Николай Леонов, Алексей Макеев

Депутатский заказ

Пролог

Пожилой бомжик, вторую неделю мыкавший горе в проржавевшем, почти насквозь заброшенном плацкартном вагоне на запасных путях за каланчевскими пакгаузами Ярославского вокзала, насторожился. Кто-то, постанывая, тяжело дыша, медленно карабкался по входной лесенке.

Своих соседей – двоих таких же несчастных, обездоленных бродяг – он, оставшийся сегодня за «дежурного по кухне», так рано с промысла не ожидал. Да и узнавал их, как в песенке поется, «по походке». Нет, это не они. Менты-линейщики? Плановая облава? Но человек, похоже, был один. И с чего бы менту стонать да охать?

Он достал из-под покореженной багажной полки ржавый обрезок дюймовой трубы, прикинул его в руке и, обхватив обмотанный растрепанной изолентой конец, направился к двери вагона. «Побирушка какой-нибудь, алкаш или еще хуже – потаскуха вокзальная, – решил он. – Но нам тут посторонние без надобности, сами чудом нашли эту норку, а на дворе ноябрь! Если вести себя тихо, как мышь под веником, есть шанс пересидеть зиму под худой, а все же крышей… Гнать всех, пусть ищут другое место!»

Дверь, как раз на такой случай примотанная куском толстой проволоки, задергалась. Стоны стали сильнее.

Бомж пожал плечами, поудобнее перехватил свою дубинку и двумя движениями размотал импровизированный «запор». Потом резко толкнул тяжелую дверь наружу.

Открывшаяся дверь буквально смела с верхней ступеньки лесенки молодого паренька. В сгущающихся сумерках лицо упавшего проступало молочно-бледным, бескровным пятном, на котором выделялись громадные, широко раскрытые глаза с неестественно расширенными зрачками. На парне была потрепанная камуфляжка с крупно нарисованной аляповатой эмблемой: расправившим крылья белым орлом. Это сочетание белого лица и белого силуэта на куртке почему-то показалось бомжику особенно жутким.

Парень с трудом привстал на колени, застонал и, подняв лицо, глядя прямо в глаза растерявшемуся бродяжке, сказал с удивительной, завораживающей и счастливой уверенностью:

– Брат мой! Возрадуйся! – и ткнулся лицом в грязный «собачий» ящик днища вагона. Потерял сознание.

Плохо соображающий, обалдевший бомж спрыгнул вниз, наклонился над лежащим и только тогда заметил, что правая штанина у того густо подплыла свежей кровью. Вот беда-то! А если помрет? Ментовня на них повесит, это ж как пить дать!

Бомжик подхватил парня под мышки и, удивляясь птичьей легкости его тела, потащил в вагон. Он был всего лишь бомжом, не убийцей, а оставить потерявшего сознание раненого в луже, на вечернем ноябрьском ветру значило попросту убить его.

Но вот когда из кармана куртки спасенного паренька – не мог «спаситель» карманы не обшарить! – он вытащил жуткого вида, явно боевой, не газовый, пистолет… Тут ему стало худо. Такого найденыша, ясное дело, просто так уже под вагон не выкинешь. По-любому – «крутой». Кенты его узнают… или наоборот… Долго умирать будешь! Придется последним бульончиком отпаивать: Gallina Blanka, аккурат три кубика осталось. Перевязать опять же! А чем?

«И навязался ведь ты на мою голову!» – тоскливо подумал несчастный бомжик…

* * *

Жизнь сыщика – особенно высокого класса – отличается от жизни обычных людей. У Льва Ивановича Гурова, старшего оперуполномоченного Главного управления Уголовного розыска МВД РФ, выходные случались редко, только если текущее дело близилось к завершению, а новое еще не было начато. Но как раз сегодня – в дождливый хмурый субботний вечер начала ноября – Гуров мог позволить себе расслабиться. В конце недели он со своим ближайшим другом и соратником Станиславом Крячко завершил-таки долгую и трудную оперативную работу: двое подозреваемых в убийстве сидели в камере СИЗО. Теперь очередь за следствием, сыщики свое сделали!

Его жены – Марии Строевой, весьма популярной актрисы одного из московских театров – дома не было: как и Гуров, она не считалась с выходными, когда дело касалось любимой работы. Настоящие большие актеры – люди творческие, им тоже календарь не писан. С другой стороны, в профессии сыщика высокого полета доля творчества, интуиции, вдохновения очень и очень велика, так что Лев Гуров и его жена хорошо друг друга понимали.

Лев поудобнее устроился в кресле, подвинул поближе чашку крепкого «Липтона» и приготовился слушать совсем недавно купленный компакт-диск «Soup», последний альбом «Blind Mellon». Он не был большим знатоком современного рока, но эта группа ему нравилась, ребята откровенно ориентировались на традиции семидесятых… Каждая песня – не больше пяти минут, с запоминающимся риффом. И все прочее, что полагается хорошему рок-н-роллу. Без этого тоскливого металлоидного однообразия.

Гуров усмехнулся, вспомнив, как удивлена была Мария, когда на ее недоуменный вопрос о странноватом названии группы он растолковал ей, что это не «Слепая дыня», а «Крупный выигрыш». Их музыкальные вкусы не совпадали – жена предпочитала, что называется, серьезную оперную музыку: Митлофа, Саймона ле Бона, Майкла Болтона… Про себя Гуров называл все это стилем «не тяни кота за хвост». Они с Марией вообще были очень разными, но любили друг друга и умели уважать чужие вкусы. Расходясь во многом, они почти всегда совпадали в оценке других людей, их поступков и характеров. Может быть, именно поэтому Лев Гуров считал свою семейную жизнь удавшейся.

В двери повернулся ключ.

Лев отключил музыкальный центр и вышел в коридорчик встретить уставшую после репетиции Марию.

– Что, сыщик? – По ее голосу сразу чувствовалось, что она соскучилась по дому, по мужу и тоже хочет на время забыть о любимой, но такой нервной работе. – Некультурно отдыхаем?

– Замерзла небось? – спросил Гуров, помогая ей раздеться. – Погано сейчас на улице, поздняя московская осень – бр-р…

Пока Лев разогревал ужин, Мария переоделась и вышла к нему на кухню. Если она была не на гастролях, в их доме всегда водилось что-нибудь вкусненькое – Мария любила и умела готовить. Умел и Гуров, но не любил, а готовить что-нибудь сложнее купленных в соседнем продуктовом магазинчике пельменей для себя одного считал полным нонсенсом. Забавно, что над трогательной любовью Льва Ивановича к пельменям втихую похихикивали в управлении, а тон задавал, конечно же, лучший друг – Станислав Васильевич Крячко.

– Что это ты кислая такая, подруга? – поинтересовался Гуров, наливая жене чай. – Неужели опять с режиссером поцапались?

– О господи! – Мария изобразила преувеличенное отчаяние и сразу же рассмеялась. – Выходи вот замуж за такого Эркюля Пуаро! Ничего не скроешь! Нет, на этот раз ты пальцем в небо угодил – с Рашевским я не ссорилась, он меня теперь боится. Просто интересно: за кого меня принимают эти дебилы с телевидения? Представляешь, опять приходили в театр и предлагали сниматься в ролике! Йогурт «Райское наслаждение» рекламировать! Меня от одного слова «йогурт» рвать тянет. Кефир надо называть кефиром и с дрянью всяческой его не смешивать. Ну, я этим деятелям выдала, при всей труппе.

– Нашла на что внимание обращать. – Лев пожал плечами. – У каждой медали две стороны, это лишнее подтверждение твоей известности, популярности…

– Сказала бы я, где такую популярность видела, – возмущенно фыркнула Мария, – да вот тебя стесняюсь!

– Шут с ней, с рекламой, – продолжал Лев, – но тебе и в серьезном кино что-то, помнится, предлагали. Тоже ведь отказалась.

– Милый. – Голос Марии просто сочился иронией. – Одна из величайших русских актрис и умная притом женщина, Фаина Григорьевна Раневская, сказала как-то, что играть роли, предлагаемые ей в кино, – это все равно что плавать баттерфляем в унитазе. Я, конечно, не Раневская, не доросла пока, но… В таких заплывах тоже не участвую!

Лев весело рассмеялся, представив свою супругу… м-да!

* * *

В недавно отстроенном особняке, расположенном в самом центре старинного русского города, а ныне губернского центра Славояра, этот ноябрьский вечер складывался совсем по-другому. Хозяин дома – Виктор Владимирович Баранов, крепкий темноволосый мужчина лет сорока – ссорился со своей женой Ириной. Ссора протекала вяло: ее причины успели основательно приесться участникам, слишком уж часто они за последний год повторялись – занудно и предсказуемо, как узор на обоях.

Баранов больше всего на свете хотел сейчас оказаться где угодно, лишь бы подальше от собственного семейного гнездышка, – в депутатском клубе, бильярдной, принадлежащем ему ресторане «Север»… Однако он ожидал важного звонка из столицы. До Москвы было недалеко – всего-то двести с небольшим километров, – и можно, конечно, принять сообщение на мобильник. Но Виктор Владимирович доверял сотовой связи меньше, чем стоящему в кабинете, куда пять минут назад зашла Ирина, аппарату: в него он лично поставил дорогой японский VC-ник и не опасался прослушки. Сообщение могло быть передано и по e-mail, а реагировать на него надо было сразу – чем скорее, тем лучше. Приходилось терпеливо ждать, вяло отругиваясь от супруги.

Ирина еще пыталась заводить себя, поднять эмоциональный настрой, разозлиться по-настоящему:

– Виктор, ты меня ставишь в идиотское положение. И себя, кстати, тоже. Мало того что твоя очередная подстилка моложе тебя на двадцать лет и вполне могла бы дочкой нашей быть, так она еще и глупа, как пень! Кабаки, театры, позавчерашний скандальный прием в немецком консульстве… Не слишком ли, а? Я покуда живая, между прочим. Появляясь с ней на людях, да еще так демонстративно, ты меня унижаешь! Мне скоро в глаза знакомые смеяться начнут! Сколько же можно?!

– Завела бы ты, Ира, себе любовника… – Баранов лениво потянулся и с откровенной насмешкой посмотрел на стоящую перед ним женщину. – Давай я тебе денег дам, если даром ты никому не нужна. Хочешь?

– Какой же ты все-таки скот. – Она сказала эту, видимо, привычную фразу совершенно ровным голосом, как будто о погоде за окном осведомилась. – Думаешь, ты так уж мне необходим? Но ведь развестись по-хорошему ты не согласишься, и я знаю – почему.

Тут она врала. Баранов был необходим Ирине. Она, прожив с ним шестнадцать лет, все еще любила мужа и просто так, без борьбы, отдавать его не собиралась.

– И почему? – столь же лениво поинтересовался Виктор. Разговор стал занимать его. Действительно, интересно, что у этой клуши в голове.

– Ты же спишь и видишь, как бы пробраться в Госдуму. Городской и областной тебе уже мало. Твои махинации стали такими, что защиты может не хватить, о твоих темных делишках судачит весь город, да и я не слепая. Вот и трусишь, что развод помешает.

– Неумная ты женщина, Ирочка, – мягко возразил Баранов. – В Думу я по-любому пройду. И по партийным спискам, так что…

– Значит, боишься, что твой обожаемый лидер тебя в эти списки не внесет, ему репутацию своей команды портить не хочется. Господи! С кем ты связался! А вот если впрямь пролезешь в законодатели, тут ты меня и выгонишь. Натравишь своего Честаховского – он за хорошие деньги на родную маму дело состряпает. Таких адвокатов надо из коллегии поганой метлой гнать! Но сына я тебе не отдам!

– Слава богу, ты пока не возглавляешь коллегию. Да и позабыла все на свете. Ты после окончания юрфака и двух лет не работала. – Виктор по-прежнему оставался невозмутим. – А что до остального, то если дойдет до развода – не я буду в этом виноват. Сашке скоро пятнадцать, он взрослый парень, сам решит, с кем оставаться. Уверена, что он выберет тебя?

– Что, думаешь, и сына купил? Думаешь, все на свете продается?

– Думаю, – кротко, чуть ли не нежно ответил Баранов. – И тебе советую думать. Хотя бы иногда. Оно тяжело с непривычки, но постарайся. Полезное занятие даже для недалеких склочных истеричек. А денег я тебе все-таки дам, и много. Про любовника я неудачно пошутил. Извини, если обидел! Поезжай-ка ты, Ируня, на Канары. Или в Португалию – тебе там вроде понравилось. Мне, знаешь ли, сейчас не до тебя. И так головной боли хватает.

Раздался телефонный звонок. Виктор сразу определил – межгород. Он подошел к аппарату, снял трубку, но, прежде чем говорить со звонящим ему человеком, повернулся к Ирине:

– Милая, я попрошу тебя покинуть мой кабинет. Нет, ты не угадала, я говорю не с Викторией, но это все-таки не для твоих очаровательных ушек!

Жена Виктора Владимировича закрыла дверь и не могла слышать не совсем обычную реплику мужа:

– Вот как? А документы по Детройту и «Герш-Вестфаленхютте»? Нет, документы просто уничтожьте. Немедленно. Хорошо, но как вы могли так напортачить? Вас что, не предупреждали?! Что значит «уже не опасен»? – В голосе Баранова прорвалось до той поры сдерживаемое раздражение. – Для вас – может быть. Но не для меня. Да! Меня это не устраивает. Не знаю. Не хочу знать. Найдите. Я плачу вам очень большие деньги, и меня не волнуют ваши трудности. Равно, как и ваши методы. Еще раз повторяю: я плачу за результат! Думайте, но подводить меня не советую, у вас тоже не десять жизней. А фотографию теперь можете засунуть в собственную задницу.

Он положил трубку и медленно негромко произнес, обращаясь к самому себе:

– «Его пример – другим наука». Так, кажется, у Пушкина?

Виктор замолчал, но раздражение, полыхнувшее обжигающим внутренним пламенем, требовало выхода. Никто в этой стране работать не умеет!

Он снова поднял трубку телефона, как бы собираясь позвонить, но вдруг со злобой, наотмашь хватанул прямо по краю стола. С треском брызнули осколки…

Глава 1

Рабочее утро понедельника началось для Льва со звонка секретарши его непосредственного начальника – генерал-лейтенанта МВД РФ Петра Николаевича Орлова – очаровательной и чуть-чуть влюбленной в Гурова Верочки. Это было добрым знаком. За долгие годы совместной работы и дружбы Лев прекрасно изучил привычки Петра Орлова: в случае совсем уж поганых новостей или дел экстренных, никакого отлагательства не терпящих, генерал лично вызывал его по внутреннему, а бывало, и сам заходил к ним со Станиславом в кабинет.

Лев Гуров уважал Орлова не только как умного, немелочного, душой болеющего за дело руководителя сложнейшего аппарата Главного управления Уголовного розыска, но и как опытнейшего сыщика, на счету которого было немало раскрытых преступлений. Считая Гурова и Крячко оперативниками «божьей милостью», виртуозами сыска, генерал и задачи им ставил «штучные», требующие не только добросовестного профессионализма и опыта (других сотрудников в управлении и не держали), но и того особого человеческого качества, которое мы называем талантом.

Гуров сам часто говорил молодым лейтенантам и капитанам, что девяносто процентов оперативной работы сводится к сбору малоинтересных и обычно не относящихся к делу фактов, а из оставшегося половина приходится на сумасшедшую беготню. В управлении знали, что одна из любимых его пословиц – «Волка ноги кормят». При этом сам он предпочитал не столько бегать, сколько думать, сопоставлять, решать задачи аналитически, а применение оружия недолюбливал и считал браком в работе.

– Веруня, здравствуй! – Гуров улыбнулся секретарше и получил улыбку в ответ. – Как там наш наиглавный? В настроении или не очень? Кофе пил уже?

Эти необязательные вопросы, равно как и Верочкино щебетание, были своего рода традицией, редко нарушаемым ритуалом. Как и многие люди с опасными профессиями, Лев к приметам и ритуалам относился очень серьезно.

– У него, Лев Иванович, как он только пришел, какой-то странный тип сидит. Ужасно похожий на, – Верочка прыснула, – Авраама Линкольна, как его на баксах печатают.

«Интересно, кто бы это, – подумал Гуров. – Я его, скорее всего, не знаю – с такой колоритной внешностью он мне в память запал бы, если появлялся в нашей конторе раньше. Но с Петром надо держаться официально и вольностей себе не позволять».

При встречах с глазу на глаз Лев и его «друг и соратник», а ныне и заместитель Гурова Станислав Крячко обращались к Петру Николаевичу на «ты». Когда спорили с ним, так, бывало, и голос вплоть до крика повышали, как и генерал на них. И никто не обижался, да и понятно: работая вместе двадцать с лишним лет, они съели уже не один пуд соли. Но при чужих субординация соблюдалась строго.

…Наблюдательность не подвела Верочку: сидящий рядом с Петром мужчина лет пятидесяти в самом деле поразительно напоминал шестнадцатого американского президента. Такой же худющий, длинный, и физиономия высокомерная.

Поздоровались, после чего генерал представил их друг другу:

– Полковник Лев Иванович Гуров, лучший сыщик моей команды. Андрей Эдуардович Карташев, консультант Комитета по экономической политике Госдумы. Прошу любить и жаловать. Присаживайтесь, господа. Если позволите, Андрей Эдуардович, я кратко введу полковника в курс дела, а затем мы продолжим наш разговор втроем.

Введение в курс дела несколько затянулось. Причиной этого стала явственно политическая окраска вопроса, приведшая Карташева сначала к министру внутренних дел, а затем – по его совету – в кабинет генерала Орлова. Как и все здравомыслящие люди, Лев Гуров и Петр Орлов считали, что от правительства, Думы и прочих подобных структур лучше держаться подальше. Некоторые, очевидные на его взгляд, вещи Андрею Эдуардовичу приходилось растолковывать сыщикам буквально на пальцах.

Карташев представлял наиболее сильную сейчас в Думе группу депутатов с различными политическими взглядами и партийной принадлежностью, но стоящих на четких пропрезидентских позициях. Многое разделяло этих людей, но всех их не устраивало все более явное и наглое проникновение криминала в ряды законодателей. Конкретный пример, о котором и шла сейчас речь в генеральском кабинете, был буквально хрестоматийным, хоть в учебнике политологии публикуй.

Крупный, уже на всероссийском уровне известный славоярский бизнесмен Виктор Владимирович Баранов даже не подозревался в связях с преступным миром. Какие тут подозрения – практически все были в этом уверены. Однако доказать его связь с криминалом стало очень трудно с тех пор, как Баранов прошел в депутаты сначала городской, а годом позже и областной думы. Теперь же этот человек нацеливался выше – на всероссийский уровень.

– Полковник, в этом Славояре вообще все очень неладно, – обращаясь к Гурову, раздраженно заметил Орлов. – И совсем недавно об этом шла речь на коллегии министерства. Тамошние махновцы, похоже, хотят вернуться к недоброй памяти началу девяностых. Это тогда у нас на улицах пальба стояла, как в техасском салуне из дешевого вестерна. Но сейчас на дворе уже новый век, а у них… За последний год – три убийства, явно заказные, два покушения, взрыв на районной энергетической подстанции год тому назад, причем явная диверсия, теракт. Хорошо, хоть без жертв! Министр был очень недоволен!

«Так почему он прямо тамошних разгильдяев не спросил: «Что ж, совсем мышей не ловите, мать вашу?» – чуть было вслух не поинтересовался Гуров, но вовремя прикусил язык. Орлов продолжал:

– Руководит губернским УВД генерал Зарятин Лавр Вениаминович, мой ровесник и в прошлом сослуживец. Звезд с неба никогда не хватал, но чтобы губернский город до такого беспредела довести… И вот, не далее как позавчера, в субботу, – генерал пододвинул к себе лист оперсводки и раздраженно ткнул в него пальцем, – в подъезде своей московской квартиры на Каланчевской, это рядом с Ярославским вокзалом, застрелен член совета директоров крупнейшего славоярского промышленного объединения АООТ «Дизель». Некий Марджиани Тенгиз Резоевич. Приехал сюда по каким-то производственным делам и получил пулю в сердце и контрольную в голову. Наши баллистики – а они асы, я им верю – голову дают на отсечение, что пули выпущены из австрийского «хорна». Их просто не перепутаешь ни с чем. Комментарии нужны?

– При чем тут Баранов? – поинтересовался Лев, подумав, что «хорновскую маслинку» впрямь ни с чем не перепутаешь.

– В этом конкретном случае, возможно, и ни при чем. Вам, кстати, полковник, и разбираться…

«Боже милостивый, – охнул про себя Гуров, – неужели опять в «заказуху» вляпались? Вот попали, на ровном месте и мордой об асфальт… Только-только с убийством Ветлугина закончили и снова-здорово…»

– …а в славоярских наворотах, есть мнение, очень даже замазан. Этот Баранов явно связан с криминалом, но прикрыт статусом депутата. Вот Андрей Эдуардович, – Орлов повел рукой в сторону скромно молчащего консультанта по экономической политике, – интересуется, нельзя ли все же остановить его? Пока не поздно? Им там, в Думе, такой деятель даром не нужен.

– Дело еще в том, – вмешался в разговор Карташев, – что Баранов собирается идти на штурм по партийным спискам, активно ищет контакты с лидером одной такой шумной, знаете ли, экстремистской группочки – Василием Васильевичем Зайцевым. Говорит вам что-нибудь эта фамилия?

При упоминании этой фамилии на лицах генерала Орлова и полковника Гурова проступило одинаковое выражение: будто оба они долго жевали лимон без сахара. Говорила, а как же!

Последним достославным деянием Василия Васильевича стало учреждение ордена Всероссийского Орла, коим в первую очередь был награжден сам учредитель. Вскоре «группочка» обрела герб – двухголового медведя с мордами в разные стороны – и девиз, мгновенно укладывающий в обморок любого не абсолютно юридически безграмотного человека: «Воля большинства – наш единственный высший закон!» На очереди были партийный гимн и флаг…

Голосовали за них очень немногие, но ведь голосовали! Политологи, социологи и прочие «ологи» объясняли этот феномен по принципу «кто в лес, кто по дрова». А ответ-то, по мнению Льва Гурова, лежал на поверхности.

…Лет тридцать тому назад в России клубился рой непризнанных поэтов. Они одолевали не только литературные журналы, но и каждого знакомого, не успевшего вовремя увернуться от потока выструганных мечтательной бессонницей стихов. Самым убойным аргументом своего права на поэтическое признание были для них страницы тех самых литературных журналов. «Почему печатают его, а не меня? Мои ведь стихи не хуже!» При этом демонстрировались вирши, хуже которых и вправду трудно было что-либо написать. Политическая борьба за думские мандаты очень похожа на ту толкотню за журнальные страницы. С той же мудрой внутренней аргументацией лезут уже знакомые и еще незнакомые деятели заправлять жизнью страны.

И действительно, стоит только немного потереться вокруг наших политиков, чуточку посмотреть на них и послушать – сразу же у любого гражданина появляется справедливая мысль: «Да я же ничем не хуже! По количеству действующих извилин, по представлениям о законности и справедливости, по любви к народу и Отечеству, по уважению этих чертовых прав человека – ну ничуть не хуже! Почему же не подо мной это депутатское кресло?»

…Гуров решительно встряхнул головой, как бы прогоняя эти далеко не новые мысли. Ему-то важна конкретика, о судьбах России рассуждать и без него желающих вагон, а он лучше своим непосредственным делом заниматься будет. Преступников ловить и «веселую жизнь» негодяям устраивать.

– Я, насколько мог, объяснил вам ситуацию с Барановым, господа. – После получасовой лекции на политологические темы голос Карташева звучал несколько устало. – Сейчас позвольте откланяться. И очень прошу вас, Петр Николаевич, серьезно отнестись к нашей просьбе! Таким проходимцам, как этот тип, в Думе места быть не должно.

Оставшись одни, Гуров и Орлов некоторое время молчали. Затем генерал сказал:

– Порядок, можно без галстуков. Остались свои – ты да я. Что обо всем этом думешь?

– Что тут думать? От нас, я так понял, действий ожидают. Хотя, – Гуров выразительно посмотрел на генерала, – тухлятинкой на километр тянет. «Таким проходимцам…» – Лев довольно точно передразнил консультанта по экономической политике. – А сами они, конечно, белые и пушистые… Они, видишь ли, высокой политикой пополам с экономикой заниматься будут, а дерьмо разгребать любезно предоставляют нам, мы привычные… Но это так, реплика в сторону, как говорит моя супруга. Все ведь без нас с тобой решили, а, Петр?

– И на самом высшем уровне. – Орлов досадливо нахмурился. – Командировку в Славояр тебе уже оформляют, сам министр распорядился. С деньгами в планово-финансовом решишь и завтра с богом трогай. Высветишь там Баранова, заодно поглядишь, что за чертовщина в городе творится и почему местное управление столь хило выглядит. Ты уже как-то раз вместе со Станиславом в Котуни сходными делами занимался.

– Точно. Занимался, – усмехнулся Гуров, – даже дважды. Мне этот милый город до сей поры в кошмарах снится. В первый раз чуть не убили, и во второй чудом жив остался… Ты не забываешь, что этот твой ровесник – Лавр Вениаминович – все же генерал, а я пока еще нет?

– Бумаги у тебя будут бронебойные – самые широкие полномочия. Можешь ставить всю местную милицию хоть на уши.

– Бить меня будут по роже, а не по бумагам. Нет, на этот раз поступим по-другому: никаких липовых проверок личных и рабочих дел, находящихся в производстве у оперсостава. Я так понял, что убийство этого Тенгиза Резоевича Марджиани тоже нам на плечи свалилось?

– Сил нет, до чего ты сегодня догадливый, – проворчал генерал.

– Вот я и поеду отрабатывать славоярские кончики этого дела, а параллельно, под этим прикрытием, покопаюсь в прошлом и настоящем господина Баранова. Если же что и в самом деле в губернском УВД неладно, гниль то есть завелась – это в процессе работы обнаружится, будь уверен. Но я не могу разорваться, Петр. Угрохали пресловутого члена совета директоров все же не там, а здесь, в Москве. Мне нужна уверенность, что, пока я буду париться в Славояре, здесь не возникнет пробуксовки. Такую уверенность мне может обеспечить…

– …только друг и соратник, Станислав Крячко, – закончил гуровскую фразу генерал. – Я того же мнения. Кроме того, ты захотел курить, а сигареты, как обычно, купить забыл. Ну как тут без Стаса!

Орлов ткнул пальцем в кнопку селектора:

– Веруня, будь любезна, организуй три чашки кофе с чем-нибудь. И вызови ко мне полковника Крячко. – Он покосился на Гурова и хитро улыбнулся: – Ох, устрою я сейчас полный конец вашей суровой мужской дружбе, если расскажу Стасу, что это с твоей подачи ему подарочек с «заказухой» от меня достанется…

* * *

…А в это время в обшарпанном вагончике на запасных путях Ярославского вокзала три бомжа держали настоящий военный совет: что все-таки делать с подобранным в субботу раненым парнишкой? Мнения разделились, и разговор шел на повышенных тонах. Сам паренек то ненадолго приходил в себя, то проваливался в какой-то странный бред, называя своих спасителей непонятными словами.

– Сдать его ментам, – категорично заявил один. – Не то наплачемся. Ты, Петро, его подобрал, с нами не советуясь, вот и звони в ментовку.

– Дурку валяешь, Ванек! – разливая по трем грязным стаканам какое-то мутное пойло, ответил ему Петро. – Сроду я никого в ментовку не сдавал и впредь такой подляны не сделаю. Да ты подумай: хоть бы и сдали, а как дружки его узнают?! Как мыслишь, Витя?

Витя, третий из собеседников, задумчиво повертел стакан в руках:

– Дружки… А ежели не дружки, а тот, кто его продырявил? Тоже мало не покажется. Выждать надо! У нас его хрен кто найдет, а как оклемается – пусть сам уходит. Своей дорогой.

В этот момент парнишка, лежащий рядом, пришел ненадолго в себя. Он расслышал последние слова и вдруг сказал:

– Собратья! Я не могу сейчас уйти! Силы зла, страшные враги охотятся за мной. Им нужна моя жизнь, а я слаб и болен. Но я скоро приду в себя и покину вас, добрые люди! И благодарность светлых сил за ваши дела будет велика! Ведь я – воин света!

Тут голова его откинулась, и он снова впал в забытье. Трое ошалевших бомжей смотрели на него с ужасом, смешанным с недоумением.

…Не знал тогда несчастный «воин света», что просто так уйти ему не удастся. А между тем вокзал уже был плотно обложен суровыми, коротко стриженными ребятишками. И у каждого была его фотография. Они точно знали, где можно было ожидать появления раненого паренька, и упускать его не собирались.

Глава 2

После прихода Крячко разговор затянулся еще чуть ли не на час: пока вводили общими усилиями Станислава в курс неожиданно свалившегося на них дела, пока выслушивали его бурные протесты, смысл которых сводился к тому, что надоели полковнику Крячко заказные убийства хуже горькой редьки…

– Нет бы, – жаловался Станислав, – старая, добрая банда, а мы со Львом Ивановичем в засаде: верные шпалеры наперевес, и все такое. Сидишь себе сутки не жравши в какой-нибудь вонючей канаве, наблюдаешь звезды и прочие небесные планеты и читаешь про себя наизусть «Стихи о советском паспорте». Романтики полные штаны, а голова, обратите внимание, свободная! А вы что мне сосватали? Еще друзьями называетесь! Тут ведь думать надо, на это у нас Гуров мастак, а он, гляди, в халявную командировочку сваливает – от нас, грешных, отдохнуть!

Имелось у Станислава Крячко ценнейшее качество – он никогда не унывал, всегда был готов к шутке, дружеской подначке, розыгрышу. В их нервной, тяжелой, а порой и кровавой работе любая психологическая разрядка помогала выдержать зачастую немыслимое напряжение. Вот и сейчас легкая трепотня Крячко, особенно по контрасту с мрачноватой серьезностью Карташева, произвела свое живительное действие: Гуров и Орлов заулыбались. В конце-то концов, трем этим людям, безгранично доверявшим друг другу, не привыкать было решать головоломные задачи.

Принесенные Верочкой кофейные чашечки опустели, в знаменитой генеральской хрустальной пепельнице стало на два окурка больше. План антибарановской кампании постепенно обретал четкие черты.

– Лев, начни с предыстории. – Генерал, завистливо поглядев на дотлевающий окурок, развернул карамельку, заменявшую ему любимый «Беломорканал» фабрики Урицкого, который врачи запретили Орлову несколько лет назад. – Откуда у скромного бойца пожарной охраны взялись в начале девяностых деньги на первичную раскрутку? Кто «крышевал» Баранова тогда и кто занимается этим сейчас? Как он прошел сита избиркомов? А ведь прошел, и дважды! Что у него за команда?

– Какие СМИ он контролирует? – вмешался Крячко. – Газеты, местный телеканал, радио и все прочее. Ты, Гуров, всегда умел с журналюгами общий язык находить, не то что я. Эти «шакалы пера» и телекамеры как мою честную ментовскую физиономию увидят, так только пятки сверкают! А ты у нас интеллигентный. Внешне, – хмыкнув, добавил Станислав. – Вот и давай!

– В каких он отношениях с губернаторским окружением и с «самим»? – продолжил перечень Лев. – А главное, – с «теневыми властями», то есть с местной мафией. Кстати, Петр, у меня не будет ни времени, ни возможностей разбираться, кто есть кто в тамошней криминальной клоаке. Кроме того, – Гуров усмехнулся, – не царское это дело – налетчиков хватать. Тем более выяснять, которые из этой публики в незнакомом городе самые крутые! Нет, конечно, если ты и этот загадочный «консультант» дадите мне годик…

– А и не надо! – Генерал подчеркнул свои слова энергичным жестом. – Неужели во всем славоярском управлении хоть пары светлых голов нет? Найти таких людей и порасспросить – это уж твоя задача.

– Кстати, – продолжал цепляться к друзьям Гуров, – вы, господин генерал, и вы, господин полковник, знаете, что такое «ставка дисконтирования» или «коэффициент срочной ликвидности»? Нет? Я тоже… Для примера взял, чтобы звучало пострашнее. Но, боюсь, без экономической мутотени мне с клиентом не справиться. Была бы вся эта петрушка в Москве, я бы на своего приятеля, старшего налогового инспектора Виктора Алексеевича Покровского, вышел. Когда-то работали вместе… А в нашем случае придется тебе, Петр Николаевич, шарахнуть генеральским калибром и озадачить светлые головы из УЭП, пусть мне на простом русском языке соорудят кратенькую сводочку по клиенту: какое у него экономическое положение, кто партнеры, кто наоборот, есть ли выход «за бугор»? Словом, ясна задача?

– Лев, – хитро прищурился Орлов, – может, мне с тобой погонами поменяться, раз ты мне уже задачи ставить начал? Я, ей-богу, не против, да ведь ты же через неделю от моей «сладкой» генеральской жизни взвоешь, как корова под волком!

– Э, нет! Начальство не стоит баловать. А если серьезно, то в генеральских погонах от тебя больше пользы. Потому как говорит мне сердце, что прикрывать меня придется по-серьезному.

– Точно! – поддержал друга Станислав. – Ведь что самое поганое в таких делах? Стоит копнуть поглубже, и нарываешься на такой ароматный кусок… Связанный с самыми верхами, а ворон ворону глаз не выклюет! Петр, посоветуй, мне-то за убийство этого славоярского гостя столицы – как его там, ага, Марджиани Тенгиза Резоевича – с какого бока браться?

– С прокуратуры, Станислав. Материалы они тебе отдублируют уже сегодня. Мне министр сказал, когда утром сегодня этот сюрприз преподнес, что там торчит, по косвенным данным, хвостик «молодых орлов» – то ли символика их около трупа обнаружена, то ли просто стайка этих пернатых, по свидетельским показаниям, незадолго до убийства рядом ошивалась…

– Это еще что за «орлята» такие на нашу голову? – озадаченно поинтересовался Крячко.

– Отстал ты, Станислав, от жизни. Это молодые политизированные отморозки. Вроде скинхедов, я лично различий не замечаю, – просветил друга Гуров. – Только ходят, в отличие от последних, в специальной форме и официально зарегистрированы. Как молодежный, патриотический, военно-спортивный и еще какой-то там фронт, клуб или пес знает что. Ведь не совсем безмозглый народ понимает, что это натуральнейший зародыш штурмовых отрядов. Из этаких орлят могут те еще стервятники вырасти – пример Германии двадцатых годов прошлого века куда как убедителен, да и в нашей истории, если покопаться…

– Но нельзя их трогать, – сказал генерал. – Правовое государство строим… Только вот с того ли конца? Пока оно для бандитов и прочей твари правовое получается. Приезжал недавно к нам в министерство с лекцией уполномоченный по правам человека из какой-то губернии – Саратовской, кажется. Фамилия еще у него забавная: не то Кабриолет, не то Дилижанс… Вам, простым сыскарям, это невдомек и по фигу, а мою начальственную задницу силой на стул в конференц-зале усадили, в лучших традициях «проклятого коммунистического прошлого»: плюйся, а слушай!

– И как? Много мудрых мыслей почерпнул? – заинтересованно спросил Крячко.

– Слюны еще больше извел. – Орлов мрачно улыбнулся. – Особенно как дошло дело до оценки нового УК. За точность не ручаюсь, но смысл такой: поскольку новый Уголовный кодекс призван защищать интересы и права граждан возрожденной России, – последние три слова генерал произнес отвратительным подсюсюкивающим голосом, видимо, пытаясь изобразить лектора с загадочной фамилией, – в нем должна быть предусмотрена свобода действий для жуликов, ибо ограничение их прав действует им на нервы! Вот вы смеетесь, а я этот бред сивой кобылы два часа выслушивал. И попробуй вякни что вразрез – прослывешь скрытым сталинистом, бурбоном, держимордой и душителем гражданских свобод!

– Да, чудны дела твои, господи! – отсмеявшись, заметил Гуров. – Но возвращаюсь к нашим баранам, простите за каламбурчик. Баранов флиртует с экстремистами, где-то рядышком со свежим трупом барановского земляка прорисовываются «орлята»… Но не увязывается это с такой «пушкой», как австрийский «хорн». Вот если бы там обрезок трехчетвертной трубы нашли или арматурный пруток. Ну, на самый крайняк – паленый-перепаленый «макар», тогда можно было бы думать в этом направлении. А «хорн»… – Лев с сомнением покачал головой.

– Оружие высокопрофессиональное и очень недешевое. Не для сопляков, – закончил Станислав. – Одно исключает другое, Петр. Тем более классический контрольный в голову… Что-то тут не то!

– Знаете, господа офицеры, – подпустил в голос ехидства генерал, – отвечу вам любимой фразой одного моего подчиненного. – Он поглядел на Льва. – Думать надо. Я не доктор, у меня готовых рецептов нет.

…Лев по совету генерала зашел еще до обеда в ПФО управления и утряс вопрос с командировочным авансом на две недели – дома избытка финансов не наблюдалось, а Гуров по опыту знал, что в чужом городе деньги лишними не бывают, даже учитывая ценовую разницу между столицей и провинцией. Хотя какая там провинция – всего-то двести с небольшим километров. Дали без звука, даже добавили из специального министерского фонда на «непредвидку», и Лев ощутил себя по-настоящему важной персоной. Набравшись наглости, он часть командировочных потребовал выдать в баксах. И, о чудо, здесь ему тоже пошли навстречу. «Нет, – думал Гуров, – что ни говори, а здорово побывать в шкуре чиновника по особым поручениям! Вот только что же за «барашка» мне там придется пасти, если заранее с таким авантажем относятся, а? Конечно, на каждого верблюда грузят столько, сколько он может унести – на этом держалась, держится и, даст господь, будет держаться наша контора…»

Уже в начале четвертого он покинул управление: завтра намечался отъезд, и надо было собраться. По дороге домой Лев позволил себе шикануть: купил две бутылки «Цоликаури» – вина, которое они с Марией очень любили. Оно напоминало им единственный совместно проведенный в Гудауте отпуск. Кроме того, гулять так гулять! Гуров разорился на килограмм очищенной кальмарьей тушки. Как было уже сказано, готовить Лев не любил, но умел, и очень неплохо. На этот раз он собирался побаловать Марию одним из своих фирменных блюд – кальмаром по-корейски. Это тоже стало их семейной традицией, обычаем: перед отъездом в командировку Гуров, если была такая возможность, приходил домой пораньше и готовил что-нибудь особенное на ужин. Они с Марией выпивали хорошего вина, иногда танцевали. В этом был и легкий оттенок страха, вопрос – а увидимся ли? А этого из жизни сыщика, старшего оперуполномоченного по особо важным делам, не выкинешь: такова специфика его профессии. Мария все понимала и смирилась с этим. И все-таки куда больше было в их традиции надежды на скорую встречу, пожелания удачи, веры в успех. Лев Иванович Гуров очень серьезно относился к приметам и обычаям…

Глава 3

…Понедельник у русского народа испокон веков считается днем тяжелым, а уж если он начинается с пасмурного и холодного ноябрьского утра, то и подавно. Правда, сейчас промозглая сырость поздней осени осталась за надежными, кладки девятнадцатого века стенами двухэтажного особняка на Княжеской улице, в котором с недавних пор располагался главный офис холдинга «Рассвет». Виктор Владимирович Баранов не признавал новомодные, с претензией на оригинальность наименования фирм типа «Сперанса» или «Эстремадур». Да, открылось в Славояре и такое заведение по установке и ремонту импортной сантехники; озадаченные обыватели чесали в затылках и заходить в столь языколомно названный салон-магазин сперва опасались. Потом привыкли… Нет, сердце своего производственно-финансового «баронства» (до империи он пока еще не дорос) он назвал просто и по-русски. Тем более именно так – «Рассвет» – называлось товарищество его прапрадеда – Михаила Баранова, в 1895 году удостоившегося звания поставщика высочайшего двора с почетным правом употребления государственного герба на всех своих изделиях и вывесках. И дом, на втором этаже которого, в своем кабинете, Виктор Баранов сейчас согласовывал повременный план наиболее важных текущих дел понедельника со своим замом, был построен его предком. Тем самым Михаилом Барановым и как раз для правления товарищества! Когда Виктор за очень немалые деньги покупал, а затем ремонтировал старинный особняк, именно это заставляло его преодолевать любые преграды – дом на Княжеской числился памятником архитектуры, помимо Баранова, желающих завладеть им было предостаточно – и добиться-таки своего.

Социальный снобизм распространен во всех слоях и классах, но, может быть, меньше всего у старинной аристократии. Человек без корней тоскует о своем сиротстве, а ностальгия по предкам заложена в нас независимо от «высоты» происхождения и «голубизны» крови. Потомки пиратов и разбойников гордятся своими грозными прадедами, потомки рабов видят себя детьми Спартака, «сын трудового народа» гордится своим рабоче-крестьянским происхождением. Виктор знал своих, хоть и не дворянских кровей, предков и очень гордился ими. А началось все с того, что совсем небогатый, только-только выбравшийся из крестьянской лямки купец-старовер Сидор Терентьевич Баранов основал в 1839 году крохотную фарфоровую фабричку в невеликом старообрядческом селе Кулерино Славоярской губернии. Нещадный к себе и работникам-единоверцам, он жил с семьей впроголодь, работал на износ, не ведая ни сна, ни отдыха, дрожал над каждой копейкой, но сумел поставить дело. Сидор даже сманил из Гжели и Дулева лучших мастеров, на это он денег не жалел! И среднего сына своего, Михаила Сидоровича, он пристрастил к фарфору. Этот Баранов, кроме отцовской коммерческой хватки, имел еще и художественный вкус, к тому же ему необыкновенно, фантастически везло. Как-то неожиданно для всех «барановский» фарфор становится знаменитым и модным, завоевывает внутренний рынок своей трактирной посудой, тарелками и чашками на каждый день, азиатским товаром для продажи на кавказских, турецких, персидских базарах. И вот к концу века товарищество М.С. Баранова «Рассвет» уже владело восьмой частью всех русских фарфоровых заводов. При этом Баранов каждые десять лет удваивал мощность производства и к 1901 году имел оборот в полтора миллиона рублей. Сумма по тем временам астрономическая. Все сгинуло в одночасье…

От купцов-староверов Виктор Владимирович унаследовал коммерческий талант, бульдожью деловую хватку да непомерное, буквально сжигающее его честолюбие. И, конечно, желание властвовать, распоряжаться не только собственной судьбой, судьбами близких людей, но и подчинить своей воле по возможности больше народа. Как-то раз, будучи после бурной ночи в несколько «размякшем» состоянии, он разоткровенничался со своей новой молодой любовницей – Викторией Зитко, Викой, Кьюшей…

Деньги, сказал он тогда, привлекают, радуют и заставляют сердце стучать чаще лишь поначалу. Потом они быстро приедаются. Единственное, ради чего стоит жить, – это власть над людьми. И слава. Два этих воистину дьявольских искушения способны свести с ума не хуже наркотика, да, по большому счету, и сходны с ним: чем больше есть, тем больше хочется, жажда неутолима! Под свою не слишком оригинальную мысль он подвел своеобразную философскую базу.

Больше всего человек боится даже не смерти, с мыслью о ее неизбежности любой из нас со временем свыкается. Пока смертны все, пока нет исключений, пока бессмертие нельзя купить, заслужить, получить в наследство, выиграть в карты или лотерею, человек будет склонять голову перед великой уравнительницей. По-настоящему нестерпима перспектива исчезнуть бесследно, а ведь именно это и есть удел 99 процентов людей. Хорошо, если помнят хотя бы внуки, а многие ли из нас, положа руку на сердце, надеются на это? Кто же остается в памяти поколений? Кого помнят? Вряд ли вы знаете, кто был самым богатым человеком наполеоновской Франции. А кто был самым «крутым» толстосумом времен Чингисхана? Александра Великого? Аттилы? Вот то-то и оно… Боги – хранители памяти – ценят не силу саму по себе. А деньги – это ведь просто удобный ее эквивалент. Нет! Они ценят талант. Не суть важно, в чем он проявляется: в создании гениальных стихов и полотен или в умении властвовать над себе подобными, второе даже величественнее и больше заслуживает божественного внимания. Конечно, не всем дано выйти в Аттилы или Тамерланы, но власть сладка и желанна на любом уровне.

Баранов, бесспорно, обладал качествами и талантом лидера; именно лидера, а не просто руководителя. Второе во многом зависит от опыта, но первое дается от природы. Или не дается. Можно научиться ремеслу руководства, но научиться лидировать нельзя. Из людей с такими способностями и характером получаются лучшие капитаны в игровых командных видах спорта.

