсоюз, и теперь мы можем объявлять забастовки, не то что карабинеры. Современная Италия, Пьеро. И уголовная полиция тоже должна выглядеть современной. Ваши методы – как бы действенны они ни были – принадлежат прошлому. Прошлому, когда не было ни прессы, ни телевидения. Тогда вы работали в одиночку и творили чудеса. Тогда вам можно было так работать.

Вместо того чтобы сделать очередной глоток, начальник квестуры поставил чашку на стол.

– Я уверен, что вы меня понимаете.

– Поменьше шумихи?

– Именно так, Пьеро. Вы читаете мои мысли. У вас куча достоинств, но, дай я вам волю в этом деле Беллони – пусть даже в середине лета, когда в городе никого нет, – действовать без шума вы не сможете. Не такой вы человек.

Пороки

Удовольствий в жизни Тротти было немного.

Он говорил себе, что уже состарился и что с возрастом достиг известного спокойствия духа. У него было мало друзей и еще меньше пороков. Умиротворенность. Признавая, что ему нравится компания женщин, он тем не менее утверждал, что научился жить без них. О своей жене он больше не думал, да она его больше и не интересовала. Женщина, которую он некогда любил, уехала жить в Америку, и дело с концом. Она больше не существовала, как не существовало и прошлое.

Как не было больше и бригадира Чуффи.

Тротти нравилось жить в одиночестве. И он наслаждался тем, что безраздельно пользуется своей широкой постелью.

Тротти казалось, что и по дочери он не скучает, но теперь это не мешало ему то и дело смотреть на календарь и считать дни, оставшиеся до рождения его первого внука. Каким-то образом он чувствовал, что родится мальчик. Интересно, назовут ли его Пьоппи и Нандо именем деда – Пьеро?

Никаких пороков?

Ну, разумеется, леденцы, и в первую очередь – самые его любимые: ревеневые, ячменные и анисовые.

И еще Тротти любил кофе. К кофе можно пристраститься, как к наркотику. Кремовый кофе с коричневой пенкой из кофеварки «экспресс». Кофе, поджаренный местной фирмой «Мока Сирс», в толстостенной фарфоровой чашке с двумя чайными ложечками сахарного песку.

Когда Тротти поднимался из кресла и выходил из кабинета, начальник квестуры разговаривал по телефону. Он, махнув рукой, проговорил: «Выбросьте Сан-Теодоро из головы» и вновь обратился к радиотелефону.

Тротти гадал, кто мог сварить ту кофейную жижу, которой угостил его начальник – и угостил в превосходном французском костяном фарфоре. Глотку ему словно натерло песком.

Когда он откашливался, блондинка за письменным столом, которая сидела здесь уже с год, а Тротти до сих пор не знал даже ее имени, подняла на него глаза. Широкая улыбка ее осталась без ответа.

Он не пошел к себе в кабинет, а прошмыгнул мимо пластмассовых папоротников, вызвал лифт (во время ремонта никто не обратил внимания на выгравированный на алюминии серп и молот) и спустился вниз под звуки свирели, лившиеся из громкоговорителей.

Чтобы избавиться от горечи, он положил в рот еще один леденец. У лифта его остановил Токкафонди, только что вышедший из тихого полумрака зала для оперативных совещаний.

– Комиссар Тротти!

– Как насчет чашки кофе, Токка?

Токкафонди был совсем мальчишкой. В квестуре он был одним из тех немногих, кто по-настоящему нравился Тротти.

Уголовную полицию наводняли южане, но даже те полицейские, которые родились где-нибудь севернее Флоренции, зачастую перенимали у южан их манеры и манерность. Токкафонди приехал с другого берега По – оттуда, где начинались Апеннины, а вино было крепким и вкусным. Токкафонди говорил на том же диалекте, что и Тротти, расцвечивая свой итальянский словами, от которых пахло свежим сеном, полентой[8] и дымом костров. Он напоминал Тротти тех молодых людей, которых он знал сорок лет назад, – парней в красных шарфах, всегда готовых весело улыбнуться. Парней со старыми винтовками и неодолимым оптимизмом. Сорок лет назад, когда все было так просто, задолго до этой нынешней тоски. Тогда люди думали о том, как бы выжить, где бы поесть и кого еще убили фашисты. А не о том, какой из сорока каналов смотреть по телевизору. Или какой флюоресцирующий рюкзак лучше всего подойдет для езды на велосипеде по горным дорогам.

Токкафонди был прирожденным оптимистом. Улыбка не сходила с его лица. И в своем довольно юном возрасте он еще не утратил иллюзий насчет важности полицейской службы. Работа доставляла ему удовольствие и позволяла чувствовать собственную полезность. У него была нескладная скошенная голова, большие глаза и большие руки крестьянина. Его крепко сбитое тело с трудом втискивалось в летнюю форму. Подкладка его кобуры для пистолета была грязно-белого цвета. Берет едва держался на макушке большой головы.

– Вы были на Сан-Теодоро прошлой ночью, комиссар?

Тротти кивнул.

– Пойдем выпьем кофейку – настоящего.

Молодой полицейский покачал головой:

– Нужно ехать на реку. Почему бы и вам с нами не поехать?

– Да не убежит твоя работа, – Тротти перешел на диалект, – никто никуда не денется. А мне нужно выпить кофе.

Громкий возглас:

– Машина готова, Токка?

Вскинув густые брови, Токкафонди обернулся. Перескакивая через две ступеньки, выставив одно плечо вперед, вниз по лестнице бежал Педерьяли. Он кивком поприветствовал Тротти, застегивая на ходу свою темно-синюю рубашку. На лбу у него блестели капли пота.

– «Ланча» у подъезда.

– Тогда поехали, Токка.

Взволнованный, улыбающийся, Токкафонди повернулся к Тротти и схватил его за руку.

– На реке самоубийство. Вся пожарная команда уже на ногах. Отряжают водолазов.

– Хватит с меня трупов.

– Утонула женщина. Она оставила записку.

– Мне нужно выпить кофе, – сказал Тротти, но позволил Токкафонди отвести себя к блестевшей на утреннем солнце «ланче».

– Да не убежит ваш кофе, комиссар.

Визжа шинами и завывая сиреной, полицейский автомобиль повернул на Новую улицу. Педерьяли быстро вел белоголубую машину в направлении Крытого моста, к неторопливым водам По.

Возбуждение молодых полицейских передалось и Тротти.

Он вдруг почувствовал, что улыбается, начисто забыв о своем кофе. И о начальнике квестуры тоже.

«Виджили дель фуоко»[9]

Женщины Борго-Дженовезе одевались в черное и обычно ходили стирать грязное белье на реку. Потом все обзавелись стиральными машинами, и прачки исчезли. Тридцать с лишним лет они жили только в воспоминаниях да на фотографиях, висевших в соседней кондитерской. Потом, в начале восьмидесятых, в порыве ностальгии по былой нищете и изнурительному труду отцы города торжественно открыли в честь прачек памятник. Женщина в длинной юбке и широкополой шляпе склонилась за его оградой над лежавшей на козлах доской и в вечном безмолвии стирала белье.

Тротти видел таких женщин перед войной – большие, покрытые волдырями руки и пряди волос на загорелых потных лбах.

Давным-давно.

Операцией руководил Майокки. Он стоял на понтоне. Длинноволосый, в мешковатых брюках, он скорее напоминал студента, чем полицейского. Тротти он приветствовал широкой улыбкой, держа в зубах потухшую трубку.

Пожарник, похожий чем-то на папу Войтылу, отсалютовал:

– Ждем ваших распоряжений, комиссар Майокки!

– Начнем.

Мужчина повернулся и прокричал что-то сидевшим в лодке.

Трехметровая лодка была сделана из красного стекловолокна. Она стояла на якоре в нескольких метрах от берега и, сносимая течением, натягивала нейлоновый канат. По обеим сторонам ее борта белыми буквами было выведено «Виджили дель фуоко», веревочная петля крепилась к гакаборту. Один мужчина в тенниске сидел за рулевым колесом, другой помогал двум водолазам спуститься в воду. Один из водолазов чему-то засмеялся, поправил маску и соскользнул с низкого планшира в реку рядом со своим товарищем. Затем обе фигуры исчезли под темной поверхностью воды.

Токкафонди стоял рядом с Тротти.

– Нам звонили два раза, комиссар.

– Кто поднял на ноги пожарных?

– Наверное, Майокки.

– Добрались они сюда быстро.

– Первый раз позвонили сегодня в четыре утра, комиссар Тротти.

– Звонили в оперативный?

Токкафонди кивнул своей большой головой:

– Женский голос.

– И что сказали?

– Какая-то женщина позвонила по 113 и сказала, что видела у самой воды ворох одежды на одном из понтонов под Крытым мостом. – Молодой человек указал на то место выше по течению реки, где через нее перекинулся мост. До Тротти доносился оттуда грохот машин, от которых в подернутое дымкой утреннее небо поднималось грязное облако выхлопных газов. – Когда мы сюда приехали, только-только рассветало.

– Вы уже тут были?

– И ничего не нашли, – сказал Токкафонди. – Ничего.

– Ложный вызов?

– Мы так и решили.

– Чертово прошлое. – Тротти облокотился на ограду памятника.

– Простите, комиссар?

Тротти указал на бронзовую статую прачки:

– Тогда все было проще. Но ничего хорошего в нищете нет. Если ты бедствовал, тебе приходилось искать работу. А заполучив ее, ты не имел права жаловаться на беспросветный труд и разламывающуюся спину.

Токкафонди ничего не ответил. Только провел рукой по своему большому рту.

Тротти бросил взгляд на реку. Последние два лета были сухими, и зимой снега в Альпах было очень мало. Альпы зимой… Река обмелела, и вода старательно огибала недавно появившиеся в ней песчаные островки с травой. В буро-синей поверхности По неверно отражался город. Он поглядел дальше – на другой берег По, на набережную, на бетонные ангары, сооруженные для гидросамолетов дуче, и на собор. Купол его сиял, словно он уже окончательно свыкся с той зияющей пустотой, где некогда в течение девяти столетий возвышалась Городская башня.

– Красивую одежду носили тогда только богатые женщины. Там, откуда я приехал, девушки надевали на себя черный вдовий траур, не достигнув и двадцати лет. Никаких тебе бенеттонов или стефанелей, никаких магазинов дамских нарядов. – В голосе Тротти звучала горечь. – Стирали чужое грязное белье или работали по колено в грязи на рисовых полях – и себя от радости не помнили, что нашли работу.

Токкафонди пребывал в замешательстве.

– В девять часов опять позвонили, – проговорил он. – Та же самая женщина. В оперативном утверждают, что голос тот же. Снова сказала, что у реки валяется чья-то одежда. Майокки сразу же сюда поехал. – Он пожал плечами. – Оперативники и подняли на ноги пожарных.

Тротти снова перевел взгляд на длинную лодку и не без труда сфокусировал глазами ее изображение. «А я и впрямь старик».

Один из водолазов всплыл на поверхность и, подняв над собой руку в резиновой перчатке, сделал ею какой-то непонятный для Тротти жест.

Токкафонди ушел поговорить с Педерьяли.

– Не исключено, что тело отнесено течением, Майокки, – сказал Тротти, подходя к своему коллеге.

За трубкой мелькнула невеселая усмешка:

– Если тело вообще существует, Пьеро. Зато есть прощальное письмо – для некоего Луки.

– Кто этот Лука?

– Под письмом ее подпись – Снупи.[10] – Майокки вытащил из кармана огромный коробок кухонных спичек. – Лука – это несчастный ублюдок, которого она… – он махнул рукой в сторону реки, – пыталась склонить к любви с помощью шантажа. – Он помолчал и тряхнул головой. – Женщины!

– Что – женщины?

– Все одинаковы.

– Что-то я не пойму, Майокки.

– Все они одинаковы. С виду – ласковые, милые, прекрасные, а внутри – несгибаемые, как гвозди. Жестче и непреклоннее любого мужика.

– Если ты и правда так думаешь, Лецио, пора тебе разводиться.

– Добиваются своего, используя три линии нападения. – Он поднял вверх три пальца. – Первая и самая мощная – их обаяние, их телеса. Женские чары страшнее сотни быков. – Майокки загнул один палец.

– Вторая?

– Если чары не срабатывают, принимаются за шантаж – моральный шантаж. – Он загнул второй палец.

– А если и шантаж не срабатывает?

Майокки ткнул указательным пальцем в небо:

– Тогда тебе уготовляют сплошные адовы муки, обещая родить несчастного ублюдка.

Майокки улыбался, но его веселость не могла скрыть печали в усталых глазах. «Сплошные адовы муки», – повторил он.

Липучка от мух

– Никто не знал, что я поехал в Борго-Дженовезе.

В рот Боатти проскользнула еще одна лягушачья лапка. Он вытер губы розовой салфеткой из плотной ткани.

Тротти спросил:

– Откуда вы узнали, что я тут?

– Я и не знал вовсе. – Боатти покачал головой. – Что совсем не помешало мне обрадоваться нашей с вами встрече.

Ресторан «Пескатори»[11] открылся в Борго-Дженовезе недавно. Вернее, это была древняя траттория у реки, долгие годы противостоявшая зимним туманам, весенним паводкам и летним комарам. Пару лет назад ее купил один миланский консорциум, который решил освоить прилегающий к ней участок земли. Тратторию сначала выпотрошили, а потом отремонтировали. Фаршированная рыба, журнальные иллюстрации в рамках на стене, спирали липкой бумаги от мух и запах вина и душистого кофе явно пошли ей на пользу. Потемневшие от времени деревянные доски отодрали и заменили мраморными плитками, окна расширили, и они стали пропускать в помещение отраженный от реки свет. Снаружи тратторию оштукатурили и перекрасили. Из традиционно-охряных стены превратились в пастельно-розовые, отчего все здание приобрело какой-то нереальный вид и стало напоминать фотографию из журнала по архитектуре. Дабы воспрепятствовать парковке автомашин у стен и подъезда, на улицу были вытащены растения в кадках. Дорога, некогда покрытая асфальтом, теперь была аккуратно вымощена камнями, уложенными небольшими полукругами.

– А порциями-то тут не балуют, – съязвил Тротти, цепляя вилкой ризотто.

– Здесь всем заправляет мой двоюродный брат. А он несколько лет проработал в Швейцарии.

Просторную террасу, где прежде собирались рыбаки, чтобы за шумной игрой в брисколу[12] опустошить бутылку-другую вина или похвастаться друг перед другом невероятными приключениями, превратили в ресторан, изо дня в день услужливо принимавший богатых гурманов, которые специально приезжали сюда из Милана отведать новую «cuisine all'italiana».[13]

– В сберегательном банке?

Боатти нахмурился.

– Ваш двоюродный брат работал в Швейцарии в Сбербанке?

Боатти, казалось, удивился:

– Я и не знал, комиссар, что у вас есть чувство юмора.

– Кто вам сказал, что я здесь?

– Ну я же вестовой в нескольких национальных газетах.

– Вестовой?

– У меня много деловых знакомых, и когда случается что-нибудь интересное…

– Например, самоубийство в По?

Боатти кивнул.

– Так вот что означает мой бесплатный ленч?

– Не слишком любезно с вашей стороны, комиссар.

– В моем возрасте на лицемерие времени не тратят.

– А прошлой ночью агрессивности в вас было гораздо меньше.

– Агрессивности?

– Я допускаю, что есть люди, которым вы нравитесь, комиссар. Допускаю даже, что и друзья у вас есть.

– Да допускайте что хотите.

– Я рад, что разыскал вас. – Боатти откинулся в кресле – очень современном, из экзотической древесины, с высокой темной спинкой; лицо его было бледным, ноздри сжаты. Он взял стакан и, прежде чем заговорить, отхлебнул вина. – Я подумал о том, что мы могли бы сотрудничать.

– И обслуживают здесь медленно.

– В этом-то все и дело. Slow food.[14]

Тротти нахмурился.

– И рис, и лягушки – все с окрестных болот, а болота тянутся отсюда до самой Адриатики. И это – ответ итальянцев на американское fast food.[15] Вам не нравится?

– Мне нравится, что я ем бесплатно.

– Не так уж часто полицейскому приходится самому платить за еду, а, комиссар?

– Вы сказали – сотрудничать, синьор Боатти?

– Я подумал, что мы могли бы работать вместе – вы и я.

– Никто не сработается с полицейским.

– Сотрудничать ради общей выгоды.

Тротти доел ризотто с лягушачьими лапками. Он вытер пальцы и, глядя на Боатти, положил розовую салфетку на белую скатерть.

– Я писатель, комиссар. Конечно, я занимаюсь журналистикой, но по-настоящему она меня не интересует.

– А как же все эти ваши политические бредни?

– Давным-давно их бросил. От них и сытым не будешь, и от политической полиции не отвяжешься. – Усмешка. – А, я вижу, вы меня проверяли.

– Привычка.

– Я хочу написать книгу, Тротти.

Вспомнив книжные полки, уставленные желтыми томами издательства «Мондадори», Тротти спросил:

– Детективный роман?

– Полувымысел – что-нибудь среднее между документальным и художественным. Что-нибудь в духе Трумена Капоте.

– Кого?

– Книгу о каком-нибудь реальном случае убийства. – Боатти по-мальчишески улыбнулся и подлил вина в бокалы. За окном позади Боатти под тяжелым небом лежал безмолвный и неподвижный город. Широкая панорама так и просилась на фотографию. Город отражался в медленных мутных водах По. – Я так и не прилег сегодня ночью. Видите ли, я очень любил Розанну. Ее смерть… не могу поверить, что она так глупо умерла.

– Вы хотите написать книгу и сделать на ней деньги?

Боатти устремил взгляд на Тротти:

– Если бы мне нужны были деньги и сенсации, я бы стал политиком.

– Весьма разумно, синьор Боатти.

– Или уж на худой конец полицейским. – Какой-то миг Боатти колебался, а потом, отодвинув рукой тарелку и тонкую белую вилку, подался вперед. – Книгу. Мне бы хотелось написать книгу. О Розанне и ее смерти. И о том, как работает полиция.

– Меня от расследования отстранили.

– Что?

Тротти огляделся.

– Все-таки обслуживают здесь очень медленно.

Голос Боатти прозвучал резко:

– Вас отстранили, Тротти?

– Если хотите, синьор Боатти, я дам вам телефон комиссара Меренды… того самого полицейского, с кем вы беседовали прошлой ночью.

Преданность

– И что вы намерены делать?

Тротти пожал плечами.

– Вы хотите совсем отказаться от участия в этом деле?

– Им будет заниматься Меренда из отдела по расследованию убийств. Начальник квестуры не хочет, чтобы я стоял у Меренды на пути.

– И это вас останавливает?

– Да.

– Но вы же слывете хорошим полицейским, Тротти.

– Может, я и был им когда-то. – Тротти снова пожал плечами и, повернув голову, поискал официанта. – Мне шестьдесят два года. Карьера полицейского для меня закончилась.

– Вы разыщете убийцу Розанны раньше, чем Меренда успеет почистить зубы.

– Зубы у него что надо. Ему их и чистить не нужно.

– А ночью вы вроде бы встревожились судьбой Розанны. Вы сказали, что дружили с ней.

Тротти снова повернулся и взглянул на Боатти:

– Это было ночью.

– Но дружили же.

– Мы были знакомыми – вот и все, – ответил Тротти.

Когда Тротти удалось наконец привлечь внимание официанта, они заказали на десерт мороженое с персиком в сиропе, кофе и виноградную водку.

– Все это, безусловно, одна показуха, – сказал Боатти, кончиком языка слизывая с губ капли виноградной водки.

– Что – показуха?

– Да ваша мизантропия. Вы давным-давно могли бы уволиться, комиссар, но оставались в квестуре, потому что слишком любили свою работу.

– А вы все обо мне знаете.

– Так уж в этом городе заведено. Вы этим и живете – чтобы в вас нуждались, чтобы уважали. А прошлой ночью вы встревожились по-настоящему.

– Что такое, по-вашему, мизантропия?

– Да начальник квестуры вас насквозь видит.

Тротти усмехнулся:

– Начальник хочет благополучно от меня избавиться.

– Я не верю, что вы так просто откажетесь от дела Розанны.

– Верьте чему хотите.

– Вы очень упрямы, комиссар. – Боатти прищелкнул языком. – Кроме того, вы раздражительны и довольно невежественны.

Тротти улыбался, не глядя на Боатти.

– Но одно ваше свойство, комиссар, искупает все.

– Вы мне льстите.

– Ваша преданность. Преданность идеалам и друзьям. – Боатти помолчал. – Если бы речь шла о политике, я бы вас возненавидел. Подозреваю, что вы до сих пор фашист.

– Фашисты убили моего брата.

– В глубине души вы совершенно не политическое животное. Да и времени на разные там идеи у вас, думаю, нет. То, к чему вы относитесь действительно серьезно, – какую бы угрюмость вы на себя ни напускали, – это дружба. – Боатти усмехнулся, не раскрывая рта. – Совершенно очевидно, что начальник квестуры видит вас насквозь.

Divide et impera.[16]

Рука Тротти замерла с ложкой на полпути между тарелкой и ртом. Он медленно перевел взгляд с панорамы города за окном на Боатти:

– Прошу прощения?

– Начальник изучил вас насквозь, Тротти. Он знает вашу преданность. И ваше неимоверное упрямство!

– И именно поэтому он хочет убрать меня с дороги Меренды?

– Не впервой вам нарушать приказы вышестоящих. – Боатти осклабился. – Начальник прекрасно знает, что Меренду вы презираете.

Тротти поднес ложку ко рту и, прежде чем ответить, какое-то время ел мороженое.

– Меренда – очень компетентный полицейский.

– Меренда вам не по сердцу потому, что он принадлежит к новому поколению полицейских. К тем, кто знает ответы на все вопросы, знаком с отцами города, но кто никогда не работал ногами, не выстаивал зимние ночи напролет на улице и ни разу не отмораживал себе яйца.

– Да?

– Меренда – университетский. Умный и образованный. Но у него нет вашего опыта.

– А у меня нет его квалификации.

– Потому-то начальник квестуры только обрадуется, если вы начнете свое собственное, частное расследование. Личную вендетту.

– Ничего не выйдет.

– Но вышло же в случае Чуффи.

Тротти побледнел.

– А вы и впрямь многое обо мне знаете, Боатти.

– Я тоже справлялся, комиссар. – Усмешка. – Привычка. Видите, у нас масса общего.

– Не думаю.

– Вы знали Розанну и…

– И что?

– Начальник квестуры ничем не рискует. – Боатти тряхнул головой. – Столько лет в полиции – и до сих пор не поняли природу власти?

– У меня не слишком богатое воображение.

– Начальнику квестуры нужны результаты, но больше всего он хочет укрепить свои позиции. А тем самым и свою власть. Произошло отвратительное убийство, и, конечно же, он не прочь, чтобы оно было раскрыто. Сделай это вы, все только обрадуются. Ваши с начальником фотографии поместит «Провинча». А поскольку вам все равно скоро в отставку, никаких хлопот с вами у начальника не будет. В вашем возрасте угрозы вы для него не представляете.

– Спасибо.

– Попробуй вы его потеснить, Тротти, он попросту от вас отмахнется. А Меренда молод. Он – начальник нового отдела по расследованию убийств. Для начальника любой его успех – потенциальная угроза. Потому-то он и надеется, что вы опередите Меренду с его отделом.

– Не очень-то убедительно.

– Напротив. А я вам помогу. – Боатти подмигнул умным глазом. – Информацией, которой нет у Меренды.

Тротти промолчал. Его темные глаза, казалось, стали меньше.

– Информацией, которая сможет решить все дело.

– Какой информацией?

– Еще водки?

– Какой информацией, Боатти?

Боатти, похоже, колебался.

– Меренда не знает того, что знаете вы, комиссар Пьеро Тротти. А именно – что у синьорины Беллони был тайный любовник.

Серебряная ложка

Тротти был вне себя от удивления:

– Об этом сказала вам сама синьорина Беллони?

– Розанна была всегда очень сдержанной. Она вообще не любила болтать. И о себе говорила редко.

– Но своим прошлым она с вами все-таки делилась?

– Она меня не боялась. Как мужчина я не представлял для нее опасности.

– Долго ли вы были с ней знакомы, Боатти?

– Она мало общалась с мужчинами. Когда ей перевалило за сорок, она все еще ухаживала за своей матерью. А потом ей пришлось присматривать за сестрой.

– За Марией-Кристиной?

– Едва ли у Розанны было много знакомых мужчин, если не считать ее сослуживцев. – Боатти помолчал, закусив свою толстую верхнюю губу. – Скорее всего ко мне она относилась как к сыну.

– У нее могли быть и собственные дети.

– Ее детьми были ученики – так она и сама все время говорила.

Тротти от нетерпения прищелкнул языком.

– Она с вами никогда не делилась, почему так и не вышла замуж?

– Сначала – мать, потом – сестра. Много ли у нее было времени, чтобы обзаводиться собственной семьей?

– Но после того, как она ушла с работы, свободного времени у нее стало предостаточно.

– Розанна ушла с работы в пятьдесят пять лет. Для женщины заводить семью в таком возрасте немного поздновато. Да и Марию-Кристину – сестру Розанны – поместили в санаторий совсем недавно.

– А до этого?

Боатти кивнул.

– До этого Мария-Кристина вообще-то работала. Здесь, в городе. Секретарем в каком-то банке. Но время от времени с ней случались нервные срывы. И Розанна должна была за ней присматривать. Семидневная рабочая неделя. – Боатти сделал паузу. – Она никогда не жаловалась. А замуж так и не вышла.

– Но любовника завела?

Глаза у Боатти сузились.

– Вы ее осуждаете, комиссар?

Тротти улыбнулся:

– Будучи полицейским, я давным-давно уже перестал осуждать людей.

– И меня не осуждаете?

– Синьор Боатти…

– Зовите меня Джордже.

Из почти опустевшего пакетика Тротти достал леденец.

– Временем можно распорядиться и получше, чем осуждать вас или кого-то там еще.

– Сын богатого политика, журналист-левак из «Лотта Континуа», родившийся с серебряной ложкой во рту, – не так ли вы ко мне относитесь?

Тротти сунул леденец в рот.

– Кто был любовником синьорины Беллони?

Боатти покачал головой:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Задавать вопросы – дело полицейского. – Тротти вытащил пакетик с леденцами. – Берите. И не задавайте вопросов, если знаете, что ответ вам не понравится.

Боатти взял мятный леденец и аккуратно развернул липкий целлофан.

– Так кто был ее любовником?

Боатти опустил голову и кротко улыбнулся, словно признавая собственное поражение.

– Итак?

Боатти положил леденец на язык.

– Как-то на Рождество, года два тому назад, я спустился к Розанне. Угостить ее свежим медом из Стельвио. И тут я впервые почувствовал, что она одинока. Кажется, она была тогда немножко под хмельком. Нет, совсем немного – ну как после бокала вина. Мне она обрадовалась. Она приготовила для моих девочек рождественские подарки. Предложила мне немного барберы и вдруг разговорилась о своем прошлом.

– А почему, собственно, любовник? Ведь она была очень привлекательной. Уверен, многие почли бы за счастье и жениться на ней.

– Долг перед семьей. К тому времени, как умерла ее мать, было уже слишком поздно… во всяком случае, так она мне сказала. Ей было за сорок, и она считала, что свое упустила.

– Лучшие годы жизни. – Тротти улыбнулся. – Если мне не изменяет память.

– Секс ее не интересовал. Она говорила, что секс – это все, что нужно мужикам. И что ублажать их она не собирается.

– И тем не менее завела себе любовника.

Боатти откинулся назад и сложил на груди руки.

– У нее был приятель. Спала ли она с ним, я не знаю.

– Но еще минуту назад вы произнесли слово «любовник».

– Слишком сдержанной, слишком застенчивой она была, чтобы такое обсуждать.

– Но вы-то, Джордже, уверены, что они спали? Она была привлекательной, следила за собой.

– А вы это заметили, комиссар?

– Я как-никак мужчина, Боатти.

– Вы находили ее привлекательной?

– Розанна Беллони была… Мне она казалась прекрасной.

Склонив голову набок, Боатти шумно сосал леденец.

– А из вас получилась бы великолепная пара.

Тротти отвернулся и уставился в окно.

– Вам так не кажется, комиссар?

– Синьорина Беллони мертва.

– Вы не ответили на вопрос.

– Я познакомился с синьориной Беллони в семьдесят восьмом году. Тогда со мной еще, так сказать, жила моя жена.

– Десять с лишним лет назад, комиссар. С тех пор…

– Другие времена, другие заботы… Кто был ее любовником?

– Вы решили найти ее убийцу, комиссар?

– Упрямый и невежественный – не забыли, Боатти?

– Упрямый, невежественный и раздражительный. И помимо всего прочего – лукавый, комиссар Тротти.

– Расскажите мне про ее любовника.

Боатти помотал головой.

– Мне она не говорила, кто он.

– А что она вам говорила?

– Розанна просто сказала, что у нее есть приятель – некий вероломный друг. Сказала, что он притворяется настоящим другом, а на самом деле ему нужно только ее тело. Чтобы делать с ним свое грязное дело.

– Так, значит, она все-таки с ним спала?

Боатти пожал плечами:

– Не знаю. Так далеко в своих рассказах она никогда не заходила. Но я что-то сомневаюсь.

– А где он теперь?

– Она мне сказала, что порвала с ним лет пять назад – а они к тому времени дружили уже лет десять.

– Он был женат?

– Разведен. И жил с сыном. О его жене Розанна никогда не упоминала. Хотя как-то сказала, что вполне понимает, почему та его бросила.

– Значит, они расстались в недобрых чувствах?

– Давайте по порядку. – Боатти поднял руку. – Она жила тогда на улице Мантуи. Их семье принадлежит там дом. Розанна с матерью занимала первый этаж. Сестра жила на втором, с отдельным входом… – Он помолчал. – Розанна переехала на Сан-Теодоро лет пять назад. А до этого жила с сестрой. Они жили раздельно, но, случись у той приступ депрессии, Розанна всегда могла бы за нею присмотреть.

– А как протекала эта ее депрессия?

– Пару раз я видел Марию-Кристину в «Каза Патрициа».

– Где?

– Ну в том заведении, куда ее поместили, – около Гарласко. Очень взвинченная особа. Сразу видно, что она сестра Розанны, но спокойствия Розанны в ней нет и в помине – разве что во время самых ее жутких беспросветных депрессий. Розанна, хоть и старая дева, но была очень женственной. Хорошо одевалась, следила за собой, как вы изволили заметить. Любила нравиться, ничто человеческое ей не было чуждо. Обожала детей и делала много добра людям. Мария-Кристина – а она лет на десять моложе Розанны – гораздо резче, гораздо мужеподобное.

– И малопривлекательна?

Боатти пожал плечами.

– Она могла бы быть привлекательной. Но теперь совсем стала сдавать. Сильно прибавила в весе. Розанна рассказывала, что ей давали что-то гормональное. И лоснящаяся, щекастая физиономия. Хоть бы подкрасилась – никогда. А вот же…

– Да?

– Он с ней спал.

– Кто?

– Возможно, это тянулось годами. Может быть, Розанна была сама во всем виновата. Отказывала ему в том, чего он так хотел. В физической близости мужчина нуждается столь же остро, как и в дружбе.

– Вопрос сложный, – сказал Тротти, почувствовав, как засвербило под языком.

– Может быть, Розанна просто не могла себя заставить.

– Что?

– Отдать ему себя – свое тело. Как-то раз – вскоре после похорон матери – Розанна пошла зачем-то наверх и застала сестру и этого человека – своего приятеля – в постели. – Боатти снова пожал плечами. – Это привело Марию-Кристину в жуткое исступление. Она бросилась на Розанну с ножом. Кое-как им удалось ее успокоить, но Розанна тут же окончательно решила, что самое время отправить ее в Гарласко. В «Каза Патрициа». А сама Розанна переехала жить сюда.

– Бедняга.

– Кто?

– Джордже, вы знаете, кто был этим человеком?

Боатти покачал головой:

– Его имя мне неизвестно.

– Благодарю за помощь.

– Но я знаю человека, кому оно может быть известно.

Городская башня

«Осторожно, ведутся работы!»

Они шли вверх по Новой улице, которая мало-помалу начала оживать после продолжительного послеполуденного перерыва. Рабочие с пневматическими дрелями прокладывали в мягком грунте улицы узкую траншею.

– ЭНЭЛ проводит электрический кабель, – сказал Боатти и, сделав неопределенный жест, добавил: – А наша коалиция коммунистов и консерваторов выкладывает каменными плитами улицы, которые испокон веков были вымощены булыжником.

Пешеходами по большей части были туристы и приезжие, которые поглощали огромные порции мороженого и, не обращая внимания на производимый рабочими грохот, тщательно изучали витрины центральных магазинов, хотя большинство из них уже закрылось в преддверии феррагосто.[17]

Чтобы повернуть на улицу Кардано, комиссару и Боатти пришлось перешагнуть через натянутую над землей веревку.

Они вышли на Соборную площадь. Дорожного движения здесь не было. Не было здесь больше и Городской башни, и площадь поэтому казалась каким-то совершенно незнакомым местом – с иным освещением, с неопределенным будущим. Обломки сооружения увезли, и, кроме уцелевшего и патетически торчавшего рядом с собором основания башни, предупредительных флажков да оградительных барьеров, мало что напоминало здесь случайному прохожему о памятнике, который выдержал восемьсот с лишним суровых зим долины По.

– Восемьсот лет? – Боатти покачал головой. – Гораздо больше. Не исключено, что какой-нибудь епископ возвел башню еще в восьмом веке, когда Город и Церковь составляли единое целое. Позднее, во времена коммуны,[18] ее расширили и приспособили для нужд нарождавшейся буржуазии. Отсюда и ее название – Городская башня.

У подножия того, что некогда было башней, в знак памяти о четырех горожанах, погибших под ее развалинами, стоял пьедестал с мемориальной доской и несколькими венками.

– Я тогда находился на Новой улице – сидел и попивал кофе с одним коллегой, – сказал Боатти. – Не слышал ни звука. Пока не завыли сирены и не побежали люди.

Боатти улыбнулся. Он шел, засунув руки в карманы своих широких мятых брюк.

– Когда раздался грохот, две девушки пытались позвонить пожарникам. И тут на них обрушилось все здание.

– Говорят, винить некого. – Тротти положил в рот леденец. – Внутренние трещины, которые не выявил бы и рентген.

– И вы этому верите, Тротти?

– Башню, наверное, расшатала страшная прошлогодняя буря. Иначе с чего бы ей вдруг развалиться? Через восемь с лишним столетий.

– Итальянцы быстро постигают науку выживания.

Тротти остановился и взглянул на своего молодого спутника:

– Какую науку?

– А помните Джакомо Бони?

– Кого?

– В 1902 году Бони возглавлял инспекцию по надзору за состоянием архитектурных памятников в Венеции. Он-то и предупредил отцов города, что колокольня св. Марка вот-вот завалится.

– Вы что, пишете о нем статью?

– Отцы города должны были сделать выбор, и они его сделали. Убрали Бони и решили, что проблема снята. А через несколько недель, как нарочно, колокольня возьми и развались прямо посередине площади св. Марка.

Мужчины невесело рассмеялись и зашагали дальше.

На Соборной площади почти никого не было. Одинокий прелат в черной одежде и широкополой шляпе проворно вышагивал к зданиям курии. В руке он нес служебник.

Здание, к которому они направлялись, находилось на одной из узких улочек, спускавшихся от улицы Кардано к реке. Прежде там всегда была картинная галерея, но после облавы переодетых полицейских из «Костуме»[19] заведение закрыли, и оно шесть с лишним месяцев пустовало. Тротти слышал, что потом там открыл свое дело какой-то парикмахер из Парижа, но бывать внутри ему никогда не доводилось.

Снаружи стоял красный велосипед для прогулок по горам, горизонтальный руль которого чем-то напомнил Тротти коровьи рога.

Боатти улыбнулся, открыл дверь, и мужчины переступили порог; их встретил теплый резкий запах синтетических лосьонов. Парикмахер оторвал взгляд от копны женских волос, взглянул на вошедших, подняв брови, и растянул губы в быстрой профессиональной улыбке:

– Сию минуту, господа.

У него были раскосые глаза и желтая кожа азиата. Но торчком стоявшие волосы были почти рыжими. Одет он был в кожаные джинсы и белую рубашку, с шеи свисал узкий черный кожаный галстук.

В низких креслах сидели несколько женщин, над головами которых трудились девушки в белых халатах. Еще две женщины сидели под сушильными колпаками и читали.

– Меня зовут Пьер, и я очень рад, что вы ко мне зашли. – Парикмахер протянул руку. – Чем могу служить? – Он говорил по-итальянски с шепелявым французским акцентом. Другая его рука, державшая расческу, покоилась на узкой талии. Талию опоясывал широкий белый ремень.

– Уголовная полиция.

– Полиция? – Он напрягся.

Тротти показал свой жетон.

– Меня никто не предупреждал. – Парикмахер насупился. – А я весьма занятой человек. – Он жестом указал на клиенток. – У меня куча работы, а многим из этих дам скоро идти на праздник. Они наверняка спешат. Боюсь, что сегодня заниматься финансовыми делами у меня нет времени.

– Мы не из финансовой полиции. И пришли не для финансовых разбирательств.

Парикмахер, казалось, немного успокоился.

– Синьора Изелла. – Боатти кивнул в сторону одной из женщин, сидевших под сушилками. – Мы с комиссаром Тротти просто хотели бы поговорить несколько минут с этой синьорой.

Азиат кивнул в знак согласия. Над его желтоватой верхней губой едва пробивались усики.

– Конечно, конечно. Прошу прощения, но мне нужно работать. – Он улыбнулся, обнажив ровный ряд белых зубов, и направился к мокрой голове, которую расчесывал до прихода Тротти. Шел он коротенькими шажками, словно сомневался в надежности высоких каблуков своих туфель.

– Он пользуется косметикой, – шепнул Тротти.

– Ему пристало. – Боатти подошел к сидевшей под колпаком женщине и наклонился к ней. Женщина оторвала взгляд от «Гадзетта делла Сичилиа».

– Синьора Изелла! – прокричал Боатти, но его не услышали. Женщина недовольно сдвинула брови, в старческих водянистых глазах ее читалось неодобрение. Покоившиеся на коленях белые руки с длинными пальцами сжимали газету. К креслу, обитому искусственной кожей, была прислонена трость.

– Синьора Изелла!

Одна из девушек отошла от клиентки и, подойдя к синьоре Изелле, выключила сушилку. Потом она подняла яйцевидный колпак, вернулась на свое рабочее место и внимательно посмотрела на Тротти и Боатти в тусклое зеркало, которое целиком занимало одну стену помещения. У нее были красивые глаза и широкие лодыжки крестьянки с рисового поля.

– Что вам угодно? – обиженным тоном спросила синьора Изелла. Жесткие завитки ее белых волос туго стягивала сетка.

– Мы по поводу синьорины Беллони с площади Сан-Теодоро.

При упоминании о Беллони лицо старой женщины вроде бы смягчилось.

– Это мой друг – комиссар Тротти, – сказал Боатти.

– О Розанне я услыхала сегодня утром, – проговорила синьора Изелла. – А я-то думала, что она куда-нибудь уехала на праздники. Это ужасно. – Старая дама заплакала. – Это ужасно.

Церковь св. Михаила

Палаццо находилось за церковью св. Михаила. Чем выше над землей поднимались его стены, тем толще становились красные кирпичи, из которых они были сложены; в основании стен кирпичи были толщиной в палец. Палаццо относилось к разряду тех зданий, которые возводились медленно, веками, а потому, когда в XVIII столетии оно наконец было отстроено, его архитектурный облик слегка отличался от того, что было задумано первоначально. Доска в стене оповещала, что во время Первой войны за независимость в палаццо как-то ночевал сам король Пьемонта.

– Я собираюсь навестить сына.

Старая дама опиралась на трость, но на ногах у нее были модные туфли на высоких каблуках. Мужчины следом за ней поднялись по ступенькам к массивной деревянной двери. Синьора Изелла позвонила в отполированный до блеска медный колокольчик, и тотчас послышалось шесть щелчков отпираемого запора. В дверях появилась горничная в форменной одежде.

– Чай на троих, – властно скомандовала синьора Изелла, – со льдом.

Горничная тщательно заперла дверь и поспешила на кухню.

Синьора Изелла провела мужчин в просторную комнату и указала им на пухлый белый диван. Сама она опустилась в кресло с высокой спинкой, поставив рядом трость на мраморный пол.

В комнате пахло лаком.

Жалюзи были опущены, так что свет проникал в комнату только сверху. Задрав голову, Тротти увидел, что весь потолок, создавая иллюзию реальности, занимает фреска – в темно-синем небе порхают серафим и херувим, с цветами и фруктами устремляющиеся к молодым нимфам, мысли которых явно заняты совершенно иными материями. Роспись подсвечивалась скрытыми лампами.

– Начало XIX века, – сказала синьора Изелла. – Не слишком красиво… и довольно сильно подпорчено прошлогодней бурей. Я все жду, когда мне выплатят страховку. Сдается, похоронят, а я все буду ждать. – Она улыбнулась, обнаружив необычайно ровные и белые зубы.

Потом они приступили к беседе.

– Простите, что не поднимаю жалюзи. Летом они всегда опущены из-за жары. Для потолка это вредно. И еще из-за комаров. – Она помолчала и прибавила: – Хотя, думается, в такую засуху комаров не так уж и много.

Вскоре горничная принесла на подносе охлажденный чай и бисквиты. Когда девушка зажгла настольную лампу, Тротти заметил, что рисунок на фарфоровых тарелках был копией фрески на потолке.

– Я навещаю сына только два раза в год, – сказала старая дама, маленькими глотками отхлебывая чай. – Он живет на Сицилии, там он и родился. Летом он уезжает оттуда, спасаясь от жары, вот я и провожу с ним и его детьми пару недель в Доломитовых Альпах. – Слово «дети» вызвало у нее улыбку.

– На Рождество мы все выбираемся на Пантеллерию.

– Вы жили на Сицилии, синьора?

– Сорок пять лет. Но как только умер муж, я оттуда уехала. Вернулась в свой родной город жить с братом. Но и он – упокой Господи его душу! – несколько лет тому назад умер. А я одна-одинешенька должна справляться с этим невыносимым домом. – Она опустила чашку. – Иной раз я думаю, насколько права синьорина Беллони, живя в маленькой комнатушке. Гораздо практичнее. И слуги не нужны. – Словно в подтверждение искренности своих слов, она положила руку на грудь, прикрытую блузкой и петлями бус. – Я люблю Лоредану – свою горничную, – как собственную дочь. Но иногда я чувствую, что все-таки лучше быть одной.

– Конечно, – сочувственно произнес Тротти и кивнул.

– Одной, наедине только со своими воспоминаниями. – Она поставила чашку на стоявший рядом с креслом круглый одноногий столик. – Я прожила замечательную жизнь, такую замечательную жизнь!

– Мне кажется, вы очень любили Розанну.

– Вы ведь ее знали, комиссар. Вы знаете, каким она была прекрасным человеком. Прекрасным и очень добрым. – Синьорина Изелла пожала плечами. – Жаль, что она никогда не была замужем. Ведь семья – муж и дети – дают женщине такое удовлетворение.

– Она любила повторять, что ее семья – ученики.

Синьора Изелла окинула Боатти быстрым взглядом.

– Детей она действительно любила. Но бедняга испытывала ужас перед мужчинами. Дикий ужас.

– Не из-за своих ли религиозных убеждений?

– Религиозных убеждений?

– Кажется, она была из свидетелей Иеговы?

– Свидетелей Иеговы, комиссар? – Опровергающий жест рукой с длинными белыми пальцами. – Такая же добрая католичка, как мы с вами.

Тротти кивнул, хотя в церкви он не был с тех пор, как венчались Пьоппи и Нандо.

(С тех пор, кстати, он больше не видел и Аньезе. Аньезе, жена Тротти, во время венчания сидела рядом, но не успела закончиться основная часть церемонии, как она исчезла в компании какой-то молодой американки).

– Синьорина Беллони была привлекательной женщиной, – сказал Тротти. – И у нее не могло быть недостатка в мужчинах, которые хотели бы связать с ней свою судьбу.

– Розанна была очаровательной, очаровательной женщиной.

Тротти деликатно откашлялся:

– Я рискую показаться бесцеремонным, но…

Синьора Изелла перевела свой водянистый взгляд на лицо Тротти.

– Комиссар, вы полицейский. И, полагаю, должны выполнять свой долг…

Улыбка осветила лицо Тротти.

– Розанна была моложе меня года на два. Мы оба росли в годы фашизма, хотя встретились лишь недавно. Не хочется об этом думать, но вполне можно представить ее в те дни в форме «молодой итальянки». Ведь был же я молодым «баллилой».

Старая женщина заметно содрогнулась:

– О том времени я стараюсь не вспоминать. Для моего дорогого мужа то были несчастные, очень несчастные годы.

Молчание.

– Действительно, годы были плохие. Но я, как и Розанна, был тогда молод. И нам не с чем было сравнивать.

– Мой дорогой муж во время войны знал Муссолини. Врун, болтун и выскочка из Эмилии. И трус к тому же.

Боатти сидел в желтоватом круге света, падавшем на него от настольной лампы. Тротти не мог отделаться от впечатления, что, загородив нижнюю часть своего лица рукой, он улыбается.

– Синьора, вспомнить о фашизме меня заставили слова Розанны, которая как-то сказала мне, что в те два десятилетия – в те два несчастных десятилетия – люди хотя бы во что-то верили. Сегодня люди не признают вообще никаких ценностей.

– Розанна была прекрасным человеком. Но иногда чересчур наивным.

– Я слыхал… – Тротти замялся, – я слыхал, что она как-то чуть было не вышла замуж.

– Ничего подобного. – Синьора Изелла скрестила руки на груди.

Вновь неловкое молчание.

– Разумеется, у нее был мужчина.

– Мужчина, синьора?

– Я могу вам об этом рассказать, комиссар. Теперь, когда ее больше нет, едва ли я кому-нибудь сделаю больно, если сообщу вам, что у нее был мужчина.

– Любовник?

– Я этого не говорила.

– Друг?

– Толстенький коротышка, южанин.

– Как его звали, синьора?

– Не сицилиец – у сицилийцев перемешана норманнская и арабская кровь. Это красивая порода людей. Даже крестьяне.

– Кто был этот человек?

– Коротышка из Салерно. – Старая дама неодобрительно поджала губы. – Мне он сразу не понравился. Лизоблюд – вы, наверное, с такими сталкивались. Из тех, кто распахивает перед тобой двери, расшаркивается, целует ручку и вместо совершенных глаголов использует несовершенные. Но нос держит по ветру, так и норовит разнюхать, чего ты стоишь и что с тебя можно поиметь.

– Вы с ним встречались?

– Пару раз, когда Розанна жила на улице Мантуи. Она представила его как учителя из своей школы. А рассказала о нем гораздо позже. Мне было странно увидеть в ее доме мужчину, и, разумеется, я сразу же кое-что заподозрила.

– Кое-что заподозрили?

– Он явно был ей не пара.

– И что же вы заподозрили?

– Семейство Беллони не из бедных.

– А кто этот человек? Где он живет?

– Он, верно, надеялся с помощью Розанны прибрать к рукам все состояние семейства. А когда у него это не выгорело, он переключился на ее сестру. – Синьора Изелла слегка содрогнулась. – Как сутенер, паразитирующий на женщине из-за денег.

– Как его зовут?

– Вроде отца Розанны, точнее, ее отчима. Тот тоже был южанином и женился на богатой женщине, чтобы прибрать к рукам ее денежки.

– Кто был любовником Розанны?

– Я никогда не говорила, что Розанна и этот тип были любовниками.

– Кто он?

– По-моему, он ушел с работы вскоре после того, как Марию-Кристину поместили в приют. Уехал куда-то в Лигурию – то ли в Вентимилью, то ли в Империю, а может быть, и в Сан-Ремо. Уехал с сыном.

– Его имя, синьора?

– И вы думаете, что через столько лет я смогу его вспомнить? Имя ничтожного коротышки из Салерно? – Она усмехнулась, поглядев на Боатти, и отхлебнула чаю.

Ее редкие седые волосы были слегка подсинены.

Борис Годунов

– Ответил женский голос, комиссар.

– Это была домработница. Она приходит два раза в неделю.

Одна рука лейтенанта Пизанелли покоилась на рулевом колесе. Другой он приглаживал свои длинные прямые волосы, обрамлявшие лысую макушку.

– Слишком сексуальный голос для домработницы. Акцент вроде латиноамериканский.

– Займись-ка лучше своими делами.

– Как вам будет угодно, комиссар. А домой вам я звонить больше не буду.

Тротти откинулся на пассажирском сиденье.

– Это тебе Ева сказала, где меня искать?

– Ева-домработница? – Пизанелли пытался подавить улыбку. – С такой домработницей и я бы не прочь познакомиться.

День клонился к вечеру, но было еще очень жарко. Леденцы у Тротти кончились, и его слегка подташнивало. После сладкого чая синьоры Изеллы осталось горькое чувство. Теперь Тротти охватила усталость; ему хотелось закрыть глаза и уснуть. Но когда за рулем сидел Пизанелли, он предпочитал глядеть в оба. С регулярными интервалами мимо них проносились огромные щиты, выстроившиеся, словно охранники, вдоль рисовых полей и рекламирующие продукцию городских скорняков и кастрюли из нержавеющей стали.

Купол собора и обстроенные лесами башни на площади Леонардо остались позади на западе.

Пизанелли включил радио и настроил его на станцию, передававшую классическую музыку. «Борис Годунов». Когда автомобиль проезжал под каким-нибудь мостом или катился вдоль высоких кирпичных заборов, музыка пропадала.

Они добирались в Гарласко проселочными дорогами. Время от времени Пизанелли обгонял велосипедистов и грузовики с уединенных ферм.

– Спасибо тебе.

– За что, комиссар?

– За то, что заехал за мной. От этого Боатти меня уже начало мутить.

– Но настроен он, кажется, очень дружелюбно?

– Боатти хочет писать книгу.

– О чем?

– О работе полиции.

Пизанелли захохотал.

– И поэтому он вас разыскал?

– Ему хочется написать о смерти Розанны.

– А я думал, что он журналист. – Пизанелли взглянул на Тротти. – Похоже, он вам не нравится?

Они ехали по однообразной сельской местности. Над полями, между землей и небом, висела тусклая дымка. Летняя зелень начала уже буреть. Тротти не мог отделаться от чувства, что дождя вообще никогда больше не будет. Глобальное потепление, дыра в озоновом слое…

Жара, и в самом деле, стояла невыносимая. Веки у Тротти отяжелели. Он опустил стекло в надежде устроить сквозняк.

Сильно пахнуло навозом, и от этого запаха Тротти взбодрился больше, чем от слабого дуновения ветерка.

– Почему он вам не нравится?

– Он жалеет, что Розанна умерла слишком глупо.

– Но, вне всякого сомнения, он был сильно к ней привязан.

– Пиза, а ты никогда не замечал, что самые гуманные и благородные убеждения исповедуют марксисты и благочестивые христиане – люди, которые, как правило, отличаются крайним эгоцентризмом?

– Боатти, как и Итальянская коммунистическая партия, давным-давно перестал быть марксистом.

– Похоже, он не слишком-то опечален смертью Розанны.

– У иных и мать умрет, а они и не всхлипнут. Но это же не значит, что они совсем не страдают.

– Весьма глубокое наблюдение.

– Благодарствую за сарказм.

Тротти повернул голову и взглянул на Пизанелли:

– Хорошо, что ты меня оттуда вытащил. – Он положил руку на плечо Пизанелли. – Хотя не уверен, что начальник квестуры будет от этого в восторге.

– У него есть дела и поважнее, чем вести за мной слежку. – Пизанелли пожал плечами. – Город вымер, и я, как и все порядочные люди, могу позволить себе небольшой отпуск. Меня звал с собой Чиприани – какие-то нелегальные переселенцы в Маласпине. – Пизанелли убрал с руля руку и сделал непристойный жест. – Да мне-то плевать. Мы пытались колонизировать Африку, а теперь африканцы колонизируют нас. Африканцы, южане и Общий рынок.

– Ты как будто манифест для Ломбардской лиги сочиняешь.

– Не люблю, когда меня заставляют слишком много работать на Меренду, – сказал Пизанелли с горечью в голосе. – Ему не понравилось, когда вчера ночью он увидел нас на Сан-Теодоро вместе.

– Раз тебе не по душе южане, в полиции тебе делать нечего.

– А денек-то что надо, комиссар. И дождя опять нет. Город вымер, кроме Меренды и его приятелей из отдела убийств. – Пизанелли махнул рукой в сторону рисовых полей, высохших канав и длинных рядов подпорок. – Давайте лучше наслаждаться путешествием, забудем о квестуре.

– И о прокурорше из Рима с красивыми ногами?

– Лучше расскажите мне о Еве-домработнице, комиссар. У нее ножки хорошие? Она что, бразильянка?

– Да, пора тебе жениться.

Пизанелли хотел было что-то возразить, но внимание его привлек трактор «ламборгини» в облаке пыли. Он снизил скорость и обогнал его, что-то невнятно про себя пробормотав.

– Тебе нужно отдохнуть, Пиза. С женой – не с какой-нибудь девочкой, а с настоящей женщиной. Жена, отдых – и не исключено, что и волосы перестанут вылезать.

– Я уже все перепробовал.

– Ты насчет волос или жены?

– Почему вам не нравится Боатти, комиссар?

– Мне не нравится «Борис Годунов». Русские никогда не сочиняли таких мелодий, как Верди, Леонкавалло или Пуччини.

– Почему вам не нравится Боатти?

Тротти повернул голову:

– Я не говорил, что он мне не нравится.

– Вы что-нибудь узнали от него о Беллони?

– Он и впрямь хочет писать книгу о работе полиции.

Пизанелли улыбнулся:

– А что, собственно, знает комиссар Тротти о работе полиции? Вы случайно не сказали ему, что он мочится против ветра?

– Скорее всего, у Розанны Беллони действительно был любовник, – любовник, которого она, сама того не ведая, делила с сестрой. Южанин, положивший глаз на состояние семейства. А синьор Боатти в данный момент находится в начальной школе Джероламо Кардано, пытаясь что-нибудь разузнать об этом человеке. Человек этот некогда там тоже преподавал.

– Любовник? – Улыбка медленно сошла с лица Пизанелли. – Деньги Розанны после ее смерти переходят к ближайшим родственникам – Марии-Кристине и другим ее братьям и сестрам.

У Берегуардо они повернули налево, и через несколько минут машина загромыхала по мосту через По.

– А знаете, – сказал Пизанелли, – если, как утверждает доктор, Розанну Беллони убили в воскресенье днем, то во всем доме тогда никого не было.

Тротти взглянул на Пизанелли.

– О точном времени смерти с уверенностью можно говорить только после вскрытия.

– Главный вход в воскресенье был закрыт. Можно предположить, что незадолго до смерти Розанна была в доме одна.

– Когда вскрытие, Пиза?

Пизанелли оторвал правую руку от руля и растопырил пальцы.

– На верхнем этаже – никого: ваш приятель Боатти уехал с женой к родственникам в Верчелли. На первом этаже – лавка. Она принадлежит синьору Синьорони и его жене. Небольшой магазин канцелярских товаров, обслуживающий конторы и школы в квартале Сан-Теодоро. Магазин был закрыт, а потому ни синьора Синьорони, ни кого-либо другого в лавке или в складских помещениях за ней быть не могло.

– А вот синьора Изелла была уверена, что Розанна Беллони на выходные уехала.

– Куда?

– Обычно она навещала своего брата – своего сводного брата – в Фодже.

На лице Пизанелли расцвела самодовольная улыбка:

– Покуда вы, комиссар, прохлаждались на речке и ели ризотто, я выполнял кое-какие поручения – ваши же поручения.

– Slofu[20] – и очень дорого.

– Что? – Пизанелли нахмурил брови.

– Slofu – так говорит Боатти. В противоположность fasfu.[21]

– Fast food, – произнес Пизанелли, поправив Тротти.

– Да называй как хочешь, а за тарелку ризотто Боатти выложил больше, чем я зарабатываю в месяц.

– Пора бы нам зарплату прибавить. – Пизанелли пригладил сбоку волосы. – Мне уже приходится отказываться от ленча.

– Из тебя когда-нибудь выйдет хороший полицейский.

Пизанелли посмотрел на Тротти.

– Двенадцать лет я от вас это слышу. – В его голосе слышалась обида. Он перевел взгляд обратно на дорогу. – Днем главный вход в том доме на Сан-Теодоро всю неделю остается открытым. Его запирают только на ночь и по воскресеньям. Если кто-нибудь звонит, нужно спуститься вниз и отпереть дверь. Автоматического замка там нет.

– А это означает, что у убийцы Розанны был собственный ключ от главного входа.

– Или, комиссар?

– Или же убийцу пригласили заранее.

– Из вас когда-нибудь получится хороший полицейский, комиссар.

– Когда-нибудь.

Роберти

Сон у Тротти как рукой сняло.

– Кто живет на втором этаже?

– Его целиком занимает семейство Роберти.

– Кто эти Роберти?

– Они живут на втором этаже уже больше двадцати лет – с тех самых пор, когда доктор Роберти учился здесь в университете. Он защитил здесь диссертацию и уехал в Турин или куда-то еще.

– Куда-то еще?

– Доктор Роберти жил в Турине, но работал еще и в Варезе. Он из богатой семьи и мог позволить себе снимать квартиру на Сан-Теодоро.

– Зачем ему это было нужно?

– Он надеялся, что ему предложат интернатуру в городской больнице. В конце 60-х женился и с тех пор наезжает сюда примерно раз в месяц. Иногда прочтет лекцию-другую в университете.