…Лет тридцать тому назад наша страна переживала настоящую хоккейную лихорадку. Популярность этой игры была беспрецедентна, и навряд ли когда-либо интерес к спорту вообще и хоккею в частности поднимется в России на такую высоту. Не только встречи наших команд с канадскими профессионалами или репортажи с мировых первенств, но даже игры внутреннего чемпионата собирали у телеэкранов совершенно немыслимые по нынешним временам массы народа. В часы вечерних трансляций финалов мировых чемпионатов, участниками которых наши хоккеисты стабильно становились, жизнь городов буквально замирала, улицы пустели… Девяностолетние старички и старушки оживленно обсуждали тонкости силовых приемов в исполнении Александра Рагулина, почтенные матери семейств до хрипа спорили о преимуществах дриблинга Якушева над дриблингом Мальцева, а фамилии Чернышев, Тарасов, а позднее – Тихонов знали мальчики и девочки детсадовского возраста. В то время на исключительно сильном и ярком фоне многих выдающихся российских хоккеистов особенно блистала легендарная армейская тройка: Михайлов – Петров – Харламов. И хотя мозговым центром тройки, организатором всех ее неотразимых атак был Владимир Петров, а слава Валерия Харламова вообще не имела себе равных не только у нас, но и в Канаде – его называли лучшим нападающим «всех времен и народов», – тройка все же называлась михайловской. Борис Михайлов на протяжении всей своей спортивной карьеры оставался несменяемым капитаном грозного ЦСКА и национальной сборной; единственный из всех своих товарищей он мог на равных говорить и даже спорить с тренерами команды.

Виктор Баранов, родившийся в 1960 году, прекрасно помнил ту могучую сборную семидесятых, он тоже прошел через повальное увлечение хоккеем и даже играл за дворовую команду в безумно популярном тогда, а теперь напрочь забытом детском всесоюзном турнире «Золотая шайба». Вите было тринадцать лет, товарищи по команде единогласно избрали его капитаном, чем он очень гордился. И совсем неважно, что их «ледовая дружина» тогда не дошла хотя бы до общегородского уровня… Интересно то, что на площадке кличка Виктора была именно Михайлов. Он даже внешне был немного похож на прославленного нападающего, а сейчас, к сорока годам, сходство усилилось. Виктор никому не говорил об этом, но втайне такое сходство было ему приятно. Сходными были и характеры…

Главным талантом Виктора Владимировича Баранова была снайперская способность подобрать нужных людей, составить из них единое целое, команду, дать этой команде четкую, понятную каждому «игроку» цель. А выбирая средства, Баранов не стеснялся никогда и не брезговал ничем, напоминая опять же капитана, но уже не спортивной команды, а пиратского брига. Эта аналогия была тем более верна, что «Веселый Роджер» реял над барановским бизнесом изначально, с того самого дня, когда он впервые продал партию «левой» водки известного всей стране славоярского завода «Родник» на полуостров Таймыр. Прибыль от первой «операции» зашкалила за пятьсот процентов; деньги сразу же (по заветам предка-купца) были пущены в оборот. Хватило и на то, чтобы заплатить «отступные» Федору Прасолову по кличке Домовой, одному из главарей славоярской мафии, с той поры и поныне – главной криминальной барановской «крыше». И понеслось…

…Виктор проводил своего заместителя до двери кабинета, достал из ящика стола пачку Camel, настоящих американских сигарет, а не дешевой турецко-польской подделки, прикурил, крутанув колесико тяжелой позолоченной зажигалки «Ronson», и подошел к окну. За окном уже давно моросил занудный ноябрьский дождь.

«Жаворонок», он любил вставать рано, в эти часы был наиболее свеж и работоспособен, поэтому трудовой день для него и его подчиненных начинался в восемь утра. Год стремительно катился к закату, еще толком не рассвело, и, поглядев из окна во двор особняка, он сперва ничего не увидел. Затем, как на проявляющейся фотографии, проступила кленовая ветка, припавшая к окну; потом начало белой бетонированной дорожки, ведущей к огромной клумбе внутреннего дворика. На клумбе еще можно было заметить последние осенние астры и хризантемы, самые любимые цветы Виктора, уже прихваченные ноябрьскими заморозками. Небо за окном стало уже не ночным, а белесоватым, утренним… Баранов взглянул на часы. От законных, легальных и скучноватых дел, которым он посвятил получасовую беседу со своим замом Василием Петровичем, настала пора перейти к делам другого рода, спуститься к подводной части айсберга. Баранов про себя усмехнулся этому избитому сравнению, жадно затянулся несколько раз, вернулся к столу и снова глянул на Rollex.

Глава 4

Человек, которого ждал Виктор Баранов, был в отличие от хозяина кабинета типичной «совой». Причем «совой» в достаточной степени дикой: Геннадий Епифанов преспокойно мог проигнорировать барановскую просьбу о встрече в девять утра и заявиться в полдень, когда хорошо выспится. Или не прийти вообще. Бывали прецеденты… Но нет, мелодично пискнул селектор, и голос секретарши Анны Антоновны профессионально четко и бесстрастно доложил:

– К вам Геннадий Артурович.

– Пусть войдет, а вас попрошу организовать две чашки кофе. Мне, как обычно, с лимоном. Если вас это не затруднит…

Виктор Владимирович не одобрял манеры многих «новых русских» обзаводиться секретаршами с внешностью топ-моделей и куриными мозгами. Он свято придерживался принципа: «Не… где работаешь», а ни на что иное подобные «Барби»-цыпочки не годились по определению, разве хвастаться их внешними данными – как баре в свое время породистыми борзыми. Сорокапятилетняя Анна Антоновна работала у него шестой год, на секс-бомбу никак не походила, зато в совершенстве знала три иностранных языка, делопроизводство и прикладные компьютерные программы; кроме того, отличалась честностью и преданностью хозяину, возможно, даже была немного, чисто платонически, влюблена в своего шефа. Баранов спокойно посвящал ее во многие, хотя, конечно, не все «секреты фирмы» и не стеснялся иногда советоваться со своей секретаршей, особенно когда дело касалось первого впечатления, произведенного на него новым человеком. Их оценки совпадали на удивление часто… Словом, Анна Антоновна была важным и на своем месте с трудом заменимым «игроком» его дружной команды.

А вот Геннадий Епифанов, будучи не просто важным, а наиважнейшим и совершенно незаменимым, к великому сожалению Виктора, «игроком» барановской команды считаться никак не мог. Высокий, худощавый, выглядящий немного старше своих сорока пяти лет, он вяловатым, расслабленным шагом зашел в кабинет, захлопнул дверь и, не здороваясь, поинтересовался:

– Что-нибудь градусосодержащее в твоем подстольном барчике водится? Учти, эту бурду, – он небрежным жестом указал на подносик с двумя чашками горячего ароматного «Сантоса», – можешь пить сам. Мой организм требует поправки после вчерашнего неумеренного потребления алкоголя. Кстати, только так и никак иначе его потребляют умные люди.

Действительно, белки его карих, глубоко посаженных глаз были покрасневшими. Длинное породистое лицо с выступающей нижней челюстью выглядело несвежим, помятым. И небрит к тому же.

Виктор тяжело вздохнул:

– Здравствуй, Гена. Неужели ты не мог не надраться вечером? Я же предупредил: будет важный разговор, для тебя есть работа! Ясно же по телефону вчера сказано было! Почему…

– Вот потому самому! – прервал его Епифанов. – Чтобы ты, дружок, не забывал, что, хоть я числюсь работающим в твоей долбаной конторе и даже имею с того еще более долбаные бабки, подчиняться тебе – это уж увольте! Тон мне твой не пон-дра-вил-ся. Шибко приказным при-ме-ре-щил-ся. Скажи спасибо, что я вообще пришел. Я тебе нужен, ты мне – нет, а хлеб за брюхом не гоняется.

Он поглядел на Виктора с видом кота, безмятежной походочкой выходящего из курятника и не желающего помнить, что к усам прилипли перышки. Епифанов сказал святую правду: этот человек не подчинялся никому и был по природе именно киплинговским котом, который гуляет сам по себе и ходит где вздумается. Основой его характера являлась легкость. Геннадий легко радовался и легко расстраивался, смеялся и грустил, зажигался и остывал. Он легко и охотно лез в драку и так же легко мирился, за один день мог смертельно разлаяться с приятелем, чтобы к вечеру поклясться ему же в вечной дружбе, а наутро следующего дня разлаяться сызнова. Как-то раз доведенный им почти до отчаяния, Баранов сказал: «Тебе легче помереть, чем сдержаться!» На что получил в ответ презрительное: «Я не из купчишек, как некоторые! Я потомственный российский дворянин и сдерживаться буду, когда меня прихватит понос на губернаторском приеме, да и то потому, что штаны запачкать жалко!» К жизни Епифанов относился как к увлекательной, хотя излишне жестокой игре, в которой главное – отнюдь не выигрыш. Он-то был начисто лишен честолюбия и считал его пещерным атавизмом. Люди подобного склада характера могут проявлять фантастическую работоспособность, однако лишь если и пока их работа им интересна. В противном же случае… К тому же он был законченным, убежденным мизантропом и вполне серьезно утверждал, что в творении божием его устраивает все, кроме венца этого самого творения. «Я, – говаривал Епифанов после пятой-шестой стопочки любимой «Лимонной», – терпеть ненавижу человечество, хоть лояльно отношусь к отдельным его представителям, к самому себе в первую очередь!» И это тоже было святой правдой.

Баранов около пяти лет назад буквально вытащил Геннадия из болота, в которое старший инженер Епифанов провалился вместе со всем в недалеком прошлом могучим производственным объединением «Изумруд». Привычная работа «на войну» стала в условиях нашего радостно-идиотического братания с кем ни попадя малоактуальной и вовсе не доходной, а клепать конверсионные кастрюли с вертикальным взлетом еще предстояло научиться. Уникальный коллектив штучных специалистов распадался и разбегался… Случайно познакомившись с Епифановым, Виктор своим натренированным чутьем унюхал: этот человек может пригодиться в команде. И пригодился. Еще как.

Он очень скоро стал своего рода начальником тайного штаба Баранова, специалистом по работе, которую иначе, как диверсионной, не назовешь. Обладая тонким изобретательным умом, он, казалось, получал какую-то извращенную радость, планируя разного рода акции против своих ближних, в данном случае – конкурентов Виктора. Причем не только планируя, но и зачастую исполняя – в этом ему помогали его громадный талант и опыт инженера-оборонщика. Геннадий Артурович наглядно опровергал распространенное мнение, согласно которому у человека, хорошо работающего мозгами, передние конечности обязательно растут из задницы. Техника любой степени сложности буквально мурлыкала в его руках. Хитроумный и дорогой японский VC, антиподслушку, он в присутствии Баранова проверил и «расколол» за пятнадцать минут с помощью лезвия от безопасной бритвы, позаимствованной у Анны Антоновны английской булавки, двух батареек Panasonic, капельки клея «Момент» и плеера. Поколдовал с этим немудреным набором юного шизофреника, а затем включил плеер в обычную розетку и направил передом на глушилку-шифратор из Страны восходящего солнца… Сдалась хваленая самурайская техника, никуда не делась: контрольный диктофончик исправно начал писать все звучащее в кабинете, а индикатор, присоединенный к телефонному аппарату с телексом, показал огорченному выкинутыми на ветер деньгами Баранову «отведение дубль-сигнала». Усмехнувшись, Епифанов теперь уже сутки колдовал с VC, применяя менее экзотические детали, после чего сказал Баранову, что теперь глушилку не проскочит ничто, никто и никогда. Виктор ему поверил. Именно такая усовершенствованная глушилка работала у него дома позавчера, во время разговора с Москвой.

Баранов еще раз вздохнул, пытаясь скрыть раздражение, всегда поднимавшееся в нем при одном виде Епифанова, и, встав из-за стола, открыл дверку маленького, хорошо замаскированного, встроенного в стенку ящика-бара с зеркальными внутренними стенками и подсветкой:

– Чего тебе налить? И сколько?

– Ты мои дворянские вкусы знаешь. Двести грамм водки «Лимонная». И чтобы в граненом стакане. А сушеная вобла твоя, что в приемной юбку просиживает, пусть организует потомку графов Епифановых закусь. Согласен на разогретый в микроволновке гамбургер. И пока я не употреблю – ни слова о делах!

Епифанов управился быстро и привычно, затем достал из кармана своей модной, но уже потрепанной джинсовки массивный серебряный портсигар, прикурил от барановского «Ронсона» и довольным, умиротворенным голосом произнес:

– Излагай! Но коротко и только суть, детали я всегда продумываю сам. Кому на этот раз нужно устроить пакость?

– Автотранспортникам из «Каравана». А через них – страховщикам «Гарантии», Котяев застраховал свою фирму у них. Так вот, котяевский «Караван» должен погореть, в прямом смысле слова, а эти друзья выложат страховку и погорят в переносном смысле. После чего «Караван» мы у Шурика оттяпаем, а попутно подтвердим, что ссориться с нами опасно и недальновидно. – Баранов помолчал и добавил: – Но обстряпай все так, чтобы… Сам понимаешь. Вот как в позапрошлом году с подстанцией получилось. То есть если по городу пойдет слушок, что тут не без барановской команды, то это нам даже на пользу, нужна именно акция устрашения. Но без явных следов!

– Учить ты меня будешь, – фыркнул Епифанов. – А слушок тебе Сашка Тараскин организует любой, хоть что ты побочный сын английской королевы, а несчастный Шурик Котяев – горный тролль прямо из Асприна… Я сам не подарок, но как ты с такими сволочами, как Сашка-имиджмейкер и Иудушка Честаховский, работаешь, в уме не укладывается.

– У меня, представь, тоже, – вполне искренне ответил Виктор. – Такими уж гвардейцами господь наградил. Команда пиратского брига – это не Институт благородных девиц. А у тебя с ними что-нибудь не так?

– Все не так. Но тебя это не касается. Кстати: каков поп, таков и приход! Про твоего Дракулу уж и не говорю. Потому что противно. Ты хоть колышек осиновый припас? Смотри, Витя, игры с нежитью ну оч-чень забавно кончаются порою… Но оставим лирику. Сроки? Деньги? Кого можно привлекать?

– Сроки – как управишься, но желательно в этом месяце, а еще лучше – на этой неделе. Деньги получишь сегодня, сколько считаешь нужным. Привлекать… – Баранов помолчал и продолжил почти просительным тоном: – Лучше бы, Гена, никого… Сам, как только ты умеешь, «на консервной банке», а?

Епифанов довольно ухмыльнулся. Он любил говорить, что при наличии средств, времени и каменной задницы в любой области можно добиться почти всего, но, господа, это неэстетично и вообще «фи!». А вот сделать дело из ничего, «на консервной банке» – это да, высший пилотаж; и, что особенно важно, такое решение всегда не только дешевле и эстетичнее, но даже в утилитарном смысле лучше и эффективнее. Геннадий Артурович с большим удовольствием вспомнил свои, только что упомянутые Барановым «забавы» с центральной энергетической подстанцией Горьковского района. Он, конечно, и представить не мог, что эта тема краем всплывет несколькими часами позже в Москве, в кабинете генерал-лейтенанта МВД как характерный пример славоярского беспредела.

Консервную банку он тогда использовал не фигуральную, а самую что ни на есть настоящую – поллитровую жестянку из-под венгерского зеленого горошка. Плюс деревянную бельевую прищепку с двумя загнанными в рабочие «губки» канцелярскими кнопками. Банка была наполнена смесью хлората калия, в просторечии – бертолетовой соли, сахарной пудры и алюминиевого порошка, полученного фильтрацией из краски «серебрянка». От кнопок отходили четыре тоненьких проводка, по два от каждой, пара на клеммы пяти пресловутых батареек «Энерджайзер» – вот уж реклама-то получилась бы, не чета зайцу с барабаном, а пара заканчивалась в самой гуще смеси; их тщательно зачищенные концы Геннадий разделил спичечной головкой и обмотал этот «микровзрыватель» тонюсенькой полоской скотча. Кнопки разобщала двойная полоска фетра, его Епифанов вырезал из старой шляпы. Фетр не проводил тока. Пока не проводил… Все гениальное просто!

Но для любовно изготовленной за какой-нибудь час мины нужно было средство доставки. Геннадий Артурович и здесь остался верен себе, применив нестандартное решение: за пять штук он приобрел в главном славоярском детском универмаге «Чебурашка» замечательную бельгийскую самодвижущуюся игрушку на тех самых пяти «Энерджайзерах»: танк, который даже мог обходить небольшие препятствия, а за их неимением двигавшийся по прямой. Заднего хода у танка не было, по расчетам Епифанова, он должен был тупо заехать в закуток под распределительным щитом главного трансформатора подстанции и фырчать там, вхолостую вращая гусеницами, пока не… сработает. Танк как раз проходил по высоте, если снять башню и заменить ее любимой консервной банкой. Затем Епифанов немного поэкспериментировал с фетром: между двух полосок – точно таких же, как и полоски, разрывающие контакт кнопок, – он насыпал немного обычной поваренной соли. Ее раствор является прекрасным проводником! Приложил к внешней стороне каждой полоски клемму тестера и капнул на получившийся «бутербродик» несколько капель воды. Фетр – плотная ткань, промокает не сразу, и стрелка тестера дернулась лишь через десять минут. Геннадий довольно хмыкнул и потер руки: все правильно, пропитавшая фетр вода растворила соль, в цепи возник ток. То же самое произойдет и с другой цепью, но с двумя небольшими отличиями: миллиметровый зазор воспрепятствует прохождению тока, зато в зазоре проскочит маленькая искра, которая воспламенит «изолятор» – прокладочку из спичечной головки. А дальше начнется сплошная химия…

Глава 5

…Сама идея устроить «сюрприз» принадлежала не Геннадию, а Сашке-имиджмейкеру. Получасовое выступление по местному Славоярскому телевидению Германа Адольфовича Траузенберга, генерального директора «Славоярэнерго», главного противника Баранова на выборах в областную думу по одномандатному округу, практически совпадающему с Горьковским районом города, должно было начаться в двадцать часов. К этому знаменательному моменту и было решено Горьковский район обесточить, причем сделать это достаточно демонстративно. Главный энергетик города, который не может толкануть предызбирательную агитку перед телезрителями из-за отключения энергии. Да! Это была настоящая находка Тараскина. Баранов недаром платил этому человеку, с внешностью печального пожилого бегемота и лисьей душой, очень большие деньги.

Тараскин считался в журналистских и политических кругах Славояра признанным мастером пиара, особенно его «черной» разновидности. Любопытна история его знакомства с Барановым и начала его работы на Виктора. Однажды он объявился, без всяких предварительных звонков и согласований, в барановском кабинете на Княжеской улице и представился несколько удивленному Виктору как руководитель и организатор избирательной кампании Траузенберга. А затем, глядя прямо в глаза Баранову, спокойным, монотонным голосом и, что называется, «прямым текстом», без недомолвок поведал, что пришел сюда с целью предать и продать своего нынешнего нанимателя. За хорошую цену. Такая искренняя продажность Баранова как-то даже очаровала, хотя и насторожила сперва – не провокация ли? Но когда в дальнейшем разговоре Сашка-имиджмейкер озвучил эту самую «хорошую цену», Виктор лишь изумленно икнул, но опасения сразу отбросил:

– А что, Александр Алексеевич, – спросил он тогда, – если вам предложат большую сумму, то вы и меня так же кинете?

– Ни секунды не задумываясь, – мило улыбнувшись, ответил Александр Алексеевич. – Но ведь не предложат, поэтому и прошу столько.

– Мы с вами сработаемся. Деньги получите у моего зама. Представьте, – Баранов изумленно покачал головой, – впервые вижу, чтобы продавались с таким изяществом!

– Просто я из тех б…дей, которым нравится их профессия. – При этих словах Тараскин слегка поклонился и даже ножкой шаркнул. – Кстати, пусть о нашей сделке пока никто не знает, деньги вы мне заплатите позже, а пока – никаких замов. В курсе дела только мы двое. Я, понимаете ли, хочу еще некоторое время потрудиться в избирательном штабе Германа Адольфовича. Прощальный подарок ему преподнести…

– И еще немного деньжат с него слупить? – весело поинтересовался Виктор, которому такая детски-наивная, нутряная подлость вновь приобретенного «соратника» начинала все больше импонировать.

– А как же иначе? – вопросом на вопрос ответил Сашка-имиджмейкер. – Только с чего вы взяли, что немного?

Прощальным тараскинским «подарком» оказались отпечатанные за границей, на самой дорогой бумаге, предвыборные плакаты Траузенберга. Ими был оклеен весь Горьковский район, но сдирать, заклеивать либо еще как-то портить это чудо полиграфии Баранов своим подручным строго-настрого запретил. Наивный Траузенберг не учел, что в его округе уже давно были задержки с зарплатой и пенсиями, и роскошные изображения претендента вызывали раздражение. Главным, однако, было содержание!

На плакате был изображен кандидат в депутаты Траузенберг – еще молодой импозантный мужчина с букетом цветов, а над ним красовались номер его прямого телефона и крупными буквами набранный призыв: «Позвоните мне, и я помогу вам!» Все это до боли напоминало рекламу расплодившихся сомнительных контор, предлагавших сексуальные услуги «мальчиков по вызову». Когда эта прозрачная аллюзия дошла наконец до Германа Адольфовича, было уже поздно – народ откровенно хихикал, глядя на такую предвыборную агитацию, а рейтинг Траузенберга упал на пятнадцать пунктов. Обозленный энергетик с треском выпер Тараскина «из рядов», но деньги, немалые, ему заплатил, сочтя за лучшее не связываться. Особенно когда узнал, что, если дело дойдет до гражданского иска, интересы Сашки-имиджмейкера в суде собирается защищать тесно связанный с Барановым адвокат Святослав Игоревич Честаховский, широко известный в юридических кругах Славояра под говорящей кличкой Иудушка. Рассказывали, что столь милое прозвище он заработал, еще будучи студентом юрфака местного университета, кстати, однокурсником Ирины, жены Виктора Баранова. Благодарить за это Честаховский должен был не только свое соответствующее поведение и репутацию, но и излюбленный вопрос, задаваемый им каждому встречному-поперечному: «А как вы думаете, сколько Иуда получил на наши деньги?» Да! Прав был Геннадий: славные соратники собрались под барановскими знаменами!

Первой кашей, заваренной Александром Алексеевичем Тараскиным на новом месте работы, стала громадная статья в негласно контролируемой Барановым газетенке «Славоярская хроника», известной в журналистских кругах города, как «Хронь». Статья имела жирный, прекрасно выделяющийся на второй полосе заголовок «Ну какой же он еврей?!» и подробно повествовала о родословной поволжского немца Германа Адольфовича Траузенберга. Ни единый факт в статье не был искажен даже на миллиметр, лишь чистая правда, вплоть до фотографии траузенберговского свидетельства о рождении… И почти каждый абзац завершался, как рефреном, риторическим вопросом: «Так какой же после всего вышеизложенного наш кандидат в депутаты еврей?! Говорить подобное могут только злонамеренные и некомпетентные люди. Нет, он не еврей!» Кто хоть чуток разбирается в психологии масс, последствия подобной публикации просчитает с ходу: избиратели-евреи смертельно обиделись на Германа Адольфовича, к статье ни сном ни духом отношения не имевшего, а «истинно русские патриоты» окончательно и бесповоротно убедились, что в законодатели им сватают самую что ни на есть отпетую жидовскую морду. Талантливым «черным» пиарщиком был Сашка-имиджмейкер, ничего не скажешь!

И вот финальный аккорд: заключительный мазок кисти признанного маэстро: сегодняшняя обесточка и завтрашний, после ликвидации аварии, эфир Баранова в то же самое время и по тому же местному телеканалу. Предварительную разведку Геннадий провел еще два дня назад: подстанция не охранялась, просто в голову никому не пришло. Здоровый амбарный замок на мощной двустворчатой железной двери, из-за которой доносилось сердитое басовое гудение понижающих трансформаторов да традиционная табличка с черепом и костями. Трогать все это Епифанов и в мыслях не держал. Идея с самодвижущимся танком пришла ему в голову как раз тогда, когда, проводя рекогносцировку, он обратил внимание на небольшой, сантиметров пятнадцати, зазор между нижним краем дверей и порогом, вероятно, оставленный для вентиляции – трансформаторы сильно греются, или по исконному раздолбайству отечественных строителей. Аккурат кошке прошмыгнуть. Или его хитрой машинке. Дальше шел ровный бетонный пол, по которому сердито урчащий моторчиком бельгийский танк, запущенный ловкой рукой, по прямой дополз до вожделенного закутка под распределительным щитом главного трансформатора подстанции. Увидеть и проконтролировать весь его путь Геннадий уже не мог, да и нужды в том не было. Все подстанции строятся по типовому проекту, и расположение узловых точек объекта он представлял прекрасно. На крайняк, рванет не точно по месту, но тоже мало не покажется!

Он оглянулся, не заметил ли чей любопытный взгляд его возни с детской игрушкой. Нет. Сырой холодный вечер середины октября, глухие задворки… Тихонько насвистывая «Let it be», он обогнул здание подстанции, зашел в ближайший дворик, присел на лавочку около подъезда и закурил. Ждать пришлось, как он и планировал, минут десять. Затем невдалеке не очень сильно ахнуло, будто большую бутылку шампанского откупорили, и свет во всех окнах окружающих его многоэтажек мгновенно погас. Он посмотрел на часы: без четверти восемь, как в аптеке! Доползла заморская игрушка куда надо, не подвела!

…Епифанов даже головой слегка встряхнул, отгоняя приятные воспоминания. Затем резко повернулся к Виктору, посмотрел ему в глаза:

– Ладно. Сделаю. Теперь поведай, – он подчеркнул последнее слово ироничностью тона, – что нового по «Герш-Вестфаленхютте» и родному «Дизелю». Но учти: Детройт далековато, и там взрывать, поджигать и корежить поищи себе кого-нибудь другого.

– Не говори глупости, – несколько раздраженно среагировал на вопрос Баранов. – Я тебя ценю и прощаю многое, но не в свои дела нос совать не следует. Даже тебе.

– Так это сейчас они не мои, – живо отозвался Геннадий. – А когда тебя возьмут за задницу и ты начнешь тонуть, то к кому ты прибежишь за советом? Правильно: ко мне. Так давай, я тебе его дам прямо сейчас и бесплатно – брось ты это дело! Такой кусок покамест не по нашей пасти, можно ненароком челюсть вывихнуть. А то и подавиться. Насмерть.

– Что ты имеешь в виду? – угрюмо поинтересовался Виктор, доставая из пачки очередную, уже третью за утро, сигарету.

– Что имею, то и введу, – совсем невесело скаламбурил Геннадий. – И хорошо, если я. Тебе еще не забыли ту славную аферу с АО «Альянс». Напомнить, отчего безвременно скончался Зяблик?

– По медицинскому заключению, от сердечной недостаточности…

– …вызванной значительной передозировкой свинца, – подхватил Епифанов, – что совсем неудивительно после очереди в брюхо из «калаша»… Он, конечно, был дурак и пешка. Но наш дурак и наша пешка. Хороший шахматист так материалом не раскидывается. Кроме того, даже я уже знаю, что Домовой опять в двухнедельном запое, а ему зимой пятьдесят пять стукнет… Вскорости он либо въедет на «трех белых конях» в психушку – енотовидную собаку он под собственным столом уже ловил в прошлый раз! – либо вульгарно сыграет в ящик. Многие этого с нетерпением ожидают. Зяблика замочили отморозки из Затона, но! Кто стоит за ними, ты догадываешься?

– Да, – совсем уж мрачно ответил Баранов. – Ожидающие.

– Так вот, Зябликова смерть – предупреждение тебе. Люблю я, грешным делом, русские пословицы. Прямо к нашему случаю: «Кошку бьют – невестке наветки дают!» Бедная кошка. Его десять штук баксов, которые ты вдовице отстегнул, боюсь, уже не радуют. Я тебя не брошу. Пока. Знаешь, почему? Крутить карусель с тобой интереснее, чем с другими, да и дворянская гордость не позволяет, но…

Виктор не хотел бы соглашаться с Епифановым, однако тот был кругом прав. Последние события, а пуще того подводные течения, атмосфера в мире славоярского криминала, которую он чувствовал «верхним чутьем», определенно свидетельствовали – назревают дела кровавые, близится нешуточная схватка, для которой у него, Баранова, пока маловато сил. Если по каким-либо причинам он лишится негласной поддержки Прасолова, его съедят. От этой заползшей ему в душу истины Виктор мучился до мурашек по коже… Еще чуть-чуть, и он станет недосягаем не только для этих имбецилов, но и… Вообще недосягаем! Причем Епифанов совершенно прав: Петеньку Птицина по кличке Зяблик угостили автоматной очередью совсем не из-за контрольного наезда на несчастный «Альянс» и даже не для того, чтобы подставить его, Виктора, ментам через общеизвестную с Зябликом связь и совместные делишки. Его враги хорошо знали, что он не пожалеет денег и спустит все на тормозах. Не было никакого убийства, примерещилось вам всем, господа. Сердечная, знаете ли, недостаточность… Труп кремирован под неутешные вопли родных и близких, а про стрельбу на Малой Васильевской никто и не слыхал! Какие свидетели?! Чего свидетели?! Медикам пришлось отстегнуть неслабо, да еще и воспитательную работу провести соответствующую, но до ментовки этот печальный инцидент не дошел. Вроде бы. Пока.

Нет, тут демонстрация сил и намерений плюс «проба пера» – можно ли безнаказно ухайдакать барановского бригадира? И, конечно, разведка боем – подставили-то противники бросовый материал: затонскую шпану. Которая, правда, отродясь ничего стреляющего страшнее рогатки в руках не держала, а тут, надо же, трещотка нарисовалась… Обкуренных придурков можно хоть завтра утопить в ближайшем сортире, но и сам при этом раскроешься, чего и дожидаются. Но и спускать нельзя, шакалы почуют запах горячей кровушки подранка, и тогда придется совсем хреново! А не попробовать ли по-другому, нестандартно, рискуя? Применить секретное оружие, заодно повторно, уже в Славояре, опробовав его в деле. Там же, на Малой Васильевской. Чтоб сопоставили и призадумались. Зря, что ли, он платит бешеные бабки Дорошенко и, по сути, наполовину содержит идиотскую вольную академию… Разговор же пора заканчивать, Геннадий последнее время стал не в меру догадлив. И любопытен… Ишь, про «Герш-Вестфаленхютте» ему расскажи! А уж про осиновый колышек… Нда-а! Нет у него пока его, а ведь прав Генка, не помешал бы. Слава богу, про московскую акцию Епифанову ничего не известно.

– За предупреждение – спасибо, и твою заботу о моем здоровье я тоже оценил. Относительно же кошек и прочих божьих тварей… На твою пословицу у меня найдется изречение старого, мудрого китайца Лао-цзы. Он как-то говорил ученикам, что очень трудно поймать черную кошку в темной комнате, особенно…

– …когда ее там нет, – со смаком закончил Геннадий высказывание даосского мудреца. – Но твой китаец не учел еще одной возможности: это если вместо любимой Мурки натыкаешься в темноте на черную пантеру. Тоже кошка. Только большая и голодная. Однако… – Епифанов с хрустом потянулся; лицо его, после дозы «Лимонной», перестало походить на плохо пропеченный блин, голос окреп. – …однако мы с тобой увлеклись кошачьей темой. Звони Василию Петровичу, пусть подготовит мне пять штук мелкой «зеленью». Так, значит, говоришь, погорят? Н-да…

* * *

Через час с небольшим епифановская «Тойота» цвета мокрого асфальта выруливала на стоянку напротив одной из славоярских школ. Наконец Геннадий достиг цели: с трудом найдя место для машины, захлопнул дверцу и медленной походкой, вразвалку, направился к школьному крыльцу. На ходу Епифанов рассеянно мурлыкал под нос на мотив кальмановского «Цыганского барона»: «Погорят-погорят-пам-пам, погорят-погорят…» Он подошел к стайке тинейджеров, стоящих под широким козырьком у подъезда школы и торопливо перекуривающих, выбрал из них паренька с физиономией, не отмеченной печатью полного дебилизма, и жестом отозвал его в сторону:

– Ну, ты, новое поколение, которое выбирает пепси, что такое десять баксов, знаешь?

– А че-е? – Туповатое удивление на лице вьюноша сменилось робким интересом при виде зеленой бумажки с портретом американского президента.

– Хрен через плечо, – ласково ответил Епифанов, у которого при виде отроков и отроковиц всегда возникало сильнейшее желание немедленно посворачивать их юношеские шеи. – Это вы все знаете, чай, не формула Герона… Вопрос заключается в том, хочешь ли ты их заработать? Нет, не то, что ты подумал, твоя тощая задница меня совершенно не привлекает… У вас учительницу химии, случаем, не Марьей Ивановной зовут?

– Клариссой Мироновной, – проблеял совершенно сбитый с толку поклонник группы «Necronomicon» и по совместительству «молодая надежда возрожденной России». – А что?

– Жаль, – задумчиво произнес Геннадий. – Нарушается единство стиля. В школьных анекдотах учительница – непременно Марья Ивановна… Однако из твоего ответа я заключаю, что такой предмет, как химия, в твою тупую голову уже пытаются вбивать и, где находится химический кабинет, ты знаешь?

– Ну-у… – протянула «молодая надежда». – А что?

– Рядом с химическим кабинетом есть такая маленькая комнатка, «лаборантская» называется. В ней – полки; на одной из них написано крупными буквами «Metallika». Ты, – подозрительно поинтересовался Епифанов, – читать-то умеешь? Гм! Удивления достойно! Так вот, на этой полке стоит небольшая жестяная баночка, на которой крупно написан вот такой значок. – Он показал тинейджеру вырванный из блокнота листок с жирно написанным химическим символом натрия – Na. – Как ты это сделаешь, меня не волнует, но если до восьми часов сегодняшнего вечера ты занесешь эту баночку по вот такому, – Епифанов достал еще один листок, – адресу и отдашь мне, то получишь еще одну такую же денежку. Вопросы и пожелания будут?

Вьюнош впал в задумчивость – состояние, уникально редкое для поколения, которое выбирает пепси. Он смутно чувствовал, что над ним насмехаются, и насмехаются зло, но понять, в чем и как именно, был решительно не в состоянии. На его глупой физиономии так и читалось мучительное борение с соблазном. И, как это обычно бывает, соблазн победил. В самом деле: десять баксов на дороге не валяются, химичка кабинет на перемену не запирает, один шпиндик из пятиклашек поторчит на атасе, а другой тем временем…

– Только вы мне десятку по одному грину разменяйте, – угрюмо шмыгнув сопливым носом, вымолвил наконец фанат heavy metall.

– Понял, – весело рассмеялся Геннадий. – Исполнителя ты и за пятерку найдешь, риска никакого, и пятера чистого дохода, так? Держи десятку по баксу, дефективный!

– А, что? Я де-фе-ктивный? – с трудом прогундосил ученое слово молодой человек, забирая доллары.

– Это я не подумавши. Ты – разума пример. – Голос Епифанова поднялся до истинного пафоса. – И чести образец. Нет, не напрасно проливали под красными знаменами кровь и сопли деды, прадеды и прочая сволочь! Какая смена растет, это же рыдать от восторга хочется! С такими задатками быть тебе бизнесменом, ежели до той поры не придушит какой добрый человек. До вечерней встречи на рейде, ошибка природы!

Глава 6

…Слева угрожающе – сейчас зацепит! – приблизилась махина мусоросборщика. Гуров рефлекторно вильнул рулем и пережил несколько неприятных секунд, когда машина пошла юзом по мокрому скользкому ноябрьскому асфальту. Уф! Все обошлось. Лев облегченно выругался. Теперь новый сюрприз: с широченной Губернаторской поворот на нужную ему улицу Семенова, оказывается, запрещен. Два перекрестка он уже проскочил, там лопнула канализационная труба. Где теперь искать эту чертову вольную академию искусств и ремесел с малооригинальным названием «Поиск»? Город незнакомый, машина незнакомая… Сейчас бы вот еще чуть-чуть, и красней потом перед Бусягиным: увечить чужое имущество – дело нехитрое!

Гуров не был таким упертым и законченным автомобильным фанатом, как Станислав Крячко. Тот со своей жуткой развалиной, бог знает какого года выпуска «Мерседесом», разве только не целовался взасос. О клапанах, поршневых кольцах, карбюраторах, бензонасосах, сортах масла и «тормозухи» Крячко мог говорить часами с той опасной сумасшедшинкой в глазах, что появляется у юного Тристана при виде Изольды. Водителем Стас был изумительным, что называется, «от бога», и однажды его мастерство спасло друзьям жизнь. Лев тоже любил сидеть за рулем хорошо отрегулированной, умной, послушной ему машины – своего привычного, ухоженного «Пежо», но тот дожидался хозяина в Москве.

Именно «друг и соратник» и посоветовал Льву воспользоваться его, крячковским, передовым опытом: не связываться с гостиницей, даже ведомственной, а снять жилье на две-три командировочные недели в частном секторе. Попутно обзавестись на этот срок колесами – сыщик без машины в наше время все равно что д’Артаньян без лошади. Действительно, многие автолюбители ближе к зиме ставят свои «тачки» на прикол, в гаражи. За небольшую, по московским меркам, сумму не столь сложно было найти, по уверениям Станислава, сговорчивого мужичка, который сдаст в аренду свою железную лошадку, а с гуровскими «корочками» да дополнительными полномочиями от самого министра никакие рыцари большой дороги в гибэдэдэшной форме ни ему, ни мужичку не страшны.

И точно, все сбылось как по писаному. Приехав в Славояр позавчера утром, Гуров уже к обеду решил оба вопроса: и с жильем, и с машиной, причем в одном месте. Симпатичный, деревенского вида домик, приютивший его, располагался сразу за вокзалом, на грязноватой и кривоватой улице Ленинских Зорь. Гуров еще диву дался, как это у ретивых переименовальщиков руки не дошли… Его хозяин, семидесятилетний, но крепкий, очень подвижный и жилистый вдовец Андрей Петрович Бутягин, как-то сразу, особенно после внимательного изучения гуровских документов, проникся симпатией ко Льву и сдал ему чистенькую, хотя небольшую, но изолированную комнатушку по смешной цене – пятнадцать баксов в неделю, но за первую – деньги вперед! Умиленный такой патриархальностью, Лев отсчитал старику требуемую сумму, после чего тот, в свою очередь, явно обрадованный, предложил снять с Гурова все заботы о пропитании. Лучшего и желать не приходилось! Когда же обнаружилось, что у Бутягина имеется старенькая, но вполне на ходу салатного цвета «шестерка», Гуров окончательно решил, что начало славоярской командировки складывается до неприличия удачно: впору стучать по дереву, чтоб не сглазить! Мало того, улица Ленинских Зорь как раз входила в Горьковский район города, и, следовательно, приютивший его вдовец был представителем тех самых избирателей, голосов которых так настойчиво домогался в позапрошлом году Баранов. Лев твердо решил как-нибудь вечерком разговорить старика и поинтересоваться его мнением об этом человеке. Опыт научил Гурова не пренебрегать подобными контактами, ведь иногда из двух-трех разговоров с простыми обывателями узнаешь об известной в их городе персоне куда больше, чем из объективок, характеристик и прочего в том же духе.

Уговорить старика временно отдать в чужие, пусть и очень симпатичного полковника милиции, руки свое четырехколесное сокровище оказалось делом нелегким. Но Лев недаром считался в управлении асом прикладной психологии. Он применил «пакетный» подход, столь прославивший американскую дипломатию прошлого века: все или ничего! Или комнатушка, пансион и возможность «изредка» пользоваться бутягинской тачкой, или… Придется ему, несчастному полковнику и грозе бандитов, несмотря на живейшую симпатию к Андрею Петровичу, искать другой вариант. Гуров прекрасно понимал, что старик, два сына которого давным-давно покинули родительское гнездо, изголодался по общению – собеседника «ящиком» не заменишь, – и уже предвкушал долгие, неспешные вечерние разговоры с симпатичным постояльцем, к тому же не каким-нибудь молодым шалберником, а человеком в возрасте и чинах! Лев вспомнил одну из любимых фраз Станислава: «Без людей человек дичает!» Правда, Крячко изменил бы своей натуре, если бы не заканчивал сию сентенцию столь же безапелляционно: «А с людьми – звереет!»

Увидев, что сомнения продолжают грызть Бутягина, Лев сделал неожиданный ход, говоривший о том, что он прекрасно разбирался не только в психологии людей вообще, но и автолюбителей в частности. Вместо обычной арендной платы Гуров предложил оснастить багажник бутягинской «шестерочки» новым голландским замком с тройной гарантией от взлома, запаской и новым же домкратом! Старик прямо-таки увидел внутренним взором эти блестящие, без единой царапинки, автоцацки и сопротивляться обольстителю уже не мог… Лев закрепил успех клятвенным обещанием, что его друг – виртуозный автомеханик, а по совместительству сыщик Станислав Крячко – вот только как появится, так лично переберет пошаливающий карбюратор «жигуленка». Гуров вовремя вспомнил о «друге и соратнике». Тому, когда он прибудет в Славояр, тоже нужно будет где-то жить… Лучше уж вместе!

…Лев снова крепко, хотя и беззлобно, выругался. Он свернул-таки на вожделенную улицу Семенова, и машину тотчас основательно тряхнуло – могучая выбоина в асфальте, заполненная мутной водой вперемешку с ледяной кашицей. Та-ак. Теперь до пересечения с Монастырской, бывшей Александра Фадеева… Знать бы еще, где она, эта Монастырская. Может быть, давно проехал? Он затормозил, приопустил заедающее стекло водительской дверцы, несколько раз вдохнул полной грудью струю свежего холодного воздуха русской поздней осени, такого бодрящего после духоты автомобильного салона, и стал поджидать аборигена здешних мест – уточнить дорогу к таинственной Монастырской.

Все-таки провинция, даже столь географически близкая к столице, до сих пор кое в чем выгодно отличается от Москвы! Где-нибудь в лабиринтах Чертанова, Новогиреева или Беляева вопрос «как проехать туда-то?» в лучшем случае проигнорируют, а в худшем… В худшем случае вам подробно и со вкусом объяснят, как добраться в… как бы поприличней выразиться… совсем другое, гм, место. Причем неважно – на автомобиле или пешкодралом. А тут и пяти минут не прошло, как симпатичный пацаненок лет десяти не только подробно растолковал Гурову дорогу, но и оказался на переднем сиденье «шестерки» в качестве лоцмана. По дороге выяснилось, что в вольной академии учится «лоцманова» сестра Надя. Вот закончит курсы и станет визажистом; последнее слово пацаненок выговорил немного запинаясь. И будет сестренка получать «зеленые» пачками… Гуров правильно понял тонкий намек и, прощаясь со своим Виргилием на стоянке напротив довольно обшарпанного двухэтажного здания вольной академии, выдал тому честно заработанный бакс. Затем Лев поднялся по неширокой лесенке к входной двери цитадели просвещения и внимательно прочел роскошную, в три цвета российского флага, на красном фоне белые и синие буквы, вывеску-таблицу. Да, все правильно. Крупно: «ПОИСК», а ниже – «Вольная академия искусств и ремесел».

Интерес к этому загадочному учебному заведению возник у Льва Гурова вчера, и не случайно. Полюбовно договорившись с Бутягиным и прекрасно выспавшись на новом месте, Гуров весь вчерашний день посвятил наведению мостов и вежливому взаимному обнюхиванию с коллегами из местного УВД. Встретил его начальник этого богоугодного заведения, бывший орловский сослуживец, генерал Лавр Вениаминович Зарятин радушно, хотя в его глазах, голосе, всей манере поведения Лев почувствовал некий ледок настороженности, даже как будто оттенок вины, неуверенности. Поняв, что столичный полковник не собирается ничего и никого проверять, вынюхивать, выводить на чистую воду и прочее, Лавр Вениаминович успокоился, захорошел, и ледок в его взгляде растаял. Он вызвал майора Курзяева, оказавшегося уже немолодым, очень живым и шустрым на вид коротконогим толстячком с совершенно лысой, как бильярдный шар, головой, представил его Гурову как лучшего в управлении специалиста по славоярской оргпреступности и пожелал удачи, весьма смутно, впрочем, представляя, чем, собственно, московский опер-«важняк» собирается заниматься на вверенной его заботе и пригляду славоярской земле.

Курзяев и Гуров друг другу взаимно понравились. Два классных специалиста даже в разных-то областях быстро распознают профессионализм собеседника и легко находят общий язык, а уж если они коллеги… Как говорится: «Рыбак – рыбака…»

Лучшее определение тонкого понятия «профессионализм» применительно к их работе, а может быть, и к любой человеческой деятельности вообще дал, по мнению Гурова, генерал Орлов, поучая в гуровском присутствии и на гуровском же примере уже не слишком молодого капитана, безнадежно завалившего дело, правда, действительно головоломное. Петр сказал тогда, что человек часто не знает, «как надо», таково уж несовершенство его натуры, но настоящий профессионал всегда точно знает, «как не надо». Это, между прочим, довольно много.

Информацию о положении дел в местном криминале, которой больше трех часов делился с ним Курзяев, весь этот сложный пасьянс негодяев и мерзавцев различных мастей Гуров пока что волевым усилием загнал в подсознание, пусть отлежится. Такое временное «вылеживание» важных, но излишне обильных новых данных и сведений было характерным гуровским приемом, своего рода фирменным способом фильтрации больших информационных массивов. О Викторе Баранове майор отозвался весьма образно: «Скользкий и ядовитый, как змея. Гремучая. – И, помолчав, добавил: – С глушителем, а потому особенно опасная». Чем конкретно занимался барановский холдинг «Рассвет», Курзяев точно сформулировать затруднялся. Всем. Понемногу. Торгово-закупочные и брокерские конторы, первый по времени возникновения легальный барановский бизнес, та самая prim amor, которая не ржавеет, долевое участие в двух самых крупных губернских частных банках, небольшое кожевенное производство, заводик прецизионного сверхтонкого проката, фирма юридических услуг «Правовед», издательский бизнес, самый известный в городе магазин оружия «Кольт и винчестер», пять залов игровых автоматов, ресторан «Север», бар-казино «Красное и черное» и прочее, и прочее… Ни в одной из перечисленных областей бизнеса Баранов бесспорным лидером не является, но в каждой имеет положительную динамику роста. Что далеко не всегда можно сказать о признанных лидерах.

Без «памятной записки» уэповцев, о которой шла речь на их посиделках в орловском кабинете, Лев в это болото лезть не хотел – смысла не было. Поэтому решил зайти с другого конца, выделив тройку наиболее, по словам майора, близких к Баранову людей: Александра Алексеевича Тараскина, на котором, как понял Лев, лежала вся политическая составляющая барановских дел; Святослава Игоревича Честаховского, барановского адвоката и шефа той самой юридической конторы с тускловатым названием «Правовед»; и, наконец, Остапа Андреевича Дорошенко, ректора пресловутой вольной академии. Вот с последнего Гуров и решил начать знакомство с барановским ближайшим окружением.

Существовала еще одна причина, склонившая чашу весов в сторону первоочередности этого объекта и его хозяина: на отделении международной журналистики – Гуров от столь скромного названия даже присвистнул, дрожи, МГУ и Литинститут, – обучалась двадцатилетняя Виктория Тарасовна Зитко, Вика – нынешняя барановская любовница. Такие сведения из интимной жизни фигуранта, как по привычке про себя стал называть его Гуров, он почерпнул из той же вчерашней беседы с майором Курзяевым. На несколько недоуменный вопрос Льва: «Вы им свечку держали, что ли?» – тот ответил, что всему городу и без его свечки данный факт известен и привычен настолько, что уже даже сплетен не вызывает: надоело! Связь, особенно со стороны Вики, чуть ли не демонстративна. Говорить с барановской подругой в этот раз и «на ее территории» Гуров не собирался, да и предмета разговора пока не просматривалось, а вот просто поглядеть на нее… Лев придавал большое значение первому, даже чисто внешнему, впечатлению от человека.

Зайдя в просторный, отделанный финской плиткой под малахит вестибюль и ткнув свои «корочки» в настороженную физиономию молодого амбала в камуфляже, Гуров подошел к гигантской доске с ностальгической «шапкой»: «Расписание занятий. Приказы и объявления».

Да! Тут было на что посмотреть! Гуров первым делом нашел колонку, озаглавленную «Журналисты-международники», и углубился в ее изучение. Итак, престижной профессии зеленых парнишек и девчонок брались обучить за три месяца и тысячу долларов. За это время и эти деньги им должны были прочесть закон о печати и «прочие юридические акты, связанные с журналистикой». Гм-м! Научить редактированию, фотоделу, черно-белому и цветному, обращению с компьютером, работе с рекламодателями, ну и, наконец, провести практический семинар «с привлечением ведущих российских и зарубежных журналистов». «До чего же круто, – подумал Гуров. – А забавно: философии, русского языка и литературы, хотя бы для проформы, не предусмотрено, и то, что будущий журналист-международник ничего сложнее «Колобка» в своей жизни не одолел, мало кого волнует. Все верно: он же, в конце концов, не читатель, а писатель!» Лев не на шутку заинтересовался – по роду работы ему не в диковинку было иметь дело с самыми различными категориями жуликов, но чтобы так явно… Из большого и красиво оформленного объявления, висевшего рядом с расписанием, он узнал, что в своем стремлении заполучить студентов академия использует классическую приманку туристических агентств: тот, кто склонит к обучению группу из десяти человек, сам учится бесплатно.

Судя по расписанию, ученики, прошедшие тяжести и препоны поступления в академию – приносишь паспорт и минимум половину платы за обучение, вот ты и принят, – должны обладать феноменальными способностями и талантами. Кто же еще сможет за два месяца выучить иностранный язык, даже японский, за пятьдесят часов валютные операции и банковское дело, за сто часов – экономику, налогообложение, бухгалтерский учет для предприятий и анализ баланса в придачу, психологию – за пятьдесят часов, за столько же – иглотерапию, а премудрости зарубежного опыта по управлению фирмой постигнет и вовсе за двадцать часов! А вот рядом с журналистом-международником совсем уж интересно: ветеринар-надомник. Срок обучения – два месяца, высшее или специальное образование необязательно, стоит это удовольствие полторы тысячи долларов. Да-а! Гуров внимательно всмотрелся в сетку предметов этого курса. Итак: «Строение тела домашних кошек и собак, декоративных птиц и рыбок», «Уход, содержание и профилактика болезней домашних животных», «Доврачебная ветеринарная помощь», «Ветеринарно-санитарная служба России и зарубежных стран». Льву стало искренне жалко бедных зверушек…

Впрочем, людей было еще больше жалко. Академия бралась за подготовку врачей-косметологов широкого профиля и мастеров-эпиляторов… Лев печально улыбнулся, подумав, что профиль у клиента, обратившегося к такому специалисту, точно уж станет «широким». А фаса вообще может не остаться…

Гуровское удостоверение произвело серьезное впечатление на окамуфляженного амбала. Он возбужденно чирикал что-то по «внутряшке», с его лица даже исчез налет радостного кретинизма, столь свойственного подобным типам. Результаты не замедлили сказаться: Лев еще только перешел ко второй части фундаментального расписания, как его нежно и вкрадчиво потрогали за локоток:

– Господин полковник? Позвольте представиться: Остап Андреевич Дорошенко, ректор этого учебного заведения.

Гуров обернулся. Мужчина сорока с небольшим лет в строгом темно-сером костюме, представший гуровскому взору, разительно не соответствовал своей фамилии, имени и отчеству. В самом деле, какой внешний облик мысленно рисуется нам при словосочетании «Остап Андреевич Дорошенко»? Что-то тарасбульбовское, гоголевское, запорожское, «жовто-блакитное» – словом, этакий «щирый украинец», классический хохол семи пудов весу и с непременным чубом. В расшитой свитке; одна ручища сжимает шмат сала, в другой – четвертная бутыль горилки. Дорошенко же оказался невысоким, с тускловатыми белобрысыми волосенками и небольшими, глубоко посаженными светло-серыми глазами. И выражение этих глаз… странное, а вернее, нет никакого, как у манекена.

Не столько даже худой, сколько костлявый. А вот произношение выдавало: типично одесско-харьковское, мягкое фрикативное «г» – «хосьподин полковник»… Обнажившиеся в вежливой улыбке, явно недавно вставленные зубы ректора отливали благородной голубизной дорогого унитаза.

Лев энергично пожал хилую, вялую и прохладную лапку Остапа Андреевича. Тот между тем продолжил:

– Вряд ли вы заглянули под нашу крышу из праздного любопытства. У вас есть ко мне какие-нибудь вопросы? Давайте поднимемся в мой кабинет, я с удовольствием на них отвечу.

– Как знать, может быть, из-за любопытства тоже. Отчего не допустить, – Гуров хитро прищурился, – что слух о вашем очаге свободного знания докатился до Первопрестольной? А вдруг я просто мечтаю, чтобы мой сын-выпускник получил образование в Нью-Оксфорде посередь родных российских просторов? Или, может быть, я хочу прочесть у вас курс лекций по современному российскому праву? Как, пригласите? Конечно, мои шансы невелики, когда в городе есть такой выдающийся юрист, как Святослав Игоревич Честаховский… – При этих словах Лев остро и внимательно взглянул на Дорошенко. – В кабинет, говорите? Отчего же, можно и в кабинет…

Глава 7

Гуров не мог, конечно, знать, что в эти минуты происходит в столице. А там события припустили вскачь.

Слегка прихрамывая, паренек в камуфляжке возвращался в свой временный приют из касс Ярославского вокзала. Ему осталось пройти всего метров двести до заброшенных запасных путей, и он в безопасности до позднего вечера, а билет уже в кармане.

Он настороженно оглянулся и наткнулся на злобный, торжествующий взгляд неброско одетого типа с крысиной физиономией. Тип тут же стремительно нырнул за товарный вагон, раздался топот бегущих ног.

Парень затравленно метнулся к своему вагону, рванул дверь и крикнул срывающимся голосом:

– Петро! Сюда скорее!

Бомжик Петро, его недавний спаситель, кинулся к двери:

– Что?!

– Меня засекли. Они. Сейчас будут убивать. Тогда на Каланчевской не убили, а теперь – хана. Живым не дамся. Скрыться не успею. Пистолет мой тащи!

Бомжа затрясло:

– Они ж и меня… Говорил Ванек – в ментовку, а я спорил, дурак!

– Бандиты тебя не знают. – Парень перехватил протянутый ему пистолет. – Беги, звони в милицию, я власти не враг! Может, и успеют спасти, попробую продержаться! Не вздумай просто удрать, иначе они и до вас доберутся, понял?!

Бомж как угорелый кинулся к вокзалу, а парнишка, прихрамывая все сильнее, – в глубь товарного двора, к пакгаузам. Но бежал он не более трех минут – справа выросли две фигуры; слева и чуть сзади – еще трое.

– Он, сучонок! Держи-и!!

Преследуемый кинулся под товарный вагон. Колеса защитят! Он решил дорого продать свою жизнь. Передернул затвор. Выстрел! Еще!

Один из бандитов дико взвыл: пуля разнесла ему коленную чашечку. Ситуация складывалась явно не в пользу преследователей – о том, чтобы взять живым, речь уже не шла. С правой стороны и с торца под вагон хлынул град пуль. Со злобным визгом они рикошетили от колес и рельсов.

…Петро в это время хрипло орал в телефонную трубку:

– Скорее! Убьют ведь и меня порешат, когда найдут. Не знаю, кто, но уже стреляли в него, в субботу, на Каланчевской! Да бандиты это, бандиты!

А парню пока везло: перестрелка затягивалась, появлялся шанс на помощь. «Они» под вагон лезть не хотели – верная ведь смерть – и начинали заметно нервничать: устраивать такие разборки в центре Москвы, даже в этом глухом месте, на товарном дворе… Сейчас линейщики вскинутся, повяжут ведь! Два бандита потащили раненого подальше от места стычки, двое продолжали яростно сажать пулю за пулей под вагон, от которого только щепки летели. Ничего, сейчас у стервеца кончатся патроны! Пальба продолжалась уже больше десяти минут…

Пуля нашла-таки его. В левый бок как будто ткнули раскаленным прутом, перехватило дыхание. Он отхаркнул алую пузырящуюся слюну и вдруг вновь осознал, кто он в самом деле такой. Воин света! Умереть лежа на брюхе?! Из последних сил, почти теряя сознание, он пополз к торцу вагона. Он должен встретить смерть стоя!

А к месту перестрелки уже бежали четверо парней из ГНР. И еще один человек…

* * *

Расположенный на втором этаже кабинет ректора поражал своими размерами, такому простору и генерал Орлов позавидовал бы. Два составленных буквой Т стола у дальней стенки смотрелись как-то сиротливо. Над верхней, коротенькой палочкой Т висела громадная, метра два с половиной на пять, неописуемо аляповатая картина, кричащими красками изображающая некое, похожее одновременно на псевдорусский терем, готический собор и ленинградскую тюрьму Кресты строение – на фоне ядовито-синего неба и серо-буро-малиновых горных вершин. В правом верхнем углу этого живописного монстра виднелась детально прописанная физиономия монголоидного узкоглазого и скуластого типа с раздутыми, как у хомяка, щеками. Эта устрашающая рожа была ярко-красного цвета. Словом, постзапойный кошмар страдающего манией преследования дальтоника.

Хозяин кабинета чуть снисходительно пояснил несколько ошарашенному Гурову:

– Не удивляйтесь размерам помещения, это ведь не только мой кабинет, но и аудитория. Я здесь читаю курс «Духовное самопознание и путь к совершенству». Для избранных. А это, – он плавным жестом указал на картину, – это Шамбала. Над ней ее покровитель, бог ветров и познания Блинь Мяо Могучедышащий. В манере великого Рериха нарисована. Нашим выпускником, – с гордостью добавил он.

– Шамбалу выпускник не иначе с натуры писал? – невинно поинтересовался Гуров, подходя вместе с хозяином кабинета к его столу. – Она на нас, случаем, не грохнется? А то сразу конец духовному совершенствованию…

– Зря смеетесь, – несколько обиженно отозвался Дорошенко. – Путь духовных исканий еще и не туда может завести!

«Золотые слова, – подумал Лев. – Неужели ты просто дурак, Остап Андреевич? Или меня за такового держишь? Нет, не слишком похоже. Это скорее ответный укол за мой Нью-Оксфорд и «современное российское право». Причем прекрасно понимает, стервец, что я понимаю, что он понимает и далее ad infinitum… Знакомая и любимая игра, интеллектуальные поддавки. Вот только не догадывается он, что связался с гроссмейстером».

– Не могу предложить вам, господин полковник, видимо, привычных напитков: кофе, чая, тем более алкоголя, – виновато разведя руками, продолжал придуриваться хозяин кабинета-аудитории, – тибетское учение Джуд Ши исключает их употребление, и я не хочу ухудшать свою карму, способствуя вашему самоотравлению. Но вот Хоя-Хэя, отвар пятидесяти заповедных трав Индии, Непала и Бирмы, если пожелаете…

– Травы, должно быть, собирала дочь раджи, – поддержал Лев столь волнующую тему, – прекрасная Вынь Фень Сунь в ночь полнолуния перед великим праздником Вареной Собаки? Меня после употребления сего эликсира не придется отсюда вперед ногами выносить? Или по-шамбальному выносят вперед какой другой частью тела?

В глазах Дорошенко мелькнула искорка смеха. Он явно знал классический рассказ О’Генри про двух неунывающих жуликов и поэтому реплику Гурова понял правильно.

– Словом, – продолжил Гуров, – суммируя: «…раз рерихнулся знакомый мой йог – в собственной ванне заплыл за буек…» – негромко пропел он на мотив марша «Белая армия, черный барон…», услышанные как-то раз от Марии и засевшие в памяти строчки. – Вы не без юмора дали мне понять, что мой визит особого восторга у вас не вызывает. Но раз уж это свершившийся факт, не стоит ли нам поговорить как взрослым и психически нормальным людям? Со своей стороны, обещаю долго вам не надоедать…

Дорошенко откровенно рассмеялся:

– Люблю умных людей! Убедили, Лев Иванович. Я правильно запомнил, как вас зовут? Значит, карму испортить не боитесь? А на многих действует. – Он сделал паузу и остро, как Лев на него при упоминании Честаховского, посмотрел на Гурова. – Вот на генерала Зарятина, например… Приходил, помнится, проконсультироваться, прислушивался к нашим советам. Приятный человек, очень приятный!

«Ну-ну, – подумал Лев, – эк ты, милый мой, тонко намекаешь на толстые обстоятельства. С генералом мы, видишь ли, на дружеской ноге… Иными словами: не лезь-ка ты, ментяра, в мой огород! И смеешься ты нехорошо, вон глазки какие… Неприятные».

Между тем на столе перед Дорошенко как по волшебству появились две банки «Будвайзера», одну из которых радушный хозяин пододвинул ближе к Гурову.

– А как же ваша карма? – поинтересовался не без ехидства Лев.

– Блинь Мяо с ней, с кармой, – вполне серьезно откликнулся Дорошенко. – Правила для того и созданы, чтобы их нарушать. Да вы пейте смело, Лев Иванович, отравы туда не зашпандоришь, и выносить вас, следовательно, не придется.

– Это радует, – не менее серьезно отозвался Лев. – Особенно меня умиляет чудное словечко «зашпандоришь» из ваших уст.

Он дернул за кольцо и с удовольствием отхлебнул хороший глоток пива прямо из банки.

– Это я чтобы быть ближе к народу и его доблестным защитникам – российской милиции. – Хозяин кабинета тоже приложился к своей банке. – Однако что это мы все пикируемся, отвлекаемся… Что вы все-таки хотели узнать?

– Да ничего конкретного. Так, любопытство замучило: как это вы дошли до жизни такой… – Лев сделал секундную паузу. – …хорошей? Я тут навел некоторые справочки о вашей академии – сплошное финансовое и прочее процветание на фоне неблестящего, мягко выражаясь, положения отечественной высшей школы… Завидки, знаете ли, берут. Может, поделитесь секретом? Кстати, какова роль господина Баранова во всей этой идиллии? Спонсор, да? И газетка-то его, «Славоярская хроника», вам та-акие дифирамбы поет…

Лев хорошо подготовился к этому разговору, недаром он вчера чуть ли не час обсуждал «академические» дела и реалии с умным и въедливым майором. Да и неизгладимое личное впечатление от доски объявлений в академическом вестибюле дорогого стоило.

«Сегодня же, – подумал Гуров, – о нашем разговоре станет известно фигуранту. И очень хорошо. Нам этого и надо. Полюбуемся на реакцию или отсутствие таковой. Это как в шахматах, в гамбитных дебютах: жертвуешь пешку – в нашем случае то, что фигурант ничего не знает пока о моем к нему интересе, – за инициативу. Вспомнив о шахматах, Лев сразу же вспомнил и о генерале Орлове. Удивительно: проработать с человеком больше двадцати лет, тридцать скоро уже, и лишь совсем недавно узнать, что он, оказывается, шахматист, да еще из очень нехилых! Как там они: друзья, Петр, неугомонный Станислав? Скорее бы подъезжал Крячко, материалы, что Стас накопает по убийству Тенгиза Марджиани, очень бы пригодились.

Кстати, – продолжал рассуждать про себя Лев, не сводя ожидающего взгляда с приумолкшего, не торопящегося отвечать на его вопросы и задумчиво посасывающего свой «Будвайзер» Дорошенко, – кстати, знает Баранов о моем к нему интересе или еще нет – это бабка надвое сказала. В управлении-то я нарисовался, а там, если хоть половина трепа о нем соответствует действительности, барановские «ушки» просто обязаны иметься. Хотя впечатление от встречи с майором Курзяевым в целом хорошее, порядочный вроде бы мужик и уж точно не трепач, но… Как знать, жизнь покажет».

Тут специалист по духовному самоусовершенствованию прервал несколько затянувшуюся паузу. Остап Андреевич еще раз хорошенько глотнул пивка, видимо, окончательно махнув рукой на собственную карму вкупе с Джуд Ши, отставил опустевшую банку в сторону, а затем сказал очень искренним и доброжелательным тоном:

– Говорите, «некоторые справочки» о нас наводили, Лев Иванович? Интересно было бы узнать, у кого, да ведь вы не скажете. А секретом, как достигнуть в наше сумасшедшее время «финансового и прочего процветания», – он с явной иронией процитировал гуровское выражение, – на ниве народного образования… Отчего ж не поделиться, это не бином Ньютона, знаете ли. Я вам сейчас бесплатную лекцию прочту. Кратенькую, вы не беспокойтесь! Глядишь, поблагодарите, если, спаси вас Блинь Мяо, род деятельности поменять придется, без куска хлеба насущного с котлетою не останетесь!

«Ну, это ты хамить начинаешь, – подумал Гуров. – Торопишься меня на место поставить… А мы и не заметим. Мы утремся. Люди торопятся, поэтому ошибаются, что нам от тебя, голуба, и требуется».

– Профессий, которые могут обеспечить относительно безбедное существование тому, кто ими овладеет, гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

– И тому, кто этим профессиям обучит, – полувопросительно прокомментировал Лев, – еще более безбедное.

– Само собой, – кивнул Дорошенко, – на этом и имеем мной упомянутый кусок хлеба. Так вот. Это массажисты, косметички, маникюрши-педикюрши, эпиляторши, визажисты и парикмахеры, особенно собачьи, нотариусы и все, кто с нотариатом связан, телохранители, которых, правда, последнее время явно перепроизводство… – Он перевел дух и продолжил перечисление: – Няньки-гувернантки, всевозможные экстрасенсы, астрологи, маги любых цветов радуги, но эти – особый разговор.

– А инженеры, скажем? – самым невинным тоном поинтересовался Гуров.

– Э, нет. В платных заведениях инженеров не готовят. Они попросту вовек не окупят свою учебу! Но вы меня несколько отвлекли. Самое главное в нашем бизнесе: обучение в современном мире – способ вложения денег, которые потом возвращаются специалисту сторицей. Но, Лев Иванович, – ректор академии поднял вверх указательный палец, подчеркивая значение изрекаемых истин, – но тут есть один важный момент. Платить можно за знания, а можно за диплом. В матушке-России чаще всего берут на вооружение второй вариант.

– Вот-вот, – кивнул Гуров, – и, как я почерпнул из «Славоярской хроники», выдаваемый вами диплом действителен и в России, и за рубежом. Видимо, потому что написан не только на русском, но и на английском… Вот бы вам, Остап Андреевич, еще и на испанском этот документик тиснуть, или японском… Одно смущает, будущие «клиенты-пациенты» станут бить ваших выпускников не по диплому, а по лицу.

– Снова вы смеетесь, – укоризненно заметил Дорошенко. – Я что, уверяю вас в нашей моральной чистоте и нравственном сиянии? Все равно не поверите, я сам первый не поверю. Но юридически все в полном ажуре, вполне легальный и, как вы уже отметили, высокодоходный бизнес! Ведь чем мы хороши для наших, хм, абитуриентов? Тем, что принимаем без ограничения возраста, будь ты хоть негром преклонных годов; без высшего, специального, а иногда, скажу вам, как родному, по секрету и без среднего образования. Без вступительных экзаменов. Без выпускных, заметьте, тоже обходимся.

– Но ведь это фикция, вроде тысячи процентов годового дохода!

– Не без того. Но задумайтесь вот о чем: сколько-нибудь умный и порядочный человек к нам не пойдет. – При этих словах Остап Андреевич широко и обезоруживающе улыбнулся, вновь сверкнув своими унитазными зубами, явно вставленными не его выпускником. – Вот, допустим, специальность няня-гувернантка. Заметьте, что в объявлении о наборе мы пишем: «Опыт общения с детьми не обязателен», а на собеседовании задаем один-единственный вопрос: «Любите ли вы детей?» И хоть ты полуграмотная пенсионерка, хоть соплюха, которой самой нянька нужна… Да хоть бы Генка Епифанов. – Тут Дорошенко как-то странно поперхнулся словами, и Гуров понял, что в некотором запале он сказал чуть больше, чем хотел.

– А это кто такой знаменитый? – тут же поинтересовался Лев, привычно сделав внутреннюю пометочку.

– Да так, знакомый один. У него любимый евангельский герой – царь Ирод. Соответственно, любимая сцена – избиение младенцев, вот до чего детишек любит! Но за соответствующую плату мы и из него нянечку сделаем. – Дорошенко снова с ловкостью фокусника извлек откуда-то пару «Будвайзера» и по полированной поверхности стола толкнул одну из банок Льву. – Если на таких предварительных условиях поступающие к нам кандидатки в няньки искренне надеются на богатого клиента, который будет их кормить едой с рынка, а у клиентового чада окажется ангельский характер, то они кто? Правильно, дуры. Но таких меньшинство, основная же масса все не хуже нас с вами понимает, надеется только на халяву и впаривание будущему клиенту прокисшего силоса под видом ананасов в шампанском. Представьте, у многих получается! За свои деньги они получают красивую бумажечку, причем каждая из таких бумажечек гласит одно и то же…

– Позвольте, я закончу вашу мысль, – перебил ректора Лев, – охота проверить собственную сообразительность. Гласит она, что ваш выпускник, независимо от избранной специальности, обладает редкостной эрудицией, выдающимися способностями, блестящими талантами, а в данной области ему нет равных, так?

– Именно. Вы еще забыли о завершающем пассаже: все, вами перечисленное, «гарантируется на мировом уровне и мировыми же звездами». – Выдав эту фразу, Дорошенко улыбнулся совсем уж нагло и даже, как показалось Гурову, подмигнул ему.

Лев задумчиво отхлебнул пивка. Ему стало кристально ясно, что его собеседник – мастер психологической игры, мало в чем ему самому уступающий. Менее чем за полтора часа Дорошенко, начав разговор в стиле «далекий от треволнений духовный гуру», прекрасно притом понимая, что на эту ересь Гуров и не думает покупаться, закончил, по сути, прямым признанием в том, что он жулик, и вся его академия есть предприятие по выкачиванию денег из доверчивых дураков или будущих мошенников и шарлатанов. Положим, Америки он Льву не открыл, но зачем же так явно, нагло, акцентируя внимание на не самых благовидных сторонах своей деятельности? Зачем он подставлялся?

А вот зачем. Про Баранова он не обмолвился ни словечком, как бы пропустил этот гуровский вопрос мимо ушей. Смысл подставки: ну, потопчи меня, господин полковник, вылей на меня и мою академию бочку презрения и уймись, тем более сделать ты мне все едино ни хренушеньки не сможешь! Попутно «тонкий намек» на особые отношения с Зарятиным и шпилечка про возможное изменение рода гуровской деятельности… Причем в обоих случаях делается это с явной надеждой на его, Гурова, ответную отповедь, в идеале – срыв, грубость, «поставлю зарвавшегося хама на место!». Ах ты, куропаточка с «подбитым» крылышком, уводящая глупого пса, от гнездышка с птенцами, – почти нежно подумал Лев. – Значит, есть от чего отводить. Нет, молодец господин «ректор», право слово – молодец! Но под его дудку мы плясать не станем, обострим, но на другом фланге!»

– Мне вот рассказывали, Остап Андреевич, что первоначальный капитал господин Баранов сделал аккурат на тогда еще не «вашей» (вы ведь только третий год как ректор) академии. Не только на ней. – Гуров пристально посмотрел на собеседника. – Но в том числе. А теперь, значит, от щедрот отстегивает, не забывает alma mater?

После вчерашнего разговора с майором Курзяевым светлый барановский путь, особенно первые его этапы, представлялся Льву яснее. Удачно провернув несколько раз подряд челночные водочные поставки на Север, Баранов сколотил некоторый капитал, затем подмазал не только криминал – Домового, но и пару чиновников выше среднего звена, близких к тогдашним «отцам города». Где они сейчас, те «отцы»? Спросить, как и обычно заведено в богоспасаемом Отечестве, не с кого. В благодарность он был поставлен руководить одним из самых крупных славоярских рынков – «Южным», а затем, некоторое время спустя, сделался управляющим всеми рынками города. Тогда на торгово-закупочных кооперативах можно было сделать быстрые и большие деньги, правда, и риск прогореть был велик. Но Баранов не прогорел, к тому времени он окончательно и прочно повязался с верхушкой славоярского криминала и организовал под его надежной, гарантированной именем Прасолова «крышей» ТОО «Инициатива» – зародыш будущего холдинга и вот эту самую академию… «Инициатива» занялась скупкой собственности, причем по сверхнизким ценам, оказывая с помощью людей Домового и собственной формирующейся гвардии давление на владельцев выставляемых на продажу предприятий и конкурентов.

Такое положение дел устроило далеко не всех. Однако сначала, в ноябре 1999-го, почти три года назад в своем навороченном «Форде» были расшлепаны в кровавую кашу из пяти «трещоток» лидер «антоновской» группировки Сергей Дерябин с приемным сыном и двумя охранниками. Месяцем позже, в канун последнего года второго тысячелетия, получил новогодний подарочек с доставкой на дом из ротного пехотного гранатомета Ковбой, «не уважавший» Баранова лидер отмороженной молодежной группы северных промышленных окраин города. Еще шесть трупов, включая самого Ковбоя. А ведь говорили ему умные люди, что второй этаж все же низковат, окошечки-то круглосуточно за броневыми ставнями держать – замучаешься!

К тому времени Баранов взял долгосрочный беспроцентный кредит в крупном частном банке под обеспечение своего ТОО, которое тут же возглавил его ставленник, предупрежденный заранее, что его задача: немедленно по получении кредита обанкротиться, сесть за мошенничество и молчать, как комсомолка на допросе. За соответствующую сумму, разумеется. Относительно размера суммы майор во вчерашнем разговоре ничего конкретного не сказал, но, излагая этот этап барановской карьеры, эпитеты использовал исключительно непечатные. Лев его прекрасно понимал: зиц-председатель скоропостижно издохшей «Инициативы» получил условный срок. К тому же Честаховский, защищавший «бизнесмена» в суде, действительно показал себя блестящим юристом… Эх, и лафа же жулью в правовом государстве!

Гуровские раздумья прервал голос Дорошенко, который, видимо, решил, что столь демонстративно игнорировать барановскую тему все же неприлично:

– А вот термин alma mater вы, Лев Иванович, неудачно использовали. Не заканчивал Виктор Владимирович нашего учебного заведения. Ни при мне, ни раньше.

– Неужто вы меня, – Гуров добродушно рассмеялся, – юриста как-никак, латыни учить собираетесь? В том самом смысле и использовал. В прямом. Если дословно перевести, то «мать-кормилица» получается. Из чьих грудей господин Баранов немало чего питательного отсосал. А вот как, это вы мне проясните Блинь Мяо ради, а?

Дорошенко снова замолчал, тихонько прихлебывая свой «Будвайзер». Гуров не торопил господина ректора, он продолжал вспоминать некоторые любопытные моменты вчерашнего разговора. Итак, полученный кредит позволил Баранову не только утопить нескольких своих конкурентов, особенно на рынке недвижимости, но и сделать это демонстративно, с этаким садистским изяществом. Он применил откровенно разбойничий экономический прием – демпинговый удар по конкурентам, акции которых покатились вниз, как пустая бочка с горки. Чтобы хоть как-то спасти положение, эти люди были вынуждены скупать у Баранова свою же, совсем недавно проданную за гроши в бозе почившей «Инициативе» собственность, в полтора-два раза дороже. Поднялся нешуточный ропот. И надо же! Как раз в это славное время очень кстати оборвался трос лифта одной из престижных новых двадцатиэтажек на улице Журавлева. В кабине лифта находился живший на восемнадцатом этаже Размик Карачушвили по кличке Карачун с женой, восьмилетней дочерью и охранником. Система экстренной блокировки и торможения лифта не сработала. По фатальной случайности одновременно с обрывом троса в подъезде вырубилось электричество: полетели двадцатиамперники в подвале! То, что осталось от пассажиров, из лифта выгребали лопатой. Еще один с этажом просчитался!

Выслушав эту драматическую историю, Гуров только головой покачал: изобретательно сработала какая-то сволочь! Самое пикантное заключалось в том, что Виктор Баранов уже стал к тому времени депутатом городской думы и неоднократно обращался в славоярское УВД с запросами о ходе следствия.

У Курзяева, гуровского проводника в темном лесу славоярского криминала, как и у любого хорошего оперативника, имелась в этой кишащей волками и шакалами непролазной чаще своя полуприрученная зверушка в ранге приблизительно хорька, словом, «внедренка». Гуров ясно дал майору понять, что на чужом горбу в рай въезжать не собирается, и золотое правило оперативной работы – о личности таких «внедренок» и способах связи с ними «хозяин» не говорит никому – прекрасно помнит и чтит. Тогда майор поделился со Львом сведениями о февральском «сходняке» двухтысячного года, на который его тихушник каким-то образом попал, хотя и не по рылу ему было. Сходняк получился – круче не бывает, закончился он стрельбой. Прасоловская «шестерка» вдребезги, с одного выстрела разнесла череп энергично набиравшему криминальную высоту Саиду Юналиеву по кличке Мулла, отцу-благодетелю небольшой, но сплоченной и мобильной татарско-кавказской (бывает и такая) мафии города и активному противнику Баранова. Мозги Муллы еще не успели соскрести с дорогих моющихся обоев кухни роскошной дачи Прасолова, как хозяин этой фазенды выступил перед присутствующими с краткой и энергичной речью, смысл которой, если перевести с «фени», сводился к тому, что если еще кого-нибудь тянет поспорить относительно Виктора Владимировича и его места в природе и обществе, то Домовой готов открыть общую дискуссию. По тем же правилам. Господа бандиты поглядели на бренные останки Юналиева, переглянулись и решили в дискуссию не вступать. «Дусенька» – Владимир Дунчонкин – высказал общее мнение: «А и… с ним, с Барановым этим. Чем с Домовым связываться, проще самому удавиться!»

«Да, – подумал Лев, – по словам майора выходило, что 55-летний Федор Прасолов по кличке Домовой был редкостным мерзавцем, убийцей, садистом, да еще и алкоголиком в третьей стадии в придачу, но вот дураком он не был. Что и понятно: не доходят дураки до высших ступенек криминальной иерархии, это вам не парламент. Ценность и перспективность бешено рвущегося в законодательную власть Баранова Домовой понял очень быстро и прикрывал его на совесть».

…Духовный искатель достал из закромов две очередные банки любимого напитка, тибетскими монахами вряд ли одобряемого, и вновь изронил золотое слово, нарушая благостную подшамбальную тишину кабинета-аудитории:

– Я начинаю понимать, что Виктор Владимирович вас в первую очередь и интересует… А от меня вы просто так не отстанете.

– Правильно начинаете, – добродушно отозвался Гуров, принимая очередную жестянку «Будвайзера», – не отстану ни в коем разе.

– Qui pro qwo? Раз уж вы такой латинист…

«Одно вместо другого», – машинально перевел про себя Гуров и ответил, подпустив в голос тщательно отмеренную дозу недовольства:

– Вы еще ничего не сказали, а торгуетесь! Нехорошо. «Pro qwo» я не стану задавать вам некоторых неудобных вопросов: типа того, как восточные учения трактуют вещички вроде дезоксина, дезбутола, пирагекса, лизергатов и вульгарного героинчика, которые с занудным постоянством обнаруживаются у слушателей вашей академии и, о ужас, у некоторых ее преподавателей.

Лев поднял голову и внимательно посмотрел на собеседника. Когда их глаза встретились, Дорошенко вздрогнул. Только теперь Гуров заметил, что тот серьезно нервничает. Н-да… Достал все-таки. Гуров сделал небольшую паузу, повертел в руках пивную банку и продолжил, усиливая нажим с каждым словом:

– И что это за любопытная специальность – «тайский и кхмерский эротический массаж», которому вы за месяц беретесь научить любого молодого человека, независимо от пола… Замечу, кстати, что словечко «Шамбала» звучит просто изумительно в качестве названия борделя или притона наркоманов… Жаль только вот, что на «камбала» похоже; это, чтоб вы знали, рыба есть такая.

– Виктор Баранов мне не брат, не кум, не сват и даже не начальник. Я не понимаю, чего вы, собственно, хотите от меня.

– Это не так страшно. Сейчас поймете. Трех вещей. Вот по порядку и начнем.

Глава 8

Что для водителя, да еще чужой машины, может быть хуже, чем мелкий ноябрьский дождь, переходящий в снеговую морось с гололедом в придачу? Да еще плюс сгустившийся к вечеру туман. Когда бутягинская «шестерочка» со Львом за рулем подъехала наконец к порту приписки на улице Ленинских Зорь, уставший Гуров чувствовал себя капитаном подводной лодки, внезапно догадавшимся, что он всю жизнь занимался не своим делом. Вот караваны по Сахаре водить – это не в пример лучше!

Лев посигналил. Сразу же опознавший голосок любимого автомобиля, Андрей Петрович открыл ворота, и на облегченно захлопнувшего водительскую дверцу Гурова с радостным лаем напрыгнула пожилая, как хозяин, рыжая дворняга Пальма, до удивления похожая на австралийского динго из последней передачи «В мире животных». Гуров ей понравился с первой минуты знакомства, еще позавчера, впрочем, по словам Бутягина, Пальма со щенкового возраста испытывала пылкую любовь ко всем, без исключения, представителям рода человеческого, и грозная надпись про «злую собаку» на бутягинских воротах была явной клеветой. Это, кстати, в чем-то характеризовало и самого Бутягина: у злого и недоверчивого человека и собака обычно с паршивым характером. Собаки и кошки, по наблюдениям Гурова, вообще часто бывают похожи на своих хозяев.

– Иди на место, холера, измажешь ведь одежду! – Бутягин загнал собаку в конуру. – Ну, как моя лошадка, Лев Иванович? Не подвела? Вот и слава богу, я в иномарки эти не шибко верю, не для наших дорог… Устали? Проголодались?

– И то и другое, Андрей Петрович. – Лев с наслаждением скинул тяжелую куртку, переобулся в мягкие домашние тапочки, подставленные ему хозяином, и почувствовал себя другим человеком.

– Это мы сейчас поправим! Отдохните малость, а я пока та-акой ужин сорганизую, ахнете!

– Может, помочь? – спросил Лев больше для проформы. Он мечтал с полчасика полежать в своей уютной комнатушке и поразмышлять под успокаивающий дождевой стук по крыше. Было о чем.

– Ни в коем даже случае! – возмущенно отозвался Бутягин. – Мне это в удовольствие. Знаете, живу-то один, для себя готовить… лень просто, а вообще я кухарничать люблю.

«Лень… это точно, – подумал Лев, вспомнив центнеры съеденных в одиночку магазинных пельменей и плотно прикрывая за собой дверь своего временного жилища. – Так. Приняли горизонтальное положение, закрыли глаза, вспомнили детали сегодняшней встречи на Монастырской и поразмышляли…»

…Когда новоявленный гуру, он же ректор академии, только что не бив себя в грудь, принялся уверять Льва, что никаких материалов по абитуриентам, учащимся и выпускникам его учебного заведения в интерактивном виде не существует, все на бумажечках, по старинке, знаете ли, Лев даже слегка обиделся:

– Лгать грешно, Остап Андреевич… Что уж вы из меня совсем дурака-то лепите? Впрочем, так даже интереснее. Компьютер у вас есть, и не один, так что собирайте-ка пресловутые бумажечки и набивайте с божьей помощью, не тащить же мне вашу канцелярию с собой. Аккурат за двое-трое суток управитесь. Что, неохота? – Он помолчал и добавил укоризненным тоном: – То-то. Говорю же: врать грешно. И Рерих с Блаватской так же считали, клянусь Блинь Мяо! Дискетки чистые у меня с собой, а то еще окажется, что их в вашей академии днем с огнем не сыщешь…

– И зачем вам эти сведения? – хмуро поинтересовался Дорошенко через полчаса, вручая Гурову две дискеты. – Паспортные данные, бухгалтерия кое-какая по некоторым выпускникам, место работы и прочие несекретные дела… Что вы отсюда выжать надеетесь?

«Не я», – подумал проигнорировавший вопрос Гуров. Он прекрасно ладил с молодыми ребятами из группы обработки электронной информации управления и часто пользовался их помощью. Гуровский приятель Дима, редкостно талантливый парень, здорово помог им со Станиславом в недавней заморочке с убийством академика Ветлугина: он отладил хитрую программу «пересечение множеств», которая из громадных массивов относящейся к разным людям информации отбирала то общее, что этих людей как-то объединяло: учились в одной школе, например, или родились в одном роддоме. Пусть-ка Дмитрий прокачает по этой программе «пересечения» академических питомцев, самого Баранова и его ближайшее окружение, да и покойного Тенгиза Резоевича Марджиани в придачу, по ним данные можно будет получить в управлении хотя бы через Курзяева, оттуда же и послать по e-mail.

Вторая гуровская просьба была выполнена Дорошенко лишь наполовину. Он кратенько и не без юмора обрисовал еще двух сподвижников Виктора Владимировича, интересовавших сейчас Льва: Честаховского и Тараскина. Однако юмор юмором, а портреты получились с явственно иконным оттенком. Что делают носители стольких деловых и нравственных совершенств на нашей грешной планете, оставалось непонятным и с характеристиками этих деятелей, полученными вчера от Курзяева, никак не монтировалось. А вот о положении дел на АООТ «Дизель» и личности Тенгиза Марджиани ректор говорить отказался категорически, ссылаясь на то, что, дескать, он гуманитарий – ему что дизель, что дроссель – один черт. Лев, что называется, по глазам видел, что врет Дорошенко, как сивый мерин, но ущучить его не было пока никакой возможности. На ранних, начальных этапах расследования Гуров не придавал большого значения юридической, процессуальной строгости полученных сведений и доказательств, в конце концов, он не следователь, а оперативник, для него важна собственная внутренняя убежденность. А она появилась. При упоминании в контексте беседы о Баранове фамилии Марджиани духовный путешественник и любитель Рериха завертелся, как уж под вилами. Ах, до чего же глазки у него нехорошие стали! Смотрел на Льва так, что невидимая прицельная планка ну просто явственно ощущалась, сейчас вот мя-я-яконько спуск потянет…

Гуров вздохнул. Он ни на секунду не забывал, что официальной целью его командировки было расследование убийства члена совета директоров крупнейшего славоярского промышленного объединения. Совершенного, кстати, в Москве. И пока там, в столице, «друг и соратник» не откопает что-нибудь существенное, за что можно уцепиться, как репей за собачий хвост, его тактика здесь должна быть именно такой – осторожной и постепенной. Но с коллегами покойного Марджиани встречаться по-любому придется. А вот с женой не стоит, и следак из местной прокуратуры, и Курзяев, не сговариваясь, сказали, что никакой бытовухой и прочей «почвой ревности» здесь близко не пахнет.

Гуров усмехнулся, представив себе реакцию Крячко на такое безапелляционное заявление. Станислав часто проявлял ослиное упрямство при отработке самых сумасшедших версий и диких мотивов преступления. Любопытно, что иногда – на гуровской памяти дважды – это приводило к блестящим результатам. Но в этом случае Крячко и сам согласился бы, что искать ревнивого соперника Марджиани или его же нетерпеливого наследника – только зря время переводить.

Стук капель по оконному стеклу становился все реже, к ночи дождь стихал. Лев поежился, представив себе плохо прогретый чуть теплыми батареями казенно-неуютный номер гостиницы, и еще раз похвалил себя за то, что послушался совета Станислава. И, как бы в унисон его мыслям, из-за двери раздался веселый голос Бутягина:

– Выходи ужинать, Лев Иванович. Ничего, что я на «ты»?

– Какой разговор, Андрей Петрович! – Гуров вышел на кухню бутягинского домика, ярко освещенную стоваттовкой в самодельном оранжевом абажуре. Ароматы ощущались столь аппетитные, что гуровский желудок свернулся в тянущей приятной судороге, а рот наполнился голодной слюной, как у собачки академика Павлова. – Тогда, позволь, и я тебе без китайских церемоний «тыкать» стану.

– Вот за это и выпьем по первой на бу… бра… тьфу, черт, не выговоришь это слово басурманское, на брудершафт! Ты как, употребляешь в разумных пределах? Вот и слава господу! У меня, знаешь ли, самогончик свой, на горном памирском чабреце настоянный, сынок старший привез. Он альпинист у меня. То ли «снежный барс», то ли еще какая пантера… Ничего, что самогонкой угощаю, или тебе, как милиционеру, нельзя? Ты с самогонщиками-то, случаем, не воюешь? А то вот он, – Бутягин лукаво хмыкнул, – нарушитель!

Лев грустно улыбнулся. Еще и месяца не прошло, как одна очень милая молодая женщина задавала ему точно такой же вопрос. И ответил он как в тот раз:

– Не воюю, Андрей Петрович. Я все больше с бандитами, грабителями, взяточниками, насильниками да маньяками сражаюсь…

Борщ, сваренный Бутягиным, оказался вне всякой критики: красно-оранжевый, густой, такой, что ложка стояла, с замечательной, свежайшей сметаной… На второе Андрей Петрович нажарил картошки с тоненько нарезанными кусочками свиного сала, залив ее яйцом. Плюс бочковые грузди собственной засолки да квашенная с брусничным листом капуста, смешанная с колечками темно-фиолетового, сахаристого на срезе лука… Самогон двойной очистки на чабреце тоже не подкачал. Изумрудно-зеленого цвета, с мягким мятным ароматом и божественно крепкий. Давненько Лев не выпивал с таким удовольствием. Про еду, под которую любой русский мужик усидит без всякого вреда для здоровья хоть поллитру такой амброзии, и говорить нечего. Гуров лопал, как изголодавшийся крокодил. Бутягин старался не отставать от своего свежеобретенного квартиранта, но не столько ел, сколько любовался гуровским аппетитом и прямо-таки цвел от удовольствия. Давно замечено: мало что так радует доброго хозяина, как взапуски уплетающий его стряпню гость!

Как и предполагал Гуров, старик почти не закрывал рта; общество Пальмы, сидящей под столом и дожидающейся своей очереди, умильно постукивая хвостом, ему явно приелось. Лев кивал и одобрительно похмыкивал в ответ, он решил дать своему хозяину выговориться, а уж потом и самому ненавязчиво порасспрашивать его.

– …а вот давай я тебе, Лев Иванович, анекдот расскажу, – продолжал уже изрядно захмелевший Бутягин. – Вызывает, значит, наш президент дух Сталина с того света и спрашивает: что, дескать, Иосиф Виссарионыч, посоветуешь в плане обустройства страны и наведения порядка?

Анекдоту этому было в обед сто лет: применительно к Брежневу Лев слышал его еще во времена комсомольской юности, но перебивать старика не стал, полюбопытствовал – что же в современном-то варианте «отец народов» предложит первым пунктом?

– Тот ему отвечает: «Во-первых, Владимир Владимирович, пересажай всю Госдуму, а во-вторых, перекрась Мавзолей в зеленый цвет!» – «А зачем Мавзолей перекрашивать?» – спрашивает его Путин. – Андрей Петрович тоненько захихикал, не дожидаясь конца анекдота, но затем собрался с силами и торжествующе закончил: – «Так и знал, что по первому вопросу возражений не возникнет!» – отвечает ему дух Сталина.