– Где ты все это раскопал, Пизанелли?

– А почему вам не нравится Боатти, комиссар?

– Пизанелли, почему ты никогда не отвечаешь на мои вопросы?

– Какие еще вопросы?

– На все те вопросы, что я тебе задаю.

– А я вас спросил, почему вам не нравится Боатти. – Пизанелли чувствовал себя задетым. – И до сих пор жду ответа.

Тротти мрачно улыбнулся.

– Я не отвечаю на ваши вопросы? – обиженным тоном переспросил Пизанелли. – Про вскрытие? Когда будет вскрытие Беллони?

– К примеру.

– Завтра утром, в одиннадцать, – Меренда тоже хочет прийти.

– Спасибо, Пиза.

– А почему вам не нравится Боатти, комиссар?

Тротти молчал.

– Вы на него осерчали, потому что он не изображает страданий. А он правда заплатил за вас в ресторане?

– Как-нибудь, Пизанелли, я сделаю ризотто с лягушачьими лапками и накормлю тебя им до отвала. Будешь тогда говорить про свои slofu и fasfu.

– А вы познакомите меня с Евой-домработницей?

– Откуда ты все разузнал о Роберти?

– Комиссар, почему вы никогда не отвечаете на мои вопросы?

– Откуда ты все разузнал о Роберти?

Вздох.

– Я сходил на Сан-Теодоро и кое с кем поговорил.

– Какая у Роберти специальность?

– Везде много старух, которые коротают время за полузашторенными окнами и всегда рады поделиться своими знаниями с привлекательным молодым офицером полиции. А поскольку, как известно, я наделен и известной чуткостью, и поистине женской интуицией…

– Фаллократ ты. Как и все прочие в квестуре.

Пизанелли сдвинул брови и сосредоточил внимание на дороге.

– Так что дальше, Пизанелли?

– А вы не забыли одну вещь, комиссар?

Тротти пожал плечами.

– Вы помните, как меня любила бригадир Чуффи? И вам прекрасно известно, что фаллократом она меня не считала.

– Бригадир Чуффи мертва, – сказал Тротти холодно. – Какая специальность у Роберти, Пиза?

– Дерматология и ВБ.

– Что?

– Венерические болезни. – Лицо Пизанелли озарилось неторопливой мальчишеской улыбкой. – Года два назад в ту квартиру переселилась дочка Роберти.

– Почему?

– Она учится в университете. Изучает науку о человеческой коммуникации.

– А почему не в Турине?

Пизанелли помотал головой, отчего его длинные волосы выбились из-под воротника рубашки.

– За огромную квартиру в центре одного из самых дорогих на всем полуострове городов Роберти двадцать с лишним лет платит по расценкам 60-х годов. А город наш дорогой потому, что в нем, считается, один из лучших итальянских университетов.

– Считается?

– Мы, итальянцы, – простодушные жертвы собственной риторики. Стоит тебе несколько раз что-нибудь повторить, и ты сам начинаешь в это верить. Не исключено, что это лучший университет в Италии.

– Правда, что итальянские университеты не дотягивают до международных стандартов?

– Лучший университет далеко не всегда хороший университет.

– Поэтому ты и бросил свою медицинскую учебу?

Пизанелли не ответил. Он помолчал и сказал:

– Италия – единственная страна в Европейском сообществе, где окончание университета еще не дает человеку права работать по своей специальности. Хочешь стать доктором философии – отправляйся за границу.

– А правда, что Ломбардская лига хочет, чтобы в каждой провинции Ломбардии был свой университет?

– Похоже, вы думаете, комиссар Тротти, что я голосую за Ломбардскую лигу?

– За нее голосует больше двадцати процентов населения. А если учесть еще тех, кто переехал сюда с юга и голосует против, то получится, что за Ломбардскую лигу выступает около сорока процентов коренного населения Ломбардии.

– Так или иначе, а в большинстве провинций Ломбардии уже есть свои университеты. И голосуют за Ломбардскую лигу не для того, чтобы рядом с домом тебе построили университет. – Пизанелли снова пробежал рукой по волосам. – Если бы Розанна Беллони отремонтировала свой дом, а потом стала бы сдавать квартиры студентам, она могла бы иметь с них в десять раз больше денег, чем с Роберти.

– Кто тебе все это рассказал, Пиза?

– Маленькая старушка в церкви св. Теодоро. Я подкупил ее свечкой для алтаря. И еще подарил ей старый потрепанный экземпляр «Нигрициа». Прямо беда со всеми этими «беженцами», наводнившими наши города своими товарами. О христианских миссиях в черной Африке никто больше и не заикается.

– Почему Розанна не стала сдавать эту квартиру студентам?

– Деньги ее не интересовали.

– Если деньги человека не интересуют, скорее всего, они у него есть.

– Семейство Беллони не из бедных. У них есть земля и другая собственность. Но сейчас им приходится раскошеливаться на содержание этой сестры в Гарласко.

– Тот, у кого есть деньги, под матрасом их не держит.

– А кто сказал, что синьорина Беллони держала деньги под матрасом?

– Ты сам предположил, что мотивом ее убийства было ограбление.

– Ее мать была из старой буржуазной семьи и имела связь с одним из местных банков – с банком Сан-Джованни. Его директор – ее близкий родственник. Беллони была не из тех, кто держит деньги дома. Ровно столько, сколько ей нужно на неделю.

– Расскажи мне о дочери Роберти.

– Что рассказать?

– Она единственный человек, кого сейчас можно застать в этой квартире?

Пизанелли помотал головой.

– Возможно, она и осталась на лето в городе, чтобы подготовиться к экзаменам. Студенты ведь толкутся в городе круглый год. Но в августе большинство из них разъезжаются по домам.

– Она порядочная девушка?

Какой-то миг Пизанелли, казалось, колебался.

– Ну?

– Мой осведомитель – из тех, кто сидит у чана со святой водой и перебирает четки. Старое поколение, до сих пор искренне убежденное, что католики не должны участвовать в выборах, а мессу нужно проводить на латинском языке.

Синий дорожный указатель возвестил, что до Гарласко осталось пять километров.

– Она вся в черном, а тот, на ком одежда от Бенеттона, – воплощение сатаны. Из тех благочестивых христиан, кто жалел переселенцев, пока те не начали оккупировать наш город. Из тех, кто до сих пор думает, что добропорядочная девушка ездит верхом не иначе, как в дамском седле.

– Так что?

– Шлюха. По мнению благочестивой христианки, дочь Роберти – шлюха, которая каждую ночь меняет мужиков.

Кубок Мира

У дороги на крашеной скамейке сидели под яркими солнечными лучами два старика. На обоих поверх полосатых пижам были надеты широкие пальто. Они по очереди курили один сигаретный окурок. Над их головами поднималась вверх тонкая голубоватая струйка дыма.

Наступал вечер, а жара все не спадала. Тротти поежился.

Здание санатория стояло на вершине небольшого холма, сбегавшего своими склонами прямо к По. Вода в этой верхней части реки, напитанная альпийскими источниками, была сравнительно чистой, так как не успевала еще смешаться с промышленными стоками из Милана. В благородной архитектуре здания, выстроенного в начале XIX века неким благородным аристократом, удачно сочетались австрийский и итальянский стили. Широкий фасад из красного кирпича доминировал над раскинувшейся вокруг однообразной сельской местностью.

Отъехав от стариков метров на двести, Пизанелли повернул налево, и автомобиль покатился по длинной аллее. Негоревшая в этот час вывеска сообщала о близости «Каза Патрициа».

По другую сторону въезда в аллею было установлено белое изваяние Девы Марии, обнимавшей голову своего мертвого Сына. На статуе от частых туманов и загрязненных дождей долины По образовались пятна.

Аллея была обсажена каштанами, под которыми стояло несколько скамеек. В тени сидели и стояли старики, не обратившие на проехавшую машину никакого внимания. Минуло пять, и зной наконец начал спадать.

На лобовом стекле автомобиля образовался желтоватый налет от разбившихся насекомых.

Перед зданием Пизанелли остановился, припарковав машину за старым белым фургоном «фиат». Усталости Тротти больше не чувствовал. Они поднялись на крыльцо и через новую, автоматически раскрывшуюся стеклянную дверь вошли внутрь.

В прохладном воздухе стоял запах паркетного лака, лекарств и старческой мочи.

– Извините, я бы хотел видеть директора.

У сидевшей за столом девушки было миловидное простодушное личико. С косметикой под глазами она явно переборщила, ярко-красная помада на губах размазалась. Поверх оранжевой тенниски на ней был надет белый спенсер, украшавший ее плоскую грудь надписью: «Лучшая компания».

Она оторвала глаза от журнала «Висто», положила его на стол и улыбнулась, обнажив неровные зубы и темные десны.

– Я – комиссар Тротти.

Она подняла телефонную трубку.

– Не могли бы вы…

Тротти силой вернул ее руку с трубкой на место:

– Комиссар Тротти из уголовной полиции. Мне нужен директор. Срочно.

Девица закрыла журнал – она читала статью «Какао Меравильяо», – встала, проговорила: «Пройдемте» и без лишних слов, решительно сжав губы, повела полицейских по длинному коридору. Туфли были ей велики, и, чтобы они не болтались, она шла, неестественно выгнув спину. Пизанелли не отрывал глаз от белой юбки и слишком массивных для ее узкого тела бедер. Следом за ней мужчины поднялись по покрытой ковром лестнице и подошли к темной лакированной двери. Девушка постучала, вошла и, сказав несколько неразборчивых слов сидевшему внутри человеку, пригласила к нему Тротти и Пизанелли.

Пизанелли осклабился:

– До свидания, синьорина, – сказал он, проводя рукой по своим редким длинным волосам.

Девица вышла, не отрывая неодобрительного взгляда темных глаз от своих туфель слишком большого размера.

– Уголовная полиция?

Директор «Каза Патрициа» был невысоким жилистым мужчиной, чем-то напоминавшим сержанта в отставке: рубашка с погончиками, очень короткие седые волосы. Он сидел в мягком кожаном кресле. Потом поднялся, изобразил на своем узком лице улыбку и протянул руку. «Эммануэле Карнечине», – сообщил он, указав на лежавшую на столе деревянную доску, где было вырезано его имя.

– Чем могу служить?

Рядом с этой доской на столе стояла небольшая ваза с желтеющими соцветиями камыша. Сложенный экземпляр «Република». Под ним – розовые страницы «Гадзетта делло спорт».

Тротти без особого энтузиазма пожал директору руку.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – спросил Карнечине, а потом, словно спохватившись, резко кивнул головой и прибавил:

– Несколько месяцев назад сюда уже заходила финансовая полиция. Мы пришли к весьма удовлетворительному соглашению. Я уверен, что в коридорах власти к моему учреждению с неодобрением относиться не будут.

– Мы пришли по поводу одного из ваших пациентов, – сказал Тротти.

Карнечине опустил голову, потом снова ее поднял, лицо его выражало смущение.

– По поводу одного из наших гостей? – В его темных глазах светился ум.

– Сугубо частный визит.

Карнечине кивнул.

– Пожалуйста, присаживайтесь, господа. Рад вас видеть у себя. Пожалуйста, присаживайтесь. – Он непрерывно кивал своей маленькой головой, словно пластмассовый щенок, болтающийся у заднего стекла автомобиля. Оценивающий взгляд его глубоко посаженных глаз, однако, не отрывался от Тротти. – Может быть, вермута? Я уверен, что у служащих финансовой полиции нет больше оснований беспокоиться насчет «Каза Патрициа».

Тротти опустился в кресло. Пизанелли стоял.

– Не так-то просто управлять домом для…

– Для кого, господин директор?

– Говорите, частное расследование? – Карнечине подошел к шкафу и вытащил из него липкую полупустую бутылку «чинара». Как у бутылок в каком-нибудь баре, в ее пробке был дозатор. Даже стоя спиной к Тротти, Карнечине продолжал дергать головой. Он поставил на поднос три стакана, вынул из встроенного в книжный шкаф холодильника кубики льда и подал вино гостям.

Пизанелли быстро выпил свою порцию, позвякивая кубиками льда во рту.

– Это дом для престарелых?

– Видите ли, комиссар… – Смущенная улыбка.

– Комиссар Тротти.

– Видите ли, комиссар, в Италии нет приютов для психически больных. – Он пожал своими узкими плечами, и Тротти заметил, что воротник и манжеты его белой рубашки были грязными. Обкусанные ногти и не слишком чистые пальцы. – Мы ведь живем в отсталой стране. В отсталой стране с претензиями, свойственными Западу и передовым западным умонастроениям. Италия! – Он прищелкнул языком. – Даже здесь, на севере, в наших больницах не хватает коек для больных и немощных. Вообразите же себе, что творится в Неаполе или Реджо-Калабрии. И тем не менее, прекрасно об этом зная, наши законодатели – те, кого мы, комиссар, облекли властью, – наши законодатели полагают, что они вправе уничтожить само понятие о психиатрической лечебнице. – Он снова пожал плечами. – Но нельзя же уничтожить слабых и немощных. Какой-то абсурд. Можно бросить их на произвол судьбы, можно выгнать их на улицу. И сказать, что никакой проблемы вообще не существует. Но они же от этого не исчезнут. Нет у нас волшебной палочки, и проблема стоит все так же остро.

– Вы голосуете за Ломбардскую лигу? – спросил Пизанелли.

Карнечине поднял брови и продолжал:

– Мы богаче англичан, мы экспортируем больше, чем французы, – и мы абсолютно неспособны позаботиться о собственных гражданах. – Он отпил вина. – Сравнить Италию с третьим миром – значит оскорбить третий мир. – Он поспешно допил свой стакан. – Наша страна – это Колумбия или Уругвай. Банановая республика, где нет ни бананов, ни республики. И взволновать нас может только Кубок Мира. А нам нужны не новые футбольные поля, а новые больницы.

– И частные клиники, – прибавил Пизанелли.

– Наш город особенный. – Карнечине неопределенно махнул рукой в западном направлении. – Все так говорят. Мы Австрия Северной Италии: низкая безработица, школы и квалифицированные учителя наших детей. Мы любим сравнивать наш древний университет с английским Кембриджем. – Он фыркнул. – И вот в нашем гордом, трудолюбивом и прекрасном городе тысячу лет стоит Городская башня. И вдруг она рушится. Заваливается. Попросту обрушивается и убивает четырех человек, в том числе двух девушек.

– Никто не мог предвидеть, что она обрушится.

– Комиссар, – Карнечине поднял руку, – мы сами дали ей развалиться. Уж вы мне поверьте. Как вы думаете, может ли развалиться хоть один из этих новых стадионов? – Он помотал головой. – Мафия вложила в них слишком много денег. А вот исторический памятник, бесценная, невосполнимая часть нашего наследия, рушится. А какое до него дело политикам и разработчикам? Да никакого. Кто победит – «Интер» или «Скудо»? Почему Италия не выиграла Кубок Мира? Нам нет дела до нашего прошлого, до нашей истории. В историю деньги не вкладывались, взять с нее нечего. Городская башня – кому какое дело до Городской башни? На ее месте, наверное, построят торговые ряды. В конце концов, сейчас в нашем городе всем заправляют попы и коммунисты. Сомнительное партнерство. – Карнечине хлопнул себя рукой по ляжке. – Сразу так и не поймешь, что общего у коммунистов и христианских демократов. Но соображения выгоды, клиентуры, власти сильнее нравственности и общечеловеческих ценностей. – Он бросил взгляд на Пизанелли. – Ваш молодой товарищ спрашивает, голосую ли я за Ломбардскую лигу? Да. Я не расист. И не имею ничего против южан. Но много чего имею против юга. Образ действия юга – это образ действия мафии и каморры. Образ действия, которому должны были поучиться все остальные партии – христианские демократы, социалисты и даже коммунисты. К своей выгоде. Они превратили Ломбардию в Калабрию и Сицилию, а из Милана сделали Палермо.

Тротти рассеянно кивнул.

– Это частное заведение, синьор Карнечине?

Карнечине пожал плечами.

– К сожалению, мы не получаем никакой помощи ни от министерства, ни от властей.

– К сожалению, – повторил Тротти.

Розовым языком Карнечине облизал край стакана и, не отрывая взгляда от Тротти, поставил его обратно на поднос.

– Но от этого стареть люди не перестают. И нет ничего преступного в том, что старость начинает иногда играть злые шутки с рассудком. Все мы подвержены тем или иным слабостям. Одни люди, к несчастью, слабее других. Им нужно внимание, им нужна забота, им нужна помощь. А кроме того, им нужна любовь.

– Безусловно, – сказал Пизанелли.

Карнечине одарил Пизанелли улыбкой. Но взгляд его прозрачных глаз оставался недоверчивым.

– Кто-то должен о них позаботиться. Наше общество быстро урбанизировалось. Семьи в том виде, в каком она существовала двадцать-тридцать лет назад, больше нет. Дети покидают родителей и уезжают работать в город, и для недееспособных места в современном обществе не остается. Старый – значит, немощный. Мы, вроде эскимосов, обрекаем стариков и немощных на гибель. – Он помолчал. – Частное расследование?

– Ваше учреждение не поддерживается церковью?

– Некоторые из санитарок – монахини. – Карнечине грустно покачал головой. – Но церковь – некогда хребет нашего общества – больше не может найти юношей и девушек, готовых пожертвовать собой во имя большого блага. – Карнечине положил руки на стол – короткие пальцы и неровные, обгрызанные ногти. Он все кивал головой. – Мы живем в обществе, где мамоне нет альтернативы. Деньги, комиссар, деньги – единственная надежная форма общественных отношений в конце этого XX века.

На стене висели две фотографии: одна – римского папы, другая – матери Терезы Калькуттской.

– Сотрудников не хватает, и они завалены работой. – Он кивнул, опустив глаза на свои нескладные руки. – Но вы приехали как раз тогда, когда многих из наших гостей нет на месте; через несколько дней – феррагосто. Август – то время года, когда семья может вырваться из этой адской рутины труда и посвятить несколько драгоценных недель своим близким. Побыть рядом с ними, поухаживать и подарить им ту любовь, в которой они так нуждаются.

(Своими интонациями и манерами Карнечине напомнил Тротти дядю Буонарезе – священника из часовни в Кремоне в начале войны. По каким-то так до конца и не выясненным причинам этот священник был лишен духовного сана и в послевоенные годы принялся наживать деньги, перегоняя целую флотилию грузовиков из Кремоны в Болонью и обратно. Сам же Буонарезе занялся политикой и женился на журнальной красавице-шведке вдвое моложе его).

– Синьорина Беллони, – сказал Тротти.

– Прошу прощения?

– Мария-Кристина Беллони. Мне бы хотелось поговорить с ней.

Директор откинулся в кресле. Несколько мгновений он смотрел на Тротти. Потом поднял телефонную трубку и мягким, но властным тоном отдал распоряжение.

Наступал вечер. Где-то вдалеке раздался гудок поезда – одного из тех неспешных пригородных поездов, что курсируют по сельским железнодорожным веткам. Одного из тех бурых пригородных составов неопределенного возраста, направляющихся из Милана, которые зимой битком набиты народом и воняют табачным дымом, а в августе раскалены от жары и идут почти пустыми. На горизонте, за морем рисовых полей, далекая церковь вздымала свой шпиль в вечное небо Ломбардии.

За окном низко над землей носились ласточки: быть может, наконец-то собирался дождь.

По берегам По, словно неподвижные солдаты, рядами стояли платаны.

Карнечине опустил трубку и поглядел на Тротти.

– Не могли бы вы несколько минут подождать? – Он улыбнулся, кивнув головой. – Мне кажется, синьорина Беллони – одна из наших гостей, которые ходят на работу. Не Бог весть какая работа в Гарласко, но она помогает им обрести чувство ответственности, а кроме того, дает и кое-какие карманные деньги. Но мы, конечно же, должны соблюдать осторожность. Ведь многие – в самом деле, многие – из наших постояльцев подвергаются здесь лечению.

– А как вы относитесь к лекарствам? – проговорил Пизанелли.

Карнечине пожал плечами.

– Большинство из наших гостей подвергаются в той или иной форме лекарственной терапии, что, конечно же, нередко приводит к притуплению у них умственных способностей. Но…

– Да?

– Если частичные седативные эффекты способны породить у наших постояльцев иллюзию нормального существования, следует ли по этому поводу сетовать? Вся проблема заключается в том, – Карнечине улыбнулся, – что никогда нельзя быть уверенным в долгосрочных эффектах лекарственной терапии.

– Вы врач? – спросил Пизанелли.

Мгновение Карнечине колебался, а потом покачал головой:

– Днем в санатории всегда есть врач. У меня посменно дежурят два доктора. Они и назначают лекарства.

– А ночью?

– Ночью мы пользуемся услугами местной «скорой помощи».

Пизанелли взял второй стакан «чинара», который, подобострастно улыбаясь, принес ему Карнечине.

Стук в дверь.

Ссутулив плечи, вошла девица с размазанной губной помадой. В руке она держала зеленый журнал, заложив его пальцем. Она положила журнал на стол перед директором и открыла его. Украдкой поглядывая своими темными глазами на Пизанелли, она что-то прошептала Карнечине на ухо.

Пизанелли, подняв стакан с вином к груди, улыбнулся ей в ответ.

Карнечине поднялся:

– Понятно.

Тротти произнес:

– Нам удастся поговорить с синьориной Беллони?

Маленький директор быстро кивнул головой:

– Боюсь, что ничем помочь вам не смогу, синьор комиссар. Синьорина Беллони 19 июля выехала из санатория на праздники. Она собиралась пожить в городе у сестры и вернется сюда только на второй неделе сентября. Она у сестры – у синьорины Розанны Беллони.

Леонардо да Винчи

Не в пример Пизанелли, Тротти, сев в машину, пристегнулся ремнем.

– Мы могли бы где-нибудь подкрепиться пиццей.

– Я съел великолепный ленч.

– А я собирался пойти в кино.

– Делай что хочешь, Пизанелли.

– Пойду в кино со своей девушкой.

– А что же будет с твоей психиаторшей, Пизанелли?

Когда они вернулись в город, был уже поздний вечер. Зажглись уличные фонари, автомобиль мягко катился по широким проспектам.

– С психиаторшей? Не знаю я никакой психиаторши.

На проспекте Алессандро Брамбиллы Тротти велел Пизанелли остановиться. Он отстегнул ремень и выбрался из машины.

Табачная лавка еще работала, выливая белый неоновый свет на пыльную мостовую. Тротти вошел внутрь, кивнул пышногрудой женщине за прилавком и попросил у нее четыре пакетика леденцов. Женщина сидела рядом с вентилятором, решетку которого опутывали клочья пыли. У нее были маленькие блестящие глаза; глубокая впадина разделяла покрытые веснушками груди, которые лишь отчасти были скрыты плотно облегающей кофточкой.

С пластмассовой стойки, стоявшей рядом со стендом, на котором были развешены старые почтовые открытки – Соборная площадь с еще целехонькой Городской башней, – Тротти взял по два пакетика анисовых и вишневых леденцов.

Женщина норовила отказаться от протянутой ей Тротти банкноты в пять тысяч лир, отталкивая от себя деньги бледной рукой с короткими толстыми пальцами, – Тротти помог ее мужу устроиться на работу после несчастного случая на охоте в 1979 году, – но комиссар настоял на своем, придав голосу жесткость:

– Вы очень добры, синьора Белькреди, но я должен заплатить.

– Ах, комиссар Тротти, вы слишком щепетильный.

– Лучше дайте мне чек – на тот случай, если за порогом нас подстерегает финансовая полиция.

Женщина засмеялась и пробила в кассовом аппарате три тысячи лир. Потом отдала ему чек и сдачу.

– Всего хорошего, синьора, – сказал Тротти, выходя на улицу. Он развернул вишневый леденец и сунул его в рот. Подобно наркоману после дозы наркотика, Тротти сразу же почувствовал облегчение. Садясь в машину, он улыбнулся Пизанелли. – Можешь выбросить меня на улице Мантуи. И потом отправляйся со своей психиаторшей в кино. Или к ней в постель.

– Номер 6, улица Мантуи, комиссар?

Десять с лишним лет центр города был закрыт для сквозного проезда транспорта. Когда это случилось, горожане с гордостью заговорили о самой большой в Европе пешеходной зоне. Теперь они смотрели на вещи более реалистично; они знали, что в известное время суток автоинспекция закрывает глаза на движение автомобилей по этой запретной зоне. А поскольку у большинства горожан в здании муниципалитета были приятели, число разрешенных мест парковки в городском центре далеко превышало численность его населения.

На последнем референдуме горожане высказались за расширение пешеходной зоны. Отцы же города из христианских демократов и коммунистов словно этого и не заметили.

В принципе полицейский автомобиль мог продвигаться по этой зоне свободно. Тротти, однако, заставил Пизанелли дать крюк.

– Как хорошо снова вернуться в пешеходную зону, – проговорил Пизанелли.

Когда развалилась Городская башня, власти города и министерство охраны окружающей среды бросились спасать остальные средневековые башни. Спешно осмотрели три башни на площади Леонардо да Винчи за университетом и еще более спешно обстроили их лесами. И подобное происходило повсеместно. Многие горожане, к вящему своему удивлению, обнаружили вдруг, что их скромные жилища и даже некоторые лавки являются частью неведомых башен, которым некогда нашлось более полезное применение.

– Когда Мариани начал открывать пешеходные зоны, – почти про себя пробормотал Тротти, – я думал, что наконец-то приду в форму, потому что буду везде ездить на велосипеде.

– Мы, итальянцы, часто становимся жертвами собственной риторики.

– Ты это уже говорил. Ты уже как старик, Пиза, все время повторяешься.

– Хорошо хоть, что мы не слишком долго верим в сказки собственного сочинения.

Тротти разгрыз леденец.

– Мне нравилась Розанна. Мне она очень нравилась.

Пизанелли взглянул на него:

– И теперь вы решили отыскать ее убийцу?

– Боатти этого хочет.

– Вы сегодня пуститесь на поиски ее убийцы, а я останусь без ужина, пропущу свидание и проведу еще один волнующий вечер, вдыхая синтетический запах ваших вишневых леденцов для астматиков.

– Как-нибудь подвернется другая психиаторша, Пизанелли.

Пизанелли повернул на улицу Мантуи – маленькую улочку с булыжной мостовой, высокими стенами зданий по обеим ее сторонам, закрытыми ставнями узких домов и порхающими над их крышами летучими мышами.

– Другая психиаторша. А вот другого комиссара Тротти уж точно больше не будет. – Пизанелли усмехнулся, разглядывая через окно автомобиля номера домов.

– Тебе ведь нравится работа полицейского, лейтенант? Чего же тебе еще надо – ты работаешь по ночам со своим одержимым шефом, одиозным комиссаром Тротти.

Пизанелли тормознул и выключил двигатель.

– Улица Мантуи, 6.

Они вышли из автомобиля; в вечернем воздухе пахло липами и бензином. Просидев долгий жаркий день на рисовых полях, вернулись в город комары. Пизанелли сказал:

– Комиссар, а ведь не было никакой психиаторши. Она работала сестрой в психиатрической лечебнице, а жила в Мортаре. Вот уже как три года – счастливая замужняя женщина. Ее муж торгует обувью в Виджевано.

Света в доме № 6 видно не было.

– Ей надоело меня ждать.

Маленькая кнопка звонка в стене была испачкана многочисленными прикосновениями грязных пальцев.

– Она умница, Пизанелли. – Тротти нажал на кнопку.

Где-то в глубине дома раздался звонок. К коричневой деревянной двери никто не подходил.

Сунув в рот очередной вишневый леденец, Тротти взглянул на Пизанелли.

Тот грустно кивнул головой:

– Сдается, опять я свидание прогуляю.

Кролик Багз

Несколько ступенек вели к узкой двери, рядом с которой на стене из грубого бетона, за цветочными горшками с засохшими растениями болтался ключ. Замок с шумом отворился, и Тротти вошел в прихожую. Он повернул выключатель. Над ним, под кружком от собственной тени, тускло загорелась единственная лампочка.

Внутри было прохладно. Толстостенные дома Ломбардии строились так, чтобы противостоять и зимнему холоду, и гнетущему неподвижному летнему зною долины По.

Пизанелли и Тротти стояли у подножия лестницы. Справа от них на длинных ржавых петлях висела бурая деревянная дверь с маленькой железной ручкой.

– Комнаты Розанны. Она жила здесь со своей матерью.

Мария-Кристина жила наверху, – прошептал Тротти. Ручка не поддавалась. Судя по всему, дверь давно не открывали.

Они стали подниматься по лестнице.

На полпути ступеньки повернули направо, и полицейские вышли на узкую пыльную площадку, где находилась еще одна бурая дверь. Точно такая же ручка, такие же дверные петли; все здесь было выкрашено в грязно-бурый цвет.

Из-за двери слабо доносилось бормотание мужских голосов.

Тротти постучал в дверь костяшками пальцев.

Ответа не последовало. Бормотание продолжалось.

Тротти повернул ручку. Дверь оказалась незапертой.

Бросив взгляд на Пизанелли, он постучался еще раз. Полицейские выжидали.

Пизанелли улыбался. В тусклом свете лицо его словно постарело. Он стоял совсем рядом с Тротти. Тротти налег на дверь, и она заскрипела.

– У нас даже ордера нет, комиссар? – Тротти почувствовал на щеке теплое дыхание Пизанелли.

Дверь открылась медленно, тяжело. Полицейские очутились в кухне. Пизанелли включил верхнее освещение.

С единственной лампочки свисала почерневшая от дохлых мух липучка.

Каменная раковина с несколькими грязными тарелками под осуждающим перстом надетой на кран резиновой трубки. На тарелках – засохший томатный соус. Кофеварка «экспресс» на электрической плите; кофе выплеснулся из нее на ржавый нагревательный блин плиты. На красном каменном полу валялись спичечный коробок и рассыпавшиеся пластиковые спички.

По улице Мантуи проехала машина.

Голоса продолжали свое тихое бормотание.

Пизанелли провел пальцем по крышке кухонного стола и посмотрел на собравшуюся на нем пыль.

– Дней пять – неделя, – сказал он. Улыбки на его лице уже не было.

Тротти кивнул, громко чмокая леденцом и обыскивая кухню взглядом. В тусклом свете лампочки лицо его тоже казалось побледневшим.

За кухней была спальня.

Полицейские вошли в нее вместе.

Работал телевизор, на низком потолке и грязных оштукатуренных стенах мелькали серые отблески от экрана. Гнусавый голос кролика из мультфильма.

– Кролик Багз, – сказал Пизанелли. Он хотел было побалагурить, но, подойдя к телевизору, раздумал.

У черно-белого экрана телевизора вились в слепом беспрерывном танце насекомые.

Спагетти

Перекусить Тротти и Пизанелли так и не удалось.

– Свет вроде горит.

На площади Сан-Теодоро было запарковано несколько автомобилей, а у больших дверей дома стоял полицейский мотоцикл.

Полицейский в форме – один из новеньких, кого Тротти еще не знал, – невзирая на неподвижный зной, проворно отдал им честь.

– Мне бы хотелось поговорить с синьором Боатти. Он живет здесь на самом верху.

– Слушаюсь, – сказал полицейский и снова отдал честь. Он что-то отметил в своей записной книжке, сверился с часами и, открыв дверь, пропустил Пизанелли и Тротти. – Опять жара вечером, комиссар. И дождя, видно, опять не будет.

Они оказались в том же убогом дворике.

– Deja vu, – усмехнулся Пизанелли. Он вытащил из кармана куртки сигарету и закурил.

– Может быть, Мария-Кристина уже вернулась в Гарласко, – предположил Тротти.

– Если и вернулась, то в жуткой спешке: даже телевизор не выключила.

– Или же она просто очень неаккуратна – в противоположность Розанне.

Во дворике было прохладно. Запах дыма от потухшей спички смешался со сладковатым ароматом жимолости. После того как стемнело, прошло уже несколько часов. А от кирпичных стен все еще исходило накопленное за день тепло.

– Что это – deja vu, Пизанелли?

– Чувство, что ты уже что-то видел прежде.

– В четыре утра ты это «что-то» и видел. – Тротти пожал плечами. – В моем возрасте чувствуешь, что все уже видел.

– Комиссар, вы говорите так, словно готовитесь расстаться с этим миром.

– С этим миром? Наверное, нет. Во всяком случае, не теперь. – Дабы не накликать беду, Тротти сложил два пальца в рогулю.

– А голос у вас усталый.

– Вот с квестурой расстаться готов.

– Вы это уже десять лет говорите.

– Ты думаешь, я буду по вас скучать? – Тротти изобразил слабую улыбку. Взяв Пизанелли под руку, он поднялся на второй этаж.

Они подошли к двери. На ней висела овальная, отполированная до блеска медная табличка: «Доктор Роберти». Пизанелли позвонил, и через пару минут за дверным окошком из темного стекла появился свет. Дверь открылась.

– Господа?

Синьорина Роберти выглядела совсем девчонкой. Стройная. Одета в джинсы и мужскую рубашку. Черные, поглощающие свет волосы. Косметики на лице не было. На ногах – голубые веревочные туфли.

– Комиссар Тротти, уголовная полиция. – На усталом лице Тротти появилась улыбка. – Не могли бы вы уделить нам несколько минут? – Не переставая улыбаться, он пожал плечами. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Речь, наверное, идет о бедной… – Девушка не закончила фразу. Она подняла руку, как бы указывая на квартиру этажом выше. Взгляд ее перешел с Тротти на Пизанелли. Она отступила назад, не отнимая руки от дверной ручки.

– Входите, пожалуйста.

Дверь за ними закрылась.

Они прошли за ней и оказались в большой квартире. Пол был покрыт лаком, стены обиты малиновым шелком, который кое-где начинал протираться. Распятия и чаши для святой воды, мебель черного дерева и звук их шагов, когда они шли по безоконному коридору, в конце которого виднелась залитая светом комната.

У девушки была грациозная походка. Верхняя часть ее тела едва покачивалась, туфли на веревочной подошве ступали бесшумно. Она проговорила через плечо:

– Только сегодня днем вернулась из Ланге. – Она говорила с легким шепелявым туринским акцентом, который так нравился Тротти. – У моего отца там небольшой виноградник.

Внутри этих огромных апартаментов у нее была собственная маленькая квартирка. Светлая и уютная. Воздух здесь охлаждался искусственно; тихо жужжал кондиционер.

В одном углу стоял небольшой телевизор, по которому показывали дублированный американский телесериал. Окно с жалюзи выходило на площадь Сан-Теодоро, вдоль противоположной стены растянулась кухонька – посудомойка, холодильник, плита и навесной воздухоочиститель. На стене над низкой незастланной постелью висели две картинки – «Fiera del Levante»[22] и портрет Мэрилин Монро. На полу в беспорядке валялись одежда и обувь. Там же лежали несколько подобранных в тон небольших чемоданов – точно такие же чемоданы «Vuitton» купила перед своей последней поездкой из Италии и Аньезе, – из которых на деревянный пол и бежевый ковер вывалилась одежда.

– Когда вы узнали о смерти синьорины Беллони? – спросил Пизанелли.

Ее черные волосы блестели. Они были обрезаны на прямую линию. Несмотря на мальчишескую прическу, лицо сохраняло мягкость. Отбросив со лба несколько прядей волос, девушка поглядела на Тротти.

– Извините, пожалуйста, за беспорядок. – В ее дыхании чувствовался запах эвкалипта.

– О смерти синьорины Беллони? Бедняжка, бедняжка. Она была такой доброй.

– Теперь она мертва, – уныло проговорил Пизанелли.

Она посмотрела на Пизанелли, и во взгляде ее сквозили боль и осуждение.

– Я уже знаю. – Девушка вздохнула и опустила глаза на свои домашние туфли. – Я уже знаю.

– Вы не возражаете, синьорина, если мы присядем?

Смущенная улыбка, которая напомнила Тротти совсем другую женщину.

– Вы не выпьете чего-нибудь, господа? – Юное лицо, казалось, просветлело.

Тротти опустился на мягкие подушки дивана, почувствовав бремя своего возраста, и покачал головой.

– Я как раз собиралась приготовить себе спагетти. – Она похлопала себя по плоскому животу под розовой хлопковой рубашкой. – После этой дороги из Пьемонта умираю с голоду. Такое пекло, жуткое пекло. Господа, если вы голодны… – Она указала рукой на кастрюлю, из которой шел пар.

Тротти хотел было снова отказаться. Но что-то – бремя лет, наверное, – его остановило. Улыбнувшись, он сказал:

– Вы очень добры. Мы оба весь вечер ничего не ели.

Она стояла посередине комнаты, заложив руки за спину; на ее тонких лодыжках различались полосы летнего загара.

Аньезе, Пьоппи, Чуффи.

Загорелые тела, блестящие искренние глаза, большие щедрые рты. Их потребность быть любимыми. Их потребность отдавать.

Розанна.

Тротти откинул голову на спинку дивана и смежил веки.

Конечно же, он лгал себе.

Не было и никогда не будет у него никакой умиротворенности. Никогда он не сможет ограничиться только кофе и леденцами. Женщины – Тротти нуждался в них слишком сильно.

– Не стоит из-за нас надрываться, но немного спагетти не помешает, синьорина Роберти.

Женщины ему были нужны. И Тротти сознавал, что они слишком сильно ему нравятся.

Петрарка

Пизанелли впал в столь несвойственное ему мрачное расположение духа. Агрессивность, казалось, не покидала его даже за столом, когда он поедал наспех приготовленные девушкой спагетти. Он сидел в куртке, облокотясь на красивую клетчатую скатерть; в руке он держал бокал с темным вином. На губах остался жир от пищи. Свисавшие с головы длинные волосы явно нуждались в расческе. Галстук он снял; на лбу проступили капли пота.

– Еще немного, комиссар?

Тротти помотал головой. Вынутый из холодильника болонский соус пришлось разогревать, и тем не менее он был удивительно вкусным. Хорошим оказалось и вино – «гриньолино» в бутылке без этикетки. Сидевшая напротив девушка, казалось, изучала Тротти взглядом.

– Вы очень добры, синьорина.

– Называйте меня Лаурой.

Он не мог подавить невольной улыбки:

– Красивое имя.

– Девочка, в которую в 1327 году в Авиньоне влюбился Петрарка. – Она встала и занялась кофе. – Ей было всего двенадцать лет.

– Лаура умерла от чумы во время эпидемии, – сказал Пизанелли.

Лаура Роберти свалила тарелки в раковину, и все они пересели на диван. На экране телевизора – в углу экрана электронными буквами высвечивалась надпись «Raidue» – продолжало что-то беззвучно мелькать.

– У вас есть приятель, синьорина?

Девушка кивнула.

– Где он?

– Джан-Мария? Он в Ферраре.

– Он учился там в университете?

Она улыбнулась и опустила голову.

– Учился. А теперь работает у синьора Роньони – у своего отца в Ферраре, где у него небольшая типографская компания.

– А когда вы видели его в последний раз? – спросил Пизанелли. На коленях у него лежала раскрытая записная книжка, в левой руке была ручка.

Лаура повернула голову и взглянула на него:

– А зачем вам это знать?

– Мы не отличаемся скромностью. – Тротти коснулся ее колена в потертых джинсах. – Задавать бесцеремонные вопросы – часть нашей работы. – Он опустил голову. – Пожалуйста, постарайтесь простить нас – и попытайтесь понять.

– Мы с Джан-Марией помолвлены.

– Примите поздравления, – сказал Пизанелли.

– Как только я получу степень, мы поженимся; мне осталось сдать еще семь экзаменов. – В ее голосе появилась усталость. – К весне все должно остаться позади.

– Ваша степень или замужество?

Она пропустила слова Пизанелли мимо ушей.

– Мы с Джан-Марией помолвлены уже два года.

– И у вас большая любовь? – спросил Пизанелли.

Она холодно на него посмотрела.

Пизанелли что-то записал в свою книжку.

Хотя воздух кондиционировался, в комнате было жарко. Тротти провел рукой по лбу.

– Когда вы уехали отсюда в Ланге?

– У моих родителей небольшое поместье, отец занимается там виноделием. Это его хобби, хотя немного вина он как-то ухитряется продавать. «Гриньолино» вам понравилось?

– Отличное вино.

– Санто-Стефано – прекрасное место для отдыха.

– Тогда почему же вы здесь?

Лаура откинулась на спинку дивана, скрестив руки на мальчишеской груди.

– Мне нужно было вернуться в город, чтобы продолжать работу.

– А там вы не могли заниматься?

– В Санто-Стефано? – Она пожала плечами. – У меня там не было всех нужных книг. – Она махнула рукой в сторону скрытых за занавесками книжных полок. – И в Ланге нет университетской библиотеки.

– Поэтому вы и вернулись в город?

– Середина августа – лучшее время для работы. Студентов нет, ничто не отвлекает. В факультетской библиотеке можно достать любую книгу и даже найти место позаниматься. Днем можно поехать на реку в Лидо и поплавать, а утром – выспаться. Движения на площади нет. Иногда я отправляюсь в Загородный клуб поиграть в гольф. – Она махнула рукой назад, в сторону раскинувшейся за задернутыми занавесками площади Сан-Теодоро. – К сентябрю я добиваюсь великолепных результатов. – Она уперлась маленькой ногой в край кофейного столика. Свои французские веревочные туфли она уже скинула.

– А Джан-Мария? – спросил Пизанелли.

– А что Джан-Мария?

– Когда вы снова с ним увидитесь?

– Он звонит мне по вечерам, а на будущей неделе, возможно, и приедет. Он знает, как я занята. Он тоже хочет, чтобы я сдала все экзамены.

– Когда вы уехали в Ланге? Когда вы видели Розанну Беллони последний раз, Лаура? – Тротти позволил себе еще раз коснуться рукой ее колена. Он сидел рядом с ней, откинув голову на спинку дивана и вдыхал теплый, мускусно-сладкий запах ее волос.

– Вы действительно думаете, что ее убили?

Тротти почувствовал, как содрогнулось под рукой ее тело.

Он скрестил руки на груди.

– Мы с Пизанелли видели труп. Кто-то ударил ее сзади и раскроил череп. Нос и челюсть переломлены, лицо жутко изуродовано.

– Трудно в это поверить. Синьорина Беллони была очень доброй и мягкой женщиной. Не могу даже вообразить человека, у которого могла бы подняться на нее рука.

– За насильственной смертью обычно стоят один-два мотива.

– Деньги или секс?

Тротти поднял брови.

– А для молодой леди вы информированы неплохо.

Девчоночья усмешка.

– У нас был курс популярной беллетристики – включая и детективные романы.

– Деньги или секс, – сказал Тротти, кивнув головой. – А иногда и то и другое вместе.

Улыбка исчезла с ее лица.

В комнате воцарилась тишина. Все молчали. На экране телевизора прыгали и мелькали кадры; никто не обращал на них внимания.

– Будь я тут, ничего этого, может быть, и не случилось бы. – Лаура закрыла глаза и откинула голову на спинку дивана.

– Вы не должны винить себя в ее смерти, Лаура.

– Иногда она спускалась ко мне, и мы болтали. Розанна любила одиночество, и мне всегда льстили и доставляли удовольствие ее посещения. Хотя, вообще-то говоря, чаще я к ней сама поднималась.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Чем вы занимались с Розанной Беллони?

– Она любила поговорить.

– О чем?

– О детях.

– Что?

– Она жалела, что у нее никогда не было собственных детей. И она скучала по своим ученикам. – Пауза. – Розанне нравилось объяснять мне, какое счастье, что у меня хороший парень…

– Она знала Джан-Марию?

– Они встречались. – Девушка пожала плечами. – Он ей нравился, и, мне кажется, она хотела, чтобы мы были с ним счастливы. Все время твердила: «И пусть у вас будет куча детей – куча детей». Она просто обожала двух дочурок синьора Боатти, – добавила она ласково.

– И вы собираетесь завести кучу детей? – спросил Пизанелли.

– Профессия. Прежде чем заводить детей, я хочу устроиться на работу и получать за нее деньги. – Она слегка повернула голову и взглянула на Пизанелли.

Тот сделал вид, что бегло записывает что-то в своей книжке.

– Скажите, пожалуйста, когда вы видели ее в последний раз, Лаура?

– Я уезжала на восемь дней. Должно быть, это было в четверг или в пятницу. Мы столкнулись на лестнице. Я уходила в университет, а она возвращалась из бакалейного магазина на улице Ланфранко, где купила кофе. И свежий хлеб.

– Что она сказала?

– Она сказала «buongiorno» и улыбнулась.

– Еще что-нибудь?

Девушка покачала головой.

– Почему ее интересовали свидетели Иеговы?

– Свидетели Иеговы? Первый раз об этом слышу. Розанна была доброй католичкой – во всяком случае, так мне кажется. По воскресеньям, а иногда и в будние дни она часто ходила на мессы.

– Вы знали, что у нее есть враги?

– Враги? – Темные глаза девушки широко раскрылись.

– Не знали ли вы кого-нибудь, кто ей не нравился? Или кого-нибудь, кто не любил ее?

– С тех пор как Розанна ушла из школы, она редко куда-нибудь ходила.

– Но ее навещали?

Девушка сидела рядом с Тротти, который вдыхал запах ее волос, получая давно забытое, запретное удовольствие.

– Навещали? – повторила она, не глядя на него.

– Вам приходилось видеть Розанну с кем-нибудь еще?

Девушка едва заметно пожала плечами.

– Иногда я видела ее с сестрой – с Марией-Кристиной, с ее младшей сестрой, которая сейчас живет где-то в Гарласко. Время от времени она приезжает сюда на выходные. А раз-другой с какими-то ее подругами.

– С кем именно?

– Я не знаю, как их зовут. – Она покачала головой. – Пожилые дамы. Старше ее. Всякий раз, когда они проходили мимо моей двери, я чувствовала запах лавандовой воды.

– А с мужчиной вы никогда не видели ее, Лаура?

Молчание.

– Вам доводилось когда-нибудь видеть Розанну с мужчиной?

– Кажется, нет.

– Так «да» или «нет», Лаура?

– Я ведь и вправду не слишком часто виделась с синьориной Беллони.

– Вы когда-нибудь видели ее с мужчиной?

– Но не с синьором Боатти?

– Вы когда-нибудь видели Розанну Беллони в компании иного мужчины?

Девушка покачала головой.

– Нет.

– Но с синьором Боатти вы ее видели?

– Он живет на самом верху. Синьорина Беллони очень любила его дочек.

– А синьор Боатти часто ее навещал? – Пизанелли обратил взор к потолку и, подняв брови, ожидал ответа.

– Единственным мужчиной, с кем я ее видела, был синьор Боатти, комиссар.

– И вам казалось это совершенно естественным?

Девушка задержала дыхание.

– Совершенно естественным.

Вскоре Тротти и Пизанелли поднялись.

– Я должен еще зайти к синьору Боатти, – сказал Тротти. – Если вы его встретите, синьорина, постарайтесь не входить в детали нашего разговора.

Лаура задумчиво кивнула и скользнула своими узкими ступнями в матерчатые туфли. Она проводила полицейских до двери.

Когда они поднимались по лестнице, Пизанелли тихо проговорил:

– Только не пытайтесь меня уверить, комиссар, что болонский соус, простояв восемь дней в холодильнике, может быть таким вкусным.

«Ланча»

– «Tema Sturbo».

В автомобиле сидело трое мужчин. Пизанелли одной рукой держал рулевое колесо. Тротти, казалось, спал, но время от времени слышалось, как во рту у него позвякивает леденец.

В машине пахло потом, чесноком и вишневым леденцом Тротти.

– «Tema Sturbo», – ковыряя в зубах старой зубочисткой, повторил Пизанелли, внутренне разочарованный, что никто не оценил его шутки. – Автомобиль Чичолины называется «Tema Sturbo».

Боатти сидел сзади. Своим мягким интеллигентным голосом он говорил что-то в портативный диктофон и время от времени тихо рыгал.

Было жарко, и, хотя все низко опустили стекла, сквозняк в автомобиле почти не ощущался. Лишь непонятно откуда взявшееся дуновение ветра донесло с улицы Маттеотти запах бензина. Близилась полночь. Пизанелли припарковал голубую «ланчу-дельту» на краю площади прямо перед железнодорожным вокзалом. Автомобиль попал как раз в пятно света, падавшего от ближайшего фонаря.

– У меня проснулся интерес к вашей книге – если вы ее когда-нибудь напишете. – Глаза Тротти оставались закрытыми.

От дальнего конца длинной стены эхом отскочил грохот переводимого на запасный путь состава.

– Я ее напишу.

– Вы достали адрес?

– Школа закрыта, – ответил Боатти, – но мне удалось поговорить с привратником. В школе Розанны действительно работал учитель, который года три назад уволился. Сейчас он живет в Вентимилье. По мнению привратника, между ним и Розанной кое-что было. Учителя зовут Талери – Акилле Талери. У него взрослый сын.

Тротти кивнул, не открывая глаз.

Вокруг было почти безлюдно. Несколько железнодорожных рабочих возвращались с работы; после дневной жары голубая форма на них смялась. К вокзалу ковылял бродяга, которому идти было больше некуда. Туристы в этот час ночи уже спали. Близился рассвет. Лишь изредка, набитый путешественниками и залитый светом, проносился через провинциальный городок, даже не сбавляя скорости, какой-нибудь международный состав, направляющийся в Геную или Венецию, во Францию или Югославию.

На запасных путях нетерпеливо ждали рассвета бурые пригородные поезда – в Верчелли, Кодонью и Алессандрию.

Кончился еще один засушливый день. До феррагосто оставалась неделя.

– «Tema Sturbo». – Пизанелли громко зевнул, даже не прикрыв рот ладонью. Еще сильнее запахло чесноком. Постучал зубочисткой по зубам.

Никто, казалось, не обращал на их автомобиль никакого внимания. Номер у него был обычный, и только антенна на крыше как-то отличала его от стоявшей рядом полдюжины других легковушек. Тротти не отказался бы от кондиционера, но, включив мотор, они могли бы привлечь к себе ненужное внимание.

– А чем мы, собственно, сейчас занимаемся? – спросил Боатти.. – Ждем.

– Можно мне это как-нибудь зафиксировать?

Задним бампером их автомобиль уткнулся в стену здания вокзала, обклеенную сериями одинаковых афиш, одни из которых оповещали о результатах футбольных матчей многомесячной давности, другие – о гастролях испанского цирка.

«Хранение ручной клади». Надпись горела в неоновом одиночестве над бездверным входом в здание вокзала и фонтанчиком с зеленоватой водой.

Лобовое стекло «ланчи», готовой в любое мгновение сорваться с места, смотрело прямо на площадь.

– «Tema Sturbo»… Те masturbo.[23]

Никто не засмеялся. Пизанелли пожал плечами.

– Я думал, что шутка-другая вашей книге не повредит, Боатти.

Ответа не последовало.

Разобиженный Пизанелли взял бинокль для ночного видения:

– У этой Роберти великолепная фигурка. Очень гибкая. – Он несколько раз просмотрел улицу Триесте в бинокль. – Мне кажется, она мной заинтересовалась. Моим животным магнетизмом. – Улицу частично загораживали ели и щиты с киноафишами, стоявшие на небольшом пятачке между станцией и зданием вокзала. На юге, ближе к По, возвышались три освещенные башни – образчики архитектуры постмодерна, копировавшие некогда столь многочисленные в городе средневековые башни. Три белые трубообразные структуры, от которых кое-где отвалился бетон, обнажив стальную арматуру.

(Сооружение этих колонн совпало с гибелью трех лип на улице Триесте, вызванной, судя по всему, выхлопными газами).

Пизанелли присвистнул.

– Еще шлюх подвалило, – сказал он, не отнимая бинокля от глаз.

– А что ты против них имеешь? – Тротти открыл глаза и повернулся к Пизанелли.

– Кому охота трахаться с такую жару?

– Мужьям, чьи жены уехали на курорт.

– Моя жена тоже завтра уезжает на побережье, – сказал Боатти.

– Гвоздь программы нынешнего лета – нигерийки, Боатти, – если вы этим интересуетесь. Видите вон ту черную девицу…

– Ты думаешь, что проститутки – особая порода людей, Пизанелли?

– Нечего злиться, комиссар. Просто я не понимаю тех, кому охота трахаться в такую погоду.

– А ты что собирался делать со своей психиаторшей после кино, Пизанелли?

– Она не психиаторша.

– Многие преступней проституток.

С минуту Пизанелли дулся.

– Мне нравятся женщины, комиссар. Но это не значит, что мне хочется спать со всеми подряд. А то, что я от них получаю, они дают мне по доброй воле. Я за это не плачу.

– Почему ты так агрессивно держался с Лаурой Роберти?

Пизанелли вопрос проигнорировал.

Тротти вынул из пакетика очередной вишневый леденец.

– Женщину купить нельзя, – произнес Пизанелли с чувством оскорбленного достоинства.

– Женщину, безусловно, купить можно, лейтенант Пизанелли. И мы все время их покупаем. За деньги и за все остальное. Женщины покупают нас красотой – и телом, – сказал Боатти. – Добровольных жертв в природе не существует. Если тебе чтото нужно – так или иначе приходится платить.

– Вы философ, Боатти?

– За так просто никто не трахается.

– И в любовь вы не верите?

– Женщина всегда знает, хочешь ли ты ее тело. И всегда захочет получить что-нибудь взамен. Она раздвигает ноги, а ты раскрываешь свою чековую книжку. Или еще хуже – ты раскрываешь перед ней двери своего дома, свою душу, свою жизнь.

– Последний романтик – Боатти, – сказал Тротти. Он снова закрыл глаза.

– Женщины ничем не лучше и не хуже мужчин.

– Женщины находят меня чутким, – сказал Пизанелли.

Улица Триесте находилась от них метрах в девяноста. Большая часть ее была хорошо освещена, так что они отчетливо могли видеть едва одетых женщин – кофейных бразильянок и темнокожих нигериек на высоких каблуках и в давно вышедших из моды мини-юбках. Время от времени картину загораживал съезжавший с автострады и останавливавшийся здесь автомобиль, водитель или пассажир которого сговаривались с проституткой о цене.

– Анджела, – Пизанелли протянул бинокль Тротти.

– Несчастный ублюдок.

– Несчастный ублюдок? – засмеялся Пизанелли. – У Анджелы денег больше, чем у нас с вами, комиссар. А теперь, когда кругом весь этот СПИД, он работает только вручную и отказывается от всего более опасного. Анджеле лет сорок, и рисковать своей пенсией он не хочет.

Трансвестит стоял в дверном проеме и разговаривал с одной из проституток. На нем была мини-юбка, за спиной болталась желтая сумка.

– Его сын занимается спортом в клубе КОНИ в Риме.

– Счастливый Анджела! – засмеялся на заднем сиденье Боатти.

– Гомосексуалист – и счастливый?

– Большинство мужчин-проституток выходит в тираж уже лет в двадцать. Похоже, в нем есть что-то, чего нет в других.

– Сфинктер да многолетняя практика, – сказал Пизанелли.

– А может, наоборот, нет чего-то, что есть у других, – например, вирусной инфекции.

Тротти остановил Боатти жестом.

– Сюда идет Бельтони. – Тротти схватил бинокль.

Атмосфера в «ланче» стала вдруг напряженной, выжидательной. Тротти перестал звенеть во рту леденцом. Он поднес к глазам большой бинокль, уперев его линзы в лобовое стекло.

Сидевший за ним Боатти подался вперед, облокотившись на спинку водительского сиденья.

– В тенниске.

Человеку, шедшему по улице Триесте, было лет тридцать – тридцать пять. Его волосы, как у футболиста Гулли, были заплетены в косицы. Он шел легкой, подпрыгивающей походкой, словно вот-вот был готов сорваться на бег. На ногах белели баскетбольные туфли.

Проходя мимо проституток, он поприветствовал их кивком.

Приветствие его осталось без ответа. Анджела повернулся к нему спиной. Бельтони направился к огням бара «II Re»[24] – туда, где на привокзальную площадь выходил проспект Виктора Эммануила. Несколько любителей поздней выпивки – по преимуществу железнодорожные рабочие – сидели за маленькими столиками, расставленными почти у самой обочины тротуара, в надежде освежиться легким ветерком, продувавшим проспект.

Бельтони направился к одному из столиков.

– У него должно быть что-то с собой, – сказал Тротти.

– Последние месяца два зелья в городе было немного.

– Кто это говорит?

– Отдел по борьбе с наркотиками. – Пизанелли закусил губу. – И там не очень понравится, что вы вторгаетесь на их территорию.

– Они об этом и не узнают. Если…

– Вы и вправду думаете, что сестра Розанны Беллони – наркоманка?

– А как иначе, по-твоему, их утихомиривают там, в Гарласко?

– Транквилизаторами, комиссар, – не крутыми же наркотиками.

– Мария-Кристина уехала из санатория несколько недель назад. Возможно, ей дали с собой некий запас транквилизаторов, но это не значит, что она их принимала. Ей могло кое-что понадобиться – и кто знает, может быть, для этого ей нужны были деньги.

– И поэтому она набросилась на свою сестру?

Тротти не ответил.

– Способна была Мария-Кристина убить сестру?

– Я думаю, нет ли связи между самоубийством на реке и исчезновением Марии-Кристины?

– С какой стати?

– А где Мария-Кристина?

– Из того, что она исчезла…

Тротти снова поднял руку. Мужчина с косицами внезапно остановился – животное, почуявшее затаившегося врага. От ближайшего столика его отделяло метра два. Он сделал еще один нерешительный короткий шаг и повернул назад. Он пошел по прежнему маршруту, только быстрее. Подпрыгивания в походке больше не было.

– Он что-то заподозрил? – спросил Боатти.

– Вроде бы ничего. – Тротти оторвал глаза от бинокля. – Бельтони расплачивается с долгами. – Он взглянул на Пизанелли, который, хоть и скинул наконец свою замшевую куртку, обливался потом.