«А что, – подумал вежливо засмеявшийся Гуров, – это ведь мостик, который мы перекинем от политических абстракций к нашим насущным проблемам – Бутягин как-никак барановский избиратель!» Лев не стал дожидаться, пока Андрей Петрович вспомнит очередной бородатый анекдот:

– Я тоже, грешным делом, болтунов этих недолюбливаю. А ты, Андрей Петрович, голосовать ходишь? Вот у вас год назад такой Баранов Виктор баллотировался. Как он, человек приличный, по твоему разумению? Это ведь мы в столице пес знает кого наизберем, а у вас хоть тоже не деревня, но вы лучше своих земляков знаете.

– Что тебе сказать? Все они одним миром мазаны, а Баранов еще и жулик первостатейный, но мужик крепкий, деловой и ухватистый. Я бы за него и проголосовал, пожалуй: если кто-то все равно это место займет, так с такими хоть есть надежда, что не только себе в карман, но и для района что сделают… Улицу ты нашу разглядел, это же не улица, а танкодром после учений! Но я не пошел, обиделся. – Бутягин некоторое время молчал, грустно улыбаясь. – Его агитаторы тут по домам ходили и по килограмму сахара пенсионерам раздавали. А на митингах, люди говорили, так даже по бутылке водки, вот как! Противно мне стало… Плюнул я на это дело и вообще на выборах не был. Но бабки местные сахарок халявный за милую душу цапали. Я, сказать по правде, и не интересовался, прошел он в депутаты или нет…

– Прошел, – задумчиво заметил Лев. – Но мужик, говоришь, деловой? С разбойничками вашими дружбу не водит?

– Пес его знает. Я-то не разбойничек, а строитель с пятнадцати лет. Так вот, когда он особняк на Княжеской ремонтировал, в бригаде, которую он нанял, мой давний приятель штукатуром-облицовочником вкалывал. Мы с ним как-то раз на рынке встретились, то да се, в пивнушку посидеть зашли… Санек о нем хорошо отзывался: аванс большой заплатили им и с расчетом не кинули, как это сейчас у «новых русских» повелось. И в делах наших разбирается, на объекте торчал, смотрел, чтобы не схалтурили. Да не один торчал, а с бабой: ладно бы с женой, а то с молодой такой сикухой! Санек-то мой в возрасте уже мужик, но как про нее рассказывал, так аж глаза, как у молодого, горели!

«Опаньки, – подумал Гуров, – значит, Виктория его не только по кабакам да приемам сопровождает. Это наводит на серьезные размышления. Если женщина появляется с близким ей мужчиной на стройплощадке, она вряд ли удовольствуется ролью любовницы, это элементарная прикладная психология».

…Третью его просьбу – под каким-нибудь благовидным предлогом зазвать в кабинет Викторию Зитко – Дорошенко выполнил с явной неохотой.

– Ладно Баранов вам дался чего-то, но девочка тут с какого боку? – Остап Андреевич поморщился, но по селектору с кем-то связался, и через несколько минут подруга Виктора Владимировича Баранова уже протягивала «ректору» стопочку непонятных ярких бумажек – похоже, проспектов. На Гурова она и не взглянула, что неожиданно зацепило самолюбие Льва.

Ничего, буквально ничего не было в этой высокой, чуть полноватой молодой женщине из ряда вон выходящего. Коротко остриженные, слегка вьющиеся темно-русые волосы, под стеклами очков в тонкой оправе карие глаза с большими пушистыми ресницами, немного курносый носик. Очень белая и гладкая кожа. Нет, не манекенщица из модного журнала. И фигура нестандартная, по нашим временам из моды вышедшая: слишком большая, правда, очень высокая грудь, бедра широковаты… Но и «бизнес-леди» – самый ненавистный Льву тип женской внешности – не напоминает. А напомнила она Гурову популярнейшую французскую актрису его молодости – Брижит Бардо в триумфально прокатившемся тогда по экранам страны «Фанфане-Тюльпане», где ее партнером был неподражаемый Жерар Филип. И как от знаменитой француженки, от Виктории исходил непонятный, волнующий и пряный женский магнетизм, действующий на любого мужика подсознательно.

* * *

Нет, не зря надеялся Гуров на то, что Крячко накопает что-нибудь в Москве. Станислав и накопал!

…Звонок по 02 поднял на крыло ГНР – группу немедленного реагирования. Но дело, скорее всего, закончилось бы просто еще тремя трупами, если бы не профессионализм Крячко и добросовестность дежурного по городу, принявшего звонок перепуганного бомжика Петро.

Еще в понедельник Станислав разослал по всем райотделам, по всем милицейским структурам столицы указание: где бы и как бы ни всплыли упоминания о Каланчевке, субботе, любых, связанных с этим заморочках, – немедленно связываться лично с ним. Услышав слова: «Стреляли в него, в субботу, на Каланчевской! Камуфляжка на нем, с птицей какой-то…» – дежурный тут же набрал номер Станислава.

Как и Гуров, тот не верил в совпадения, с места его буквально сорвало, лишь успел сунуть в карман «ПМ». Затем, не успев даже накинуть куртку, Крячко оказался за рулем своего «мерса». Станислав потом сам не мог понять, как он смог оказаться на Каланчевской площади меньше чем за четверть часа.

Он увидел справа от здания вокзала машину ГНР и, поняв, что сейчас случится, кинулся бежать в глубь товарного двора вокзала, как редко когда бегал, на ходу передергивая затвор пистолета.

Крячко успел. Первое, что он увидел, – четырех крепких парней с «кедрами» на изготовку. Станислав жутко заорал: «Не стрелять! Это приказ! Я сам, страхуйте!» Было что-то такое в его голосе, что послушались его немедля и беспрекословно расступились. Проскочив еще с десяток метров, Станислав увидел финальную сцену.

Страшно бледный, явно тяжело раненный парень в камуфляжке с белым орлом одной рукой держится за угол вагона, а трясущейся другой сжимает пистолет. Это мой, понял Стас, его – только живым! Двое других – несомненная криминальная пехота. У обоих «стволы». Вот один поднимает руку, целится Крячко прямо в лоб. А второй…

Секунды потекли замедленно, тягуче, «в ритме деепричастий», как любил выражаться Гуров.

Второй успел выстрелить прямо в грудь раненого паренька, тот рухнул, а убийца перевел «ствол», целя в голову упавшего, чтоб уж наверняка, но еще одного выстрела Крячко ему не дал cделать. Сейчас жизнь парнишки была Стасу важнее собственной! Он трижды выстрелил – из спины бандита трижды выхлестнуло кровью. Над ухом Крячко резко взыкнуло.

«А промахнулся ты, тварюга, – с острой радостью мелькнуло в голове Стаса, – значит, поживем еще!» Тремя прыжками преодолев разделяющее их расстояние, он выбил пистолет и взял руку бандита в мертвый захват, а затем, резко развернувшись всем корпусом, как лучшую музыку, услышал мерзкий хруст локтевого сустава своего несостоявшегося убийцы. Тот обмяк и рухнул к ногам Станислава.

– Вот эт-то класс! – делился впечатлениями в дежурке один из «гонорейщиков» через два часа. – Я такого и в кино не видал! Вот эт-то опер!

А про несчастного бомжика в суматохе как-то позабыли. Мало чему в своей несуразной жизни он так радовался!

Глава 9

– Так что, Лев Иванович, – вновь отвлек Гурова от размышлений голос Бутягина, – давай еще по одной, покормлю я Пальму да пойду «ящик» посмотрю. Хочешь – присоединяйся, а нет – иди отдыхай. Может, чайку тебе свеженького плеснуть? Я-то после самогонки не хочу, а ты не стесняйся.

– Спасибо тебе, Андрей Петрович, наелся я, как архиерей на поминках, да и поговорили мы с тобой душевно. Пойду и правда прилягу, завтра день тяжелый у меня. Ты мне вот что еще подскажи. – Лев отрицательно покачал головой, отодвигая большой заварочный чайник, протянутый ему радушным хозяином. – Где у вас центральная контора АООТ «Дизель»? Пешком дойти недалеко? Чтоб твоя «лошадка» от нового седока отдохнула. И, кстати, чем они живут? Крепкая фирма, как считаешь?

– Тут близко совсем. За вокзалом, как пройдешь три квартала по Республиканской, свернешь вправо на Луговую. Там пятиэтажка из желтого глазурованного кирпича, я же ее и строил, в семидесятом еще. Там раньше заводоуправление было, да и сейчас, только называется как-то головоломно. А фирма, – на некоторое время задумавшийся Андрей Петрович примолк, – мощная фирма! Была когда-то. А потом… Ты же помнишь, что в девяностые творилось. И «Дизель», и «Изумруд» – все прахом. – Он огорченно нахмурил брови, но затем, вспомнив что-то, улыбнулся: – Правда, сейчас вроде сызнова на ноги становится завод, есть слушок, что собираются в России наконец-то легковушку с дизельным движком выпускать, а заказ на движки эти у нас разместить! Лишь бы не враньем оказалось, это для города было бы о-го-го! То-то к нам и янкисы, и дойчи зачастили – чуют, сволочи, что оборудование у них закупать придется.

«Вот это новости, – подумал Гуров. – Если это не треп, то такое тут «о-го-го» намечается, такими уже не просто деньгами, а деньжищами пахнет, что заинтересованные лица пес знает на что пойдут, лишь бы к дележке пирога прорваться. Срочно, прямо завтра, с утра пораньше – в дирекцию этого АООТ, на Луговую. Как бы еще узнать, насколько в этих возможных пертурбациях Виктор Владимирович Баранов заинтересован? С его-то активностью не может же он в стороне остаться?»

Лев еще раз поблагодарил Бутягина за прекрасно проведенный вечер, потрепал по загривку радостно подвизгнувшую Пальму и, вежливо отказавшись от совместного просмотра «ящика» – он органически не выносил телевизор, – отправился в свою комнатушку.

То затихающий, то усиливающийся дождик мягко, убаюкивающе шуршал по крыше. Лев, с наслаждением втянув в себя напомнивший детство запах свежевыглаженного постельного белья, вытянулся под толстым и теплым байковым одеялом, закрыл глаза и, повернувшись на бок, провалился в сон.

* * *

А в это же время на другом конце темного, продутого ноябрьским ветром города события развивались совсем не так мирно, как в уютном домике на улице Ленинских Зорь.

…Ресторанчик экзотической китайско-корейско-японской кухни «Счастливый дракон» открылся в Славояре недавно. Он сразу стал пользоваться повышенной популярностью в криминальных и околокриминальных кругах – мода есть мода, ее законам подчиняются даже те, кто давно чихать хотел на все другие законы. По негласной договоренности, расположенный на Малой Васильевской «Дракон» считался нейтральной территорией, «забивать стрелки» и устраивать разборки предпочитали в других местах. Надо же и бандитам иногда где-то посидеть в тепле и уюте, на других посмотреть, себя показать…

Восемь столов в центре небольшого овального зала были полностью укомплектованы – сразу по две пары за каждым; за двухместным – для особо почетных гостей, девятым, рядом с баром, – сидела, покачивая высокий бокал с оранжево-зеленым напитком, молодая привлекательная брюнетка в серебристой блузке с глубоким вырезом. Ее vis-а?-vis привлекательностью не отличался: мужик лет пятидесяти, похожий на портового биндюжника и комплекцией, и выражением физиономии, багрово-красной, как и сдавленная модным цветастым галстуком мощная шея, выпирающая из тесноватого ворота белоснежной рубашки. Наклонив голову, он с явным отвращением смотрел на содержимое глубокой тарелки из тонкого фарфора – безумно дорогое и донельзя престижное фирменное блюдо «Счастливого дракона» – акульи плавники по-японски, в маринаде из горького лимона. Есть эту самурайскую пакость ему не хотелось совершенно, но известный в криминальных кругах Славояра под нежной кличкой Дусенька мужчина был бережлив, и раз уж «такие бабки плочены»…

Вдоль стойки бара расположились еще четверо посетителей: двое молодых парней с накачанными мышцами и туповато-блаженными рожами бодигардов, Дусенькины охранники и «шестерки» для мелких поручений, и две броско одетые девицы с внешностью, не оставляющей сомнений в их профессии.

Около девяти вечера занавесочка из обожженного бамбука, отделяющая зал от гардероба, раздвинулась и пропустила еще одного посетителя. Это был высокий худощавый парень лет двадцати с небольшим, одетый в облегающие черные брюки из толстой джинсовки и черную же водолазку, поверх которой на его худых плечах болталась, как на вешалке, свободная куртка из такой же, как и брюки, плотной ткани. Черты его лица чем-то напоминали американского индейца, как принято их изображать на иллюстрациях к романам Фенимора Купера.

Парень неторопливо подошел к стойке бара, уселся на свободный табурет под желтым бумажным фонариком и заказал себе «Цинь-тяо». Через пару табуреток по левую руку от него место у стойки занимал один из бодигардов. Отвернув голову от неумолчно щебечущей соседки-проституточки, он глянул мельком на своего нового соседа, быстро отвел взгляд и вскоре уставился снова с нескрываемым любопытством. Что-то необычное почудилось ему в застывшем выражении костлявого лица, в расширенных зрачках, судорожно сжатых бледных скулах. Потом, уже допрашиваемый как свидетель, незадачливый бодигард скажет, что больше всего неизвестный походил на человека, испытывающего очень сильную боль и усилием воли заставляющего себя не показать этого.

Специалисту такой внешний вид много о чем скажет, но молоденький охранничек (поскупился Дунчонкин нанять настоящих профи, на репутацию свою понадеялся) был прост, как репа, и, на свое счастье, о препаратах пирогексеналового ряда ничего и никогда не слышал. Видимо, из мальчишки-телохранителя со временем получится классный специалист, внутреннее чувство подсказало ему: от соседа по стойке можно ждать неприятностей, и кто знает, как обернулось бы дело, не дерни его проституточка за руку… О чем она хотела спросить своего кавалера, навсегда осталось покрыто мраком неизвестности, потому как неприятности не замедлили последовать.

Отставив недопитый бокал, «команч» каким-то судорожным движением запустил левую руку (он, очевидно, был левшой) за правый борт своей джинсовки, одновременно вставая с высокой табуретки и разворачиваясь вполборота к залу. Еще секунда, и он упал на одно колено, держа пистолет прямо перед собой двумя вытянутыми руками, как в классических ковбойско-шерифских вестернах. Дважды полыхнуло. Грохот в тесном пространстве зала был просто оглушительным.

Знающие люди утверждают, что «макаров» не самый удачный из существующих в природе пистолетов. С этим трудно спорить. Конечно, далеко массовому российскому шпалеру до элитного «марголина», мощного «стечкина», да хоть бы и до слегка устаревшего, но по-прежнему любимого народом тульского «токарева», не говоря уж о любимой системе полковника Гурова – хищно-изящном, грациозном, как черная пантера, немецком «штайре» и прочей импортной экзотике. Но простоты в обращении и высокой начальной скорости пули у «макарки» не отнимешь, а из этого следует, что на расстоянии двух-трех метров он даже в не слишком опытных руках способен понаделать таких дел…

Он и понаделал. Первая пуля угодила Дунчонкину точно в середину груди и прошла навылет, разбив по пути огромный светильник в виде колонны из кварцевой трубы, наполненной подкрашенной смесью спирта и глицерина, с плавающими в ней нафталиновыми блестками. Уже мертвый, с кровавой дырой в спине, как трепыхающий крыльями обезглавленный петух, Дусенька судорожно оттолкнулся ногами от пола, как будто пытаясь встать. И тут его нашла вторая пуля, угодившая в левое ухо и на выходе снесшая Дунчонкину всю правую половину черепа. Кровавые ошметки с мерзким хлюпаньем шмякнулись в недоеденную порцию акульих плавников по-японски; фонтан из человеческих мозгов, крови и маринада из горького лимона брызнул на серебристую блузку брюнетки, до которой внезапно дошло, что у ее ресторанного спутника не хватает половины лица. Дико визжа, она оттолкнула стол, вскочила и, поскользнувшись в глицериновой луже, тяжело грохнулась прямо на труп, под ноги рванувшемуся к убийце официанту-корейцу, который, в свою очередь, по инерции перелетев через мертвого Дусеньку и отключившуюся в глубоком обмороке брюнетку, впоролся переносицей в столешницу.

Завоняло тухлятиной свежесгоревшего пороха, кровью и паленой изоляцией светильника. Человеческая психика – забавная штука. Когда наступает запредельное торможение, человек как бы отключается от всего и продолжает заниматься своим делом. Поэтому весь этот кошмар шел под сопровождение медленной, тягучей мелодии трио музыкантов на эстраде. На несколько секунд время словно остановилось. Музыканты опомнились одновременно с бодигардами покойного Дунчонкина: первые бросились к выходу, а пришедшие в себя телохранители – к «команчу»-убийце. Зал взорвался многоголосым криком. Все произошло настолько быстро, что человек едва успел бы спокойно сосчитать до десяти за этот промежуток спрессованного времени.

Уже упомянутый парнишка-охранник, насторожившийся с самого появления убийцы в зале «Счастливого дракона», рассказывал наутро следователю городской прокуратуры, что больше всего его потрясла полная неподвижность лица повернувшегося к ним убийцы. «Как робот какой или зомби из ужастика, – говорил он, чуть ли не стуча зубами от пережитого. – Спаси, господь, еще когда такое увидеть!» Не вставая с колена, тем же резким, дерганым, как у марионетки, движением «команч» подсунул еще дымящийся ствол пистолета под свой подбородок и нажал на спусковой крючок…

Что-что, а застрелиться из «макарова» очень даже можно, в этом сходятся все специалисты. Но «команчу» не повезло: пуля лишь прошла сквозь щеку навылет, оторвав ему ухо. Сила удара была, однако, настолько велика, что он немедленно рухнул на заляпанный кровью пол, потеряв сознание. Стреляться тоже надо уметь!

…Когда старший лейтенант, командир прибывшей на место преступления через двенадцать минут группы немедленного реагирования, увидел, что осталось от головы Дунчонкина, то даже у него, далеко не новичка и не слабонервной барышни, лицо стало цвета парникового огурца на срезе, а желудок скрутил тяжелый выворачивающий спазм. Ничего, сдержался. Служба есть служба…

Глава 10

Утро показалось Гурову удивительно теплым, может, оттого, что он слишком уж ожидал ледяного холода. За бутягинской калиткой сбившиеся тесной стайкой воробьи клевали размокший огрызок шоколадного батончика в блестящей красной обертке, весело, как в апреле, чирикая.

Время было довольно позднее: Лев успел не торопясь попить с Бутягиным чая, за которым говорили все больше об автомобилестроении – Гуров твердо решил первую половину сегодняшнего дня посвятить АООТ «Дизель» и попытаться понять, что же такое опасное для своей жизни мог знать покойный Марджиани и, главное, кому он был опасен. В заводоуправление – за неимением лучшего термина Гуров называл для себя расположившуюся на Луговой контору именно так – он шел без всяких предварительных звонков, согласований и прочей неизбежной ритуально-бюрократической тягомотины, надеясь лишь на «бронебойность» его командировочных бумаг, подписанных лично министром. С такими документами даже милиционеров обычно встречают радушно.

Так все и получилось. Через час он уже сидел в небольшом уютном кабинете и с интересом слушал его хозяина. Петр Валентинович Гриценко долго и безуспешно пытался объяснить Гурову, какое место занимает он в структуре АООТ, но, как выяснилось, сам не до конца понимал, что за зверь такой «эксклюзивный менеджер по техническим вопросам производства». Совместными усилиями решили, что если по-старому, то главный инженер, что Гурова вполне устраивало.

Застреленный в столице почти неделю назад, Марджиани выполнял, по словам Гриценко, исключительно важные функции в совете директоров «Дизеля» и пользовался заметным весом при принятии решений. На Тенгизе Резоевиче замыкались все связи с основными поставщиками и смежниками завода, в том числе и зарубежными, что сейчас становилось особенно важно. Гуров был далек от проблем российской автомобильной промышленности (сам он непатриотично разъезжал на «Пежо») и слушал импровизированную лекцию Петра Валентиновича поневоле внимательно. Иначе с Марджиани не разобраться, да и вчерашний разговор с Бутягиным не шел из головы.

Гриценко оказался настоящим фанатом своей отрасли, Лев только жалел, что выслушивать главного инженера довелось ему, а не Крячко, уж эти двое точно нашли бы общий язык! Слова Бутягина по поводу планируемой к выпуску массовой российской дизельной легковушки подтвердил сам Гриценко, теперь посвящавший Гурова в подробности этих наполеоновских планов и возможного участия в их осуществлении родного предприятия с подлинно поэтическим жаром.

– Мы, – говорил нашедший благодарного слушателя Гриценко, – вряд ли станем лидерами в информатике, кибернетике, биотехнологии. Время, Лев Иванович, упущено! А вот авиа– и автомобилестроение вполне можем развить на достойном уровне. Традиции есть, потенциал от оборонки высочайший остался. Вы печальную повесть о нашем славоярском «Изумруде» слышали? Вот видите! Ведь это чистая профанация – заводы, вчера еще выпускавшие «СС-30», перепрофилировать на кастрюли-скороварки и прочие мясорубки!

– Так что же мешает, Петр Валентинович? – с искренней заинтересованностью спросил Гуров.

– Знаете, – с мягкой улыбкой ответил Гриценко, – мой приятель и однокашник, Гена Епифанов, он потом на «Изумруд» от нас перешел, на этот вопрос лучше всех ответил двумя словами: дурость и лень…

Гуров весело рассмеялся, одновременно подумав: «Епифанов… Гм! Где-то я эту фамилию слышал, и недавно совсем. Где?»

– Я понимаю, – откликнулся Лев, – отстали основательно, и не стоит пешком карабкаться на сотый этаж, если можно сесть в лифт, но неужели без Запада никак нельзя обойтись?

Гриценко иронически хмыкнул:

– Еще при Иване Васильевиче мы продавали англичанам пеньку, а покупали у них канаты. Пятьдесят процентов всего национального дохода при Николае Павловиче составляли продаваемые за границу сибирское золото и сибирская пушнина. При Александре Александровиче Россия продавала немцам пшеницу зерном, а покупала у них пшеничную муку. Про брежневские нефтедоллары и не говорю! Но мечты, быстренько и безболезненно избавиться от этих бед национального характера… М-да… Я вам с полной ответственностью говорю – без Запада мы не потянем, но сотрудничать с ними, покупать не отдельные станки, а линии и технологии надо грамотно!

– Я правильно понял, – переводил разговор в нужное русло Гуров, – что Тенгиз Резоевич занимался именно этой стороной вопроса? Давайте подробнее, хорошо? Зачем он отправился в Москву неделю назад? В чем был главный нерв его работы? Кому он мешал? Кто мешал ему?

Разговор затянулся, и здание управления АООТ «Дизель» Гуров покинул лишь через полтора часа. Ноябрьское утро, так обрадовавшее Льва, обмануло: погода опять испортилась. Дождь клубился в воздухе роем мелких иголок, неприятно покалывающих лицо, руки без перчаток мерзли. Повезло, что идти до губернского управления внутренних дел было недалеко – всего-то три квартала и повернуть с Луговой на параллельную Козельскую.

Гуров неторопливо шагал, машинально стряхивая с волос мелкие водяные брызги и приводя в порядок полученную от Гриценко информацию.

Перепрофилирование славоярского завода на малогабаритные движки для легковушек было делом безумной сложности. Ставку изначально сделали на закупку готовой линии, под это были пробиты на уровне премьер-министра гигантский беспроцентный кредит и значительные налоговые льготы. Но у кого же покупать? В игру вступили автомобильные империи Детройта. Детройт – это «большая приозерная тройка»: «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер». Из объяснений Петра Валентиновича Лев не понял, почему в соискателях очень жирного долларового куска остались только две первые могучие транснациональные корпорации, а «Крайслер» забраковали сразу же, да это и не было для него принципиально важным. А что было? То, что Марджиани, сначала однозначно высказывавшийся за то, чтобы подписать контракт с «Дженерал моторс», около месяца назад стал вдруг сомневаться, говорить о неких дополнительных гарантиях. И что, поинтересовался Гуров у Гриценко, он стал склоняться в пользу «Форда»? Возможно, но теперь окончательное решение – а до встречи с представителями фирм осталось всего ничего – будут принимать уже без него.

Вот как? Без него, значит? Лев механически отметил, что пора поворачивать на Козельскую: до здания губернского УВД осталось не более пяти минут хода, а надлежащего порядка и ясности в голове все нет, прямо хоть возвращайся назад и ходи кругами, пока не осенит… Он понимал, конечно, что, когда два таких монстра, как «сладкая парочка» с побережья Великих озер, вступают в драку, даже по их масштабам скромную, оказаться между… Чревато, знаете ли! Тут ведь стоит чуть толкнуть, даже только попытаться толкнуть чашечки весов, и такие силы в действие вступят! Тем паче если сначала «склонялся» вроде туда, а потом? Куда? В другую сторону? Могли за такое убить? Запросто, и не за такое убивают.

«У каждой медали две стороны, – привычно подумал Гуров. – Вторая сторона в нашем случае вот какая: если встать в схватке промышленных монстров на нужную сторону да помочь одержать одному из противников победу, оставшись при этом целым, это автоматически и навсегда решает все и всяческие жизненные проблемы вроде денег, положения в совете директоров и прочее».

Относительно заинтересованности Баранова в хитрой этой ситуации Гриценко толком ничего Льву не сказал, просто не знал. Но своего явно паршивого отношения к Виктору Владимировичу скрывать и не думал. Тоже показательно – ничего плохого тот ни ему лично, ни его заводу не сделал, а вот пойди ж ты… Значит, соответствующая у фигуранта репутация! Как не хватает Станислава – и лично, и его результатов, должен же «друг и соратник» за эти пять дней что-то накопать…

Подходя к дверям Славоярского УВД, Гуров решил прозвонить Крячко, а если, что вероятнее всего, на месте его нет – волка ноги кормят, – связаться с Орловым. Подробно докладывать о ходе дел Лев из здания УВД не собирался. Тем более докладывать пока было особо не о чем. Но хоть сообщить, что жив-здоров, переправить Дмитрию по e-mail материалы на дорошенковских питомцев, наконец, попутно узнать у местных пинкертонов, что нового творится в Славояре… «Держи руку на пульсе, – усмехнулся про себя Гуров, – и не прошляпишь инфаркт у клиента». Он вспомнил, где слышал фамилию Епифанова, – поклонник царя Ирода из вчерашнего разговора с Дорошенко. Тот, упомянув вскользь этого человека, еще как-то покривился странно. Надо уточнить, кто он такой, этот детоненавистник, и чем сейчас занимается.

Свои дела он закончил быстро, еще до обеда. Затем Лев сбросил Диме «академические» данные с дискет и, освободившись от текучки, решил навестить на рабочем месте понравившегося ему майора Курзяева.

Лысый толстячок приветливо помахал Гурову рукой, встал из-за обшарпанного стола и двинулся к выходу из кабинета.

– Здорово, полковник! Пойдем подымим? – полувопросительно сказал Курзяев.

– Да я вообще-то не курю почти – так, балуюсь, – неуверенно начал Лев и вдруг понял, что очень хочет хотя бы несколько раз затянуться. – Но с тобой за компанию отравлюсь, если угостишь сигареткой.

– О чем речь?! – Курзяев протянул ему пачку «Marlboro», и они присели на подоконник коридора третьего этажа, отполированный задами многочисленных предшественников.

Закурили. Лев смотрел в давно не мытое, серое окно, за котором в таком же сером тумане ветер раскачивал ветви высокого тополя. Он уже успел поделиться с Курзяевым своими впечатлениями от вольной академии и с интересом ждал его реакции.

– Надоел мне этот «Поиск», как чирей на заднице, – досадливо сказал майор. – То наркоту у этих друзей находят, то еще какую гадость… Их студент учудил вчера по первому разряду. Дело не на мне, но…

– А что такое? – лениво, больше из вежливости, поинтересовался Гуров.

– Некий Алексей Преображенский – еле личность установили, кстати, – вчера вечером в кабаке ухлопал с двух выстрелов в упор из «макара» одну сволочь, а потом пытался застрелиться, но неудачно. Сейчас в клинике. Прострелил себе щеку, ухо оторвано с корнем, сотрясение мозга и жуткая кровопотеря, но спасут. Тогда и поговорим. А учился у этого жулика Дорошенко на каком-то эзотерическом восточном курсе.

– А почему его жертва – сволочь?

– Потому что сволочь. Ты не забыл, я оргпреступностью занимаюсь? Так покойный из моего контингента, поэтому и боюсь, что пристегнут к этой безнадеге. Дунчонкин Владимир, кличка Дусенька. Контроль транзита кавказского спиртного через нас на север и на запад. Уличные проститутки центра города, ну и прочие мелочи в том же духе. Был к Юналиеву-Мулле близок, пока Домовой того к аллаху не отправил.

– Вот ка-ак, – задумчиво протянул Гуров. – Ну а мотив всей этой пальбы: сперва в Дунчонкина, а потом в себя?

– То-то и оно, что хрен его знает. Молодой парень, перед законом чист. Телохранитель Дунчонкина говорит, что парень сильно не в себе был. И рожа, по его словам, как из фильма про Дракулу.

Гуров скептически улыбнулся. Он-то знал, как слишком часто и слишком неосторожно принимаем мы на веру самый несуразный вздор, стоит только рассказчику начать свою побрехушку с магических слов: «Я видел своими глазами…»

– Зря улыбаешься, полковник. У этого эзотерика в крови следы пирагексаминала натрия нашли. После такого не то что на Дракулу, на Фредди Крюгера похожим сделаешься.

– Слушай, майор, просвети меня, темного, что это еще за новая пакость? Ты позавчера говорил, что находили там, в «Поиске», некую дрянь с похожим названием, но я в новомодной «дури» слабо разбираюсь.

– Я тоже не ахти какой специалист. Так, по верхам. Это не природные вещества, синтетика. Ну, про «экстази» ты наверняка что-то слышал. Так вот, нечто вроде. Только еще хуже, просто всем дряням дрянь. С «экстази» придурки, помимо кайфа, сексуально отвязываются, девки их вообще наподобие сучек в течке становятся и на любой выступающий предмет как оглашенные бросаются. А тут… Контроль внушаемости полностью снимается, эмоциональный дисбаланс жуткий, им приятны такие вещи, которые нормальному человеку просто в голову не придут. Садомазохистский усилитель. Последний писк молодежной моды.

– Во-он что, – задумчиво проговорил Лев. – Если я правильно понял: стоит чихнуть рядом с таким типом, он может за смертельное оскорбление принять и убить за милую душу?

– Вот-вот. И убивают. И кайф от этого ловят, а может, самым продвинутым уже и самоубийство в кайф!

– Давай-ка, – задумчиво протянул Гуров, – прямо сейчас дойдем до клиники. Хочется мне на этого парнишку взглянуть и медикам пару вопросов задать. Чую, жареным тут пахнет! А по пути нелицеприятно побеседуем.

Они шагали по осеннему городу и беседовали. Нелицеприятно…

– Смотрю я, забавный у вас в Славояре подход к борьбе с мафиози получается. – Гуров смягчил резкость своих слов широкой открытой улыбкой. – Мочат они друг друга направо и налево, а господа менты, похоже, весело распевают при этом «таскать вам не перетаскать…». Заметь, это я по твоему же собственному позавчерашнему рассказу. Да не хмурься, майор! Однако это который «авторитет» за последние три года? Пятый? Шестой? Профессия у них, конечно, вредная, но с такими темпами естественной убыли бандитов ты рискуешь без работы остаться – ловить некого будет.

– А хорошо бы, – мечтательно отозвался Курзяев.

– Ладно вы. Но куда «крестный отец» смотрит? Прасолов, кажется, Домовой, я не ошибаюсь? Расскажи-ка мне, майор, про этого реликта славянской бытовой мифологии подробнее. Интересующую меня фигуру он ведь с самого начала «крышует» и сейчас под крылом держит.

Глава 11

…По-всякому становятся криминальными авторитетами. Разными бывают пути преступников к верхушке иерархии, а криминал, пожалуй, самая иерархически строгая структура российского общества.

Федора Прасолова вывела туда даже коллег-бандитов изумлявшая картинная жестокость и беспощадность. Он умел и любил работать на публику, в преступной среде такое умение высоко ценится. Социологи давно обратили внимание на забавную схожесть преступной среды с примитивными дикарскими племенами типа новогвинейских папуасов-людоедов: культ грубой силы, обязательная татуировка, несущая информацию о подвигах хозяина, жестокие обряды инициации – у дикарей прокалывание юношам ушей, подпиливание зубов, у блатных – «прописка» новичка в камере и прочие совпадения. Особый обрядовый язык. А самое главное – непоколебимая уверенность дикаря в своей и своего племени исключительности. Лишь они – настоящие люди, а остальных можно и нужно кушать. Сравните с блатотой. Похоже?

Дикарь, удививший своих соплеменников, переплюнувший их в зверстве и сделавший это ярко, так, чтоб запомнилось людоедам-сородичам на всю жизнь, имеет очень неплохие шансы стать вождем. Надо только, чтобы зверство было не наигранным, шло от души.

Федор Прасолов людей терпеть не мог, но очень любил животных. Недаром его Panasonic был настроен исключительно на Animal planet. Так что в ловле енотовидной собаки под собственным столом, о коей рассказывал Баранову Геннадий Епифанов, ничего особенно удивительного не было. Чем енотовидная собака хуже черта или японского ниндзя – в нормальном состоянии любого из этих персонажей встретить затруднительно, а Белая Леди тем и характерна, что показывает своим любовникам картинки по принципу «у кого что болит, тот о том и говорит»…

К трем собакам, выводку кошек, голубям, волнистым попугайчикам и здоровущему розовому какаду Борьке Домовой получил в девяносто первом году от тираспольских собратьев по ремеслу экзотический подарок: двух полуторамесячных детенышей африканской пятнистой гиены, кобелька и сучку. Как уж они оказались в руках молдавских «братков» – неизвестно, не иначе те зоопарк сдуру ограбили… Также неизвестно, что за любитель Шекспира в прасоловском окружении посоветовал Домовому назвать щеняток Ромой и Юлей. Известно, что через год эти домашние любимцы вымахали в здоровенных жутких зверюг, а еще через полгода…

В руки Федора попался один из его давних недругов, лидер «мелькомбинатовской» группы Саня-Красавчик, из бывших спортсменов. За компанию с ним перед Домовым предстал его же, прасоловский, бригадир, о котором пошел слушок, что он, дескать, скурвился и около Красавчика трется. После недолгой беседы и тому и другому аккуратно перебили ломом голени и перенесли в подвал прасоловского особняка, отличавшийся прекрасной звукоизоляцией. Растерянные, с мутящимся от боли сознанием бандюки никак не могли взять в толк: зачем по периметру подвала ставят кинософиты и устанавливают в различных точках помещения аж три импортные студийные видеокамеры? Рома с сестренкой Юлей тоже не могли понять: зачем их загоняют из просторного вольера в тесную транспортную клетку? И еды им сегодня не давали, безобразие! Когда сладкую парочку с именами знаменитых любовников запустили в подвал и плотно закрыли его дверь, камеры включились автоматически. Они были запрограммированы на двенадцатичасовую работу: руки-то людям оставили целыми. Правда, гиены управились значительно быстрее. К огорчению хозяина, Юлечка с неделю после этого прихрамывала: кто-то из двоих, не угодивших Домовому, умудрился слегка вывихнуть ей правую переднюю лапу.

Из видеозаписи смонтировали получасовой ролик, сделали несколько копий и разослали по адресам наиболее «видных» и «уважаемых» в Славояре бандюков. Сам Курзяев этот шедевр не видел, но, говорят, все фильмы ужасов могут отдыхать.

– Вот так, Лев Иванович, – закончил майор свой рассказ. – Даже если и не все здесь правда, то само направление приукрашивания очень о многом говорит. Прасолов еще жутко пьет, особенно последние пять лет. Нарколог у него свой, на окладе, и, по слухам, уже дважды Домового из приступов «белочки» вытаскивал. А третий приступ…

– Знаю, – перебил его Гуров, – обычно кончается смертью. А что, гиены знаменитые живы?

– Роман издох год назад, а Юля жива. Седая вся стала, но страшна… Мне мой тихушник рассказывает об этом, а у самого рожа белая и ручонки ходуном ходят. Хорошо, у этих тварей щенков не было.

* * *

Четырьмя часами раньше герой курзяевского рассказа просыпался в спальне своего особняка на Загородной. Уже пятый день нанятый Прасоловым за громадные деньги личный нарколог осторожно, по капельке, ступеньками снижая дозы, вытаскивал Домового из жуткого месячного запоя. Опытные люди знают: выход из такого состояния – дело трудное и опасное, именно тут подстерегает неопытного жгучий поцелуй Белой Леди. Федор Прасолов был близок к своему знаменитому скоростному штопору и в любой момент мог сорваться.

Ему казалось, что он проспал совсем немного, но, когда с трудом разлепил набрякшие веки и поглядел на часы, стрелки показывали начало десятого утра. Он приподнялся с изжеванной, несвежей простыни. Резко шатнуло. Постепенно оглушительное буханье в голове превратилось в тупую боль. Сильно болело горло. Как в детстве, когда ему вырезали гланды.

Он вспомнил, как после операции мать принесла ему в больничную палату громадный, облитый шоколадом торт-мороженое – тогда, в пятьдесят восьмом году, лакомство совершенно немыслимое. Чтобы было не так страшно перед операцией, когда надо оставаться одному, без матери, среди незнакомых людей в большой палате, врачи говорили ему, что после операции он будет есть одно мороженое, до отвала, а мать с повлажневшими глазами мелко-мелко кивала. И не обманула, достала где-то, купила на последние деньги – они бедно жили тогда. Мама, мамочка! Где ты сейчас? Услышь оттуда, как плохо твоему Феденьке, помоги ему!

Прасолов понимал, что его распадающееся сознание хватается за любую соломинку, лишь бы отогнать картинку того, что единственно может спасти его от этой адовой муки, – как он наливает себе стаканчик холодного шведского «Абсолюта» и… Спасти? Но Колька-эскулап ясно сказал ему: еще хоть сто граммов, и новый срыв. И добавил, гнида, что не отвечает за последствия. Как денежки дважды в месяц получать, так он за все отвечает! Федор яростно сплюнул под ноги. Попытался сплюнуть. Не было у него во рту слюны.

Прасолов не дошел до ванной, свернул в туалет, трясущейся рукой еле-еле попав по язычку выключателя. Желудок сжался, расслабился, затем скрутился в судороге и опять расслабился. Пить было нельзя, конечно же, нельзя. Но не выпить он не мог, это свыше его сил. Пусть маленький стаканчик эвкалиптовой настойки. Это ведь лекарство, пропади пропадом все врачи на свете!

Ему казалось, что до кухни он добирался целый час. Форточка была широко распахнута, из нее дуло сырым, холодным и упоительно свежим ветром. Шуганув со стола ярко-рыжего умывающегося Фраера, своего любимца, единственного из шести котов, которому позволялось входить на кухню, Федор достал из настенного шкафчика заветный графин с настойкой. Он ненавидел и презирал людей, давно жил один и не нуждался в собутыльнике. Ему и с Фраером хорошо! Будь здоров, кот! Хочешь, построю для тебя и твоих котят специальный дом, накуплю живых мышей, а «шестерку» – Лешку-Мордву – заставлю дверь сторожить, чтоб они не разбежались. А ты будешь их ловить, убивать и жрать. Нет, жрать не станешь. Ты вон гладкий какой. Только убивать, ме-едленно, играючи, со вкусом. Кошки умеют убивать. Я тоже. За это кошек и люблю. А бабу мерзкую, которая убираться приходит каждый день, не пущу. От нее воняет. От всех людей воняет, только звери, если пахнут, то приятно. Свежей кровью.

Через час с небольшим Федор с недоумением смотрел на кота, не в силах понять, откуда доносится этот сиплый, отрывистый смех, весьма схожий с собачьим лаем. Он повернулся и звучно, со смаком, рыгнул прямо в кошачью мордочку. Ага! Фраер настороженно прижал уши, но смеяться перестал. Настойка кончилась, а бутылка «Абсолюта» спрятана в спальне. Он не пойдет туда! Ему страшно. Как тогда, как в детстве, перед операцией. Мама, где ты? Где твой торт, он же был такой большой, я не мог съесть его сразу! Кто его украл, кто?!

И в этот миг в кухню, повиливая по-бабьи широкими бедрами, вывалив лиловый язык и глядя ему в лицо глазами без зрачков, вошла енотовидная собака…

* * *

Визит в клинику мало что дал – парень лежал под системой, хотя глаза его были открыты, в них явственно плавал болотный огонек безумия. Туго перебинтованная голова, меловой бледности лицо… Он был абсолютно неконтактен, но медики утверждали, что сотрясение мозга здесь ни при чем, а все дело в той отраве, которая до сих пор плавала в его крови. Однако кое-чего Гуров добился: он узнал, что к завтрашнему утру пациента выведут из токсического шока, с ним можно будет говорить. Предупредив главного врача о том, что завтра же он наведается вновь, Лев откланялся, предстоял еще визит к Честаховскому. Курзяев как ребенок обрадовался предложению Льва помочь ему в этом темном деле с «команчем» – еще бы, у него и так завал, а тут первую беседу проведет такой ас!

Ах, как клял себя Лев потом за этот визит, а главное за то, что не предупредил он строго-настрого: нужна охрана этого больного. Но от ошибок не застрахован никто…

Глава 12

Если бы кто-то попробовал нанести на карту Славояра маршрут Льва Гурова в эту пятницу, то получился бы почти правильный квадрат, по одной из сторон которого – улице с поэтическим названием Кленовая – Лев возвращался сейчас под гостеприимный бутягинский кров.

Сырой и холодный туман, который весь день играл с городом, как сытая кошка с мышью – то отпуская призрачные лапы, то накрывая ими сумрачные улицы, дома с плачущими водосточными трубами, облетевшие деревья, – решил наконец приняться за дело всерьез.

Лев уже миновал путепровод около модернового здания Славоярского вокзала и сейчас внимательно всматривался в белесоватую тьму, пронизанную редкими огоньками фонарей, – не пропустить бы поворот на Ленинские Зори.

В правом верхнем углу воображаемого квадрата, на Кленовой, 10, находилось занимавшее первый этаж скромного домика уныло учрежденческого вида юридическое консультативное агентство «Правовед», откуда Гуров вышел десять минут назад. Хозяин агентства – Святослав Игоревич Честаховский, Славка-Иудушка для хорошо знающих его людей – сперва встретил Гурова весьма неприветливо, но Льву не впервой было убеждать отдельных несознательных граждан, что с ним лучше вести себя по-доброму.

А сначала его даже в кабинет не пригласили. Наоборот, в предбанничек секретарши выкатился, как сказочный колобок, сам Святослав Игоревич.

– Мое время, господин Гуров, – сразу, даже не поздоровавшись, перешел в нападение барановский адвокат, – расписано по минутам. И тот факт, что вы москвич, полковник и оперуполномоченный хоть самого господа бога… Леночка, – Честаховский посмотрел на вялую, анемичную, словно из банки с уксусом вынутую секретаршу Леночку, – я ничего не забыл? В документах у посетителя именно это написано? Так вот это для меня…

– …звук пустой, – максимально ласковым, елейным тоном завершил фразу Гуров. – Только зачем же так резко, Святослав Игоревич? Ваша контора, судя по объявлению, оказывает населению юридические услуги. А вдруг мне таковые позарез потребовались? Я-то чем не население? Знали бы вы, как много неприятных минут может доставить даже такому опытному законнику оскорбленный в лучших чувствах милиционер, – продолжал Лев увещевающим тоном. – Да ведь знаете. Давно не девочка… А вдруг адвокатская коллегия с моей подачи не формально, а всерьез заинтересуется размерами вашего дохода? А если к тому же провести опять-таки серьезную юридическую экспертизу дела о банкротстве ТОО «Инициатива»? Или кооператива «Лада»? Или фонда «Славоярская старина»? С привлечением моих друзей, столичных адвокатов, а? Да еще аудиторов независимых пригласить… Продолжать или хватит? Что же вы сотрудницу свою в таком черном теле держите, господин Честаховский? – Лев знал: ничто так не выбивает противника из психологического равновесия, как резкая смена темы. – Глядя на вашу секретаршу, так и подмывает задать вопрос: какой препарат испытывали на ней фашистские изверги: не пирагексаминал ли натрия?.. Вон бледная какая! Первый раз про пирагексаминал слышите? Ой ли? Давайте не будем девушке вконец настроение портить скучными разговорами – ей, по глазам вижу, до смерти охота к «Doom» вернуться… На каком уровне играешь, милая?

– Хорошо. Пройдите в кабинет, но, – адвокат предпринимал героические усилия, чтобы «спасти лицо», – даю вам не больше десяти минут!

– Сроков у нас таких Уголовным кодексом не предусмотрено, – задушевно улыбнулся в ответ Гуров.

…Лев хмыкнул, вспомнив недовольную физиономию Честаховского, и тут, обернувшись, чтобы проверить, не проскочил ли в тумане нужный поворот, заметил, что его быстро нагоняют две мужские фигуры. Его? Ну а кого же еще: других прохожих впереди не просматривалось – в начале седьмого вечера на улице практически не было людей, – а в движении парочки явно замечалась не понравившаяся Льву целеустремленность. «Что ж, это мы сейчас проверим», – подумал Гуров, резко сворачивая в первый же темный проулок.