– Он с кем-то встречается, – просто сказал Пизанелли.

Стоявший у входа в бар с пустым стаканом в руке африканец – «беженец» с ослепительно белыми зубами – вышел на тротуар и пошел следом за Бельтони по направлению к проституткам. На плече у него болталась кожаная сумка.

Вдоль тротуара тащился двухместный «фольксваген», в котором сидели четверо молодых людей. Один из них что-то сказал проститутке, и та ответила непристойным жестом. Проститутка была светло-коричневой. (Бразильские проститутки по большей части были мужчинами-трансвеститами).

Мужчина с косицами скрылся в дверном проеме. Целиком его в бинокль видно не было. Скоро к нему присоединился африканец.

– Заводи машину.

Сделку из автомобиля разглядеть было невозможно.

– Трогай, – хрипло прошептал Тротти.

Пизанелли включил зажигание. Сзади вцепился в сиденье Боатти.

– Мне нужен Бельтони, – сказал Тротти. – Хорошо, Пиза, но помедленней.

Автомобиль почти бесшумно заскользил по пустой площади. На полпути до улицы Триесте Тротти скомандовал: «Давай!»

Пизанелли газанул, взвизгнули колеса. Включились фары, и поток света выхватил из темноты двух мужчин. Глаза у африканца блестели под стать зубам. Бельтони инстинктивно загородился от света рукой.

Африканец повернулся и побежал.

«Ланча» атаковала бордюр тротуара. Автомобиль подпрыгнул, и на какой-то миг Пизанелли потерял над ним контроль.

Рев мотора перекрыл визг проститутки, выкрикивавшей португальские ругательства.

Пизанелли успел бросить ногу на тормоз раньше, чем машина врезалась в стену. Управляемый занос.

– Господи! – хрипло прошептал Боатти. В его белой руке по-прежнему был зажат диктофон.

Рычащая «ланча» зажала торговца наркотиками в дверном проеме. От его почти потухшей трубки поднимались в неподвижный воздух серые завитки дыма.

Продолжала визжать небритая проститутка.

Калибр 7,65

– Наручники, Пизанелли.

– Ты, мразь!

Тротти уткнул в затылок Бельтони дуло пистолета.

– Руки на стену, расставить ноги!

От Бельтони несло запахом застарелого пота и грязной одежды. Пизанелли принялся его обыскивать.

– Как тебя зовут?

– У меня ничего нет.

– Нет? Будет шутить-то.

Мало-помалу собралась нерешительная толпа из проституток и прохожих; они остановились на почтительном расстоянии от автомобиля. «Ланча» стояла поперек тротуара, ее двигатель все еще работал. В ярком свете фар, словно актеры на пустой сцене, двигались трое мужчин. Тротти нутром чувствовал молчаливую враждебность толпы. Один из трансвеститов продолжал выкрикивать бразильские ругательства.

– Как тебя зовут?

– Ты ведь знаешь, Тротти. И ты, и все ваши сволочи в квестуре.

Пизанелли сильно ударил его левой рукой и, вытащив из кармана злоумышленника пистолет калибра 7,65, присвистнул:

– Тяжелая артиллерия, комиссар.

– Где ты это взял?

– Это не мое.

– Где взял?

– Дал приятель – минут десять назад. Он не мой. Вы же меня знаете, комиссар. Вы же сами знаете, что оружия я не ношу.

– Я тебя не знаю. А то, как от тебя несет, к знакомству тоже не располагает.

– Сволочи!

– Пизанелли, надень на него наручники. Он поедет с нами. Год, а если ему повезет – шесть месяцев. Полгода его не будет на улицах – многие нам за это скажут спасибо.

– Господи, да не мой это пистолет.

– Посмотри-ка, нет ли у него в карманах какого снадобья.

– Нет у меня ничего. – Бельтони завертел головой, и на его грязном лбу заплясали косицы.

– Ничего такого, что не требовало бы дезинфекции. – У Тротти сперло дыхание. – Посмотри в ботинках.

– А что же негра-то не взяли?

– Помолчи.

– Возьмите негра, зелье у него. – В хнычащем голосе чувствовался сильный миланский акцент. Налитые кровью глаза казались неестественно большими. – У меня ничего нет. Торгует негр. Почему вы его не взяли?

Боатти все это время сидел в машине, приоткрыв заднюю дверцу и выставив одну ногу на тротуар. Его круглое лицо побледнело.

– Шевелись, Пизанелли. Посмотри у него в ботинках.

В зловонном дыхании Бельтони чувствовался запах голода, алкоголя и табака. Носков на нем не было. Из левой баскетбольной туфли Пизанелли извлек складной нож. Когда он стал обыскивать карманы джинсов, Бельтони рванулся своим худым телом назад, пытаясь увернуться.

– Сволочи!

Рывок был не очень сильным, Бельтони задел лишь голову Пизанелли.

– Оставьте меня в покое, сволочи!

Не выпуская из рук пистолет «беретта», который в кобуре носил с собой Пизанелли, Тротти ударил Бельтони по пояснице. Потом, когда тот развернулся, коленом нанес ему удар в пах.

Бельтони застонал, согнулся, и Пизанелли надел на его бледные узкие запястья наручники.

– Подонок.

Пизанелли прекратил обыск:

– Ого!

– Что?

Пизанелли взглянул на Тротти. Его возбужденное лицо было мокрым от пота. Он как-то неуверенно осклабился:

– Нашел!

В левой руке он сжимал толстую пачку банкнот в сто тысяч лир.

Ромашка

На кухонном столе, словно солдаты в черных фуражках, выстроились в длинный ряд по стойке «смирно» окурки сигарет «Муратти». В раковине лежала пара кастрюль с остатками пищи. По стенке пластикового мусорного ведра, стоявшего под раковиной, тонкой струйкой натек на пол томатный соус.

В спальне, развалясь по диагонали широкой постели, спала Ева. Сбоку горел светильник. На полу валялась пара раскрытых журналов. Жалюзи было опущено, в комнате стоял запах мускусных духов, маникюрного лака и сигаретного дыма.

Тротти вернулся на кухню и налил в кастрюлю горячей воды. Ожидая, пока вода закипит, он прибрался. Смел со стола сигаретные окурки и принялся мыть посуду.

Когда он заваривал кипятком ромашку, в дверях появилась Ева. В руке она мяла сигарету. Она нашла одну из ночных рубашек Аньезе – подарок Тротти, когда они отдыхали в Бари, – и надела ее не завязывая. Рубашка прикрывала грудь Евы, но оставляла открытым темный треугольник волос на лобке.

– А ты поздновато.

– Здесь как в хлеву.

– Я готовила тебе еду, Пьеро Тротти.

– Ты очень добра, но никакой необходимости в этом не было. – Кастрюля выскользнула у него из рук, и металлическая ручка обожгла ему пальцы. Он бросил кастрюлю в раковину, где она злобно зашипела, и к потолку поднялось облачко пара.

– Не нервничай.

– Я никогда не нервничаю, – сказал Тротти. Он отвернулся и подлил в раковину холодной воды.

– Я ждала тебя целый день. Ты мог бы позвонить, Пьеро.

Тротти не отвечал.

– Я о тебе беспокоилась.

– Я просил тебя не подходить к телефону. Звонил один мой сотрудник, и ты ответила. Не нужно было. Когда телефон звонит, не снимай трубку. Никто не должен знать, что ты здесь. – Он с грохотом домыл остальные тарелки и расставил их в сушилке. – Ради твоего же блага никто не должен знать, что ты здесь.

– В холодильнике спагетти.

Тротти перекинул через плечо полотенце, которым вытирал посуду, и повернулся к Еве.

– Ева, тебе нужно будет уехать.

Ева закурила сигарету и опустилась на один из кухонных стульев. Складки шелка свисали между ее черными гладкими ногами.

– Ты собираешься выставить меня на улицу? – Под отворотом из красного шелка на груди у нее едва различались шрамы от сигаретных ожогов.

– Тебе нельзя здесь жить, Ева. – Тротти говорил, глядя ей прямо в глаза.

– Ты выставляешь меня на улицу?

– Я никогда тебя не звал сюда, Ева.

– Куда мне идти?

– Ты можешь вернуться в Уругвай, вернуться к сыну.

– У меня нет денег. Мне нужно где-то жить.

– У меня тебе жить нельзя. Я уже старик, Ева. И ничем помочь тебе не могу.

Ева сидела, опершись локтями о пластиковую крышку стола. Она выкрасила свои густые короткие волосы в светлый тон. Корни волос остались черными. Она что-то невнятно пробормотала по-испански. Сигарету она докурила до самого фильтра.

(Боатти сказал: «За так просто никто не трахается. Женщина всегда знает, когда ты ее хочешь а всегда что-нибудь попросит за это взамен. Она разводит но и а ты раскрываешь свою чековую книжку. Или еще хуже; раскрываешь перед ней двери своего дома, свою душу, свою жизнь»).

Тротти сел напротив нее и положил руки на пластиковую поверхность стола.

Из-за будильника, стоявшего на холодильнике, высовывался листок приходских новостей восьмимесячной давности, забытый здесь Пьоппи. Будильник тихо тикал.

– Дай мне сигарету, у меня все кончились.

– Я не курю.

– Господи!

Тротти порылся в ящике буфета. Нашел старую пачку «Бенсона», которую в прошлое Рождество забыл у него Нандо. В пачке лежали три сигареты.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Ева. – Тротти протянул ей высохшую сигарету.

– А что мне делать?

– Я тебе помочь больше не смогу.

– Если я вернусь в Уругвай, они меня отыщут.

– А здесь, думаешь, они тебя не отыщут?

Она кивнула.

– Ты мне нужен. – Она засопела. Жалела себя. Тротти знал, что вот-вот польются слезы. – Они будут меня искать. Они уже меня ищут. Они захотят вернуть свои деньги.

Тротти покачал головой.

– Я уже пытался тебе помочь. Тебе не нужно было сюда приезжать, Ева.

– Что еще мне не нужно было делать?

– Я достал тебе паспорт. Купил билет. Ты могла бы вернуться к сыну. Ты говорила, что сможешь устроиться на работу.

– В Уругвае? – Ева помотала головой.

– Ты могла бы вернуться. И устроиться на работу, чтобы быть рядом со своим сынишкой.

– Ему неплохо и с бабкой. – Она снова замотала головой. О незажженной сигарете во рту она, казалось, совсем забыла. – В Италии никто не относился ко мне лучше чем ты, Пьеро Тротти.

Тротти почувствовал, что начинает злиться.

– Почему ты не села на самолет в Уругвай?

– Не оставляй меня сейчас.

Тротти разозлился, потому что понял, что попал в ловушку.

– Ты единственный, кто отдавал, не требуя ничего взамен. – Она взглянула на него покрасневшими глазами. В толстых губах дрожала нераскуренная сигарета. Лицо отекло, на коже остались следы от подушки.

– Я не смогу тебе больше помочь.

Ева Беатрикс Камарго Мендес, 28 лет, родом из департамента Серро-Ларго, Уругвай, мать и проститутка, зарыдала.

Не сказав больше ни слова, она встала и оправила на себе ночную рубашку Агнезе. Оправила ночную рубашку на своем молодом, гибком, темном теле. Она вышла из кухни, тыльной стороной ладони утирая слезы.

Комиссар Тротти – в скором времени дедушка – негодовал.

Спокойствие духа?

Транквилизаторы

8 августа, среда

Располневший со времени женитьбы Мазерати окинул Тротти быстрым небрежным взглядом и исчез за дверьми отремонтированной лаборатории с пластмассовой чашкой кофе в руке.

Тротти вызвал лифт.

Войдя в кабину, где постоянно пахло застоявшимся сигаретным дымом, а на алюминиевых панелях был выгравирован серп и молот, Тротти нажал на кнопку третьего этажа. Лифт медленно пополз вверх. После ремонта в кабину лифта из встроенного в потолке громкоговорителя непрерывно лились приглушенные звуки свирели.

Блондинка на третьем этаже – Тротти так и не понял, эта же или какая другая женщина сидела здесь накануне, – одарила его радостным «buongiorno» и улыбкой, блеснувшей ярко-красной губной помадой. Не взглянув на женщину, Тротти пробормотал что-то в ответ и направился по коридору к своему кабинету.

Тротти занимал теперь новый, менее просторный кабинет с видом во двор и на выложенную серой галькой стену. Тротти перевели сюда, в самый конец коридора, от греха подальше после ремонта квестуры. Поскольку его дверь была последней, заходили к нему редко, но когда заходили – заходили по делу.

Persona non grata.

Никто даже не подумал заменить ему телефонный аппарат – или хотя бы его почистить.

– Соедините меня с директором санатория «Каза Патрициа» в Гарласко.

Ему поставили новый стол. На нем не было ни выжженных сигаретами пятен, ни нацарапанных надписей. За исключением телефона, фотографии Пьоппи ребенком и пары пустых пакетиков из-под леденцов, прилипших за неделю к поверхности стола из искусственного тикового дерева, ничего на нем не было.

(Уборщицы вообще редко отваживались заходить в кабинет Тротти).

Тротти сел, не отрывая телефонной трубки от уха. Все тот же телефонный аппарат с массивным диском набора почти во всю грязно-зеленую переднюю пластмассовую панель и с древней наклейкой, рекламирующей велосипеды марки «Колумбус».

(Телефонные аппараты распределялись в квестуре в соответствии со статусом сотрудников. У тех, кто принадлежал к высшим сферам, были радиотелефоны и факсы. Чины помельче получали аппараты с кнопочным номеронабирателем и автоответчиком.

Тротти должен был связываться с абонентом через телефонистку.

Зато кресло было новым. Конструкция из черных металлических трубок, с которой уже начинала отлетать краска и которая не отличалась ни удобством, ни особой эстетичностью.

Тротти до сих пор с ностальгией вспоминал кресла, обтянутые грязной парусиной. Как и все остальное, к чему он привык и что успел полюбить, кресла эти после ремонта квестуры куда-то исчезли. Как и Джино и его собака Принцесса).

Опять знойный день. Не было еще и половины десятого. За окном ворковали голуби.

– Соединяю, комиссар.

– Алло!

– Слушаю!

– Синьор Карнечине?

Голос в трубке звучал подозрительно:

– Говорит доктор Карнечине.

– Это комиссар Тротти.

– А! – Мгновенное колебание, и голос в трубке зазвучал приглушенно, словно микрофон прикрыли ладонью. – Надеюсь, у вас все в порядке, комиссар?

– Не хуже, чем всегда. Скажите, Карнечине, ведь вы ей даете лекарства?

– Кому?

Тротти даже не пытался скрыть раздражение.

– Что вы даете Марии-Кристине Беллони? Вы сказали, что ей разрешают работать в Гарласко. В городе.

– Все верно.

– Мне кажется, вы держите ее на каком-то транквилизаторе.

– Транквилизаторе? – Карнечине произнес это слово так, будто слышал его впервые.

– Что она принимает?

Долгое молчание. Тротти посмотрел в окно, не сосредоточивая взгляда на стоявшей напротив галечной стене.

– Карнечине, Беллони принимает нейролептики?

– У нее здесь есть свой врач, комиссар. Я не слишком часто вхожу в прямой контакт с паци… с нашими гостями. Мне нужно поговорить с доктором Ривистой.

– Поговорите сейчас же.

– Боюсь, это невозможно.

– Поговорите сейчас же, Карнечине, и сразу же перезвоните мне… через полчаса.

– Комиссар Тротти…

– Через полчаса – если вы не хотите лишиться лицензии. Если не хотите, чтобы еще до ленча к вам заявились финансовая полиция и «Антисофистикацьоне»[25] и прикрыли ваше заведение – Тротти хлопнул трубкой об аппарат.

Почти сразу же телефон замигал красным светом. Тротти, поглощенный развертыванием очередного леденца, снова потянулся к трубке.

– А ты для старика слишком проворен, Тротти.

Тротти усмехнулся:

– Может, я и не так стар, как тебе кажется, Майокки.

– Не заглянешь?

– А что ты мне хочешь предложить?

– Тебе все еще кажется, что между утонувшей Снупи и делом Беллони может быть связь?

– Мне пока не удалось найти младшую сестру. В санатории ее нет, и, может быть, транквилизаторы она не принимала.

– Ты по-прежнему занимаешься делом Беллони, Тротти?

– Начальник квестуры меня отстранил. Я тебе говорил вчера.

Майокки по-юношески хохотнул. Тротти отчетливо представил его на другом конце провода: больше похож на студента, чем на комиссара уголовной полиции, в зубах – потухшая трубка, рука запущена в длинные густые волосы. Досадно, что Майокки собрался разводиться с женой.

– Тротти, я знаю человека, с кем тебе следовало бы повидаться.

– Кто это?

– Лука.

– Какой Лука?

– Тот самый. Парень, которого так любила наша Снупи. Говорят, что у него есть кое-какие фотографии.

– Фотографии этой женщины?

– Тротти, через полчаса я еду с ним в Брони.

Тротти прищелкнул языком.

– Спасибо тебе, Майокки. И я тебе очень признателен. Я ценю сотрудничество. Но сегодня утром мне нужно быть на вскрытии. Думаю, что… – Он поднял голову. – Я тебе перезвоню, Майокки.

Тротти медленно положил грязную телефонную трубку на место. Он встал и улыбнулся с искренностью подопытного с отработанным павловским условным рефлексом.

– Buongiorno, господин начальник квестуры.

Несмотря на зной очередного сухого августовского дня, несмотря на то что город почти обезлюдел, а квестура работала вхолостую, начальник квестуры был в полотняном пиджаке, галстуке и мягкой хлопковой рубашке. Лицо было тщательно выбрито. Терпкий запах одеколона разливался вокруг.

– Какого черта, Тротти.

– Какого черта? – повторил захваченный врасплох Тротти.

С исказившимся от гнева лицом начальник квестуры бросил на стол Тротти утреннюю газету. Один из целлофановых пакетиков из-под леденцов, целую неделю пролежавший приклеенным к поверхности стола, слетел наконец-то на пол.

– Поменьше шума, Тротти. – Злобное сопение.

Газета «Провинча Подана», 8 августа

Действительно ли загадочная Снупи покончила жизнь самоубийством, бросившись в По? По-видимому, сегодня водолазные работы возобновятся. В исчезновении молодой женщины из Милана много странного, и вообще нельзя исключать возможность искусной мистификации.

Попробуем восстановить ход событий с самого начала.

Вчера на рассвете по телефону 113 позвонила неизвестная женщина. Она сообщила, что в Борго-Дженовезе, на берегу реки возле памятника прачкам она видела груду одежды.

Немедленно выехавшие в указанное место полицейские ничего не обнаружили.

Спустя несколько часов, около 7.30 утра, раздался второй анонимный звонок. Тот же самый женский голос сообщил, что «на плавучем понтоне, недалеко от Крытого моста, лежит какой-то сверток». Полицейские из оперативного отдела, руководствуясь указаниями загадочного абонента, на сей раз действительно нашли вельветовый пояс, черную полиэтиленовую сумку и двух игрушечных Снупи из меха. Кроме того, обнаружена записка: «Лука, я люблю тебя». В сумке найдено письмо, в котором говорится о самоубийстве на почве безответной любви. Оно начинается следующими словами: «Чувства – не старые надоевшие игрушки, их не выбросить…»

Письмо не подписано.

По адресу на конверте детективы, возглавляемые одним из лучших следователей нашего города, комиссаром Густаво Майокки, смогли установить личность молодого человека, кому было адресовано трагическое письмо. Им оказался двадцатипятилетний житель Брони, который был буквально потрясен известием, что женщина, с которой он познакомился в ночном клубе «Редавалле», а затем имел небольшое приключение, могла покушаться на собственную жизнь и броситься в воды нашей реки.

События, о которых Лука рассказал представителям уголовной полиции, странным образом напоминают голливудский фильм «Роковое влечение», совсем недавно демонстрировавшийся на экранах наших кинотеатров.

«Как-то вечером в конце июля мы с приятелем познакомились с женщиной, назвавшейся Беатриче. Она сказала, что живет в Милане и ей тридцать один год. Потом она призналась, что старше. Она сообщила также, что ушла от мужа, потому что он импотент и она не может иметь от него детей».

История настоящей любви или тривиальное приключение в разгар лета?

Протанцевав весь вечер, Лука везет Беатриче в Брони, на виллу своих родителей, где наилучшим образом и пользуется их отсутствием.

На следующее утро он отвозит молодую женщину в Гарласко, откуда она на поезде намеревается уехать в Милан. Короткий поцелуй в щеку, маленький презент в двадцать тысяч лир – и, казалось бы, приключению конец. Сам Лука едет из Брони к своим родителям на Адриатическое побережье. Между тем Беатриче ежедневно пишет ему длинные письма с признанием в пламенной любви. Разумеется, Лука, помолвленный с другой девушкой, ни на одно из них не отвечает.

«Дней десять тому назад по причинам личного характера мне нужно было вернуться на виллу. На пороге неожиданно появилась Беатриче. Она рыдала, но сквозь слезы все-таки сообщила мне, что отравилась. Конечно, я ей не поверил. Я провел ее в дом и кое-как успокоил. Потом вызвал такси и оплатил обратную дорогу до Милана».

На следующий день Беатриче вновь попытается связаться с Лукой – на сей раз по телефону. Она говорит, что должна обязательно с ним встретиться и кое-что отдать. Свидание назначается на вокзале нашего города. Беатриче приходит с большой сумкой через плечо. Она очень бледна и сильно нервничает. Лука недвусмысленно объясняет, что не может больше с ней встречаться и что она должна оставить его в покое. Прежде чем уйти, Беатриче бормочет сквозь зубы: «Скоро ты обо мне услышишь, Лука».

Сегодня водолазы намерены продолжить подводные поиски.

Судя по всему, комиссару Майокки в расследовании этого дела будет помогать комиссар Тротти – тот самый комиссар Тротти, который несколько лет тому назад снискал себе национальную и международную славу, распутав дело о похищении Анны Эрманьи, а позднее – раскрыв в нашем городе масонскую ложу. Комиссар Тротти, кроме того, координирует расследование трагического убийства синьорины Розанны Беллони – бывшей директрисы начальной школы Джероламо Кардано (об этом см. стр. 3).

Получить вчера от комиссара Майокки и комиссара Тротти каких-либо разъяснений по поводу загадочного самоубийства нам не удалось.

Чаушеску

– Культ личности.

Тротти нахмурился и снова опустился в кресло.

– Поменьше шума – вот о чем я вас просил. Вместо этого ваше имя попадает в газету, вы встречаетесь с журналистами, чтобы они о вас написали, вы…

– С какими журналистами, господин начальник квестуры?

– Откуда мне знать? – Начальник квестуры стоял перед столом и злобно стучал костяшками пальцев по лежавшей перед Тротти газете. – Я не знаю, кто написал всю эту чушь.

– Я тоже не знаю.

– Культ личности, Тротти, культ личности. А я этого не потерплю. Только не здесь, не среди моих подчиненных.

– Я не имею к этой истории ни малейшего отношения.

– Вы давали интервью. Вы хотите быть в центре внимания.

– В заметке написано, что поговорить со мной никому не удалось. Никаких интервью я никому не давал.

Несколько секунд начальник и подчиненный молча смотрели друг другу в глаза. На лбу у начальника квестуры выступила испарина. Не сводя с Тротти взгляда, он, казалось, быстро что-то соображал.

– Вы, похоже, не понимаете, – тихо сказал он, и в голосе его звучало скорее огорчение, нежели злость. Он поправил галстук.

– Чего я не понимаю?

Начальник квестуры покачал головой, словно отказываясь верить собственным мыслям:

– Вы же не глупый человек.

Тротти пожал плечами:

– Как знать.

– Чем старше вы становитесь, Тротти, тем решительнее действуете по собственной инициативе. Но вы неплохой полицейский, я всегда это говорил. – Он снова покачал головой. – Неужели вы не понимаете?

– Чего я не понимаю?

Словно ища поддержки извне, начальник квестуры бросил взгляд за окно, на ярко освещенную солнцем стену в самом конце дворика.

– Этого культа личности, вот чего. Комиссар Пьеро Тротти – лучший полицейский города на все времена.

– Потому что я попал в газету?

Начальник квестуры позволил себе чуть расслабиться.

– А вам не кажется, господин начальник, что вы реагируете на все это слишком бурно?

Начальник квестуры приподнялся и уселся боком на крышку стола. Его полотняные брюки задевали фотографию Пьоппи.

– Нас здесь команда. Пьеро, и работать мы должны тоже единой командой. – Он снова постучал костяшками пальцев по газете. – Возможно, вы и не давали никакого интервью. Насколько я понимаю, расследование ведет Майокки?

– Я с ним просто поговорил. Вот и все. Приехал вчера на реку и пробыл там не больше десяти минут.

– Вы только что говорили с ним по телефону. – Начальник указал рукой на телефонный аппарат.

– Мы же коллеги. Мы должны сотрудничать.

– Конечно-конечно.

– Вы не хотите, чтобы я сотрудничал со своими коллегами?

– Я подозреваю, что исчезновение этой дуры – не что иное, как мистификация.

Тротти молчал.

– Я люблю и уважаю вас. Пьеро Тротти. – Начальник квестуры взял со стола портрет Пьоппи и рассеянно стал водить пальцами по краю рамки из оргстекла. – Но я этого не потерплю.

– Я не имею к заметке никакого отношения, господин начальник.

– Никаких «звезд», никаких примадонн. Вы не Чаушеску. Мы работаем единой командой. Вы меня понимаете?

– Никогда не стремился стать «звездой».

– И никогда не стремились влиться в нашу команду. – Он улыбнулся с чувством собственного превосходства. – Коллективная работа вас не интересует, потому что вы презираете своих коллег.

– Вы не вправе так говорить.

– Вы презираете комиссара Меренду, и я абсолютно уверен, что вы и меня презираете.

Тротти молчал.

– Вам и неведомо, что значит работать одной командой, не так ли, Пьеро? Да вам и наплевать на это.

– Только что вы отчитали меня за сотрудничество с Майокки.

– Помощь Майокки вам необходима – ведь вы вроде считаете, что между пропавшей женщиной и убийством Беллони может быть связь.

Тротти долго молчал. В маленьком кабинете воцарилась тишина, которую нарушало лишь голубиное воркование да тихие звуки сонного города.

– Надеюсь, вы дадите Меренде возможность разобраться с делом Беллони?

– Я никогда не мешал Меренде.

– Ведь я уже просил вас забыть об убийстве Беллони. И оставить в покое лейтенанта Пизанелли.

– Розанна Беллони была моим другом.

– Из-за своих дружеских чувств вы теряете рассудительность.

– Розанна Беллони мне нравилась. И она очень помогла мне в одном расследовании.

– К нашему делу это никакого отношения не имеет. Вы полицейский, государственный служащий.

– Я хочу знать, кто ее убил. – Тротти замолчал, устремив взор на фотографию дочери во время первого причастия. – Вы решили отстранить меня от этого дела.

– И хочу, чтобы и впредь вы держались от него подальше. Так будет лучше для всех.

– Лучше для убийцы?

– Тротти, иногда ваша самонадеянность переходит всякие границы.

Тротти поднял руку.

– Как вам угодно. – Он по-прежнему смотрел на фотографию, запечатлевшую его дочь на Соборной площади у подножия Городской башни. Словно уступая начальнику, он пожал плечами. – Я – полицейский. Приказы я исполняю.

– Приказы? – Сухой смех.

– Я исполняю приказы. Даже когда мне приказывают сидеть у себя в кабинете и ничего не делать.

– Ничего не делать, Пьеро? Вы, кажется, думаете, что я только вчера родился на свет?

– Я ничего не думаю. – Где-то на улице завизжали автомобильные покрышки. – Я – государственный чиновник. Мне платят не за то, чтобы я думал.

– Что вы делали вчера вечером на вокзале?

Тротти молчал.

– На вокзале, Тротти?

– Откуда вы узнали, что я там был?

– А вы отдаете себе отчет, что действовали там на глазах у враждебно настроенных свидетелей вперемежку с осведомителями? Что вы на это скажете, Тротти? На глазах у осведомителей, сеть которых отдел по борьбе с наркотиками создавал годами? Чем, по-вашему, вы там занимались? – Начальник квестуры покачал головой. – Нет, Тротти, возможно, и нет никакого культа личности. Просто, наверное, желание ковыряться в дерьме.

– Как вам будет угодно.

– Но что бы при этом вами ни двигало, времени на своих коллег и желания считаться с ними у вас никогда не было.

– Синьорина Беллони была мне другом. Я надеялся, что…

– Вас заботит только то, чего вы сами хотите. Вы видите перед собой цель, а препятствий к ее достижению не замечаете. Как не замечаете и тех, кому отдавливаете ноги.

За окном громко ворковал голубь.

– Отпуск, Тротти. Ведь у вас вилла на Комо.

– На озере Гарда, господин начальник.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы взяли отпуск. Скоро феррагосто. Отдохните, съездите на озеро. В Гардезану, верно? Поезжайте с женой и дочерью.

– Я не устал и не чувствую потребности в отдыхе.

– Я хочу, чтобы пару недель вас не было в квестуре. Отпуск. Поезжайте в Гардезану, Тротти, и, может быть, там вам удастся взглянуть на вещи более широко.

– Моя жена в Америке, господин начальник квестуры. А Пьоппи, как вам известно, в Болонье и со дня на день ожидает родов. – Тротти почувствовал, как в голосе его начинает звучать гнев, но поделать с собой ничего не мог. – Уж скажите сразу, что я вам надоел и лучше мне из квестуры вообще убраться. Вы ведь не хотите, чтобы я расследовал дело Беллони.

– Долго же до вас доходит.

– Я полицейский, и мне нужно работать. – Тротти в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Вы и впрямь хотите, чтобы я сидел сиднем и получал зарплату?

Начальник квестуры поднял брови:

– Ба!.. – Он соскользнул со стола.

Тротти облизал языком сухие губы.

– Чтобы я бездельничал и ждал пенсии?

– Отпуск, Пьеро Тротти. А потом, в сентябре, мы серьезно поговорим о вашем будущем.

«Нацьонали»

– Вы куда, Тротти?

– В больницу.

– Я вас подвезу. – Склонившись над передним сиденьем для пассажира, Габбиани открыл дверцу своего серого «инноченти». – Вроде настроение у вас паршивое. – Габбиани взял пачку сигарет «Нацьонали» и небрежно бросил ее на заднее сиденье. – Попробуйте улыбаться.

Тротти сел в автомобиль рядом с Габбиани.

У Тротти был математический склад ума, позволявший ему, когда это было возможно, мыслить строго и четко. Он во всем любил порядок, и ему нравилось расставлять вещи по своим местам. Нравилось ему и классифицировать людей. Для Пьеро Тротти существовала семья, существовали люди, которых он любил, люди, которые были ему безразличны, и люди, которых он недолюбливал.

(С возрастом, когда, казалось бы, человек должен становиться терпимее, Тротти, к своему удивлению, обнаружил, что категория людей, которые ему не нравятся, изо дня в день расширяется).

– Я не знал, что вы в городе, Габбиани.

Габбиани был одним из тех редких представителей рода человеческого, классифицировать которых Тротти никак не удавалось.

Пятая категория.

– Я думал, что вы в отпуске, – повторил Тротти.

– Я действительно в отпуске, Тротти.

Габбиани был красив. Темные волосы, сохранившие юношеский блеск, правильные черты лица, чувственные губы. Серые умные глаза с темными длинными ресницами. Одевался Габбиани скорее как столичный журналист – вельветовые брюки, рубашка в клетку, добротные туфли, – а не полицейский из провинции.

В городе о Габбиани, возглавлявшем в квестуре отдел по борьбе с наркотиками, то и дело возникали какие-то слухи.

Привлекательный, умный и исполнительный, он занялся наркотиками года два назад, проработав до того несколько лет в Женеве, – очевидно, в Интерполе. Габбиани слыл за хорошего работника. Именно он, справедливо рассудив, что предотвратить болезнь легче, чем лечить ее, предложил поддерживать связь с университетской службой здоровья и информировать студентов о тех опасностях, которыми чревато потребление наркотиков. А для нужд тех, кто уже втянулся в это дело, но хотел бы его бросить, он организовал голубую (бесплатную) телефонную линию.

В результате заболеваемость СПИДом и гепатитом, связанная с наркоманией, в университетском городке оставалась на впечатляюще низком уровне. Фотография Габбиани несколько раз появлялась в местной газете.

– Культ личности.

– Прошу прощения, Тротти?

– Начальник квестуры только что обвинил меня в пристрастии к культу личности.

– Начальник квестуры предпочитает, чтобы мы работали единой командой. Так мы и тянем весь воз. А лавры пожинает он один. И газеты печатают его фотографии.

Тротти покачал головой, а когда Габбиани, повернув автомобиль, стал удаляться от центра и белых указателей пешеходной зоны и выехал на булыжную мостовую, пересел на низенькое запасное сиденье.

– Он хочет от меня избавиться, а выгонять на пенсию меня рановато.

– Он не прочь избавиться от всех, кто не социалист.

– Что?

– Наш начальник квестуры стал тем, чем он есть, только благодаря своей приверженности Кракси. Зато теперь, когда социалистов в правительстве больше нет, он очень страдает. Мы ведь живем в партократической стране, Тротти, вы что, забыли? В стране, где правят политические партии. А сейчас наш бедный начальник квестуры вдруг обнаруживает, что он в проигравшей команде. И в Риме социалисты не у власти, и здесь, в нашем городе, всем заправляют христианские демократы и коммунисты. Вот он и испугался. А видеть, как к его месту подбираются соперники, он не желает.

– Я-то ему не соперник.

– Да вы никто, Пьеро, – засмеялся Габбиани. – Вы никогда не понимали политики – вы слишком для этого честны. И слишком честны для уголовной полиции.

Ветра опять не было, и уже сильно пекло.

– А зачем вам в больницу. Пьеро?

– Вскрытие.

Слухи о Габбиани доходили до Тротти с разных сторон. Но он пропускал их мимо ушей. Подобно большинству полицейских, Тротти был довольно циничен и мало чему верил до тех пор, пока не убеждался в том лично. «Ты, как святой Фома неверующий, – говорил ему Маганья. – Потребуешь от Христа показать тебе шрамы, а потом обратишься в лабораторию за освидетельствованием». Тротти знал о той профессиональной зависти, которая царит в квестуре.

Габбиани великолепно управлял автомобилем, положив одну руку на рулевое колесо, а два пальца другой – на переключатель скоростей.

– Дело Беллони?

Тротти повернул голову и взглянул на Габбиани:

– Боюсь, я вам уже осточертел со своими проблемами.

Габбиани притормозил, устремив взор на огни светофора. Хотя город в этот период отпусков в середине августа практически опустел, огни светофора переключались безумно медленно.

– Слишком вы большой профессионал, Тротти, чтобы осточертеть.

– Рад это слышать.

– А вот моя работа, боюсь, больше меня не захватит. Мы, к сожалению, не в Милане, Риме или Неаполе. Топчусь на месте, Тротти. Я топчусь на месте.

– Мне бы ваши годы.

– Вы это серьезно, Тротти? Ваш почтенный возраст дает вам в квестуре кучу всяких преимуществ. – Габбиани перевел на Тротти взгляд своих серых глаз.

– Может, поэтому-то начальник квестуры и хочет от меня избавиться.

– А с чего вы вдруг начали вмешиваться в мои дела, Тротти? Сегодня ночью вы вторглись на мою территорию. Может, скажете зачем?

– Вы для этого поджидали меня у квестуры?

– Нам нужно поговорить, – кивнул Габбиани.

– Спасибо, что предложили меня подвезти.

– Как вам кажется, чем именно вы занимались сегодня ночью, Пьеро Тротти?

– Я думал, что вы уехали в отпуск, Габбиани.

Габбиани поднял брови:

– И поэтому вы решили расправиться с моими осведомителями?

– Мне любой ценой нужна информация.

– Почему?

– Делом Беллони занимается Меренда. Меня начальник квестуры хочет спровадить в отпуск.

– Вот и отправляйтесь в отпуск, Тротти. – Сухая усмешка. – У вас мешки под глазами, вы не высыпаетесь, у вас рубашка мятая.

Тротти опустил противосолнечный щиток и посмотрел на свое отражение в маленьком водительском зеркале. На него глянуло его собственное лицо – худое, тонконосое, с близко сидящими глазами. Волосы потускнели и поредели. Седина на висках, глубокие складки вдоль щек.

– И что вы так обо всем печетесь, Тротти?

– Пекусь?

– Обо всем. Словно вы взвалили этот город себе на плечи.

– Что еще я взвалил себе на плечи? – усмехнулся Тротти.

– Что вы так печетесь об убийстве Беллони?

– Розанна Беллони была моим другом.

– Вы еще верите в дружбу? – Габбиани натянуто улыбнулся. – И поэтому вы решили помочиться в моем садике? И нападаете на моих осведомителей? – Зажегся зеленый свет, и автомобиль, взвизгнув шинами, на недозволенной скорости рванулся вперед. Тротти почувствовал резкую боль в шее. Как ни старался Габбиани сохранить непринужденный вид, суставы его пальцев на рулевом колесе побелели.

– Я слыхал, что вы работали в Швейцарии?

(Габбиани разъезжал по городу в своем маленьком «инноченти». Молва же утверждала, что где-то в горах у него спрятан огромный немецкий автомобиль, а в Пьетрагавине есть роскошная вилла. По тем же слухам, вне квестуры Габбиани жил гораздо лучше, чем мог бы прожить на одну только зарплату полицейского).

– Вы могли бы посоветоваться с ди Боно или с Фаттори.

– Мне очень жаль, Габбиани.

– Да вам не жаль, Тротти. Вам никогда ничего не жаль.

– Почему вы так говорите?

– Потому что вы – не импульсивный человек. Прежде чем что-нибудь сделать, вы тщательно взвешиваете все «за» и «против».

– Я не знал, что вы в городе, Габбиани. – Пауза. – Мне нужна помощь.

– Вам нужен отдых. – Быстрый насмешливый взгляд на Тротти, в котором проскользнула искренняя симпатия. – Вы одержимый, Тротти. И часто бываете одержимы каким-нибудь бредом. Беллони мертва – вам ее не воскресить. О дружбе тут можно было бы и забыть, подумайте лучше о себе. Пусть разбирается Меренда – пусть он попотеет на феррагосто. Подумайте о собственной жизни – наслаждайтесь жизнью, пока здоровье позволяет. Забудьте Розанну Беллони.

– Легонько поприжав торговца наркотиками…

– Carpe diem – живи сегодняшним днем.

– Это тот африканец?

– Живи сегодняшним днем – наслаждайся жизнью. Все мы скоро состаримся.

– Торговец наркотиками, Бельтони…

Габбиани в сердцах хлопнул ладонью по рулю:

– Ради Бога, Тротти, оставьте этого несчастного подонка в покое. Вы знаете, что такое Бельтони? Вы поднимаете суматоху, визжат проститутки. Бельтони – дерьмо: вечный студент, который на большее не способен. И у которого кишка тонка всадить себе последнюю сверхдозу.

– Но у него ведь есть знакомые в городе?

– У Бельтони? – Габбиани вдруг успокоился и тихо произнес: – Бельтони – дерьмо собачье, Тротти. Но вы можете навлечь на него беду. Оставьте его в покое.

– Не исключено, что Розанну Беллони убила ее сестра. Марию-Кристину я пока не нашел. Она, возможно, шизофреничка. В санатории ее нет уже три недели.

– В каком санатории?

– В Гарласко. В «Каза Патрициа».

У Габбиани полезли вверх брови.

– Возможно, что Мария-Кристина сидела без гроша, а ей срочно понадобились деньги.

Автомобиль катил по проспекту Независимости вдоль старой запасной железнодорожной ветки, которая сразу же за замком Сфорцеско уходила под землю. Левая рука Габбиани покоилась на рулевом колесе, а правой он плавно переключил скорость.

– Что вы сказали начальнику квестуры, Габбиани? – спросил Тротти.

– Начальнику квестуры?

– Ведь не каждый день мы видим вас возле квестуры.

– Я искал вас, Тротти.

– Что вы сказали начальнику квестуры?

– Неужели вы думаете, что я стал бы рассказывать этому надутому ублюдку из Фриули с партбилетом социалиста в кармане, как вы смешивали с дерьмом моих осведомителей?

– Откуда же ему еще узнать?

– Он узнал, что вы не поладили с Бельтони?

Тротти кивнул, и Габбиани рассмеялся.

– Кто-то ему должен был рассказать. И наверняка не проститутки.

Улыбка сошла с лица Габбиани.

– На кой черт вам Бельтони-то сдался?

– Кому-нибудь могли срочно понадобиться деньги – наличные деньги. Не исключено, что Беллони и была убита из-за денег и…

– И вы в это верите?

– Тот, кому срочно нужны деньги, готов дорого за них заплатить.

На стоянке у больницы Габбиани затормозил. «Приехали». Он отклонился назад и протянул руку к заднему сиденью.

– Захватите с собой пачку «Нацьонали», Тротти. Презент от полиции нравов.

Тротти помотал головой:

– За последние двенадцать лет я выкурил всего три сигареты.

– Думаю, что и трахались не намного чаще.

Тротти возился с дверной ручкой. Потом поднялся с низенького сиденья.

– Думайте что хотите.

– Оставьте Бельтони в покое. Если нужна будет информация, приходите ко мне. – Габбиани снял руку с руля и поднял вверх палец. – Я, может быть, знаю как раз то, что вам нужно.

– Вы это серьезно?

Габбиани засмеялся, и его «инноченти» влился в поток транспорта.

Мэриленд

– От этого Боттоне у меня мурашки по коже бегут.

Ощущение тяжести в животе усилилось. Тротти чувствовал себя раздраженным и несчастным. Габбиани и начальник квестуры правы: ему нужно отдохнуть. А сейчас ему нужен был кофе.

– Долго ждете?

Боатти поставил свой автомобиль за больницей – на небольшой площадке между психиатрическим корпусом и моргом. Безумие и смерть.

Бледное лицо журналиста осунулось. Он стоял в тени платана с портативным диктофоном в руке.

С деревьев уже начали опадать бурые листья. Тротти провел рукой по лбу, и ему захотелось осенней прохлады и дождя над По.

– С четверть часа.

– А где Пизанелли?

Боатти пожал плечами. Белая расстегнутая рубашка открывала волосы на его бледной жирной груди, вдоль брючин отутюженных джинсов бежали стрелки. Легкие добротные мокасины на ногах.

Тротти раздраженно щелкнул языком.

– Мое первое вскрытие, – осклабился Боатти.

– Надеюсь, вы получите удовольствие.

– А вы, Тротти, вроде особого воодушевления не испытываете.

– Доктор Боттоне – зомби.

– Он слывет хорошим специалистом.

– Поэтому он и превратился в зомби.

Боатти подбодрил себя деланным смехом.

Они прошли в распахнутые перед ними двери главного входа и сразу же почувствовали холодный антисептический запах больницы. Тротти бросил взгляд на Боатти и пожалел, что рядом нет Пизанелли.

– Статью в «Провинчу» вы написали, Боатти?

– Какую статью?

– О Беатриче, об исчезнувшей женщине. И о следствии, которое ведут Майокки и Тротти?

Боатти завертел головой.

– Я никогда не разговаривал с комиссаром Майокки. Ведь мы с вами сидели за ленчем. – Он застегнул рубашку. – Помните? Slow food?

Мужчины прошли три лестничных пролета и спустились в подвальное помещение. Резиновое покрытие пола скрадывало звук их шагов. Боатти шустро бежал чуть впереди Тротти, словно стараясь убедить себя, что присутствие на вскрытии всегонавсего одна из обязанностей журналиста.

– До Розанны мне никогда не приходилось видеть убитых, – сказал он с деланным спокойствием в голосе.

– Я их перевидал слишком много.

– Это ведь быстро, комиссар? – натянуто улыбнулся Боатти. – Сколько времени идет вскрытие?

Тротти устремился вперед и обогнал Боатти.

– Смотря как остро наточены скальпели.

Не удосужившись постучать, он резко толкнул дверь морга; просвистели по полу ее резиновые обивки.

– А, комиссар!

При появлении в комнате Тротти доктор Боттоне поднялся. На стальной оправе его очков играли блики света. Без особого энтузиазма Тротти пожал протянутую ему руку. Она была холодной и сухой. От доктора Боттоне пахло формальдегидом и кофе.

Тротти окинул взглядом ряд пустых стульев:

– А комиссар Меренда еще не приходил?

Анатомичка представляла собой небольшое помещение без окон. Большую часть ее занимали два стола из тускло поблескивавшей стали с просверленными в крышке дырками. У изголовья каждого стола находилась раковина. Над столами висели сосуды, соединенные с весами.

Тротти почувствовал, что в животе у него начались спазмы.

Несмотря на стоявшую в анатомичке прохладу, по спине у него по-прежнему струился пот. С потолка батарея неоновых ламп заливала помещение ровным белым светом. Подвижная лампа, висевшая на длинном консоле прямо над одним из столов, еще не горела.

Доктор Боттоне бесцветно улыбнулся:

– Как ваша девочка?

– Девочка?

– Ваша дочь, господин комиссар?

– Девочка? Пьоппи скоро тридцать, и она со дня на день ждет ребенка. Может быть, даже сегодня.

– Вот видите.

Тротти помотал головой:

– Что?

– Вы всегда о ней слишком тревожились. А ваша дочь – здоровенькая девочка. Вполне здоровая женщина. Я всегда говорил вам, комиссар, что есть предел, сверх которого родители ничего не смогут сделать для своего ребенка. – Он повернул свою узкую голову к Боатти.

Тротти указал на него рукой:

– Синьор Боатти, журналист и мой приятель. Работает над книгой о полиции.

– Как интересно, – заметил доктор Боттоне. – Рад вас здесь видеть. – За круглыми стеклами очков его глаза внимательно разглядывали журналиста. – Очень рад. – Доктор Боттоне изобразил безжизненную улыбку.

Тротти нервно вздохнул:

– Когда вы будете готовы, доктор Боттоне?

Доктор поправил указательным пальцем оправу очков.

– Сначала потребуется формальное опознание тела.

Тротти покачал головой:

– Я здесь просто так. Это дело ведет Меренда.

– Тогда нужен комиссар Меренда и кто-нибудь еще, кого он приведет для опознания. – Доктор взял кружку с кофе. Возвратившись из штата Мэриленд, где он провел год в одном из университетов, доктор пил кофе исключительно поамерикански – сильно разбавленным и безвкусным. Он посмотрел на свои часы. – Мне бы хотелось начать минут через десять.

– Через десять минут?

– Надеюсь, Меренда к этому времени подойдет.

– Я успею позвонить по телефону, доктор?

На кофейной кружке синими буквами было начертано «Orioles».

– Десять минут. – Доктор Боттоне дважды сжал и разжал пальцы левой руки. – Позже одиннадцати мне бы начинать не хотелось. К часу я надеюсь уехать из больницы. – Он смиренно пожал плечами. – Даже врачам на феррагосто лучше убираться из города.

– Десять минут.

Оставив Боатти прохлаждаться в морге, Тротти выскочил в дверь и, перепрыгивая через две ступеньки и задыхаясь, устремился вверх по лестнице. Несмотря на августовский зной, весь путь до главного входа в больницу он преодолел бегом.

Смертельная обида

Больничный привратник насвистывал арию из «Пуритан»: «Тебе, о любимая». Засунув руки в карманы, он глазел на вялый утренний поток транспорта. Свою саржевую куртку он уже успел скинуть, голову же по-прежнему прикрывала форменная фуражка с козырьком.

На улицах все еще было безлюдно.

У главного входа в больницу висели два таксофона, но ни один из них не работал. С облегчением заметив, что бар «Голиардико» на феррагосто решили не закрывать, Тротти ринулся через дорогу. Когда он вошел в столь хорошо знакомый ему зал, аромат жареного кофе и запах лимонов тут же напомнили ему о Чуффи. Со времени ее смерти он не был тут ни разу.

– Тебе, о любимая.

Двое мужчин, одетые в темно-синюю форму компании ЭНЭЛ, играли в пинбол. Один из них лихо сдвинул на затылок форменную кепку, во рту у него торчала сигарета. Сумки с инструментами они положили на игральную доску. То и дело раздавались электронные сигналы и напряженный смех игроков.

Тротти направился прямо к таксофону. Аппарат был новой конструкции – из тех, для которых нужна телефонная карточка. Тротти купил ее у мальчишки за стойкой и, сунув в щель, начал проклинать все на свете: прежде чем устройство распознало магнитную полосу, ему пришлось запихивать карточку в щель трижды.

Тротти набрал номер и стал с нетерпением ждать ответа.

– Алло!

– Господин Бельтони?

– Кого вам?

– Господина Бельтони, пожалуйста!

– Боюсь, что…

– Пожалуйста! У меня к нему срочное дело. – Тротти вытер рукой лоб. Он сильно вспотел.

Послышался звук шагов, а затем на другом конце провода кто-то снова взял трубку.

– Алло!

– Говорит Тротти.

– Господи! Какого черта вы меня изуродовали? Я в синяках, Тротти, весь в синяках.

– Бельтони, перезвони мне по этому номеру. Откуда-нибудь из автомата. Немедленно перезвони мне по телефону 34-3825. У меня нет времени.

– Я еще не одевался.

– Немедленно перезвони мне, Бельтони!

Тротти повесил трубку и вернулся в бар. За столом по пустынной улице мимо больницы с грохотом проезжали желтые автобусы. Бармен-подросток нацедил кофе, Тротти положил в чашку три ложки сахару, отхлебнул и почувствовал, как по горлу потекла обжигающая жидкость.

Когда он чайной ложкой доедал бурый, нерастворившийся в кофе сахар, зазвонил телефон. Оставив чашку на цинковой стойке, Тротти подошел к аппарату и снял трубку.

– Бельтони, мне очень жаль, что все так получилось прошлой ночью.

– Зачем вы меня избили?

– Ты сам начал вырываться от Пизанелли.

– А вы только этого и ждали.

– Слишком ты все раздуваешь, Бельтони. – Тротти помолчал. – У тебя болит что-нибудь?

– Кто там еще сидел в вашей машине?

– Один журналист, он пишет книгу. Мы с Пизанелли хотели его чуток растормошить. Дать ему немного почувствовать местный колорит.

– Нечего было меня бить по спине. А если ему нужен колорит, пусть глянет на мои синяки.

– Откуда, черт возьми, у тебя такие деньги, Бельтони?

– Они не мои.

– Тогда что же ты с ними делал – с миллионом-то лир?

– А какое ваше дело?

– Ты на свободе до тех пор, пока ты мне полезен.

– Комиссар, когда-то вы мне помогли. И я вам очень за это благодарен. Но я на вас не работаю.

– Осторожно, Бельтони, или сядешь. – Тротти невесело рассмеялся. – Это ты рассказал обо всем комиссару Габбиани?

– Я на вас не работаю, Тротти, и ничего-то вы мне не сделаете. Я уже за все заплатил. И я под защитой.

– Тебя будут защищать до тех пор, пока это устраивает меня, Бельтони. – Тротти не скрывал нетерпения. – Ты сказал Габбиани, что мы с Пизанелли хотели у тебя кое-что выяснить?

– Вы же сами велели мне это сделать, разве нет?

– Когда?

– Я все рассказал ему через автоответчик.

– Когда это было, Бельтони?

– Господи, что это с вами, Тротти? Видать, стареете.

– Когда ты звонил комиссару Габбиани?

Легкое замешательство.

– Перед тем как лечь спать. Вы же сами мне так велели.

– Ты больше никому ничего не рассказывал?

– После того как меня отделал ваш приятель Пизанелли, мне хотелось одного – где-нибудь спокойно отлежаться. Мне нужно одно – чтобы вы оставили меня в покое. И еще – чтобы яйца прошли.

– Начальнику квестуры обо всем известно.

– Тротти, передайте Пизанелли, чтобы он на улицу без трусов со стальным щитком спереди не выходил.

– Откуда начальник квестуры узнал, что я был у бара на Виктора Эммануила?

– Я все равно когда-нибудь оторву Пизанелли яйца.

– Ты ничего не сообщал начальнику квестуры?

– Я в первый раз вылез из постели пять минут назад.

– Тогда откуда все известно начальнику квестуры?

– Наверное, комиссар, публично избивая законопослушных граждан, следует все-таки проявлять побольше сдержанности.

Тротти посмотрел на часы.

– Мне нужно с тобой повидаться.

– Я очень занят.

– В половине первого. После работы – в маленьком баре напротив твоего дома.

– Оставьте меня в покое, Тротти.

– В половине первого. Часа с лишним тебе вполне хватит, чтобы умыться и почиститься. От тебя несет, как от козла. – Тротти повесил трубку. Пот по-прежнему лил с него ручьями.

Яд

– Слава Богу, – проговорил про себя Тротти, заметив рядом с Боатти съежившегося в своей замшевой куртке Пизанелли.

В сопровождении синьорины Амадео, молодой прокурорши из Рима, приехал и Меренда. Когда Тротти вошел в прохладное помещение морга, они оба кивнули ему в знак приветствия. На женщине был красно-бело-зеленый шелковый шарфик. Ее миловидное лицо побледнело. Серьги с жемчугом в ушах.

– Садитесь, пожалуйста. – Доктор Боттоне указал рукой на один из пустых стульев, выставленных в ряд вдоль блестящей кафельной стены.

– Кофе выпьете, комиссар Тротти? Или, может, чего-нибудь покрепче? У вас такой вид, словно вы собираетесь разболеться.

– Спасибо, кофе я только что выпил. – Тротти посмотрел на часы. – Почти пять минут двенадцатого.

– У меня в ящике есть немного коньяку. Для медицинских нужд, вы же понимаете. – Боттоне взглянул на Меренду и неуклюже ему подмигнул.

В комнате оказался еще один мужчина. На нем были серый костюм, голубая рубашка и галстук-бабочка.

– Вы знакомы с синьором Беллони?

Тротти нахмурил лоб. Мужчина встал и пожал Тротти руку. На лице у него появилась блеклая печальная улыбка.

– Дядя Розанны, – тихо проговорил он и сел на место.

Холеный мужчина с густыми седыми волосами и тонкими длинными пальцами. От слишком долгого пребывания на солнце лицо его было испещрено морщинами. Синьор Беллони выглядел лет на шестьдесят пять и излучал здоровье. Ресницы его казались выгоревшими.

Тротти обернулся к Боттоне.

– Вам удалось что-нибудь выяснить относительно смерти синьорины Беллони? – Он скрестил на груди руки.

Боттоне выдвинул из шкафа для документов нижний ящик и вытащил оттуда темную медицинскую бутыль, наполовину заполненную какой-то жидкостью. На этикетке было написано «Яд». Череп и перекрещенные кости.

– Вы уверены, что вам не…

– Ни я, ни Пизанелли жажды де испытываем, – сказал Тротти.

– Это не от жажды, комиссар. – Боттоне поднял вверх палец.

Боатти криво ему улыбнулся.

– Что вам удалось выяснить относительно тела?

– Синьорины Беллони? – Боттоне налил коньяку в пластмассовую чашку и протянул ее Боатти. Потом обернулся и подтолкнул к нему деревянную табуретку. На нем были широкие хлопковые штаны и белые кожаные ботинки на деревянной подошве. Поскольку в помещении было прохладно, он надел еще и шерстяной свитер. Медицинский халат и шапочка висели на крючке на двери. У доктора Боттоне было тонкое умное лицо. Желтоватая кожа туго обтягивала кости черепа.

Запрокинув голову назад, Боатти залпом выпил все содержимое чашки. Он улыбнулся; в углах глаз заблестели слезы.

Тротти чувствовал, как под рубашкой у него высыхает пот.

– Вам удалось установить время смерти?

– Не забывайте, что на место преступления меня не позвали, – слегка обиженно отозвался Боттоне. – В моем распоряжении только отчет Ансельми.

– И?

– Доктор Ансельми, как обычно, выполнил свою работу весьма профессионально. – Боттоне говорил, обращаясь к молодой прокурорше. – От нормальной температуры в 37° по Цельсию вычитают ректальную или вагинальную температуру, найденное значение затем делят на 1,5 и в результате получают приблизительное время в часах с момента смерти. Подобные расчеты, разумеется, носят весьма грубый и упрощенный характер. А если температура тела сравнялась с комнатной, сказать что-либо о времени смерти вообще бывает очень трудно.

– То есть?

– То есть приходится учитывать какие-то другие факторы.

– Трупное окоченение?

– Ансельми предположил, что смерть должна была наступить где-то между одиннадцатью вечера в субботу и ранним вечером в воскресенье. Что вполне резонно. Мне довелось увидеть тело лишь через несколько часов после Ансельми. – Большим пальцем он указал на серую металлическую дверь в дальней стене комнаты, которая вела в помещение с камерами для трупов. – Слабые признаки трупного окоченения тогда еще прослеживались. Вы, наверное, знаете, что в жаркую погоду – как в эти последние дни – процесс трупного окоченения идет быстрее?

Тротти кивнул головой.

– Ансельми, похоже, этот температурный фактор учел. Принимая все во внимание, мне не остается ничего другого, как присоединиться к мнению Ансельми.

– Значит, время смерти – воскресный день?

– Суббота или воскресенье – не позднее девяти часов вечера, – подтвердил доктор Боттоне.

– А трупные пятна?

– Вечно вы спешите, комиссар, – раздраженно улыбнулся доктор.

– Я полагаю, у вас нашлось время взглянуть на тело.

Доктор Боттоне встал и подошел к висевшему на стене телефону.

– Привези № 2, Леопольди. Через пять минут я начинаю вскрытие. – Повесив трубку на место, он бросил через плечо: – Трупные пятна соответствуют тому, что запечатлено на фотографиях.

– И о чем это говорит?