Ждал он недолго: вскоре из-за угла вынырнули преследователи. Два крепеньких мужичка лет по тридцать с небольшим, не слишком опрятно одеты, рожи доверия отнюдь не внушают. Оглядываются. После жидкого фонарного полумрака на Кленовой здесь совсем темно.

– Ку-ку, – сказал Лев, поднимаясь на ступеньку небольшой лесенки парадного крыльца одного из домишек, чтобы, в случае чего, удобнее было приложить ногой на встречном движении. – А вот он я! Есть проблемы, организмы?

– Слышь, мужик, закурить дай, – начал традиционную волынку тот, который оказался ближе к Гурову. И, сбивая наигранный сценарий, заводя себя, продолжил тоном выше, делая широкий шаг вперед: – И что ты вообще тут ходишь, падло?!

Второй «организм» на дипломатические церемонии времени терять не стал, а, быстро сунув руку в карман куртки, тут же извлек ее уже с каким-то предметом, зажатым в кулаке, и молча кинулся на Гурова.

Лев не считал себя выдающимся мастером рукопашного боя. Крячко, скажем, в спарринге его одолел бы. Но сейчас выбирать не приходилось…

То, что никакие это не киллеры и вообще не профессионалы, Гуров понял сразу: по тому, как безграмотно, мешая друг другу, на него бросились. За секунды, еще до первого удара, у Льва уже сложилась версия происходящего, но, чтобы побыстрее проверить ее, необходимо было хоть одного из нападавших оставить в сознании, способным понимать вопросы и отвечать на них. Поэтому бил он аккуратно. Все произошло очень быстро и без всяких киношных красивостей.

Перехватив правой рукой летящий к его челюсти кулак молчаливого мужичка, Гуров слегка крутанулся на правой же ноге, одновременно уклоняясь от удара и придавая руке и всему корпусу нападавшего дополнительное ускорение. В полном соответствии с законами механики утяжеленный зажатым в нем предметом кулак с противным хрустом врубился в кирпичную стенку за гуровской спиной. В ту же стенку, долей секунды спустя, по инерции ткнулась морда молчаливого, который сразу же нарушил молчание, выдохнув изумленное «ы-ы-ых!». Гуров использовал классический, внешне совсем простой, но редкостно эффективный «анкерный ход»: энергию ответного импульса он использовал в обратном развороте, лицом ко второму нападающему, только что выскочившему под его удар из-за спины мешавшего молчаливого. Не останавливая плавного движения, очень похожего на балетный пируэт, Лев носком левого ботинка угодил любителю закурить точно под коленную чашечку и по характерному ощущению, словно пробиваешь тонкий лист гипсокартона, понял: попал! Готово дело, разрыв связок надколенника.

«Анкерный ход» потому так и называется, что чем-то напоминает движения соответствующей части часового механизма. Гуров проделал третий, заключительный полуоборот, добавив попутно валившемуся наземь обезноженному клиенту ребром правой ладони по основанию черепа – гарантированный «рауш» минуты на две – и завершил картину точным подсекающим ударом левой стопы по опорной ноге первого своего крестника, который к тому времени отлепил расквашенную морду от стенки. Тот с размаху сел прямо в неглубокую лужу рядом с крылечком. Посадка оказалась жесткой. Он нехило приложился копчиком: ему слегка отшибло дыхание, глаза вытаращились. В повторном «ы-ы-ы-хх!» явственно прозвучал обращенный к Гурову горький упрек…

– Приступайте к водным процедурам, – прокомментировал Гуров ситуацию, обращаясь к сидящему в луже мужичку. – Ты прямо как лебедь белая сейчас! Жаль вот, брюки мне забрызгал. Что это у тебя, водоплавающее, в кулачке-то зажато? Ба! Свинчатка. Да не вой ты – знаю, что больно, потерпи, до свадьбы заживет. Не смотри так трагично на приятеля, жив он, сейчас очухается. Просто повезло ему меньше: месяца три придется на костылике попрыгать.

И точно. Из соседней лужи донесся сдавленный стон, хриплая матерщина… Оба незадачливых налетчика были полностью деморализованы, лица их приобрели удивительную схожесть с мордой безвинно побитой дворняги.

Брезгливо морщась от тяжелого сивушного перегара, Лев подтащил изобиженных разбойничков к крыльцу и усадил друзей по несчастью на ступеньку. Отошел чуть назад, критически глянул на дело рук своих и неодобрительно покачал головой: вот бы все проблемы так легко решались!

– Ну и что мне с вами делать, господа нехорошие? – Гуров обращался главным образом к мужичку с разбитой рожей, его приятель окружающее воспринимал с трудом: порванная связка – штука болезненная. – ППС вызывать? Ах, это я на вас напал? И поверят менты, говоришь, вам – два голоса против одного? Ты, дружок, не лебедь белая, это я приукрасил! Ты – хорош гусь! Хватит, хватит о моих сексуальных склонностях, ты на себя погляди! А теперь посмотри внимательно, что у меня в корочках написано. Ничего, что темно, я наизусть помню. Вот послушай…

– Чего пристал, пристал чего, – на одной ноте затянул разбойничек, поняв, с кем его свела судьба-злодейка. – Ну что мы с Вованом тебе сделали? Ну ничего…

– Если б сделали, была бы в лучшем случае статья четыре Уголовного кодекса, часть вторая – злостное хулиганство, нападение на сотрудника милиции, до пяти лет или исправительные работы на срок до двух лет. А так, – Лев ободряюще улыбнулся, – статья та же, но часть первая – хулиганство, до года. Ерунда, правда?

– Слышь, мужик, ты что, а?! – Разбитая о стеночку рожа исказилась, голос дрогнул непритворным страхом. – Вован! Вован, мать твою! Этот хрен крутой мент, оказывается! Посадит ведь!

– Стоило бы, – задумчиво заметил Гуров, – но я сегодня добрый. Колись в темпе, кто вас на меня навел, где и что велели сделать?

– Вовану морда твоя не понравилась. Решили ее малость пощупать. Ты один был. Черт попутал!

– Морда, говоришь? В тумане, за полсотни метров… – Лев удрученно покачал головой. – Врешь ты много, я не люблю, когда мне врут. Посиди тут минут с пяток, аккурат архангелы приедут…

Гуров повернулся и решительно направился в сторону слабо освещенной Кленовой. Заполошный крик сзади догнал его почти немедля:

– Ну что ты, шуток не понимаешь?! Двое крутых в прикинутой тачке остановили на углу Кленовой, ткнули на тебя, сказали, что ты с чужой бабой балуешься… Дали полста баксов нам: дескать, рыло тебе чтоб начистить, но вежливо, не калечить, боже, упаси! Харю разбить, чтоб сучка та на тебя смотреть не могла без слез, и все! Ну, гадом буду, мамой клянусь! Обещали еще бабок добавить! Вован, да скажи ты ему, какого хера молчишь? Что все я, я дурее паровоза теперь, да?!

В его голосе зазвучали истеричные нотки. Друг Вован прекратил поглаживать зверски ноющее колено, поднял бледное, перекошенное от боли лицо и неразборчиво пробурчал что-то утвердительное.

– Ты не на исповеди, не надо клятв. Просто говори правду. Что за тачка? Как выглядели крутые? Где конкретно к вам подъехали? Не врать! Ага, значит, не подъехали, а стояла их «Тойота» около десятого номера по Кленовой, а ты с Вованом мимо шел? Гм-м… Похоже на правду.

Давненько не видел Гуров столь жалкого, как парочка этих аборигенов, зрелища. Ай да Честаховский! Когда же это он успел сигнал Баранову дать? Или Леночка от «стрелялки» оторвалась? Второе вероятнее. Конечно, вести его могли и с Луговой, и даже с Козельской, и от клиники, но это вряд ли – он заметил бы «хвост». Получается, что все же не Дорошенко, а Честаховский, и о его визите в АООТ «Дизель» Баранов еще не узнал. Проверить бы, но как? Хотя решение есть! Тем более двоих придурков не сдавать же и впрямь ППС. Крячко узнает, так засмеет, проходу не даст!

– И что вы, голуби сизокрылые, в милиции проворкуете? – Парочку надлежало додавить. Бежалостно. – А в суде? Что не знали, с кем связались, да? Вот вам и влепят так, что впредь будете знать! Где и когда вам обещали «добавку»? Ах, на Княжеской завтра утром… Это что, где дом такой старинный, на углу с Тамбовской? Так-так…

Кто бы ни затевал это смехотворное «покушение», прокололись не только бездарные исполнители, но и посредники. Прокололись? М-да… Смехотворность, несерьезность происшедшего и раздражала Гурова. «Если за этим стоит Баранов, а кому я еще на ногу наступил, – думал Лев, – то неужели его ребятки не могли найти кого-никого поприличней? Сами бы на крайняк подсуетились, нет? Да и смысла не просматривается: никогда соображающий преступник не начнет впрямую охотиться на своего преследователя, это азы! Потому что знает: даже если насмерть завалить ненавистного мента, проблема останется: пришлют нового, а попутно весь город на уши поставят. Опер-важняк на роту ОМОНа потянет. Были прецеденты… Выходит, бесславный конец нападения так и планировался. Его хотели отнюдь не искалечить руками этих фруктиков и тем более не напугать. Его хотели поставить в известность: дескать, мы о тебе знаем. Отсюда и соответствующий адресок на завтра для парочки «дурных парней», то есть, что он их расколет, предусматривалось тоже. Заодно проверить, не дурак ли «заезжий музыкант», а то пусть заводит на пешек дело и теряет время… Значит, не было ничего, пусть голову поломают».

– Вся эта история начинает забываться. Уверен, что через полчаса вообще ничего не буду помнить. Так что, – Лев ободряюще потрепал мужичонку по плечу, – подбери сопли и скажи дяденьке спасибо! Ты сейчас повезешь своего корешка в травмопункт, придумай там что-нибудь. Вована наверняка положат на месяц-другой в стационар, вычислить его там для меня несложно, но если придется вычислять… Тогда я точно рассержусь! Леха, значит… Где живешь, ну! Врать грешно, и не только лгать, усвоил? Заливать ты сейчас травматологам будешь. Общага химзавода, говоришь… Эх вы, гегемоны сраные!

Гуров развернулся в сторону Кленовой и совсем было двинулся на молочно-белый свет перекрестка, как в голову ему пришла еще одна интересная мысль. Он вновь подошел к расстроенным приятелям, сунул руку во внутренний карман.

– Все правильно, это я достаю верный шпалер, чтобы расстрелять вас на месте. Да не дергайся ты, горюшко. – Он протянул Лехе десятидолларовую бумажку. – Видишь, какой дядя добрый! Пойдешь Вована навещать – апельсинчиков ему купи, минералки бутылку. Минералки, а не самогонки, я проверю! И там, в больничке, напишите мне подробненько все про тачку, про крутых, о чем они с вами говорили – как ты мне сейчас живописно излагал. Две подписи. И занесешь на Ленинские Зори, дом восемь. Не будет меня, отдашь старику. И не откладывай!

…Поужинав в бутягинском обществе – на этот раз без возлияний, только свежезаваренный чай с душицей и липовым цветом, – Лев оставил хозяина наслаждаться очередным тошнотворным ток-шоу, а сам вновь, как и вчера, растянулся на своей временной лежанке и под звук бьющих в стекло мелких дождевых капель, в полной темноте принялся мысленно прокручивать наиболее интересные эпизоды беседы с Честаховским.

– …Вы вот что, Святослав Игоревич. – Гуров пристально, не мигая, смотрел в глаза Честаховскому. – Хотите, чтобы я поверил, что ни Дорошенко, ни шеф ваш, Баранов, вам про меня еще ничего не сообщали? Так я поверю. Но вся ваша беда в том, что я неплохо знаю математику и не совсем забыл юриспруденцию. Учили меня когда-то на совесть. В УВД мне еще позавчера дали, с полного согласия адвокатской коллегии, список ваших дел за последние пять лет. Я на досуге и подсчитал процент дел по банкротствам и по связанным с барановскими фирмами-однодневками в частности. А потом сравнил с официальной статистикой по городу… Заметим, что все эти околобарановские «Лады», «Триумфы», «Вояжи-экстра» не только гробились, но и регистрировались через ваш «Правовед». Интересно, правда? Была когда-то у Леонида Утесова песенка про машину «Скорой помощи», которая «сама давит, сама режет, сама помощь подает…». У вас с точностью до наоборот. Продолжать?

– Не стоит. Только что вы хотите этим сказать? Чего вы вообще от меня добиваетесь?

– Чтобы до вас дошло: только этой любительской и совсем неглубокой статобработки уже хватает, можно предпринять корпоративное расследование и попереть вас из коллегии к песьей матери, как один мой хороший приятель выражается. Кстати, я узнал, что любовью товарищей по адвокатскому цеху вы не избалованы: они – правда, не только они одни – дружно отзываются о вас как об исключительном мерзавце.

– А я – он и есть. – Честаховский ответил злобноватой улыбкой. – Но ничего…

– …я вам сделать не смогу. – Гуров откровенно пытался вывести Честаховского из себя, и это ему почти удалось. – Кстати, пока и не собираюсь… Но я ведь знаю механику этих банкротств, связь между ними и последующими наездами на владельцев обанкротившихся фирм. Вы что же, на Домового лично выходили всякий раз? Особенно последний случай показателен, с АО «Альянс». Только об одном подумайте: если это грамотно, вкусно подать в печати, да еще в центральной, а поверьте, возможности такие у меня есть… И коллегия не понадобится, вас ни в одну приличную фирму даже сортиры чистить не возьмут! В неприличную, кстати, тоже…

Для дальнейшего развития атаки ему позарез нужна была та самая аналитическая записочка от уэповцев. Сейчас Гуров блефовал: он не знал, он лишь догадывался. Но сработало!

Упоминание Прасолова явно не понравилось Честаховскому. Он купился на гуровский блеф, решив, что московский полковник откуда-то знает о некоторых слишком неприглядных вещах. Тут уже не отделаешься разбором полетов на коллегии, тут можно поучаствовать в уголовном процессе в непривычной роли обвиняемого. Проклятая ищейка! И как себя вести? Уходить в полную несознанку – глупо, значит, надо тянуть кота за хвост, выиграть время, связаться с Барановым, в конце концов, идея с банкротствами и возвратом денег принадлежит ему!

– Вы ставите меня в чрезвычайно неприятное положение, – вздохнул Святослав Игоревич после продолжительной паузы.

– Вот именно, – любезно согласился внутренне возликовавший Гуров, – рад, что вы это поняли наконец. Я не волшебник, но много чего могу, в том числе и малоприятного. Для начала: какими юридическими проработками вы занимались для Баранова и что в работе сейчас? Имеет ли это какое-либо отношение к АООТ «Дизель»?

– Я занимался самыми разными делами для Виктора Владимировича. Иногда весьма деликатными. – Честаховский кривовато усмехнулся. – А некоторые, так на поверку и вовсе легальными оказались. По тому же «Дизелю», например. Да и банкротства эти… Кредиторы не вчинили ни одного иска: ни до, ни после процедуры банкротства. Значит, я таки неплохой юрист, умею работать!

…Вспомнив эти слова Честаховского, Лев недовольно хмыкнул, встал с лежанки и подошел к окну своей комнатушки. Работать он умеет! Только ли он, вот вопрос. Кто-то еще тоже нехило «поработал» с этими кредиторами, обычно люди так легко с деньгами не расстаются!

Из бутягинского садика доносился отрывистый лай Пальмы. Туман на улице, непроглядный туман, сочащийся мелкой противной моросью. И в работе у него – сплошной туман. Кто прячется там, под этой серой пеленой? Вообще, на улов сегодняшнего дня грех было пожаловаться, но Льва до головной боли изводило одно: хоть Честаховский и купился, но главное – почему ни один владелец фирм, кинутых барановскими креатурами-однодневками, не стал судиться ни до, ни после банкротства жуликоватых партнеров – оставалось неясным. А Лев буквально шкурой чувствовал: здесь нерв барановских махинаций, отсюда течет на его мельничку финансовый поток.

Гуров не экономист, а оперативник. Но классика оперативной работы пока не срабатывала, даже «внедренки» у него здесь не было, откуда бы? Выход оставался единственный – завязывать контакт с самим Барановым. Но как? От Честаховского, уже в самом конце, Гуров узнал, что второй день ненароком всплывающий в разговорах Епифанов работает сейчас в «Рассвете» техническим менеджером. Может, через него? Гриценко познакомил бы, а там, глядишь, и…

Гуров не был ясновидящим, будущее предсказывать не умел и, конечно, не предполагал, что его, правда заочная, встреча с Епифановым не за горами, и главный инженер «Дизеля» для этого не понадобится…

Гуров вышел из своей комнатушки в коридорчик, автоматически пошарил в кармане куртки и в сердцах обругал себя последними словами: весь день собирался купить пачку сигарет, вот как раз для такого настроения, так нет же, опять забыл!

– Лев Иванович, ты никак подымить захотел, а с куревом напряг? – послышался сзади голос Бутягина. – Я, видишь, хоть не сыщик, а догадался! Пойдем на пару, у меня, правда, «Прима» только, зато саратовская. Накинь куртайку свою, выйдем во двор, что-то Пальма разбрехалась, заодно посмотрим: вдруг хулиган какой через забор намылился? Будет тебе задержанный с доставкой на дом!

«Нет уж, хватит с меня хулиганов на сегодня», – улыбнувшись, подумал Гуров, выходя за стариком в темноту.

Темноту? Не совсем… С юго-западной стороны, за вокзалом, сырая туманная пелена высвечивалась густо-багровыми сполохами – столь сильными, что рассеянный туманом свет отблескивал и переливался в зеркалах луж и стеклах бутягинских окон. Слабо тянуло гарью, к которой примешивался запах свежей окалины. Один за другим бухнули два взрыва; пару секунд спустя – еще один, посильнее. Хотя перенасыщенный влагой воздух быстро гасит звуки, этот, последний, ахнул как будто прямо за воротами. Истерично лающая Пальма взвизгнула, прижала уши и на брюхе подползла к ногам Бутягина.

– Вот чего ты беспокоилась! – Бутягин нагнулся, успокаивая собаку. – Здорово что-то полыхнуло, а, Лев Иванович? В такую-то мокрядь… Странно, тут нарочно поджигать замучаешься!

Ах, обиделся бы на пенсионера Геннадий Артурович Епифанов за такие слова! Ишь, «замучаешься»… Это как взяться!

– А что бы это так лихо полыхать могло, Андрей Петрович? – поинтересовался Гуров, доставая сигарету из протянутой ему стариком пачки.

– Завтра узнаем, – чиркая спичкой и давая Гурову прикурить, ответил Бутягин. – Похоже, на Воскресенской загорелось.

* * *

Бутягин, славоярский старожил, не ошибся – горело и впрямь на Воскресенской. Широкоплечий, не старый еще мужчина – заместитель начальника управления пожарной охраны области Ванюшин – поправил досадливым, резким движением белую каску с крупными красными буквами РТП – руководитель тушения пожара – и сказал, конкретно ни к кому не обращаясь:

– Гаражу и бытовкам – кранты. Смотрите, чтоб не перекинулось на крышу офиса. Его должны отстоять, иначе говнюки мы, а не пожарные. – Голос мужчины сорвался, спокойствие изменило ему. – Напор в магистралке слабоват, холера! Больше воды на крышу бытовок, там битум. Углекислотник где? В каком еще, японский городовой, ремонте?! Прокладывайте две рукавные линии к гидрантам Промстройсервиса, да скорее же, дьявол вас всех задери! И всему личному составу со «стволами» и пеногонами надеть КИПы. Срочно, я сказал! Герои долбаные!

Два руководителя райотделов и начальник оперативного штаба, срочно развернутого вблизи полыхающих зданий, бегом бросились исполнять его распоряжения. Но всем им – и командирам, и рядовым – было ясно: гараж и склады-бытовки АО «Караван» не спасти, это выше человеческих сил, и дал бы господь, чтобы обошлось без жертв.

Сначала работали шесть пожарных стволов, потом подали еще девять: на длинный одноэтажный гараж – первый и основной очаг пожара – обрушивались тонны воды, но, как и всегда при тушении нефтепродуктов, это помогало плохо.

Теперь, хоть чуточку сбив температуру на почти прогоревшей крыше гаража и крышах бытовок (иначе рванут перегретые пары бензина и продукты неполного сгорания), стволы заменили лафетными установками, и через зияющие оконные проемы пошла лавина пены. Навстречу ей то там, то тут выбрасывались облака жгучего пара и ядовитого черного дыма. Огонь тоже не сдавался, он набросился на левый – по направлению ветра – склад, с гулом и завыванием врываясь в окна, двери, стекая кипящим битумом с крыши.

– У них на складе газорезка ацетиленовая и баллоны с кислородом! – перекрывая какофонию взбесившегося пламени, орал сорванным голосом громадного роста мужик в брезентухе, со свисающей на грудь маской КИПа.

– Все от склада! Спасайте людей, в-ва-шу мать!!

Мужик в белой каске РТП ухватил за руку молоденького растерявшегося парня со съехавшим куда-то набок ранцем изолирующего противогаза, маска которого была разорвана почти пополам. Резко дернул вбок, свалил в лужу натекшей из лафетника пены и сам свалился рядом.

– Лежи, герой! Я тридцать лет пожары тушу, знаю, когда можно геройствовать, а когда нет! Видел вблизи, как кислородные баллоны рвутся? Нет? Я тоже! А кто видел, тот уже никому об этом не расскажет! Сейчас… сейчас, ах, мать твою через семь гробов вприсядку!..

Тугая знойная волна сдвоенного взрыва вспучила и вырвала тяжелые стальные ворота. Пламя забушевало освобожденно, с разгульной, дикой свирепостью, неистово пожирая все на своем пути.

Багрово-рыжее, с черной оторочкой грибовидное облако плавно взметнулось над зданием. Бесшумно, а потому особенно страшно, завораживающе-медленно рухнула одна из стен. И тут рвануло третий раз, рвануло так, что не только Гуров с Бутягиным в полутора километрах от пожара, но и жители района горпарка и кожзавода, окраин города испуганно присели. В соседних домах дождем сыпались стекла.

Огненный вал горящей смеси нефтепродуктов, кипящего битума, расплавленного металла выплеснулся наружу. Трава и кусты, высушенные страшным жаром, горели уже на площади в несколько сотен квадратных метров; с треском вспыхнула облетевшая крона тополя на улице, еще одного, еще… Казалось, опустившаяся на Славояр с самого утра туманная пелена не выдержит яростного напора чуждой ей стихии огня, порвется, растает…

Но опытные пожарные понимали – произошел долгожданный перелом. Огонь пожрал сам себя, в очаге возгорания гореть больше было нечему, там остались одни головешки да куски перекрученного, оплавленного металла. Пять стволов били по навесной траектории, заливая шипящую, но уже не тлеющую крышу офиса.

Пятеро усталых, грязных и прокопченных мужчин – Ванюшин и четыре начальника райотделов – стояли чуть в стороне тесной кучкой. Напряжение стало спадать. Быстро, почти бегом, к ним подходил шестой – начальник оперативного штаба Белько.

Ванюшин повернулся к подошедшему всем своим грузным телом.

– Докладывай, Максимыч. – По тону его голоса, в котором не было ничего начальственного, барского, а лишь бесконечная усталость, легко было догадаться, что знают они друг друга не первый год. – Главное: люди все целы?

– Мелочи, Сергеич. Пожглись двое, но не больше второй степени, молодняк дымовой группы дымка же и хватанул по неопытности, уже откачали; ну, вывихи-ушибы считать не привык. Всему хозблоку амбец, но контору ихнюю отстояли. Менты уже здесь, носом землю роют, но… – Белько безнадежно махнул рукой.

– Отстояли и без потерь – значит, не говнюки! – радостно гаркнул заместитель начальника управления пожарной охраны области. – А от чего эта их пакость полыхнула, мне глубоко, Максимыч, по херам!

Еще через полчаса, подходя к красно-желтому служебному «уазику», он окликнул Белько:

– Садись, подвезу домой. Бумажки до завтра подождут. Скажи, ты же с самого начала, как вызов на пульт приняли, сюда прикатил? Я так и думал. Максимыч, тебе поначалу ничего странным не показалось?

– Все показалось, – буркнул Белько. – Ты, Сергеич, спросишь… Это ж пожар, у огня инструкций нет!

– Не придирайся, старый ворчун. Мы с тобой во всем управлении два самых битых волка. Все-таки, а?

– Цвет пламени. Поначалу оно ярко-оранжевое было. Как в ракете сигнальной или фейерверке.

– Вот-вот, – задумчиво согласился Ванюшин. – И я о том же. Наши орлы пирометр дистанционный использовали?

– Ты, Сергеич, прямо скажу, хороший начальник, – рассмеялся Белько, – и ребят приучил инструкции выполнять. Использовали. А на кой тебе хрен сейчас температурные характеристики пламени?

– Ни на кой. Но там запись автоматом идет, а через каждые тридцать секунд дубль-сигнал на видюшник пишется – молодцы япошки, грамотная машинка! Так вот меня не температура, а спектралка пламени волнует. Тебе этот цвет оранжевый ничего не напоминает, а?

– Эге-ешеньки-и, – с удивлением протянул Белько и с силой хлопнул друга по плечу. – Ну, мать твою, захочешь польстить, ан правду и ляпнешь! Нет, ей-богу, ты отличный начальник, а я – дурак, как в той присказке! Ты что же, думаешь… Оклахому кто-то на наших волжских берегах провернул?

– Думаю, Максимыч. Но пока это между нами. И ментам ни слова. Подождем результатов спектрального анализа, а то ведь сяду в лужу, все управление потешаться будет. Дескать, фантазия на старости лет заработала!

Глава 13

Зарево на Воскресенской было хорошо заметно из окон стандартной трехкомнатной квартиры в центре города. Четверо мужчин среднего возраста, собравшиеся за столом, прервали разговор, когда ударная волна от взрыва кислородных баллонов заставила мелко задребезжать стекла. Один из них, помоложе остальных, с типично южной, кавказского типа внешностью, подошел к окну и, отдернув занавеску, вглядывался некоторое время в багровые пульсирующие отсветы. Покачал головой, усмехнулся в густые черные усы и вернулся к столу.

– И что там приключилось, Ахмед? – лениво поинтересовался один из мужчин.

– Пожар, – коротко ответил тот. – Похоже, Промстройсервис горит. Или рядом что-то.

– Рядом, говоришь? – переспросил другой. Правая сторона лица его была изуродована толстым, неаккуратным шрамом, такие остаются от ножевых ранений, если раненый не обращается за медицинской помощью. – А ведь рядом там котяевский «Караван». В цвет беседы, мужики!

– Значит, сволочь эта и к «Каравану» клинья подбивала, так, что ли? – вступил в разговор еще один – у него, единственного из собравшихся, кисти рук и пальцы с тыльной стороны были густо покрыты наколками. – А ты конкретно Шурика «крышуешь», так ведь, Кабан?

– Котяев еще месяца полтора назад ко мне сам приходил, – мрачно ответил Кабан. – Жаловался, что достали его: продай-де восемь «КамАЗов» за полцены, да еще бартером на алюминий и с отсрочкой платежа. А фирмочка – «Стрелец-интер» – откуда взялась, никто не знает, но регистрировалась через Славку Честаховского! Сечешь, Мордва?

– По-онятно… Когда эта стервь «Альянс» контрапупить задумала, тоже с этого начиналось! И что ты Котяеву присоветовал? – Мордва, получивший такое экзотическое «погоняло» за трогательную любовь к мордовским ИТЛ (чуть не со слезами умиления тамошнюю жизнь вспоминал), явно заинтересовался.

– Чтобы и не вздумал. И вот что я вам скажу: если здесь, – Кабан дернул головой в сторону окна, которое, как по заказу, осветилось багровым сполохом, – опять Витькины штучки, то я его урою. Кроме шуток, замочу, и все! Иначе вся братва надо мной потешаться будет: авторитет, дескать, фуфлыжный.

– Теперь ты смелый, – с явной иронией протянул последний из четверки, до сей поры в разговор не вступавший. – А как оклемается Домовой? Чем Мулла кончил? Если забыл, так вот Ахмед напомнит!

Далекий от преступных кругов, но начитавшийся криминальных романов и мнящий себя знатоком блатных обычаев и порядков обыватель, попади он каким-то чудом на эту сходку, был бы удивлен и разочарован. И то сказать: квартира как квартира, ничего особого, на живописные «малины» никак не похожа. И мужички, самые что ни на есть заурядные, сидят за вполне обычным, не поражающим роскошью столом, выпивают понемногу, как все нормальные люди, закусывают… И обходятся без непременной круговой банки с чифирем да заряженных «планом» самокруток. Разговаривают спокойными голосами, вполне по-русски. Где же «феня» пресловутая?

Невдомек «знатоку» блатной романтики, что чем выше поднялся человек в преступной иерархии, тем меньше он в разговоре будет употреблять жаргон. Это считается несолидным – так, для малолеток, хулиганья, «пехоты»…

А разговор меж тем шел серьезный, сходняк был экстренный, собранный по горячим следам тем последним мужчиной, помянувшим Домового. В славоярских мафиозных кругах его знали как Шкалика; странноватая кличка для человека, принципиально не бравшего в рот ничего, крепче безалкогольного пива.

Новости в преступной среде разносятся быстро, тем более такие. Не каждый день «смотрящего» увозят на машине «Скорой помощи», да не куда-нибудь, а на Филину горку. Люди, добравшиеся до степеней известных в криминале, наивными мальчиками не бывают, жизнь знают очень неплохо, в особенности темные ее стороны. Знали собравшиеся не понаслышке и про третий приступ, и то, чем он кончается. Род занятий у них был куда как нервный, спивались у них на глазах многие их «корешки» и народ помельче, а Белая Леди берет дорогую цену за свои ласки… Насмотрелись, недаром Шкалик в трезвенники подался! Так что насчет «оклемается Домовой» – это навряд ли, да и надеялись собравшиеся совсем на другое. Но теперь кто-то должен встать выше всех, потому что если социально и психологически преступники напоминают орду дикарей-людоедов, то организационно – это чисто феодальный мир.

Никто из собравшихся войну за раздел наследства Домового начинать не хотел, пусть даже было за что повоевать. Решили временно установить что-то вроде «моратория» на разборки и прочие «конкретные стрелы», похоронить Прасолова, как полагается, «по понятиям», а когда братва из разных кланов на тризну соберется, тут-то и поднять вопрос о преемнике. И внять гласу народа, то есть «пехоты». Глядишь, и без крови обойдется…

Но в одном мнения авторитетов совпадали: Баранову пора дать по рогам. Прав был Епифанов, когда говорил тому о хрупкости его положения, да и сам Виктор Владимирович понимал: худо ему придется без прасоловской подстраховки. Вот теперь это «худо» и начиналось. Забавно, кстати, что никакого «погоняла», клички, если по-русски, у Виктора не было. Называли его авторитеты в разговоре по фамилии, а то еще мразью, падлой, стервозой и прочими ласковыми именами. Что свидетельствовало: нет, не стал он своим в подпольном этом мире!

– Ведь что он, поганец, делает, – никак не мог успокоиться Кабан, – он, падло, цены сбивает и тридцать процентов откатных берет. Треть – Домовому, остальное – себе! Но нам-то откат с неба, мать его, не падает, еще кто и когда за рулежкой приканает, а шакалюга эта самого же себя и разруливает!

– Вовремя Зяблика завалили, – поддержал «предыдущего оратора» черноусый Ахмед. – Среди скотинки дойной слушок гнилой пошел, что, дескать, если вопросы, то к Зяблику. Мол, разрулит дешево и по совести!

– От ментов в Зябликовом дельце этот вшиварь отмазался как-то, – задумчиво продолжил тему Шкалик. – Уж не знаю, кому отстегнул, но тишина, будто на Малой Васильевской каждый день из «трещоток» поливают.

– И шпанцов затонских не тронули. – Кабан выразительно пожал широченными плечами. – А ведь ко мне этот соплячонок приполз, когда дурь из головы повыветрилась, на следующее утро. Так поверите, от него конкретно дерьмецом приванивало. Дошло до шпиндика, кого завалил, вот полны штаны и…

– Дурак он тебе, – вступил в разговор Мордва, – со шпиндиком светиться. А то не догадался, кто придурку «трещотку» в рученьки блудливые сунул! А вот что странно: Дусеньку ухлопали аккурат через неделю, час в час, как Зяблик упокоился. И кабак этот грешный – на Малой Васильевской. И шмальнул в Дусеньку опять же соплячонок… А?!

– Вот и я о том же, – кивнул Шкалик. – Бодается, похоже, сукин сын! И если и впрямь не без него тут, то Домовой ни при чем, он в запое был, а потом – на выходе. Вот, в натуре, и вышел… На тот свет. Не сегодня, так на неделе – я-то все это на своей шкуре испытал. Хера его спасут!

– Нет, ты постой про Домового, с ним и так ясно все. – Кабан покраснел, низкий лоб покрылся бисеринками пота. – Это что же получается: вчера – Дусеньку, а там, глядишь…

– Я все думал, когда до тебя дойдет, – недовольно буркнул в усы Ахмед. – Тут просто: или мы, или он. Я этой обезьяне, – в речи кавказца сильнее прорезался акцент, он явно волновался, – Муллу никогда не забуду!

– А я Ковбоя не прощу. – Мордва плеснул себе с треть стакана водки, выпил в одиночку, никому не предлагая, закусил.

– Так ты же, Мордва, Ковбоя сам пришить грозился, – недоуменно уставился на него Кабан – похоже, самый дураковатый из собравшихся.

– Вот именно. И пришил бы. Я. А не кто-то другой, – спокойно ответил Мордва.

– Словом, все согласны, – подвел итог Шкалик. – Надо его валить: и с откатом дело паскудит; и если не мы его, то как бы не он нас. Поодиночке.

– Легко сказать! Тоже не пацан, за день такое не обштопаешь, а он как про Домового прослышит, так на бэтээре по городу ползать начнет.

– На ментовню у него завязка, помните: с «Кольт и винчестер», никто не верил, что генерал подпишется, а поди ж ты!

– И охрана на Княжеской улице крутая, он их кормит от пуза, хрен перекупишь! Дома – то же самое.

Авторитеты возбудились, перебивали друг друга. Тема разговора явно никого равнодушным не оставила. Слышал бы Виктор Владимирович, порадовался бы столь высокой «экспертной оценке» своей службы безопасности.

– Есть идея, – весомо сказал Шкалик. – Можно его через бабу вытащить.

– Ирку, что ли?! – Кабан весело заржал и сделал непристойный жест. – Да десять раз он штуцер на ту Ирку забил, еще спасибо скажет!

– Не Ирку. Здесь ты прав, он спит и видит, как бы от нее избавиться. Но вот за поблядюшку свою новую он тебе спасибо не скажет. Запал на эту, как ее там? Викторию, что ли, как молодой.

– А ведь верно, – подтвердил усатый Ахмед. – И до меня такой слушок дошел. Грех не попробовать. Заодно посмотрим, откуда у поблядюшки ноги растут. Может, по-другому устроена, а?!

– За что не люблю вас, черножопых, вечно вы дело с траханьем путаете! – неодобрительно проворчал Мордва. – А спроворим мы так…

* * *

На следующее утро дождь, который, как огромная кошка, всю ночь царапался по крыше добротного загородного дома, немного утих. К позднему ноябрьскому рассвету похолодало, потянуло ветерком с севера.

Виктор не любил этот дом, и просыпаться в этой кровати он не любил, но Кьюша раскапризничалась, отказалась оставаться на ночь в городе. На природу ее потянуло… В ноябре-то! Воспоминания, понимаешь ли, нахлынули трогательные, как он на этой вот койке ее впервые трахнул. Баранов усмехнулся.

– Кьюша! – позвал он ее, спуская голые ноги с кровати и нашаривая любимый махровый халат. – Неужто лопаешь втихаря с утра пораньше? Смотри, разжиреешь, так в отставку отправлю!

Кьюша, Королева Виктория, Queen, Q: вот и получилось никому, кроме них, не понятное – Кьюша. Помнится, поначалу они часто смеялись над этим нехитрым совпадением имен: Виктор и Виктория.

– Присоединяйся, байбак! – донеслось с кухни. – Я тут драники нажарила, хотя какие на кацапском сале драники… Та свинья небось от голодухи околела.

Баранов запахнул халат и решительно двинулся на кухню. Так, а кроме фирменных хохляцких драников, что-нибудь светит? Как там в холодильнике: осталось что с прошлого раза? Он давно, уже около года назад, купил Вике отличную двухкомнатную в центре, но вот поди ж ты, прикипела она к этой, далеко не самой лучшей, загородной его берлоге. Еще и хрен доедешь по такой погоде, с гримасой отвращения вспомнил он вчерашнюю обледенелую дорогу и густой, даже мощными фарами его «Форда» непробиваемый туман. Здесь-то уют, конечно. Воспоминания опять же… Гм, да-а! Было, было что вспомнить…

Тот первый раз… И знакомы-то были: хорошо, если два часа, а вот сразу же согласилась ехать с ним куда угодно. Еще подсмеивалась потом, соблазнителем-Казановой называла. От слова «казан»… Виктор все прекрасно помнил, забудешь такое, как же! Она кончила с бесстыдным, каким-то кошачьим гортанным воплем и в плечи ему вцепилась, как дикая кошка в полевку. Он же чувствовал себя зверем, пещерным медведем, который вот только что завоевал громадную территорию, и все самки этой территории – все, а не одна – отныне принадлежат ему. Все в одной, которая только и может быть под стать зверю-хозяину! Суперсамка…

Баранов тряхнул головой, отгоняя грешные мысли. Нельзя же только и делать, что… Поесть тоже надо. И выпить не мешало бы.

…Через полчаса он, насытившийся и умиротворенный, потягивал ароматный, горячий «Сантос», сдобренный двумя столовыми ложками рижского бальзама.

Виктор блаженствовал. Из допотопного двухколоночного Panasonic’а (не тащить же в эту глушь приличную аппаратуру) слышались ностальгические риффы Ричи Блэкмора. За окошком резкий, холодный ветер гнул и трепал голые кусты сирени, тыкался в стекло редкими снежинками, а тут! И Кьюша на коленки к нему присела, за шею обняла, вот и пей кофе!

– И когда ж ты, коханый мой, – острыми ноготками она щекотала его шею, – со своею выдрой разведешься?

Виктор огорченно вздохнул и попытался высвободиться из ее объятий. Нет, ну снова! Почему все проклятущие бабы одинаковы, а? Даже лучшие из них! Откуда столько жлобства?

– Кьюша, да сколько можно одно и то же, нервы у меня есть или нет?! Была у волка одна песня…

– Одно и то же, говоришь? – Виктория убрала руку с барановского затылка, резко встала. – У нас пословица есть: «Як дитина не плаче, так мати не баче!» А я, кстати, из дитячьего возраста уже вышла.

– Жди.

– Сколько? Это уже не у нас, а у англосаксов надменных: «Покуда травка подрастет, лошадка с голоду помрет!»

– Это ты с голоду помираешь?! – Виктор аж петуха пустил от возмущения. – Ты?! Да я на тебя извел…

Он резко осекся, понимая, что заехал куда-то не туда.

– Прав Генка Епифанов, хоть сволочь он, когда тебя купчишкой дразнит, – бросила она через плечо таким презрительным тоном, что Виктора зацепило всерьез.

– А ты, ты… – Горло его перехватил спазм.

– Ну кто? Не стесняйся, меня матерком не напугаешь. – Она развернулась лицом к Виктору. – Я как бы сама тебя по-простонародному не приложила, коханый мой.

Карие глаза загорелись, щеки вспыхнули, и она стала такой чужой и такой красивой, что ему захотелось немедленно, прямо здесь, на кухне, содрать с нее к чертовой матери эту дурацкую тряпку, заломить ей руки, вцепиться зубами в ямку чуть ниже затылка и…

Через мгновение он уже сжимал ее так, что, казалось, не вырваться.

Казалось. Какая сволочь научила ее этому удару? Виктор сдавленно мекнул, тяжело свалился на стул, едва сдерживая крик боли: в паху, как бритвой, резанули.

Она подошла к окошку и минут пять неподвижно стояла у него, глядя на стылый осенний дворик. Сзади тихонько покряхтывал директор, шеф, депутат и крутейший мен Виктор Владимирович Баранов. Затем вновь повернулась к нему, улыбнулась:

– Ладно уж, иди ко мне, половой гангстер. Пожалею, как только я умею, Чикатило недоделанное!

…Баранов прекрасно осознавал: с Кьюшей он влип крепко. Что называется «подсел», как наркоман на иглу. Уже год с лишним его не переставала изумлять ее адская, запредельная ненасытность и своя собственная неутомимость, где там Казанове хваленому! Вот и сейчас, после дурацкой сцены на кухне, он пришел в себя в той же самой постели, из которой вылез час тому назад. Кьюша рядом, мурлычет ласково. Довольная. Нет, отказаться от этой женщины он не может, не хочет и не откажется! Хотя стервозности в ней, конечно…

Ленивые размышления Виктора на вечную тему «почему мир устроен так, что все бабы – стервы, и как в таком мире жить нормальному мужику» прервало назойливое курлыканье мобильника. «И здесь достали», – с досадой подумал Баранов, протягивая руку к прикроватной тумбочке, на которой лежало проклятое устройство связи. Стационарного телефона в этом загородном гнездышке не было, а свой сотовый он отключил еще вчера вечером. Имеет он право отдохнуть и расслабиться?! Включил, когда в первый раз вставал и к Кьюше позавтракать выходил. А зря включил, холера б его!

– Смольный на проводе, – буркнул Виктор в трубку.

Этот его номер был известен только ограниченному кругу «ближних бояр», можно было и почумиться. Однако поправлявшая растрепанные волосы Виктория с одного взгляда определила: случилось что-то поганое. Вон как у «коханого» физию перекосило, чуть зубами не скрежещет! Это кто ж до миленочка дозвонился?

– Вот некстати-то… Угораздило ж его! Да помню я, что ты предупреждал, помню. Накаркал, ворона хренова! Ладно, собирай штаб. Я буду, – Виктор взглянул на мерцающий циферблат электронных часов мобильника, – минут через сорок. И не пей ты с самого утра хоть сегодня, Христом-богом прошу! Ведь так же закончишь…

Он бросил трубку на смятую постель, вскочил, начал быстро одеваться. Поднялась и Виктория.

– Что, дружбан Левка Троцкий обеспокоил? Революция, о которой столько трепались все кому не лень, свершилась-таки? Собственность твою делить не начали еще? Ты ж владелец. Как там, у Маршака? Заводы, пароходы… Газеты… Хоть «Хронь» бульварная даром никому не нужна.

– Кьюша, помолчи бога ради! – не злобно, но весьма озабоченно отозвался уже почти одетый Виктор. – Еще одна Каркуша на мою голову: «собственность, революция…» Генка Епифанов звонил. Сегодня утречком, пока мы с тобой тут любовью занимались, господин Прасолов на Филиной горке ласты склеил. Вчера привезли туда, а сегодня… Допился, алкаш долбаный!

– Нашел, о ком жалеть! – Она тоже быстро одевалась, понимая, что уик-энд испорчен. – Туда ему и дорога, бандюку старому!

«Вот объясни ей, – подумал Виктор. – Как раз революция-то как бы не началась, со всеми ее прелестями. Ах, черт, поторопился я с Дусенькой, да кто ж знал! И до среды, до встречи в верхах, всего ничего, ну не до бандитов! Мента еще какого-то дюже любопытного принесла нелегкая. Стой-ка… Что там про этого, как бишь его, Гурова, докладывал Дорошенко? А Иудушка, как раз вчера перед отъездом сюда, впечатлениями делился?»

Виктор задумался. Хорошо. После звонка Дорошенко вчера утром он дал Тараскину отмашку: собрать на ментяру кратенькое досье и прощупать на предмет безмозглости. Заодно обозначить наше присутствие. Контролировать не стал, Тараскин – спец проверенный. Но результаты и как мусорюга на тараскинскую провокацию среагировал – все это потребуется уже сегодня. Это хорошо, что Сашка на штабе будет. Надо уточнить цель этого ментовского визита, хоть и так козе понятно! Есть идея! Есть, черт побери! Пусть мент думает, что он, Баранов, испугался этой уголовной швали. Он хочет меня зарыть? Милости просим, еще и лопаткой обеспечим! А сами… Но придется кого-то сдать. Пожертвовать. На то и игра, шахматы тут отдыхают. И не пешку, а фигуру. Какую же? А вот какую: что-то Генка шибко умный стал! И не в свои дела лезть принялся. Как это он про черную пантеру вместо Мурки? Будет тебе пантера, а там посмотрим, отмазывать тебя через Честаховского или нет.

Баранов еще не знал, что вчерашним вечером, пока он с Кьюшей ужинал при свечах, погорел «Караван» Александра Котяева. В прямом смысле погорел, как и было заказано. А хоть бы и знал, так идея сдать с потрохами Епифанова у него только укрепилась бы. Уж больно комбинация удобная вытанцовывалась. Что до благодарности и прочих сантиментов, так на то и пиратский бриг! Нет под сенью «Веселого Роджера» таких понятий, врут писатели-романтики. Не нравится – не плавайте, сидите на берегу.