– О том, что тело, упав на пол лицом вниз, больше не перемещалось.

Тротти посмотрел на Меренду, который во время этого разговора поднялся со своего места и стоял теперь у фотокамеры, касаясь бедрами низкого столика у стены. Фотокамера с длинными мехами была закреплена на вертикальном стальном стержне. Меренда стоял, скрестив на груди руки, в одной он держал записную книжку, в другой – шариковую ручку. Для прохладного помещения анатомички он, как и Тротти, был одет слишком легко. В ярком свете неоновых ламп его лицо приобрело желтоватый оттенок.

Меренда перехватил взгляд Тротти и улыбнулся, блеснув зубами:

– Никак не пойму. Пьеро, чего вы лезете в это дело? – Его голос звучал вяло. – И вы, и лейтенант Пизанелли. И с каких это пор Пизанелли работает на вас?

– Синьорина Беллони была другом моей семьи.

Меренда задумчиво кивнул головой. Доктор Боттоне пожал плечами:

– Я лишь мельком взглянул на труп. Через несколько минут, изучив его более обстоятельно, можно будет…

– По-вашему, тело, упав на пол, так и лежало там до тех пор, пока его не обнаружил синьор Боатти?

Неподвижно сидевшая до сих пор прокурорша повернула голову и посмотрела на Боатти.

– Все мои заключения, комиссар Тротти, основаны лишь на поверхностном ознакомлении с телом. Можно думать, однако, что…

Доктор Боттоне замолчал при появлении молодого ассистента. На нем был белый медицинский халат, оттенявший его смуглую кожу и подчеркивавший правильные черты его мальчишеского лица. Он вошел в комнату пружинистым шагом. Пожал руку Тротти, Пизанелли, комиссару Меренде и Боатти. Блеснув глазами, весело кивнул прокурорше. Потом прошел к дальней стене и открыл дверь в покойницкую.

Доктор Боттоне подошел к раковине, вымыл щеткой руки и надел белый халат и круглую шапочку.

Тротти заглянул через открытую дверь в покойницкую и, окинув взглядом длинные ряды вместилищ из нержавеющей стали, закусил губу. Он почувствовал вдруг, как в животе у него начал переливаться сладкий кофе.

– Вы уверены, что обойдетесь без лекарства? Ведь вы не первый раз на вскрытии и… Немного коньяку не помешает успокоить нервы.

– Обойдусь своими анисовыми леденцами.

В каждой камере свободно умещались носилки на колесах.

– Минут через сорок закончим. Вроде бы ничего сложного не предвидится. А сейчас всем вам не помешает надеть маски, – бесцветным голосом заявил Боттоне.

Не сводя глаз с доктора, Пизанелли прошептал:

– Самоуверенный ублюдок. – Тротти поморщился от долетевшего до него запаха коньяка.

– Дай-ка мне сигарету, Пизанелли.

Меренда оторвался от записной книжки:

– Доктор, есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу того, как ее убили?

– Причина смерти? – доктор Боттоне поднял брови, и Тротти вдруг вспомнилось, как однажды на побережье в Лидо Боттоне идентифицировал часть трупа, вынесенную морем на берег. Двадцать лет назад.

Боттоне сухо усмехнулся и повернулся к Леопольди. Улыбающийся ассистент живо вкатил в анатомичку носилки.

Доктор натянул на свои длинные сухие пальцы новые резиновые перчатки. Потом, словно пианист перед выступлением, вытянул перед собой руки.

– Жаль, что я не смог быть на Сан-Теодоро. О природе травмы и времени ее нанесения можно многое узнать по количеству кровопотерь. – Он обернулся к Тротти. Рукой в перчатке взял кофеварку. – Но у меня есть фотографии из лаборатории. Там, наверное, удивляются, почему при таких повреждениях было так мало крови. Вы уверены, что вам не нужно чего-нибудь выпить?

Тротти помотал головой.

Ассистент переложил покрытое простыней тело с носилок на стол для вскрытия. Одной рукой Боттоне зажег верхнюю лампу, другой налил себе в кружку кофе. Он пил кофе, спрятав глаза за блестящими стеклами очков:

– Бедняжка!

Леопольди открыл портфель с материалами к делу и вынул оттуда семь снимков тела, распростертого на полу квартиры на Сан-Теодоро. Он аккуратно разложил их двумя рядами на головном конце стола так, чтобы их мог разглядеть Боттоне.

Тротти заметил, что у Боатти от холода покраснел нос. В анатомичке, казалось, стало еще прохладнее.

Тротти чихнул.

Леопольди выложил на стол набор деревянных шпателей, пластмассовые банки и предметные стекла.

– Бедняжка, – бесстрастно повторил Боттоне. Опустив голову, он начал проверять микрофон своего магнитофона.

Ничего человеческого в этом теле уже не осталось, подумал Тротти; оно умерло, и эти мертвые конечности, выступающие из-под тонкой простыни, не имеют никакого отношения к некогда жизнерадостной и полной сил женщине.

Тротти почувствовал в горле горький вкус кофе с желчью.

Доктор Боттоне покончил со своим кофе и многозначительно прищелкнул языком. Он посмотрел на ярлык, привязанный к большому пальцу ноги трупа, и включил кассетный магнитофон:

– Доктор Давид Боттоне, патологоанатом городской больницы, судебно-медицинский эксперт, присягнувший государственной уголовной полиции в присутствии синьорины Амадео, прокурора республики, комиссаров Меренды и Тротти и офицера полиции…

– Лейтенанта Пизанелли, – подсказал Пизанелли.

Леопольди принес дисковую пилу. На ее острых зубцах не было ни единого пятнышка. Вставляя вилку в массивную розетку, ассистент весело улыбался.

Боттоне сдернул простыню.

– Проводится опознание тела женщины – предположительно синьорины Розанны Беллони, приблизительно 40 – 45-летнего возраста, ростом 1 метр 60 сантиметров, весом 63 килограмма.

Тротти встал.

Доктор Боттоне выключил магнитофон и повернулся к синьору Беллони. Блеклая улыбка.

– Господин Беллони, в присутствии прокурора республики я должен попросить вас подойти к столу. Я должен просить вас как ближайшего родственника синьорины Беллони, проживающего в этом городе, опознать тело. – Он вытянул руку и жестом пригласил синьора Беллони к столу. – Идентифицируете ли вы это тело как синьорину Розанну Беллони, проживавшую в этом городе на площади Сан-Теодоро?

Кровь с разбитого и обезображенного лица тщательно смыли. Волосы были откинуты назад и перехвачены эластичной лентой.

Опершись на руку Боттоне, пожилой мужчина устремил взгляд на труп. Аристократическое лицо его побледнело и напряглось. Светлые ресницы нервно трепетали в резком неоновом свете.

– Синьор Беллони, это ваша племянница?

Мужчина словно окаменел. Он горестно смотрел вниз на неподвижную, раздувшуюся нижнюю челюсть трупа.

– Это тело вашей племянницы синьорины Розанны Беллони?

Он повернулся и поглядел на молодую прокуроршу. Потом на Меренду.

– Пожалуйста, опознайте тело.

Беллони что-то пробормотал.

– Прошу прощения?

– Это действительно моя племянница, – проговорил он, дотронувшись до галстука-бабочки. – Это тело действительно было когда-то моей племянницей, но нет, не Розанной.

Герани

– Где же тогда, черт возьми, Розанна Беллони?

Они быстро сели в «ланчу», и Пизанелли завел мотор. После холодного морга жара доставляла чуть ли не удовольствие.

– Нам бы следовало еще подождать, – сказал Пизанелли.

– Зачем? – Тротти пожал плечами. Его губы растянулись в улыбке, в которой не было ни боли, ни удовлетворения. – Я потом возьму заключение у Боттоне.

– Боттоне на праздники уезжает.

Хотя город почти опустел, на пересечении Новой улицы с улицей Мадзини образовалась пробка. Пизанелли выругался:

– И чего они в праздники торчат в городе? – Он со злостью установил на крыше автомобиля вращающиеся сигнальные огни и включил сирену.

– Полиция устраивает облаву на переселенцев, – пояснил Тротти. – Пока в городе никого нет, мэр хочет выслать их всех обратно в Африку. Наш дорогой мэр из христианских демократов.

– Чем скорее, тем лучше. – Пизанелли дал задний ход.

– Чертовы африканцы. – Он навалился на руль, и вскоре автомобиль свернул на одну из боковых улиц неподалеку от университета. Пара встречных машин прижалась к обочине и остановилась в тени коричневато-желтых зданий с балконами, засаженными геранями.

– Вы наверняка знаете, куда она уехала, Боатти.

– Я думал, что Розанна в Милане, комиссар.

– Не могла же она испариться.

– Розанна никогда не сообщала мне, куда уезжает.

Тротти развернул леденец:

– Вам бы лучше дать мне ее миланский телефон.

– Я вам уже говорил, что в ночь убийства я звонил в Милан ее сестре.

– В ночь убийства?

– В ту ночь, когда я нашел тело. В ночь с воскресенья на понедельник. Это первое, что я сделал после звонка в полицию.

– Почему? – Тротти обернулся назад.

Боатти пожал плечами:

– Я позвонил сестре в Милан и брату в Фоджу. Не спрашивайте меня почему. Потому что это нужно было сделать.

– Почему сестры нет на вскрытии?

– Она сводная сестра, не родная. – Боатти помолчал. – Послушайте, Тротти, вам не кажется, что если бы Розанна осталась со своей сестрой в Милане, то сестра сказала бы мне об этом? И вы не думаете, что она сказала бы, если б знала, что Розанна уехала на праздники?

– Тогда где же, черт возьми, Розанна Беллони?

Боатти пожал плечами.

– Куда же, к черту, она уехала?

Вместо ответа Боатти принялся что-то тихо наговаривать в свой портативный диктофон.

Управляемая Пизанелли «ланча-дельта» пересекла площадь Витториа и покатила по улице Ланфранко. Они проехали мимо мехового магазина Ваниццы, который широко распахнул свои двери в надежде на приезжих покупателей, взбудораженных широкой рекламой мехов по телевидению, – элегантные женщины, бридж, Ален Делон. Многие же бары на феррагосто закрылись.

– А брат из Фоджи? – спросил Пизанелли, поглядев через плечо. – Что он сказал?

Боатти выключил диктофон:

– Что?

– Когда вы позвонили ее брату в Фоджу, что он вам сказал?

Боатти покачал головой:

– Мне никто не ответил. Думаю, он где-то отдыхает.

– И Розанна не говорила вам, что собирается уехать?

– Я очень редко провожу август в городе.

– Она прежде уезжала куда-нибудь на праздники?

– Обычно, когда Розанна уезжает, в ящике у нее скапливается почта. Не то чтобы много. «Фамилья Кристиана»… Все в таком духе. Письма из банка. И еще у нее есть кое-какие акции.

– А вы не знаете, откуда у нее вся эта мура о свидетелях Иеговы?

– Я всегда считал ее активной католичкой. – Боатти пожал плечами. – Розанна никогда не предупреждала меня о своих отъездах. Если, конечно, не считать тех случаев, когда она обдумывала, куда бы съездить с Марией-Кристиной. Но опять же не на феррагосто. – Он покачал головой. – Я полагал, что Розанна на все выходные уехала в Милан.

– В середине-то августа?

Боатти снова поднял плечи.

– А куда она ездила в августе раньше?

– В прошлом году она провела десять дней в Фодже – возила детей своего брата в Гаргано что ли.

– Тогда, думаю, стоит снова позвонить ее брату, – сказал Пизанелли. – Как вы считаете, комиссар?

Тротти, устремив взгляд в окно, не отвечал.

– Несколько лет тому назад она ездила в Равенну. Она жила там в небольшом пансионе, принадлежавшем одной из ее бывших коллег.

– В Равенну?

– Года два-три назад. – Боатти помолчал, переводя дыхание. – Я помню, как Розанна прислала мне открытку из Эмилии. Но я не знаю, ездила ли она туда еще раз.

Сирена гулким эхом отзывалась от высоких стен городских зданий.

– Вы знаете, где останавливалась Розанна? – Тротти поглядел на Боатти через плечо.

– В Равенне? – Боатти дернул плечами. – Как-то не обратил на это внимания.

– Почему, Боатти?

– Мы с женой и детьми в августе, как правило, из города уезжали. Розанна же всегда возвращалась раньше нас.

– Может быть, она туда и сейчас отправилась? Что это – гостиница?

Плечи Боатти опять дернулись вверх.

– Фамилия ее приятельницы Кьеза или Кьези – что-то в этом роде. Старая дева вроде самой Розанны, когда-то работала учительницей в ее школе. – Он сокрушенно покачал головой. – Правда не помню.

Они подъехали к церкви св. Михаила, и не успел Пизанелли остановить автомобиль, как Тротти выскочил на тротуар. То и дело срываясь на бег, он пересек двор, взлетел, перепрыгивая через две ступеньки, по мраморной лестнице к массивной деревянной двери и нетерпеливо зазвонил в отполированный медный колокольчик.

Было около полудня.

Горничная в форменной одежде не спеша открыла дверь.

– Можно видеть госпожу Изеллу? – спросил Тротти, пытаясь проскользнуть мимо девушки в дом.

Горничная прижала руку к груди.

– Синьора уехала.

– Что?

– В Доломитовые Альпы. Уехала сегодня, рано утром. Отдыхать с сыном и внуками.

На улице скорбно взвыла напоследок и замолчала полицейская сирена.

Тротти прошиб пот.

– Черт! – Он отвернулся и почесал за ухом. – Вот черт!

– Ведь вы тот самый полицейский, что приходил к нам вчера?

Тротти рассеянно кивнул.

– Черт! – В открытую дверь Тротти увидел, как по мраморной лестнице тяжело поднимается Боатти.

– У вас нет номера телефона, синьорина?

– Номера телефона?

– По которому можно позвонить синьоре Изелле?

У девушки было открытое, простодушное лицо, на голове – белый чепец горничной. Она покачала головой:

– Сегодня я тоже уезжаю домой. – Не без гордости она добавила: – Я живу в Миранд оло По.

– Мне нужно связаться с синьорой Изеллой. Как мне ей позвонить?

Горничная пожала плечами.

– У нее нет какой-нибудь записной книжки, куда она записывает адреса? – Тротти какое-то мгновение смотрел на девушку, а затем бесцеремонно направился в комнату, где накануне их с Боатти угощали чаем.

– Синьора все увезла с собой.

– На чем она поехала в Альпы?

Девушка нахмурила лоб. Тротти повторил вопрос.

– На чем синьора Изелла добирается до Альп?

– Ее отвозит туда сын.

Тротти ткнул пальцем в плоский выключатель. Замерцали и вспыхнули скрытые лампы, высветив на потолке изображения херувима и серафима, застывших в вечном безмолвном поиске плотского удовольствия.

– Куда она складывает свои записи?

Горничная печально указала на венецианский письменный стол и, подойдя к нему, включила лампу под абажуром.

На столе стояла начищенная до блеска железная рамка с несколькими фотографиями. Некоторые из них были настолько старыми, что даже стекло не могло скрыть трещин на пожелтевших снимках. На одной сравнительно свежей цветной фотографии покрупнее других были запечатлены три женщины.

Одна из них была синьора Изелла. Розанна находилась в центре. Третью, более молодую женщину Тротти не знал.

– Синьорина, – сказал Тротти, постучав ногтем по фотографии и не взглянув на только что вошедшего в комнату Боатти, – не знаете ли вы случайно, куда обычно уезжает на праздники синьорина Розанна Беллони?

– Синьорина Беллони, которую убили? – переспросила горничная.

Тротти коснулся ее руки. Она была очень холодной.

– Возможно, Розанна Беллони жива.

– Жива? – Девушка подняла руку к горлу. – Господи!

– Попытайтесь вспомнить, синьорина.

– Я знала ее не очень хорошо, но она была замечательным человеком. Когда мне сказали, что ее убили…

– Комиссар!

Тротти обернулся. Горничная тоже обернулась, прижав руки к горлу.

– Комиссар! – В дверях стоял улыбающийся Пизанелли. – Внизу, в почтовом ящике синьоры Изеллы, лежит открытка. – С самодовольным видом он вытянул вперед руки. – Мне показалось, что она от вашей приятельницы Розанны Беллони.

Дельта реки По

(«Граница между сушей и водой вдоль морских побережий и речных и озерных берегов представляет собой четкую линию – такая же четкая граница очерчивает и пределы человеческого существования. В дельте По ничего подобного нет. Линия соприкосновения воды и суши здесь подвижна, неустойчива. Река, сносящая в море детрит со всей Северной Италии, настойчиво оттесняет его и мало-помалу завладевает морским пространством, но в то же время открывает желтоватым морским водам все более широкий доступ во внутреннюю часть суши. Дельта По – ни суша ни вода, ничейная территория, арена борьбы двух стихий».

Розанна Беллони написала открытку своим аккуратным почерком школьной учительницы 4 августа и отослала ее синьоре Изелле. На открытке был изображен рыбак в лодке, на обратной стороне проставлен почтовый штемпель с датой – 4 августа.

В приписке значилось: «Я счастлива, я очень счастлива!»

– Она жива, – радостным голосом произнес Тротти, бережно, словно священную реликвию, положив открытку на раскрытую ладонь.

В конце открытки стояла аккуратная подпись, но обратного адреса не было.

– Во всяком случае, 4 августа она была в дельте По).

Из многочисленных телефонных справочников Италии, беспорядочно расставленных рядами у дальней стены комнаты, Пизанелли выбрал указатель телефонов в Ферраре и теперь в алфавитном порядке обзванивал все местные гостиницы. Он стоял в кабине № 6 с настежь распахнутой дверью; когда он листал желтые страницы справочника или говорил в трубку, голова его вытягивалась вперед.

Время от времени он кричал сидевшей за столом телефонистке:

– Другую линию, синьора!

Боатти обзванивал менее крупные города – Лидо-ди-Нацьони, Порто-Гарибальди.

Тротти взял справочники Ровиго и Равенны, но, сделав несколько коротких звонков, отложил их в сторону. Мелкий шрифт утомлял глаза, а очков с собой он не захватил.

Розанна была жива.

Тротти удалось связаться с квестурами в Кьодже, Ровиго, Ферраре и Равенне. Теперь разумнее всего было бы вернуться в свой кабинет и ждать телефонных звонков.

Впрочем, теперь это было уже не так важно. Розанна наверняка скоро появится сама. Слава Богу, ошибочное опознание!

Розанна жива – и от этой мысли под ложечкой у Тротти разлилась приятная теплота.

(Тротти забыл уже и о мертвом теле, и о привязанном к большому пальцу ноги ярлыке с результатами опознания, и о завывании электрической пилы в анатомичке).

Причин для беспокойства больше не было.

Пьеро Тротти выполнил свой долг. Долг перед старым другом, перед женщиной, которой он по-своему – скупо и угрюмо – восхищался. Которую, быть может, даже любил.

Теперь Пьеро Тротти мог взять отпуск и уехать в Болонью.

Ждать рождения своего внука.

Несмотря на усталость, Тротти испытывал огромное облегчение. И еще ему очень хотелось есть.

Наступило время ленча, и в помещении переговорного пункта почти никого не осталось. Полностью обновленный интерьер был выдержан в распространенном повсюду итало-калифорнийском стиле – пластик, медь и мрамор, – чем сильно напоминал квестуру. Для получения справочной информации клиент мог даже воспользоваться компьютером – если, конечно, он умел с ним обращаться.

Посетителей обслуживали две телефонистки. Одна из них, заблаговременно готовясь к зиме, что-то вязала, другая не сводила глаз с трех мужчин. По просьбе Пизанелли или Боатти, она время от времени нажимала кнопку, расположенную гдето под толстой деревянной панелью стола.

Кроме них в помещении находился только один небритый студент, ожидавший скорее всего международного переговора. Он читал отпечатанный задом наперед журнал на арабском языке.

Тротти снова начал вертеть в руках открытку, посмотрев сначала на картинку, а потом на безликое, аккуратно выписанное послание Розанны.

– Как будто списала с какого-нибудь путеводителя, – заметил Пизанелли. – Не считая, конечно, приписки.

Жива.

В морге теперь лежало тело младшей сестры Розанны, Марии-Кристины. Тротти посмотрел на часы и подумал, закончил ли Боттоне вскрытие. Он подавил внутреннюю дрожь.

Убили Марию-Кристину – не Розанну.

«Лидо-ди-Скакки!»

Не исключено, конечно, что открытка – не что иное, как алиби.

Возможно, Розанна до смерти избила свою больную младшую сестру, ибо только так можно было положить конец невыносимой ситуации. Возможно, младшая сестра пыталась шантажировать Розанну. Шантажировать ради денег на наркотики.

– Лидо-ди-Скакки! – закричал Пизанелли, одной ногой стоя в душной кабине, а другой – на мраморном полу комнаты. – Нам везет, комиссар! – Микрофон телефонной трубки он зажал рукой. – Она в Лидо-ди-Скакки, в гостинице «Бельведер». – Улыбка до ушей. Пизанелли явно весь день везло.

Тротти поднялся с красного пластмассового стула и взял трубку.

– Зачем ты сбрил усы, Пиза?

– А вы только что заметили? – Пизанелли провел рукой под носом. – Уже полгода как сбрил, а вы только сейчас заметили?

– Тебе лучше с усами.

– Комиссар, нельзя ли мне сейчас пойти позавтракать со своей приятельницей?

– Алло!

– Что нам делать с вещами?

Тротти наморщил лоб и проговорил в трубку:

– Прошу прощения?

– Что нам делать с поклажей? – Мужчина на другом конце провода говорил с акцентом, свойственным уроженцам Эмилии. – Ваша синьорина Беллони сказала, что на три дня уезжает в дельту По, и оставила у нас свои вещи. Ее до сих пор нет. Уже почти пять дней. Конечно, за комнату она заплатила, но, если она не собирается возвращаться, я бы лучше ее кому-нибудь сдал. На носу феррагосто и…

– Вы не видели ее уже пять дней? – спросил Тротти и посмотрел на свои часы.

– Синьорина Беллони – замечательный клиент. Мне на нее грех жаловаться. За комнату она заплатила до 16 числа, но…

– В гостинице ее нет уже пять дней?

– Вы что ли все там оглохли в Ломбардии? Или рехнулись?

– Сдержанный иронический смешок. – Я же вам десять раз повторил и…

– Она уехала одна?

– А я разве говорил такое?

– Когда вы видели синьорину Беллони последний раз? Она была одна?

Неприятный смех.

– Мы расследуем убийство. Возможно, синьорину Беллони убили.

Короткое замешательство.

– Ваша синьорина Беллони уехала с каким-то мужчиной на «фиате» – на «фиате» с четырьмя ведущими колесами. Не мое дело, конечно. Они выглядели такой дружной парой. Он забрал ее рано утром. Опять же – не мое дело: свободная страна, республика, делайте что хотите. Не мое дело. Ваша синьорина Беллони – прекрасная дама, замечательный клиент. Мне бы не хотелось, чтобы с ней что-нибудь стряслось. Прекрасная женщина. Безупречный клиент. Не люблю лезть в чужие дела.

– Город регистрации? Вы заметили, в каком городе зарегистрирован автомобиль?

– Мне и своих дел хватает.

– Вы не обратили внимания на номер машины?

Вздох.

– Машина зарегистрирована в Ферраре. – Мужчина повесил трубку.

– В Ферраре, – автоматически повторил Тротти, протягивая молчащую трубку Пизанелли.

– Феррара… Не там ли живет приятель нашей красавицы Роберти? – спросил Пизанелли. – Джан-Мария.

«Кинотто»[26]

– Что делать думаете?

Тротти пожал плечами.

Боатти пригласил их к себе домой на ленч.

– А что мы сможем сделать? Разве что объявить всеобщую тревогу… Или самим поехать в Скакки.

Пизанелли улыбнулся и поправил рукой волосы.

– У меня ленч с Анной.

– С Анной?

– С моей невестой.

Тротти снова пожал плечами.

– Розанна рано или поздно объявится. Думаю, она просто не знает, что случилось с ее сестрой.

– Если не она сама ее и убила. – Пизанелли посмотрел на свои часы.

– Да хватит смотреть на часы, Пизанелли.

– Я смотрю не на время, а на дату.

– Мне нужно забрать машину со стоянки у больницы, – сказал Боатти.

Пизанелли начал считать на пальцах:

– Пять дней, комиссар. Это значит, что во время убийства Розанна вполне могла быть в городе.

– Молодец, – сухо проговорил Тротти.

– Кроме того, этим можно объяснить и порядок в квартире. Если Марию-Кристину убила Розанна, у нее было достаточно времени прибраться.

Тротти кивнул:

– И тут в квартире неожиданно появляется Боатти.

– Комиссар, – проговорил Боатти, подавшись к переднему сиденью автомобиля. Его круглое лицо блестело от пота. – Ведь на самом деле вы не думаете, что Розанна могла убить свою сестру?

Тротти посмотрел на журналиста:

– Розанна вас не ждала. Она знала, что ключ от ее квартиры у вас есть, но она думала, что вы в Верчелли.

Пизанелли согласно кивнул.

– Комиссар, мне надо идти. У меня свидание.

– Останься со мной. Ты мне нужен, Пизанелли.

– Мы договорились с моей невестой позавтракать вместе.

– Еще успеешь на нее наглядеться.

– То же самое вы говорили о всех моих подружках.

– Успеешь еще.

– Когда?

– Когда я уйду на пенсию.

На Боатти было жалко смотреть. Он вытер пот бумажным носовым платком и сказал:

– Пизанелли, не могли бы вы подбросить меня к больнице?

– Вы не хотите, чтобы я женился, комиссар?

– Я не хочу, чтобы ты совершил ошибку.

Пизанелли повернул к площади Сан-Теодоро. Сигнальные огни с крыши автомобиля он уже снял. Время от времени он косился на Тротти, который был удивительно спокоен и даже что-то насвистывал себе под нос. «Пуритане»: «Тебе, о любимая».

– Вы и вправду думаете, что Розанна была способна убить сестру, комиссар? – спросил Боатти.

– Мы все способны на убийство. При соответствующих обстоятельствах.

На площади Сан-Теодоро Пизанелли припарковал машину перед собором; пес, спавший в тени его высокого портала, приоткрыл один глаз, посмотрел, как из «ланчи» вылезают трое мужчин, и вновь погрузился в свой дневной сон.

Полицейского перед главным входом в дом Беллони не было – не иначе как исчез куда-нибудь на феррагосто.

Боатти позвонил и повел двух полицейских вверх по лестнице. В конце последнего лестничного пролета их встретила его жена.

– Я бы довез вас до больницы, Боатти, но комиссар Тротти, судя по всему, считает, что без меня он ни на что не годен.

Они прошли в квартиру, и их тут же окружил теплый запах средиземноморской стряпни, оливкового масла, помидоров, базилика и чебреца.

Боатти торопливо представил обоих мужчин жене.

– Голодным никто не останется, Джордже, – сказала она со счастливым видом.

Синьора Боатти выглядела старше мужа; ее короткие черные волосы были тронуты сединой. Худое лицо, жесткость которого не могла смягчить даже улыбка. Она пожала Тротти и Пизанелли руки, провела их в кабинет и предложила сесть.

Окна была зашторены. Посредине комнаты астматически гудел кондиционер на колесиках.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить, господа? – Она говорила с сильным тосканским акцентом, вместо «к» произнося «х». – Или просто хоха-холы? А может быть, «хинотто»? – Между пальцами она держала тлеющую сигарету.

На диване вверх корешками валялись несколько раскрытых книг. Тут же спал кот, легкий ветерок от кондиционера шевелил его черную шерсть. Экран компьютера не светился.

Боатти вызвал по телефону такси и, кивнув жене и гостям, тихо покинул квартиру. На его умном бледном лице отражались тревога и напряжение.

На лестнице раздались звуки его шагов.

– Может быть, аперитив? – спросила синьора Боатти.

Словно не расслышав ее предложения, Тротти заявил, что должен на несколько минут спуститься вниз. И прибавил, что в квартире Розанны Беллони он не был с той самой ночи, когда Боатти обнаружил тело.

– Мой муж очень любил Розанну Беллони, – сказала синьора Боатти, и Тротти почудилось, что в голосе ее он уловил нотку упрека. Она проводила их до двери.

– Даю вам четверть часа, – проговорила она слегка вызывающим тоном не то в шутку, не то всерьез. – Я приготовила фохаччу[27] и сфриццоли.

– Сфриццоли?

– Ничего страшного, не бойтесь. То, что вы в Ломбардии называете чиччоли – кусочки жареной свинины. – Ее рука покоилась на лестничных перилах, на лице играла напряженная улыбка. Полицейские спустились на один этаж вниз к месту преступления – к квартире Розанны Беллони. За ними пристально следили темные глаза синьоры Боатти. От ее сигареты к грязному потолку вилась тонкая голубая струйка дыма. Дзани

Вход в квартиру по-прежнему загораживала полицейская лента. Когда Тротти постучал в открытую дверь, к которой была прибита медная табличка с выгравированной надписью «Синьорина Беллони», из комнаты раздался голос Дзани.

– А-а!.. – протянул он.

– Похоже, ваш напарник, что стоял внизу у главного входа, отправился на побережье?

– Чем могу помочь, комиссар Тротти?

– Хочу посмотреть что к чему.

Дзани нахмурился. У него было красное хитрое лицо и маленькие глазки крестьянина; в слишком тесной для его коренастого тела форме он, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Неразговорчивый мужчина под пятьдесят, он пришел в полицию после армии, а в родной город возвратился, прослужив почти десять лет на границе. Его считали необщительным.

Друзей у него почти не было, а потому свой кофе с граппой он пил по утрам в баре напротив квестуры обычно в полном одиночестве. Помимо всего прочего, он слыл пьяницей, одиноким пьяницей.

– Начальник отделения по расследованию убийств – комиссар Меренда. Я выполняю только его приказы, – сказал Дзани таким тоном, как будто хотел их в чем-то уличить. Он читал местную газету. Рядом со стулом стояла бутылка вина.

Тротти положил руку на массивное плечо Дзани.

– Розанна была моим другом.

Полицейский агент Дзани колебался, закусив губу. Круглое лицо его раскраснелось больше обычного.

– Начальник квестуры сказал… он приказал…

– Дзани, вы ведь меня знаете…

– Конечно, комиссар.

– Вам нечего беспокоиться. – Тротти оглядел маленькую комнату. – Мы ведь с вами давние приятели.

(У Дзани был сын, который работал в одном из центральных книжных магазинов. Двадцатичетырехлетнего Альберто Дзани не раз арестовывали за беспорядки и хулиганство. В квестуре ни для кого не было секретом, что у Альберто, несмотря на всю его агрессивность, мужественную внешность и многочисленных девиц, разъезжавших с ним на его мотоцикле «дукати», было несколько любовников-гомосексуалистов).

Из окна комнаты открывался вид на терракотовые кровли городских зданий, полого сбегавших к гостинице «Аджип» и дальше – к реке. Горячий ветер развевал занавески. Эксперты из лаборатории в поисках отпечатков пальцев потрудились основательно. Пол кое-где был закрыт листами пластика.

Простыни с постели исчезли. Почерневшие пятна крови на полу были окружены маленькими флажками.

Единственная комната Розанны Беллони была для нее одновременно и гостиной и спальней. Раковина на кухне служила ей и умывальником. К стене, выкрашенной в кремовый цвет, было прибито зеркало. Под ним на стеклянной полке располагались разные туалетные принадлежности, шампуни, лосьоны.

Над зеркалом Розанна приколола к стене льняное кухонное полотенце с надписью: «Бьюли».

– Магазин в Дублине, – сказал Пизанелли, прочитав слово по-английски. Во рту у него торчала незажженная сигарета.

– Дублин? – переспросил Тротти.

– Такой город в Ирландии.

– Сам знаю, – огрызнулся Тротти. – Интересно, кто это ей подарил?

– Она ведь столько лет проработала учительницей. Наверняка у нее куча знакомых – из бывших учеников.

Тротти посмотрел на Пизанелли.

– Я и не знал, что ты говоришь по-английски, Пиза.

– Дружил когда-то с одной канадской девушкой – с французской, канадкой из Монреаля. Она говорила по-английски.

– Она тебя и научила?

Пизанелли скрестил руки на своей замшевой куртке.

– Она хотела выйти за меня замуж. Не могла устоять против моего животного магнетизма.

– Комиссар Тротти, начальник квестуры очень строго наказал…

– Да не волнуйтесь вы о своем начальнике квестуры… – Тротти указал рукой на узкую щель между кроватью и этажеркой, которая Розанне служила и письменным столом, куда Дзани спрятал бутылку вина. – Он ни о чем не узнает.

Дзани горестно кивнул головой.

– А вы что думаете, Дзани? – спросил Пизанелли, снова посмотрев на часы.

Дзани как раз зажигал сигарету. Ему, как и Габбиани, здоровье позволяло курить «Нацьонали» без фильтра. Маленькая комната наполнилась дымом второсортного табака.

– Что я думаю? – Дзани протянул горящую золотую зажигалку Пизанелли и потом погасил огонь.

– Кто убил Беллони?

Дзани скрестил руки на груди, прикрытой мятой форменной рубашкой.

– По-моему, убийство на сексуальной почве, разве нет? – Уголки его губ неодобрительно опустились вниз. – Преступление на сексуальной почве.

– Почему вы так думаете?

– А зачем еще убивать женщину?

– Из-за денег, например.

Дзани выпустил два облачка табачного дыма.

– Если у Беллони и водились денежки, здесь она их не хранила. А по завещанию все отходит ее племянникам и племянницам.

Пизанелли улыбнулся, не выпуская изо рта сигареты:

– Откуда вам все это известно, Дзани?

Дзани угрюмо посмотрел на Тротти и Пизанелли.

– Просто повторяю, что слыхал.

– Слыхал?

– И караульным у дверей не запрещают слушать, что вокруг говорят. – Дзани стряхнул с рубашки пепел. – Нет, не деньги. Деньги можно достать легче. – Уголки губ вновь опустились. – Это секс, комиссар.

– Секс, – мрачно повторил Тротти и направился к высокой этажерке.

На ней стояла стеклянная рамка с заржавевшими скобами.

Тротти взял ее в руки и посмотрел на три фотографии, вставленные в нее.

– Видел, Пиза?

На самой большой фотографии была запечатлена молодая женщина на мотороллере – на одной из старых моделей «веспы», у которой округлый обтекатель не соединялся с рулем.

К обтекателю была приклеена картинка с улыбающейся головой ковбоя – старая реклама немецкого мороженого. К фаре прикрепили пропеллер. Девушка подалась вперед, слегка склонила голову набок и улыбалась, глядя в камеру. Длинные тонкие загорелые руки удерживали руль. Мария-Кристина – а на фотографии, как догадался Тротти, была именно она – очень походила на Розанну, но даже длинные ресницы не могли смягчить некоторую грубость черт ее лица. На ней было легкое летнее платье с вырезом, приоткрывавшим ее крепкую девичью грудь.

На второй фотографии была изображена девочка-подросток, соединившая, словно в молитве, свои облаченные в перчатки руки. На ней было белое платье, какое надевают причастницы или подружки невесты. На голове – приколотый к вуали букетик незабудок. Она улыбалась, демонстрируя неровные зубы и неистощимый оптимизм.

Третьим снимком была фотография Розанны.

Розанна держала на руках ребенка. На снимке ей было лет тридцать; после более тщательного изучения фото Тротти показалось, что на попавшем в кадр портрете он узнал президента Гронки. Судя по всему, фотография была сделана в городской ратуше. Розанна, одетая в облегающий черный свитер поверх жесткого корсета а 1а Джина Лоллобриджида, весело улыбалась, а малыш в нагруднике с оборками, чепчике и вязаных башмачках зачарованно поднял глаза к потолку, разглядывая там нечто, не попавшее в кадр.

– Что ты на это скажешь? – Тротти повернулся, чтобы показать фотографию Пизанелли.

Пизанелли исчез.

Дзани по-прежнему сидел у двери, зажав ладони между коленями и задумчиво покуривая сигарету.

– Где Пизанелли?

– Секс или месть. Попомните мои слова, комиссар.

– Где вы достаете свои чертовы «Нацьонали», Дзани?

Старая дева – Секс и месть, – повторял про себя Тротти, нажимая кнопку звонка и открывая дверь со вставленным матовым стеклом.

– А, хомиссар! А где же ваш молодой приятель?

Синьора Боатти расстилала в столовой белую скатерть на стол орехового дерева. Окно было открыто, но опущенные деревянные жалюзи солнечный блеск внутрь комнаты не пропускали. В столовой было темно и прохладно – гораздо темнее и прохладнее, чем в соседнем с ней кабинете. В столовую перевезли и астматический кондиционер на колесах, и теперь он жужжал около буфета.

Кот тоже переместился на низкую кушетку.

Тротти спросил, где ванная, и синьора Боатти с сигаретой во рту проводила его до выложенной светлым кафелем комнаты размером со шкаф.

– Тесновато, хомиссар, сама знаю, но эти дома строились не для забот о бренном теле.

– Как и я, – улыбнулся Тротти.

Она указала на аккуратно развешенные полотенца:

– Если хотите в душ, горячая вода включается здесь.

– Мне нужна только холодная.

Она ушла, и Тротти, обнажившись по пояс, вымылся, а потом подставил под прохладную струю зеленоватой воды и голову. Освежившись, он открыл застекленный шкафчик поискать расческу. Глядя в зеркало, он принялся расчесывать свои редкие черные волосы. Гладко зачесанные назад, они старили Тротти. Из зеркала на него невесело смотрели глубоко ввалившиеся глаза. «Тебе нужно отдохнуть, Пьеро. Выкинь Розанну из головы. Пора проведать Пьоппи и познакомиться с внуком». Сняв с пластмассовой расчески волосы, он положил ее обратно в шкафчик. На других полках лежали разные туалетные принадлежности – детская зубная паста, тальк и пара банок с какими-то таблетками; пузырьков с одеколоном или духами Тротти не заметил. От шкафчика пахло сладковатым сухим мелом.

Снотворные таблетки?

– Хомиссар, не откажетесь теперь от аперитива? – спросила синьора Боатти из кухни.

Ее тосканский акцент вызвал у него улыбку.

– Минеральной воды, синьора.

Он вернулся в столовую, опустился на стул и облокотился на стол орехового дерева. На столе стояли ваза с фруктами и квадратная плетенка со свежим хлебом и валялось несколько пакетов с гриссини.[28] Две бутылки минеральной воды, две тарелки с ломтиками салями и вазочка с маслинами.

– Ваш муж еще не вернулся?

Синьора Боатти вышла из кухни, вытирая руки о тряпку.

Теперь Тротти стало ясно, что она значительно старше Боатти – где-нибудь за сорок. Худощавая, угловатая.

– С газом? – спросила она и, не дожидаясь ответа, откупорила бутылку минеральной.

– Тосканская? – с улыбкой поинтересовался Тротти, когда она наполняла водой его стакан.

– Французская – продавали по дешевке в супермаркете.

Чудеса Общего рынка. Она закрыла горлышко бутылки пластмассовой чашкой, налила себе на два пальца «Уильяма Лоусона» и выпила, не добавив ни воды, ни льда.

– Хорошее виски – одна из моих самых невинных слабостей.

– Вы хорошо знали Розанну, синьора?

Женщина опустилась на диван в нескольких футах от Тротти. В полумраке лицо ее различалось с трудом. Солнечный свет из кухни падал на ее колени и руку со стаканом янтарной жидкости. Другой рукой она ласкала кота. На ней была тонкая вязаная рубашка.

– Я занимаюсь переводами, – сказала она и зажгла сигарету. – Для нескольких издательств в Милане перевожу книги с китайского. А теперь и немного с японского.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Синьора Боатти усмехнулась.

– Я преподавала восточные языки в университете, а потом мою ставку сократили. Наверное, понадобились деньги на чтонибудь более нужное, вроде ядерной физики. Или международных отношений. Поэтому теперь я работаю дома. Мне предлагали работу в университете в Тренто, но это означало бы по три дня в неделю не видеть детей…

– Сейчас дети отдыхают?

– Собираюсь к ним сегодня вечером. У моей семьи небольшое поместье в Виареджо.

– Виареджо?

– Я из Вольтерры. – Она улыбнулась, и тени на ее лице пришли в движение. – Мой отец занимается там производством алебастра.

– И поэтому вы посвятили себя китайскому языку?

– По-вашему, лучше бы мне работать в карьере?

На губах у Тротти лопались пузырьки газа, в ноздрях щипало.

– Джордже сказал, что Розанна жива, хомиссар.

– Итак, вместо того, чтобы отдыхать в Тренто, вы предпочитаете сидеть в городе?

– Розанна жива?

– Искренне на то надеюсь.

Синьора Боатти посмотрела на Тротти, ее темные глаза блестели.

– Хомиссар, я вышла замуж очень поздно. Я уже и не рассчитывала тогда выйти замуж. Если первого ребенка женщина рожает в тридцать пять, материнство для нее нечто совершенно особенное. – Она помолчала. – У меня двое прелестных детей. Главная радость в моей жизни. И ради них я пойду на все. – Она пожала плечами и затянулась сигаретой. – Когда мы встретились с Джордже, я и не подозревала, что способна испытывать к детям нечто подобное. Я продукт 60-х годов, и в то время голова у меня была забита всякими революционными бреднями. Я и маоистка, я и структу радистка. И, конечно же, феминистка. Лифчики я не сжигала, но носила брюки клеш, свитера в обтяжку и туфли на платформе. И в свое время даже покидалась бутылками с зажигательной смесью. – Она рассмеялась. – То, как я живу теперь… Тогда я даже и не мечтала, что смогу когда-нибудь быть счастливой. Но сейчас я счастлива. Счастлива и до ужаса буржуазна. Счастлива, потому что у меня есть собственная семья. Джордже – хороший отец, и, хотя постоянного заработка у него нет, с голоду мы не помираем. – Она глубоко затянулась и выпустила дым к потолку. – Розанна действительно жива?

– Ваш отец тоже не бедствует?

– Мы предпочитаем обходиться своими силами. Правда, папа обещает оплатить учебу девочек.

– У меня тоже дочь, – сказал Тротти и улыбнулся.

– Почему вы прямо не отвечаете на мой вопрос, жива ли Розанна?

– Думаю, жива.

– Думаете?

– Есть все основания полагать, что Розанна Беллони жива.

Синьора Боатти вздохнула:

– Слава Богу!

– Похоже, слишком большого облегчения вы от этого не испытываете.

– Я испытываю облегчение за себя.

– Что вы имеете в виду?

– Если хотите еще воды, хомиссар, наливайте сами.

– Розанна вам не нравится?

– Чье тело обнаружил мой муж?

– По всей вероятности, убита сестра Розанны – Мария-Кристина.

Синьора Боатти откинулась назад и положила голову на спинку дивана. Несколько минут она сидела молча, выпуская в воздух струи дыма. Когда она затягивалась, в полумраке комнаты начинал рдеть кончик ее сигареты. Мало-помалу прохладный воздух наполнялся запахом табачного дыма и жарившегося на кухне сфриццоли.

У нее были стройные загорелые ноги. Под левым коленом – длинный шрам. Она была босая; у ее ног лежали две суконные тряпицы, которые и служили ей домашними туфлями для передвижения по мраморному полу квартиры.

Тротти разорвал пакет с гриссини и надкусил одну из палочек. Уличного шума в этой части города почти не было. Откуда-то издалека, со стороны Борго-Дженовезе, невнятно доносился звон церковного колокола.

Синьора Боатти подалась вперед и стряхнула пепел с сигареты в пепельницу.

– Я выросла в очень богатой семье. Очень богатая и не очень привлекательная девочка, увлеченная иностранными языками. Прилежно училась в классическом лицее – в классе я всегда была первой. Завоевывала все награды – и не покорила ни одного мальчика. – Она пожала плечами. – Но я особенно и не переживала. Мне и вправду не слишком нравилось, когда во время танца парень начинал давать волю рукам. Не то чтобы это вызывало во мне отвращение. Просто все это казалось мне жутко глупым. А в семнадцать лет я влюбилась. В лицее, в учителя греческого. Я его боготворила. Но он был не Богом, а женатым мужчиной из Феррары.

– Феррара, – повторил Тротти.

Синьора Боатти улыбнулась своим воспоминаниям.

– Между нами ничего – абсолютно ничего – не было. Как-то раз в классе он случайно дотронулся рукой до моей щеки. И еще раз в конце урока я придумала какой-то идиотский вопрос об Аристофане или о ком-то там еще, и когда мы остались в классе одни, я прикоснулась к его руке. Ничего против он не имел. Его звали Марио Сиккарди, и я любила воображать, как он несчастлив с женой. Между нами абсолютно ничего не было, но чтобы забыть его, мне понадобилось десять с лишним лет.

– Тогда-то вы и встретились с Джордже?

В пепельнице тлела ее сигарета.

– Джордже моложе меня на восемь лет. Когда мы познакомились, я преподавала в университете. К тому времени девственницей я уже не была, но не была и женщиной без комплексов. Феминисткой, конечно, была, но полностью раскрепощенной – нет. И мужчинами никогда чересчур не интересовалась. А потом, в один прекрасный день…

Тротти услышал, как она усмехнулась.

– В один прекрасный день я подслушала случайно, как кто-то из сотрудников Библиотеки восточной литературы назвал меня старой девой. Старая дева? – Она покачала головой. – Мне был тридцать один год, и я знала, что красотой не блистаю. Но почему старая дева? Навсегда остаться без мужа, без детей… Прекрасно помню, как я пришла в тот вечер домой – я снимала тогда маленькую квартирку за ратушей – и подошла к зеркалу. Я стояла голой перед зеркалом и смотрела на свои бедра и груди, которые начали уже отвисать.

– И?

– А как вы думаете? – Она поглядела на Тротти, и улыбка обнажила ее блестящие зубы. – Я разрыдалась.

Снизу донесся звук автомобильного мотора.

– Через несколько недель я встретила Джордже. Он посещал мой курс китайского языка для начинающих, а спустя год мы поженились. Только через четыре года – после двух выкидышей – я родила первого ребенка. Джордже так и не выучил ни одного слова по-китайски. А Розанна… – Она замолчала.

– И что – Розанна?

– Вы вполне уверены, что она жива, хомиссар?

– Мы не знаем, где она, но думать, что она мертва, у нас тоже нет никаких оснований.

– Я всегда очень завидовала Розанне. Очень завидовала.

– У Розанны никогда не было детей.

– И тем не менее я ей завидовала.

– Но почему? – Тротти недоуменно поднял плечи. – Розанна гораздо старше вас. И, простите, едва ли может быть вам соперницей.

– Она была другом Джордже, другом его семьи. Поэтому мы и живем в этой квартире. Розанна была… Розанна – прекрасная женщина, я знаю. Добрая и великодушная.

– Зачем же тогда завидовать, синьора?

– Зачем? – Она усмехнулась и пренебрежительно махнула рукой.

– Чему может завидовать молодая женщина вроде вас?

– У женщин тонкая интуиция. И они видят разные мелочи – и должным образом воспринимают их.

– Какие мелочи?

Синьора Боатти зажгла очередную сигарету. Рука ее слегка дрожала.

– Видите ли…

– Да?

Она подняла глаза и посмотрела на Тротти.

– Иногда мне кажется, что Джордже отдавал предпочтение Розанне. Между ними всегда что-то было – какая-то близость. – Она покачала головой. – Джордже говорит, что она ему как мать, но тут явно что-то большее. Я не знаю, что там между ними, но для меня это совершенно очевидно.

Тротти услышал, как по лестнице поднимается Боатти.

– Я очень ревную. Вот сидит перед вами малопривлекательная женщина средних лет, курит как сапожник и между тем способна ужасно ревновать. Слепо ревновать, хомиссар Тротти. Я очень люблю своего мужа. Очень. Вам он может показаться далеко не самым прекрасным мужчиной на свете, но вы его не знаете. Для меня он самый прекрасный. Я люблю его. Как последняя дура в мелодраме, всей душой и всем сердцем я люблю своего мужа. – Извиняющаяся улыбка. – Мне кажется, что иногда я бы убила вашу Розанну Беллони. Тупая, слепая ревность женщины, которая любит своего мужчину и которая не желает его больше ни с кем делить. Джордже мой… и только мой.

Прожиточный минимум

– Никогда не курил «Нацьонали», когда был студентом. – Боатти казался гораздо спокойнее, чем до отлучки. Потеть он тоже перестал. – Были не по карману.

– Я и не знал, что вы курите.

(Работал телевизор, но звук они приглушили. На экране, беззвучно открывая рот, Лилли Грубер сообщала последние новости. Кинохроника с Ближнего Востока, очередные жертвы в Калабрии, события на бирже в Милане, возвращение Марадоны из Аргентины с отдыха, бег Антибо на десять тысяч метров).

– Да я и не курю, – сказал Джордже Боатти. – И жену хочу отучить. Мне удалось отговорить ее от курения на время обеих ее беременностей.

Синьора Боатти хлопотала на кухне, складывая тарелки в мойку и тихо напевая себе под нос: «Любимый, дай мне тот платочек».

– Но после рождения девочек она закурила пуще прежнего. Сейчас вернулась к своей норме – полторы пачки в день.

– «Нацьонали»?

– Почему «Нацьонали»? – Боатти рассмеялся. – «Мальборо». «Нацьонали» нынче курят только люди привилегированные вроде вас.

– Я не курю уже много лет.

– Поэтому вы и сосете столько леденцов, комиссар?

– За последние десять лет я выкурил всего три сигареты. – Как бы в подтверждение тому Тротти достал из кармана леденец и сунул его в рот. – Мне нужен сахар.

– Похоже, вы очень понравились моей жене.

– Ну, это только женская интуиция. Ей не доводилось со мной работать. И она не собирается писать книгу о полиции.

– В начале 70-х мы, студенты, курили «Альфу», «Сакс» и «Калипсо». Смесь соломы с навозом. Но никотина в них было порядочно.

Тротти кивнул.

– Потом правительство увязало цену этих «Нацьонали» без фильтра – вместе с хлебом, кофе и другими продуктами первой необходимости – со стоимостью прожиточного минимума. – Боатти широко улыбнулся. – И в то время как цены на все другие товары летели вверх, правительство, чтобы сбить показатели инфляции, оставило «Нацьонали» в покое. Лет пятнадцать уже пачка «Нацьонали» стоит меньше 300 лир – меньше, чем телефонный звонок. Ничего удивительного, что из продажи «Нацьонали» пропали. Слишком они дешевые. В табачных магазинах вам их не найти. Самые дешевые из остальных сигарет – «Эспортацьоне». А они стоят уже 1400 лир.

– Да, чтобы достать сейчас «Нацьонали», нужно иметь друзей в государственной табачной промышленности или работать в полиции нравов. – Тротти подлил себе минеральной воды. Ему захотелось спать. – Слава Богу, я могу обходиться леденцами.

– От леденцов вы мягче не становитесь, комиссар.

– Слишком долго я живу в этой стране, чтобы ожесточиться, – сказал Тротти и прибавил: – Очень обидно за вашу книгу, Боатти.

– Значит, стали от них циничнее.

– Не будь ты циничным, тебе и голову из воды не высунуть. Только не в Италии, где за всем стоят интересы политики и власти. Даже за ценой на сигареты. – Тротти помолчал. – Что вы решили делать со своей книгой?

– С книгой?

– Если Розанна жива, необходимость писать книгу о полиции вроде бы отпадает. Немного обидно, конечно.

– Я буду счастлив видеть целой и невредимой Розанну. – Обезоруживающая улыбка. – И ничто не остановит меня написать книгу о полицейском – об удачливом комиссаре, завершающем свою блестящую многолетнюю карьеру.

– Открытки или чего-нибудь еще вы от нее не получали, Боатти?

– Книгу о человеке и о провинциальном городе.

– Розанна никак с вами не связывалась?

Боатти перестал улыбаться.

– Я вам уже говорил, что, уезжая на праздники, она писала редко.

– И не звонила?

– Нет.

– Тогда почему она написала синьоре Изелле?

– Они подруги. – Боатти посмотрел на Тротти. – Вы по-прежнему думаете, что она хотела обеспечить себе алиби?

– Открытку – и дату ее отправления – можно использовать как свидетельство того, что во время смерти сестры в городе ее не было. Очень удобно.

– Вы и вправду думаете, что Розанна способна убить сестру? – Боатти покачал головой. – Вы и впрямь слишком циничны. А может, вы просто ее плохо знаете.

– Вы сами же говорили, что Марию-Кристину она ненавидела.

– Но не до такой степени, чтобы проламывать сестре череп.

– Цинизм – это та цена, которой я вынужден расплачиваться за свою работу. Всегда предполагаю в людях самое худшее – до тех пор, пока не выясняется обратное. – Тротти фыркнул. – Но такое бывает редко.

– Благодарю за комплимент.

Тротти опустил голову.

– Вы же знали Розанну, комиссар.

– Я вообще не уверен в том, что человека можно постичь до конца. Люди зашифрованы. Иной человек – айсберг, и ты видишь только его верхушку. Насчет всего остального можно лишь строить догадки. Мы одиноки, Боатти. Все мы одиноки. Вы, похоже, этого не понимаете. Значит, вы еще слишком молоды.

– Вы думаете, что, если я моложе вас, страдание мне неведомо?

– Одинокими мы рождаемся, Боатти, и одинокими умираем. И всю жизнь думаем… надеемся, что можно завязать какие-то отношения. Прочные отношения. Но даже самые прочные отношения преходящи. Одна лишь разлука – благо.

– Это работа вас так вымотала? Вам и в самом деле пора на покой.

– А дальше что? – Тротти покачал головой. – Книгу писать?

– А сами вы никогда прочных отношений не завязывали?

Тротти усмехнулся.

– Мне казалось, что я знаю свою жену, Боатти. Двадцать с лишним лет прожили вместе. Прекрасная жена, прекрасная дочь. Я искренне верил, что все мы счастливы. – Он звякнул во рту леденцом. – Теперь моя жена живет в Америке. Счастлива? Сейчас, может, и счастлива. Но теперь-то я понимаю, что со мной она счастлива никогда не была.

– Вам следовало бы понять это вовремя.

– Я верил лишь в то, что меня устраивало. – Тротти снова звякнул леденцом о зубы. – Книга о полицейском? Пожалуй, выйдет не очень интересно.

Боатти махнул рукой в сторону книжных полок.

– У меня в запасе всегда несколько проектов. А кроме того, дело ведь еще не закрыто.

– Для вас, Боатти, может быть. Для меня оно уже закрыто.

Боатти поднял брови и покосился на Тротти.

– Преданность, дружба… Мне кажется, все что мог я для Розанны Беллони сделал. Я думал, что она мертва, но меня ввели в заблуждение. Не исключено даже, что нарочно… Не знаю. Зато точно знаю, что насолить за это время я успел многим. И не только начальнику квестуры. Пора в отпуск. Все мне только об этом и говорят, да сейчас я и сам не прочь. – Тротти зевнул и запоздало прикрыл рот рукой. – Вы не возражаете, если я минут на пять прилягу на кушетку. Такая жара.

– Конечно, ложитесь.

– Ваша жена отменно готовит.

– Если хотите, можете устроиться в детской. Там прохладнее.

– Не нужно мне было пить «гриньолино». От красного вина меня всегда клонит ко сну, – сказал Тротти и, словно продолжая какую-то свою мысль, прибавил:

– Никак не могу взять в толк эту открытку.

– Какую открытку, комиссар?

– Обычно Розанна не пишет. – Тротти пожал плечами. – Если она не пишет вам, то, думаю, и другим писать не любит. Пусть хоть синьоре Изелле. В этой открытке что-то искусственное.

– Видите ли, Розанна в душе немножко поэт.

– Если б Розанна вдруг захотела опоэтизировать красоты дельты По, она бы написала письмо. Но эта открытка… – Он опять зевнул. – Как будто списана с какого-нибудь путеводителя. – Тротти покачал головой. – Минут пять вздремну. Эта жара…

– Комиссар, Розанна никогда не смогла бы убить свою сестру.

– Это вы так думаете.

– Я ее прекрасно знаю.

– Если она жива, рано или поздно она объявится. И тем скорее, чем раньше известие о смерти Марии-Кристины попадет в газеты. А когда она объявится…

– Да?

– Можете не сомневаться – алиби у нее будет. У нее найдется неопровержимое доказательство, что во время смерти сестры ее в городе не было.

Китайская триада

Короткий отдых и душ.

Тротти покинул дом на Сан-Теодоро в половине пятого.

Боатти, собравшийся в редакцию газеты «Провинча падана», согласился проводить его до проспекта Кавур.

– Что вы теперь намерены делать, комиссар?

Тротти улыбнулся. Он развернул ревеневый леденец, положил его в рот и переспросил:

– Что делать?

– Розанна жива и здорова и, судя по всему, отдыхает где-нибудь в дельте По. Как вы сами сказали, рано или поздно она объявится.

– Я собираюсь позвонить в Болонью дочери и узнать, как она себя чувствует: у нее в любую минуту могут начаться роды. Потом я собираюсь прибраться на своем рабочем столе в квестуре и попрощаться с друзьями. Вечером выберусь куда-нибудь поужинать и, может быть, даже схожу в кино. Я уже давно ничего не смотрел. А завтра у меня будет небольшой праздник. Пора сматываться из этого города – что мне все так настоятельно и советовали. Выведу из гаража машину, залью в двигатель масло и проверю колеса. И в шесть утра, до того как начнется столпотворение на автостраде, отправлюсь в Гардезану.

– Куда?

– У моей жены на озере Гарда есть вилла. Мне нужно отдохнуть и выбраться из этой… – он посмотрел на Боатти, – из этого тропического пекла.

– Это случайно не та самая Гардезана, где жил Лоуренс?

– Какой Лоуренс?

– Д.Г. Лоуренс, английский писатель.

– Вам лучше спросить у моей жены. Она в деревне всех знает.

– Она там и живет?

– Моя жена в Америке – в Эванстоне, штат Иллинойс. – Блеклая улыбка. – Изобретает новые сорта сахарина для какой-то крупной американской химической фирмы. Она там очень счастлива.

Боатти замолчал. Было по-прежнему жарко, и в небе повисла свинцово-серая пелена. Они шли по безлюдным улицам, пахнувшим вином, бутылочными пробками и пылью.

– Розанна, – сказал Тротти, взяв Боатти под руку. – Ваша жена сказала, что Розанна помогла вам поселиться в этой квартире.

– Розанна всегда готова помочь чем может, – ответил Боатти и прибавил: – В этой квартире я живу уже больше пятнадцати лет. Въехал в нее еще до женитьбы. Нам повезло – Розанна берет с нас очень умеренную плату.

– Почему?

– Почему она любит всем помогать? Так уж она устроена. Вы же с ней были знакомы, комиссар. Вы, должно быть, отметили ее потребность приносить людям пользу. Она понастоящему добрый человек.

– А к вам она была особенно добра.

Боатти ничего не ответил.

– Почему она так расположена к вам, Боатти?

– Не понимаю, о чем вы спрашиваете. – Боатти остановился. Он опять начал потеть. Они стояли возле «Citta di Pechino»[29] – небольшого китайского ресторана на улице Лангобарди. Ресторан еще не открывали, но двое мужчин с плоскими азиатскими лицами выносили из залитой неоновым светом кухни ведра с мусором. Из кассетного магнитофона неслись непривычные для уха заморские мелодии.

(В квестуре считали, что секс-поезд – вечерний экспресс из Генуи, привозивший африканских и бразильских проституток на ночной промысел в Богеру и на улицу Аурелиа, – был обязан своим существованием китайской триаде, сеть которой в Ломбардии составляли рестораны вроде «Citta di Pechino»).

– Вы не понимаете, о чем я вас спрашиваю? Поставим вопрос иначе: Розанна занимает в вашей жизни очень важное место?

Боатти кивнул.

– А между тем, узнав о ее смерти, вы даже не поплакали.

– При вас я действительно не плакал, комиссар. Вы меня плачущим не видели.

– Вы хотите писать книгу. Ради нее.

– Она мой друг. Я думал, она умерла.

– И только-то?

– Что вы имеете в виду? – Боатти выдернул руку из ладони Тротти. – Мне не нравятся ваши инсинуации, комиссар.

– Вы знали, что Розанна жива, Боатти.

– Никакого права говорить такое у вас нет, – горячился Боатти.

– Вы сочиняете сказку, что собираетесь писать книгу только для того, чтобы сбить всех с толку и получить возможность влезть в расследование.

– Смешно.

– Чтобы следить за мной.

– Вы считаете себя такой важной птицей?

– Только я-то от дела отстранен.

– Что вам от меня нужно, Тротти?

– А что вам от меня было нужно, Боатти?

– Что вам нужно?

Они стояли друг против друга на булыжной мостовой, а тем временем китайцы, не обращая на них внимания, готовились к своему ежевечернему действу. Откуда-то из глубины «Citta di Pechino» донесся женский смех.

– Правда.

– Я знаю не больше вашего, комиссар.

– Она была вашей любовницей, разве нет?

– Простите?

– Вы с Резанной Беллони были любовниками. И все эти пятнадцать лет вы ее трахали, разве не так, Боатти?

Круглое лицо Боатти начало бледнеть.

– Она годится вам в матери, а вы ее трахали.

Боатти ударил. Сильно ударил Тротти по лицу. Потом повернулся и быстро пошел прочь.

Конверт

В квестуре было прохладно и почти безлюдно.

Поднимаясь на лифте, Тротти вспоминал, как родилась Пьоппи, – у нее было круглое сплющенное личико и темные волосы. Почти тридцать лет прошло. Ему вспомнилось, как гордилась рождением дочери Аньезе. «Наш первый ребенок, Пьеро», – сказала она.

Первый и единственный.

Улыбаясь воспоминаниям, Тротти вышел на третьем этаже и направился к своему кабинету. «Пора бы позвонить дочери», – сказал он себе и стал распахивать окна, выпуская застоявшийся воздух на волю. Снаружи было все еще жарко, но в воздухе над городом уже ощущалась вечерняя прохлада. Переждав затянувшееся интермеццо полуденного зноя, на крыше снова заворковали голуби.

У Тротти болели глаза. Ни с того ни с сего задрожала вдруг с гулом отопительная батарея.

Тротти поставил на стол банку холодного «кинотто».

На столе он заметил конверт: Итальянская республика, уголовная полиция.

«Пьеро, если ты на праздники уезжаешь, до отъезда верни мне это».

Пытаясь расшифровать подпись, Тротти нахмурился. Потом до него дошло, что неразборчиво выведенные буквы означают инициалы Майокки.

Он вскрыл темный плотный конверт и вынул из него квадратную фотографию.

Снимок был сделан «поляроидом» с помощью фотовспышки, изображение получилось блеклым и размытым.

За столом сидели мужчина и женщина. На обоих были футболки с белыми переплетенными буквами «NY» с левой стороны груди. Сначала Тротти никого из них не узнал.

У молодого мужчины было свежее лицо жителя Средиземноморского побережья. Как и сидевшая рядом с ним женщина, он смотрел на что-то, что находилось слева от фотографа и в кадр не попало. Кулаком левой руки он подпирал подбородок, правая покоилась на плече у подруги.

От яркой вспышки света морщины у женщины явно сгладились. Ее лицо было слегка обрюзгшим. Двойной подбородок, откинутые назад и небрежно завязанные узлом нечесаные волосы.

Женщина очень походила на Розанну, но черты лица были жестче и грубее. Да и выглядела она моложе. Сильно накрашенные губы и ресницы и густо наложенные под глазами тени наводили на мысль, что пользоваться косметикой она не привыкла.

В ушах у Марии-Кристины висели тяжелые золотые кольца. Как и Лука, она улыбалась, но в лице заметно было напряжение. Один зрачок у нее получился на снимке красным. Руки лежали на краю стола, толстые пальцы сжимали стакан с желтой жидкостью.

07.21.90.

Лишь через несколько секунд Тротти понял, что эти цифры, словно булавкой выколотые в правом нижнем углу рамки, обозначают – на американский манер – дату.

На обратной стороне снимка было нарисовано пронзенное стрелой сердце и аккуратным почерком выведены слова: «Лука и Снупи – навсегда». Неустоявшийся почерк школьницы.

Тротти перевернул фотокарточку и, продолжая разглядывать ее, потянулся к телефону.

В это мгновение в кабинет вошла молодая женщина.

Дядюшка

– Дядя!

Тротти поднял глаза.

– Дядя Пьеро!

– Это я ваш дядя?

Девушка прошла в комнату, а Тротти положил на место телефонную трубку и встал, нахмуря лоб и одновременно улыбаясь.

От девушки веяло запахом сена и юности. Встав на цыпочки, она поцеловала Тротти в обе щеки.

– Ты меня не узнаешь, дядюшка? – Она отступила на шаг и склонила набок голову. – Не узнаешь свою крестницу?

– Анна?

Она кивнула.

– Анна Эрманьи?

Тротти заключил ее в объятия, и она рассмеялась.

– Анна, я думал, что ты вернулась в Бари. – Он сделал шаг назад. – Я думал, вы все вернулись в Бари.

– Теперь видишь, как ты обо мне заботишься?

– Когда ты сюда вернулась? А ты уже совсем взрослая, Анна! – Тротти положил ей руки на плечи. Она была в джинсах и майке. – Дай мне поглядеть на мою Анну. Челку убрала – нет, что я говорю, в последний раз, что я тебя видел, ты была с хвостом. Но что ты тут делаешь? Садись, садись, Анна. – Он поцеловал ее в голову. – А отец как? А Симонетта? И мальчишка – как его зовут-то? Ему сейчас, наверно, лет десять уже?

– Ты и этого даже не помнишь. Пьеро Тротти. Забыл, что моего брата тоже зовут Пьеро?

– Выпьем, Анна?

Она помотала головой и плюхнулась в кресло-модерн.

– Глазам не верю. Неужели ты – та самая девчушка, которую я нашел на автобусной остановке? Девочка, которую похитили?

– Сто лет назад, дядя. – Она улыбнулась, показав ровные белые зубы.

– Тысячу лет назад.

– А тетя Агнезе? Как она?

– Моя жена в Америке.

– А Пьоппи?

– Только собирался ей позвонить, а ты тут как тут. Она вышла замуж, теперь живет в Болонье. Вот-вот родит. – Тротти широко улыбался, и усталости в его глазах не было. – Так что перед тобой без пяти минут дедушка.

– Ну и чудеса. – Она смотрела на него своими прекрасными, как и у ее покойной матери, глазами, от улыбки нежная кожа, покрытая легким светлым пушком, собралась вокруг глаз в морщинки. – Пьоппи всегда была такой красавицей.

– Красавица. – Тротти пожал плечами. – И ей не сладко иногда приходилось. Как-то целый год почти ничего не ела. Мы не знали, что и делать. Потом, слава Богу, появился Нандо.

– Нандо – ее муж?

– Они вместе уже четыре года. Он адвокат. А ты, Анна, – почему ты тут? Твой отец заходил ко мне перед вашим отъездом в Бари.

– Поступила в университет. В октябре начинаются занятия.

– Сколько тебе лет? Восемнадцать?

– Я учу языки – английский, французский и русский. – Широкая улыбка. – Когда вернусь из Лондона или Нью-Йорка, меня возьмут переводчицей. В ФАО.

Тротти положил руки на стол.

– Вот девица, которая знает, чего хочет. – Он откинул назад голову и рассмеялся, поймав себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время смеется счастливо.

– Я думала, что ты в отпуске, а Пьеранджело сказал, что ты работаешь, дядя.

– Пьеранджело?

– Пиза.

– Пьеранджело? Какой Пьеранджело?

– Пизанелли, дядя.

– Пизанелли, – глухо проговорил Тротти. – Мой Пизанелли?

Она кивнула:

– Пьеранджело.

– Пизанелли зовут Пьеранджело?

– Мой Пизанелли предпочитает, чтобы его звали Пьеранджело.

– Твой Пизанелли, Анна?

– А он тебе разве не говорил? – От улыбки ее нежная кожа вновь собралась вокруг глаз в мелкие морщинки. – Уже две недели как мы с ним помолвлены.

– О Господи!

– Он хочет на мне жениться.

Цветок

Ревность?

– Дядя, я же знала, что ты за меня порадуешься.

– Ты уже взрослая женщина.

– Пьеранджело – человек особенный. Он понимает женщин.

– Анна, ты помолвлена с Пизой?

– Он мне рассказывал о смерти синьорины Беллони. Она всегда была такой доброй. И прекрасно относилась к нам, детям.

Тротти нахмурился и покачал головой.

– Пиза мне говорил, что у него есть девушка. И сказал даже, что я ее знаю. Но мне и в голову не приходило, что это моя крестница.

– Вы нашли ее убийцу, дядя? – Анна поежилась.

Тротти подался вперед, наклонился над столом и положил свои руки на ее ладони.

– Маленькая моя Анна, такая серьезная, такая спокойная, сидит на автобусной остановке со своей черной челкой, в своих беленьких школьных носочках… – Тротти засмеялся и почувствовал, что в глазах в него защекотало. – А теперь совсем взрослая женщина. И настоящая красавица.

Анна кокетливо склонила голову набок и улыбнулась:

– Вы правда думаете, что я ничего, дядюшка Пьеро?

– Цветок. Так, бывало, Розанна говорила: дети как цветы. А ты как прекрасный распустившийся цветок. – Тротти медленно покачал головой. – Мне жалко только, что я так мало смог для тебя сделать.

– Ты сделал для меня многое, дядя.

Тротти обвел взглядом убогую тесную комнатушку:

– Во всем виновата моя работа. Вот эта квестура, этот убогий кабинет, которые и были все это время моей работой. Моей жизнью. Я всегда ставил работу на первое место – даже впереди жены и дочери. И впереди всех тех, кого мне следовало бы любить больше – и крепче.

Анна завертела своей коротко стриженной головой с черными блестящими волосами:

– Ты всегда был рядом – даже если я тебя и не видела.

Тротти внимательно на нее посмотрел.

– То же самое о тебе говорит и отец, дядюшка. Ты все время занят, тебе нравится целиком отдавать себя работе, чувствовать, что ты что-то делаешь. Отец говорит, что ты очень упрямый и считаешь, что способен обойтись без чужой помощи. Но отец-то знает, что, когда ты ему был нужен, когда он в тебе нуждался по-настоящему, – ты всегда оказывался рядом.

– Не совсем так. – Тротти почесал нос и потер рукой подбородок. – Крестным отцом тебе я был плохим. Ты заслуживаешь большего, чем этот старый угрюмый сыщик.

– Отец говорит о тебе только хорошее. А если мы с тобой и не виделись слишком часто, это из-за того, что у меня ведь тоже есть отец, мать и младший братишка. Дома и так всегда хватало любви. Но я всегда знала, что ты рядом и если что, я всегда могу на тебя положиться.

Тротти промолчал.

– Вот и теперь я знаю, что ты рад за меня. Рад за нас с Пьеранджело.

Ревность? Под ложечкой засосало? Прохлада от ее мягких девичьих рук у него под ладонями.

– А твой братишка? Как он?

– Ты же знаешь, отец назвал его Пьеро в честь тебя. После смерти матери ему было очень плохо. Он говорит, что, если б не твоя помощь, он бы ни за что не женился во второй раз. – Девушка откинулась на спинку кресла и сложила на груди руки. У нее было продолговатое лицо, красные улыбающиеся губы и ровные блестящие зубы.

– Расскажи мне о своем брате.

– Синьору Пьеро Эрманьи сейчас девять лет. Он не любит девчонок, а всякого женатого мужчину искренне считает дураком. Говорит, что, когда начнет зарабатывать, все деньги будет тратить не на жену, а на свою коллекцию «лего».

– «Лего»?

– Конструкторы. Он весь в каких-то моторах, подъемных кранах и даже сам мастерит маленькие автомобильчики. Говорит, что, когда вырастет, станет инженером и архитектором. Уедет жить в Данию, поселится там в деревне Лего и будет изобретать новые игры и игрушки.

– Весьма целеустремленный юноша, этот Пьеро-младший, – рассмеялся Тротти.

– А его старшая сестра, не менее целеустремленная молодая женщина, очень целеустремленная и очень счастливая.

Тротти смотрел на нее, любовался ее молодостью, энергией и счастьем, и в носу у него вдруг защипало. Проползающие мимо годы, ностальгия по незаметно пролетевшим дням…

– Пьеро, – проговорил он вслух, – неплохое имя.

– Дома все зовут его Рино. Иногда это маленький монстр. Но он может быть и нежным… когда захочет.

Тротти снял трубку и нажал кнопку.

– Коммутатор.

– Синьорина, не могли бы вы соединить меня с номером…

– Комиссар Тротти?

– Да. Не могли бы вы соединить меня с Болоньей, телефон 232-34-23?

– Комиссар Тротти, вас искала какая-то молодая дама.

– Это моя крестница, она сейчас здесь, у меня.

– И еще, комиссар Тротти.

– Да?

– Заходил комиссар Майокки. Он хотел вам что-то передать.

– Все в порядке. Свою записку он оставил у меня на столе. Благодарю вас.

– Комиссар Майокки просил передать, что он еще к вам зайдет. Ему нужно о чем-то с вами переговорить.

– Спасибо, синьорина. А теперь соедините-ка меня, пожалуйста, с Болоньей – 232-34-23… - Не дожидаясь ответа, Тротти положил трубку на рычаг и улыбнулся Анне Эрманьи. – Я почему-то уверен, что у Пьоппи родится мальчик. Нутром чувствую. И абсолютно уверен, что она назовет его Пьеро.

Анна широко улыбнулась.

– Мне тоже хочется детей. Кучу детишек.

– Не все сразу, Анна, – сказал Тротти и снова нахмурил лоб. – Подожди, пока не подыщешь работу. Ты же еще очень молода – двадцати даже нет. А Пьоппи без малого тридцать. Может, и поздновато немножко для первого ребенка, но она столько училась. Зато сейчас у нее хорошая работа.

– Пьеранджело говорит, что мы будем жить в деревне.

– А как же ФАО? – спросил Тротти с беспокойством. – И твоя переводческая работа в Риме?

– Не волнуйся, дядюшка, не волнуйся, дурака я никогда не сваляю. Прежде чем обзаводиться семьей, мне нужно выучить английский и французский. Хотя стоит мне только посмотреть на Пьеранджело – и всей моей целеустремленности как не бывало.

– Я тебя понимаю. – Тротти вздохнул и быстро прибавил: – Хочу поговорить с Пьоппи. Мы с ней уже четыре дня не разговаривали. А она может родить в любую минуту. Только бы блондинка на коммутаторе соединила.

Телефонный аппарат, словно вняв его пожеланию, начал мигать лампочкой.

– Да?

– Комиссар Тротти, вы не сказали мне – ваш звонок в Болонью частного характера?

– Я звоню дочери – она ждет ребенка.

– Это частный звонок, комиссар?

– А какая разница?

– Вы же знаете новые правила, комиссар. Начальник квестуры распорядился не предоставлять частных междугородных переговоров. Говорит, слишком много частных звонков, что квестура на них разорится, что коммутатор перегружен.

– Коммутатор перегружен? О Господи, да на носу феррагосто! Ведь в квестуре почти никого нет!

– Но ваш вызов – частный?

– Частный? Будь у меня собственный телефон, как у Меренды, Майокки и остальных, мне не нужно было бы вообще пользоваться коммутатором.

– Попробуйте и меня понять.

– Синьорина, я вот-вот стану дедушкой… И вы меня тоже поймите.

– Я всего лишь выполняю распоряжения, господин комиссар.

– Продолжайте выполнять распоряжения. Огромное вам спасибо, – прохрипел Тротти и со злостью бросил телефонную трубку.

Болонья

Блондинка на коммутаторе, должно быть, сжалилась: безобразный зеленый аппарат неожиданно зазвонил. Тротти схватил трубку:

– Пьоппи?

– Прошу прощения?

– Нандо? – громче спросил Тротти. Звуки его голоса отскакивали от пустых стен кабинета.

– Кто это? – Мужской голос со знакомым болонским акцентом.

– Это синьор Тротти! Я хочу переговорить с дочерью. Это ты, Нандо?

– Нандо нету. Кто это говорит, простите?

– Отец Пьоппи.

– Простите – не расслышал.

– Отец синьоры Солароли – отец Пьоппи. Как она? С ней все нормально?

– Полицейский?

– Где Пьоппи? – Тротти перешел почти на крик. – С ней все в порядке? Где Нандо?

– Простите. Я брат Нандо. Нандо в больнице.

– Как она? Я думал, что роды начнутся через день-другой.

– Ее отвезли в больницу прошлой ночью.

– Она уже родила? Мальчик?

– Пока ждем – не знаю.

– Как так – не знаете? С моей Пьоппи все в порядке? Что-нибудь случилось?

– Нандо сказал, что собирается вам позвонить.

Пальцы Тротти, сжимавшие трубку, побелели. Сосредоточенный, насупленный, он вперил взгляд в пол, в пятно желтого света, косо падавшего из окна кабинета.

Анна Эрманьи следила за ним своими прекрасными немигающими глазами. Она протянула руку и дотронулась до его запястья.

Где-то ворковал голубь.

– С моей дочерью все в порядке?

– Прошлой ночью у нее были боли – часа в два утра, – и мы вызвали скорую. Было небольшое кровотечение. Но вроде бы тревога ложная. Сейчас она в больнице. У нее отдельная палата, с ней мой брат. Мама тоже там.

– Значит, ничего плохого?

– Синьор Тротти, я могу дать вам телефон. Болонья, городская больница, 423-42-53.

– 423-42-53, - повторил Тротти и левой рукой записал телефон на промокашке, которую успела ему сунуть Анна Эрманьи. – Огромное спасибо. Значит, она в норме?

– Вчера вечером она почувствовала усталость, но поужинала нормально. Ложная тревога.

– У номера есть добавочный?

– Нет, телефон прямой.

– Спасибо, – сказал Тротти, медленно опустил трубку и тут же нажал на белую кнопку.

Он посмотрел на Анну, которая сидела, сцепив пальцы, и молча ему улыбалась.

В трубке зазвучал голос телефонистки.

– Синьорина, будьте добры, Болонью, 423-42-53.

– Надеюсь, звонок не частного характера?

– Что за странная мысль? Болонья, 423-42-53.

– Мальчик или девочка, комиссар?

– Чем быстрее соедините, тем скорее узнаете.

Телефонный разговор

– Это ты, Пьоппи?

– Папа?

– Пьоппи, с тобой все в порядке?

– Откуда ты звонишь, папа?

– Я звонил тебе домой, там какой-то мужчина сказал, что ты в больнице. Мне нужно было тебе раньше позвонить. У тебя все нормально, Пьоппи? Выезжаю следующим поездом в Болонью.

– Не нужно.

– А как ребенок?

– Нет пока никакого ребенка.

– Мужчина сказал, что у тебя было кровотечение.

– Пустяки.

– Какие пустяки, если тебя забрали в больницу? Почему началось кровотечение? И когда ты собираешься рожать?

– Ложная тревога. Ну потеряла немного крови.

– Почему это началось?

– Роды должны начаться послезавтра.

– Почему ты мне не позвонила?

– Да беспокоиться правда не о чем, папа.

– Но я за тебя волнуюсь, Пьоппи.

– И напрасно. Ты должен отдыхать. Ты звонишь с озера?

– Где Нандо?

– Нандо здесь, рядом.

– Я сегодня же сажусь на поезд, Пьоппи.

– Но это глупо.

– Завтра утром я буду у тебя.

– Завтра утром даже ребенка еще не будет.

– Ты звонила матери в Америку?

– У мамы есть дела и поважнее.

– Почему ты такая упрямая, Пьоппи? Почему не хочешь, чтобы я тебе помог? Я твой отец – я хочу быть рядом с тобой.

– Да это совершенно не нужно.

– И с мальчишкой.

– С каким мальчишкой?

– С ребенком – ведь родится мальчик, надеюсь?

– Послушай, папа, приезжать тебе сюда совершенно незачем. Со мной все в порядке. Ребенок еще не родился. Я тебе завтра позвоню. На нашу виллу на озере. А ты тем временем отдыхай. Успокойся. Рядом со мной Нандо. И его мать и сестра. Со мной все нормально, клянусь тебе. Не волнуйся за меня и не беспокой понапрасну маму. Скажи ей, что я в норме. Следи за собой, папа. Чао, любимый.

– Но Пьоппи…

– Я тебя люблю, папа. Чао.

Снупи

– Чудесная девушка.

– Моя крестница.

Во рту у Майокки торчала незажженная трубка. С лукавым, ироничным изумлением он поднял брови:

– Не ври. Пьеро. – Он примостился на рабочем столе Тротти.

– Моя крестница, Анна Эрманьи, которую я не видел много лет.

– Малость для тебя молода, а, Пьеро?

– Она девушка Пизанелли – его невеста.

Майокки рассмеялся. Потом кивком показал на лежавший на столе конверт:

– Что ты думаешь?

– О фотографии?

– Ты узнал женщину, Тротти?

– Мария-Кристина Беллони.

– Ты был на вскрытии?

– Ушел с половины, когда их дядя опознал тело.

– Как Марию-Кристину?

Тротти кивнул.

– Я собирался поехать в Брони, – сказал Майокки. – Потом решил подождать тебя, думал, зайдешь. Болтался здесь до начала второго – и узнал, что труп идентифицировали как младшую сестру.

– Марию-Кристину, – кивнул Тротти.

Майокки вынул изо рта трубку и задумчиво постучал ею о ладонь.

– Что ты думаешь делать, Пьеро, ведь убили младшую сестру?

– До тех пор пока не увижу отчет Боттоне о вскрытии, ничего делать я не собираюсь.

– Но у тебя же есть какие-то соображения. Что ты обо всем этом думаешь?

– Что я думаю? – Тротти пожал плечами.

– Ну?

– Да ничего, Майокки. Ничего я не думаю. Пока ничего.

– Помочь ты мне явно не хочешь.

– Что толку думать. Мне давным-давно надо было перестать думать. Я знаю одно: моя дочь в больнице, и в любую минуту у нее может родиться ребенок. И еще – что у нее было легкое кровотечение. – Он снова пожал плечами. – О чем мне еще думать?

– О том, кто ее убил.

– Розанну никто не убивал.

– О том, кто убил ее сестру, – Майокки ткнул мундштуком трубки в сторону снимка. – Эту несчастную на фотографии.

– Послушай, – Тротти постучал себя по груди. – Я думал, что убили Розанну. Лицо было изуродовано – жутко разбито и покрыто запекшейся кровью. Я думал, что это Розанна. Дзани, которого я первым встретил на месте преступления, сказал, что это Розанна. Боатти сказал, что это Розанна. Кажется, все тогда думали, что убита Розанна. – Тротти помолчал. – Розанна Беллони не была моим близким другом, но немного я ее знаю. И все, что я в ней видел, мне нравилось. Она была добрым, хорошим человеком. И, насколько мне известно, таким осталась и поныне. Лет десять-двенадцать назад она работала директором школы, где училась эта хорошенькая девушка, которую ты только что видел, – моя крестница. Я считал, что Розанна мертва, и думал, что смогу что-то сделать. – Тротти вздохнул. – Теперь, судя по всему, она жива. Замечательно. И я очень этому рад. А вот где она, никто, похоже, не знает. Неизвестно, ни с кем она, ни куда уехала. Она посылает откуда-то из дельты По открытку, но в гостинице четыре дня не появляется. Известно только одно: она уехала оттуда с каким-то мужчиной на «фиате», зарегистрированном в Ферраре.

– Но ты ее ищешь?

– Да мне теперь вроде все равно.

– Пьеро, ты не дело говоришь.

– Я и сам знаю.

– Снупи и Лука. Эта Снупи оказалась сестрой Розанны. По фотографии видно, что эта Снупи – она же Беатриче – не кто-нибудь, а Мария-Кристина.

– Она мертва, лежит в морге.

– Тротти, в полицию позвонили утром во вторник… вызвали нас на реку. Но Снупи в это время была уже мертва. Ваши нашли ее тело ночью в понедельник.

– Ее нашел Джордже Боатти, сосед.

– Мертвые по телефону звонить не могут.

Сухой смешок:

– Уж я-то точно скоро не смогу позвонить по телефону начальнику квестуры, сдается, приятнее было бы видеть меня трупом. Я ведь звоню через блондинку на коммутаторе. – Тротти поднял на Майокки глаза. Он был бледен.

– Кто-то пытался запудрить нам мозги.

– Уйма народу пытается запудрить нам мозги. – Тротти вытащил из кармана пакетик леденцов. – Своего рода профессиональный риск. И к нему тоже привыкаешь.

– У меня сидит Лука, – сказал Майокки, покусывая мундштук трубки. Он походил на серьезного университетского профессора. – Ты ведь поговоришь с ним? – Он вытащил из кармана спичечный коробок.

Тротти развернул леденец.

– Уж коли ты тут, Пьеро, мне бы хотелось, чтобы ты с ним повидался.

– У меня нет времени, Майокки. – Тротти сунул леденец в рот. – Моя крестница – я обещал ей, что мы где-нибудь поужинаем. С ней и Пизанелли, ее женихом.

– Пьеро, мне бы очень хотелось, чтобы ты с ним поговорил.

– И вообще я собираюсь следовать советам своей дочери. Завтра отправлюсь на озеро. Потом, когда родится мальчишка, съезжу, может быть, в Болонью. Сейчас меня Пьоппи видеть не хочет. С ней муж, а я подъеду попозже. Когда самое страшное будет позади. Она, кажется, думает, что я собираюсь вмешиваться в ее жизнь, а я просто хочу ей помочь. Только бы ей было хорошо.

Майокки поднялся. Его моложавое лицо приняло холодное выражение. Он закусил мундштук нераскуренной трубки своими ровными зубами и пригладил рукой волосы.

– Я прошу тебя об одолжении, об одолжении сослуживца. О дружеской любезности.

– Пойми ты меня, Майокки.

– От всего этого дела Беллони уже смердит. Я правда думал, Пьеро, что ты единственный, кто попробует раскопать его до конца раньше Меренды.

– Меренды? – закричал вдруг Тротти. – Бога ради, не говори мне о Меренде. Меренда, Меренда, Меренда. Меня тошнит, когда я слышу о Меренде.

В маленьком кабинете неожиданно стало очень тихо.

– Сам знаешь, куда твоего Меренду лучше засунуть.

Густаво

Их дожидался молодой человек.

Кабинет у Майокки был чистым и очень удобным. Над рабочим столом висели размеченные разноцветными булавками карты города и Ломбардии. Вдоль одной стены стояли шкафы с выдвижными ящиками для бумаг. Ни одного из тех пухлых светло-коричневых досье, которые, казалось, сверху донизу заполонили всю квестуру, и в помине не было. На письменном столе – лампа, телефон (электронный, с кнопками, не требовавший подключения к коммутатору), распятие и хрустальная пепельница без малейших следов пепла.

В горшке – дифенбахия, пронизанная лучами закатного солнца.

– Вот копия предсмертного письма, которое мы нашли у реки. – Майокки указал на кресло, и Тротти сел.

– «Чувства – не старые надоевшие игрушки, их не выбросить…» – прочитал Тротти. – Почерк детский, явно женский. Пара грамматических ошибок. – Он бросил фотокопию на стол, на котором не было ни пылинки. – Подпись – «Снупи».

– А этого синьора, – Густаво Майокки кивнул в сторону молодого человека, – зовут Лука Понтевико. Я решил, что он может помочь нам – мне и вам, комиссар Тротти, – в нашем расследовании.

Молодой человек сидел напротив полицейских. На его красивом лице отражалось напряжение. Темные волосы, блестевшие в теплом желтом свете заката, нежная кожа и чернота быстро растущей щетины. Карие глаза за густыми ресницами.

Правильные черты лица, иронично изогнутые брови. Сильно впалые щеки. На нем были белая майка и потертые джинсы.

Загорелые мускулистые руки казались еще темнее от поросли черных волос; сильные кисти, чистые ногти. На правом предплечье – маленькая татуировка в армейском духе. В подвернутый рукав майки засунута пачка сигарет.

Приоткрыв рот, он жевал резинку, медленно двигая своими крепкими молодыми челюстями.

На нем были американские ковбойские ботинки; он сидел, закинув ногу на ногу, так что Тротти мог разглядеть сносившийся каблук одного ботинка.

– Комиссар Тротти координирует расследование обстоятельств смерти Беатриче… – сказал Майокки, обращаясь к молодому человеку. – Женщины, с которой у вас, по вашему же собственному признанию, были близкие отношения. – Майокки помолчал. – Снупи – та самая женщина, которую убили.

– Она правда мертва? – Темные влажные глаза обратились на Тротти.

– Результатов вскрытия у нас пока нет, – сказал Тротти.

– Вы бы не хотели взглянуть на тело?

– На мертвое?

– На женщину, ставшую жертвой убийства. – Майокки достал из кармана перочинный ножик и стал чистить трубку.

Черные кусочки спекшегося пепла он стряхивал в горшок с дифенбахией.

– Как она могла быть мертвой и оставить у реки свои вещи? – Лука завертел головой. – Такого быть не может.

– Кому-то, наверное, было нужно, чтобы мы считали ее живой.

– Да зачем? – Брови изогнулись дугой.

– Может быть, вы и ответите на этот вопрос, синьор Понтевико?

– Ничего я ответить вам не могу. Я все уже рассказал. Больше нечего. – Он помолчал. – Вы думаете, это я ее убил?

– Вы вполне могли быть заинтересованы в ее смерти, – сказал Тротти.

– Заинтересован? Да я эту женщину едва знал.

– Достаточно хорошо, чтобы лечь с ней в постель.

Бледное лицо чуть расслабилось; промелькнула тень самодовольной улыбки:

– Я ее в постель не тащил. Исключительно ее инициатива. Мы толком и не потанцевали – в ночном клубе в Редавалле, – и десяти минут не протанцевали, а она уже полезла ко мне в штаны.

– И вы это восприняли как должное? Вы едва познакомились с женщиной – и уже через несколько минут она вам делает непристойные предложения?

– Со мной такое и раньше бывало.

– Счастливый человек, – сказал Майокки.

– На самом-то деле это трудно. Чтобы научиться снимать порядочных женщин, нужно много попотеть. Целая наука. А когда опыт есть, можно снять какую хочешь.

– И какую бы вы хотели?

С ложной скромностью Лука пожал плечами.

– Итак, потом вы с ней трахались? – спросил Тротти.

– Она сама этого хотела. – Уголки губ у Луки дернулись вверх. Он вытащил из складок рукава пачку сигарет и прикурил одну от американской зажигалки. Жвачка так и осталась во рту. Глаза косили на тлеющий кончик сигареты, с которого поднималась струйка дыма. – Женщинам секс нужен не меньше, чем нам.

– До вас хотя бы дошло, что она намного вас старше?

– А как же.

– И это вас не смутило?

– Женщины – что автомобили, им нужно, чтобы на них ездили. Из тридцатипятилетней модели можно выжать больше, чем из восемнадцатилетней. Молодые как допотопные тачки, их нужно слишком долго отлаживать. И они все капризные. Трудно поддерживать стабильную крейсерскую скорость. С женщинами постарше гораздо легче: они знают, что секс им нужен. И они достаточно честно признают, что он им нравится. – Широкие плечи под майкой дернулись, чувственные губы насмешливо растянулись. – Я ей делал одолжение. Откровенно говоря, я ее и не хотел совсем. Бог мой, я же знал, что ей за сорок пять. С такими сиськами там такой километраж был…

– Вам она нравилась?

– Нравилась? Жениться я на ней не собирался. Хорошенькой ее при всем желании нельзя было назвать, а умела ли она шить и готовить, я не знаю.

– Вы рассуждаете весьма профессионально, – заметил Тротти.

– Профессионально? Я немного увлекаюсь автогонками – ралли и тому подобное. Участвовал даже в нескольких заездах в Монце. – Зажав сигарету между большим и указательным пальцами, он вынул ее изо рта и выпустил дым. – Слушайте, она была что надо. Не Орнелла Мути, конечно. Но что надо. Приятная компания. С ней было забавно. Поначалу она казалась такой веселой.

– Где это было?

– В Редавалле. В субботу, в конце июля.

Майокки посмотрел на стенной календарь.

– Двадцать первого?

– Родители только-только уехали на море. Они уехали восемнадцатого.

– Сколько вам лет, синьор Понтевико?

– Двадцать семь.

– А кем вы работаете?

Он дернул плечами:

– Помогаю отцу.

– В чем?

– Мы выращиваем цыплят, потом их экспортируем, в основном на Ближний Восток.

Тротти записал что-то на клочке бумаги:

– Вы сказали, что синьорина Беллони была очень веселой?

– Мне показалось, что Беатриче – она ведь так назвалась – сидит на каких-то таблетках. На психостимуляторах. Она всегда была какой-то нервной. И любила нашептывать мне на ухо всякие непристойности.

Майокки разжег трубку:

– Какие, например?

Лука посмотрел на Тротти и сказал:

– И она никогда не давала мне заплатить за выпивку…

– У нее были деньги?

– Вот еще одна разница между девчонками и женщинами в летах. Молодые всегда норовят что-то получить взамен – так или иначе, а ты должен платить. Ничего задаром.

– У Беллони были деньги?

– Куча. – Он покачал головой и присвистнул. – Она даже мне хотела всучить.

– И вы приняли?

– Любовник-латинец. – Его левая рука теребила золотое распятие на шее. – Синьор комиссар, я – любовник-латинец. – Он снова пожал плечами. – Вы, может быть, любите рыбалку или футбол, а ваш приятель любит курить трубку. У нас у всех есть маленькое хобби. Я – любовник. Ничего плохого в этом нет. Думаете, женщинам не нужен секс? Думаете, он им не нравится?

Плечи у Тротти вздрогнули:

– Я давно уже не в курсе дела.

– Я не сутенер, если вы это имели в виду. За деньги я этим не занимаюсь.

– Почему вы с ней спали?

– А почему бы и нет?

– Почему?

– Я же вам сказал – это мое хобби. Даже больше – это моя работа. Вы – полицейский, а я – любовник. – Он самодовольно дернул плечами. – Пользуясь вашим же выражением, – профессионал.

– А не боитесь что-нибудь подцепить?

Лука достал из бокового кармана джинсов небольшой пластиковый пакетик:

– Моя броня. Я ведь принимаю предохранительные меры, комиссар. Как, наверное, и вам на вашей работе иногда приходится надевать пуленепробиваемый жилет. – Он осклабился. – Мы, профессионалы, знаем, что такое риск. И идем на него подготовленными.

Ложь

Челюсти жевать перестали. Рот открылся, на треугольном языке лежал круглый шарик розовой жвачки.

– Вы думаете, я вру?

– Я этого не говорил, синьор Понтевико.

– Я вру?

Тротти вынул из пакетика очередной леденец.

– Вы о чем-то умалчиваете. Сокрытие правды.

Лука опять стал жевать и принялся теребить распятие на шее.

– Вы были ее любовником. Вы были любовником Снупи. Кто-то – она сама или какая-нибудь ее приятельница – звонит по телефону 113 и сообщает, что Снупи собирается совершить самоубийство. Из-за любви. Из-за неразделенной любви к вам.

– Я-то тут ни при чем.

– Это утверждаете вы, синьор Понтевико. Но теперь эта женщина мертва – насмерть избита. И моя задача – наша задача – найти виновного. – Тротти помолчал, нервно позвякивая леденцом о зубы. – Сейчас вы, пожалуй, подозреваемый номер один. О, я знаю, скоро феррагосто. И вы, и я, и комиссар Меренда – все мы хотим поскорее убраться из этого города. Подальше от жары и пыли, на несколько дней куда-нибудь на море. Или в горы. Или на озеро. Но все дело в том – и вы должны это понять, – что мы с Майокки в некотором роде специалисты. Может быть, вы и не виновны. Вполне возможно, даже скорее всего. Похоже, человек вы хороший. Но войдите и в наше положение. Как специалисты, мы обязаны посадить кого-нибудь в тюрьму. – Тротти перевел дух и покачал головой. – Почему бы и не вас? Конечно, вы можете быть и невиновным. Но это не слишком важно. Если вы невиновны или если для вашего пребывания в тюрьме не найдется достаточно веских оснований, в начале сентября судья всегда сможет отпустить вас на все четыре стороны. Виновны вы или нет, а имеющиеся у нас свидетельства явно против вас.

– На самом деле так, Тротти? – спросил Майокки.

– Господи, Майокки, мы запросто можем его задержать. Чего нам-то терять?

Лука затушил сигарету. Теперь он нервно тер распятие большим и указательным пальцами.

– Что у нас есть против него?

Тротти повернулся к Майокки, от трубки которого поднималось густое облако дыма.

– Почему бы вам не попробовать леденцы? Такая вонь от вашего табака.

– Что у нас против него есть, комиссар Тротти?

– А что вы предлагаете, комиссар Майокки? Мне бы все-таки хотелось выбраться из этого города. Торчать тут мне совсем не светит. Я намерен съездить в Болонью, повидаться с дочерью, посмотреть на внука. И если этот человек виновен, с какой стати мне отпускать его на Адриатическое побережье? Чтобы он развлекался там с разочарованной хаусфрау[30] или с изголодавшимися по сексу богатыми старухами? По его же собственному признанию, он дамский баловень. А вдруг он убийца? Вы представляете, что может произойти, если ему кто-то подвернется где-нибудь в Римини? Еще один труп, а нам с вами, Майокки, расхлебывать кашу. Всем будет лучше, если мы его на пару недель арестуем.

Тишина.

Майокки курил свою трубку, безмятежно наблюдая из-за клубов дыма за Лукой:

– Может быть, он все-таки говорит правду, комиссар Тротти?

Тротти сосал леденец. Лука уставился на свою руку. Он вспотел.

– Конечно же, я говорю правду.

Тротти поднялся и подошел к окну. Как бы между прочим, он произнес:

– Вам же были нужны ее деньги?

– Чепуха.

– Тогда из-за чего вы ее убили?

– Вы рехнулись.

– У меня очень мало времени, синьор Понтевико. Расскажите нам, пожалуйста, правду. Расскажите нам правду – и тогда, возможно, мы позволим вам ринуться в объятия ваших смуглянок в ночных клубах Римини.

Молодой человек вздохнул.

– Вы отвезли ее в Гарласко, не так ли?

Лука скрестил руки на груди, не отрывая одной руки от распятья.

– Да.

– Вы отвезли ее в «Каза Патрициа»?

– Куда?

– Вы же знали, что она там живет.

– А, в частный санаторий? То здание, что видно со станции?

Тротти кивнул: «Каза Патрициа».

– Там держат душевнобольных. Это…

– Да?

– Это частный сумасшедший дом, да?

– Вы же ее туда отвезли, разве нет? – спросил Тротти. – Вы с ней трахнулись, а потом отвезли ее туда, так?

Лука сильно побледнел:

– Я высадил ее на станции.

– Пожалуйста, не лгите. – Тротти повернулся к Майокки.

– У вас есть бланки на арест? – Он улыбнулся. – У вас такой порядок – не понятно, где только все хранится. – Он наклонился к Майокки, похлопал его по руке и как бы между прочим спросил: – Забыл вас спросить, Густаво, как жена?

– Мне кажется, он невиновен, комиссар Тротти.

– Он явно что-то скрывает.

Лука оставил распятие в покое.

– Я подвез ее в Гарласко до станции. Тогда я видел ее последний раз – до того, как через неделю мы встретились на вокзале.

– На вокзале?

– В городе. На центральном вокзале. Она мне названивала. Не знаю, как она достала мой номер в Римини, но мне это стало надоедать. А мне все равно нужно было возвращаться в Брони. Вот я и поехал в город. Там мы и встретились.

– Она уже наглоталась таблеток?

Под майкой дернулись плечи.

– Я тогда уже кое-что подозревал. В первый раз, когда мы занимались любовью, она взяла и уснула. А во сне все время дергалась. А потом я увидел ее на вокзале, здесь, на городском вокзале. За то время, что я ее не видел, она здорово похудела. И изо рта у нее пахло… ну знаете, как у людей, которые плохо питаются. И она была взбудоражена – сильнее, чем в Редавалле. Мне ее было жалко, но…

– Да?

– Я не знал, что делать. Народу на вокзале было немного, но уж очень странно она себя вела. Среди бела дня…

– Что?

– Схватила меня за ремень, сказала, что хочет заняться любовью. Еще – что любит меня. Называла меня какими-то странными именами – именами других мужчин. В общем, все было ужасно. Еще сказала, что без меня умрет.

– И что вы сделали?

– Я не знал, что делать. В толпе были и мои знакомые.

– Действительно, ситуация неловкая.

– Мне удалось вывести ее на площадь… Там слева, около камеры хранения, есть фонтанчик, фонтанчик с водой. Я отвел ее туда и вдруг разозлился. Сказал ей, что больше так не могу, что между нами все кончено. Сообщил, что помолвлен с другой.

– И?

– Она начала визжать и орать и вдруг упала в обморок. Господи, как я испугался! Подумал, что она умерла. Я плеснул на нее водой, и когда она пришла в себя, передо мной был вроде как другой человек. Тихонькая маленькая девочка. Она заплакала. Сказала, что хочет домой. Что ей страшно. Якобы она знает, что скоро умрет и что в этом я виноват, потому что я ее не люблю. Потому что не хочу ее защищать. Так и сказала. Но не в истерике. Говорила очень спокойно. И все время моргала, как будто только проснулась после долгого сна.

– Она просилась домой в Гарласко?

– Я усадил ее в машину и отвез домой.

– Куда – домой?

– Не помню название улицы. – Лука Понтевико снова пожал плечами. – Помню, что удивился, потому что считал, что она живет в Милане. Так она мне сама сказала. Я и понятия не имел, что у нее есть прибежище в этом городе.

– Сан-Теодоро?

Лука покачал головой и улыбнулся:

– Нет, Сан-Теодоро я знаю.

– Улица Мантуи? – спросил Тротти.

– Да, верно. – Лука живо закивал головой. – Улица Мантуи. Мне пришлось тащить ее по лестнице. Она жила на втором этаже.

– Вы привезли ее домой на улицу Мантуи и там ее трахнули. Не самый плохой способ скоротать день.

– У вас злой язык, комиссар.

– Ведь мы, профессионалы, своего никогда не упустим.

Рука Луки вновь непроизвольно потянулась к распятию на шее.

– Вы привезли ее домой, синьор Понтевико. И что потом?

Лука замялся.

– Ну?

– Она была очень бледной, дрожала. Я испугался. Еще она сильно потела. – Он закусил губу.

– И вы на цыпочках вышли из комнаты, предоставив ей возможность хорошенько пропотеть?

Лука промолчал и перевел взгляд с Тротти на Майокки.

– Ну?

– Я позвал приятеля. Спустился к машине и позвал приятеля. – Он смотрел вниз на свои руки.

– Какого приятеля?

– Врача.

Майокки нахмурил брови:

– Почему вы это скрывали?

– Что я скрывал?

– Прежде вы никогда не упоминали врача. Почему?

Тротти вздохнул, пытаясь подавить раздражение. Он повернулся к своему сослуживцу и печально покачал головой:

– Майокки, что вы из себя дурака строите?

– Дурака?

– На девицу ему было наплевать. Но вы что, не поняли, что она его шантажировала? С броней, без брони, а она разыгрывала из себя беременную. Старо как мир. Поэтому ему и врач понадобился. Чтобы убедиться, нужен ли аборт. Довольно обычный риск при его-то профессии.

Аборт

– Я ухожу домой, – сказал Тротти.

– Нужно бы еще взглянуть на результаты вскрытия. – Майокки шел с ним по коридору третьего этажа. Блондинка на коммутаторе куда-то исчезла.

– Чтобы выяснить, была ли она беременна?

– Ты правда думаешь, что она его шантажировала, Тротти?

Было семь часов с минутами. Стало гораздо прохладнее. Тротти устал, голова болела от слишком долгого напряжения. Холодный душ, а потом ужин с юными влюбленными. Он посмотрел на стенные часы.

– Ты думаешь, что Мария-Кристина его шантажировала? Но беременной-то она не была, как по-твоему?

– Какая разница, была она беременной или нет? Я знаю одно: климакс у нее уже прошел. И при вскрытии, естественно, ничего не обнаружилось. Главное в том, что он испугался. И позвал своего приятеля врача. Что-то с ней было не в порядке, и он испугался. Не за нее, конечно, а за себя. Как, он сказал, зовут этого врача?

– Думаешь, Луку стоит арестовать прямо сейчас?

– А разве у нас против него что-нибудь есть? – Тротти улыбнулся воспоминаниям. – Помнишь Джино?

– Старого слепого телефониста?

– Джино постоянно мне твердил, что я слишком давлю на своих людей. Он считал, что поэтому я и Маганью потерял.

– Ты хочешь, чтобы я арестовал Луку? – спросил Майокки.

– И говорил, что я и Пизанелли потеряю.

– Как по-твоему, Лука виновен?

– Думаю ли я, что твоя молодая кинозвезда – Лука Понтевико – убил сестру Розанны? – Тротти остановился перед открытой дверью в свой кабинет. – Возможно, все возможно. Но и в этом случае непонятна вся эта неразбериха со Снупи, с адресованным ему письмом. Если он действительно ее убил, зачем ему понадобилось привлекать к себе внимание? И как она попала на Сан-Теодоро?

– Может, все-таки сейчас его арестовать?

– Поговори с врачом.

– Его зовут Сильвио Сильви.

– Сначала поговори с врачом. Выясни, что там у них произошло. Может, он-то тебе и объяснит, каким образом тело переместилось с улицы Мантуи на Сан-Теодоро. А до тех пор, пока не повидаешься с врачом, глаз с Луки не спускай. Скорее всего окажется, что доктор специализируется на абортах по дешевке. – Тротти взялся за дверную ручку. Другую руку он положил Майокки на плечо. – Тебе, Майокки, тоже не помешает отдохнуть. Вырвись отсюда на несколько дней. Побудь хоть немного с женой. И с детьми.

Майокки дернул плечами:

– Моя жена сама не хочет моей компании. Она мной по горло сыта. Ее тошнит от мужа-полицейского.

– Не верю.

– А теперь она еще и нашла кого-то.

– Все дело в этой проклятой квестуре. – Тротти вздохнул и показал рукой на безобразные стены коридора. – Мужей и отцов эта квестура превращает в чудовищ. В бесчувственных чудовищ.

– Это моя работа. Квестура – мой дом.

– Твой дом – семья, Майокки.

Майокки улыбнулся:

– Мне кажется, ты не понимаешь, Тротти.

– Я все понимаю.

– Нет, – сказал Майокки и затряс головой. – Ты, может, и был все время женат на своей работе. Но в моем случае – в нашем с женой случае – все иначе. Жена попросту меня не любит. Иногда мне даже кажется, что и мои собственные дети меня не любят. И что мне, по-твоему, делать? – Он шлепнул рукой по уродливой стене. – Все, что у меня есть, – это квестура, моя работа. Так что уж буду за нее держаться. Потому что ничего другого не осталось.

«Роли»

Пахло цветущей жимолостью и выхлопными газами автобусов.

На протянутых поперек улицы проводах расселись хвостами в разные стороны ласточки. Время близилось к восьми вечера, и в воздухе установилась приятная прохлада. Временами ощущалось нечто напоминавшее легкий ветерок. Взглянув на красноватое небо, Тротти понял, что дождя опять не будет.

Тротти вышел из дверей квестуры и спустился по ступенькам на улицу.

У него болела голова. Он чувствовал усталость, но, как ни странно, ему было очень весело. Теперь, говорил он себе, будем отдыхать. Интересно, ждет ли его еще дома, на улице Милано, Ева? Ему неожиданно стало приятно, когда он вспомнил, что накануне вечером она приготовила для него еду. Может, и сегодня она что-нибудь приготовит. Но лучше всетаки взять ее вместе с Анной и Пизанелли в ресторан. Он повернул на север и пошел вверх по Новой улице, наслаждаясь вечером и испытывая острое удовольствие от того чувства, что, чем больше он отдаляется от квестуры, тем меньше остается в голове забот. Вся беда, говорил он себе, что все свое существование он подчинил работе. Теперь нужно расслабиться. Он представил себе ужин в компании двух молодых людей. Возможно, по-своему Пизанелли и подходит Анне. «Пьеранджело»? – Тротти усмехнулся и пообещал себе, что изо всех сил постарается быть любезным.

– Комиссар Тротти?

Мужчина сидел на велосипеде – на английском велосипеде с высоким рулем, сверкающим звоночком, кожаным седлом и белой отражательной полосой на заднем брызговике. Когда велосипед остановился около Тротти, его желтый фонарь потух.

– Я синьор Беллони. Мы познакомились сегодня утром.

Тротти улыбнулся:

– Да, на вскрытии.

– Не могли бы вы уделить мне минуту? – Он прислонил велосипед к стене старой аптеки. (Еще несколько лет назад эта стена была сплошь расписана политическими лозунгами. Теперь часть их была закрашена охрой.) – Мне бы хотелось поговорить с вами о племяннице. Точнее, о племянницах. Если, конечно, вы не заняты.

– Сожалею, но сейчас я действительно очень занят. Я иду домой. А завтра уезжаю в отпуск.

На синьоре Беллони была хорошая одежда: костюм кремового цвета, голубая рубашка и темно-синий галстук-бабочка. Седые волосы красиво подстрижены. Лет семьдесят пять, подумал Тротти и поймал себя на мысли: а будет ли он, Пьеро Тротти, через десять лет в такой же форме?

Через десять лет, когда маленькому Пьеро Солароли исполнится десять. Пятый класс.

– Моя племянница всегда прекрасно о вас отзывалась, комиссар Тротти. – Он положил руку на рукав Тротти. – Будьте добры, уделите мне минуту. – Его патрицианское лицо и бледно-голубые глаза выражали мольбу. – Вы сделаете мне огромное одолжение.

Какое-то мгновение Тротти колебался.

Он подумал о Пизанелли, об Анне Эрманьи. Он обещал вытащить их на ужин. Подумал о Еве. «Пять минут, не больше», – сказал он, прекрасно зная, что проведет с бывшим банкиром ровно столько времени, сколько потребуется для выяснения истины. Скрытая истина – из-за нее-то он и стал полицейским. Отнюдь не из-за того, как утверждает его жена, чтобы досаждать людям, манипулировать ими или держать их в своей власти. Он стал полицейским, потому что всегда хотел знать правду. Академического образования у Тротти не было, но ему всегда нравилось думать, что в человеческой природе он разбирается. Правда о людях. Почему они совершили тот или иной поступок. Глядя на старика Беллони, Тротти почувствовал, что, быть может, сейчас он наконец-то узнает правду о том, что случилось с Марией-Кристиной и что подготовило тот роковой день в ее жизни, когда ее насмерть избили на Сан-Теодоро.

Не исключено, что и о Розанне он что-нибудь узнает.

О своем друге Розанне Беллони.

– Не хотите выпить? Можно зайти в бар Данте, – предложил Тротти.

Синьор Боатти довольно улыбнулся.

– Вы молодчина. – Он вынул из кармана пиджака ключ и запер заднее колесо своего велосипеда марки «Ради» – величественные золотые буквы сбегали вниз по главной раме. – Мне бы хотелось, чтобы нам никто не мешал. – Он указал рукой на высокие стены университета на противоположной стороне Новой улицы. Там понуро болтался итальянский флаг, легкий бриз едва шевелил его. – И потом, в барах я не выношу табачного дыма. – Синьор Беллони отстегнул от руля велосипеда газету – «Джорнале» Индро Монтанелли – и сунул в карман пиджака. Взяв Тротти под руку, он повел его через улицу, и они вошли в высокий проход под университетской аркой.

На ногах у синьора Беллони были мягкие коричневые туфли.

Зажглись уличные фонари, а ласточки на проводах, не обратив, казалось, на это событие ни малейшего внимания, продолжали страстно выяснять свои отношения.

Магнолия

В окнах сторожки уже горел неоновый свет.

Тротти и синьор Беллони прошли вдоль университетских стен, которые из-за вставленных там и сям камней с гравировкой походили на огромную коллекцию почтовых марок. Миновав какую-то маленькую дверь, они очутились во дворе. Их шаги отзывались гулким эхом.

Магнолиевая аркада.

У стены сидела пара влюбленных, наслаждавшихся нежным воздухом уходящего дня. Несмотря на поздний час, дворник в халате подметал двор. Его метла совершала короткие ритмичные взмахи. Дворник выметал пыль еще одного долгого городского дня. Очередного засушливого дня.

Тротти почувствовал запах магнолии. «Как давно я тут не был…»

Они увидели скамейку.

Тротти весело посмотрел на синьора Беллони.

Тот вытащил из кармана газету и постелил ее на каменную скамью. Садясь, он поддернул стрелки брюк. В бледных глазах светилось лукавство.

– Комиссар, управляющий банком сродни священнику. За долгие годы многие поверяют ему свои тайны. – Он улыбнулся. – Священнику или даже полицейскому… Подобно Розанне, я так и не обзавелся семьей. Хотя, быть может, и совсем по иным причинам. А семья, наверное, дает человеку огромное удовлетворение.

Тротти наклонился вперед, поставив локти на колени. Он повернулся к банкиру:

– Почему Розанна так и не вышла замуж?

На лице старика появилась мягкая улыбка.

– Она умная женщина, а в свое время была еще и замечательной красавицей. И всегда любила детей.

– Вы не досидели до конца вскрытия, комиссар?

– Почему вы не отвечаете на мой вопрос?

– Почему Розанна не вышла замуж? – Банкир засмеялся и поднял вверх свою бледную руку. – Обещаю, я отвечу на ваш вопрос. Но человек я весьма методичный. Как старая прислуга. – Он помолчал и, оглядевшись вокруг, спросил:

– Этот чудесный запах – это магнолия?

Тротти кивнул.

– Поздновато для магнолий, не так ли?

– Увядание.

– Что?

– Цветы магнолий способны увядать прямо на дереве, не опадая, – при соответствующих условиях.

– Увядание, – с удовольствием повторил старик. – Вы образованный человек, комиссар.

– Я невежественный полицейский, – сказал Тротти. – Невежественный, но не тупой.

Влюбленные поднялись со своего места и, держась за руки, направились к площади Леонардо да Винчи и средневековым башням в лесах.

– Хотя не исключено, что это пахнет духами девушки, – заметил Тротти.

Старик с улыбкой смотрел, как молодые люди покидают двор.

– Конечно же, я расскажу вам о Розанне, комиссар Тротти. Отчасти для этого-то я и хотел с вами встретиться. Но в своей старомодной манере, в манере отставного служаки.

Он снова замолчал.

– Мой брат был старше меня на двадцать один год – мать родила Джованни в девятнадцать лет. Она была очень красивой девушкой. Сначала она работала служанкой в семье моего отца в Монце. Беллони были богачами – они торговали ножами, и поэтому брак с моим отцом был для нее настоящей удачей. – Беллони грустно улыбнулся. – Будь Джованни сейчас жив, ему было бы сто. Точнее, девяносто пять лет. А как будто только вчера все было.

Тротти не двигался. Он сидел, облокотившись на колени и свесив руки между ног.

– После Джованни у моей матери родились еще несколько детей, но все они умерли или при рождении, или в первые же месяцы жизни. Тогда женских консультаций не было. Я думаю, врачи и мне прочили близкую смерть. Было это в 1916 году. Сдается, я их разочаровал. Как видите, – для вящей убедительности синьор Беллони похлопал себя ладонью по бедру, – как видите, я пока что на тот свет не собираюсь.