Но сначала нужна личная встреча с ментом. Значит, решено: сперва – на Княжескую (там, кстати, досье на этого Гурова посмотрим), потом – домой. К Ирке – вестового, чтобы ужин был по мировым стандартам, а мента к себе домой пригласить на вечер. Под каким соусом? А прямым текстом, это лучше всего. Если не захочет? Да вот хренушки, куда он денется, хоть из любопытства приглашение примет, хоть из гонора…

Глава 14

Как же клял себя Гуров потом за то, что по своей привычке отправился в больницу пешком! Ну что б ему на бутягинской «шестерочке» не добраться или хоть бы на десять минут раньше выйти! Тогда успел бы, ничего бы не случилось, а так…

Подходя к палате Переверзева, он почти нос к носу столкнулся с выходящим из нее молодым мужчиной с густыми черными усами. В правой руке мужчина держал небольшой серый кейс. Его внешность показалась Льву странно знакомой, как будто он недавно видел этого парня. Только вот где? Или не его?

Взгляд усатого, встретившись с гуровским взглядом, как-то странно вильнул. Мужчина посторонился, пропуская Льва, затем оглянулся через плечо и ускорил шаги. Пожав плечами, Лев вошел в палату.

И уже через минуту понял, что прокололся, безнадежно опоздал. Слишком много покойников видел Гуров в своей жизни, чтобы ошибиться. Палата на четырех человек, двое спят, одна койка пуста, а на четвертой койке…

Глаза Переверзева уже начали стекленеть, пульс на шейной артерии, для контроля проверенный Львом, не прощупывался. Но теплый совсем! Значит, только что, не более пяти минут назад.

Лев не верил в совпадения и, мгновенно выскочив из палаты, помчался к выходу. Лестница. Первый этаж. Гардероб, где Гуров оставил куртку. Некогда одеваться! Этот тип не должен смыться!

Гуров пулей вылетел на больничное крыльцо. Где же он?! Далеко уйти не успел бы!

«Этого типа» подвели нервы. Лев увидел, как метрах в пятидесяти, у самых больничных ворот, кто-то в бежевом плаще, резко оглянувшись, вдруг припустил со всех ног. Гуров стремительно бросился за ним.

И на углу Воскресенской почти настиг убегающего, но тот резко повернулся и с силой швырнул под ноги Гурову свой кейс. Льву не повезло – он споткнулся, упал, больно ударившись коленом, перекатился через плечо, а когда вскочил и метнулся за угол, то увидел лишь быстро удаляющийся серый «Шевроле». Номер, конечно же, предусмотрительно заляпан грязью!

…Разговор с главврачом шел на повышенных тонах:

– Хорошо – я! Полковник милиции! Кроме того, вы знали, что сегодня я буду здесь. Но почему посторонний оказался в палате?! Что за бардак, я вас спрашиваю?!

– А вы не кричите. – Пожилой главврач тоже повысил голос. – Откуда я знал, что к Переверзеву нельзя никого допускать, мне хоть слово об этом сказали?!

Лев от такой наивности аж застонал. Но в чем-то главврач был прав. Не сказали.

– Кроме того, этот мужчина зашел в палату не один, а вместе с дежурной сестрой. Она утверждает, что больной его узнал, обрадовался, даже улыбнуться пытался. Значит, тот впрямь хороший знакомый был, как и представился! И главное – с чего вы взяли, что его убили? Бывают внезапные остановки сердца, пока вскрытия не провели, все это ваши домыслы. Как его убивали? Почему он не позвал на помощь, не закричал, наконец, он уже был на это способен!

– Так проводите скорее, черт бы вас побрал. – Лев чуть зубами от досады не заскрипел. А затем подумал: «Хороший знакомый? Откуда? Уж не соученик ли по академии?! То-то мне его физиономия… Убрать усы, а их приклеить – минута… Ей-богу, там я его мельком и видел!»

Он попросил лист бумаги и быстро набросал два портрета – с усами и без. Дежурная медсестра сразу же опознала в первом из них таинственного посетителя.

– Вот что, – не оставляющим сомнений в бессмысленности возражений тоном обратился Лев к главврачу, – я позвоню вам через час. К этому времени извольте точно определить причину смерти.

Анализ содержимого кейса мало что дал: конспекты каких-то непонятных лекций, две книги на неизвестном Гурову языке… Но картинка вырисовывалась – после вчерашнего их с Курзяевым визита сюда какая-то сволочь из больничного персонала – попробуй вычисли ее – учуяла, что пахнет керосином, и дала сигнал тревоги. Кому?! Тому, кто очень не хотел, чтобы выведенный из наркотического транса Переверзев сегодня утром заговорил. Вчера не успели, да и не пропустили бы «знакомого» на ночь глядя. Что ж, надо срочно посетить проклятую академию!

«Ох, и возьму я тебя сейчас за задницу!» – сладострастно подумал Гуров, представив себе рожу господина ректора…

* * *

Лев погладил радостно подгавкнувшую Пальму, помог Бутягину прикрыть ворота и следом за ним пошел к дому. Ранние осенние сумерки уже окрашивали бутягинский двор в синеватые тона, на лужах засеребрилась тоненькая вечерняя корочка льда.

Он вымотался сегодня, как барбос, но результаты этой субботы назвать выдающимися никак не мог. Грустно было Гурову, грустно и досадно.

Взять Дорошенко «за задницу» не получилось. Он обошел со своим безусым портретом всю вольную академию, показывая его каждому встречному. Да. Вроде учится у нас такой. Или учился. Иванов, что ли? А может, Петров…

В конце концов выяснилось, что это некий Алексей Нефедов. Кстати, староста того самого эзотерического курса, лицо в некотором смысле приближенное к ректору, доверенное. Несколько человек сказали это с полной определенностью. Уже теплее. С такими картами на руках можно попытаться нажать и на «самого».

Дорошенко не заставил Льва ждать, принял сразу. Внимательно посмотрел на гуровский рисунок, пожал плечами:

– Да… Что-то общее с Лешей есть. Пожалуй. Но, Лев Иванович, мало ли на свете похожих людей? Где сейчас Нефедов? Затрудняюсь сказать. Последний раз виделись? Ну-у… С неделю тому назад. Он не слишком аккуратно посещает занятия.

– А я, – ледяным тоном сказал Гуров, – лично видел его в стенах вашей академии не далее как в четверг!

– Может быть, – легко согласился Дорошенко, – у меня последнее время с памятью не очень. А почему вас это так интересует?

– Есть причины, поверьте, – с горечью ответил Лев. – Машина у этого Леши есть?

– Вот уж не знаю. «Шевроле»? В нашей академии? Да что вы! Мы люди небогатые, у нас всего два автомобиля: пикапчик старенький и «девяточка». А лично я и вовсе безлошадный!

– Фамилия Переверзев вам говорит что-нибудь? Учился у вас такой?

– А как же. – Дорошенко поднял очи к небу. – Ах, какая трагедия! По слухам, мальчик мстил этому бандиту. Да-да, я в курсе, об этом весь город жужжит. Надеюсь, когда мальчик поправится, ему окажут снисхождение!

«Ах ты сволочь со змеиными глазами, тварь скользкая, – подумал Гуров. – И не ухватишь ведь! Ну ничего, объявим Нефедова в розыск, а там…» Но он прекрасно понимал, что розыск – дело долгое, да и основания хлипкие, только его набросочек.

…Звонок в клинику подтвердил его предположения: Переверзев умер от воздушной эмболии. Пузырек воздуха попал в сердце и вызвал его рефлекторную остановку. Как он допустил, что его кольнули в вену? А и не надо было в вену: Переверзев лежал под системой, есть там такая резиновая трубочка, достаточно в нее какой-то кубик воздуха вогнать, быстро и незаметно. Не больно ведь! И… все.

…А затем состоялись еще две встречи. Две попытки убедить вполне порядочных, наверное, людей, что он им не враг, а как раз наоборот, хотя и полковник МВД.

Владелец «Каравана» Александр Котяев шел у него первым номером в списке тех предпринимателей, с кем хотелось пообщаться. На предмет их отношения к барановскому холдингу и самому Виктору Владимировичу. Если не они помогут вскрыть механику барановских махинаций, то кто тогда? Недаром во вчерашнем разговоре с Честаховским первым делом всплыли именно «Караван» и АО «Альянс», после чего этот гнусноватый тип помягчел, как мороженое дерьмо на солнышке…

Котяева хоть понять можно: не до Гурова ему, не каждый день погорельцем просыпаешься. Опять же: вякал он что-то про страховку, «Гарантия», что ли, или как ее там? Словом, в петлю лезть явно не собирается и больше всего боится, как бы ему самоподжог не пришили. Но как доходит дело до фамилии Баранов, так все! Фигура умолчания… Но ведь и хозяин «Альянса» молчит!

Лев рассеянно пил чай, почесывая Пальму, сидевшую под столом, и думая эти невеселые думы, как вдруг со двора, от ворот, раздался громкий автомобильный сигнал.

– Кто-то на въезд просится? – полуутвердительно и несколько изумленно произнес Андрей Петрович. – Ты, Лев Иванович, никого, часом, не ждешь? Странно, я тоже… И гудок не наш какой-то, небось иномарка крутая. Пойду посмотрю.

Заинтригованный, Лев вышел в сени, а Пальма, заполошно лая, проскочила за хозяином во двор. Бутягин открыл ворота, в которые и въехал «крутой» автомобиль.

Жемчужно-серый полуспортивный «Понтиак» – марка, по провинциальным меркам, редкостная и престижная. И типажик из водительской дверцы вылез соответствующий: бритый затылок, широченные штанцы, не то Reebok, не то Adidas, курточка кожаная на плечах не сходится.

«Святый боже, – подумал Гуров, – я полагал, такие только в криминальных телесериалах отечественного разлива остались, а вот поди ж ты!»

– Собачка ваша, дедушка? – поинтересовался кожаный амбал неожиданно писклявым голосом с очень вежливыми интонациями. – Эта-а… Не кусается?

– Почему не кусается? – обиделся за Пальму, а еще больше за «дедушку» Андрей Петрович. – Как еще кусается, когда надо!

– Сейчас эта… не надо, – совершенно серьезно попросил амбал, глядя на Пальму с явным уважением. – Я ведь, эта-а… Я чего ведь? Гуров Лев Иванович, он, дедушка, у вас проживает?

Бутягин от второго «дедушки» начал закипать, как чайник «Тефаль».

– Ты вот что, внучек… – начал Андрей Петрович, но Гуров пожалел несколько растерявшегося амбала и вмешался в разговор, выйдя из сеней:

– Я Гуров. Чему обязан, молодой человек?

Робко улыбнувшийся амбал полез в карман своих шаровар. «Сейчас паспорт достанет, – с суеверным ужасом подумал Лев. – Советский. Старого образца. Как это там, у Владимира Владимировича: «Я достаю из широких штанин…»

Гуров не угадал. Вместо «серпастого-молоткастого» на свет божий появился свернутый вчетверо стандартный лист бумаги. Глядя на сыщика нежно, как на вновь обретенную первую любовь, амбал протянул листок Льву:

– Вам записочка вот…

Гуров развернул листок и при свете фар крутого «Понтиака» прочитал: «Господин полковник! Вы, несомненно, уже догадались, что я в курсе вашего пребывания в наших палестинах. Я, в свою очередь, догадываюсь о цели этого пребывания. Почему бы нам с вами не встретиться? Со своей стороны гарантирую теплую дружескую атмосферу. Как знать, может, и от вас ее дождусь. Приглашаю вас на семейный ужин к себе в гости. И жена будет рада познакомиться с приезжим из столицы, тем более мужем самой Марии Строевой. Приезжайте, поговорим после ужина, что называется, глаза в глаза. Авось договоримся до чего. Записочку вам передаст мой шофер Вовик. Совершенное одноклеточное, но машину водит мастерски. Он вас и отвезет в случае согласия. Жду встречи. Думаю, что вам имеет смысл предупредить вашего хозяина о возможной вашей ночевке у меня, чтобы зря не волновать Андрея Петровича. С уважением – Виктор Баранов».

За подписью следовал короткий постскриптум: «P.S. Я уверен, что вы достаточно умны и опытны, чтобы не заподозрить меня в дурных намерениях. На всякий случай: на учете у психиатра, ей-богу, не состою».

«Совсем забавно, – подумал Лев. – Это что же: на ловца и зверь бежит? Лихо он, однако, в коротенькой писульке продемонстрировал свои возможности: тут тебе и «муж Строевой», и Бутягин по имени-отчеству. Тон общий неуловимо-издевательский, так что не подкопаешься… Надо ехать. Эх, доля ты сыскарская – только хотел тихо-мирно со стариком поужинать да поразмыслить в горизонтальном положении, и на тебе!»

– Ты, Вовик, не стой столбом тут, а то, неровен час, собачка тяпнет, выезжай за ворота, жди меня там. – Гуров направился к двери. – Я скоренько.

– Куда это, Лев Иванович, на ночь глядя? – спросил у переодевающегося Гурова Андрей Петрович. – Я думал, поужинаем вместе… Как к Баранову в гости? Нет, ты оставаться и не вздумай, не волнуй старика, я без тебя спать не лягу! Ну смотри, чтоб не траванули там тебя ненароком!

Провожаемый таким напутствием Гуров вышел из бутягинской калитки и уселся на переднее сиденье «Понтиака».

…Ужин оказался выше всяких похвал. Лев даже за стройность фигуры опасаться начал: то Бутягин накормит как на убой, то фигурант… Он не был особым знатоком испанской кулинарии, но не отдать должное запеченному с артишоками седлу молодого барашка, да под настоящую «Малагу» – свыше сил человеческих. Беседа за ужином велась самая светская, все больше о столичных театральных премьерах и прочей литературе.

Внешне Баранов понравился Льву. Спокойное умное лицо, высокий лоб, четко очерченный рот. Взгляд открытый, не виляющий. Явно в недалеком прошлом спортсмен: сильные запястья, мускулистые плечи. Теперь, оставшись с хозяином вдвоем, Лев с интересом ждал, когда тот перейдет к более серьезному разговору. Не похвастаться же кулинарными шедеврами своего повара его пригласили. Неминуемо должна начаться разведка. Что ж, сделаем этот процесс взаимным. Поскольку карты перемешали, следует подумать, во что мы играем и какие козыри. Козырей маловато – долгонько уэповцы раскачиваются – сейчас бы ту самую «кратенькую сводочку по клиенту»… Да плюс Крячко с результатами по Марджиани. Ну да ладно, за неимением гербовой, на простой писать придется, есть дельная и подробная информация Курзяева, собственные наблюдения имеются. Надо будет, так и блефануть не грех, обычно у нас это получается.

Они пересели поближе к камину, к маленькому полированному столику на гнутых ножках. Оба, не сговариваясь, синхронно, достали по пачке Camel, протянули друг другу одинаковым движением, и оба же рассмеялись:

– Я вас угостить хотел, это настоящие штатовские.

– А я вас, – ответил Гуров. – Правда, их происхождение не столь очевидно.

– Лев Иванович, я честно вам скажу: навел я о вас кое-какие справки, есть у меня такие возможности, – неторопливо начал Виктор, глубоко затягиваясь сигаретой и глядя на синеватые язычки газового пламени в камине. – Всегда ведь любопытно, кого послали за твоим скальпом. Кто послал, я примерно догадываюсь.

Он помолчал с полминуты, ожидая ответной реплики Гурова, и, не дождавшись, продолжил:

– Самой краткой и оригинальной оказалась ваша характеристика, предложенная одним моим московским, скажем так, коллегой. Он имел несчастье встретить вас на жизненном пути и счастье остаться после этой встречи на свободе. По его словам, вы – мазохист с несгибаемой волей. Принципиальный борец со Вселенским Злом в лице его конкретных представителей, но при этом умный человек. Тут противоречие в определении получается, вроде сухой воды. Не проясните?

– Со Вселенским – это не ко мне, а к попам. Ну а вот с конкретными представителями, то – да! Знаю, что весь сорняк не выведешь, но огород надо полоть. Это что касается ума. И мазохизма. Кроме того, я ничего больше не умею делать профессионально, не в вашу же вольную академию на старости лет поступать.

– Я, выходит, представитель…

– Разбираемся, – пожал плечами Лев. – Очень, Виктор Владимирович, на то похоже. Я ведь тоже навел кое-какие справки, пользуясь вашим выражением. Кстати, похвалите Дорошенко. Уж как я давил на этого поклонника Блинь Мяо, а ничегошеньки о вас толком не узнал.

– Вику он вам все же показал.

– И что? Захотелось пожилому полковнику на красивую женщину посмотреть. Я заранее не сомневался в вашем вкусе. А вот с Честаховским разговор не в пример интереснее получился, то-то ваши «шестерки» мне после этого двух пьяных гегемонов на хвост посадили. Что за глупость, Виктор Владимирович?

– Да один не по уму ретивый тип инициативу проявить вздумал. Ничего не встречал хуже, чем дурак с инициативой. Уже наказан.

– Надеюсь, не так строго, как Юналиев или Карачушвили?

Виктор замолчал надолго. «Много же ты узнать успел, – думал он, искоса поглядывая на невозмутимое лицо Гурова. – Тем больше оснований сдавать Генку: с Карачуном ведь не Домовой даже, а именно Епифанов разобрался. И «Караван» он спалил не вовремя, обычно раскачивается черт-те сколько, а тут недели не прошло! Но когда я ему задачу ставил, кто ж мог спрогнозировать появление этого фрукта и смерть Прасолова? Вот неделька! Знал бы такое дело, так и Дуська еще потоптал бы землю, но туда он хрен дороется, молодец Дорошенко, похвалю по ментовской рекомендации! Сам его, шамана хренова, бояться начинаю. Карачушвили, аллах с ним, отбрешемся, лишь бы он еще одну грузинскую фамилию не помянул».

– Только не надо на меня межкриминальные разборки вешать! Даже если они мне пошли объективно на пользу. За Прасолова я не ответчик.

– Как знать. С ним я еще не беседовал. Но собираюсь.

Глаза Виктора сверкнули злорадным торжеством:

– Тогда вам точно без помощи Дорошенко не обойтись. Или сами спиритизм практикуете? Ах да! Сегодня же суббота, и ваши информаторы отдыхают. Уже сутки, как с ним в совсем другом месте беседуют. В теплом таком: котлы со смолой и прочее. Белая горячка по третьему заходу. Некоторые выдерживают, а он вот…

«Ну и новость, – подумал Лев. – За какую-то неделю смерть Дунчонкина, пожар, смерть Домового, убийство Переверзева. И всюду на периферии не прямо, так косвенно просматриваются интересы фигуранта. Прямо не бизнесменствующий политик, а бабка с косой, началось-то все с Марджиани. Но про него мы упоминать подождем, нужен Станислав, ох как нужен! И про Переверзева помолчим, не с чего ходить! Кстати, возможно, Баранов в этом случае ни при чем, тут, похоже, другая фигура прорисовывается».

– Я, Виктор Владимирович, очень матстатистику уважаю. – Гуров пристально посмотрел на Виктора. – А она против вас! Не укладывается в стандартный разброс вся эта чертовщина. То трос оборвется, то граната шальная в окошко залетит, то нарик из академии с «макаркой», то пожар вот вчерашний… Что там следующим номером нашей программы? Извержение вулкана под зданием губернского УВД? Или, как ваш протеже Дорошенко намекал, Лавр Вениаминович с вами не разлей вода?

Виктор досадливо поморщился:

– Делай после этого добро людям! Хотите, расскажу, откуда пошел слух, что у меня все УВД куплено? Полная чушь, кстати. Отчитывался с год назад ваш генерал в областной думе о работе милиции. Ну, как всегда: бедственное положение, выделите средства из бюджета хоть на обновление пришедшего в ветхость автотранспорта. А денег нет. Получил он отказ. После заседания подхожу я к нему в кулуарах и говорю, мол, хочу помочь милиции: возьмите в долг десять подержанных «УАЗов». Возможность представится, рассчитаетесь, а нет – так нет, невелика потеря. Он и взял, но не себе же в карман! Иначе ППС просто встанет! А за месяц до этого Зарятин, в полном соответствии с законом и без всякого нажима, подписал мне разрешение на открытие оружейного магазина «Кольт и винчестер». Почему, черт побери, я не имею права открыть такой магазин?! Кто-то сопоставил, но при чем тут я?

Полуправда – самая изощренная разновидность лжи. Все было именно так, но Баранов умолчал о своем предложении пригнать «Мерседес» лично Зарятину на тех же условиях: «Невелика потеря…» Которое тот с возмущением и при свидетелях отверг, а затем пошла рутинная техника черного пиара: «кто-то сопоставил», не без помощи Тараскина, а Сашка-имиджмейкер был, как уже отмечалось, подлинным маэстро своего поганого искусства.

– Со смертью Прасолова, который держал криминал в узде, в городе появятся нешуточные проблемы, Лев Иванович, – продолжал меж тем Баранов. – У меня так уже появились. Не далее как сегодня в полдень прямо под дверь офиса на Княжеской какие-то типы выгрузили гроб. Пустой, но с запиской следующего содержания: «Готовься к смерти, гнида!» В наше УВД обращаться я не стану – это все равно что при туберкулезе больному зеленкой задницу мазать. Тоже ведь медицинская процедура. А вот вы лично могли бы мне очень помочь…

– Это что же, – поинтересовался несколько ошарашенный Гуров, – вы меня хотите как частного детектива использовать? Или в такой деликатной форме взятку предлагаете?

– Да ни в коем разе! Слух о вашей неподкупности дошел и до меня. Все проще: на каком-то этапе наши интересы совпадают, от вас же требуют сделать из меня политический труп, а не в прямом смысле мертвое тело! Вы громите криминал, который за мной охотится, а попутно я посвящаю вас в некоторые детали всяких интересных дел, типа заморочек с «Альянсом» и пожара вчерашнего… Делюсь своими соображениями.

– Рискуете.

– Конечно! Как при раке: знают люди, что ничего не поможет, а все пытаются попробовать спасительное средство. Вы будете, как один местный наш экстрасенс и народный целитель. Сперва все больше от заикания пользовал и недержания мочи, а потом за рак принялся.

– И? – поинтересовался Гуров.

– Вылечил. При вскрытии никакого рака не нашли, – заразительно засмеялся Виктор. – Я же согласен добровольно стать политическим, пусть не трупом, но серьезно больным. Расправитесь с волчьей стаей, приметесь за меня, я даже поспособствую. В меру. Чтобы ваши московские шефы остались довольны.

– И волки сыты, в клетке сидючи, и, простите за каламбурчик дешевый, барашки целы, – недобро усмехнулся основательно сбитый с толку Гуров. – Надеетесь уцелеть?

«Ах, рановато, – думал он с досадой. – Я еще не готов к кавалерийской рубке, шашка тупая, нет «кратенькой сводочки». Не буду размахивать шашкой, еще поборемся по моим правилам и на моей арене. Что Баранов там еще говорит? Устал он, похоже, психологическое напряжение выматывает, как ничто другое. Сейчас будем мягонько выходить из диалога. Не он один устал».

– Конечно, надеюсь. Я так понимаю, Лев Иванович, предложение мое вы с порога отклонять не намерены? Большего и желать нельзя!

«Заканчивать разговор, закругляться, – думал Виктор. – Я и так кое-чего добился, он заинтересован и растерян, не ожидал, что я так подставлюсь, чуть ли не признаю, что история с «Караваном» мне говорит куда больше, чем ему. Но дальше ходить по краешку опасно. Мне нужно придумать правдоподобную ложь или хотя бы безопасную версию правды. Для этого необходимо время, а его мало. Как бы расстаться с ним повежливее?»

И Гуров, словно прочитав мысли собеседника, сказал столь ожидаемое Виктором:

– Спасибо за ужин, Виктор Владимирович, и распорядитесь, чтобы ваш Вовик довез меня обратно. Нет, благодарю, но предпочту вернуться в свою временную норку. Любопытно, кстати, как вы меня вычислили? Ладно, ладно, можете не отвечать, это я к слову. – Гуров достал еще одну сигарету и выжидающе посмотрел на Виктора. – Я подумаю, чем вам можно помочь. Зовите своего одноклеточного шофера.

Своими последними словами он подкинул этой рыбине соблазнительную наживку, пусть Баранов считает, что сегодняшний раунд за ним. Интуиция подсказывала Льву, что сейчас не стоит дергать леску, рыбка попривыкнет – вот тогда.

Ох уж эта пресловутая, многократно высмеянная кабинетными теоретиками, которые живого бандита в глаза не видели, интуиция! Нет бы научные методы сыска, дедукция там и все такое… А тут что-то эфемерное – ни определению, ни измерению не поддающееся, инструкцию по применению интуиции опять же не сочинишь. Верить ей, не верить? А если да, то насколько? Лев оставался практиком. Он твердо знал: сыскарь, начисто потерявший веру в свою интуицию, должен немедленно увольняться из органов МВД и попытать счастья в переплетном, к примеру, ремесле.

Баранов вышел из комнаты, оставив Гурова одного. Но нет! Тут же скрипнула дверь, и к камину подошла Ирина Баранова. «Как специально дожидалась, – подумалось Льву, – хотела мне что-то с глазу на глаз сказать?» Он развернулся к женщине лицом, пристально посмотрел на нее.

Она была высокого роста, с изящной фигурой и длинными светлыми волосами, уложенными в замысловатую прическу. Если бы не какая-то расплывчатость, незавершенность черт лица, ее можно было бы назвать красивой. В зеленовато-серых глазах светился ум, но линия рта оставалась нерезкой, нерешительной. Ирина волновалась: щеки побледнели, тонкие пальцы, сжимающие черную сигарету с золотым ободком, подрагивали. Она уселась в кресло, где только что сидел ее муж, искоса взглянула на Льва, устало улыбнулась и сказала тихим, очень грустным голосом:

– Буквально два слова, Лев Иванович. Пока Виктор вышел. Я знаю, он просил вас о помощи. Я тоже прошу – у вас глаза честные и добрые… Не верьте ему! Он обманывает всех, он заврался, он запутался! Говорил, что ваша задача – подбить его «на взлете»… Так подбейте, прошу вас! Посадите его, Лев Иванович! Иначе его убьют, он ведь не остановится, я знаю этого человека. И до сих пор люблю. Лучше тюрьма, чем могила, а ему до нее недалеко осталось. Я согласна помочь вам. Чем угодно. Хоть следить за ним, хоть… – Голос ее оборвал спазм.

Гуров слушал молча, удивленно. Но когда женщина остановилась, он спросил впрямую, презирая себя за жестокость, но понимая – раз пошел такой разговор, надо идти до конца:

– Ведь это не все ваши мотивы, разве нет? Вы боитесь не столько того, что вашего мужа затянет в криминальную мельницу, сколько того, что он уйдет от вас к любовнице. К Виктории Зитко. Мне все это не по нутру, я не слишком любопытен и не роюсь в грязном белье. Не люблю, знаете ли, обременять себя чужими личными проблемами. Я не просил вашей помощи. Но, коли на то пошло, как я могу вам доверять? Хотите его спасти? Ответьте честно только на один вопрос: ваш муж около недели назад имел ли какие-то переговоры с Москвой, но странные, необычные, выведшие его из равновесия? Понимаете, это очень важно, вспомните и скажите мне. Можно не сейчас, я еще встречусь с вами. Тогда, может быть, я вам поверю. И помогу…

Ирина резко, одним движением, поднялась с кресла, лицо ее исказила внутренняя боль. Она с трудом сдерживала готовые прорваться слезы и почти кричала:

– Да! Он – редкостный негодяй, а она столь же редкостная стерва! В наши дни это называется психологической совместимостью! – Ирина не смогла остановить вдруг брызнувшие слезы. – Но запомните: я все равно его люблю и готова на все… Я подумаю. Я вспомню. Я… Я скажу вам, все скажу, мне не на кого больше надеяться.

Она подавила рвущиеся наружу рыдания и быстро вышла из комнаты. Вовремя. Не прошло и минуты, как появился Виктор с имбецильного вида Вовиком.

…Весь обратный путь Гуров угрюмо молчал.

Время подходило к часу ночи, уже наступило воскресенье. Погода опять менялась. «Дворники» «Понтиака» отбрасывали с ветрового стекла мокрые, липучие, крупные снежные хлопья.

Бутягин и впрямь не спал, обрадовался, как родному, с которым сто лет как не виделся, кинулся к плите разогревать чайник. Пальма, из-за совсем уж мерзкой погоды впущенная в дом, подошла к Гурову и положила большую тяжелую голову ему на колени. «Устал я, – подумал Лев, потрепывая теплое собачье ухо. – Недели еще не прошло, а как устал…»

Глава 15

Погода была странная: всю ночь шел снег, но какой-то мокрый и противно-теплый. К утру снег сделал на час передышку, затем снова повалил без остановок. А вот сейчас превратился в мелкую ледяную морось. Поднялся резкий порывистый ветер. В такую погоду хорошо сидеть в привычном, уютном кресле, одной рукой поглаживая мурлычущую на коленях кошку, а в другой сжимая кружку с горячим сладким крепким чаем, сдобренным парой столовых ложек рижского, и вспоминать что-то старинное, утраченное, полузабытое. Спать тоже хорошо, прекрасные сны приходят к нам в такую погоду! Но ласковая кошка обязательна, пусть себе мурлычет рядом…

Впрочем, сойдет и собака, а она в наличии имелась. Пальма примостилась большой рыжей башкой на тапочку Гурова и пребывала наверху блаженства от общества своего нового любимца, только толстый хвост ритмично постукивал по полу. Лев тоже ощущал радость жизни и гармонию природы. Спасибо Бутягину: он с раннего утра протопил крошечную баньку, притулившуюся к забору в углу его двора, и все же уговорил отнекивающегося Льва попариться. И вот теперь, чистый до скрипящей кожи, прогретый ласковым банным теплом снаружи и стопкой замечательной хозяйской настойки изнутри, полковник Гуров расслабился наконец как следует.

Лев по опыту знал: в такие блаженные минуты надо постараться позабыть о текущих делах, о преступниках, свидетелях, уликах, подозреваемых и потерпевших – словом, обо всем, что составляло специфику его нелегкой профессии. Думать о чем-нибудь постороннем, а подсознание пусть себе под сурдинку перерабатывает накопленную информацию.

Он встал из-за кухонного стола, с хрустом потянулся, радостно ощущая, что, несмотря на возраст, тело по-прежнему послушно, и совсем было решил вздремнуть часок, пока Бутягин не вернется с базарчика, как со двора раздался автомобильный гудок.

Сначала Гуров не поверил своим ушам и даже подумал, что это опять барановский Вовик с приглашением от своего хозяина на five o’clock или что-то вроде того, но сигнал – хриплый и какой-то нахальный – повторился.

Знал Лев Иванович этот звук, заставляющий вспомнить мартовские котовые побоища, но вот здесь его услышать… Только шедевр баварского автомобилестроения, престарелый крячковский «Мерседес» был способен на такие соловьиные трели. Лев, даже не набросив куртки, побежал открывать ворота, умоляя небеса, чтобы это не оказалось слуховой галлюцинацией.

Лишь через десять минут, когда он подливал довольно похмыкивающему Станиславу горячего чая в огромную фаянсовую кружку, до Гурова окончательно дошло – его одиночество кончилось.

– Ну и что ты так удивляешься, – насмешливо поглядывая на него, разъяснял секрет своего появления «друг и соратник». – Готов поклясться, положа руку хоть на Уголовный кодекс, хоть на двухтомник «Криминалистики», что события пошли вразнос, в Москве мне больше ничего не светит. Что машина? Мне вот сердце говорит – понадобится она нам. Я в свою железяку верю, вспомни, как она нас выручала!

– Что значит вразнос? Что по Марджиани?

– По Марджиани… Плохо по Марджиани. Впрочем, как сказать. Убийца лежит в медчасти СИЗО, признательные показания от него получены, дело можно закрывать и передавать в суд. Только вот светит этому парнишке не зона, а спецпсихушка в Кащенко. Я свое дело сделал, но проку нам с того – хрен.

– Это как? – спросил ничего не понимающий Гуров.

– А так. Взял я его еще в четверг. С перестрелкой и прочими приключениями. Нет, перестрелка не с ним, а с теми, кто его ликвиднуть пытался. У парня две пули в плевральной полости, но дуракам и психам везет – жить он будет и даже разговаривать. Подстрелили его на товарном дворе Ярославского вокзала. Сначала опознав по фотографии, они его посменно караулили. Когда? Когда он собирался домой. Угадай, куда. Правильно, в Славояр возвращаться.

Драматическую историю о перестрелке на товарном дворе Ярославского вокзала Станислав изложил кратко, без особых подробностей.

– У него еще и касательное пулевое в бедро, но получил он его не в четверг, а раньше. В субботу! Доходит теперь?

Гуров собирался что-то возразить, но Станислав поднял руку, попросив не перебивать его:

– Слушай громче! Выясняется, что в руки ему оружие вложили, – Станислав раздраженно дернул головой, – «посланники сил добра», мать их песью, чтобы он совершил праведный суд.

– А не косит под психа? Откуда вообще выяснилось, что это он Марджиани ухлопал?

– Оттуда. Первое, что он еще под ножом медикам-спасителям выдал, так это – что он сейчас в раю, а попал он в это замечательное место за спасение человечества, и подробно изложил всю картинку убийства. Нет, ты скажи: как он с разорванной мышцей – кость, правда, не задета, но все равно, – истекая кровью, скрылся с места преступления и отсиживался где-то аж до четверга?! Он не говорит. Но скажет, когда медики его из… Из непонятно чего выведут. Почему именно в четверг из норы выбрался? Я думаю, он эти дни был не в себе совсем, поэтому и держался! Обычные люди так не могут! А в четверг его, видать, хоть ненадолго, но отпустило, решил податься домой. Получил две пули, тут ему чердак сызнова заклинило.

– Так что, псих? Или…

– Знаешь, Лев, я сначала тоже думал – косит. Нет. Все интереснее. Наркоз его не брал, «маслины» вживую выковыривали, поэтому там же в Склифе сделали экспрессуху на всякую дрянь, тем более нес же он жуткую эту ахинею. Правда, с перерывами. То вроде нормальный, а то…

– И?

– Нашли какую-то долгоиграющую пакость: пиро… не помню дальше. Наши уже в СИЗО повторили и подтвердили.

– Пирогексеналового ряда, – задумчиво произнес Гуров. – Совсем интересно становится. Ты у ребятишек из отдела по борьбе с наркотой не догадался спросить, как это может действовать?

– Обижаешь, начальник! Первым делом, как узнал об этом безобразии. И с пареньком, мною, кстати, спасенным, по горячим следам прямо в палате пообщался. Всяко меня преступники крыли, думал, ничему уже не удивлюсь, но… – Крячко аж головой в изумлении покачал, – чтоб Князем Света величали… Похлеще генеральского звания!

– Да уж! Так что выяснил?

– До экспертизы паренька в Институте Сербского они голову на отсечение не дают, но, вероятнее всего, он под НЛП попал. Я про эту мерзость и слышал, и читал в ориентировках, но вот вживую встречаться не доводилось. Не верится, право! А с другой стороны, не может он ни на чем держаться, я бы от таких ран давно чвякнулся, да и ты тоже, а ему хоть бы хны! И не ест ни фига. Почему же до сих пор живой?

– НЛП, нейролингвистическое программирование, – Гуров замолчал на несколько минут, задумавшись и припоминая события и встречи последних дней, жуткое убийство в ресторане и смерть Переверзева.

Если было программирование, то был и программист! Паренек местный, надо срочно выяснить, не пересекался ли он с вольной академией? А вот если пересекался… Льву сделалось по-настоящему жутко.

Смерть Дусеньки в таком контексте приобретала совсем другую окраску. Два случая, двое убийц. Пирогексеналы в крови, помраченное сознание и три, а должны были получиться четыре, трупа в результате. Гурову вспомнилось вялое рукопожатие Дорошенко, его упорные и разнообразные попытки задурить голову… Он решил тогда, что поклонник Блинь Мяо уперся на Баранове и поэтому играет в куропаточку «с перебитым крылышком», а если не только в Баранове дело?! Ох, не только в Баранове, иначе при чем здесь Нефедов?! Гуров, кстати, ничего пока не знает о прошлом господина ректора. Кто он? Откуда появился в Славояре около пяти лет назад?

– Нет, Станислав! К сожалению, НЛП – это не страшилка для подотставших от жизни сыщиков, а вполне реальная дрянь. И я, кажется, – Гуров снова немного помолчал, – догадываюсь, кто бы мог ею здесь заняться. Хорошо, с этим позже. Мне надо подумать. Давай дальше. При чем тут «орлята»? Кто стрелял в него в субботу, что он сам-то говорит?

– Лев, ты до конца не впилишь никак! Если уж я – Князь Света, то понятно, что остановить его Вселенские Злодеи пытались, но он их «преодолел». И у меня серьезные подозрения, что злодеи эти и «посланники сил добра» – одни и те же лица.

– Пожалуй, – согласился Лев. – Только у «посланников» стали случаться сбои с зачисткой, тут-то они в негодяев и превратились…

– Там не вульгарная зачистка была – его, скорее всего, не положить сначала хотели, а увезти с места убийства. Когда это начало пробуксовывать, а «гонорейщики» должны были вот-вот появиться… у «посланников сил добра» нервишки скиксовали, шмальнули второпях и смылись, а потом стали дежурить на Ярославском. Работа над ошибками, вот как это называется. Я всегда говорил, что останкинская братва – это чистый детсад. Бракоделы. – Станислав достал из кармана пачку сигарет, протянул Гурову. – Ба! Не иначе волк в лесу сдох, начальство свои курить начало, да еще и Camel. Ну, давай и мне американскую отраву! А с «орлиной» линией… У него на камуфляжке впрямь их символика, кура эта самая белого цвета. Но! Со старшим «орлом» поговорили – он рогом роет землю, что к его гаврикам этот «воин света» ни-ка-ко-го отношения не имеет. Гнусная провокация. Не знаю, что и думать. От воина-то толку пока никакого. Кому и зачем такие закидоны, как мыслишь?

– Давай не будем на кухне дымить, вдруг дед мой обидится. Пошли во двор. – Лев приобнял друга за плечи, и они вместе вышли наружу. – А с курой… Зачем? Представь себе, «чистильщики» не спортачили, «воина» твоего увезли, и он, после соответствующей обработки, напел на пленочку все, что ему продиктовали. Согласен, это не компромат. Это жидко. Но допусти, что при всем том имеются видеоматериалы, кассета – сложно, скорее всего, полароидный снимок, как он черта кавказской наружности мочит. Крупным планом: усатая нерусская рожа Марджиани и белый орелик на камуфляжке убийцы.

– Но… – недоуменно отозвался Станислав, – в прокуратуре все едино смеяться будут!

– В прокуратуре. И у нас. А в желтой прессе? Если подать грамотно? А на НТВ и прочих REN-TV? Да перед выборами, а? Да с репутацией этих экстремистов? Медведей этих двухголовых можно на оч-чень короткий поводок взять. А вот кому это нужно, сие вопрос… спорный. Отметь и такой момент: это прекрасный ложный след при любом раскладе. Убили Марджиани? Убили! По национальным мотивам, а в них в наше время копаться… Нет, у какой-то сволочи на плечах голова, а не задница. И неплохая голова.

– Фантазия у тебя, – неодобрительно покачал головой Крячко, глубоко затягиваясь «верблюжьей» сигаретой. – Ты на кого намекаешь?

– Есть тут такой Центр политической экспертизы и консультирования, заправляет им Александр Алексеевич Тараскин, барановский дружок, я все поговорить с ним собираюсь. Рассказывали мне, что слово «имиджмейкер» он шибко не любит и себя величает «репутатор», хоть и это тоже не по-русски. Так вот, очень в его стиле подобные загибоны, если про него хоть половину не врут. Но, если я не ошибаюсь, они сильно просчитались. Парень не умер и, даст бог, заговорит. Ребята из Сербского и не таких вытаскивали! А вот тут, в Славояре, некая тварь не просчиталась!

Гуров, также избегая лишних подробностей, поведал другу о событиях в клинике, а затем поинтересовался:

– Теперь еще один вопрос: мы что-нибудь знаем о том, зачем вообще Марджиани появился в столице? Хоть предположительно?

– Да! Благодаря прокуратуре, как ни странно. – На лице Станислава отразилась сложная смесь испытываемого им довольства от того, что информация есть, и досады: получил ее не он. – Знаешь, Лев, застарелую неприязнь сыскарей и прокурорских я до сей поры ощущаю всем нутром, но на этот раз – грех жаловаться, сработали четко и результатами поделились. Он приехал в Москву прошлым четвергом, всю пятницу провел на АЗЛК, причем в самых высших сферах. Артемьев – следак, который это дело ведет, – по его контактам прошел и выяснил, что в понедельник он должен был встречаться с какой-то шишкой из Министерства экономического развития, чуть ли не с самим министром.

– А цель встречи, тема? – возбужденно спросил Гуров. – Не разбегайся, прыгай! Это самое важное сейчас!

– Предположительно обсуждение какого-то проекта инвестиций, – ответил Крячко, слегка обиженный тем, что не его работа по убийце Марджиани, а малопонятные и не слишком перспективные в оперативном плане экономические заморочки так заинтересовали Гурова. – Есть интересный момент: на автозаводе все утверждают, что у Марджиани был с собой «дипломат» с документами. Но ни около трупа, ни в квартире на Каланчевской ничего похожего не нашли!

– А откуда он возвращался домой в субботу? Или, наоборот, уходил? – Возбужденные нотки в голосе Гурова звучали все явственней.

– Да чего ты вцепился во второстепенку эту? – недоуменно поинтересовался Станислав. – Возвращался он от своего приятеля, начальника отдела комплектации того же самого АЗЛК. Показания с приятеля сняли уже. Зашел наш Тенгиз Резоевич к нему в гости, говорили о производственных фиговинах, видать, в пятницу ему этого делового трепа не хватило. Трудоголик, прости господи… А что?

– А то, что «дипломат» в таком раскладе, скорее всего, был в момент убийства в руках у Марджиани!

– Лев, ей-богу, я тебя иногда понимать перестаю, – раздраженно заметил Станислав. – Дался тебе его грешный портфель!

– Видишь ли, я здесь тоже даром времени не терял и с одним умным мужичком на «Дизеле» побеседовал. Как бы не из-за этого «грешного портфеля» Марджиани и ухлопали. И того, что в голове у него было. Я тебе объясню все, сам еще до конца не понимаю, но, – Гуров прищурился и хитро поглядел на друга, – ответь мне: если бы в России наладили выпуск надежной и недорогой легковушки с дизельным мотором, это как тебе?

– Фантастика. Ненаучная. Та, которая «фэнтези» называется, про магов да драконов. Отечественная дизельная легковушка – из той же оперы, – отозвался Крячко после некоторого молчания. – А что надежная, так я скорее в дракона поверю. Но ежели и вправду такое, то это… – Он изумленно покачал головой и решительно добавил: – Это хрен знает что!

– Всегда ценил тебя за ясность и лаконичность высказываний. Кроме шуток, ты в автомобилях, моторах и всем таком на порядок лучше меня разбираешься. Здесь твоя грядка, тебе виднее! Но никаких драконов, а вполне реальная перспектива, а покойный Марджиани был в эпицентре событий вокруг нее! Понимаешь теперь? Стой-ка, что за шум?

Он выкинул недокуренную сигарету. За воротами раздался сигнал бутягинской «шестерочки». Радостно забрехала Пальма.

– Станислав, помоги ворота открыть, хозяин наш с базара вернулся. Вечером сегодня вспрыснем твой приезд. Ты ему с карбюратором помоги, я тебе такие дифирамбы пел! Договорим позже, мне надо подумать в одиночестве, твои новости переварить.

Познакомив Крячко с Андреем Петровичем, Гуров оставил их обсуждать сравнительные достоинства «Мерседеса» и «шестерочки», а сам пошел в свою комнатушку: надо было срочно попытаться разобраться в одной бумаге, привезенной Крячко. Станислав не придал ей особого значения, а зря! Кто-то из молодых аналитиков следственной группы прокуратуры попытался сопоставить разговоры Марджиани с руководством автозавода и с его приятелем в субботу, а потом пофантазировать на тему: о чем бы убитый хотел поговорить с министром.

Копию получил генерал Орлов и, сам разбираться с ней не пожелав, отдал ее Крячко для передачи Льву. Конечно, материалы беседы с начальником отдела комплектации АЗЛК были еще сырыми, лежали, казалось бы, в стороне от магистрального направления следствия. Крячко тоже не заинтересовался этим документом, он был уверен, что везет Гурову значительно более важный блок информации. Недаром же в пятницу Лев специально в телефонном разговоре просил Верочку напомнить генералу об их договоренности перед своим отъездом!

Станислав привез ему дискету со столь ожидаемой Гуровым «кратенькой сводочкой», подготовленной асами из УЭП, но, думал Лев, просмотреть ее можно будет только завтра утром: нет у них со Стасом ноутбука под рукой. Хотя это даже хорошо, что придется в информотделе местного УВД прочесть этот труд – при разборе аналитической записочки помощь майора Курзяева может очень пригодиться.