– Ваш брат был отцом Розанны?

Синьор Беллони нахмурился. Облокотясь о прохладный камень скамьи, он возобновил повествование.

– Джованни женился в двадцать шесть лет. Тоже на девушке из богатой семьи. Из богатой семьи, которая переживала трудные времена. В мировую войну, когда куча людей наживала целые состояния, – состояния, которыми их потомки пользуются и поныне, – что, по-вашему, случилось с богатством семейства Аньелли из Турина? Для всех этих промышленников-северян война была манной небесной, а семейство моей невестки потеряло в это время значительную часть собственности, многое было разбомблено австрийцами в Удине. Поэтому брак явился прекрасным выходом из положения… во всяком случае, для моей невестки. Хотя никому и в голову не приходило тогда называть семейство Беллони из Монцы нуворишами, их деньги были все-таки голубее их крови. Моя же невестка была настоящей аристократкой – и даже больше того. Она воспитывалась в четырех стенах. До тех пор пока семья могла платить за ее обучение, у нее всегда были только частные репетиторы. Ни готовить, ни шить она не умела. И тем не менее Габриэлла обладала в глазах Джованни одним неоценимым достоинством. – Старик замолчал.

– Каким же?

– Она боготворила землю, по которой ступал мой брат, – сказал Беллони и засмеялся. – Бог ее знает, почему. Боюсь, братец Джованни был особой не слишком приятной. На войне он не был: жизнью мужа и первенца мать рисковать не хотела. Но в 1919 году он свалился с гриппом – ничего серьезного, но многим показалось, что, оправившись от болезни, он резко изменился. – Беллони постучал пальцем по виску. – Грипп не прошел для него бесследно. – Он снова помолчал. – Габриэлла была глупенькой. Вообще забавно, как вся история повторилась еще раз. Мой отец женился на очень молодой девушке – точно так же братец Джованни женился на Габриэлле, когда той и девятнадцати не было. Но между Габриэллой и моей матерью была огромная разница. Моя мать была женщиной сильной. Она вышла из крестьян и считала, что жизнь жестока. Она искренне думала, что внушать нам, детям, мысль, что в будущем мы сможем рассчитывать на какую-то помощь от посторонних, – значит, совершать страшную ошибку. Сильная женщина. Любовь для нее была слишком большой роскошью. В сущности, человеком она была добрым, но я не припомню случая, чтобы она поцеловала меня с материнской нежностью. Она целовала нас, но теплоты в этих поцелуях не было. Не потому, что она была холодной, но… – Он пожал плечами. – Сейчас мне кажется, что, по ее убеждениям, она должна была себя сдерживать. А с другой стороны, не умей она подавлять свои истинные чувства, смогла бы она примириться с той жуткой чередой выкидышей и мертворождений? – В сгущающихся сумерках Тротти разглядел обращенные на него блеклые глаза. – Ваши нынешние психологи не преминули бы заявить, что мое прусское воспитание непременно должно было бы завершиться гомосексуализмом.

Аромат магнолий, казалось, стал еще сильнее.

– Возможно, этой нехваткой любви и объяснялись поступки моего брата. Он был старше меня, и ему пришлось туже. Ко времени моего рождения мать, несомненно, немного смягчилась. А может, ее просто удивило то, что наконец-то хоть один ребенок не явился на свет мертвым и его не надо заворачивать в саван. – Он снова взглянул на Тротти. – Сколь тяжела может быть женская доля – и сравнивать с нашей нельзя. – С минуту он молчал, как бы ожидая, что скажет Тротти. – Примерно в то время, когда у Джованни родился первый ребенок…

– Розанна? – спросил Тротти.

– Примерно в то время, когда родилась Розанна, – где-то, должно быть, в 1930 году, – отец умер, и все дела нашего семейства прибрал к рукам Джованни. У нашего отца времени на фашистов или на Муссолини никогда не хватало. Мне кажется, что в глубине души отец был поэтом. Поэтом и мечтателем. Дела он вел неплохо, но без особого энтузиазма. Очень любил стихи. Я помню, как он запирался в библиотеке, и мне и близко не разрешалось подходить к ее старой дубовой двери. До сих пор помню запах отцовской библиотеки. Он любил Данте и немцев – Шиллера и Гете. Отец ненавидел войну, всегда говорил, что был против итальянской интервенции в 1915 году. Но я его почти не знал: в те дни в буржуазных семьях – не в пример другим сословиям – близкие отношения между родителями и детьми были не приняты. Я нежно его любил – но издалека. И вот он отправляется на войну, оставляя жену, двух сыновей и фабрику. Идти он не хотел, он ненавидел сторонников интервенции, ненавидел Д'Аннунцио, ненавидел ирредентистов. Ему было тогда за сорок, но он считал это своим долгом. Перед страной и своим сословием. Он пошел в альпийские стрелки и в Тренто окончательно подорвал свое здоровье. Он воевал на передовых, а мороз там свирепствовал не хуже австрийцев. Помню, как он вернулся домой. Мне тогда было три года. Такой красивый в своей лейтенантской форме. Взял меня на руки…

Тротти ждал.

– Когда отец умер, я был еще мальчишкой. Хотя уже тогда твердо знал, что торговать ножами не хочу. На то был Джованни, а у него – как и у большинства жителей Брианцы – деловых качеств хватало. Бизнес у нас в крови. В Италии нас, жителей Брианцы, принято считать жадными. Я не думаю, что мы жадные. Просто мы умеем заключать выгодные для себя сделки. Беллони поставляли армии Муссолини сабли, ножи и штыки и справлялись с этим неплохо. Тогда-то Джованни и стал фашистом. По убеждению ли или же из соображений собственной выгоды – не знаю до сих пор. Хотя, думаю, скорее всего – из желания завоевать публичное признание.

С Новой улицы время от времени доносились звуки проезжающих машин – автобусов, такси, приглушенный вой какойнибудь «веспы».

– Да, все правильно, – сказал синьор Беллони, загибая пальцы. – Розанна родилась в 1930 году, а Мария-Кристина – в 1941. – Он о чем-то задумался, покусывая кончик языка. – Думаю, что сначала мой братец примкнул в фашистам, потому что захотел власти и публичного признания. На самом-то деле и на то и на другое ему было плевать. Но ему нравилось позировать. Он любил фашистскую форму: китель и черная рубашка скрывали его брюхо. И, наверное, он получал удовольствие от того внимания, которым его одаривали все женщины. Фашист ли, нет, но он сделал все возможное, чтобы меня не демобилизовали. Я был призывником 1916 года и без него загремел бы в Испанию или в Грецию. А может быть, и в Россию. – Он помолчал и прибавил: – В России у меня погибло много друзей. А иногда я думаю, окажись я среди них, все было бы гораздо проще.

– Мой старший брат погиб в горах в 1945 году. Его убили. А мне повезло. Я получил место в международном банке. В 43-м работал в Риме, а потом переехал на юг. Я говорил поанглийски – проучился год в одной школе в Лондоне, и вскоре мне предложили работу американцы. Работая на юге, я много общался с людьми – с теми, кому вскоре было суждено заняться возрождением новой Италии. Сведения, которые я получал от них о моем брате, наводили на мысль, что он тронулся рассудком. Я тогда думал, что он попросту сошел с ума. Италия изменилась, а он воспринял это как личное предательство. Поэтому, когда в Сало была установлена марионеточная республика, он решил расправиться со всеми теми, кто отвернулся от него после того, как король отстранил от власти Муссолини.

– Что с ним стало?

– Из того, что мне рассказывали, складывалось впечатление, что он хуже немцев. Лютый зверь, жаждущий крови врага. О жителях Брианцы вам, наверное, слышать доводилось. Их трудно разозлить, но уж коли кровь закипела, удержу нет. И вот…

– Да?

– Его убили. Джованни убили. В январе 1945 года, когда мой брат выходил из борделя, его на месте уложила пуля. – Синьор Беллони с невеселой улыбкой взглянул на Тротти. – А через год моя невестка Габриэлла снова вышла замуж. За молодого и обаятельного партизанского главаря с юга. Ей тогда было сорок, а ему – двадцать девять.

«Ланча-априлия»

– Родом он был с юга. Образовал партизанский отряд, который действовал в течение последних девяти месяцев войны. Вообще-то Габриэллу понять можно. Он был из тех смуглых красавцев, которые иногда попадаются на юге. Прекрасная кожа. Очень высокий. Лишь много позже я узнал, что дезертировал он из фашистской армии не из каких-то там благородных побуждений политического характера, а просто потому, что убил человека – за карточной игрой. А многие из его партизан были не лучше бандитов.

Облака в сгущающейся синеве неба превратились из розовых в зловеще красные.

– Я тешусь мыслью, что поступок Габриэллы был продиктован желанием сохранить за семьей ножевую фабрику. Возможно, она надеялась, что ее брак с влиятельным антифашистом поможет восстановить репутацию Беллони. Но после войны фабрика была конфискована молодой республикой… Это, конечно же, случилось после того чудовищного референдума по поводу монархии. А большую часть оставшегося у семьи состояния благополучно промотал ее муж. На тряпки, женщин и лошадей. Тогда мало кто мог позволить себе купить и велосипед, а он разъезжал повсюду на великолепной «ланче-априлии». Вокруг него постоянно сшивалась куча приятелей. Частью – из бывших партизан, а по преимуществу – преступники с юга, скрывавшиеся в Милане. Боюсь, что Виталиано не отличался на сей счет особой разборчивостью.

– Опрометчивый поступок совершила ваша невестка.

– К счастью для семьи, мой братец Джованни вложил большую часть своих капиталов в недвижимость. А я, получив к тому времени право заниматься юридической практикой, работал тогда в американской нефтяной компании в Милане, и мне удалось кое-что спасти от разбоя Виталиано. А он становился все наглее. В начале 50-х – он тогда сидел без работы – Виталиано пристрастился к спиртному. А пьяным он мог быть очень жестоким. Жестоким к жене, жестоким к детям. Раньше он жил в Фодже и там был женат, его жена умерла перед войной. Вместе с ним к Габриэлле и ее дочерям присоединились и двое его детей – замечательные дети, помладше Розанны, но старше Марии-Кристины. Жили они дружно – наверное, всех сплачивал страх перед Виталиано. От меня же помощи им было мало. Для многих Виталиано по-прежнему оставался героем-антифашистом, а мы, Беллони, – закоренелыми фашистами. Наследство братца. Я, конечно, знал, что Габриэлла несчастна, но, вы, должно быть, помните, – он похлопал ладонью по расстеленной на скамье газете, – развестись в то время было невозможно. Италия по-прежнему оставалась правоверной католической страной, и замужние женщины вынуждены были нести свое бремя молча.

– Вы говорите как феминист, – сказал Тротти.

Синьор Беллони улыбнулся:

– Я восхищаюсь женщинами, я преклоняюсь перед ними за способность к самопожертвованию. Может быть, поэтому-то я так и не женился.

– Как так? – Тротти в недоумении поднял брови.

– Чтобы быть мужчиной, нужно быть сильным. Сильным, надежным и непреклонным. Этого от мужчины требуют женщины. А это, мне кажется, совсем не тот тип личности, которому я хотел бы уподобиться.

– Но для того, чтобы управлять банком, тоже нужно быть сильным, надежным и непреклонным.

Синьор Беллони засмеялся.

– Один раз я чуть было не женился – давным-давно, комиссар. В другом городе. Но молодая дама раздумала и обручилась с одним английским офицером с длинным носом и тросточкой. И поэтому я нашел своей любви иное применение. – Он помолчал. – Теперь вы понимаете, почему я так привязан к Розанне.

– Вы полагаете, что она жива?

– Комиссар, ни за что бы не стал тратить вашего времени, если бы я не был уверен, что мой рассказ будет вам полезен.

– Но зачем мне все это знать?

Беллони поднял руку.

– Я видел вас сегодня утром в больнице. Я хотел с вами поговорить, но вы спешно ушли с двумя своими приятелями. Видите ли, о вас говорила мне Розанна.

– Обо мне?

– Мне припоминается, что вы несколько раз приглашали ее в ресторан.

Тротти, слегка смешавшись, рассмеялся.

– Она об этом вам рассказывала?

– Вы ей очень нравились. Она считала вас добрым человеком. Рассказала, что вы одиноки, что жена вас оставила.

– Мы с Розанной встречались раза два, но ничего серьезного в этих встречах не было. Друзья – мне всегда хотелось думать, что мы с ней друзья.

– И вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной, комиссар Тротти?

– Синьор Беллони, я познакомился с вашей племянницей при расследовании дела Альдо Моро. Я познакомился с ней по делу. Она любила свою работу. С первого взгляда становилось ясно, что ей нравится быть директором школы, потому что она любит детей. Года через два я случайно столкнулся с ней в городе – не где-нибудь, а на подземном рынке. Она была очаровательной женщиной, надеюсь, что такая она и поныне. Я жил один, жена уже уехала в Америку. – Тротти пожал плечами. – Я пригласил ее пообедать в ресторане. После этого мы встречались еще несколько раз. Но вы должны понять, что я был человеком женатым. Я и до сих пор женат.

– Вы видитесь со своей женой?

– Моя жена сейчас в Иллинойсе, в Чикаго.

– Вы с ней видитесь?

– Последний раз я видел Аньезе во время венчания Пьоппи, моей дочери.

– Вы всегда могли бы развестись со своей женой, комиссар.

– Никогда.

– Почему? Времена изменились. Развода больше не стыдятся.

Тротти развернул леденец и положил его в рот.

– Какой Розанне интерес в желчном полицейском?

– Она всегда хорошо о вас отзывалась.

– Уж коли Розанна прожила пятьдесят лет не замужем, вряд ли она поменяет свою свободу на брак с разведенным сыщиком. А если уж быть искренним до конца, я думаю, брак – совсем не то, что Розанне было нужно. Розанна любила детей, потому что она вообще любила людей, а мужчины, мне кажется, совсем ее не интересовали. Уж я-то точно. Во всяком случае, не физически. Она добрая, хорошая, даже нежная. Но у меня всегда было такое чувство, что физического контакта она не хочет. – Тротти помолчал и посмотрел на банкира. – Во всяком случае, со мной.

– Я понимаю.

– С ней я постоянно чувствовал себя неотесанным увальнем. А она казалась мне такой хрупкой. Стоило мне решиться на физическое сближение – ну невзначай коснуться ее руки, – как она тут же шарахалась в сторону. Как испуганный зверек.

Синьор Беллони что-то пробормотал.

– Прошу прощения?

– Он пытался ее изнасиловать.

– Кто?

– Виталиано, ее отчим. Он хотел ее изнасиловать. Думаю, раза два, не больше, но ей и этого хватило.

– Что-о?

– Я узнал об этом гораздо позднее. Поверьте, комиссар, знай я об этом тогда, я бы его убил. Чудовище, которое я бы убил собственными руками. Я тот, кто ненавидит насилие в любой форме. Убил бы его без малейшего раскаяния. Для всех нас так было бы лучше. Мы с Розанной были почти как брат с сестрой. Я на четырнадцать лет ее старше, но мы росли вместе в одном доме.

– Ее отчим изнасиловал ее?

– Розанна никогда об этом не говорит.

– Когда?

– Когда он пытался ее изнасиловать? После войны – году в 47-м или 48-м. Розанна была уже почти взрослой девушкой. Спиваться он тогда еще не начал. Я думаю, Розанна об этом всегда молчала потому, что хотела пощадить мать. Розанна чувствовала, что мать вышла за этого человека замуж, чтобы сохранить семейную собственность и…

– Она от него забеременела?

– Нет, – тихо ответил старик. – Девственности ее лишить ему не удалось.

– У Розанны никогда не было детей?

Почти стемнело, и Тротти едва различал лицо старика Он повторил вопрос.

– У Розанны не было ребенка от отчима?

– Я же сказал вам.

– А как же та фотография?

– Какая фотография, комиссар?

– Фотография, что я видел на Сан-Теодоро. – Во рту у Тротти пересохло, он проглотил леденец. – На Сан-Теодоро. У нее в квартире. Снимок, где Розанна держит на руках маленькую девочку? Та даже на нее немного похожа. Хорошенькая девчушка. Снимали, наверное, в ратуше.

– Нет, Тротти. – Синьор Беллони положил руку на колено Тротти. – Но несколько лет Розанна действительно с удовольствием нянчила ребенка.

– Чьего ребенка?

– Не девочку. Мальчика. Маленького сына Марии-Кристины.

– Марии-Кристины?

– Виталиано таки добрался до Марии-Кристины. От него забеременела другая его падчерица. Ей было всего девять, когда он изнасиловал ее в первый раз. – Беллони дернул плечами, в темноте блеснули его зубы. – Стоит ли теперь удивляться, что Мария-Кристина всегда была такой болезненной?

Вскрытие

– Он знает? – спросил Тротти после долгого молчания.

– Кто?

– Боатти, Джордже Боатти.

Беллони ответил не сразу.

– Сегодня днем Джордже мне звонил. Сказал, что виделся с вами и что вы считаете его причастным к смерти Марии-Кристины.

– Я считаю, что он пытался выгородить Розанну Беллони.

– Нет, похоже, он думает, что вы считаете его виновным.

– Неужели, синьор Беллони? – Тротти встал и, засунув руки в карманы, принялся расхаживать взад и вперед перед скамейкой. В темном небе догорали последние отблески красного света. С полей возвратились в город комары. – Я никак не мог понять, почему он так хотел, чтобы Розанну считали мертвой.

– Джордже всегда любил Розанну.

Тротти остановился.

– Сколько времени Боатти знаком с Резанной.

– Всю жизнь.

– Что?

– Мария-Кристина забеременела от Виталиано в четырнадцать лет. Случись это сегодня, все было бы иначе. Сегодня четырнадцатилетней девочке сделали бы аборт – и конец истории. Если, конечно, вообще можно как-то залечить рану, нанесенную изнасилованием.

– На фотографии ее ребенок?

Беллони кивнул.

– Зачем она его родила?

– У нас не было выбора.

– Не было выбора? – Тротти сделал протестующий жест.

– У вас же были какие-то друзья. Я вообще думаю, что вы масон.

– Масон?

– Могли же вы что-нибудь придумать? Знакомый врач-масон в больнице, срочная операция…

– Наверное. Но, когда Мария-Кристина рассказала всю правду Розанне, она была почти на пятом месяце. – Помолчав, старик прибавил: – И потом, вы забываете, что решать не мне было.

– И таким образом, у Марии-Кристины появился незаконнорожденный ребенок? Ребенок от отчима?

– Виталиано убил себя. Напившись. И случилось это еще до рождения Джордже.

– Джордже?

– О чем вы подумали, Тротти?

Тротти тяжело опустился на скамью.

– Боатти – сын Марии-Кристины?

Холодный смешок.

– Его-то вы и видели на фотографии у Розанны.

– И он убил собственную мать?

– Трудно в это поверить, правда? – пренебрежительно усмехнулся старик.

– Джордже Боатти – сын Марии-Кристины, – тихо пробормотал Тротти.

– К счастью для всех, – бесцветным голосом продолжал синьор Беллони, – Виталиано погиб до того, как мы узнали о беременности Марии-Кристины. Он напился и погиб. Врезался в грузовик – в тумане, недалеко от Казальпустерленго… – Скрестив руки на груди, он стал медленно раскачиваться на скамейке. – Невелика потеря. Чего не скажешь о «ланчеаприлии», которая сейчас стоила бы целое состояние.

– Боатти, приемный отец Джордже, – масон?

– Джакомино Боатти был моим старым приятелем по колледжу. Вместе учились в Гислиери.

– Он усыновил Джордже и дал ему свое имя?

– У его жены было бесплодие, а они оба отчаянно хотели ребенка. За долгие годы испробовали все. Мино был замечательным человеком. Тротти, вы себе даже представить не можете, каким замечательным человеком был Мино. Он был республиканцем – из гарибальдийских бригад. Пожалуй, Мино был единственным честным политиком, каких я знал. Мино Боатти принял мальчика с распростертыми объятиями. У Мино и Лореданы маленький Джордже провел счастливое детство. И в конце концов тоже поехал учиться в Гислиери.

– А Розанна?

– Позор убил мать Розанны. Возможно, Габриэлла что-то и подозревала все это время – с тех пор, как Виталиано хотел изнасиловать Розанну. Габриэлла прожила еще двадцать лет, но убил ее все-таки этот скандал. Последние пятнадцать лет жизни она провела в постели, Розанна за ней ухаживала.

Тротти какое-то время молчал. Он сидел, свесив руки между ног. Потом спросил:

– Почему Розанна хранит фотографию Джорджо Боатти?

– Первое время Розанна виделась с Джордже очень часто. В известном смысле Джордже стал для Розанны тем ребенком, которого у нее так никогда и не было и которого она так хотела. В 50-е годы никому и в голову не могло прийти, что незамужняя женщина может самостоятельно воспитывать ребенка. Конечно, Розанна могла бы выйти замуж, но вы сами теперь понимаете, как она боялась мужчин. Весь этот скандал нужно было замять. Для приличия.

– И ради благополучия ребенка.

– Вот именно. Марию-Кристину на последние четыре месяца беременности отправили в Швейцарию. Во время родов мы с Резанной тоже были в Лугано. Потом за мальчиком приехали Джакомо Боатти с женой. С ним они сюда и вернулись.

– А Мария-Кристина? Как она-то реагировала на разлуку с сыном?

– Следующие несколько лет Мария-Кристина жила в Милане.

– Она виделась с ребенком?

– В Милане Мария-Кристина училась в школе. Потом даже получила диплом бухгалтера. – Старик покачал головой. – Ни разу не слыхал, чтобы она вспомнила о ребенке. Ни разу. Как будто вообще ничего не произошло: не было никакого изнасилования и никакого ребенка в животе она не носила. Лет через пять, когда ей было около двадцати, у нее начались депрессии. Эти ее жуткие черные депрессии, которые мог снять только врач…

– Доктор Роберти?

– Вижу, с домашним заданием вы справились неплохо, Тротти. – В темноте раздалось сухое хихиканье. – Роберти приехал позднее, в начале 60-х.

– Я думал, что Роберти – специалист по венерическим болезням.

Старик пожал плечами.

– Депрессии у Марии-Кристины обычно наступали после эпизодов безумной сексуальной активности. Она вдруг пропадала, а потом мы обнаруживали ее где-нибудь в Женеве сожительствующей с матросом. Или где-нибудь в Турине с какой-нибудь женщиной. У Марии-Кристины было несколько бурных лесбийских романов. А когда мы пускались на ее розыски, она негодовала на Розанну за ее заботу. Расценивала это как вмешательство в личную жизнь. – Синьор Беллони снова невесело усмехнулся. – На свой жуткий опыт в руках отчима сестры реагировали по-разному. Розанна начала бояться секса. А Мария-Кристина – активно к нему стремиться. Искала утешения и любви и думала, что найдет их благодаря своему телу. – Он помолчал. – Мария-Кристина и умерла-то точно так же, как жила – жаждая любви. И никогда ее не обретая.

– Знал ли Джордже Боатти о своем родстве с Розанной?

– Он относился к ней как к тетке. И называл ее тетей. Ему сказали, что Розанна – кузина синьоры Боатти. А лотом Розанна стала его крестной матерью.

– Я обвинил его в том, что между ними был роман.

– Он мне об этом тоже рассказал. – Беллони облокотился о скамью. – Вы и впрямь так думали?

– Мне хотелось посмотреть на его реакцию.

– Или вы невероятно жестоки…

– Или?

– Или поразительно невнимательны, Тротти.

Тротти улыбнулся.

– Я никак не мог его понять. Войдите в мое положение, синьор Беллони. Я – полицейский. Мне нужно делать свою работу. В ту ночь, когда Боатти обнаружил тело, он не выглядел ни особенно расстроенным, ни даже взволнованным. Когда я к нему поднялся, он показался мне на удивление равнодушным. Ведь не каждый же день ты находишь трупы. А уж я-то насмотрелся, как люди реагируют на внезапную смерть. А еще через несколько часов он мне сообщает, что решил писать книжку о работе полицейских. – Тротти пожал плечами. – Я не верил ему, потому что не понимал его отношения ко всему этому делу.

– Он любил ее, – просто сказал Беллони. – Джордже всегда любил Розанну.

– Когда он узнал, что Мария-Кристина была его матерью?

– Я совсем не уверен, что он и сейчас об этом знает. В жизни люди обычно верят тому, во что сами хотят верить. Не думаю, что Джордже когда-нибудь подозревал, что он приемыш.

Тротти поднял голову и посмотрел на банкира.

– Действительно ли Джордже Боатти думал, что обнаружил тело Розанны? Ведь если он так хорошо знал Розанну, он должен был сразу понять, что это не она.

– Я и сам думал, что это тело Розанны. – Внезапно Беллони поднялся и начал сворачивать газету. – С тех пор как Мария-Кристина приехала из «Каза Патрициа», она сильно похудела. К тому же и лицо было сильно разбито. Сегодня утром в морге мне пришлось разглядывать тело очень внимательно. Вспомните, что, когда Джордже увидел тело на полу на Сан-Теодоро, лицо было все в крови. Никаких оснований думать, что это кто-то другой, у него не было. Потому что он считал, что Мария-Кристина находится в «Каза Патрициа». И еще…

– Да?

– Джордже никогда с Марией-Кристиной накоротке не был. И виделся с ней довольно редко. А с тех пор, как она переехала в «Каза Патрициа», ее вообще мало кто видел. Прежде, когда она жила в городе, она обычно работала у меня. Но за последние пять лет я виделся с ней не чаще трех раз. – Он поморщился. – Учитывая сегодняшнее утро, четыре раза. – Беллони поежился. – Уже поздно. Я сообщил вам все, о чем, по-моему, вы должны были знать. Думаю, нам пора.

Тротти встал.

– Почему вдруг Боатти так ко мне изменился? В ту ночь, когда я пошел поговорить с ним, он держался очень неприветливо. Очень надменно.

– Такой он обычно со всеми. Возможно, унаследовал это от Виталиано, от отца. – Старик взял Тротти под руку.

– А на следующий день угостил меня ленчем. И был сама любезность и обходительность.

– Он журналист, Тротти.

Сопровождаемые эхом своих шагов, они миновали университетский дворик и вышли на Новую улицу.

– Вы серьезно думаете, что он ее убил? – спросил Беллони.

– Я не имею ни малейшего представления, кто ее убил, – просто ответил Тротти.

– Боатти всегда любил Розанну.

– Но убили-то не Розанну.

– Кто убил Марию-Кристину?

– Понятия не имею.

– Комиссар Тротти не имеет понятия?

– Не знаю. Да, кажется, теперь мне все равно. – Тротти посмотрел на циферблат своих часов.

– Раньше вам все равно не было.

– Раньше я думал, что убили Розанну. А теперь, синьор Беллони, я поймаю такси и поеду домой. А потом отправлюсь на ужин.

– Надеюсь, я вам пригодился, комиссар. Я чувствовал, что должен поговорить с вами ради Розанны.

Они направились к привязанному цепью велосипеду «ради».

– Вы мне очень помогли.

– Осталось еще кое-что.

Тротти остановился и посмотрел на старика:

– Еще кое-что?

– О чем вам тоже следует знать.

– Да?

– Понимаете, Тротти, меня Мария-Кристина тоже никогда не любила. Как и ее сестра, для нее я был одним из тех, кто за ней шпионит. Одного случая она так и не смогла мне простить: когда она переживала один из своих юношеских романов, а мы насильно привезли ее назад, в город. Она всегда ненавидела меня – точно так же, как ненавидела Розанну. Ей всегда чудилось, что мы против нее.

– И?

– Она заходила ко мне две недели назад.

– Куда, синьор Беллони?

– Мария-Кристина пришла в банк Сан-Джованни. Я до сих пор бываю там по утрам. Сказала, что ей нужны деньги, что карманных денег ей не хватает, что ей нужно больше. Особенно сейчас, перед праздниками.

– И вы ей дали?

– Я поинтересовался, не случилось ли что с выплатой ей денег в Гарласко – с очень большой суммой, которую ей регулярно выплачивают в санатории.

– И что же?

– У меня создалось впечатление, что ей хочется поговорить. Что не будь этой старой вражды, она бы разговорилась. Что-то было в ее глазах… Она была на взводе. И мне сразу стало ясно, что своих транквилизаторов она не пила. Она похудела, выглядела моложе – лучше, чем в «Каза Патрициа». И мне показалось, что в глазах у нее был страх. Страх перед чем-то. И что деньги ей были нужны вроде как для защиты.

– Вы дали ей денег?

Сухая усмешка.

– Деньги в банке – ее собственность. Мы с Розанной старались как-то защитить ее и ее деньги, но, в конце концов, она вольна тратить их как и когда ей хочется. Они принадлежат ей. В Гарласко ей выплачивают определенную сумму, все остальное тоже ее. Все ее.

– Сколько?

– Я выплатил ей десять миллионов лир.

Улица Милано

Лобовое стекло побурело от разбившихся комаров и прочих насекомых.

Тротти сидел на заднем сиденье такси. Он устал, чувствовал себя грязным, и ему очень хотелось сбросить с себя липкую одежду.

Вода в легких.

Он закрыл глаза.

(В 1978 году он зашел в школу. В начальную школу Джероламо Кардано, где он и познакомился с Розанной Беллони.

Тротти вспомнил, как он гадал, сколько ей лет. Лет сорок пять – решил он тогда. Из-за седых волос она казалась старше, но в ней еще чувствовалась та живая мягкость, которая у женщин после критического периода жизни обычно пропадает. Пожалуй, на несколько лет старше Аньезе, подумалось тогда Тротти.

Он начал расспрашивать ее об исчезновении Анны Эрманьи.

– Вы не думаете, что Анну похитил маньяк, госпожа директриса?

– Не понимаю.

– Маньяк, жертвами которого становятся дети. Вы не думаете, что Анну Эрманьи мог похитить сексуальный маньяк?

– Мне известен лишь один случай изнасилования ребенка, – довольно холодно проговорила Розанна. – И произошло это два года назад, – продолжала она монотонным бесцветным голосом. Тротти почувствовал, что ей скучно.

– В этой школе?

– На том берегу реки, в Борго-Дженовезе. Забеременела двенадцатилетняя девочка. Она была умственно неполноценной.

– Ее изнасиловали?

– Каждый вечер. Два ее брата).

Когда Тротти открыл глаза, такси ехало уже по улице Милане мимо заново отделанных демонстрационных залов «Фиата».

Тротти подъехал к дому в девять. Расплатился с водителем и вышел из машины. Такси развернулось и покатило обратно в центр города.

Когда Тротти переходил дорогу, к нему подъехала другая машина.

– Чуть припозднились, комиссар?

– Меня задержали, Пизанелли. Что у тебя с волосами?

На сей раз Пизанелли сидел не в полицейском автомобиле, а в своем помятом «ситроене». По причинам, которые Пизанелли никогда не раскрывал, зарегистрирован «ситроен» был в Кремоне. Пизанелли свернул с дороги и поставил автомобиль на площадке перед пиццерией.

– С волосами? А что с ними? – Вместо потертой замшевой куртки на нем была белая рубашка с галстуком. Поверх рубашки – яркий пиджак в клетку. Свисающие с головы пряди волос он намазал каким-то кремом и зачесал за уши. В результате сзади, на шее, из волос образовалась неровная щетка. Он вышел из «ситроена» и хлопнул дверцей. Замок не сработал.

Пизанелли двинул пяткой дверцу, и она захлопнулась. Засунув руки в карманы, Пизанелли широко улыбался.

– Анна прождала вас полчаса с лишним. Ей нужно вернуться домой к одиннадцати.

– Чем ты намазал волосы? От тебя несет… как из публичного дома.

– Всегда-то у вас доброе словцо найдется, комиссар.

Тротти взял Пизанелли под руку, и они перешли улицу.

– Слыхал о вскрытии?

– О Беллони? – Довольная улыбка. – Я в квестуру не заходил.

– Мне не понравилось, как ты смотался с Сан-Теодоро.

– Нужно же человеку отдохнуть и расслабиться.

– Будешь отдыхать и расслабляться, когда я уйду на пенсию, Пизанелли.

– Я в отпуске, комиссар.

– Что?

– Поменялся отпуском с Джордано и собираюсь дней на десять исчезнуть. С Анной.

– Но ты же мне нужен, Пизанелли.

– А разве вы сами отдохнуть не собираетесь?

– Почему ты мне не сказал, что решил пойти в отпуск?

– А какая разница?

Тротти щелкнул языком и принялся рыться в карманах в поисках ключа от квартиры.

– Мария-Кристина умерла не от побоев. Она утонула. В легких нашли воду.

Калитка в сад была открыта.

– Да пусть работает Меренда. Учитесь расслабляться, комиссар.

– Майокки задержал того самого Луку.

– Зачем?

Тротти стал подниматься по лестнице. Света в доме не было.

– Почему бы вам не взять отпуск, комиссар? Розанна скоро объявится. Съездите к дочери. Наслаждайтесь жизнью.

Почти двадцать лет прожил Тротти в особняке, первый этаж которого занимал гараж. Когда подрастала Пьоппи, дом казался слишком тесным, теперь он казался пустым.

– Мария-Кристина была накачана наркотиками. Один Бог ведает, чем они ее там пичкали, в «Каза Патрициа» Карнечине должен был сообщить мне, что она принимала. Ничего он мне так и не сообщил. Не мешает навестить его еще раз.

– Вы и навестите его, комиссар. Я в отпуске.

– Пожалуй, стоит прикрыть этот «Каза Патрициа». Странно, что финансовая полиция до сих пор не выгнала Карнечине с работы. Он же шарлатан. Господи, я бы дорого дал, чтобы узнать, зачем он пичкал ее всей этой химией.

В квартиру вела наружная лестница с железными перилами; на каждой бетонной ступеньке стояли растения в горшках – герани и цикламены. В засуху они требовали частого полива.

Пара горшков была опрокинута. «Ева», – с раздражением подумал Тротти, вынимая из кармана ключ.

Дверь оказалась незапертой.

Сам удивляясь четкости своих рефлексов, Тротти моментально прижался к стене и потянул за собой Пизанелли. Тот едва удержался на ногах.

– Гости, – хрипло прошептал Тротти.

В тусклом свете они увидели, что деревянный косяк двери разломан.

– Надеюсь, пистолет у тебя с собой, Пиза.

Гость

Глупо рисковать жизнью в шестьдесят два года, подумал Тротти. Особенно если ты вот-вот в первый раз станешь дедом, если ты уже пятнадцать лет не проходил переподготовку в Падуе, если ты не в форме и долго не тренировался, так что преодоление одного-единственного лестничного пролета вызывает у тебя на полчаса одышку. И когда от пенсии и домика в горах тебя отделяют всего-то три года.

Но этот особнячок на улице Милано был домом Тротти.

«Я здесь живу», – сказал он себе. А потому выбора у него не было. Территориальный императив. И у него свалилась гора с плеч, когда он увидел, что Пизанелли вытаскивает из кобуры на пояснице пистолет.

В неверном свете уличных фонарей лицо Пизанелли казалось осунувшимся. В правой руке он сжимал свою легкую «беретту», левой поддерживал сжатую в кулак правую кисть.

Света в доме видно не было.

– Появилось у тебя это чувство deja vu, Пиза?

– Deja vu? – Пизанелли лег на пол. – Я готов, комиссар.

Тротти вытянул вперед руку и толкнул входную дверь. Раздался неприятный скрип. Тротти остановился и прислушался.

Потом толкнул дверь сильнее.

Дверь отворилась.

Пизанелли поднял голову и заглянул в прихожую. Затем приподнялся и, согнувшись пополам и тесно прижавшись к правой стене, двинулся в дверной проем.

Тишина.

– Я сзади. – В руке Тротти сжимал трость – он и сам едва помнил, как взял ее с вешалки. Он медленно продвигался по прихожей следом за Пизанелли, чувствуя в ноздрях запах его крема для волос. Плотно прижавшись к стене, он пытался вспомнить, чему его в свое время учил в Падуе инструктор-англичанин. О внезапном нападении, об адаптации зрения к темноте, о том, как не стать мишенью для стрельбы.

– Откройте дверь и одновременно включите свет, – прошептал Пизанелли. – Но не забудьте заслонить от света глаза.

Тротти нащупал рукой выключатель.

– Включаю.

Выскочив из дверного проема, Тротти повернул выключатель и резко открыл дверь – свет из прихожей полился в спальню.

Спустя мгновение туда рванулся Пизанелли.

Бывшая спальня Пьоппи была пуста.

Сильно ударившись о противоположную стену, Пизанелли быстро пронес руки над головой и выставил перед собой пистолет.

– Черт!

Со шкафа на него близоруко смотрел плюшевый медведь.

Его стеклянные глаза были покрыты слоем пыли.

Пизанелли вспотел. Тыльной стороной ладони он вытер лоб. Полицейские вернулись в прихожую.

Туалет и ванная тоже были пусты.

Тротти осторожно открыл дверь в спальню.

Рядом с кроватью валялась включенная настольная лампа, освещая интимным розовым светом всю нижнюю часть комнаты.

Пизанелли по-прежнему сжимал обеими руками «беретту».

Он пытался улыбнуться. Лицо его было бледно.

– Торнадо, – пробормотал он, вздохнул с облегчением и расслабился.

Все ящики были вытащены, а их содержимое вывалено на пол. Повсюду была разбросана одежда Аньезе. Тротти заметил меховую накидку, которую подарил ей более тридцати лет назад. Накидка была разодрана. Разлитый кофе, выжженные сигаретами пятна на ковре, сорванные занавески.

– Похоже, ваши гости уже ушли, комиссар. – Пизанелли опустил руки. – Вдоволь повеселившись.

– Ева, – промолвил Тротти.

– Ваша домработница? – ухмыльнулся Пизанелли.

– Уругвайская проститутка.

– А вы друзей себе выбираете аккуратно, комиссар.

– Ни разу не говорил, что ты мне друг, Пизанелли.

Кто-то стащил с постели матрасы и вспорол их ножом. Подушки выпотрошили, и когда Тротти обходил вокруг кровати, в воздух взвились легкие перья. Тротти нагнулся и поднял с пола треснутую рамку фотографии.

Аньезе, Тротти и Пьоппи на вилле Ондина на озере Гарда – счастливые мать, отец и дочь, улыбающиеся в фотокамеру. Лето 1967 года.

– Я познакомился с ней несколько месяцев тому назад. – Поглядев на разорванные простыни, перья и валяющуюся одежду, Тротти покачал головой. Телефонный шнур из розетки выдернули. – Она сказала, что приехала сюда, в Италию, потому что в Уругвае ей предложили здесь работу. Думала, что будет вести занятия аэробикой в оздоровительном центре в Милане. И сможет посылать кое-какие деньги маленькому сыну домой.

– Вот вам и аэробика.

Они пошли на кухню.

На полу валялись тарелки и прочая кухонная утварь. Из крана в раковину текла вода. Пахло уксусом.

На холодильнике как ни в чем не бывало нелепо тикал будильник.

– В квартире пусто, – сказал Пизанелли. – Кто бы сюда ни заходил, а никого уже нет.

Наступив на разбитую тарелку, Тротти подошел к раковине и завернул кран.

– Интересно, как они ее нашли? Бедняга.

– Она ведь подходила к телефону.

Тротти вдруг почувствовал сильную усталость. Он положил трость на пол и опустился на стул.

– А почему уругвайка, комиссар?

– Сицилийцы теперь занимаются другими вещами. Перешли на контрабанду наркотиков, наркобизнес, где доходы побольше. В Милане сейчас проституция главным образом в руках уругвайцев. В Женеве – китайцы и нигерийцы. Там, откуда ушли сицилийцы, появились новые мафии.

– Вы встретились с ней в Милане?

Тротти никак не мог перевести дыхание.

– Какой бардак!

– Вот не думал, что вы ездите развлекаться в Милан, комиссар.

– Думай что хочешь, Пизанелли.

– Вам показалось, что вы сможете ей помочь? Что сможете спасти шлюху?

Тротти повертел головой. В руке он все еще держал снимок, сделанный на вилле Ондина. Он встал и положил его на холодильник рядом с будильником.

Пизанелли веселился:

– Комиссар Тротти ездит в Милан и пользуется услугами экзотических проституток.

Отдышавшись, Тротти склонился над раковиной.

– Ева хотела вернуться в Южную Америку и надеялась, что я смогу ей помочь.

– А в постели как она?

– Пизанелли, не всем же вечно тридцать лет…

– Что теперь делать будете, комиссар?

– Ничего. Во всяком случае, сейчас. Поужинаю с тобой и Анной, а завтра нужно будет вставить новые замки. Если Ева и правда собралась в Южную Америку… – Тротти замолк.

В дверях появилась человеческая фигура.

Пизанелли машинально поднял свою плохонькую «беретту».

– Не стреляйте в меня.

– А вы меня не искушайте.

На южном лице появилась снисходительная улыбка. Темные глаза уставились на Тротти.

– Комиссар Тротти из уголовной полиции?

Мужчина был высоким и смуглым, на нем были черный берет и кожаная куртка.

Вертолет

Вертолет накренился, и Тротти, поглядев через выпуклый дымчатый иллюминатор из плексигласа, увидел растянувшуюся вдоль Адриатического побережья вереницу огней. Сквозь рев двигателя пилот выкрикнул: «Комаккьо!» Большим пальцем он указывал вниз.

Вертолет снова накренился, ухнул вниз и вскоре начал снижаться. На земле прожекторы освещали дамбу. Пилот что-то говорил в микрофон, а Тротти сидел, вцепившись в алюминиевые ручки сиденья, и пытался сосредоточить внимание на светившемся перед ним щите с приборами. Казалось, вертолет, повиснув в ночной пустоте под своим винтом, раскачивается из стороны в сторону. Луч белого света изливался из него на землю.

Вертолет приземлился, и кто-то открыл рядом с Тротти дверь, приглашая его ступить на трап. На темном фюзеляже машины белыми буквами было означено: «Карабинеры». Огромный винт над головой мало-помалу замедлял движение, и рев его становился все тише. Тротти инстинктивно пригнулся.

Порыв ветра взлохматил ему волосы.

– Полковник Спадано ожидает вас.

– Полковник? – переспросил Тротти.

Поток воздуха от лопастей винта норовил сорвать с него одежду. Тротти шел вдоль дамбы в сопровождении карабинера в полевой форме.

На дамбе стояло несколько служебных автомобилей. Установленные на ней небольшие прожекторы были направлены вниз. Ослепительные лучи света вонзались в мрачную желтоватую воду канала. В двух машинах сидели люди; в небо поднималось несколько гибких антенн. Из металлических раций доносились звуки искаженных человеческих голосов.

Тротти поймал себя на том, что любуется организованностью карабинеров. Той четкостью и эффективностью работы, которой у государственной полиции и в помине не было. И впечатляющей и немного пугающей целеустремленностью их действий.

Тут же, отчасти скрытый темнотой, стоял передвижной кран. В его кабине сидел мужчина и манипулировал рычагами.

Напротив, на другом берегу канала, стоял карабинер и отдавал распоряжения по портативной радиостанции.

– Рад тебя видеть, Тротти.

– А-а, слава Богу.

Спадано был невысок. Одет он был не в форму карабинера, а в вечерний костюм, накрахмаленную белую рубашку с красным галстуком-бабочкой, который сейчас свободно болтался у расстегнутого ворота. Костюмные брюки были заправлены в высокие сапоги. Косые отблески света отражались в его серых глазах. Зачесанные назад очень короткие волосы, седеющие виски.

– Рад, что ты приехал.

– Чуть было не отправился ужинать, когда появился твой человек. Спасибо за прогулку.

– Входит в список услуг, оказываемых карабинерами. – Скупая улыбка. – Слышал, что ты не поладил дома со своей подругой.

Тротти указал рукой в сторону канала.

– Что стряслось, Спадано?

Спадано взглянул на реку и нахмурил лоб, словно вопрос его озадачил. Потом поднял плечи:

– Извини за неподобающую одежду. Мне сообщили об автомобиле, когда я ужинал в Венеции. Пришлось сразу же отправляться сюда.

– Вертолетом?

Спадано вытащил из кармана своего выходного пиджака пачку «Тоскани» и зажег коротенькую сигару. Облако едкого дыма.

– Одна из служебных привилегий. Поверь, Тротти, в вертолетах я налетался столько, что на всю остальную жизнь хватит.

– Я думал, ты в Сардинии воюешь с бандитами.

– Я в Калабрии воюю с бандитами.

– Тогда что ты делаешь в Венеции? И здесь, в Комаккьо?

Губы полковника Спадано растянулись в широкой горделивой улыбке:

– Женатому человеку дозволено проводить время с семьей.

На другом берегу канала раздался крик, и люди побрели по мокрой траве и грязи к воде. На какое-то время рации, казалось, замолкли; цепь, свисавшая с подъемного крана, натянулась. В воздухе заблестели капли воды, которые ритмичными каскадами низвергались обратно в канал.

На поверхность грязной воды, словно лягушки, всплыли два водолаза; карабинеры в ярком свете прожекторов помогли им выбраться на берег.

Тротти тихо усмехнулся:

– А ты разве женат, Спадано?

Человек с портативной радиостанцией сделал знак рукой, и заработал мотор подъемного крана. Крановщик в кабине отпустил длинный рычаг.

Цепь медленно поползла вверх.

Из воды, подобно спине огромной рыбы, выступила какая-то поверхность. Она становилась все больше и больше, и Тротти наконец разглядел в ней заднюю часть автомобиля.

На мгновение натянутая цепь остановилась, хотя мотор крана продолжал работать.

– Мне пришло в голову, что это могло бы тебя заинтересовать, Пьеро Тротти.

Поворачиваясь вокруг цепи, из воды наконец появилась вся машина. Вода лилась из ее открытых окон, из капота, из-под блестевших на свету колес и падала обратно в канал.

Обе передние дверцы были распахнуты, отчего автомобиль напоминал маленькую рыбку с огромными жабрами.

«Фиат-панда» с четырьмя ведущими колесами. Коричневый «фиат-панда».

Автомобиль, в котором исчезла Розанна.

Женитьба

– Напомню тебе твои же слова, Спадано: «Одно знаю точно – никогда не стану искать жену в Сопрамонте. Одни овцы, ветер и дождь да вонючие сардинские крестьяне и убийцы».

– Находка «панды» на тебя вроде особого впечатления не произвела.

– Карабинерские ордена и звездочки на погонах тебе уже в плоть въелись. – Короткий смешок. – Откуда это у капитана – извини, у полковника – карабинеров берется время на женитьбу?

– Если тебе по-настоящему хочется чего-то в жизни, приходится ради этого работать.

– Сколько ты уже женат, Спадано?

Довольная улыбка сошла с лица полковника.

– Восемнадцать месяцев.

– Жаль, что жена не отучила тебя курить эту дрянь. – Тротти протянул руку.

– Поздравляю. В том числе и с пятикилограммовой прибавкой в весе. – Тротти и Спадано пожали друг другу руки, а потом, словно спохватившись, крепко обнялись. – Рад снова тебя видеть, Спадано. И спасибо тебе.

– Рад тебе, Пьеро. И рад, что ты не изменился. Все такой же колючий и ядовитый. Только не рассказывай мне, что больше не сосешь своих леденцов.

Они шли вдоль дамбы и смеялись. Потом уселись в служебную машину и в темноте разговорились. От Спадано пахло сигарами «Тоскани» и приятным одеколоном.

– В Венеции я по делам Интерпола. За последние три года на Севере только второй раз. Да и жене пора было развеяться. Хотя в Венеции сейчас полно туристов.

– А почему Калабрия?

– Расследую похищение в Силе.

– Хуже этих наших провинциальных болот ничего нет.

Спадано замотал головой.

– В 1968 году в Италии было два случая киднэппинга. А в 1985 – двести шестьдесят пять. Это все мафия. Или, точнее, – калабрийская мафия. Хотя много черной работы лежит и на сардинцах. Но это моя служба. Пытался выследить сардинских похитителей. – Хотя Спадано почти всю жизнь прожил на Севере, от своего акцента он так и не смог избавиться. Палермо. – И еще пытался освободить их жертвы.

– На Юге ты дома, Спадано. Тебе там, наверное, неплохо.

– Никак ты не хочешь взять в толк, что карабинеры – порождение Савойи. Чисто северная продукция. – Спадано помолчал. Мускулистое тело, толстая шея. По-прежнему густые волосы. Для своих шестидесяти Спадано сохранился неплохо. – Знаешь, Пьеро, я всегда подозревал, что ты нам завидуешь.

– Что карабинеры, что уголовная полиция – никакой разницы. Будь у нас в молодости выбор, мы бы выбрали что-нибудь совсем другое. Ты, как и я, наверное, пошел бы в карабинеры, потому что какая-никакая, а это была работа. А у деревенского парня с большими амбициями и скудным образованием особенного выбора не было… Ты из-за этой машины и привез меня сюда, в Комаккьо?

– Находка этой твоей «панды» вроде тебя не взволновала.

Хотя бы спасибо сказал.

– Я как раз начал подумывать об отставке, Спадано.

– Об отставке? Да ты со скуки рехнешься. Поныть, конечно, ты любишь, но без работы тебе нечего будет делать. – Он затянулся, и в темноте вспыхнул кончик его сигары. – Я услыхал, что разыскивают «фиат-панду». Твои люди объявили всеобщую тревогу.

– А почему ты вышел на меня? Дело-то ведет Меренда.

– Меренда не из моих друзей.

– А колючий ядовитый Пьеро Тротти – из твоих?

– В городе у меня знакомых полно.

– И твоя жена из них?

– И она тоже. Хочу тебя за это поблагодарить.

– По-моему, ты покраснел, Спадано.

– Слишком темно. Тебе не разглядеть.

– Синьора Бьянкини?

– Синьора Спадано. А как твоя жена. Пьеро? – Фары одного из автомобилей осветили лобовое стекло, и какое-то время собеседники могли видеть друг друга. Спадано не мог скрыть своего гордого вида.

– Моя жена в Америке.

– А дочь?

– В Болонье, со дня на день ждет ребенка.

– Мои поздравления. Может, хоть в дедушках станешь помягче.

– Ты вот в мужьях прекрасной синьоры Бьянкини стал только толще. – Тротти включил в салоне желтоватый свет. Он показал на антрацитовый телефон между сиденьями. – Эта штука работает?

– А ты знаешь, чем я занимаюсь, Пьеро? Ты знаешь, чем я занимаюсь? – Спадано хлопнул себя ладонью по животу. – Как ты думаешь, отчего я потолстел? Я днями сижу в вертолете и летаю туда-сюда над горами, а по громкоговорителю мы объявляем время суток и дату.

– Белок развлекаешь?

– В Силе водятся не белки, а волки. – - Спадано стряхнул за окно пепел с сигары. – Четвероногие и двуногие.

– А зачем громкоговоритель?

– Если жертву похищения освобождают или ей удается сбежать и потом она вспоминает время, которое мы объявили с вертолета, у нас появляется возможность построить координатную сетку. И потом определить место, где прячут жертв.

– Ну и как, успешно?

– Не очень.

Собеседники рассмеялись.

– Сейчас мы много работаем с американцами. Они считают, что деньги за выкупы попадают к наркомафии. Поэтому мы и получаем кучу самого эффективного американского оборудования. А я сижу и часами бьюсь над английским. И еще опиваюсь американским пивом.

– Твои вертолетчики не жалуются на «Тоскани»?

– Почему ты разыскивал «панду» – «фиат» с четырьмя ведущими колесами? – Он махнул рукой в сторону лобового стекла. «Фиат» вытащили из воды и опустили на дамбу. Из него все еще лилась вода, которая мутными ручьями стекала с дамбы в канал. – Почему бы тебе не пойти поискать в багажнике труп?

– Женщина, Спадано. Мой друг. Женщина, которую я хорошо знал.

– И что с ней?

– Я думал… в квестуре думали, что ее убили. На самом деле ошибочно идентифицировали тело. Убили ее сестру – психически больную, сумасбродную особу.

– А твоя подруга?

– Она куда-то сгинула.

– В «панде» с четырьмя ведущими колесами?

– И, кажется, в компании какого-то мужчины.

– В машине вроде бы пусто.

– Не исключено, что она утонула. Может, лежит сейчас где-нибудь на дне канала.

– Звучит не очень убедительно, Пьеро.

– Возможно, оттого, полковник Спадано, что мне уже попросту все равно.

Сан-Теодоро

Четверг, 9 августа

– А я думал, что вы уехали к дочери в Болонью.

– А я думал, что ты укатил в отпуск. Куда девался твой жир с головы, Пиза?

– Он называется гелем, комиссар.

В церкви св. Теодоро – полумрак и приятная прохлада.

Тротти следовал за Пизанелли, оба старались не шуметь. Было утро, священник служил мессу. Старухи бормотали свои молитвы, в воздухе стоял тяжелый запах пыли и ладана.

– Вон там, комиссар.

В задней части церкви у чана с водой сидела женщина в черном. Ее окружало пятно бледного света, падавшего из окна, расположенного в стене высоко от пола. Старческое восковое лицо под стать одежде сплошь в складках, складками собрались на лодыжках и темные чулки. На ногах – тапочки из клетчатой шерстяной ткани, в бледных узловатых пальцах – четки. На плечи накинута черная кофта.

Своим жестким лицом и крашеными седыми волосами, завитыми с помощью перманента в редкие колечки, она напомнила Тротти тех старух крестьянок, которых он встречал в детстве, живя в горах.

– Синьора, – тихо прошептал нагнувшийся к ней Пизанелли. На нем снова была его замшевая куртка. Он говорил приглушенным доверительным голосом. – Это мой коллега. Он хотел бы с вами поговорить.

На Тротти она даже не взглянула.

– Зачем?

Она сидела в стороне от прочих молящихся. У стула стояла ее трость. Глаза не отрывались от совершавшего богослужение священника.

– Вы можете ему помочь.

– Зачем ему моя помощь? – Она говорила с местным городским акцентом; голос был низким, хриплым, астматическим.

– Речь идет о синьорине Беллони, которую так жестоко убили. Мой друг должен найти убийцу.

Женщина перекрестилась и поцеловала свой указательный палец.

– Он должен найти ее убийцу, прежде чем тот снова кого-нибудь убьет. Прежде чем тот снова убьет какую-нибудь женщину. Комиссар Тротти боится, что этот человек – сексуальный маньяк.

Она повернула голову и плечи и посмотрела на Тротти; ее окруженный морщинами рот был приоткрыт. На шее висела тонкая золотая цепочка.

– А поскольку, синьора, вы живете как раз напротив входа в дом синьорины Беллони…

Четки мгновенно исчезли в кармане черного платья. Женщина медленно поднялась и оперлась на трость. Пизанелли поддержал ее, и они направились к западному выходу из церкви. Проходя мимо ящика для милостыни, она опустила туда монетку.

– Грошик от бедной вдовы, – серьезно произнесла она, словно возвращая кому-то давний долг.

(Приходская церковь св. Теодоро была построена в романском стиле. Северную стену украшали фрески с изображением города в начале XVI века, когда еще не начали разрушаться и обваливаться многочисленные городские башни).

Тротти толкнул дверь, и они очутились в залитом зноем и ослепительным солнечным светом безлюдном городе. Осторожно, ступенька за ступенькой, спустившись с церковной паперти и переваливаясь, словно древний трехногий краб, из стороны в сторону, старуха направилась к зданию напротив кирпичной церковной стены, на первом этаже которого была ее квартира. Откуда-то из бесчисленных складок своей одежды она извлекла большой железный ключ.

– Добро пожаловать, господа.

Тротти и Пизанелли вошли в темную комнату. В ней было прохладно и сыро и пахло вареными овощами.

– Присаживайтесь, господа. – б комнате стояла старомодная газовая плита. Старуха зажгла конфорку и поставила на нее разогревать почерневшую кастрюлю. – Видите, – она указала рукой на окно, – мне отсюда все видно, что там делается. – Она покашляла и поправила на плечах кофту.

– Очень удобно, – подбодрил ее Пизанелли.

Кровать, стопка «Фамилья Кристиана», на стене – документы в рамках, несколько искусственных цветов, календарь и старая фотография папы Иоанна XXIII.

– Расскажите комиссару, что вы видели на прошлой неделе, синьора.

Старуха посмотрела на Тротти в первый раз.

– А я вас вроде знаю. – Приблизив свои глаза к лицу Тротти, она начала пристально его разглядывать.

– Возможно, синьора.

– Вы ходите в церковь? – спросила она с астматической одышкой.

– Не так часто, как мне самому хотелось бы.

– В мире столько греха.

Тротти кивнул:

– Об этом меня информирует мой коллега.

– Нонешняя молодежь не праведно живет.

Полицейские с ней согласились.

– Я видела эту девушку. – Старуха откинулась на высокую спинку стула и махнула рукой в сторону ворот на противоположной стороне улицы.

– Синьорину Роберти?

– Думаю, вы не откажетесь выпить? У меня племянник когда-то служил в полиции. – Не дожидаясь ответа, она оперлась на стол и направилась к буфету. Открыв его, вытащила бутылку. – Сейчас он в Ливии работает. Граппы, синьоры?

Частично погруженная в бесцветную граппу, в бутылке сидела деревянная фигурка старика: на голове у него была шляпа, в руках палка, а у ног лежала собака. Старуха накапала граппы в две грязные рюмки. Одну из них Пизанелли взял себе, а другую передал Тротти.

(В конце войны в Аккуанере один крестьянин торговал контрабандной граппой, наливая ее из заплатанной-перезаплатанной грелки, которую он носил перекинутой через плечо. Селяне охотно покупали у него бесцветную жидкость, а потом разнесся слух, что крестьянин гонит напиток из человеческих испражнений. Спустя много лет Тротти спросил как-то Мазерати из научной лаборатории, возможно ли получение спирта из человеческих экскрементов. Мазерати долго смеялся).

– Вы знаете синьорину Роберти, синьора? – спросил Тротти, не притрагиваясь к рюмке.

– Глупая такая девка. Совсем еще девчонка. В одном доме с директрисой живет.

– С синьорой Беллони?

– Директриса в нашу церковь ходит редко. Дон Лионелло говорит, она ходит в собор св. Петра, в Сан-Сьель д'Оро. В чужие дела никогда не лезет. Хоть и образованная, а не гордая, – сказала старуха и словно нехотя прибавила: – Кого ни встретит, всем улыбнется.

– Вы видели синьорину Беллони на прошлой неделе?

– Директриса – эта ваша синьорина Беллони – нет-нет да и принесет мне что-нибудь. У меня пенсия за мужа, что он воевал, но… – Она подняла свои натруженные руки и закашлялась.

– Так вы видели синьорину Беллони?

– Я видела девчонку. – Едва переставляя ноги, она вернулась к плите и бросила в кипящую воду несколько листиков.

Воздух тут же наполнился приятным запахом базилика.

– Когда это было?

– У ней теперь какой-то парень. Приходит, когда родителей дома нету. Отца-то я знаю.

– Доктора Роберти?

– Доктора Роберти. Он раз заходил ко мне послушать мои легкие. – Она похлопала себя по плоской груди. – Доктор человек хороший. Хотя легочные болезни не по его части. Он дерматолог, – пояснила она и заговорщически прибавила: – Он сам из Турина.

– Я этого не знал, – сказал Тротти.

– Вряд ли он знает, что его доченька тут вытворяет. – Старуха повернула голову в сторону полицейских и положила на стол свои узловатые руки. Вновь в восковых пальцах откуда-то появились четки. – Знал бы, наверно, что-нибудь придумал. Сейчас ведь ни веры, ни морали никакой не осталось. Как у американцев.

– У американцев?

– У свидетелей Четверга, – неодобрительно пояснила старуха.

– Вы имеете в виду свидетелей Иеговы? – спросил с улыбкой Пизанелли.

– Называйте как хотите, а когда они ко мне приходят, я их гоню. И говорить с ними не желаю. Я католичка. Меня ихняя американская вера не интересует.

– А зачем они приходят, синьора?

– Целый день ходят, даже в выходные. Чтоб они поскорей ушли, я ихние журналы беру. Но уж не подумайте, что я эту ересь читаю. Дон Лионелло говорит, что это – ересь.

– Вы эти журналы потом выбрасываете?

– Кладу их в уборную. Я ничего не выбрасываю. На деревьях-то денежки не растут. – Она покашляла. Маленькие глазки смотрели ясно. – Я ихними журналами пользуюсь в уборной.

Пизанелли и Тротти переглянулись. Тротти спросил:

– А синьорина Беллони – директриса – никогда не приносила вам журналов свидетелей Иеговы?

– Нет, это все люди молодые. Приходят и дают мне эти журналы. А я их не читаю.

– А вы сами никогда не давали журналы синьорине Беллони?

– Конечно, нет. Журналы эти еретические. Дон Лионелло говорит, что я читать их не должна.

– Конечно-конечно.

– Еще граппы? – Она взялась за бутылку с деревянным стариком.

Тротти замотал головой.

– Вернемся к нашей девушке… Вы видели синьорину Роберти на прошлой неделе?

– Докторову дочку?

– Синьорина Роберти. Ее зовут синьорина Роберти.

– Роберти? Вот уж не знаю, есть ли в Турине такие фамилии. Я раз с мужем в Турине была.

– Когда вы видели синьорину Роберти?

– Я знаю, это докторова дочка. Говорят, учится в университете. А на что только эти студенты похожи? Уж вам-то не знать нонешних девок? Сейчас все просто. Потому никакой морали и не осталось, синьоры. Ни в чем нужды у людей нету.

Тротти и Пизанелли кивнули в знак согласия.

– Когда я девчонкой была, нужду во всем терпели. На все эти развлечения времени не хватало. Я пошла работать в тринадцать лет. И ничего. А теперь кругом один этот секс. А мы о таком и слыхом не слыхивали. – В углах ее тонких губ скопилась слюна. Она провела рукой по своему старческому восковому лицу. – Мы были католиками.

– Когда вы ее видели?

– С каким-то мужчиной. Не с ее парнем. Ее парня я знаю.

Я его видела, высокий такой. А тот мужчина был пониже. Совсем незнакомый какой-то. И это когда по телевизору только и разговоров, что о всяких болезнях. – Она указала рукой на телевизор, стоявший на тумбочке у изножья узкой постели. Кусок ткани с цветочным орнаментом закрывал экран. – Никакой морали больше не осталось. Кругом один секс.

– Когда это было, синьора?

– С самого развода. Тогда еще референдум был. Тогда-то все и пошло. Свободная любовь. Чего теперь болезням-то удивляться? Дон Лионелло говорит, что…

– Когда вы видели синьорину Роберти?

Прежде чем ответить, вдова посмотрела на Тротти долгим оценивающим взглядом:

– Не могу же я целыми днями спать. Доктор в Сан-Маттео говорит, что у меня случай очень тяжелый. Он дал мне таблетки, но целыми днями я же не могу спать. У меня только одно легкое осталось. – Она положила руку на грудь, прикрытую черным лоснящимся платьем. – Другое-то я потеряла, работая на вискозном заводе. Меня шесть с лишним часов оперировали. В 1981 году. Я даже в Лурд ездила, но по ночам спать иногда не могу. Ложусь и начинаю кашлять. Кашляю и вспоминаю своего мужа несчастного, Господи, упокой душу его. – Она перекрестилась и снова поцеловала указательный палец. – Потому-то я ее и увидала. Утром, в прошлое воскресенье. Я уж знала, что сна мне не будет и до мессы только промучаюсь. Дон Лионелло говорит, что Господь милостив, и что, коли сна у меня нету, пропустить мессу не грех. Дон Лионелло говорит, что мне следует о своем здоровье заботиться.

– Вы видели синьорину Роберти в воскресенье утром?

– Глупая девка. С незнакомым мужчиной. Вы думаете, я не знала, чем они там будут заниматься? – Приподняв плечи, она повертела головой. – Уж такая она распорядочная.

– Кто был с синьориной Роберти?

– Мужчина. А она была в стельку. Чего удивляться-то – сегодня вся молодежь пьет. И она и пьет, и курит. А я видела, как она поздно возвращалась и на нем прямо повисла. Мужчина невысокий такой.

– В каком часу это было?

– В полчетвертого – аккурат колокола на церкви отзвонили. Полчетвертого, а эту дуру – хуже проститутки дешевой – новый хахаль домой волоком тащит.

– Вы узнали мужчину?

Глаза старухи ядовито блеснули.

– Как он из дома выходил, я не видала.

Блеснули ядовито и алчно.

Лаура

Они вышли из сырой квартиры и очутились в неподвижном пекле площади Сан-Теодоро. Пизанелли надел очки от солнца.

– Вы дома не ночевали, комиссар?

– Я ночевал в Ферраре, в казармах карабинеров.

Пизанелли присвистнул.

– Карабинеры нашли «фиат-панду», в котором Розанна уехала из гостиницы. Он или сам съехал в канал, или его туда спихнули.

– Она утонула? – Пизанелли сочувственно посмотрел на Тротти. Они пересекали площадь, а навстречу им шел прелат в черной сутане и черной широкополой шляпе, частично скрывавшей его лицо. Он говорил по радиотелефону, пот лил с него градом. Тротти расслышал слово «исповедь». Погруженный в разговор, он прошел мимо полицейских, не обратив на них внимания. Взбежав по ступенькам на паперть, он скрылся в церкви.

– Розанна Беллони утонула? – переспросил Пизанелли.

– В машине никого не было. – Тротти покачал головой. – Машину взяли напрокат, феррарский номер. Отпечатков пальцев нет. Неудивительно: два с лишним дня простояла под водой.

– А ее вещи в гостинице «Бельведер»?

Тротти снова покачал головой:

– Карабинеры говорят, что там была только одежда. Все остальное Розанна, наверное, забрала с собой при отъезде.

Они прошли в узкую калитку, вырезанную в деревянных воротах, и очутились все в том же запущенном дворике. Потом стали подниматься по лестнице с грязными крашеными стенами.

– Когда вы с Анной уезжаете, Пиза?

– Я решил остаться в городе, – просто ответил Пизанелли и снял очки.

– Тогда сможешь поехать со мной. Мне обязательно нужно навестить в Гарласко Карнечине.

– Комиссар, а настроение-то у вас вроде наладилось. Съешьте еще вишневый леденец.

– Мне, конечно же, приходило в голову, Пизанелли, что Розанна Беллони в убийстве сестры невиновна.

Они подошли к двери с овальной до блеска надраенной медной табличкой: «Доктор Роберти». Пизанелли позвонил в колокольчик и сказал:

– Если у Лауры Роберти есть хоть что-нибудь в голове, она смоталась в Ланге или отправилась на розыски своего Джан-Марии.

– В Феррару.

– В Феррару. Где зарегистрировалась и ваша «панда». Совпадение, комиссар? – Пизанелли снова позвонил в колокольчик, на сей раз сильнее. Какое-то время за дверью было совершенно тихо. Через пару минут за окошком с темным стеклом появился свет. Дверь отворилась.

Все шторы в огромной квартире были задернуты.

Лаура Роберти зевала. В ночной рубашке она выглядела еще более хрупкой. Черные волосы спутались. Косметики не было. Маленьким кулачком она терла сонные глаза. Она стояла босая; там, где ее ступню обычно облегали вязаные матерчатые тапочки, кожа была светлее.

– Доброе утро. – Смущенная улыбка, заставившая Тротти вспомнить другую женщину. Лаура пробежала рукой по волосам, и они упали ей на лицо ровной челкой. Хотя, очевидно, она только что вылезла из постели, ее лицо было удивительно свежим. Она откинула несколько прядей волос с глаз и посмотрела на Тротти. – Извините за беспорядок. – В ее дыхании чувствовался запах эвкалипта, словно она только что почистила зубы. – Я спала. – Спохватившись, она прибавила: – Вам бы лучше пройти.

Искусственно охлажденный воздух; Тротти расслышал тихий гул кондиционера. Охлажденный, но не влажный – как в квартире старой вдовы.

По коридору они проследовали за ней до ее собственной спальни-гостиной.

На экране стоявшего в углу маленького телевизора беззвучно мелькали кадры утреннего японского мультфильма. Тротти обежал взглядом кухонную утварь – посудомойку, холодильник, плиту и нависший над ней воздуоочиститель. Пара грязных тарелок в раковине.

Узкая постель не застлана.

На полу в прежнем беспорядке валялись одежда и обувь.

Тротти снова узнал чемоданы марки «Vuitton», такие накануне последнего своего отъезда из Италии приобрела и Аньезе. Из них по-прежнему вылезала на деревянный пол одежда.

– Все еще не успели разобрать вещи, синьорина?

Лаура Роберти потерла рукой глаза:

– До поздней ночи вчера занималась. – Она дернула плечами. – Господа, не хотите ли кофе? – Не дожидаясь ответа, она подошла к плите, взяла кофеварку, открутила крышку и добавила туда воды и кофе.

Тротти примостился на краешке постели.

Пизанелли подошел к окну, распахнул его и поднял жалюзи. В комнату хлынул поток света. Он снова закрыл окно.

– Синьорина Роберти, – проговорил Тротти, когда девушка протягивала ему чашку его любимого дымящегося кофе с пенкой, – я должен задать вам несколько вопросов. – Он отвел взгляд от нежной груди, показавшейся под рубашкой, когда Лаура Роберти наклонилась вперед с чашкой в руке.

Она подняла голову и улыбнулась.

– Боюсь, что во время последнего нашего разговора вы мне лгали. – Он помолчал. – Думаю, что вы знаете о смерти синьорины Беллони гораздо больше, нежели стараетесь показать.

– Сахару, комиссар?

«Луиджи Лавацца»

Кофе был превосходным и очень горячим.

– «Сайкаф»? – спросил Тротти, облизав губы.

– «Лавацца»,[31] - а чего еще ждать от жительницы Турина?

Тротти смотрел на нее, и ему не верилось, что Лаура Роберти способна лгать. Нежное изящное личико, хрупкое маленькое тельце, так и взывающее к защите.

– Почему вы думаете, что я вам лгу? – спросила она спокойным, бесстрастным голосом.

– Вы сказали нам, что на прошлой неделе были в Санто-Стефано, синьорина. Мне же кажется, что из города вы никуда не уезжали. Что во время убийства были здесь. И что вам известно гораздо больше, чем вы мне сообщили.

– Об убийстве Розанны я ничего не знаю. – Выражение ее лица не изменилось, но нежная кожа побледнела.

– Нет, синьорина Роберти, убили отнюдь не Розанну. Убили ее сестру, – сестру, которая жила в Гарласко. Марию-Кристину Беллони.

Рот у Лауры Роберти слегка приоткрылся. Она закрыла его и приложила руку к груди под ночной рубашкой.

– Марию-Кристину?

Играет, заметил про себя Тротти, девица врет.

– Тогда где же Розанна, комиссар?

– Хотелось бы мне самому знать. – Он сидел на неубранной постели и смотрел на Лауру. – Прошлой ночью на моих глазах ее машину выудили из канала в дельте По.

– Она утонула?

– Машина была пуста.

Девушка закусила губу:

– Надеюсь, Розанна жива.

– У вас есть что-нибудь от нее?

– У меня? – Она удивленно подняла брови.

– В каких отношениях вы были с Розанной Беллони?

– Я уже говорила вам. Синьорина Беллони прекрасно ко мне относилась. Иногда она со мной беседовала – как тетушка или крестная. Очень добрая женщина.

– И вы понятия не имеете, где она?

– Почему вы думаете, что я должна что-то знать?

– Почему вы нам лгали, синьорина? – Большим пальцем Тротти ткнул в сторону стоявшего у окна Пизанелли.

– Лгала, комиссар?

– В Санто-Стефано вас не было. Вы все придумали. Как ехали назад, как устали в дороге.

– Комиссар…

Тротти поднял руку.

– Дайте-ка мне лучше телефон ваших родителей.

– Зачем?

– Телефон вашего отца. Я спрошу у него, где вы были ночью в прошлую субботу. – Тротти пожал плечами. – Он сообщит мне, были ли вы в Санто-Стефано.

– Вы обвиняете меня в убийстве женщины?

– А есть ли у вас, синьорина, алиби на прошлый уик-энд?

– Зачем мне кого-то убивать?

– Я не говорю, что вы кого-то убили. Я спрашиваю вас, где вы были.

– С ним.

Пизанелли наконец оторвался от оконной рамы и спросил:

– С кем?

– С Джан-Марией. Я была со своим женихом.

– Где?

Легкий вздох.

– Вы правы. Я сказала вам не правду.

– Почему? – спросил Пизанелли.

Она подняла плечи.

– Вы должны меня понять. Родители хотели, чтобы я поехала с ними в Санто-Стефано. Они вечно хотят, чтобы я была рядом с ними. – В ее голосе прозвучало раздражение. – А что мне с ними делать? Скажите, что мне было делать в Ланге? Сидеть и смотреть, как растет папочкин виноград? Или беседовать с папочкой? А его и дома-то почти не бывает. А когда он дома, он только и делает, что разговаривает с крестьянами, разыгрывая из себя помещика и обсуждая свой виноград и урожаи. Или с матушкой беседовать прикажете? С этой стареющей принцессой? Она и двух мыслей связать не в состоянии. Стефания из Монако да Ага Хан – больше ее ничего не интересует. Кроме «Оджи» и «Дуэмила», она ничего не читала. Мною она не интересуется, да никогда и не интересовалась. Санто-Стефано я ненавижу. Ненавижу Ланге. Ненавижу Пьемонт. – Голос вдруг зазвучал страстно. – И ненавижу своих родителей, от которых все эти двадцать лет я получала все, абсолютно все: чемоданы «Vuitton», рубашки «Lacoste», лучшие школы и каникулы в Шамони. Все, за исключением одной-единственной вещи – коротенького мгновения настоящей любви. Все, комиссар, кроме тепла.

Она замолчала и вызывающе посмотрела на полицейских.

– Почему вы лгали, синьорина? – Наклонившись к девушке, Пизанелли съехал на самый край стула, локтями упираясь в колени. От внимания Тротти не ускользнули его начищенные до блеска, без единого пятнышка ботинки.

Лаура перевела взгляд с Тротти на Пизанелли, потом опять посмотрела на Тротти. Юное лицо было бледно.

Тротти дотронулся до ее руки.

– Почему?

– Я боялась.

– Чего?

Она не отвечала.

– Вы испугались, что вас обвинят в убийстве?

Она склонила голову набок и слегка приподняла плечи.

– Так как?

Девушка молчала.

– Лучше дайте-ка нам его телефон.

– Чей телефон?

– Мне нужно поговорить с Джан-Марией.

Долгая тишина.

– Вы дадите мне его телефон?

Из уголков ее глаз словно сами собой покатились слезы:

– Он меня не любит.

Тротти снова коснулся ее руки:

– Не плачьте, Лаура.

– Как человек я Джан-Марию не интересую. Я для него просто грелка в постели. А для его семьи и друзей – хорошенькая безделушка, которую можно показывать другим. – Она сердито смахнула слезу.

Пизанелли едва сдерживал смех:

– Вы это о своем женихе, синьорина Роберти? О человеке, за которого собрались замуж, как только получите свою степень?

Девушка внезапно встала и холодно посмотрела на полицейских.

– Прошу прощения, – сказала она и, ничего больше не объясняя, вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

– Все она врет, комиссар.

– Зачем ей врать?

– Чтобы кого-то выгородить. Она норовит кого-то выгородить. И вроде бы не себя. – Пизанелли дернул плечами. – Если, конечно, не она убила Беллони.

Тротти поднес к губам чашку с остывающим кофе и залпом опорожнил ее. Поморщившись, он развернул ревеневый леденец и швырнул его в рот.

– Чего она там застряла?

Тротти указал на стоявший на полу телефон, соединенный длинным красным шнуром с розеткой на стене.

– Если сейчас она кому-нибудь названивает, лучше бы послушать.

– Джан-Марии?

Тротти шлепнул ладонью по постели и проговорил:

– Не знаю, где сегодня ночевала синьорина Роберти, но только не на этой кровати. С тех пор как мы тут были, никто на этой кровати не спал. Двоим тут не уместиться.

Пизанелли недобро усмехнулся.

Постель

Тротти постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел в спальню. Как и в прихожей, ее стены были обиты алым шелком. Два кресла, груда подушек и толстый ковер на полу. На стене – старая картина с изображением Мадонны, Младенца и пухлых ангелов. Шторы были задернуты, и утренний свет в комнату не проникал, у изголовья постели горел светильник.

Воздух был спертым.

– Шпионите за мной, комиссар?

Она успела переодеться, и теперь на ней были джинсы и матерчатые тапочки. Она сидела в кресле. Глаза у нее были красные, заплаканные.

– Нам с лейтенантом Пизанелли пора, синьорина Роберти. Но я бы хотел знать ваши планы. Буду вам весьма признателен, если без моего ведома город вы покидать не будете. И очень буду вам благодарен, если вы все-таки дадите мне телефон вашего приятеля.

– Значит, вы думаете, что это я убила Беллони?

– В моем возрасте, синьорина, человек начинает понимать, что лучше всего вообще ни о чем не думать. – В тихом голосе Тротти прозвучало утешение.

Она отвернулась и снова заплакала.

Тротти подошел к ней, сознавая, какое у нее хорошенькое личико и хрупкое тельце.

– Не понимаю, почему вы скрываете правду, Лаура?

– Потому что я была здесь.

– Любить другого – не преступление, синьорина. И провести с ним ночь не зло. Разве что какая-нибудь старая фанатичка, старая озлобленная лягушка из церковной купели способна утверждать, что спать с любимым мужчиной, не будучи за ним замужем, – дело не праведное.

– Лягушка из купели? – Лаура Роберти улыбнулась сквозь слезы. Потом столь же внезапно улыбка исчезла. – Вся беда в том, что я, похоже, его не люблю. Как, наверное, и он меня. Мы просто пользуемся друг другом. Он хочет моего тела, а мне нужна теплота. Неужели я прошу слишком многого? Мне нужно, чтобы меня любили. Если даже любовь будет неискренней, я всегда смогу притвориться.

– Вы не должны были лгать.

Она пожала плечами, не глядя на полицейских. В дверях стоял Пизанелли. Он сопел и чесал нос. На редких, свисавших на воротник волосах, остались следы геля.

– Вы с ним были здесь в субботу ночью?

Лаура не отвечала.

– Вы слышали какие-нибудь звуки? Скорее всего Марию-Кристину убили утром в воскресенье. В квартире Розанны. Вы что-нибудь слышали?

Она покачала головой.

– Вы должны сказать правду, Лаура. Несколько раз вы нам уже лгали. Не делайте себе же хуже.

Она вздохнула.

– До восьми вечера я была в Лидо – всю субботу я провела с друзьями. Туда он за мной и приехал. Вернулись сюда, заказали по телефону пиццу и потом смотрели телевизор. Я очень устала. Слишком много загорала и купалась. Легли где-то в десять.

– И занялись любовью? – спросил Пизанелли. Тротти обернулся и бросил на него раздраженный взгляд.

Ее глаза сверкнули сквозь слезы:

– А это уж не ваше дело.

Тротти кивнул в сторону кровати:

– Вы здесь спали, Лаура?

– Это спальня моих родителей. Но в квартире это единственная двуспальная кровать. – Она дернула плечами.

– Вам не нужно было мне лгать, синьорина.

– Простите меня.

– Джан-Мария высокий?

Она нахмурилась:

– Почему вы спрашиваете?

– Он высокий?

Она снова пожала плечами:

– Среднего роста. Может, чуть выше. Зачем вам это?

– Не знаете ли вы какого-нибудь невысокого мужчину, который бывал в этом доме?

Она подперла рукой щеку:

– Невысокого? Нет, пожалуй. А что?

Тротти ободряюще ей улыбнулся и направился к двери. Девушка встала. В красном свете комнаты ее лицо выглядело иначе.

– Я и впрямь с Марией-Кристиной ни разу не общалась. Хотя вроде бы несколько раз ее видела. Она ведь была сумасшедшей?

– Иногда она принимала седативные препараты.

Девушка проводила их до двери.

– Соберетесь уезжать из города, синьорина, обязательно свяжитесь со мной. И мне все-таки нужно будет поговорить с Джан-Марией.

Лаура Роберти покорно кивнула, затворила за ними дверь, и они услышали, как задвинулся засов.

– Она врет.

Пизанелли завертел головой:

– Нет, не врет.

– Не верю я ей.

– Она не врет – она утаивает правду.

– С чего ты взял?

– Комиссар, когда она спит в этой большой постели?

– Когда у нее гости, наверное?

– Но ведь Джан-Мария в Ферраре. Так она и сама говорит, так, скорее всего, и на самом деле. Но воздух в комнате был тяжелый, спертый. Совершенно очевидно, что там ночевал мужчина.

– Мужчина? Кто? Прошлой ночью?

Пизанелли довольно хихикнул:

– Ее гость смылся, когда она готовила вам ваш кофе «Лавацца». А то вы не заметили на столе у постели портативный диктофон?

Мазерати

– А, комиссар!

Полицейские обернулись. В глаза Тротти ударило солнце, и он зажмурился.

– Я вас искал, – сказал Мазерати и натянуто улыбнулся. Мало кто из сотрудников квестуры видел его без лабораторного халата. – Я иду обедать.

– Не рановато ли?

– Голова болит. Все утро просидел в университете. Не люблю спектрографический анализ. – На нем были джинсы и свободная куртка, три верхние пуговицы рубашки были расстегнуты. После женитьбы Мазерати немного располнел. Намечался второй подбородок. Несмотря на показную небрежность в одежде, вне стен лаборатории Мазерати чувствовал себя не в своей тарелке. – Слышал, что вы были на вскрытии Беллони, комиссар. – Ни на Тротти, ни на Пизанелли он не смотрел.

– Я досидел только до половины.

– Тошнило?

– Были дела и поважнее.

– Значит, интересовала вас не причина смерти?

Тротти нахмурился:

– Боттоне уже представил отчет?

Мазерати покачал головой.

– Никакого письменного отчета нет. И, думаю, раньше, чем через две недели, не будет. Он ждет нашего лабораторного анализа. И потом Боттоне уже в Америке.

– В Америке?

– На каком-то семинаре по криминалистике. Кажется, в Балтиморе. В одном из этих американских университетов, которые устраивают семинары по расследованию обстоятельств смерти на месте преступления. – Сухой смешок. – Страстный почитатель американцев, наш доктор Боттоне. Что ни скажут американцы, все для него свято. Потому-то он и придает такое большое значение исследованиям на месте преступления. Он чуть не взбесился, когда его не позвали на Сан-Теодоро. На доктора Ансельми Боттоне смотрит свысока. – Мазерати пожал плечами, глядя мимо Тротти. – Но в конце концов доктор Боттоне свысока смотрит на всех, кроме самого доктора Боттоне.

Тротти, Пизанелли и Мазерати стояли у дверей квестуры. Над безлюдным городом сияло солнце. По Новой улице катили на велосипедах две женщины, аккуратно подоткнув под седла юбки.

Italia Felix[32]

Мазерати коснулся руки Тротти и сказал:

– Вам ведь известно, что Беллони утонула?

– Слышал.

– Я, конечно, не химик. Это область Антониони. В большинстве случаев нам приходится отсылать материалы в Милан, так как нужного оборудования у нас нет. Господи, мы даже не в состоянии сделать рентгеноструктурный анализ. Но в этом случае особых проблем не возникло. Видите ли, комиссар, раньше и в голову никому не приходило, что человеческие легкие способны всасывать воду.

– Воду?

– А что вы думаете? Боттоне, может быть, и сноб, но дело свое он знает. И он поступил совершенно правильно, когда помимо образцов крови взял для анализа образцы жидкости из легких. Нам таки удалось сделать ее анализ. Сегодня утром Антониони зашел на фармацевтический факультет и сделал тест на присутствие в жидкости диатомовых водорослей. – Мазерати с профессиональной гордостью улыбнулся. – Это не водопроводная вода. Во всяком случае, не местная водопроводная вода, в которой много серы.

– Вы смогли определить, какая вода была у нее в легких?

– Мы нашли следы водорослей. Вот так.

– И что это значит?

– Это значит, что вода была пресная. – Мазерати засунул руки в карманы. – Осмотическое давление морской воды выше, чем крови, а потому в кровоток через легкие она проникнуть не может. У Беллони же кровь была разбавлена водой. Скорее всего, речной.

– Как вы это узнали, Мазерати?

– На мой профессиональный взгляд, она утонула в По. Во всяком случае, вода в ее легких была речной. Диатомовые водоросли способны жить как в морской, так и в пресной воде. У Беллони они всосались в кровь. Поэтому доктор Боттоне прислал нам еще и образцы ее тканей. Если бы смерть наступила раньше, чем она попала в воду, диатомовых водорослей в тканях тела не было бы. А они есть.

– На теле Марии-Кристины не было никаких признаков погружения в воду. Но на голове и на полу была кровь.

– Если есть сила, – Мазерати бросил на Тротти короткий нервный взгляд, – человека можно утопить и в тазу с водой.

– А кровь?

– Разве нельзя стукнуть утопающего по голове? Поверьте, комиссар, женщину утопили. Перед смертью ее ударили по голове чем-то тупым, но причиной смерти стало не это.

– Значит, Мазерати, по-вашему, Мария-Кристина утонула, возможно, в тазу с водой на квартире своей сестры на Сан-Теодоро?

– Где ее убили, я не знаю. Следов борьбы в квартире вроде бы не было. Зато в крови много адреналина. А это значит, что женщина была сильно напугана, она сознавала, что происходит, – синдром драки или бегства. Но мы с Антониони всегонавсего ученые. В отличие от доктора Боттоне я не претендую на звание детектива-исследователя обстоятельств смерти на месте преступления. Зато все, что мне известно, поддается научной проверке.

– А что вам известно?

Слегка задетый вопросом Пизанелли, Мазерати, прежде чем ответить, глубоко вздохнул. На полицейских он не смотрел.

– Результаты нашего спектрального анализа говорят о том, что жертва, по-видимому, утонула в реке где-то выше по течению. Там, где вода меньше загрязнена промышленными стоками. Но сказать, где именно она утонула – в По или на квартире на Сан-Теодоро, – я не могу. Как вы заметили, комиссар, признаков погружения в воду на теле нет. Но это уже ваши проблемы. Вы – следователь, я – скромный ученый.

Вкусы

– Скромный! – Пизанелли шлепнулся в уродливое современное кресло. Скинул куртку. Под мышками на рубашке из грубой ткани проступали большие пятна пота. С головы свисали жирные пряди волос.

– Вы собираетесь арестовать Боатти, комиссар?

Тротти склонился над столом из искусственного тика и дернул сомкнутыми кистями рук:

– За то, что он трахнул маленькую Роберти?

– Вам не кажется, что он виновен в убийстве сестры Розанны?

– Если даже Мазерати прав, не возьму в толк, каким образом одному-единственному человеку удалось убить Марию-Кристину. Если, конечно, ее убили в квартире.

– А почему нет, комиссар? Убийца огрел ее чем-то по голове. Потом сунул голову в таз с водой.

– В таз с речной водой? Не сложновато ли получается? Почему не налить в таз воды из крана? – Тротти раздраженно щелкнул языком. – И уж совсем не понимаю, как Боатти умудрился и трахаться, и убивать одновременно. А главное – зачем ему это было нужно?

– Он врал, комиссар. По его словам, он был в Верчелли. И его жена это подтвердила. А на самом деле в субботу ночью он был в городе. В постели с Лаурой Роберти. А если в ночь убийства он был в доме, ничто ему не мешало подняться в квартиру Розанны и убить там Марию-Кристину.

– А где мотив убийства? – Тротти сел сзади. Он выдвинул ящик стола и, положив ногу на деревянную перекладину, откинулся на спинку кресла.

– Где мотив, комиссар? Мария-Кристина была его настоящей матерью.

– Допустим, он это знал.

– Он точно должен был знать, что Мария-Кристина – его мать.

Тротти помолчал:

– Но зачем теперь-то ее убивать, через столько лет?

– Она появляется в городе, спрятать в «Каза Патрициа» ее никак не удается. Он стыдится ее, он ее ненавидит.

Тротти пожал плечами.

– Представьте только: ваша мать сидит на игле…

– Мазерати ничего об этом не говорил.

Пизанелли кивнул:

– Хорошо. В «Каза Патрициа» ее пичкали нейролептиками. Следы хлорпромазина. Допустим, в городе она их не принимала. Но вы ведь сами слышали, комиссар, что говорит Мазерати о привыкании к наркотикам. Карнечине с его врачами умышленно или ненароком превратили Марию-Кристину в наркоманку. И когда она перестает пить свои антидепрессанты, у нее начинается нервный срыв. Можете теперь представить себе чувства Боатти. Его мать трахается напропалую, как будто у нее течка. Вам бы на его месте не было стыдно? И боязно, что ее бешенство может по наследству достаться и вам?

Тротти поднял вверх палец.

– Если Боатти ударил Марию-Кристину тупым предметом, то где этот предмет? И вообще, как Мария-Кристина оказалась в квартире?

– Старуха действительно видела двух человек, но ведь это было глубокой ночью. Пьяной женщиной вполне могла быть Мария-Кристина. А тащил ее Боатти. – Пизанелли нахмурил брови. – И…

– Да?

– Не исключено, что он тащил ее уже мертвую.

Тротти молчал. Усталые темные глаза устремились на сидящего в кресле Пизанелли с курткой на коленях.

– Почему вы не взяли у Лауры Роберти телефон ее Джан-Марии?

– Что? – Мыслями Тротти был где-то далеко.

– Совсем забыли про свои леденцы, комиссар.

Тротти остановил взгляд на молодом сослуживце и рассмеялся.

– Пизанелли, по-твоему, я тоже, наверно, наркоман. Сахарный.

– Почему вы не взяли телефон ее приятеля?

– Лауриного приятеля? Да что толку-то?

– Почему?

– Пока я до него доберусь, она сто раз успеет с ним связаться и проинструктировать, что нужно говорить.

Пизанелли снисходительно улыбнулся. Он, как и Мазерати, тоже начал стареть, однако в отличие от Мазерати Пизанелли был еще не женат.

– Маленькую Роберти трахал, конечно же, Боатти.

– Но это еще не делает Боатти убийцей, – сказал Тротти и прибавил: – А мне кажется, ты ревнуешь, Пизанелли.

Пизанелли насмешливо фыркнул.

– Тебе малышка Роберти нравится больше, чем ты стараешься показать.

– Она хорошенькая, если вас интересует мое мнение. Хорошенькая, упакованная и избалованная. – Опровергающий жест. – Прошлую ночь Боатти провел в квартире Роберти. Жена отдыхает, и утром можно полежать с Лаурой Роберти. Когда мы приехали, он тоже у нее сидел – она дверь минуты две с лишним не открывала. Мы сидим и болтаем с девицей в ее комнате, вы отпускаете комплименты ее кофе «Лавацца», а этот кобель преспокойно смывается. Уползает из ее квартиры к себе наверх. Но забывает захватить свою записывающую машинку.

Тротти кивнул в знак согласия:

– Что объясняет и их пристрастие к «гриньолино».

– К какому еще «гриньолино»?

– Вино не слишком распространенное. «Гриньолино» производят в окрестностях Асти, в Пьемонте, и в супермаркете так запросто его не купить. Между тем и Лаура Роберти, и синьора Боатти угощали меня «гриньолино». А это, возможно, означает, что его родина – виноградники синьора Роберти.

– Вы согласны с тем, что он ее трахает.

– Да не все ли равно? – Тротти пожал плечами. – Жена Боатти кое-что подозревает. Многого она мне не рассказывала, но сообщила, что очень любит своего мужа. Боится его потерять. Подозревает, что у него на стороне роман, и довольно прозрачно намекает, что героиня этого романа – Розанна. Почему бы и нет? Розанна, конечно, в летах, но никогда не была лишена приятности.

– Вам лучше знать.

– Синьора Боатти кое-что подозревает, но с какой стати ей подозревать милую свеженькую Лауру Роберти? Тем более, что у Лауры есть парень.

– А зачем ей давать «гриньолино» Боатти?

– По-соседски.

– Чего эта дура нашла в Боатти – жирном престарелом журналисте-неудачнике?

– Вопрос хороший. – Тротти снял ногу с ящика и толкнул ею стоявший рядом стул, который с грохотом упал на пол. – А что нашла хорошенькая Анна Эрманьи в лейтенанте Пизанелли? – Тротти искренне рассмеялся.

Пизанелли обиделся.

– Прошу прощения.

– Нелишне тебе, Пиза, усвоить главный закон во всей этой науке: о вкусах не спорят. Прозорлива жадность, а любовь слепа.

«Чармз»

– А как объяснить всю эту муру от свидетелей Иеговы?

Тротти снова поставил ногу на боковую стенку ящика.

– По-моему, тут и объяснять нечего. Почему, собственно, «Сторожевую башню» обязательно должен был принести убийца? Иеговисты проповедуют свое вероучение по всему городу, по всей стране. У старухи вдовы есть их журналы. Почему должна была от них отказываться Розанна?

– А наркотики?

– Какие наркотики?

– Может, убийца искал деньги – ваша же собственная версия.

– В то время я думал, что убили Розанну. Но убили не Розанну, а ее сестру. Деньги здесь не могли быть мотивом. – Тротти вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

– Леденец случайно проглотили, комиссар?

– Я же вчера назначил Бельтони свидание – на сегодня в полдень. – Тротти снова хлопнул себя по лбу. – Мне обязательно нужно его увидеть.

– Зачем?

Тротти пододвинул к себе телефон.

– Начальник квестуры за мной шпионит. И информация обо мне идет к нему либо через Боатти, либо через Бельтони.

– А при чем здесь Боатти?

Тротти принялся листать свою записную книжку.

– Эти разговоры Боатти о книге… Я никогда им не верил. Просто повод вмешаться в расследование. Но зачем? Чего Боатти хотел? Он явно что-то вынюхивает. И отнюдь не с журналистскими целями. – Тротти поднял было телефонную трубку, но в дверь постучали.

В тесный кабинет вошел комиссар Майокки. Выглядел он взволнованным и несчастным. Длинные волосы были взъерошены. Он аккуратно затворил за собою дверь, подошел к столу и выложил из карманов на его пластмассовую под тиковое дерево поверхность несколько пакетиков с леденцами «Чармз» и две жестянки с леденцами «Смит и Кендон».

– Травись, Тротти.

– У меня что – день рождения сегодня?

Майокки подошел к отопительной батарее и прислонился к ней.

– Я решил было сам их попробовать. Тебе, Пьеро Тротти, они вроде бы помогают. Хотя бы иногда. Беда в том, что они застревают в зубах, а вкус от них держится во рту часами.

– Надо привыкнуть, – заметил Пизанелли.

Комиссар Майокки пробежал рукой по своим темным волосам и сунул в рот трубку.

– Моя супруга утверждает, что изо рта у меня несет смолой, что зубы у меня черные и что, если бы она знала, что я собираюсь курить трубку до конца дней своих, замуж за меня она сроду бы не вышла.

Тротти и Пизанелли посмеялись.

– Ничего смешного здесь нет.

– Ты ее осуждаешь, Майокки?

– Я пришел поговорить с тобой о Луке.

Пизанелли осклабился:

– Если хочешь, можешь говорить о своем браке. Комиссар Тротти тут специалист. И еще по женщинам. Чрезвычайно объективен, потому что сам обрел полнейшую умиротворенность.

– Фаллократы – и я, и все остальные в этой убогой квестуре.

Заметив, что улыбка с лица Пизанелли исчезает, Тротти спросил:

– Ну и что там Лука, Майокки?

– Укатил на Адриатику.

– Тебе самому нужно было туда поехать. Хотя бы на праздники. Завел бы роман с какой-нибудь белокурой датчанкой или с немецкой хаусфрау – глядишь, и отвлекся бы. Подышал бы йодом. И брось ты эту трубку. Переходи на леденцы.

– Что вы все к моей трубке привязались? – Майокки раздраженно пожал плечами. – Я люблю свою трубку.

– Тебе выбирать между женой и трубкой, – сказал Пизанелли.

– И если ты любишь свою жену, что ты целыми днями торчишь в этой несчастной квестуре?

– Куда мне еще ехать, комиссар? – Майокки повернулся к окну и уставился на галечную стену напротив. – Здесь, по крайней мере, я приношу пользу. Здесь я хоть что-то делаю.

– Поезжай на Адриатику.

– Я уже соскучился по детям.

– Узнал что-нибудь о докторе?

Пизанелли потер рукавом замшевой куртки свой кожаный ботинок:

– О каком докторе?

– Ты никогда не слушаешь, Пизанелли. Когда этот Лука встретился со Снупи…

– С Марией-Кристиной, – сказал Пизанелли, подняв кверху палец.

– Когда Лука встретил ее на железнодорожной станции, она упала в обморок. Он отвез ее на улицу Мантуи и вызвал доктора.

– Вы мне об этом не рассказывали.

– Лука подозревал, что она беременна.

– Будь она беременна, Боттоне сразу же обнаружил бы это при вскрытии. – Пауза. – Беременна в пятьдесят лет?

– Беременна или нет, правды Лука мог не знать. И, возможно, он испугался.

– Доктор Сильвио Сильви, – сказал Майокки. – Приятеля Луки зовут доктор Сильвио Сильви.

– И где же он?

– Уехал на праздники.

– Естественно. – Не скрывая раздражения, Тротти открыл один из принесенных Майокки пакетиков с ананасными леденцами «Чармз».

– На праздники в Калабрию.

– Может, сказать карабинерам, чтобы они его поискали?

Майокки улыбнулся:

– А ты на праздники так никуда и не поедешь, Тротти? И на свое озеро не выберешься?

– Обо мне не беспокойся, Майокки. Скажи-ка лучше, как нам достать этого доктора?

В дверь тихо постучали. Тротти вздохнул:

– Старуха говорит, что видела двух человек – порядком нализавшуюся Лауру Роберти и какого-то мужчину. Якобы они вошли в дом на Сан-Теодоро в три утра.

У нас есть все основания полагать, что Боатти и синьорина Роберти в это время были уже в доме. Кроме того, нам совершенно неизвестно, каким образом Мария-Кристина попала из своего дома на улице Мантуи на площадь Сан-Теодоро. Не исключено, что, если мы это выясним, мы сможем узнать и имя убийцы.

Легкий стук в дверь повторился. Пизанелли оторвался от своих ботинок и подошел к двери.

– Последним на улице Мантуи ее видел Лука. И этот доктор Сильви. Он-то, возможно, и знает, как она перебралась на Сан-Теодоро. Живой или неживой Мария-Кристина попала в квартиру своей сестры? Если она была уже мертва, кто ее туда приволок? Не приняла ли старуха Марию-Кристину за Лауру?

– Посмотрю, как можно разыскать этого Сильви… если ты не уедешь на праздники, – сказал Майокки.

– Тебе бы давным-давно следовало его разыскать, Майокки. Мне самому все за вас делать, что ли?

– Ты бы мог немного отдохнуть, Тротти.

– Я отдохну, обо мне не беспокойся. Съезжу в Болонью, только попозже.

– Есть новости о внуке, Пьеро?

– Пиза? – Тротти с раздражением посмотрел на Пизанелли и нахмурил брови. – Чего ты там шепчешься?

Пизанелли отступил от стоявшего в двери человека, с которым разговаривал.

– Комиссар Тротти, с вами хотел бы переговорить агент Дзани.

– Дзани?

– Касательно Розанны Беллони.

Дзани

Тротти повертел в руке пачку сигарет:

– Черт вас знает, где вы берете свои «Нацьонали»?

Дзани нахмурился. В слишком тесной для его коренастого тела форме он явно чувствовал себя неуютно. Хитрая красная физиономия показалась Тротти краснее и несчастнее, чем обычно. Полицейский агент Дзани ссутулился над столом; в одной руке он вертел стакан с «Настро аццуро», в другой держал тлеющую сигарету. От приторного запаха черного низкосортного табака у Тротти защипало в ноздрях. Дзани молча созерцал пиво в стакане. Ему очень хотелось покончить с его остатками, но он ждал, когда Тротти поднесет ко рту длинный бутерброд с сыром.

(Ни в кабинете у Тротти, ни пока спускались с третьего этажа квестуры, Дзани не произнес ни слова).

– Вы очень много пьете, Дзани.

– Много пью, много курю и не высыпаюсь.

– Вы уверены, что не хотите поесть? Бутерброд или чего-нибудь горячего?

– Я не голоден, – мрачно ответил Дзани.

– Может, вам нужно отдохнуть?

– Отдохнуть? Мне нужна новая жизнь. – Последний глоток пива и косой взгляд на Тротти. – Вы сами-то выглядите не ахти как, комиссар.

– Потому-то я и решил вырваться из города на пару недель, – сказал Тротти, набив рот бутербродом.

– А как же Розанна Беллони? Вы уезжаете? Я-то думал, вы с ней были друзьями. – Он говорил с легким акцентом, свойственным жителям Марке: Дзани десять лет проработал в провинции Мачерата.

– О чем вы со мной хотели поговорить? – Тротти не скрывал нетерпения. – До отъезда мне кое-что обязательно нужно сделать.

Тротти надеялся, что Дзани что-нибудь поест. Они сидели в задней части бара «Тавола кальда да Пиппо», который находился на Новой улице метрах в ста вверх от квестуры. Во время учебы в этой небольшой, чистой и недорогой закусочной собирались студенты. Сейчас здесь сидело несколько посетителей, решивших перекусить до обеда салатом или булочкой из буфета. За стеклянным прилавком стояли две девицы в бумажных чепцах и полосатых красно-белых платьях и подталкивали посетителям стальные тарелки. Фаршированные артишоки, розовые кальмары, разнообразные изделия из теста, несколько мясных блюд, оливковое масло и базилик.

Дзани вдруг спросил:

– У вас ведь дочь, комиссар?

В животе у Тротти что-то сжалось.

– Она в Болонье, – сказал он бесстрастным голосом.

– Стало быть, вы знаете, что значит быть отцом. – Он скользнул по лицу Тротти своими маленькими глазками. Тротти почудилось, что Дзани ищет сочувствия.

– Моя дочь замужем.

– Замужем?

– Ей почти тридцать. Она вот-вот родит. Поэтому я и хочу уехать. Где-нибудь на днях собираюсь в Болонью.

Дзани допил свое пиво:

– Лучше бы у нас тоже была дочка.

– Вы уверены, что не хотите поесть, Дзани? Нужно же что-нибудь бросить в желудок.

– Я не голоден. – Дзани печально смотрел на пустой стакан. – Мой сын голубой.

Молчание.

– Голубой, комиссар.

Тротти пытался подобрать слова, чтобы заполнить пустоту, которая, казалось, стала внезапно отдалять их друг от друга. Он заметил невпопад:

– Я тоже целый год боялся, что моя дочка умрет. Она ничего не хотела есть.

– Голубой, гей – гомосексуалист. – Дзани поковырял у себя в левом ухе; уголки его губ опустились. – Мне еще пива нужно.

Тротти рукой остановил его:

– Нет.

Дзани оттолкнул его руку. Маленькие глазки уставились на Тротти. Дзани закурил «Нацьонали».

– Комиссар, в тот день, на Сан-Теодоро… – Он осекся.

– Да?

Дзани затянулся сигаретой.

– Вы сказали, что мы друзья. Вы сказали, что мы с вами давнишние друзья.

Тротти оглядел закусочную. Время близилось к полудню, и люди начали выстраиваться вдоль прилавка в очередь; их лица ярко освещались сверху лампами.

– Вряд ли у полицейского могут быть друзья.

– Вы же друг Розанне Беллони. – Он затушил сигарету в желтой пепельнице с рекламой газеты «Провинча Падана». – Вы ей были другом и поэтому хотите найти ее убийцу.

– Убили не Розанну. – Тротти покачал головой. – Убили ее сестру.

Лукавая улыбка хитрого крестьянина.

– В начале расследования вы ведь об этом не знали?

– Расследование ведет Меренда.

Дзани собирался что-то сказать. Он открыл было рот, но, подумав получше, взял из пачки новую сигарету. Пальцы его правой руки пожелтели от никотина. Он повернулся на стуле и окликнул официантку – хорошенькую девушку в форменной одежде:

– Еще пива, – скомандовал он.

Тротти прикончил бутерброд. С твердой хлебной корки на руки и одежду ему просыпалась мука. Он чувствовал во рту резкий вкус оливкового масла, зубы погружались в мягкий сыр. Продолжая жевать, он спросил:

– Тебе по-прежнему не дают спать сексуальные пристрастия твоего сына? – Тротти перешел с официального «вы» на фамильярное «ты». – Но ведь не вчера же ты об этом узнал?

– Отдел по расследованию убийств возглавляет комиссар Меренда. Я выполняю только его распоряжения, – сказал Дзани, словно кого-то в чем-то обвиняя.

Ничего не понимая, Тротти нахмурил брови.

– Комиссар Тротти, и начальник квестуры, и комиссар Меренда убеждены, что убийцей на Сан-Теодоро был мой сын. – Дзани вздохнул и достал из нагрудного кармана своей мятой рубашки фотографию. – Что это, по-вашему? – спросил он, протягивая Тротти снимок, и из его маленького, налитого кровью глаза выкатилась скупая слеза.

Флаг

Дзани явно был под хмельком.

– Во всем она одна виновата. – Маленькие глазки увлажнились, голова склонилась набок, чтобы дым от «Нацьонали» не попадал в нос. – Я бы мог быть ему хорошим отцом, а если уж он пошел кривой дорожкой, во всем виновата его мать.

Тротти в недоумении поднял брови.

– Все очень просто. Во время беременности она все думала, что родится девочка. – Он опустил голову на руку. – Я ее ни в чем не виню. Она, верно, хотела дать своей дочери ту радость, которой у нее самой в детстве никогда не было. Но родиласьто не девочка, а мальчик. Жена просто не могла свыкнуться с мыслью, что Альберто – мальчик. Во всем она виновата, во всем виновата моя жена. Когда Альберто был маленьким, она напяливала на него девчоночью одежду. Волосы у него всегда были длинные, как у девочки. Не разрешала ему выходить на улицу, играть с другими детьми. Держала его взаперти, а меня заставляла мастерить ему кукольные домики. Запрещала играть в войну и в ковбоев. Он всегда был для нее куклой, игрушкой. – Вздох. – Мне бы что-нибудь тогда сделать, но не все так просто было. Мне и работать нужно было. Детей воспитывать – это женское дело, вмешиваться мне не хотелось. А теперь…

(Сын Дзани работал в книжном магазине в центре города. Двадцатичетырехлетнего Альберто Дзани несколько раз задерживали за беспорядки и хулиганство. В квестуре ни для кого не было секретом, что у Альберто, несмотря на всю его агрессивность, мужественную внешность и многочисленных девиц, разъезжавших с ним повсюду на мотоцикле, было несколько любовников-гомосексуалистов).

Тротти посмотрел на фотографию:

– Откуда она у тебя?

– Из ее квартиры на Сан-Теодоро. – Он запнулся и прибавил: – В ту ночь, когда журналист наткнулся на тело, – вы тоже потом приехали, – у меня даже и дежурства не было. Мне обо всем сообщил один приятель из оперативного. Я сразу же туда и сорвался.

Тротти, сдвинув брови, разглядывал старую фотографию.

– Что это за улика? Снимку не меньше пятнадцати лет.

– Он был в одной рамке с теми фотографиями, которые вы тогда смотрели.

– Зачем ты его взял?

– Синьорина Беллони любила моего сына. – Маленькие глазки Дзани избегали взгляда Тротти.

– Он у нее учился?

Дзани кивнул:

– Она любила его. Может быть, жалела.

– Почему?

– В детстве Альберто был хорошим мальчиком. Все это говорили. И всем он нравился. Он был таким хорошеньким. – Дзани подался вперед и положил свою влажную ладонь на руку Тротти. – Посмотрите сами. Он здесь в школьной форме.

Фотография запечатлела маленького мальчика со светлыми вьющимися волосами, державшего в руке палку с итальянским флагом. Он был обут в высокие ботинки, на которые сверху завернуты носки. Дождь размыл на флаге красную и зеленую краски – на снимке получились разные оттенки серого. Капли краски упали на руку мальчика, которой он сжимал древко. Рядом, положив ему руку на плечо и уставившись в фотокамеру, стояла Розанна Беллони. Тротти повернул фотографию обратной стороной. Карандашом кто-то написал: 4 ноября 1973.

– Фотография очень давнишняя, – сказал Тротти.

– Когда Альберто исполнилось пятнадцать лет, он начал меняться. Свою мать он разлюбил.

– А тебя?

– Меня мой сын всегда ненавидел, – коротко сказал Дзани.

– Почему?

Сухой смешок. Перед глазами агента продолжала танцевать поднимающаяся струйка сигаретного дыма.

– Я человек необразованный, комиссар, и вкусы у меня простые. Я полицейский, особой фантазией не отличаюсь. Даже честный, если такое вообще может быть. С таким же успехом я мог бы быть и солдатом. Или преступником. Интересов у меня мало. – Он посмотрел на свои руки. – Пара пачек сигарет в неделю, иногда выпивка. Тотокальчо, футбол или бокс по телевизору – больше мне ничего и не нужно. – В голосе все сильнее чувствовалась горечь. – А мой расчудесный сын – мы ему не ровня. Никогда не были. Собирается стать знаменитым писателем. Или актером. Или модельером. Друзья у него были всегда замечательные. Не то что его тупой зануда-отец и тупая мать, которая по нему с ума сходит. – Дзани стукнул себя в грудь. – Но его тупица отец не торгует своей задницей. Его отец – мужик, настоящий мужик. А не баба, у которой что-то там болтается между ног.

Его круглое лицо побагровело.

– Вы думаете, я не знал, что он голубой? Не успело ему еще и пятнадцати исполниться, как по телефону стали названивать все эти художники и актеры – поговорить с Альберто. Все шепелявые да картавые. И все время говорили длинные слова, которых я раньше и слыхом не слыхивал. – Пауза. – В шестнадцать он из дома сбежал. Мы его три месяца не видали.

– А при чем тут Розанна? – Тротти очень хотелось уйти от этого человека, подальше уйти от его страданий и жалости к себе. Ему захотелось оказаться вдруг рядом с телефоном и позвонить Пьоппи в Болонью.

(Ребенка они, наверно, назовут Пьеро).

– Когда Альберто вернулся в город, она его и приютила.

– Кто?

– Ваша Розанна Беллони. Выделила ему угол, там он и спал. Она жила на улице Мантуи, рядом со старой гимназией. Он прожил у нее больше трех месяцев. Так он и достиг своей зрелости. Тут Розанна его поддержала. – Дзани принялся нервно раскуривать очередную сигарету. – Тогда, помню, я возмущался, что она суется не в свое дело. Но теперь понимаю, что это она по доброте. По доброте, потому что… потому что Розанна – добрая женщина.

– Все это было давным-давно. Лет шесть или семь назад. Зрелость у твоего сына наступила лет в восемнадцать-девятнадцать.

Дзани затянулся; на какой-то миг его глаза встретились с глазами Тротти и тут же скользнули в сторону. Он скрестил руки на своей мятой форменной рубашке.

– Они до сих пор встречаются.

– У них что – и любовь была? – Тротти почувствовал, как в животе у него что-то сжалось.

На него взглянули маленькие глазки:

– Вам ведь Розанна Беллони нравилась?

– Я едва ее знал, – ответил Тротти, чувствуя, что голос его звучит оборонительно и что отвечать не нужно было.

– Вам бы на ней жениться, комиссар.

– Я человек женатый. – Тротти вытер бумажной салфеткой руки и стряхнул с брюк муку. – Твой сын и Розанна занимались любовью?

– Начальник квестуры в этом уверен.

– Откуда он узнал о твоем сыне?

– Альберто вечно якшается с богатыми ребятами. Они гораздо богаче его, а его только с толку сбивают. Разъезжают на больших мотоциклах и носят кожаные куртки. А Альберто нищий: работает в своей «Libreria Ticinum»,[33] и, попади он в тюрьму, у его отца и денег не будет, чтобы его оттуда вызволить. Я не врач и не адвокат. Пару раз начальник квестуры хотел со мной поговорить. Однажды он все-таки спас его от тюрьмы.

– Начальник квестуры и рассказал тебе о Розанне и Альберто?

– Она хоть женщина. Пусть на тридцать пять лет старше его, но если они трахаются, я хоть знаю, что он не в постели с каким-нибудь голубым.

– И начальник квестуры думает, что твой сын убил Розанну?

– Мой сын не виновен. – Дзани выпустил два маленьких клуба дыма.

– И начальнику квестуры, и Меренде теперь известно, что убита не Розанна.

Собеседники надолго замолчали. Закусочная наполнилась посетителями. Какая-то толстая женщина посмотрела на свободное место рядом с Тротти и понесла свой поднос к другому столику.

– Как-то раз, с год назад, – тихо проговорил Дзани, уставившись в стол, – Альберто совсем вышел из себя. Не думаю, что у них случилось что-нибудь серьезное. Альберто совсем не жестокий.

– Он ударил Розанну?

– Вы знали, комиссар?

– Она обозвала его гомосексуалистом, и он разозлился?

Дзани мрачно посмотрел на Тротти и горестно кивнул.

– И теперь начальник квестуры думает, что по той же самой причине твой сын убил Марию-Кристину?

Факс

– Вы, комиссар, кофейный наркоман.

Тротти обернулся и от яркого света, лившегося из окна, которое выходило на Новую улицу, сощурился. Пластмассовая чашка с кофе обжигала руку.

– Для вас, комиссар.

– Что это, Токка?

– Два факса из Феррары. От карабинеров. – В своей большой руке Токкафонди держал два листка бумаги. – Друзья в высших сферах, комиссар?

– Есть в высших, есть и в низших. Карабинеры и полиция.

– Факсы только что из машины. Как раз собирался отнести их наверх. – Полицейский притворил за собой дверь в оперативный отдел.

– Хочешь кофе с молоком, Токка? – Тротти посмотрел на чашку, которую он нес в кабинет.

– Вы хотите сказать – чашку сахара, разбавленного кофе? – Агент Токкафонди перешел на диалект. Совсем еще мальчишка, он был одним из очень немногих в квестуре, кому Тротти действительно симпатизировал. – Новостей от дочери нет?

– Давай факс, Токка. – Тротти сдвинул брови. – Может, и я когда-нибудь обзаведусь такой машинкой. А может, я уже устарел для всех этих новинок. О чем там? Что это карабинерам вздумалось посылать мне факсы?

(Диалект, на котором между ними шел разговор, придавал всем словам большую реальность, большую подлинность).

Токкафонди поднес к лицу Тротти верхний листок. Несколько фотографий. Мужчина в левый и правый профиль и анфас. Под ними – фотография головы того же мужчины на фоне какой-то белой простыни. Приоткрытый рот, мертвые сомкнутые веки, распухшие лоб и щеки.

– Какого черта? – Тротти повертел головой и поставил кофе с бутербродом на пол. Он прочел:

«Милован Дьенчас, дата рождения – 9 июня, 1953, в Белграде. Первый приезд в Италию – 7 сентября, 1969. Въездная виза № ТР 34237772. Криминальные данные, см, приложение».

– Что-нибудь понятно, комиссар? – Токкафонди поднял густые брови. – Не ваш приятель?

Тротти обратился ко второму факсу.

«Корпус карабинеров, координационная служба», – прочитал Тротти заголовок, ведя по нему пальцем. Чтобы разобрать написанный от руки факс, ему пришлось отодвинуть лист с текстом на вытянутую руку.