Завтра же Гуров ожидал получить по e-mail результаты Димочкиных изысканий по «пересечению множеств» – его молодой приятель из группы обработки электронной информации управления привык считать просьбы Гурова приоритетными. Тогда он будет на коне, и шашка наточена – Лев вспомнил вчерашний вечер и утомительную психологическую дуэль с Барановым.

Из-за закрытой двери доносились возбужденные голоса Крячко и Бутягина, скворчание яиц на раскаленной сковородке да попыхивание чайника. Как и надеялся Гуров, Станислав сразу пришелся по душе Андрею Петровичу. «Отлично! Те недолгие дни, которые они еще проведут в Славояре, Крячко будет рядом. Интересно, узнает ли Баранов о приезде Станислава? Хорошо бы, чтобы попозже. Фигурант считает, что я по-прежнему один, – думал Гуров. – Да и «Мерседес»! Знаю я, какие чудеса Станислав на машине может творить. Лучше бы без чудес, конечно…»

Он медленно приблизился к окошку, с минуту глядел на мокрые, наполовину облетевшие кусты сирени с тяжелыми снежными хлопьями. Затем тяжело вздохнул, присел на край своей «узкой девичьей кровати» и раскрыл небольшую серую папку с той самой копией.

Закрыл он ее только через два часа, когда за окошком уже сгустились ранние сумерки. Вышел на кухню, улыбнулся Станиславу и Бутягину, которые, вовсю дымя сигаретами и перебивая друг друга, продолжали бурно обсуждать автомобильную тематику. Попросил у хозяина стопарик настойки на чабреце.

– Что это ты, Лев, до ужина? – Крячко удивленно уставился на друга. – Подожди часик, у Петровича гуляш вон поспевает!

– Мне можно сейчас. И нужно. – Гуров тоже достал сигарету. – Все равно накурено. – Он прикурил прямо от плиты, на которой исходила ароматным мясным паром большая кастрюля. – Я, кажется, понял, за что, точнее, почему убили Марджиани…

…Хорошим экономистом оказался молодой аналитик из прокуратуры, Гурову даже пришла в голову мысль, что неплохо бы переманить его под орловское крылышко. Изложено было суховато, но так, что даже далекий от затронутых материй Лев не ощущал себя полным идиотом. Любопытно, что еще лет десять-пятнадцать тому назад за подобные анализы можно было вполне сесть самому. Позавидуешь молодым парнишкам, которые по-другому воспитывались и изначально не боятся наступать на любые мозоли!

Зададимся вопросом: почему мы в свое время не сделали решающего технологического рывка на нефтедолларах? Где же наш Эль-Кувейт? Именно в те годы укрепилась и достигла совершенства жесткая система КОКОМ – контроля за экспортом в социалистические страны. Запретительные списки соблюдались строго, санкции против ослушников применялись жесточайшие – огромные штрафы и даже тюрьма для бизнесменов, посмевших нарушить запрет. Да, Гуров хорошо помнил все это, хоть подобные вопросы и не были впрямую связаны с его работой.

А дальше неизвестный аналитик описывал хитрую механику ограбления страны, приводя конкретные примеры и делая простенький, напрашивающийся вывод: кто-то захотел пустить в ход эту, чуть модифицированную, механику в славоярском случае.

Не раз заключали наши внешнеторговцы крупные контракты на сотни миллионов, а то и на миллиарды долларов; монтировали оборудование, строили здания и цехи, вели коммуникации, а в последний момент… Вдруг разражался скандал, выяснялось, что западной фирме запрещена поставка какого-нибудь компьютера, насосов, реактивов, деталей, запчастей – словом, некоей штуковины, без которой вся комбинация – пыль и прах. И в лучшем случае «штуковину» приходилось покупать у другой фирмы, но уже за десяти-пятнадцатикратную цену! А кто-то, а это не так уж сложно было в каждом конкретном случае вычислить, клал в карман «благодарность» от западных «партнеров». Люди эти грабили Россию широко и талантливо.

Не поленился неизвестный автор – привел конкретный пример, чтобы таким, как Гуров, понятнее стало. По контракту с испанской фирмой «Сесельса» монтировали в аэропорту Шереметьево систему автоматического управления воздушным движением. И вот, когда основное оборудование, составившее 96 процентов стоимости контракта, уже было установлено, сотрудничающая с испанцами фирма «Хьюллет-Паккард» отказывается продать два спецкомпьютера. А без них все остальное – как тело без головы… Ну, и пришлось аналоги в Японии покупать. За ту же стоимость, что «все остальное»! Как это вам?

Так вот, по мнению прокурорского экономиста-аналитика, Марджиани пришел к выводу, что нехорошие парни из «Дженерал моторс» хотят сыграть в эту грязную игру на славоярском поле. Достаточно было недопоставить к вроде бы «сдаваемой под ключ» поточной автоматизированной линии, о которой упоминал Гриценко, два узла, выпускаемых дочерней фирмочкой в пригороде Детройта – Флинте… И хоть в петлю лезь – все будет простаивать. Механизм провала поставок вовсе не требует КОКОМа, проще надо жить, господа! Либо проваливается ТЭО славоярцев – тут Гуров вспомнил, что убитый Марджиани стал, по словам Гриценко, требовать повторной независимой экспертизы «соглашения о намерениях» и технико-экономического обоснования всего проекта, – либо… Либо откровенно по-разбойничьи: дочерняя фирмочка банкротится в экстренном порядке, и получайте с нее, русские лопухи, неустойку по баксу в год, пока не надоест. Второе куда надежнее, а Флинт далеко, и «братков» на янкесов не натравишь.

«Ах, как подобный стиль деловых отношений мне кого-то напоминает», – подумал Лев.

А отходной маневр? К кому русским лопухам сунуться, чтобы уникальное оборудование не простаивало, принося дополнительные миллионные убытки?

Так вот, весь разговор с другом в субботу – предсмертный, так сказать – вертелся по показаниям начальника отдела комплектации АЗЛК вокруг небольшой немецкой фирмочки из Рура – «Герш-Вестфаленхютте». Очень покойный ею интересовался… У кого теперь узнать почему? «Связи с основными поставщиками завода были его основной задачей», – вспомнил Гуров. Так что, хотел он контакта с этими немцами? Или, наоборот, боялся этого контакта?

«Любопытно, кстати, – подумал Гуров, – фигурант-то около дойчей трется вовсю. И майор говорил о каком-то скандале в консульстве с участием Виктории пресловутой. Чтобы скандалить в немецком консульстве, надо, чтобы тебя туда, как минимум, пригласили. Значит, приглашают… Честаховский опять же про немцев чего-то вякал…»

– Лев, гуляш готов, тебя ждем. – Радостный, прямо-таки наполненный предвкушением голос «друга и соратника» вернул Гурова на грешную землю.

Когда же это он, понимаешь ли, успел опять в своей келье уединиться? А там люди выпить и закусить приглашают… «Так что не фига, Лев Иванович, стоять тут в печальном одиночестве, упершись лбом в оконное стекло, все едино ничего в темноте за ним не разглядишь. Опять вон хлопья снежные полетели, да здоровенные какие!»

Гуров решительно распахнул дверь и присоединился к собравшейся на кухоньке компании из двух человек и донельзя довольной собаки.

Когда выпили по третьей, разговор за столом опять сместился на автомобильные темы. Гуровские сотрапезники воистину обрели друг в друге родственные души, и Льву казалось, что в случае крайней необходимости Андрей Петрович не только денег бы с Крячко не взял, а сам бы приплатил за возможность общаться с таким собеседником.

Конечно же, Лев первым делом оплатил старику за Крячко первую неделю «с пансионом» – денег еще оставалось даже непривычно много. Теперь Бутягин пребывал на том самом верху блаженства, а Пальма чувствовала себя еще счастливей. «А ведь скучать будет он, когда дело закончим и уедем, – с острой жалостью к одинокому вдовцу вдруг подумал Лев. – Тосковать. Видать, не совсем мы со Стасиком дрянные людишки, коли человек в нашем обществе так расцвел. Что ему наши бабки… Надо в гости пригласить старика, Маша возражать не будет, поймет. Только вот на кого он Пальму оставит? Да, жить надо все-таки так, чтоб было на кого оставить собаку. Хоть мы с Марией в этом отношении ничуть не лучше…»

– Так ведь карбюратор, он, понимаешь, Василич… – курским соловем заливался слегка захмелевший, раскрасневшийся и помолодевший Бутягин, – он, зараза вредная, богатую смесь дает. Захлебывается! А кольца поршневые…

– Тебе не карбюратор, тебе блок цилиндров до ума… – раздавался в ответ уверенный и спокойный голос Крячко.

– Карбюратор… А свечи лучшие в городе Энгельсе мастрячат. Это на Волге, но пониже, чем мы… Между Саратовом и Астраханью… А ихние заграничные супротив наших – дерьмо в коробочке! Но ты, Василич, с карбюратором не прав! В нем, в карбюраторе, вся сила, потому как он…

* * *

Не успел Лев подумать о том, что любые упоминания автомашин разных марок вот-вот вызовут у него нервную крапивницу, как раздался громкий лай выскочившей из-под стола Пальмы. Затем послышался тихий стук – видимо, повторный – в стекло кухонного окна.

– Кого еще нелегкая принесла в эту пору? – недовольно буркнул оборванный на полуслове Бутягин и пошел отпирать дверь.

Вернулся Андрей Петрович не один, за его спиной Гуров увидел знакомое ему со вчерашнего вечера молодое женское лицо.

– Ирина, вы? Одна, так поздно? Пешком?! Как вы нашли меня, великие небеса! Что-то случилось с Виктором? Да проходите, что вы на пороге-то встали?

Она не хотела плакать, сдерживалась изо всех сил. Но не сдержалась. Слезы стояли в уголках ее светлых глаз, опухших и покрасневших.

– Проходите, проходите, дамочка, – бормотал Бутягин, почти насильно стаскивая с Ирины модную австралийскую дубленку, – сейчас все в порядке будет, не переживайте! Василич, налей дамочке настойки, замерзла она! А вы не переживайте, Лев Иванович у нас – голова, он поможет…

– Нет, с Виктором пока все в порядке. – Женщина говорила с трудом, недоуменно озираясь в тесной бутягинской кухоньке, словно не могла понять, как и зачем оказалась здесь. – Просто… Я боюсь, – беспомощно улыбнувшись сквозь слезы, продолжила она. – А где вы остановились, я у Вовика спросила. Виктор не знает, что я здесь. Хотя ему все равно, – тихо закончила Ирина.

– Ира, если хотите мне что-то сказать, то здесь все свои. Это, – Гуров кивнул головой в сторону ничего не понимающего «друга и соратника», – мой товарищ и помощник. Выручать вашего мужа, – слово «выручать» прозвучало невольной издевкой, – в случае чего вдвоем с ним будем. А хозяин наш, Андрей Петрович, мудрый, опытный человек. Знает жизнь. И друг нам.

От этих слов Гурова лицо старого вдовца озарилось такой радостной гордостью, что стало ясно: скажи ему сейчас Лев, что в интересах дела надо прыгнуть со славоярского моста – прыгнет не задумываясь.

В Крячко взыграла шляхетская кровь, старопольский кодекс обращения с прекрасной панной и комплекс защитника. Были, были у Станислава Васильевича польско-литовские корешки, что-то он туманное на самой заре их с Гуровым знакомства загибал про боковую линию магнатов Вишневецких…

Стас ловким движением налил ей дедовой настойки, положил в невесть откуда взявшуюся чистую тарелку гуляша с вареной картошкой и соленый груздочек. Все это Крячко проделывал, бормоча что-то успокаивающее. Зеленая бутягинская чабрецовка в ловких руках Станислава выглядела, по крайней мере, шартрезом, а вареная картошка смотрелась не хуже консоме.

– Я вспомнила вчера, сразу, как вы уехали. – Ирина подняла глаза и посмотрела прямо на Гурова. – Виктор в прошлую субботу вечером говорил с кем-то, звонок был междугородний. Он меня из кабинета выставил еще. Вышел, как кипятком ошпаренный. Чужой не заметит ничего, но я-то с ним шестнадцать лет, от меня не скроешь. Захожу позже в кабинет, а трубка телефонная… – она передернула плечами, – в мелкие дребезги.

Гуров и Крячко многозначительно переглянулись.

– А на следующий день, ровно неделю назад, – продолжала женщина, – упырь этот в доме появился… И сегодня опять его принесло, сейчас они с Виктором в кабинете сидят. Я его боюсь, – совсем тихо закончила она, – давайте действительно… выпью немного.

– Ира, а упырь… Это вы про кого? – спросил Гуров, уже догадываясь, какой ответ получит сейчас.

– Дорошенко, – чуть помедлив, ответила Ирина. – У мужа вся компания – не ангелы. Что Тараскин, лисица жирная, что однокурсничек мой, Славка-Иудушка. Я ведь, Лев Иванович, когда-то юридический заканчивала. Виктор эту братию, – она брезгливо поморщилась, – командой пиратского брига называет. А сам он – вроде капитана. Мне на команду такую смотреть противно. Разве что Гена Епифанов… Но этот академик… Вы в глаза ему заглядывали, Лев Иванович? Как будто гной поганый из них сочится!

«Верно, – подумал Гуров. – Лучше не скажешь. А ведь недооценил я вас, Остап Андреевич. Ошибочка вышла. Какая, к черту, куропатка, тут матерым стервятником пованивает».

Он поднес огонек зажигалки к сигарете, которую Ирина сжимала чуть подрагивающими пальцами, подождал, пока она прикурит, и спросил:

– Откуда он взялся, этот господинчик? Как с вашим мужем законтачил?

– Что-то такое Виктор говорил, – задумчиво глядя на тоненькую струйку сигаретного дыма, ответила Баранова. – Мариуполь, может, Белая Церковь… Точно помню, слышала, что он каким-то образом с «Белым братством» завязан. Ну, знаете, пророчица их, как ее – Деви? Мария? Словом, жулики те самые, которые все конец света предрекали. Дорошенко у них из самых близких был, жаль, не посадили его, заодно с парочкой этих негодяев.

«Вот так приехали, – мелькнуло в голове у Гурова. – Ведь упомянутая Ириной сладкая негодяйская парочка как раз НЛП и занималась. За эти прибамбасы и сели. А Дорошенко, значит, отвертелся. Дальше дело известное: зареклась ворона дерьмо клевать, а увидела, обожралась!»

Через полчаса Ирина отмякла, порозовела и даже несколько раз, словно нехотя, улыбнулась, слушая анекдоты и «житейские истории», которые, как горох, сыпались из неугомонного пана Крячко. Лев все больше помалкивал, задумчиво почесывая за ухом прильнувшую к нему Пальму.

– Ира, – сказал он, переждав очередной взрыв бутягинского смеха, вызванного анекдотом, – вам, наверное, пора. Не стоит, чтобы ваш муж начал выяснять, куда вы запропали. Вас тут не было, вы нам приснились. А мы – вам. Но… Спасибо! Что поверили мне и пришли. Мы со Станиславом Васильевичем очень постараемся помочь вам. Кстати, он и довезет вас до дому. Почти до дому, немного пройдетесь пешком. Хорошо? Нет, не беспокойтесь, он прекрасно водит машину в любом состоянии, а его рыдван ГИБДД не останавливает. За кошмарную галлюцинацию принимают.

– Хоть бы и остановили, – с воинственным видом прокомментировал эту обидную инсинуацию «друг и соратник». – Поехали, Ирочка!

«Ну вот, уже Ирочка, – усмехнулся про себя Гуров. – Все-таки неисправимый ты бабник, пан Крячко…»

– Лев Иванович, – обернулась она у двери, уже одетая, – даже не знаю, ерунда какая-то… Сын наш, Саша, пришел сегодня от приятеля, принес дискету со стрелялкой новой. А когда стал ее запускать, так на мониторе надпись: «Ты, пащенок, уже сирота. А папаша твой – покойник!» Это что, шутка такая? Или серьезно, как вы считаете?

– Вряд ли серьезно, – мрачновато усмехнулся Гуров, – однако симптоматично.

Глава 16

Двое добротно, тепло одетых мужчин стояли чуть в стороне от развилки раскисших проселочных дорог, спрятавшись от колючего ветра с редкими снежинками за мощной тушей черного джипа. Водитель с типично дегенеративной внешностью братка-пехотинца мирно дремал, уронив коротко стриженную голову на скрещенные руки, даже сейчас крепко вцепившиеся в руль.

– Что-то я тебя не пойму, Мордва, – недовольно потирая шрам, пересекающий его правую щеку, сказал один из них, повыше ростом. – Дурью ты маешься! Сначала гроб этот придумал, теперь щенку его хрень какую-то бог знает куда закинул. Кто это у тебя продвинутый такой, что во всяких компьютерах и прочей фигне разбирается? У меня братва ни бельмеса в фигне не сечет, а живем не хуже тебя. Ну дурь конкретная! И на хера ты меня сюда притащил? Могли бы в городе его мочкануть, а?

– Это хорошо, что ты меня дураком считаешь, – с презрительными нотками в голосе ответил второй. – Еще бы и Витька так думал, но надежд на это мало – он хоть падла редкая, а поумнее тебя будет. Не хрюкай. А то, хоть ты и Кабан, рыло в момент на сторону сверну. Не обижаются на правду. Про психологию тебе объяснять не буду, ты слова-то такого не знаешь. А по-простецки ежели: так пусть нас шпанцами, сявкой мелкой считает. К тому ж если и не купится, то все равно занервничает, насторожится, пакость ждать начнет.

– Так чего хорошего, если насторожится? – Кабан недоуменно выпялился на собеседника.

– В городе его мочить нельзя: его охрана, фраерки посторонние, менты, – продолжал Мордва, не особо прислушиваясь к подельнику. – Ты под «невод» не хочешь попасть? Вот и я не хочу. Надо его выманить. Шкалик подошлет ему своего пацана, тот скажет, что во вторник наедут на его кожзаводик. Знаю, что хочешь спросить. Ничего Шкаликову пацану не сделают. Он не соврет. Будет такой наезд. А дорожка к заводику – вот она. – Авторитет чуть нагнулся и указал Кабану на правое ответвление развилки. – Два километра. До заводика. И пять – до Гудасовки. Там, типа, базу временную устроим – у Шкалика в деревне старые корешки есть. Наезжать будем чуточку, для вида. Надо, чтоб заводские усекли, что сил у нас, значит, с гулькин хрен, и ему на Княжескую позвонили. А он, барашек долбаный, настропаленный и потому поверит, скорее всего, побоится охрану разделять, метнется сюда вместе со своей пехотой, чтоб беспредельщиков прихлопнуть. Если останется в городе – тоже не беда, но это вряд ли. Для того я его и раздразнить хочу, он гордая профурсеточка, мать его дышлом! Купчишка, видишь… Са-ам, самолично захочет салазки загнуть: знай, мол, Баранова!

– А менты? Они ж к заводику тоже ломанутся.

– Хрен бы с ними. Если ломанутся. На заводике – приманка, бутафория. А, – раздраженно махнул рукой Мордва, – ты ведь и этого слова не знаешь! Пускай он до заводика доедет, а там, когда его «быки» делом займутся, да и сам он почует себя шибко крутым, в игру вступает Ахмед.

Он достал пачку сигарет, выщелкнул одну и некоторое время молча курил, хищно улыбаясь своим мыслям. Кабан понуро ждал продолжения «лекции».

– И тут в дело вступает Ахмед с поблядюшкой. Вот. – Мордва показал на соседнее, левое ответвление развилки. – Дорога ведет в одну из его загородных норок, те же два километра. Охраны там нет, и Вика эта самая под Ахмедовым руководством оттуда на хитрый сотовичок хахалю и дзинькнет. Должна она этот номер знать.

– А если не позвонит? И на кой хер ее в норку загородную пялить? – Явно не блещущий умом Кабан запутался вконец.

– Ахмед убедит. Это ты не вибрируй! А что до норки, тут опять психология. Он с подстилкой тут зависал несколько раз, дошло?

– Не-а. И что с того, что зависал?

– Тьфу ты, пропасть! – Мордва яростно сплюнул. – Одного не могу понять, как ты с такими мозгами в авторитетах ходишь. Место удобное, с тебя довольно? На развилке мы его отсекаем от охраны, часть которой с нашими отморозками на заводике застряла и… Мочить сразу не будем, я побазарить с ним хочу, и умирать ему придется долго. Если из города едет, а не с заводика – то же самое. Но сложнее, охраны больше, и настрой у паскудины не тот. Да вот гадом буду, не выдержит он. Ло-оманется на заводик-то, вот посмотришь! Отсечка и захват – на мне и Шкалике, с девкой работает Ахмед, сам напросился, а твои бойцы заводик обеспечивают.

– Мои парни не подпишутся, – угрюмо буркнул Кабан. – Конкретно к ментам в лапы, или барановские охранники яйца пообрывают.

– У тебя на плечах голова или жопа?! – не выдержав, психанул Мордва. – Пусть пару дымовушек швырнут, рыло начистят работягам, станок малость покурочат, костерчик хилый в цеху разведут. Побольше шума, но ничего серьезного, без мокрухи! «Волыны» вообще не брать! И сматываются шустро, но не слишком! Даже если влипнут, то – хулиганка, а охранники в худшем случае рыла твоим «шестеркам» на сторону свернут, так и давно пора! Пусть сворачивают, делом полезным занимаются, нам этого и надо.

Он опять сплюнул, затем неожиданно сгреб мощного, рослого Кабана за грудки:

– Я с тобой и твоей золотой ротой вообще связываться не хотел, но как вчетвером решали, так и делать будем, чистеньким не уйдешь! И попробуй накосорезь мне, сукой буду, из-под земли достану! Моя со Шкаликом команда под пули, может, пойдет, а под срок, если влипнем, наверняка! А твоим разве только рожи разобьют. Если руки не побрезгуют пачкать. Завтра вечером приходи с бригадирами на Королькова, где позавчера сидели, прикинем хрен к носу окончательно. И… смотри у меня!

Через несколько минут джип, урча мотором и нещадно размешивая стылую грязь в колеях, развернулся на месте и покатил по дороге, ведущей в город.

* * *

Утром подморозило, и Гуров со Станиславом по дороге в губернское УВД с удовольствием вдыхали чистый, холодный ноябрьский воздух, без следов липкого тумана, который наконец-то унесло северным ветерком куда-то за Волгу. В разрывах туч даже изредка посверкивало неяркое осеннее солнце.

– Собственно, что ты собираешься предпринять? – Крячко выспался, прекрасно позавтракал и пребывал в самом боевом настроении. – Баранов Барановым, но основная наша задача – все же внести полную ясность с делом Марджиани, под это тебе официально командировку оформили. С кем из местных ты его пытаешься связать?

– Пойми, Станислав, это все в одном лукошке. Если я прав, то стоит прижать Баранова, и загадки с твоим «воином света» решатся сами собой. Еще десять тысяч ведер – и золотой ключик у нас в кармане! Молодец Ирина, что не побоялась и к нам вчера пришла. Недаром Дорошенко у Баранова объявился: учуял, тварюга, что запахло жареным. А прижмем мы ягненочка нашего невинного материалами дискетки, которую ты мне привез. В Москве ты свою задачу выполнил, теперь здесь главная работа пошла! Да и Димкины разработки подойти должны.

– Ты мне говорил, что он чуть ли не нанять тебя собирается, чтобы ты его задницу от разборок прикрыл. – Станислав недоуменно пожал плечами. – Это еще зачем? Что он, дурачок совсем?

– Нет. Все проще. Ему сейчас любой ценой важно выиграть время, отвлечь нас, хоть про тебя он еще не знает, от «Дизеля», Марджиани и всего, что с этим связано. И он играет по двум направлениям. На одном фланге он отвлекает нас якобы готовящимся на него наездом и подсовывает лакомую приманку – погромить наиболее обнаглевший местный криминал. – Гуров иронически хмыкнул. – Я не удивлюсь, если он этот наезд сам на себя организует!

– А на другом фланге?

– А на другом он неявно хочет мне сдать какую-то пешку, может, даже и фигуру: списать на кого-то «Караван» и некоторые свои другие прошлые делишки. Он понимает: просто так я от него не отцеплюсь, вот и хочет кинуть кусок, откупиться. Сам же планирует прорыв в центре: Гриценко мне сообщил, что в среду будет выездная коллегия министерства на «Дизеле», с представителями фирм-конкурентов. Для Баранова самое главное сейчас – чтобы прошло нужное ему решение. Знаешь, как в охотничьем рассказе – мужик от медведя удирал, ну и бросал ему шапку там, рукавицу, тулупчик… Пока зверь брошенное обнюхивает, мужик все ближе к спасительному дому подбегает.

– Так мужик в трусах и остался? – ехидно поинтересовался Крячко.

– Вот-вот. А в нашем случае он и без трусов останется, с голой задницей. Про анализ московских уэповцев он не знает, а главное – он понятия не имеет, что убийца Марджиани у нас в руках. Я бы это засек, будь он хоть трижды гениальный актер. Видать, останкинская братва не торопится своими эпохальными достижениями хвастать; думаю, они его немного побаиваются. Или хотят втемную кинуть и облапошить. Хотя одно другому не помеха.

Некоторое время друзья шагали молча. Гуров прекрасно догадывался об истинных причинах экстренного приезда Станислава: в Москве отработано все, нужно дожимать дело на месте; Крячко надеется, что он, Гуров, найдет наилучшее решение. Вслух они об этом не говорили, но Станислав молчаливо признавал лидерство Гурова во всем, что касалось стратегической стороны их работы. Лев был признателен ему за это.

…Гуров познакомил Крячко с майором Курзяевым и, оставив их перекуривать у подоконника второго этажа, спустился в инфоцентр управления. Ему не терпелось разобраться с уэповской дискетой, получить подтверждение некоторых своих выводов.

И он их получил. Лев и так был близок к разгадке механизма криминального бизнеса Баранова, а теперь его предположения превратились в уверенность.

– Я не думал, что ты час там проторчишь, – сварливо заметил «друг и соратник», когда вернувшийся на второй этаж Лев подошел к облюбованному им и Курзяевым подоконнику. – Доставай свой Camel, присоединяйся к нам. Тут уютно, не дует и не мешает никто. Что там на дискете, поможет нам это? И от дружка твоего, яйцеголового, есть писулька? Мы с майором тут все кости нашему ягненочку перемыли, но без вас, Лев Иванович, никак-с!

– Помогла дискета, хотя я, кажется, и сам почти допер. Баранов с прасоловской подстраховкой золотую жилу разрабатывал, на него местные авторитеты ух как злы, так что организовывать наезд ему не придется, сами наедут, и, думаю, круто. Он, видите ли, за разрулеж взялся. Что самое забавное – поводы для разрулежа он же и создавал.

– Это как? – поинтересовался озадаченный Курзяев.

На лице Крячко тоже читалось непонимание.

…Так называемыми «рулежками», они же «разводы», занимаются прежде всего воры в законе. Большинство из них не только руководят своей бандой, иногда их влияние распространяется на криминальный мир отдельных или даже нескольких регионов России. Бывает, что и на некоторые республики бывшего Союза.

Воры главенствуют на сходках, где обсуждают неблаговидные с точки зрения их традиций и обычаев поступки своих собратьев, «положенцев», «смотрящих» и других членов преступных кланов. Приговоры могут выноситься и уголовникам, входящим в иные, не воровские, структуры.

Конфликты разрешает сходка-«правилка» или авторитетный старый вор. Нередко он единолично «разводит» молодых воров и подвластные им легальные структуры, о чем сообщается братве на очередном сборище или в малявке на общак.

Крячко, не хуже Гурова все это знавший и не слишком понимающий, к чему клонит друг, тут же привел классический, хрестоматийный пример из своей практики. Курзяев слушал с острым интересом: масштаб впечатлял, на своем губернском уровне он с такими заморочками не сталкивался!

В городе Саратове проживал тогда один из ветеранов воровского мира, особо опасный лидер по кличке Мурдик. Криминальная молодежь именно его часто просила решить спорные вопросы. Причины такого доверия понятны – если за дело берется Мурдик, на городских улицах может не случиться побоища, не будут грохотать автоматы и литься кровь, в том числе и невинных людей.

Но и на старуху бывает проруха. В августе 1994 года Мурдика попросили рассудить воров в законе Махо и Хасана – те уже были готовы собирать своих боевиков.

Непримиримые враги согласились, ведь Мурдик – один из немногих, кто является «расписным» и настолько непогрешим перед братвой, что может «развести» даже крутых мафиози.

На этот раз Мурдик не смог быть мил к обоим спорщикам – Махо благословения не заслужил. Спустя несколько дней на улице города Сочи прозвучали автоматные очереди. Правда, произошла осечка – убили не Махо, а другого – его сподвижника, сидевшего в машине рядом.

– А самого Махо я лично брал, в том самом Саратове, – закончил свой рассказ Станислав, – и обошлась бы нам эта операция большими заморочками и кровью, если бы не «слухан» по криминалу и малявки по всему общаку: Махо не поддерживать, за него не впрягаться. Так что я про «разводы» не понаслышке знаю, но Баранов – не то что не вор в законе, он до авторитета не дотянул. И, кстати, не пытался дотягивать! Кого он мог «разводить»?

– Ты, Станислав, был бы прав на все сто, – одобрительно заметил Гуров, – тут ему и Прасолов не помог бы, если бы в «разводках» один криминал замазан и заинтересован был, но…

Но в последние годы к помощи «разводящих» бандитов прибегают, казалось бы, вполне приличные люди: коммерсанты, банкиры, бизнесмены… Если эту публику можно называть приличной. Однако что же заставляет представителей «среднего класса» делать это? Не трогательная же любовь к бандюкам…

Просто все. Судебная система России сейчас находится в таком глубоком кризисе, что уже и не в кризисе даже. В глубокой жопе, прости господи, но вещи надо называть своими именами. Об этом можно говорить и по уголовному, и по гражданскому, и по арбитражному судопроизводству.

Третейское же судейство воров в законе лишено чиновничьей волокиты – не нужно ни заявления, ни заверенных нотариусом документов, ни справок о финансовой деятельности, ни… Ничего этого не нужно.

Во-вторых, и это очень важно, отдельные стороны деятельности большинства, как бы выразиться поприличней, коммерческих структур, акционерных обществ, полугосударственных и даже совсем государственных предприятий сегодня имеют криминальный характер. Поэтому пострадавшим просто невыгодно, чтоб в их дела вникали правоохранительные органы – к чему бизнесмену лишняя огласка? Это ведь он называется так гордо: «бизнесмен», а поскреби его чуть – кто наружу вылезет? Правильно, жулик. Которого, если по-хорошему, надо сажать на скамеечку подсудимых рядом с кинувшим его партнером; тот тоже жулик, но поудачливей.

В-третьих, привлекает почти немедленный результат: самый ловкий обманщик прибежит с повинной, упрямый должник – с деньгами. Да и выгода прямая. Если, скажем, какая-то липовая фирма нагрела коммерсанта на круглую сумму и испарилась, бандиты ее почти всегда найдут, но за свои услуги потребуют «откатные»: от тридцати до пятидесяти процентов похищенного. Вот и решайте: либо отдать «откатные», либо вообще остаться ни с чем.

– Славоярские акулы бизнеса, – Гуров нехорошо улыбнулся, – и решили. За последние три года – более тридцати сорванных договоров, поставок, неоплаченных счетов, проваленных кредитных обязательств и прочей вони. Пострадавшая сторона – самые разные структуры: от полной мелочовки вроде «Эстремадура» идиотского до акционерного банка «Славоярский кредит» и общества взаимного страхования «Гарантия». – Лев перевел взгляд на майора. – Это вроде как киты у вас в Славояре? Я так и думал… Последний пример такого рода – АО «Альянс», с хозяином коего имел счастье позавчера побеседовать. – Лев снова улыбнулся. – Кинувшие этих почтенных людей фирмы-однодневки при всей пестроте отличаются одной особенностью: регистрируются они через небезызвестного господина Честаховского; банкротятся тоже, как правило, через него.

– Это барановский ручной законник, сволочь редкая, но изумительный юрист, – обращаясь к Станиславу, хмуро пояснил Курзяев.

– Вот именно, – благодарно кивнул Гуров. – Только трое из тридцати четырех имели то ли смелость, то ли глупость вчинить иск. Двое проиграли с треском, причем адвокатом ответчика выступал кто? Вот именно, Честаховский! А третьи – выиграли. Себе на го?ре.

– Это страховщики из «Гарантии»? – полуутвердительно поинтересовался Курзяев. – Но почему на го?ре?

– Потому что они оплатят все потери Александра Котяева и его «Каравана». Если не смогут доказать, что тот сам себя поджег. А они не смогут! И вот тут-то им и… Мало того, я уверен, что в «Славоярской хронике» вот-вот выйдет статейка с подробнейшим, леденящим душу описанием этого пожара и его последствий для некоторых страховых фирм. Чтоб неповадно, знаете ли, было! Этой газетенкой заправляет по совместительству некий Александр Алексеевич Тараскин, шеф Центра политической экспертизы и консультирования, еще один барановский клеврет. Нехилая же «команда пиратского брига» подобралась: мерзавец на мерзавце, пробу негде ставить…

– Хорошо, ты сказал трое из тридцати четырех. – Крячко достал очередную сигарету и, не прикуривая, начал внимательно разглядывать ее кончик. Лев хорошо знал мельчайшие привычки «друга и соратника», все указывало на то, что Станислава серьезно зацепило. – А остальные?

– Позволь пофантазировать. К остальным, как, впрочем, и к несговорчивой троице, зашли вежливые молодые люди. И прозрачно намекнули, что стоит облапошенным хозяевам только пожелать, и их деньги, кредиты и прочее будут им возвращены. За небольшое вознаграждение. Скажем, двадцать процентов.

Гуров переоценил благоразумие Виктора Баранова. «Вежливые молодые люди» во главе с безвременно почившим Зябликом вели речь о тридцати. Надо же и Домовому было что-то отстегивать.

– Все, – продолжал Лев, – сугубо добровольно. Какой рэкет, боже упаси! Не хотите, господа хорошие, так и не надо. Счастливо оставаться. Сосите лапу.

– Савоськинский вариант на славоярский лад? – догадался Крячко. – А вместо Савоськи – Прасолов? Домовой?

…Очень многие уважаемые банкиры и бизнесмены Москвы и Московской области в трудную минуту не видели для себя другого помощника и спасителя, кроме старого вора в законе Савоськи. Внимательно изучив проблемы просителя, Савоська правил суд скорый, но справедливый. На одних налагал штраф, другим включал счетчик, третьим повелевал расплатиться сполна, а иных и миловал.

Гонорар Савоськи исчислялся иногда сотнями тысяч долларов. Как утверждали близкие к Савоське люди, часть гонорара он отстегивал на общак, а остальное преспокойно клал в собственный карман. Зарвался он совсем недавно, когда после очередной разборки затребовал мзду, превышающую стоимость имущества и кредитора и должника, вместе взятых. Когда обалдевший от такой наглости проситель вознамерился протестовать, его благодетель поинтересовался, не надоело ли этому человеку ходить по земле. Перепуганный до полусмерти бизнесмен кинулся в РУБОП. Денежки, которые он вручил «третейскому судье», оказались покрыты хитрым составом… Остальное тривиально. Однако на свободе Савоська усилиями адвокатов оказался менее чем через месяц.

– Нет, Станислав, тут совсем забавно получается! Наезжать ни на кого не надо было, спорные деньги изначально в барановских руках. Все должники – это его придумки, пешки его. Именно это совершенно неопровержимо доказывает анализ уэповцев, об остальном я сам догадался, но с их материалами все становится ясно как божий день. А Домовой – это страшилка. Ну и, понятное дело, дубина, но не на должников, а на…

– …на самых догадливых из братвы, – закончил его мысль Курзяев. – Точно. Так все совсем понятно становится. Кстати, ручная горилла для блезиру у Баранова тоже имелась до недавнего времени. Некий Зяблик. Но вот помер недавно, причем как-то скоропостижно и очень странно, хоть к медзаключению вроде не подкопаешься. Ходили всякие слухи… Но ни заявления от родни, ни свидетелей. Не было основания дело возбуждать, а жаль.

– Курзяев! Майор, где ты там? – Громкий голос раздавался с противоположного конца коридора. – Кончай перекур, тут пожарные пришли. У них версия есть, почему «Караван» полыхнул!

– Народу мало, этот пожар пятничный тоже на меня повесили, – как бы извиняясь, сказал Курзяев. – Пойду послушаю, хоть я никого и не вызывал. Раз сами в управление пожаловали, то не иначе до чего-то важного додумались.

– Майор, а давай-ка мы со Станиславом тоже поприсутствуем, – обратился Лев к Курзяеву. – Очень меня этот пожар интересует. Кстати, я собираюсь сегодня с Барановым встретиться, пошли-ка вместе с нами. Глядишь, в совместной беседе и про пожар чего новое всплывет. Вот послушаем твоих визитеров и отправимся на Княжескую. Пойдет?

– Пойдет, – тут же согласился явно обрадованный перспективой такой поддержки майор.

Визитером в единственном числе оказался подполковник противопожарной службы Павел Максимович Белько. Ранним утром они с Ванюшиным сами проверили возникшую гипотезу, сравнили данные и спектральную картинку пирометрической записи с реперными таблицами. И вот он здесь. Готов познакомить господ офицеров с выводами.

Слушали его молча, не перебивая и не задавая вопросов: подполковник оказался талантливым лектором-популяризатором. Эх, где ты, блаженной памяти общество «Знание». Лишь минут через пятнадцать Гуров, приостановив вежливым жестом разошедшегося Павла Максимовича, спросил:

– Если я правильно понял, анализ фраунгофферовых линий вашей пирограммы четко указывает на то, что там, в очаге, было до черта натрия. Отсюда же ярко-оранжевый цвет пламени, особенно в начале пожара. Но почему металл? А не пачка поваренной соли? Помню, мы в детстве развлекались – сыпанешь в костер щепотку… Красиво получалось. Все, как вы сказали.

– А точно, – поддержал его Курзяев. – Или на кончике ножика кристаллик соли в горелку плиты газовой сунешь. А если медный купорос или проволочку медную – зеленый такой цвет. Тоже мальчишками были… Правда, красиво! Может, и впрямь шоферюга какой баночку с солью в бардачке оставил или огурец соленый?

– Есть некоторые отличия, – улыбнувшись, возразил Белько, – но не в них суть. Пачка поваренной соли ничего не подожжет. Хоть в воду ее сыпь, хоть в бензин, хоть еще куда. А вот небольшой, со спичечный коробок, кусочек металла…

– А металлический натрий у него в гараже откуда? – мгновенно отреагировал Станислав.

– Вам и карты в руки, выясняйте. И не просто в гараже, а в бензине, почти наверняка в том бензовозе, который всклень полный поставили в гараж около пяти вечера. Тут ведь что? – Павел Максимович сделал паузу и несколько смущенно продолжил: – Мы с Сергеичем никакие не детективы, но… Похоже, кто-то все точнехонько рассчитал. По времени. Что цистерну бензовоза в пятницу вечером никто в работу не возьмет, оставят до понедельника, тогда и начнут свою технику заправлять. Котяев давно левый бензин покупает по дешевке, вот такими цистернами, на нем и катается половина «Каравана». Да вы, майор, не хуже меня это знаете, просто за руку его ловить нет смысла, овчинка выделки не стоит, я же понимаю. – Он, помолчав, добавил: – И еще. Этот «кто-то» – то ли эрудит большой и знаком с деталями Оклахомской катастрофы тридцать девятого года, то ли сам велосипед изобрел. И если второе, так ловите его поскорее, нам такие кулибины…

– Подробнее можно? – Гуров явно заинтересовался.

– Натрий – металл мягкий, его обычными ножницами режут. И легкий, легче воды. Но тяжелее горючего, с которым, кстати, не реагирует, поэтому и хранят его под слоем безводного керосина. Безводного! А в реальном горючем, тем более в левом, вода всегда есть. На такую бандуру, какая в пятницу в гараже оставлена была, с ведро наберется.

– Так вода с бензином не смешивается! – Крячко просто не мог молчать, когда речь заходила об автомобилях и бензине.

– Вот именно, – кивнул Белько. – Пока бензовоз в дороге, пока цистерну трясет – вся вода распределена в толще бензина относительно равномерно, ну… – он некоторое время искал сравнение, – как жировые капельки в молоке, только наоборот. А когда машина постоит некоторое время, вся вода – она же тяжелее – скапливается на дне емкости, где ее поджидает кусочек натрия.

– Дальше ясно, – задумчиво произнес Гуров. – Про реакцию натрия с водой я со школы помню.

– Я тоже, – добавил майор, – эффектное такое зрелище!

– Куда уж эффектнее, – усмехнулся Белько. – Есть в Оклахоме такой городок – Талса. Когда в тридцать девятом насмерть сцепились «Экссон» и «Амоко ойл», недалеко от него рвануло громадное бензохранилище, восемь тысячекубовых емкостей с легкими фракциями. Таким же примерно макаром. Вот это, – Павел Максимович даже глаза мечтательно прищурил, – был, скажу я вам, пожар!

Глава 17

…Получасом позже, когда они втроем дружно шагали по направлению к барановскому «Рассвету» на Княжеской, Крячко, тронув Курзяева за плечо, сказал с изрядным ехидством:

– Печаль в душе и слезы на глазах… Это я в том смысле, что в столице такие свидетели, как этот пожарный подполковник, перевелись. Поделились бы, что ли, провинциалы! Он же тебе, считай, точную картину преступления нарисовал. Сам, без наводящих вопросов и мутоты обычной.

– Да, кстати, – подхватил Лев, – ты что, майор, дальше предпринять по пиротехнике на Воскресенской собираешься? Не секрет?

– Какие секреты – возьму за известное место котяевских левых поставщиков, Шурик с перепугу как бы на него тухлятину не навесил, мне их с потрохами сдаст, прижму водилу, прослежу поминутно маршрут этой непроливашки. Рутина!

– Вот увидишь, – убежденно сказал Гуров, – прокол будет на водиле. Или купили, или запугали, а вернее всего – отвлекли чем-то по дороге в родной гараж минут на пять-десять. Теперь вот что. С ягненочком говорить буду я, а вы, дорогие коллеги, при сем присутствовать. Молча. Что бы фигурант не блеял. И, майор, не в обиду, ты же опер не первый год! Когда я сделаю вот такой знак, – Гуров изобразил двумя пальцами левой руки что-то вроде колечка, – ты незаметно и вежливо исчезаешь. Когда операция завершится, все объясню.

– Гм-м… – несколько смущенно произнес при этих неожиданных словах Крячко. Ему стало неловко перед симпатичным майором за Льва.

– Ты, Станислав, не терзайся. Майор все правильно понял, так? Ну вот видишь! Тем более самому тебе и знаков особых не понадобится, не первый год со мной в одной упряжке. Я по-нашему подмигну, и тогда уже ты тихонько последуешь за майором, оставив меня ягненку на растерзание. А то иногда своей принципиальностью ты мне песню портишь.

– Обидеть подчиненного – дело нехитрое, – улыбнувшись, с явным облегчением откликнулся «друг и соратник».

– Но перед тем как оставлять меня на съедение нашему травоядному приятелю, подчеркиваю: совсем перед уходом ты этак невзначай упомянешь фамилию Марджиани. Дескать, работал вот в Москве по убийству вашего земляка, Виктор Владимирович, а теперь некоторые ниточки сюда потянулись… Дескать, не знали, случаем, такого? И уходи, можешь даже ответа не дожидаться. А дожидайся меня, и я, прямо по Симонову, вернусь. Минут через несколько.

– Лев, – вступил в разговор было приумолкший Курзяев, – мы тут со Станиславом, пока тебя из инфоцентра ждали, пообщались малость. Просвети, что за НЛП такая на наши сыщицкие головы? Это как, из любого психа можно сделать? Я тогда из розыска уйду: обычных бандитов ловил, как хороший капкан, нариков тоже, но с такой публикой…

– Нет, майор. Из любого не получится. Из тебя, меня, Стаса – нет. А вот из налитого по уши дурью юнца с неустойчивой психикой – Переверзева вашего, к примеру, который Дусеньку ухлопал, а потом и сам ну очень странно скончался – сколько угодно. И хорошо, что напомнил: возьми Дорошенко под «наружку». Плотненько. Знаю, что людей нет, но ты уж извернись! Как бы в этой неприглядной больничной истории не был его хвостик! Озаботься словесным портретом Нефедова, свой рисуночек я тебе дам, но этого мало. Достань его фотографии. Попытайся объявить в розыск. Проверь все серые «Шевроле» города. Знаю, что трудно в розыск на таких-то основаниях, но это твой хлеб! Будет возможность – мы тоже подключимся.

– Во-он даже как! – Курзяев был явно ошарашен, но поверить до конца в эту, отдающую дурным триллером, страшилку, скрывающуюся за малопонятной аббревиатурой НЛП, все же не спешил.

– Эх, сыскари мы, сыскари, – чуть наигранно, однако с совершенно подлинной грустью обратился к друзьям Гуров, – серая рабочая скотинка, скорохваты… «Соседи» вот, не к ночи будь их контора помянута, нейролингвистикой еще со времен Карибского кризиса занимаются. Конечно, втихую, без рекламы. Уверен, и сами программировали, только вот нам и широкой общественности доложить забыли. А в наши бурные времена докатились сверхсекретные разработки до господ жуликов и бандитов. Грустно, однако, нам с этим жить!