Токкафонди засунул руки в карманы и улыбался.

Тротти прочел вслух:

«Пьеро, этот труп водолазы нашли в два часа утра. Течением тело отнесло к морю. Боюсь, что на твою синьорину Беллони оно не похоже. Дьенчас – югослав, несколько раз отбывавший у себя на родине короткие сроки заключения за сводничество, вымогательство и воровство. Сейчас тело в больничном морге в Ферраре. Дьенчас взял „фиат“ напрокат, воспользовавшись американской кредитной карточкой на имя Джованни Свево, улица Аддис-Абеба, Триест. Карточка краденая, но на этого Свево нам выйти пока не удалось. Если я смогу быть тебе чем-нибудь полезен или если тебе понадобится дополнительная информация, сразу же связывайся со мной в Венеции. Всего хорошего».

Аккуратная подпись «Спадано» и приписка:

«Мальчик или девочка? Сообщи при первой же возможности».

Автоматически, не отрывая взгляда от факса, Тротти достал из кармана ревеневый леденец и сунул его в рот.

Правда

– Синьор Боатти хотел бы во всем признаться. Он заявляет, что убил синьорину Беллони.

Тротти поставил на стол чашку с остывшим кофе.

– За четыре с лишним дня не продвинулись ни на шаг. – Желая выразить свое разочарование по этому поводу, он сложил руки в непристойный жест, якобы означающий переполненное состояние семенников. – А теперь все вдруг наперебой объявляют, что знают убийцу синьорины Беллони. – Он повернулся, поглядел на сидевшего в кресле журналиста и улыбнулся: – Вы полагаете, что это вы ее убили?

– Никогда этого не говорил. – Боатти оброс щетиной.

Бледное, болезненное лицо, мятая одежда. На нем были те же полотняные брюки и легкие мокасины, что и той ночью, когда они впервые встретились с Тротти. Он постарел, словно только теперь события на Сан-Теодоро отразились на его внешности. Боатти провел рукой по подбородку.

– Только не пытайтесь больше выгораживать Розанну Беллони. Не вредите себе еще больше. Лжесвидетельствовали вы уже предостаточно, Боатти.

Боатти промолчал.

– Теперь попробуйте помочь и себе самому, и другим. Скажите, где сейчас Розанна Беллони?

Пизанелли и Майокки стояли, прислонившись к батарее.

Майокки страдальчески смотрел на зажатую в левой руке трубку. В правой он держал большой коробок кухонных спичек. Пизанелли, скрестив руки на груди, устремил взгляд на Боатти; в углах его губ притаилась недобрая улыбка. На краю батареи висела его замшевая куртка.

– Все это время вы прекрасно знали, что Розанна жива, – холодно проговорил Тротти. – Для журналиста, Боатти, у вас слишком рыцарское отношение к истине.

У Джорджо Боатти были утомленные глаза, словно он много плакал.

– Хотя бы раз сделайте мне одолжение. Расскажите мне правду, – правду, которую вы так долго умышленно скрывали.

– Есть вещи и поважнее правды, – словно через силу проговорил своим высоким голосом Боатти.

Жест протеста. Тротти не скрывал раздражения:

– Вы же знали, что убитая – Мария-Кристина? Вы ведь с самого начала знали, что это ее тело?

Едва заметный кивок.

– И вы все это время знали, где Розанна?

Боатти вспотел, его виски стали влажными.

– И вы знаете, где она сейчас, Боатти, правда ведь?

– Откуда вы знаете, что Марию-Кристину убил не я?

– А что же вы не захватили с собой своего диктофончика? – насмешливо спросил Тротти. Он обошел стол, сел и поставил ногу на выдвинутый ящик. Потом посмотрел на сослуживцев.

– Он забыл его у своей подружки, – сказал Пизанелли.

– Господа, синьор Боатти по собственному почину явился в квестуру, чтобы поведать нам правду. – Тротти поднял чашку с кофе.

– Не арестовать ли нам синьора Боатти? – Обращаясь к Тротти, спросил Пизанелли. – Майокки продолжал созерцать трубку.

– За то, что он трахается с синьориной Роберти? Ты думаешь, лейтенант Пизанелли, что супружеская измена – это уголовное преступление? Посадить человека в тюрьму за то, что он обманывает жену и забирается этажом ниже в постель к хорошенькой маленькой туринке?

На влажном лице Боатти проступил густой румянец:

– Я явился сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

Тротти поднялся и подошел к полицейским:

– Знаете ли, господа, что мне поведал Дзани? – На Боатти он не смотрел. – Дзани поведал мне, что его сын Альберто – бывший ученик Розанны Беллони, который более десяти лет после школы поддерживает с ней отношения…

– Тот гомосексуалист, что работает в «Libreria Ticinum», – с кольцом в ухе и в мотоциклетных бутсах? С таким хорошеньким маленьким личиком? Это сын Дзани? – спросил Майокки.

– Альберто Дзани, – кивнул Тротти. – С год назад – а виделись они регулярно – он почему-то так разозлился на Розанну, что потерял над собою контроль и накинулся на нее с кулаками. – Тротти махнул рукой в сторону двери. – Розанна, должно быть, нечаянно сделала какое-то пренебрежительное замечание о сексуальных пристрастиях юноши. Он набросился на нее, но в это время, к счастью, мимо квартиры случайно проходил синьор Боатти. Он услышал крик Розанны, вбежал в квартиру и помешал Дзани задушить женщину. А потом вызвал карабинеров. Разумеется, все были заинтересованы в том, чтобы замять дело. – Тротти обернулся к Боатти.

– Почему вы ничего не рассказали мне о Дзани-сыне?

– Комиссар Меренда обо всем знал.

Тротти наклонился к журналисту и постучал себя по груди:

– Я не Меренда. Почему вы мне ничего не рассказали, Боатти?

Боатти молчал.

– А мне вы ничего не рассказали потому, что прекрасно знали, что убили не Розанну Беллони.

Боатти пожал плечами.

– Вы прекрасно это знали. Знали, что это не Розанна и что у Дзани не было причин нападать на Марию-Кристину. Никакого мотива у него не было. А потом, без ключа Дзани никак не смог бы попасть в дом на Сан-Теодоро. И это вы тоже знали.

– Его могла впустить сама Мария-Кристина. И он стал бы далеко не первым любовником, кому она отпирала дверь.

– Когда все думали, что мертва Розанна, вы знали правду. Знали, что это Мария-Кристина. А комиссар Меренда этого не знал. Как и начальник квестуры. Естественно, они предположили, что Дзани вернулся на место преступления. И на сей раз действительно убил Розанну. – Тротти отхлебнул остывшего кофе и продолжал: – Слишком много шума. Понятно, что начальник квестуры не хотел, чтобы я во все это вмешивался. И велел мне не высовываться. Преступник был ему известен, во всяком случае, он так полагал. Беда в том, что этот преступник оказался сыном одного из его самых старых и надежных полицейских.

– Агента Дзани, – сказал Майокки, не отрывая взгляда от трубки.

– Начальник квестуры хотел, чтобы дело не раздували, чтобы все было шито-крыто. – Тротти кисло улыбнулся. – И поэтому даже хотел удалить меня из города. Он едва не заставил меня уйти в отпуск и уехать на озеро Гарда. – Он фыркнул. – Много шума!

Моногамия

Тротти опешил.

– Именно это я и сделал.

– В Грецию? – недоверчиво переспросил Тротти.

– Уехали сегодня.

– Уехали? Значит, Розанна Беллони не одна?

– Нет, конечно. – Боатти вежливо улыбнулся и посмотрел на стоявших у батареи полицейских. – В свадебное путешествие люди стараются уезжать не в одиночку.

– Не могу поверить. – Тротти замотал головой. – Вы хотите сказать… вы нам хотите сказать, что Розанна Беллони проводит сейчас в Греции свой медовый месяц?

– Ей почти шестьдесят, комиссар. Вам не кажется, что в этом возрасте она имеет право на счастье?

– А ее сестра? Мария-Кристина мертва – ее убили. Мария-Кристина ни на что не имеет права?

– Так для всех гораздо лучше. Неужели вам не понятно – Розанна всегда страдала. – Боатти жестом выдал свое раздражение. – Страдала в молодости, пытаясь защитить младшую сестру. Она всегда пыталась защитить Марию-Кристину – и что в результате? Розанна о ней заботилась, жертвовала собой, отдавала ей всю свою любовь – и чем Мария-Кристина кончила? Тупая развратная баба, которую до смерти избил последний из ее бесчисленных любовников.

– Не вы ее убили?

Боатти вопрос проигнорировал.

– Почему Розанна Беллони поехала в Грецию? – Голос Тротти все еще звучал недоверчиво. – И с какой стати это свадебное путешествие?

– Потому что Розанна наконец-то решила пожить для себя. – Решила, что она хочет жить с мужчиной.

– С каким мужчиной?

– С мужчиной, которого она всегда любила.

– Кто он?

Боатти дернул плечами, словно удивляясь недогадливости Тротти.

– Акилле Талери, естественно. Учитель из Вентимильи.

– Значит, вы все знали, Боатти?

– Что я знал?

– Где была Розанна. Вы все время знали, где она и что делает. И с кем она.

– Конечно, знал.

– И вы лгали?

Боатти холодно поглядел на Тротти.

– Вы лгали?

– Розанна нуждалась в моей помощи.

– И пудрили мне мозги.

– Совсем нет – я рассказал вам о Розанне, рассказал об учителе.

– Вы лгали, Боатти.

– Нужно было защитить Розанну.

– Вы препятствовали восстановлению справедливости.

– Плевал я на восстановление справедливости – на восстановление вашей справедливости.

– Поэтому вы изобрели свою собственную?

– Розанна – замечательный человек. Она всегда жертвовала собой ради других. Ради матери, ради своей сумасшедшей сестры – сумасшедшей и очень развратной сестры. И вот, на склоне лет она наконец решает выйти замуж. За человека, которого она любит пятнадцать с лишним лет…

– За человека, который трахнул Марию-Кристину?

– Errare humanum est..[34]

Тротти нахмурился:

– Она вышла замуж за человека, которого однажды застала в постели со своей сестрой?

– Розанна заслужила свое счастье.

– Он предал ее.

– Приключение не всегда предательство. – Боатти снова провел рукой по подбородку. – Розанне понадобилось семь лет, чтобы решиться. Когда она наконец поняла, что молодость ушла, я, – он стукнул себя в грудь, – именно я убедил ее в том, что лучше всего ей выйти замуж.

Пизанелли, не размыкая скрещенных на груди рук, подался вперед:

– Как верный супруг, вы расписывали ей прелести моногамии?

Боатти продолжал смотреть на Тротти.

– Я единственный, кто знал. О том, что Розанна отправилась в свадебное путешествие, не знала даже ее сестра в Милане.

– Стало быть, все это время вы ее защищали?

– Как только я наткнулся на тело, я позвонил Акилле.

– Ее мужу?

– Но в гостинице их не оказалось. Они уехали в дельту По.

– Этот Акилле Талери теперь ее муж?

– Акилле и Розанна поженятся в сентябре.

Тротти поморщился:

– Медовый месяц до свадьбы?

– Боитесь, как бы она не забеременела, комиссар Тротти? – Пизанелли шлепнул Тротти по плечу и спросил Боатти: – Зачем вы звонили жениху?

– Мне нужно было сказать Акилле о смерти Марии-Кристины. Я хотел, чтобы он увез Розанну из Италии. – Не оборачиваясь к Пизанелли, Боатти продолжал смотреть на Тротти.

– В Грецию?

Боатти кивнул:

– Я не хотел, чтобы она сюда возвращалась. Не хотел, чтобы она снова переживала. Послушайте, Тротти, смерть Марии-Кристины никому особенного горя не причинила.

– Для самой Марии-Кристины это большое горе.

– Ей лучше быть мертвой.

– Полагаю, вы шутите?

– Когда Мария-Кристина была еще маленькой девочкой, ее домогался отчим. Давным-давно это было. Мне кажется, что после сорока лет страданий Розанна заслужила право на маленькое счастье. Как вы считаете?

– Итак, вы лгали?

– Разумеется, лгал. – Снова вежливая улыбка. – Я вам лгал, Тротти, и плевать мне на это. Себе я не лгал. Розанна была мне матерью. Она мне больше, чем мать. Я родился, когда мои родители были уже в возрасте. У матери – у моей родной матери – со здоровьем всегда было плохо. Нянчилась со мной обычно Розанна. А вы обвинили меня в том, что я с ней спал. – Он с отвращением покачал головой. – Или вы считаете, что можно спать с собственной матерью? Вы, должно быть, спятили, Тротти.

– А не пытался ли с ней переспать Альберто Дзани?

– Альберто Дзани – сумасшедший, ему нужно лечиться.

– Вы могли бы сказать мне, что она уехала в Комаккьо.

– И вы не вернули бы ее сюда? Не заставили бы ее отказаться от медового месяца, которого она ждала полвека? Вы этого хотите? После того как она почти пять лет решалась на этот шаг? Все бросить, вернуться сюда и снова страдать за сестру, которая никогда не умела ценить любовь Розанны. И, может быть, лишить Розанну последнего шанса на счастье.

– Неужели же ее счастье так для вас важно, Боатти?

– Да.

– Поэтому, обнаружив труп Марии-Кристины, вы и решили отправить Розанну в Грецию?

– Они вернулись в гостиницу только вчера утром. Акилле еле-еле уговорил ее уехать. Она всегда любила дельту По, а с ним ей было там еще лучше. Уезжать оттуда она не хотела. Не хотела ехать в Грецию. На отдыхе она любит много ходить пешком. Но Акилле, как и я, сразу же понял, что ему нужно увезти ее из Италии. Подальше от газет, от телевизора. – Пауза. – Акилле по-своему неплохой человек.

– Будем надеяться, – промолвил Пизанелли.

– Пожалуй, немного ограниченный. Южанин. Но мне кажется, что вместе они будут счастливы.

Кофе у Тротти совсем остыл. Он залпом допил чашку и вытер губы тыльной стороной ладони:

– А что же «фиат-панда»?

– Какой еще «фиат-панда», комиссар?

– Владелец гостиницы сообщил, что Розанна уехала с мужчиной на «фиате».

– Он правда сказал это? – На круглом потном лице засияла улыбка.

– Когда мы дозвонились до этой гостиницы, вы были со мной и Пизанелли.

– Ни у Розанны, ни у Акилле нет машины.

– «Панду» взяли напрокат.

– Уверяю вас, Тротти, никакой машины быть вообще не могло. Ни «фиата», ни какой другой. – Он поднял плечи. – Еще один случай ошибочной идентификации. Может быть, Розанну кто-нибудь подвозил, – в дельте полно автомобилей с четырьмя ведущими колесами. А может, владелец гостиницы хотел сбить вас с толку.

– Как и вы.

Боатти опустил голову, словно принимая в свой адрес комплимент:

– В некотором смысле да.

– Зачем владельцу гостиницы врать?

– Скорее всего, он и не врал. Скорее всего, ее действительно подвозили. Или же это было такси.

– Розанна была еще в дельте, когда я звонил? Когда нам удалось напасть на эту гостиницу?

– Акилле и Розанна покинули ее вчера днем.

Тротти задумчиво кивнул:

– Вот почему вы так волновались.

– Волновался, комиссар?

– Вы же знали, что она вернется в гостиницу «Бельведер», и поэтому, когда Пизанелли установил ее местонахождение, вы испугались.

– Тротти, за все это я не чувствую за собой ни малейшей вины.

– Адвокат вам так или иначе понадобится, – осклабился Пизанелли.

У Боатти поднялись брови:

– Из-за слишком дружеских отношений с синьориной Роберти?

– Из-за утаивания фактов, из-за лжи и увиливаний. И еще, Боатти, из-за того, что вы жалкое дерьмо.

– Вы меня пугаете, лейтенант Пизанелли.

– Есть за что.

Жестом Тротти остановил Пизанелли. Пристально глядя на журналиста, он спросил:

– Когда вы отправились забирать свою машину, вы ведь звонили по телефону? Вы позвонили в гостиницу. Чтобы убедиться, что она уехала.

– Она мне все равно что мать. В некотором смысле я люблю Розанну Беллони больше, чем свою родную мать. Я обязан ей очень многим, так что и расплатиться, наверное, не удастся. Не так уж много хорошего я сделал в жизни…

Пизанелли хотел что-то сказать, но Тротти бросил на него злой взгляд.

– Я правильно – очень правильно – сделал, что пытался ее оградить. Акилле полностью со мной согласен. – Боатти провел рукой по влажному лбу. – Хотите арестовать меня, Тротти, я не возражаю. Чтобы защитить ее, я готов заплатить гораздо дороже.

– Все это разговоры, Боатти.

– Когда она через пару недель вернется, ей придется узнать правду. А теперь, теперь пусть наслаждается – в полной мере наслаждается тем маленьким счастьем, что подарила ей жизнь.

Должностное лицо

– Вы убили Марию-Кристину?

Отвечать на вопрос Боатти не счел нужным.

– Вы ее убили?

– Зачем мне было убивать эту жалкую дуру? Ее любовником я никогда не был. Никогда не ложился к ней в постель, не забирался на нее и не пытался влезть туда, где перебывали сотни других. – Он дернул плечами. – И ничего плохого Мария-Кристина мне никогда не делала.

– Кроме того, что постоянно отравляла жизнь Розанне.

Боатти кивнул.

– А вы, как только что сами признались, старались защищать Розанну.

– Задумай я убить Марию-Кристину, наверное, я не стал бы этого делать как раз тогда, когда Розанна решила отдохнуть с женихом.

Пизанелли оторвался от батареи и присел на край стола:

– Вы признаетесь, что были в доме на Сан-Теодоро в субботу ночью?

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Боатти откинулся в кресле, скрестил ноги и принялся покусывать губы.

Тротти предложил ему английский леденец из жестянки.

– Так как?

Боатти пожал плечами.

Тротти посмотрел на зажатую в руке банку, но леденца не взял:

– Вы были там с девицей Роберти, не так ли? И к своим родственникам в Верчелли вы с женой не ездили.

– Моя жена… – Боатти вздохнул и принялся нервно теребить обручальное кольцо. – Моя жена ничего не знает.

– Но она была в ту ночь в своей квартире?

– Да.

– И выдумка про Верчелли – она согласилась на нее, чтобы оградить вас?

– Мы с ней счастливы. У нас две замечательные дочурки. – Он помолчал. – Может, вам покажется странным, Тротти, но моя жена все понимает.

– Что понимает? – спросил Пизанелли.

– Понимает мужчину… понимает, что у мужчины могут возникать желания… ничего не значащие желания, у которых нет завтрашнего дня, нет будущего. Моя жена это понимает. Я не хочу сказать, что она рада…

– И не говорите.

Тротти вышел из себя:

– Пизанелли, заткнись ты ради Бога.

– Он дерьмо, комиссар.

– Не твое дело, Пизанелли.

– У него жена и две дочери, какого же хрена он трахается со студенткой, которая ему в дочери годится?

Тротти улыбнулся:

– Пизанелли, попробуй понять одну вещь. – Он достал из жестянки леденец и положил его в рот.

– Мы сейчас не на суде и не занимаемся вынесением приговоров. Наша работа – выполнять приказы, выполнять распоряжения. Мы должностные лица и…

– Он ведь все это время смеялся над нами, комиссар! Дерьмо.

– И выбирай выражения.

– Сочинил сказку про какую-то книжку.

Боатти вытянул руку в сторону Пизанелли и затряс указательным пальцем:

– Не беспокойтесь о моей книге, лейтенант Пизанелли. Я ее напишу. И обещаю вам, что там я скажу правду – всю правду о вашем в высшей степени непрофессиональном поведении.

– Вы мне угрожаете?

– Как и вы мне, лейтенант Пизанелли.

Тротти поднял руку:

– Довольно!

– Да что тут говорить, комиссар, он ее и убил. Как еще убийца мог проникнуть в дом и в квартиру Розанны Беллони? – Пизанелли смотрел на Тротти, большим пальцем указывая на Боатти. – Ключи у него были, он и убил Марию-Кристину. Он маньяк и…

– Маньяк?

Пизанелли повернулся к Боатти:

– Конечно, вы маньяк, неудовлетворенный сексуальный маньяк. Пока вы не удовлетворите свою похоть, вы готовы на все – делать больно, ранить, убивать.

– Стало быть, я вошел в квартиру и ударил Марию-Кристину Беллони по голове?

– Она собиралась обо всем рассказать вашей жене. Она вас шантажировала. Мария-Кристина вас шантажировала. – Пизанелли взглянул на Тротти, потом на Майокки. Он соскочил со стола и встал перед Боатти. – Она собиралась все рассказать вашей жене и…

Боатти приподнялся в кресле:

– Вы скотина, лейтенант Пизанелли.

– Маньяк.

– Я раскроил этой корове череп? – Боатти шлепнулся обратно в кресло. – Я – маньяк? – Гнев его постепенно улетучивался.

В кабинете Тротти надолго воцарилась гнетущая тишина.

– Я раскроил ей череп? Вы действительно так думаете, комиссар?

Тротти покачал головой:

– Череп Марии-Кристине никто не раскраивал, Боатти. Она утонула. У нее в легких была вода.

Налитые кровью глаза Боатти уставились на Тротти.

– А кровоподтеки? – Его губы дрожали.

– По мнению доктора Боттоне, причиной ее смерти были не травмы на голове. Марию-Кристину утопили, – утопили в речной воде.

– Здесь? В городе?

Тротти вновь покачал головой:

– В лаборатории говорят, что вода не здешняя – она недостаточно загрязнена. По мнению Мазерати, если Марию-Кристину убили в По, то произошло это от города где-то выше по течению.

– Например, в Гарласко.

– Промахнулись, Боатти. – Изобразив на своем лице притворное сочувствие, Пизанелли завертел головой. – Гарласко не на реке.

Судорожная улыбка:

– Может, вы и правы. А «Каза Патрициа» на реке.

– Что?

– По территории «Каза Патрициа» протекает По. За платановой рощей.

Половина плюс семь

– Женишься на ней, Пиза?

Близился вечер, но было по-прежнему жарко. Тротти сидел на заднем сиденье и поеживался. К разговору Пизанелли и Майокки он не прислушивался. Ему было не по себе. Наверное, переел леденцов.

Майокки сидел спереди. В зубах он держал трубку; врывавшийся в окно ветер теребил его густые волосы. Пизанелли не мог скрыть возбуждения. Непрестанным смехом и слишком громким разговором он напоминал подростка.

– Женишься на ней, Пиза? Она вдвое моложе тебя.

Пизанелли дернул плечами:

– Нужно разделить свой возраст пополам и прибавить семь лет. Вот таких мужчина и должен брать замуж.

Здание стояло на вершине небольшого холма. Оно было построено в начале XIX века, и в его сдержанном архитектурном облике угадывались признаки австрийского и итальянского стилей. Широкий фасад красного кирпича возвышался над раскинувшейся вокруг долиной, которая полого сбегала к длинному ряду платанов, выстроившихся, словно стражники, по берегу По.

Еще один засушливый день, на небе ни облачка.

– Она в меня влюблена, говорит, что хочет от меня детей. – Пизанелли свернул налево и выехал на длинную подъездную дорогу. Негоревшие неоновые буквы извещали о близости «Каза Патрициа». Дорога была обсажена каштанами. В их тени стояли и сидели старики, не обратившие на проезжающий автомобиль никакого внимания. Минуло пять, и зной, казалось, начал спадать.

Тротти вновь поежился, он сильно потел.

Пизанелли остановился перед зданием. Трое полицейских вышли из машины. Тротти поднялся по ступенькам на крыльцо и вошел в дверь, которую распахнул перед ним Майокки.

На душе у Тротти было неспокойно, под ложечкой сосало.

Знакомый запах лака для пола, лекарств и молчаливого страдания.

За секретарским столиком – все то же хорошенькое простоватое личико с чересчур обильной косметикой под глазами.

Девушка встала. На ней была белая блузка и голубая хлопковая юбка. Лифчика под блузкой не было. Она улыбнулась, обнажив неровные зубы и темные десны:

– Комиссар Тротти?

– Я бы хотел поговорить с доктором Сильви.

Она перевела взгляд своих темных глаз с Тротти на Пизанелли и на Майокки:

– Не могли бы вы… – Она потянулась к телефонной трубке.

Тротти перехватил руку.

– Где доктор Сильви? Я желаю с ним говорить. Немедленно.

Девушка побледнела:

– Тот, кого вы ищете… где его искать, должен знать директор. – Она опустила глаза на руку Тротти, сжимавшую ее запястье, и насупилась.

– Где Сильви?

Девушка подняла глаза.

– Доктор Сильви – где он?

Она судорожно вздохнула, плоская грудь поднялась и упала.

– На юге.

– Где?

– Кажется, доктор Сильви в отпуске. Кажется, он вернулся в Калабрию. – Она горестно кивнула, не спуская глаз с руки Тротти. – Он сюда вернется недели через две, не раньше.

Тротти обернулся и посмотрел на Майокки и Пизанелли.

Пизанелли широко улыбнулся и пригладил рукой свои длинные редкие волосы:

– Из Боатти вышел бы замечательный сыщик. Ублюдок развратный.

Крашеные волосы

Сначала Тротти не узнал Карнечине.

Директор «Каза Патрициа» подкрасил волосы, и седина с головы исчезла. Он был подтянут и выглядел моложе. Карнечине сидел в мягком кожаном кресле.

– А, добро пожаловать. – Он встал и, неестественно улыбнувшись, протянул руку.

Не обращая внимания на протянутую руку, Тротти спросил:

– Вам Сильви рассказал?

– Прошу прощения?

– Вы не знали, где Беллони, и повсюду ее разыскивали. Вы забеспокоились.

– Забеспокоился? – Улыбка на лице Карнечине сменилась хмурой гримасой. – Прошу садиться, господа. Может быть, выпьете чего-нибудь? – Его рука указывала на лежавшую на столе деревянную доску, где было вырезано его имя. – Проходите, пожалуйста, и присаживайтесь. Вермута?

– Карнечине, я говорю о Марии-Кристине Беллони.

– Но чем я могу вам помочь? Я, кажется, даже не понимаю, о чем речь.

– О Марии-Кристине Беллони – о той самой Марии-Кристине Беллони, которую вы убили ночью в прошлую субботу на Сан-Теодоро.

Вежливая улыбка:

– Полагаю, вы шутите?

– Сильви рассказал вам, где она.

– Доктор Сильви? Боюсь, доктор Сильви в отпуске. – Он повернулся к Майокки и Пизанелли и изумленно повертел головой. – Это шутка? Вы уверены, что не нуждаетесь в глотке спиртного? – На Карнечине была чистая белая рубашка с погончиками. На голове – ежик выкрашенных в густой черный цвет волос. – Садитесь, садитесь же. – Карнечине опустился в кожаное кресло и положил свои нескладные руки на стол.

Тротти заметил на них совсем свежий маникюр.

– Несколько лет вы тянули из нее деньги.

Карнечине покачал головой:

– По-моему, здесь какое-то недоразумение.

– Из Марии-Кристины Беллони – с помощью своих лекарств. А может, и с помощью сексуальных манипуляций. Вы прикарманивали ее денежки. Курочка с золотыми яичками. Курочка, которую так накачивали лекарствами, что она ничего не соображала.

– Вы слишком голословны, комиссар.

– И вдруг курочка вырывается на свободу. И вы испугались. Ведь вы испугались, Карнечине?

Наступила долгая тишина. Как бы ища поддержки, Карнечине посмотрел на Пизанелли и Майокки, потом перевел взгляд на две фотографии на стене – римского папы и матери Терезы Калькуттской.

– Если я правильно понял, вы обвиняете меня в том, что я убил синьорину Беллони? – На маленьком лице промелькнула робкая улыбка. Происходившее, казалось, волновало его не слишком сильно.

– В том, что вы утопили ее, Карнечине, в том, что вы утопили Марию-Кристину в речной воде. – Тротти махнул рукой в сторону вереницы платанов за окном.

– Мария-Кристина Беллони? Наша пациентка? – Он поднял плечи. – Я даже не знал, что она мертва.

– Она мертва, уверяю вас. Ее убили. Сильно ударили по голове и утопили.

Карнечине опустил голову:

– Весьма прискорбно. Я слышал, что погибла ее сестра. Весьма, весьма прискорбно.

– У вас не было выбора, Карнечине. Вы вынуждены были ее убить.

– Я не понимаю вас.

– Лучше было ее убить, чем оставлять в живых. Она начала всем подряд рассказывать, как вы прикарманиваете ее денежки. Банк Сан-Джованни выплачивал ей большое содержание. Но вам хотелось еще больше.

– Вы это серьезно? – Голова Карнечине резко дернулась вниз. – Вы серьезно думаете, что я убил свою пациентку?

– Мы знаем, что вы ее убили.

– Конечно же, вы шутите. – Карнечине смотрел на Тротти своими умными темными глазами. – Всего несколько секунд назад я даже не знал, что она мертва.

– Странно – если учесть, что вы убили ее своими собственными руками. Преднамеренное убийство. Утопили ее в нескольких литрах речной воды.

– Несколько месяцев назад нас посетила финансовая полиция. И мы пришли к обоюдному согласию. – Карнечине вновь кивнул. – Я уверен, что органам правопорядка упрекнуть меня не в чем.

– О финансовой полиции мне ничего не известно. Убийство. Речь идет о преднамеренном убийстве. Вы убили Марию-Кристину Беллони, опустив ее голову в воду.

– Для чего?

– Для чего вы ее утопили? А для того, чтобы, когда труп прибило бы к берегу, все решили, что она совершила самоубийство. Что она утонула в реке, а не в городской квартире своей сестры. Что она бросилась в По под Крытым мостом. Самоубийство из-за несчастной любви к Луке.

– Я не знаю никакого Луки. Право, комиссар, при всем моем к вам уважении я не могу отделаться от чувства, что… – Он засмеялся.

– Но вы не учли, что воду можно будет идентифицировать. И взяли воду из реки в том месте, где она сравнительно чистая.

– Лука? Не знаю никакого Луки.

– Луке понадобился врач, и он обратился к своему приятелю Сильви. Лука ведь не знал, что Мария-Кристина – пациентка «Каза Патрициа». Он рассказал о своем приключении с ней доктору Сильви. А Сильви рассказал вам. Так что обо всем-то вы знали. От Сильви вам стало известно, где Мария-Кристина скрывается, – и вот у вас появился шанс безнаказанно ее убить.

– Чтобы я убил своего пациента? Похоже ли такое на человека, возглавляющего санаторий для тех, кто прежде всего нуждается в любви и внимании. Для тех, кто в своих собственных семьях любви почти не видел?

– Действительно, все это очень странно, Карнечине.

– Богатая клиентка – с какой стати мне было убивать синьорину Беллони?

– Потому что вы испугались.

Карнечине поднял темные брови:

– Чего?

– Вы потеряли над ней контроль. Она выходила из-под контроля – из-под вашего контроля. Вы не могли ее утихомирить, не могли подступиться к ней со своими транквилизаторами. Возможно, она даже пыталась связаться с вами и потребовала назад свои денежки. Угрожала вам. Но вы не знали, где она находится. Не могли заставить ее замолчать. Вы не знали, где она, до тех пор, пока Лука невольно не рассказал о ней Сильви.

Карнечине снова посмотрел на Пизанелли и Майокки. Он улыбнулся и кивнул головой:

– Гипотеза весьма любопытная.

– Мария-Кристина уехала отсюда в конце июля. – Тротти похлопал ладонью по столу. – Уехала к сестре – так она делала на феррагосто каждый год. Вы думали, что она привыкла к тем лекарствам – к нейролептикам, которыми вы пичкали ее годами. На Сан-Теодоро за ней должна была присматривать сестра. Но на сей раз сестре было не до Марии-Кристины. Розанну Беллони занимало нечто совсем другое. И вот, впервые за пять лет, Мария-Кристина оказалась предоставленной самой себе. Живя без всякого надзора у себя в квартире на улице Мантуи, Мария-Кристина мало-помалу прекратила принимать вашу отраву. – Тротти фыркнул. – Она почувствовала себя лучше. Туман из головы улетучивался. Кстати, что это вы с Сильви ей давали? Убойные дозы валиума? Или что-нибудь покрепче – хлорпромазин, флуфеназин? Как бы там ни было, а от вашей отравы она постепенно отвыкла. Может, компенсировала ее эффекты марихуаной и алкоголем. И психостимуляторами. А почувствовав себя снова человеком, она, естественно, стала искать помощи. Потому что хотела вернуть свои деньги. Впервые за пять лет до нее дошло, что с ней случилось и во что вы ее превратили. И она принялась направо и налево об этом рассказывать. Луке и прочим. О том, как ее обкрадывал директор некоего приюта для психически неуравновешенных людей.

Карнечине, словно игрушечный щенок у заднего стекла машины, непрерывно кивал головой, устремив испытующий взгляд своих глубоко посаженных глаз на Тротти. Потом он посмотрел на Пизанелли и Майокки.

– Как насчет джина, господа?

Тротти порывисто опустился в стоявшее рядом с письменным столом кресло и приблизил свое лицо к Карнечине.

Пизанелли оставался на ногах. Майокки прислонился к стене у окна.

Вздох.

– Не так-то просто управлять санаторием для…

– Для кого, синьор директор?

– Сами знаете, комиссар, у нас в Италии специальных заведений для психически больных нет.

Тротти с силой ударил рукой по столу. Настольная лампа, стопка пожелтевших газет и деревянная доска с вырезанным именем Карнечине подпрыгнули.

– Хватит с нас ханжеской болтовни, синьор директор. Уже не интересно. – Тротти повысил голос. – Я перевидал слишком много трупов. И убийство мне отвратительно.

– Ваши голословные заявления…

Тротти был в гневе:

– Мне отвратительно убийство и отвратительны убийцы.

– Меня обвинять в убийстве, комиссар? – не переставал изумляться Карнечине.

– Вы убили ее, потому что не могли больше чувствовать себя в безопасности, – после того как к ней вернулся рассудок и она начала мыслить здраво.

– Комиссар…

Тротти подался вперед и схватил Карнечине за воротник.

Движение было столь неожиданным, что лицо Карнечине перекосилось от испуга.

– Берегись, – сказал Тротти и сжал челюсти, потом ослабил хватку, и Карнечине резко откинулся назад.

Карнечине оправил рубашку. Он улыбался от изумления и испуга.

– Господин, комиссар, по-моему, поберечься следует вам.

Ничего, кроме хладнокровного гнева к сидевшему перед ним злому человеку, Тротти не испытывал. Но хладнокровный гнев – тоже гнев. Убить человека из-за денег. Порывистым движением руки Тротти смахнул со стола все, что на нем было.

Телефон, старые номера «Републики» и деревянную доску с вырезанным именем. Все это упало на пол. Повиснув на шнуре, телефон громко стукнулся о боковую поверхность стола.

Джин

– Вы с ума сошли.

Тротти наклонился вперед и уперся указательным пальцем Карнечине в грудь.

– Почему вы не выбросили тело в реку, Карнечине? Мне нужно знать, почему вы оставили ее тело в квартире на Сан-Теодоро? Хотели же вы сначала бросить труп в реку?

Майокки отошел от окна и мягко положил руку Тротти на плечо:

– Как ему было вынести тело днем, комиссар? Когда он убил Беллони, уже, должно быть, рассвело. Оставил труп на месте и решил дождаться ночи. – Он взмахнул рукой. – К несчастью для него, у Боатти был ключ от квартиры. Позже, днем, Боатти спустился в квартиру Розанны Беллони и наткнулся на тело. И позвонил по 113 в полицию.

Тротти обернулся.

– Это было ночью в понедельник, Майокки. Тело пролежало там дня два – воскресенье и понедельник. Почему так долго?

– Трупное окоченение.

В письменном столе был шкафчик. Карнечине открыл его и достал бутылку лондонского джина и грязный стакан. Он заискивающе улыбнулся Майокки.

– Он мог бы разрезать труп на куски, – весело заметил Пизанелли.

Карнечине налил в стакан джина. Рука его едва заметно дрожала. Розовым языком он облизал край стакана.

– А как же тот телефонный звонок о женщине, бросившейся в реку? – Тротти поднял взгляд на Майокки. – Мы ведь тогда уже нашли тело. Где смысл?

– Может быть, он все распланировал заранее, – Майокки указал рукой на директора, – а потом просто не мог подобраться к телу. Точное время звонка никакого значения не имеет. Труп в реке можно выловить когда угодно. Главное, чтобы тело потом опознали как любовницу Луки. С помощью какой-то своей знакомой Карнечине пытался сделать так, чтобы все выглядело как самоубийство Марии-Кристины.

– Какой еще знакомой? – спросил Карнечине.

– Вашей сообщницы. Может быть, той штучки, что сидит в приемной. Два раза позвонила в полицию, не зная, что тело уже найдено.

– Вы, должно быть, сошли с ума. – Карнечине сделал очередной глоток джина. – Вы все тут рехнулись. – В его жилистой шее прыгал кадык.

Пизанелли до сих пор хранил молчание. Он подошел к столу, присел на него, понюхал джин в бутылке, одобрительно кивнул и хлебнул из горлышка. Вытер губы рукой и ткнул большим пальцем в сторону Карнечине:

– Все было спланировано заранее, комиссар. Ему нужно было избавиться от Марии-Кристины – вы же сами слышали, что сказал по телефону Сильви. Когда Лука его позвал, он нашел ее на улице Мантуи. А потом Сильви сообщил вот этому нашему приятелю, где ее можно найти.

Где-то прогудел поезд – одна из тех тихоходных электричек, что курсируют по пригородным линиям.

– Когда Сильви пришел Луке на помощь, Мария-Кристина его узнала. Потому-то она и перебралась с улицы Мантуи на квартиру сестры. Наверное, думала, что на Сан-Теодоро ей будет безопаснее. – Пизанелли вновь отхлебнул джина. – Из огня да в полымя.

– Главный вход в дом на Сан-Теодоро был закрыт. И квартира Розанны тоже. – Тротти помотал головой. – Как Карнечине пробрался внутрь?

– И все это вам рассказал доктор Сильви?

Тротти продолжал качать головой. – Не понимаю, как он попал внутрь. Точнее, как они попали внутрь. Если принять версию нашей купельной лягушки – старухи вдовы с Сан-Теодоро, – Карнечине был в компании женщины.

– Вам доктор Сильви рассказал?

Пизанелли поставил бутылку на стол. Он повернул голову и поглядел на Карнечине. Пальцем он погладил директора по щеке:

– Если синьора Карнечине попросить чуть убедительнее, ему наверняка захочется рассказать нам правду. – Рука Пизанелли легла директору на голову.

– Старуха на Сан-Теодоро, должно быть, приняла подругу Карнечине за девицу Роберти. А тот, кого она сочла новым хахалем Роберти, был сам синьор Карнечине. – Тротти потер подбородок. – Но как все же он пробрался в дом? Мария-Кристина смоталась с улицы Мантуи, потому что испугалась. А если она боялась за свою жизнь, вряд ли она впустила бы кого-нибудь в дом.

– Свидетели Иеговы, – сказал Майокки.

– Не в четыре же утра, Господи.

– В первый раз.

– Что ты несешь, Майокки? Какой первый раз?

– У Карнечине была сообщница. Возможно, в первый раз она и попала в квартиру под видом свидетеля Иеговы. И унесла ключ… или сделала копию.

– А потом среди ночи заявляется Карнечине?

– Все было спланировано. Ему нужно было ее утопить и потом бросить в По. Но она была сильной, и, чтобы убить ее, ему пришлось изрядно попотеть.

– Синьор Карнечине хочет нам помочь. Даю голову на отсечение, – сказал Пизанелли.

– Может быть, он убил ее слишком поздно, когда уже начало светать. Так или иначе, но утром в воскресенье труп из квартиры они не выносили. А потом им пришлось ждать.

– Ждать?

– Из-за трупного окоченения. Но прибраться в квартире Розанны они успели. Боялись оставить отпечатки пальцев на тот случай, если все пойдет вкривь и вкось. И ведь пошло. Объявляется Боатти.

– Думаю, пора послушать и вас, синьор Карнечине. Не так ли? – подал голос Пизанелли.

Карнечине сник. Он перестал улыбаться и начал потеть.

– Мы живем в отсталой стране. В отсталой стране, где тем не менее процветают все претензии, свойственные Западу и передовому западному мышлению. Италия. А между тем у нас нет даже психиатрических лечебниц. Потому что психиатрическая лечебница – если ею управлять с толком – требует кучи денег.

Пизанелли шлепнул его по щеке тыльной стороной ладони. Шлепнул не сильно, но движение было резким и неожиданным. Маленькие темные глазки изумленно открылись.

– Вам бы лучше все нам рассказать.

– Не так-то просто…

Едва успел Пизанелли замахнуться, как отворилась дверь. На пороге стоял комиссар Габбиани, походивший больше на удачливого журналиста, чем на полицейского.

– Лейтенант Пизанелли, оставьте-ка синьора Карнечине в покое. – Улыбнувшись, он покачал головой. – Правду можно узнать гораздо проще.

БМВ

– Почти вовремя – будет дождь.

– Откуда вы узнали, что я в Гарласко?

– Догадался, Тротти.

– Вы знаете Карнечине?

– Да.

– И знали, что Карнечине убил Марию-Кристину?

– Да.

– Знали, что он ее убил?

– Умножать два на два я пока не разучился.

– И ничего мне не сказали, Габбиани?

– Когда мы с вами виделись, Тротти, я еще не знал, что убили младшую сестру. – Габбиани рассмеялся. – А знаете, вам и впрямь нужно отдохнуть. – Он бросил на Тротти быстрый насмешливый взгляд, в котором раздражение смешалось с симпатией. – Надеюсь, прямо сейчас вы и отправитесь в отпуск. Навестите в Болонье дочь. – Он пошлепал ладонью по стоявшему между сиденьями телефонному аппарату. – Родился у нее ребенок?

Большой БМВ катился по проселочной дороге почти бесшумно, слышалось лишь шуршание его колес по асфальту. Пизанелли и Майокки ехали следом на «ланче». О лобовое стекло разбивались комары.

Из-за холмов, со Средиземного моря, юго-западный ветер пригнал облака; не пройдет и часа, как на пересохшую землю прольется дождь.

– Я ведь тоже считаюсь в отпуске. – На Габбиани были зеленые вельветовые брюки и клетчатая рубашка без галстука.

Кожа на лице была гладкой, как будто он только что побрился.

– Последуйте моему примеру. Убийцу нашли, чего торчать в городе?

В водительском зеркальце Тротти заметил свое отражение. Худое лицо глядело на него мрачно – узкий нос, тонкие складки кожи вдоль щек.

– Все это время вы знали, что творится в «Каза Патрициа»? Знали, что Карнечине нужны были деньги, не то его заведение лопнуло бы? И ничего-то мне не сказали?

– Нечего откалываться, Тротти. Я же предлагал вам приходить ко мне за любой информацией. Помните? – Габбиани снял руку с руля и поднял палец. – Я сказал тогда, что, возможно, знаю именно то, что вам нужно.

– Вы все знали о «Каза Патрициа»?

– Конечно.

– И ничего мне не сказали!

Габбиани снова рассмеялся:

– В этом году там уже побывала финансовая полиция. За последние два года туда дважды вызывали карабинеров и «Антисофистикацьоне».

– Карабинеров?

– Жалобы на обращение с пациентами. Какая-то женщина пожаловалась, что ее мать держат там прикованной цепями к постели.

– Первый раз слышу.

– Я тут ни при чем, Тротти. Вы работаете в городе, а то, что происходит за его пределами, тревожит вас, кажется, все меньше и меньше.

– «Антисофистикацьоне» тоже мне ничего не сообщила.

– С карабинерами, наверное, нужно быть чуть дипломатичнее. – Габбиани пожал плечами. – Я вроде бы здесь главный по борьбе с наркотиками. В отличие от вас, Тротти, мне непозволительно наживать врагов.

– Ваш отдел следил за Карнечине?

– А как вы думаете?

– Карнечине возился с лекарствами?

– Уже перестал. – Габбиани помотал головой.

– Занимался Карнечине наркотиками?

– Несколько лет назад фармацевтические препараты стали появляться у студентов. Мы тогда заподозрили кой-кого в «Каза Патрициа». Не Карнечине – для него это было бы слишком опасно. Скорее всего, на такое пошел кто-то из врачей.

– Сильви?

– Не слышал вообще такой фамилии. Этим мог заниматься и кто-нибудь из санитаров.

– А зачем тогда надзор за Карнечине?

– Я не сказал – надзор. – Габбиани искоса посмотрел на Тротти и перевел взгляд обратно на дорогу. – По всей стране таких заведений, как «Каза Патрициа», тысячи. И в городах, и в провинции денег на больничные койки не хватает. А когда ликвидировали психиатрические лечебницы, стало совсем плохо. А значит, появилась куча людей, предлагающих частные услуги. Частные заведения для психически больных. И для стариков тоже. Бурно развивающаяся отрасль индустрии. Но на каждое заведение такого сорта, где действительно заботятся о здоровье пациентов, приходится пара мошеннических. Даже если есть закон, надлежащий контроль органам здравоохранения и карабинерам обеспечить трудно. Работа адская, а, кроме того, имея кое-какие политические связи, такие люди, как Карчине, всегда могут быть уверены, что о готовящейся инспекции их предупредят за сорок восемь часов. – Габбиани фыркнул. – Наверняка последние несколько лет Карнечине был социалистом.

– Но при чем здесь отдел по борьбе с наркотиками?

– Да говорю же вам, тут не наркотики. – В притворном раздражении Габбиани оторвал от руля руки. – Карнечине мог делать деньги и по-другому. Ему годами удавалось тянуть деньги из стариков. Видите ли, обаятельному молодому человеку вообще ничего не стоит сколотить себе состояние, общаясь с ожидающими смерти и одурманенными таблетками стариками. Приятные манеры у постели и понимающая улыбка. Не так уж и трудно убедить восьмидесятилетнюю женщину, у которой к тому же не вполне здравый рассудок, изменить завещание или подписать дарственную.

– Почему вы ничего этого мне не рассказали?

У Габбиани вырвался вздох подавленного раздражения:

– С какой стати мне было связывать смерть старшей сестры…

– Розанны Беллони.

– С какой стати мне было связывать ее смерть с «Каза Патрициа»? Я-то ведь думал, что убили Розанну. Я не знал, что это ее безумная сестрица.

– Когда вы узнали, что мертва не Розанна, а ее сестра?

– Когда? – раздраженно переспросил Габбиани. – Да совсем недавно – в четыре часа. Мне позвонил ваш приятель Боатти. И я поехал вас искать.

– Вы знакомы с Боатти?

– Более или менее.

– Как это? Он ваш друг?

– Несколько раз он ко мне заходил. Сказал, что хочет написать книгу о полицейской работе.

– И вы ему поверили?

– Конечно, поверил. Пару глав из нее я сам видел. Совсем неплохо. Но больше всего ему хотелось описать расследование убийства.

Тротти хранил молчание, и Габбиани продолжал:

– А теперь, Тротти, я должен вам кое-что разъяснить.

– Разъяснить?

– Как вы думаете, почему, вместо того чтобы отдыхать с семьей в горах, я отправился искать вас? – Темные волосы Габбиани сохранили юношеский блеск. Широкий рот растянулся в невеселой улыбке. – Начальник квестуры прав, Тротти. Ведь в некотором смысле вы и в самом деле дошли до культа личности. Вам кажется, что со всем-то вы прекрасно можете справиться в одиночку. А я думаю, что при этом вам глубоко наплевать, через чьи трупы перешагивать. Как сказал бы начальник квестуры, видя перед собой цель, вы отказываетесь замечать препятствия. Вы одержимы, Тротти. И в этой своей одержимости можете стать опасным.

– Вы мне льстите.

– Вы в полиции вдвое дольше меня, Тротти. А иногда ведете себя как капризный ребенок. Как избалованный невротический младенец. Вы верите в дружбу. Прекрасно, замечательно. Все мы верим в дружбу. Но, по-вашему, это дает вам право идти напролом. Для вас ваша дружба с Резанной Беллони важнее любых профессиональных соображений. Никакого раскаяния, Тротти, никаких угрызений совести из-за Бельтони – того самого Бельтони, которого я так долго создавал. Моего Бельтони, Тротти, – моего осведомителя. Да плевать вы на нас с ним хотели.

Долгое и очень неловкое молчание. В машине работал кондиционер, но оба полицейских вспотели. И оба они старались сдержать гнев и обиду.

– Зачем, Тротти? Не нужен вам был Бельтони. Зачем было лезть на моего осведомителя? На моего осведомителя?

– Я работал с Бельтони десять с лишним лет. Задолго до того, как вы даже появились в городе.

– На людях, перед толпой проституток и трансвеститов. Неужели и впрямь была такая необходимость? Необходимость загубить всю нашу работу? Испоганить все, что с таким трудом создавалось годами. Или же это было просто представление в честь Боатти? В честь романиста Боатти? Нечто захватывающее, что он сможет вставить в свою книгу. В книгу о супердетективе, комиссаре Пьеро Тротти.

Тротти не отвечал.

– Так как?

– Бельтони мне кое-чем обязан. – Тротти потер подбородок и устремил взгляд в затемненное окно автомобиля – туда, где на фоне темнеющего неба начали едва заметно вырисовываться силуэты города, кафедрального собора и башен в лесах.

Дождь.

– Я старик, Габбиани. Старик полицейский.

– Ну и что?

– Ну и что? Убили женщину, которую я когда-то любил. Никаких зацепок, ничего. Бельтони был с ней давно знаком. Возможно, вы этого не знали.

– И поэтому вы набрасываетесь на него посреди города?

Тротти вздохнул:

– Я не верю Боатти. Не верю его побуждениям, этой его сказке о книге. – Тротти пожал плечами. – Я нутром чувствовал, что его на меня натравили, что он перед кем-то обо мне отчитывается. Скорее всего, я ошибался, но у меня было такое чувство, что его подослал начальник квестуры.

– И это дало вам право развалить всю нашу работу?

– Да ладно, Габбиани. Неужели найдутся такие, кто не знал бы, что Бельтони – осведомитель? Вы хотите, чтобы я в это поверил?

– А вы опасный человек, Тротти.

– Может, и опасный. – Тротти язвительно засмеялся. – Но я по крайней мере стараюсь быть честным. По-своему я стараюсь быть честным.

Внезапно в салоне немецкого автомобиля словно похолодало.

– А я нечестный – так ведь. Пьеро Тротти?

– Я думал, что Мария-Кристина замешана в убийстве Розанны. Поэтому я и пошел за информацией на улицу.

– Я ведь не такой честный, как вы?

– За информацией, которую мог дать мне Бельтони.

– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

Тротти молчал. Габбиани ткнул в его сторону пальцем:

– Бесчестный – это-то вы и хотите мне сказать?

Молчание.

– Я бесчестный, Тротти?

– Не мне судить, вас, Габбиани.

– Какого черта вы недоговариваете?

– У вас свои убеждения, у меня – свои.

– Вы обвиняете меня в том, что я еще не дорос до ваших высочайших норм честности? Высочайшие этические критерии честности Пьеро Тротти!

Тротти не отвечал.

– Так, что ли? Деньги с наркотиков? Я живу на деньги с наркотиков – вы это хотите сказать?

– В прошлый раз, когда вы меня подвозили, у вас был маленький «инноченти».

– Если я езжу на БМВ, значит, я беру взятки? Так, что ли, Тротти?

– А роскошная вилла в Пьетрагавине? – не мог удержаться Тротти от ядовитого замечания.

– Роскошная вилла в Пьетрагавине, – повторил за ним Габбиани.

– На зарплату полицейского такой не обзаведешься. – Возмущение. Давняя горечь.

Габбиани вытащил из «бардачка» пачку «Нацьонали».

– А у вас разве нет виллы на озере, Тротти? – Раскуривая сигарету, он прищурил свои серые глаза с длинными темными ресницами. От зажигалки, которую он вынул из приборной панели, поднимался дым. Рука Габбиани слегка дрожала.

– Вы – глава отделения по борьбе с наркотиками. И работаете так, как считаете нужным. Точно так же и я работаю. Наши убеждения могут и не совпадать. Я раскаиваюсь в том, что случилось с Бельтони. В следующий раз буду держать вас в курсе дела. Пошлю вам заявку в трех экземплярах, Габбиани. Я очень сожалею. Но, повторяю, это было расследование смерти друга.

– У вас ведь тоже вилла, Тротти? На озере Гарда, разве нет?

– Она принадлежит моей жене.

– А разве у других полицейских богатых жен быть не может?

Умиротворенность

Боатти и комиссар Меренда стояли под одним зонтом.

Боатти что-то говорил в свой диктофон.

Тяжелые капли дождя падали на пыльную землю и в медленные воды По.

Убогая местность на краю города, где доживали свой век старые дома и тянулась вдоль реки грунтовая дорога, – беспризорная земля, на которой нашла себе прибежище лишь скудная рощица платанов. На берегу, под отметкой уровня паводков, – несколько деревенских домишек, большей частью необитаемых. Еще ниже – огороды, текстильная фабрика с трубами, из которых не шел дым, и подсобными постройками.

Под дождем все это выглядело еще более заброшенным.

Тротти и Габбиани выбрались из машины.

Токкафонди заметил их и поспешил с зонтиком навстречу.

Хотя вечер был теплым, на нем были форменная кожаная куртка и перчатки. Он нервно улыбнулся и поправил на голове берет.

– В чем дело? – Тротти указал рукой в сторону полицейского кордона. Там уже собралась небольшая толпа любопытных, но никакого искусственного освещения, кроме включенных фар полицейского автомобиля, не было. На земле лежал какой-то темный предмет, но за кордоном полицейских разглядеть его было трудно.

Предмет этот отбрасывал на землю длинную тень.

– Работа, кажется, профессиональная. Изуродовали жутко. А потом еще облили бензином и сожгли. – Храбро улыбнувшись, Токкафонди закрыл глаза. – Отрезали ему почти все пальцы. Вид не из приятных… Меня… – Он с трудом сглотнул слюну, и на его юном лице вновь появилась улыбка.

– Кто это? – Тротти нахмурился и двинулся вперед.

Жертве, должно быть, привязали за спиной руки к ногам.

– Классическое мафиозное убийство, – спокойно заметил Габбиани. – Мышцы ног не выдерживают напряжения, и человек задыхается. – Он фыркнул. – А потом они его еще и сожгли. Скорее всего, и язык отрезали. Организованная преступность осведомителей не любит. Он должен рассыпаться перед вами в благодарностях, Пьеро.

Бельтони

Тротти вышел из-под зонтика, под которым они стояли с Габбиани. Нырнув под полицейское ограждение, он направился к темному бугорку.

Как ни странно, большую часть лица пламя не тронуло. Все тело обуглилось и почернело, как головешка, а лицо, одной щекой прижатое к земле, осталось невредимым. Длинные волосы были опалены, пустой открытый рот приникнул к пыльной почве, по которой уже поползли ручейки дождевой воды.

В свете фар полицейского автомобиля Тротти опустился перед телом на колени. Дождь припустил вовсю, заливая Тротти лицо и проникая под одежду.

Перед Пьеро Тротти лежало нечто, что некогда было телом Бельтони – наркомана, торговца наркотиками и полицейского осведомителя. Тридцать пять лет назад его прижимала к груди мать, а теперь он мертв.

Голод, жажда, желания, жадность, гордыня – все это для него теперь позади. Истинная умиротворенность. Изувеченный, задушенный и сожженный – как зола в пыли на берегу По.

– Хватит смертей, хватит смертей, – повторял себе Тротти.

Откуда-то со стороны города донеслось далекое завывание полицейской сирены.

Тротти поднялся.

Вокруг него собрались Боатти, Меренда, Майокки, Пизанелли, Токкафонди и Габбиани. Они молча стояли под дождем и смотрели на Тротти.

– Ради Бога, Габбиани, дайте мне вашу «Нацьонали». – Тротти отер рукой мокрое лицо. – Быстрее.

Примечания

1

Государственная монополия (ит).

2

«Псевдореспубликанцы», фашисты (приверженцы республики Сало в 1943 г, в Италии).

3

70-е годы – период общественно-политического подъема в Италии.

4

«Непрерывная борьба» (ит.) – ультралевая нетеррористическая группа, существовавшая в Италии в конце 60-х – начале 70-х годов.

5

Миланское книжное издательство.

6

«Одинокий полицейский» (ит).

7

Прежнее название уголовной полиции.

8

Каша из кукурузы.

9

Пожарная охрана (ит).

10

Щенок, популярный персонаж американских комиксов.

11

«Рыбаки» (ит).

12

Карточная игра.

13

Итальянская кухня (ит.)

14

Неспешный обед (англ).

15

Еда на скорую руку (англ).

16

Разделяй и властвуй (лат).

17

Самый жаркий период лета в Италии (с 1 по 15 августа) и празднества, посвященные завершению сельскохозяйственных работ.

18

Свободный средневековый город.

19

Полиция нравов (ит).

20

Slow food (искаж, англ).

21

Fast food (искаж, англ).

22

«Левантийская ярмарка» (ит).

23

Созвучие: te masturbo – мастурбирую (ит).

24

«Король» (ит).

25

Организация, контролирующая качество пищевых продуктов.

26

Безалкогольный напиток.

27

Фокачча – пшеничная лепешка.

28

Сорт хрустящих хлебных палочек.

29

«Город Пекин» (ит).

30

Hausfrau – домашняя хозяйка (нем).

31

Торговая марка кофе.

32

Счастливая Италия (ит).

33

Тицинская библиотека (ит. и лат). Тицин – древнее название г. Павия.

34

Человеку свойственно ошибаться (лат).

Content

Тимоти Уилльямз
Черный август

Примечания