– Но, Лев, – прервал его Курзяев, – я же точно уверен, объясняли нам: ни под каким гипнозом нельзя человека заставить себя убить! Да и другого тоже, если никаких реальных мотивов нет.

– Под гипнозом – нельзя, – согласился Гуров. – Но здесь – другое. Человек после НЛП себя прекрасно сознает, способен на вполне разумное, порой довольно хитрое поведение. Вот только основная установка этого поведения у него сбита. Как бы паранойя наведенная получается.

– Паранойя, это точно, – добавил Крячко. – У «воина» моего самая натуральная!

– А когда соответствующие препараты используют, – продолжал Лев, – которые всякие тормоза отключают, вот тут и имеем мы нашу картинку неприглядную. Ты же сам мне про «экстази» говорил, что все равно им становится – где, с кем… Хоть со столбом фонарным. Так и здесь: планка контролирующая сломана, убить – а почему нет?

– Так он не направо-налево, в кого попало, а вполне определенно!

– Конечно. Зачем той сволочи, которая его обработала, направо-налево. Детали, надеюсь, узнаем позже, но приблизительно, думаю, что-то вроде того, что впервые им увиденный Дунчонкин нанес ему какой-то непоправимый вред, страшное оскорбление, после которого оскорбитель жить права не имеет!

– Типа маму его принародно изнасиловал, – полувопросительно продолжил Крячко, – или, там, невесту…

– Ну да. Или, скажем, лично его самого. Да тут масса вариантов, что я вам – Достоевский? – Гуров недовольно хмыкнул. – Важно другое: после такого оскорбления и самому ему жизнь не нужна! Не забудьте: уровень мотивации предельно снижен. Вот и готово дело. Поэтому Переверзев и шмальнул в себя, да неудачно, неумело. Но явно искренне хотел себя убить! Тут ведь что? Он должен был выжить по характеру нанесенной себе раны. Оклемался бы. И заговорил, возможно, тем же проклятым утром, со мной! Вот его и заставили замолчать навсегда.

– А в нашем с тобой случае, – спросил Станислав, – с Марджиани то есть?

– Тут, судя по тому, что парень несет, уже не достоевщина, а мистика запредельная, пополам с какой-то поганенькой фантастикой в петуховском стиле. Петухов – это автор есть такой. Не читали? Вот и не читайте никогда! У него всю дорогу одинокие герои Вселенную спасают. Путем отстрела галактических негодяев. Похоже? Может, и ошибаюсь, конечно…

* * *

Станислав Крячко, открывший дверь в комнатушку бутягинского дома, ставшую их с Гуровым временным приютом, чуть не присвистнул от удивления. Сам он только что закончил копаться во внутренностях хозяйского «жигуленка» и теперь испытывал законную гордость: карбюратор, столь любимый Андреем Петровичем, был отлажен идеально и работал как часы.

Все три часа, прошедшие после их возвращения со свидания с Барановым, которое тоже затянулось почти до полудня, Крячко ждал, когда же Гуров соизволит поделиться с ним содержанием тех последних сорока минут беседы наедине с «ягненочком». «Ну, прямо Шерлок Холмс новоявленный, – думал Станислав, без всякой, впрочем, обиды на друга. – Видишь ли, поразмышлять ему надо! В одиночку. Скрипки вот только не хватает. А он, Станислав Крячко, вроде как доктор Ватсон. Андрей Петрович, глядишь, на миссис Хадсон потянет, так что полный антураж! До чего же, интересно, додумался великий сыщик, что решил тоже прикладной механикой заняться? Только вот не мирной штуковиной, типа карбюратора…»

На бутягинской табуретке, застеленной чистой полотняной салфеткой, лежали детали пистолета, тускло отблескивающие в свете низко наклоненной настольной лампы. «Немецкий десятизарядный «штайр» семидесятого года выпуска, любимое оружие полковника Гурова, – с ходу определил Станислав. – Возвратная пружина уже протерта, смазана, прицельная планка и газоотводник дожидаются своей очереди, а в руках великого сыщика экстрактор. Не хило, однако! И обойма заполненная рядышком лежит…»

– Что, Лев, по родному шпалеру соскучился? – Тон вопроса был слегка ернический. – Думать помогает, когда руки заняты, или как?

– Или как, Станислав. – Голос Гурова и выражение его лица демонстрировали полную серьезность. – Ты, надеюсь, привез с собой «пушку», не хотелось бы у Курзяева одалживаться!

– Положение настолько любопытно? «Пушку» я, естественно, взял. Не такая роскошь, как твоя заморская дура, но меня и мой табельный устраивает. Только вот, – Станислав замялся, – сам же все уши мне и не только мне прожужжал, что огневые контакты в нашей работе – брак!

– Надеюсь, не понадобится. Очень надеюсь. Но, – Лев покачал головой, – может случиться так, что нас с тобой начнут убивать. А помирать нам глупо, да и рановато как-то. Несвоевременно.

– Это после твоего разговора с Барановым тет-а-тет?

– Где ты только ума набрался! Знаю, что не терпится тебе мой отчет выслушать. Я не потому молчал, что нервы тебе помотать хотел, садизма за мной не водится. Просто решил сам разобраться, что к чему. Сидел вот тут, пока ты с Петровичем в машине ковырялся, и представлял себя на месте «ягненочка» нашего. Что бы я в такой деликатной ситуации стал предпринимать?

– В образ отрицательного героя вживался, стало быть, – усмехнулся Крячко. – По системе Станиславского… У Марии научился. И так удачно вжился, что потребовалось срочно «ствол» в порядок приводить.

– Обрати внимание, Стас: он неявно начал сдавать своих, еще пока вы с майором присутствовали. Дело с «Альянсом» он, по сути, признал.

– Да, но все стрелки перевел на покойника. Как его там? Птицина, что ли, – возразил Крячко, которому упрямства было не занимать. – Дескать, наезжал этот Зяблик на фирму по собственной инициативе…

– Не в том дело. Доказать его связь с Зябликом просто, тут мне Димкин «анализ на пересечение» помог. Тот же анализ, кстати, подтверждает данные уэповцев о связи всех халявных фирм, фондов и прочего с барановским холдингом. Но по-настоящему «ягненка» затрясло, когда мы с Курзяевым ему реконструкцию причин пожара в «Караване» расписали.

– Лев, а зачем ты Курзяева удалил?

– Затем, что, только когда мы остались втроем, без человека, который непосредственно дело по пожару ведет, прозвучала конкретная фамилия.

– Епифанов? Он как-то странно выразился, фигурант наш. – Крячко помолчал немного, вспоминая. – Что, мол, возможно, пожар мог быть выгоден одному из его сотрудников, чушь какую-то про личные счеты нес… Я тогда еще никак не мог понять, зачем?

– Баранов прекрасно осознает, что он сам и все его люди у меня под прицелом. И шофер там окажется замазан, поставщики левака этого; первые же фотографии возможного заказчика диверсии конкретный исполнитель опознает как миленький, просто от страха, чтобы самому на дно не идти. Ты бы до такой пакости додумался? И я нет; это нам невероятно подфартило, что здесь пожарные такие. И конкретному исполнителю, если он был, а не сам Епифанов металл подбросил, про пожар и в голову ничего не пришло. Скорее всего, ему наплели что-то вроде того, что потом отберем анализ горючки и слупим штраф с поставщика. Или, наоборот, с Котяева. А с тобой, брателло, поделимся. Независимая сертификация или нечто подобное, на этом приеме давно хитрый народ деньги зарабатывает. Правда, больше на спиртном. Пара капель ртути на цистерну привозной южной бормотухи, акт экспертизы – и вей из хозяина веревки. Но что важно? Епифанов там, по-любому, нарисовался. Вот Баранов и отдает нам – заметь – нам, а не Курзяеву – своего человечка, который рано или поздно все равно будет опознан. А потом в дело вступаешь ты с упоминанием Марджиани и местного паренька, его ухлопавшего.

– Да, тут его перекосило неслабо, – улыбнулся Крячко. – Затем ты меня за дверь выставляешь и…

– И тут начинается самое интересное. Пойми, я надеюсь, что он считает, что убийством Марджиани занимаешься ты, и только ты! Я же, по его представлениям, послан сюда с одной-единственной целью – утопить его как политика.

– Что недалеко от истины, – проворчал Крячко.

– Как только ты нас оставляешь наедине, он начинает отчаянно торговаться. Первым делом он прямым текстом сдает мне Епифанова. Не понимаешь? Это значит: я согласен проиграть на этом поле, шейте мне криминал через связь с Епифановым, доказать вы ничего не сможете, но политически угробите качественно. Нет, друг ты мой, я не фантазирую! Потому что именно это он мне и говорит прямо в лицо, разве чуть другими словами. Самое главное – ему надо понять: известно ли нам, за что убили Марджиани? И он теряется настолько, что так же, впрямую, меня об этом спрашивает! А при тебе он на это не пошел бы!

– И ты?

– Не говорю ни «да», ни «нет», но психологически на него давлю. Спасибо Димке с его хитрой программой: я теперь знаю, что пути Баранова и Марджиани пересекались еще в 95-м году, да и потом они тоже работали вместе, и знаешь где? На фондовом рынке! Деньги – Баранова, информация и профессиональное брокерство – Марджиани. Неплохо наваривали. А когда я сегодня, послав из инфоцентра УВД запрос…

– То-то я и думаю, что ты застрял там, – перебил Льва Крячко, – скоро совсем свихнешься с компьютерами этими да информатикой своей.

– Так вот, когда я узнаю, что Марджиани последнее время довольно интенсивно скупал акции компании «Герш-Вестфаленхютте», которые, кстати, растут в цене… Все становится предельно ясно. В разговоре с «ягненком» я об этих забавных подробностях упоминаю, и физиономия господина Баранова становится совсем кислой. А когда я самым невинным тоном интересуюсь, кто это ему звонил в прошлую субботу по межгороду и о чем он беседовал с ректором прославленной вольной академии… Кстати, о смерти Переверзева он ничего не знал, чуть в обморок от удивления и ужаса не свалился, такое не сыграешь!

– Ты его провоцируешь! – снова перебил друга Станислав, все более возбуждающийся.

– Догадался наконец! – довольно заметил Гуров. – Именно. И он не выдерживает. Резко обрывает разговор на эти темы. Он в своем праве, это не допрос, в конце концов.

– Вся слабость нашего положения, – с досадой сказал Крячко, – в том и заключается, что не очень видно, как дело до допросов довести! И этот иммунитет его пресловутый…

– Но меня, заметь, за дверь не выставляет, – продолжил ничуть не обескураженный крячковской репликой Гуров, – а снова заводит бодягу про смертельную угрозу ему лично, но уже в другом ключе и стиле. Дескать, вы, Лев Иванович, мне подробно растолковали, как я порезвился на поле, которое криминальная братва считает своим. Признавать я, Лев Иванович, этого не признаю, хотя и отрицать не отрицаю. Мы, мол, оба умные люди, а домыслы, они и есть домыслы.

Гуров помолчал, вспоминая этот важнейший момент психологической дуэли с Барановым. Борьба с этим человеком все больше напоминала Льву вываживание крупной, сильной и хитрой рыбины, которая, того и гляди, сорвется с крючка. Надо вовремя давать слабину, приотпускать леску. Что он и сделал.

– Верно, отвечаю я ему, хорошую детективную повестушку на таком материале можно сотворить, а вот уголовное дело… А сам думаю, к чему это он ведет, хотя уже догадываюсь. И точно…

– Он тебе лепит, что версию твою и уголовнички разделяют, разве что не столь детально проработанную, – в свою очередь, догадался Крячко, – так? А над ними прокурорского надзора, как известно, нет. И, мол, не сегодня-завтра они его возьмут за задницу.

– Точно так. После чего, считай прямым текстом, предлагает мне взятку. Сначала этак, с подкупающей искренностью, заявляет, что в местных стражей порядка не верит ни на грош: они, мол, хороши только трупы собирать, а вот в нас с тобой… Заметь, в нас! Догадался, стервец такой, что мы связаны и в одной команде, хоть тебя в этот момент рядом не было. Как я этого не хотел! Потому и тебя убирал под конец. Понял теперь?

– Выходит, – улыбнулся Станислав, – умней «ягненочек» оказался, чем ты думал?

– Выходит, так. А дальше предлагает нам с тобой оказать ему посильную помощь в возможной разборке с недовольными авторитетами. Он, видишь ли, готов простимулировать наше согласие; мало того, почтет за честь служить живцом в грядущем доблестном разгроме славоярского криминала, лишь бы два московских опера стояли за его спиной и подстраховывали. Изящно? Слово «деньги» произнесено так и не было. Стимул. Понимай как хочешь! В том числе и в смысле сугубо отрицательном. Потому как глаза у него при этих вроде бы приятных рассуждениях, предложениях и реверансах злые и колючие, как у цепного кобеля.

– И что ты?

– Теперь уже я сворачиваю разговор. Но перед расставанием говорю ему доверительно: «А вы знаете происхождение слова «стимул»? Так называлась палка, которой древний грек погонял быка…» По-моему, намек он понял верно. Заюлил, завертел хвостом: «Вы, Лев Иванович, правильно меня поймите…» – Гуров перебил сам себя: – Какой для него самый лучший выход из создавшейся ситуации? Ну, давай, сыграй за него!

– Спровоцировать разборку, – немного подумав, отозвался Крячко. – Может быть, даже спектакль устроить. И надеяться, что если мы ввяжемся, то кому-то из нас, а лучше бы двоим, судьбина злая уготовит пульку.

– И, возможно, судьбине той чуточку помочь. А списать все на братков. Это, конечно, пиковый вариант, но его со счетов не сбросишь. Потому и чищу ржавый шпалер.

– Так. Но если мы не впряжемся? Ведь нас никто не обязывал его задницу прикрывать!

– Он, Станислав, психолог. И хороший. Уверен, что если я запустил в него клыки, то за здорово живешь на съедение братве не отдам, постараюсь сам загрызть. Плюс поиметь на этом определенную выгоду. И он совершенно прав. Кроме того, Баранов немного теряет, и в случае нашего отказа он по-любому жертва бандитского беспредела, что дает определенные моральные дивиденды, тем более что мы, будучи предупрежденными, в помощи ему отказали. А в сочетании с его трижды проклятым депутатским иммунитетом это делает его скользким до невозможности. Фигушки ухватишь. И такой вариант Баранов тоже имеет в виду, на заднем плане, так сказать. Но, по большому счету, он не сомневается, что мы, как ты выразился, «впряжемся». У меня и вещественное доказательство имеется. Серьезности намерений.

– Ну-ка, ну-ка. – Лицо Крячко сразу сделалось очень любопытным.

– Он, прощаясь, мне вручил некую электронную игрушку. Талантливо переделанный тональный бипер. Знаешь, какие на мультиответчиках стоят. И пояснил, что штучка эта хитрая работает в одностороннем режиме, только на прием с его личного и секретного сотовика. Вот, дескать, когда нехорошие люди начнут его за известное место хватать, она и забипает тонально. После чего он мне одному во всей вселенной скажет, где и как его спасать! Я взял.

– У меня сразу три вопроса, – сказал явно обеспокоенный Крячко. – Первое: тебе не приходило в голову, что игрушка эта и на передачу работает? Где она у тебя, не с собой ли? Может, он нас сейчас со всем усердием прослушивает?

– Ты шестой десяток разменял, а ума не нажил, – укоризненно покачал головой Лев. – Почти наверняка работает. Только вот прослушивает клиент хриплое дыхание бутягинской Пальмы, в чьей будке и лежит сейчас завернутый в пакетик тональный бипер. Под подстилкой. Мелкая пакость с моей стороны, чтоб дураками совсем не считал. Это пока мы беседуем, а в дальнейшем, когда мы дома, я договорюсь с Андреем Петровичем: пусть у себя держит, под рукой, и, когда надо, нам свистнет. А если уходим – пусть у меня будет. Второй твой вопрос не трудись задавать, отвечаю сразу. Смерть Мещерякова при взрыве мобильника, когда мы убийство академика расследовали, у меня в памяти крепко отложилась. Я в барановском присутствии машинку разобрал и убедился, что ничего взрывчатого-отравляющего там нет. Угадал я? Ну вот видишь… Третий вопрос?

– Ну, бипнет электроника. Мы что же, так и попремся в ловушку по первому зову?

– Ага. Без ведома руководства, рискуя лампасами. И попадемся непременно. Только вот тот, кто ловушку насторожил, быстро убедится, что поймал он не совсем желаемое. Не по зубам добыча окажется. Это, позволь тебе напомнить, один из радикальных способов выхода на «момент истины». А что риск есть, то куда ж мы без риска?

Время за разговором пролетело совершенно незаметно, и Крячко с некоторым удивлением увидел, что гуровский «штайр» вычищен и собран, а за окошком совсем стемнело.

– Теперь ты полностью в курсе дела и моих мыслей по этому поводу. Давай-ка сейчас поужинаем, я чувствую, старик в благодарность за твою помощь что-то совершенно фантастическое готовит. Вон какие запахи, сквозь дверь и то… Но сегодня без возлияний обойдемся, мало ли что… Время, видишь ли, «ягненочка» нашего хищненького поджимает, да и нервы у него не железные. Задал я ему задачу. – Лев довольно усмехнулся. – Вот на чьем месте оказаться бы не хотел! Ты-то как, мои рассуждения и прочие выкладки одобряешь и поддерживаешь? Или в ревизионисты намылился?

– Вечно ты, Лев, каким-нибудь похабным словом обзовешь, – недовольно отозвался Крячко. – Одобряю, куда я денусь… Вот полопаю сейчас от пуза и буду свой табельный чистить, раз такой расклад. Подумать только: всего сутки, как я в этом городишке появился, а уже «стволы» наголо! Темпы у тебя, Гуров…

Глава 18

Виктор стоял, упершись лбом в стекло окна своего кабинета на Княжеской, и с отвращением смотрел на туманную, слякотную утреннюю замуть, накрывшую дворик особняка. Сейчас его совсем не радовало умение природного «жаворонка» быстро переходить от сна к бодрствованию, прекрасное утреннее самочувствие и просящаяся наружу энергия. Как ее применить, пропади она пропадом?! Сейчас он даже завидовал людям, которые способны чуть ли не до полудня лежать в своих кроватях, оттягивая неизбежное наступление нового дня с его заботами и треволнениями. Сам бы полежал, не думая ни о чем. Напиться – вот тоже хорошо. Прямо сейчас, с утра. Но нельзя! По трезвому-то не слишком видно, как действовать дальше.

Настроение у Баранова опустилось ниже самого низкого уровня. Плохо было все. На душу давило мокрой холодной тяжестью, которую в сознании трудно было даже разделить на составные части; трудно уже потому, что одно отдельное «плохо» тут же цепляло за собой и начинало разматывать бесконечную цепь неудач, ошибок, упущений. Как разорвать эту проклятую цепь, как отвязаться от дотошного мента, похоже, докопавшегося до самого сокровенного? И навряд ли он остановится. Среда уже завтра, и стоит этому Гурову просто заявиться в дирекцию «Дизеля» и поделиться своими соображениями… Больше всего бесило Виктора то, что он не мог до конца понять, что же успел уже выкопать этот лощеный полковник с внешностью английского лорда.

Наваливалась страшная тоска – как будто мутный, холодный, прокисший куриный бульон обволакивал мозги, душу… Все его существо. Он вспомнил вчерашний вечерний скандал с Ириной, ее перепуганную зареванную физиономию. В первый раз за шестнадцать прожитых вместе лет он ударил ее, ударил зло, сознательно желая причинить боль. Неоткуда было Гурову узнать о звонке в ту окаянную субботу, кроме как от нее. Эта безмозглая клуша даже не слишком отпиралась. Попутно выяснилось, что она и приход Дорошенко засветила. А это совсем погано: рано или поздно Гуров выйдет на того, и тогда совсем земля под ногами загорится! Побежала, нашла заступника, тварюга неумная! Нет, разводиться, и поскорее, если на воле останется. «То-то Кьюша будет рада», – невесело усмехнулся Виктор.

Он звонил на сотовик Виктории четверть часа назад, уже отсюда, из кабинета. Захотелось в этой дерьмовой ситуации дерьмовым этим утром услышать голос человека, который, как он все больше убеждался, был ему единственно близок. Но, странное дело, никто трубку не снял. Обычно она не отключала ее на ночь. Однако Аллах с ними, с бабами.

…Откуда было Виктору Владимировичу знать, что пикающий мобильник его любовницы плотно зажат в лапе гориллообразного типа, а сама Виктория столь же плотно зажата на заднем сиденье бежевой «девятки», принадлежащей Ахмеду, между этим типом и точно такой же мерзкой тварью. «Как в одной форме отливали, – думала она, испуганная, предельно разозленная, но отнюдь не сломленная. – Не люди, а звероящеры какие-то, наподобие иностранцевии с картинки в школьном учебнике биологии».

– Куда вы меня везете? Что вам нужно? – Виктория старалась, чтобы голос звучал твердо, без постыдной дрожи.

Звероящеры не ответили ни словом. Может, они и говорить-то не умеют?

– Если это похищение, то вы нарветесь на крупные неприятности. Стоит Виктору Владимировичу Баранову узнать об этом…

– Слышь, Леха, – заржал тот, который справа, – на кого надеется? Амбец твоему хахалю, цыпа! А будешь дурой – и тебе тоже. С ним заодно.

Умели, значит, говорить…

…Виктор вернулся к своему столу, вызвал Анну Антоновну, попросил кофе. Закурил, хотя по утрам старался дымить пореже, и тут же с яростью ткнул сигарету в пепельницу. Тяжелые мысли не отпускали.

Хорошо, Епифанова он отдал им грамотно. Пусть повозятся. Генка получил штормовое предупреждение еще до визита этой троицы и должен пуститься в бега или залечь на дно, а деньги у него есть. Даже если поймают, пока докажут… Много воды утечет, так или иначе, все прояснится и уляжется. Самый доходный и налаженный его бизнес ментяра расколол классно, как будто третьим, вместе с Виктором и Иудушкой, все планировал. Жаль, но переживем. Без Прасолова этой деятельности по-любому конец. А с доказательствами у мента не густо, грамотный адвокат раздолбает все его домыслы. Вовремя Зяблика положили: вот уж никогда бы не подумал, что эта мразь, его бригадира устукавшая, невольную услугу окажет.

Баранов опять усмехнулся, но так, что его лицо стало похоже на морду монстра из паршивенького ужастика. Честаховский – вот слабое место на этом направлении. Если его прижмут на совесть, он продаст. Недаром Иудушкой кличут. Впрямую ничего ему, Баранову, не грозит, однако на идее прорваться в Госдуму придется ставить жирный крест. Он согласен, черт бы с ней, с политикой! Только бы не лезли в дела с Марджиани, с «Дизелем», с «Герш-Вестфаленхютте». Только бы не копнули поглубже Дорошенко с его жутью.

«Нечего себя обманывать», – оборвал он свои вялые надежды, тоскливо осознав, что копнут.

Яростная, злобная энергия распирала его изнутри, не находя выхода. Ему хотелось бить, крушить, ломать ребра и челюсти, стрелять, наконец!

Четверо авторитетов, составившие хитрый план ликвидации Баранова, не могли бы выбрать для своей провокации лучшего момента. Что ж! Жизнь значительно богаче на подобные совпадения, чем обычно думают.

Вчерашний поздний визит затурханного, перепуганного мужичка с бегающими глазками, который представился человеком, близко связанным со Шкаликом, насмешил и разозлил Виктора. Он еще не отошел от бешеной злобы, вызванной ссорой с Ириной, поэтому не стал вызывать Вовика или еще кого из охраны и начистил мужичкову морду собственноручно. В бредятину с возможным «крутым наездом» на его кожзаводик – а за эту информацию пародия на человека даже возмечтала получить какие-то деньги – он не поверил ни на секунду. Стал числить по той же мелкой лавочке, что гроб на Княжеской и идиотскую фразочку в Сашкиной стрелялке, так напугавшую дуру-клушку. «Пародия», вместо денег получившая нечто совсем другое, размазывая по разбитой роже кровавые сопли и невнятно бормоча какие-то угрозы, растаяла в ночи. И вот…

И вот этот бред сивой кобылы в туманный день подтверждался! Слушая доносящиеся из телефонной трубки отрывистые, сбивчивые фразы директора своего заводика, Виктор испытывал острое, хищное чувство радости. Ну как по заказу! Он со злобным ликованием, четко, как отдавая команды с капитанского мостика своего пиратского брига, проговорил в трубку:

– Подожгли склад сырья, говорите? Морды набили работягам и охране? Станок венгерский раскурочили? Очень хорошо! Нет, вы меня правильно расслышали. Постарайтесь задержать этих мерзавцев хоть на пятнадцать-двадцать минут. Я подъеду из города с личной охраной офиса холдинга. Милицию пока не вызывайте. Их там не больше десятка? Справимся. Да, я буду на трех машинах. Задержите их. Как угодно, но задержите, и побольше свидетелей беспредела! Никто вас не убьет, Джон вы наш неуловимый! А премии за побитые рожи получат все наши. Вы в том числе!

Меньше чем через пять минут по дороге мчался жемчужно-серый полуспортивный «Понтиак» с Вовиком за рулем и Виктором на переднем сиденье. Заднее занимали словно бы братья-близнецы ахмедовских звероящеров. За головной машиной к выезду из города устремились вишневая «девятка» и микроавтобус «пазик». В них тоже сидели отнюдь не благородные девицы.

«Вот теперь пускай господа московские менты своими глазами посмотрят, как ошалелая братва наезжает на честного коммерсанта, – думал Баранов. – Нет, ну как по заказу! Да еще Тараскин в «Хрони» распишет, жаль, видеокамеру не захватили… И хрен меня съешь сразу и без соли, такого честного и обиженного беспредельщиками. А там, все под богом ходим, вдруг случится чего?»

Он с нежностью погладил лежащий в правом кармане куртки «стволик», недавно по случаю прикупленный «ТТ». «Ментов мы правильно вызывать не стали, ежели что… «Ствол» под лед, а люди все свои. Поди-ка разбери, кто шмальнул. С другой стороны, если пруха, то во всем, надо уметь хватать за хвост свою удачу. Один он сорвется? Гуров этот проклятущий? С другом своим? Или вообще не купится? Но ведь наезд-то взаправдашний! Ну, удружили, сявки сраные!»

Виктор достал из левого кармана передающее устройство бипера, еще раз мысленно помянув добром мастера – золотые руки, Генку Епифанова, и нажал кнопку пуска. Замигал красный тревожный огонек. Когда он сменился зеленым, говорящим, что приемник активирован, Баранов поднес микрофон поближе и медленно, сдерживая эмоции и зная, что ответа не дождется, не телефон все-таки, произнес:

– Лев Иванович? Баранов Виктор беспокоит. Тут такое…

…А в это время в небольшую балочку, рядом с развилкой проселочных дорог, задним ходом съезжал черный джип. Чуть дальше, за левым поворотом развилки, в чахлые кусты лесополосы пряталась сиреневая «девятка». Человек шесть в непонятной одежде камуфляжного вида, один с «АКМ» на ремне, расположились за правым, ведущим к заводику поворотом. Шел десятый час утра.

* * *

Сегодня прошла ровно неделя с того момента, как Лев приехал в Славояр. И, анализируя во время раннего завтрака свои успехи, Гуров вынужден был самокритично признать: сделано многое, но до конца еще… Если не произойдет что-то, что резко изменит ситуацию, обострит ее. В любом случае свои выводы по неприглядной роли покойного Марджиани в решении вопроса размещения заказа он прямо сегодня сообщит Гриценко. Что там дальше выйдет с Барановым – это видно будет, но эту грязную игру они со Станиславом поломают.

…Когда Андрей Петрович с несколько недоуменным видом протянул Гурову тонко пищащий бипер, Крячко брился. Так с одной невыбритой щекой и оказался Станислав за рулем своего верного «Мерседеса». Через минуту рядом с ним оказался и Лев, уточнявший у Андрея Петровича дорогу на Гудасовку. Старик порывался ехать с ними, показывать дорогу самолично, но Гуров рисковать не захотел. Не хватало еще под пули Бутягина затащить, он – лицо гражданское, это им со Станиславом такая работенка «веселая» выпала.

Города толком ни Гуров, ни Крячко не знали. Поэтому, выезжая из центра Славояра на окраину, поближе к гудасовскому проселку, Станислав вместо Малой Зареченской свернул на Зареченскую же, но Большую. Пока разбирались, куда их занесло, пока выясняли точное место поворота, пока… Словом, около пятнадцати минут потеряли и на панихиду с танцами, происходящую в это время на территории кожзаводика, опоздали безнадежно. До заводика просто не доехали, хотя, оказавшись на «гудасовском автобане», как не жалея матерных эпитетов провинциальным проселкам обозвал его Крячко, «Мерседес» развил очень приличную скорость.

…Руки Виктории Зитко были прочно примотаны скотчем к подлокотникам кресла. Ноги оставили свободными, но встать из этой позы она не могла. Да и незачем было. Больше всего ее выводило из себя то, что привезли ее в ту самую хибарку, где они с Виктором провели столько прекрасных часов. Дурой она не была никогда и то, что из нее будут делать наживку, приманку для Виктора, поняла почти сразу.

Орангутаны, вломившиеся ранним утром в ее квартиру, куда-то исчезли. Сейчас рядом с ней было только двое похитителей. Один из них – кавказец лет под сорок с пышными черными усами – подошел к ней поближе; мерзко улыбнувшись, ущипнул за грудь, затем сказал почти без всякого акцента:

– Твой труп, красуля, мне не нужен. И деньги не нужны, не старайся предлагать. Будешь слушаться дядю Ахмеда, останешься живой. Может быть.

– Скот черножопый, – спокойно, даже как-то задумчиво произнесла Виктория. – Мама твоя – ишачиха. А папа твой имел ее в хлеву. Родилась обезьяна. То есть ты.

Она рисковала, и сильно. Но сейчас ей нужно было проверить – какую ценность она представляет для бандитов. И разозлить их. Да, именно разозлить. Злость туманит мозги, а обдурить мерзавцев – ее единственный шанс. Глаза ей не завязывали, два подонка сверкали похабными рожами совершенно открыто… А ее принимают за наивную дурочку, которая поверит, что ее отпустят после этого живой. Но и раньше смерти помирать… Побарахтаемся. Что-то им нужно от нее.

Ее колючка подействовала, она видела, как нестерпимо хочется усатому ударить, а лучше бы вовсе растоптать ее. Но нет. Только загыркотал что-то по-своему. Значит, нужна пока живая, в сознании и способная нормально говорить и слушать. Учтем.

Кавказец быстро взял себя в руки, даже кривовато улыбнулся:

– Ай, люблю смелых! Прямо кобылка необъезженная… Слушай внимательно, если жить не надоело, повторять не буду.

Он помолчал немного, а затем заговорил размеренно, безо всякого выражения, будто инструкцию читая:

– Когда я скажу, позвонишь своему хахалю на его мобилу, особую, которую он другим не дает. Номер мне продиктуешь, а я к ротику поднесу трубу. Не ври. Не надо. Знаешь ты его номерок. Напоешь, что тебя похитили твари какие-то, меня описать можешь, разрешаю. Отпялили во все дыры, а сейчас бросили вроде, забыли про тебя. Сами пьют в соседней комнате. Какой-то молодяк трубу выронил на кресло или там на кровать, придумай сама. Сильно пьяный был, не заметил. Но вот-вот заметит. Сейчас, дескать, напьются и по новой… Во все дыры. Убежать сама не можешь, боишься, значит. Почему сюда привезли? Вроде как месть, проговорился, дескать, один. Чтоб сильнее хахаля унизить, поняла? Порыдай в трубу убедительно. Ну и… Спаси меня, мой верный рыцарь! Их, мол, тут немного. Что, кстати, так и есть.

– Если я все это ему скажу, – стараясь говорить спокойно, Виктория несколько раз глубоко вдохнула, – то это станет последней глупостью в моей жизни.

– Последней глупостью станет не сделать этого, – мягонько примурлыкивая, уточнил второй бандит, незаметно подошедший совсем близко. И продолжил: – Ты про меня ничего интересного не слыхала? Жаль… Я с детства маленько с приветом, с известными причудами. Выполняешь то, что тебе сказано, и мои заскоки остаются тебе неизвестны. Иначе…

Виктория посмотрела в его бледное, одутловатое лицо, на котором словно вовсе не было глаз, на хищно скрюченные, чуть подрагивающие пальцы, и в первый раз за это утро испугалась по-настоящему. Чуть ли не до обморока. Нет, она не Жанна д’Арк. Есть на свете вещи и пострашнее смерти. Придется выполнять их требования, может, Виктор догадается, что его заманивают в ловушку…

Пятью минутами позже раздался звонок сотовика. Мрачно выслушав какое-то сообщение, черноусый шагнул к ее креслу и сунул трубку к лицу. В другой руке у него оказался откуда-то длинный и очень острый на вид кинжал, который он недвусмысленно приставил к груди Вики:

– Диктуй номер, сучонка. И помни, если что – легко умереть не надейся.

Виктория выполнила их требования. Она была на высоте. Истерии в голосе ровно столько, сколько нужно. Но… Загадочна женская душа! Услышав в трубке его растерянное: «Кьюша…», она ясно поняла, что, предав его сейчас, вызвав под пули, на смерть, сама тоже жить не сможет. И тогда она заорала в трубку мобильника что было сил:

– Витька! Не езжай сюда! Тебя хотят уби…

Тяжелый удар по голове сбросил ее на пол вместе с креслом, к которому она была привязана.

Мужская душа ничуть не менее загадочна, чем женская. Ведь именно этот крик Виктории, этот ее срыв заставили Виктора Баранова бросить все и очертя голову рвануться на помощь. Пока Вика вела навязанную ей роль, он понимал – это ловушка! Но вот она закричала, затем крик оборвался… В голову Баранова ударила жаркая волна. Нет! Этого он не позволит никому! Терять столь немногое дорогое ему на этой земле? Да кровью падлы умоются! Прямо сейчас! Как эти жалкие скорченные твари, которых вот, на его глазах, метелят ногами его же славные ребятки. Но тварей бьют всего лишь за недоделанный, придурочный какой-то наезд, за десять раз забытый Виктором кожзаводик! А здесь… Здесь он будет убивать!

Уже трясясь по колдобинам в верном «Понтиаке» с не менее верным Вовиком за рулем, Баранов вспомнил, что московские сыщики появиться так и не соизволили. Он даже поразился, насколько мало это его сейчас затронуло. Что ж! Значит, в другой раз… Следом за «Понтиаком», натужно подревывая мотором, катила вишневая «девятка». А вот микроавтобус так и остался во дворе кожзавода. Количество крепких ребятишек, с которыми Баранов стартовал на Княжеской, уменьшилось почти вдвое. Минус одна машина. Неплохим стратегом оказался Мордва, следует признать… Барановские машины быстро приближались к развилке.

А со стороны города к той же развилке приближался черный, битый-перебитый жизнью «Мерседес» с двумя сыщиками. Но подъехать к злополучной развилке он должен был минуты на полторы-две позже барановского «кортежа».

…Автоматной очереди, превратившей шины «девятки» в лохмотья, Виктор не услышал. Услышал он лишь изумленное Вовикино «ой!», а повернувшись, лишь заметил в заднее стекло «Понтиака», частично заслоненное от него головами двоих «быков», что следовавшая за ним машина с четырьмя охранниками лежит на боку в кювете, а к ней бегут люди в пятнистой камуфляжке. Повернув голову направо, он увидел выползающий из балочки черный джип и догадался: засада!

Догадался и Вовик, резко нажавший педаль газа. Главное – прорваться, а дальше видно будет…

Не тут-то было! Еще одна «девятка», но уже сиреневая, выскочила из кустов лесополосы и ударила «Понтиак» точно в бок, в середину салона. Сила удара была такова, что сидящий на заднем сиденье справа охранник погиб сразу же. Второй оказался оглушен и через несколько секунд, постанывая, начал выкарабкиваться из-под трупа своего напарника, еще не понимая, что это – труп и что вообще произошло. «Понтиак» не перевернулся, но, нелепо подпрыгнув всеми четырьмя колесами, рухнул в неглубокий кювет с левой стороны проселка. Мотор машины заглох. Обезумевший Вовик с разбитым лицом яростно дергал заклинившую ручку водительской дверцы.

К чести Баранова следует отметить, что только он один из пассажиров «Понтиака» остался боеспособен. Ему в чем-то повезло: правая передняя дверь открылась сразу же. Виктор выкатился из покалеченной машины в раскисшую дорожную грязь. К нему бежали. Четверо. То, что это враги, Баранов понял сразу.

Жутко оскалив зубы, матерясь почему-то шепотом, он перекатился на живот, одновременно вытаскивая из кармана куртки пистолет. Передернул затвор, дрожащей рукой вскинул «ТТ» и потянул спуск. Раз. Второй. Третий.

Бежавший рядом с Мордвой Шкалик вдруг споткнулся, изумленно икнул и медленно свалился на землю.

– У-убил он меня, – только и успел перед смертью проговорить один из организаторов «охоты».

По плечу Виктора вдруг словно сильно ударили дубинкой. Он выронил пистолет, на несколько секунд все окружающее как будто ухнуло куда-то. Когда он очнулся, его уже волокли к той самой сиреневой «девятке».

– Лев, богом клянусь, это не инсценировка! – Голос Крячко выдавал два очень разных чувства, охватившие Станислава: обеспокоенность и охотничий азарт. – Там натуральное мочилово!

– Вон «Понтиак» барановский. – Гуров длинно и витиевато выругался. – Самого его видишь? Вон к «девятке» потащили… Его нельзя упускать! «Джип» еще этот…

– Сейчас я с джипом разберусь. – Крячко до отказа выжал педаль, одновременно выкручивая руль верной своей машины.

На доске появилась новая фигура – судя по всему, черный ферзь. «Мерседес» – машина довольно тяжелая. К тому же энергия движущегося тела определяется не столько массой, сколько скоростью, а Крячко имел солидную скорость! Развернувшись в безумном пируэте, «Мерседес» багажником впилил точно в капот разворачивающегося джипа, разворотив тому мотор. А сам, используя инерцию и энергию столкновения, понесся, как ни в чем не бывало, за стремительно удаляющейся сиреневой «девяткой», уносящей раненого, но живого Баранова.

– Станислав, ты настоящий ас, – потрясенно выдохнул Гуров. – Это автородео какое-то!

– Ремонтировать старичка будешь за свой счет или с Петром на пару? – ехидно поинтересовался донельзя довольный Крячко. – Держись крепче, включаю форсаж. Сейчас мы эту стервь догоним.

Мотор «Мерседеса» взревел на сверхвысоких оборотах, машина буквально летела над разбитым осенним проселком, жалобно дребезжа и вот-вот собираясь развалиться, но «девятка» вдруг стала приближаться так быстро, словно и вовсе остановилась.

Пассажиры «девятки» тоже не обошли вниманием этот факт. И сделали выводы. Бандиты понятия не имели, кто преследует их, но, после того, что случилось с джипом, не сомневались – враги!

Ветровое стекло «Мерседеса» вдруг покрылось сетью мелких паутинных трещин. С дырочкой посередине. И еще одной такой же сеточкой.

– Стреляют, стервы. – Гуров повернул голову и с ужасом увидел, как лицо Крячко покрывается меловой бледностью. – Что?! Зацепило?!

– Не тренди, – со стоном не сказал, а прямо прошипел Станислав. – Похоже, перебита левая ключица. Продержусь с полминуты. Потом вырублюсь. Высовывайся из дверцы и бей гадам по правому, понял, правому заднему. Это шанс…

Голос друга слабел, и Лев представил, какую же адскую боль терпит сейчас Станислав, из последних сил, одной рукой управляя машиной.

Гуров распахнул дверцу и, вытащив «штайр» – понадобился-таки, – перевесился наружу, удерживаясь в прыгающем «Мерседесе» только ногами и неестественным поворотом туловища. Стрелял Лев Иванович прекрасно и из своей любимой машинки продырявил указанную Станиславом шину со второго раза.

«Девятка» пошла юзом, закозлила и встала, уткнувшись слегка разбитой в столкновении с «Понтиаком» мордой в придорожный столбик. Встал и «Мерседес». Перед тем как потерять сознание, Крячко успел затормозить и выключить двигатель.

Из «девятки» выскочили трое, но Гуров, выбравшийся наружу, Баранова среди них не увидел. «Оставили в машине, – подумал Лев. – Значит, труп или очень плох. Ну вас, милые мои, я жалеть не буду. Получайте за Стасика».

Он сознательно, хладнокровно и точно, как в тире, бил на поражение. Не по ногам. Отнюдь. Насмерть. Как оперативнику эти славоярские бандюги были ему не нужны, а возьмешь их живьем, с гуманными дырьями в резвых ноженьках… Любуйся потом, как адвокаты отмажут! Нет, так надежнее. Прав Орлов, есть в суде Линча свои положительные стороны.

Мордве повезло и здесь, он все же остался жив – пуля Гурова лишь перебила бандиту крестец, надолго отправив в рауш. Шофера и второго братка Лев положил качественно. Правки не требовалось.

И тут он увидел, как из раскрытой дверцы «девятки» выпал человек. Баранов. Лев бегом кинулся к нему.

– Что с тобой?

– Касательное пулевое в плечо, – слабеющим голосом проговорил Виктор. – Но это ерунда. Мордва, когда понял, что от вас не уйдет, финкой пырнул. Тварь, мелочовка, пули на меня пожалел! В живот. Дважды. Я не выживу, я знаю.

Он замолчал на минуту, собираясь с силами.

– Слушайте, полковник, мне уже все равно. Я вам скажу, хоть вы догадались и сами. Правильно догадались. Но… За это спасите Кьюшу, Викторию… Она молодая совсем. Пусть живет! Марджиани убили по моему приказу. Да, мы работали вместе. А идея – моя. Его – связи с янкесами и дойчами. Захотел обойти меня, хапнуть не по рылу… Шантажист проклятый. Рисковать было нельзя. Но клянусь вам, в смерти Переверзева я не виноват, перед смертью не лгут! Задавите Дорошенко. Это упырь… Таким людям на земле не место. Жаль, поздно я это понял! Затонул мой бриг. Как глупо все…

Эпилог

За окном двухместной больничной палаты госпиталя МВД шел легкий снежок, но небо было чистое, светлое, промытое от ноябрьских серых туманов. «Начало декабря, – подумал Лев, – скоро Новый год…»

Соседа Крячко по палате как раз увели на перевязку, и они с Петром Орловым вольготно расположились: один – на кровати соседа, другой – на стуле, в ногах Станислава.

Видеть генерала Орлова в белом халате было дико и непривычно. Еще непривычнее выглядел сам «виновник торжества» с задранной «вертолетом» и загипсованной левой рукой и частью спины. Из-под повязки торчал устрашающего вида металлический штырь. Точно себе Стас диагноз поставил: ключицу и перебило. Ничего. Это месяц, много – полтора.

– И кто же контракт получил? – поинтересовался «друг и соратник», будто ничего важнее проблем славоярского машиностроения в природе не существовало.

– Представь себе, «Крайслер». Гриценко с моей подачи поднял офигенную бучу, подключили министра… Разобрались!

– Молодцы, конечно, – подобающим начальнику чуть сварливым голосом вступил Орлов. – Но столько трупов… Мне на коллегии за это попеняли: дескать, не сыщики, а косари лихие!

– Будет тебе, Петр, – весело откликнулся Крячко. – Благодари бога, что трупы не наши. Что с Епифановым? С Дорошенко? С Нефедовым?

– Епифанов в бегах, всероссийский розыск. И к Нефедову то же самое относится. Ничего, возьмем голубчиков, куда им деться! А упыря этого, – чуть помедлил с ответом Гуров, – взяли. И знаешь, за что? Пока только за хранение наркотиков. По Переверзеву ничего доказать не удалось. Пока! Но твой «воин света» уже почти в норме. Вот когда он заговорит… Нет, этого выродка мы в землю вобьем. По самую по маковку. Лично осиновый кол вытешу!

– А девушка?

– Успели вовремя. Когда заваруха раскочегарилась, Курзяев своих орлов на крыло поднял. Повязали Ахмеда. И Мордву повязали, только я его малость попортил. Улов у нас неплохой, а, Петр?

– Жаль, самого Баранова живым не привезли, – с напускной досадой заметил генерал.

– Вот и Виктория его тоже жалеет, – усмехнулся Гуров. – На вас, ваше превосходительство, не угодишь. Обидеть подчиненного – дело нехитрое. Ладно. Сволочь он был, но ушел красиво, в борьбе. С такими задатками мужик! Помянем, что ли, капитана пиратского брига!

Он вытащил из сумки пол-литровую посудину, в которой булькнуло что-то зеленое. Крячко уставился на бутыль с несказанным удивлением.

– Да. Ты совершенно прав: это бутягинская настоечка на чабреце. Он уже неделю дома у меня живет. Мария от старика без ума. Как узнал, что ты ранен, в тот же день пристроил Пальму и сюда, вместе со мной. Плачет, никаких резонов не слушает и в госпиталь к любезному «Василичу» прорывается. Жди. А закусим Машиными котлетками. Давай стаканы, раненый герой!

– Так ведь нельзя, режим все-таки, взгреют, – нерешительно воспротивился генерал. – Ну что вы, как мальчишки, право!

– А мы потихоньку, – подмигнув Гурову, рассмеялся Станислав…

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Депутатский заказ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог