Николай Леонов, Алексей Макеев

Очень большие деньги

Глава 1

Все началось с того, что в один из теплых ясных дней на исходе сентября дежурная группа ППС из четырех человек выехала на происшествие, случившееся в районе Инженерной улицы, неподалеку от Алтуфьевского шоссе. Сигнал о происшествии поступил по рации и особого энтузиазма ни у одного из членов группы не вызвал. Криминальная бытовуха – это всегда головная боль и никакой прибыли. Милиционеры тоже люди и не менее прочих любят покой и безопасность. Искателей неприятностей среди них мало.

Была суббота, и многие граждане давно отдыхали. Настолько давно, что кое-кому отдых уже довольно сильно ударил в голову и вызвал желание разобраться, почему мир устроен так несправедливо. Обычно в таких случаях разбираются с домашними, которые рядом и потому отвечают за все – за пересоленный суп, за международное положение, за глупое начальство, за рост цен, за качество водки и еще за многое другое. В данном случае, по сообщению дежурного, некий электрик Иванченко разбирался с собственной супругой у себя дома – в типовой пятиэтажке – с применением огнестрельного оружия, а именно охотничьего ружья «ИЖ», о чем вроде бы свидетельствовали соседи, позвонившие в милицию. Им, видите ли, не нравилось, что на пятом этаже стреляют по стеклам мелкой дробью и сыплют невразумительными угрозами. При этом вроде бы жене Иванченко удалось самостоятельно выбраться из квартиры, и жизнь ее была вне опасности. Электрик, таким образом, бушевал теперь в полном одиночестве, но вряд ли от этого стал менее опасен. Ему не на ком было разрядиться – тем более что стекла в квартире он уже побил.

Правда, под рукой у него наверняка были еще мебель и бытовая техника. Предполагая это, старший патруля сержант Гусев не торопился. И вообще, прежде чем заехать в нужный двор, они остановили машину в переулке и немного посовещались.

– Вроде не слыхать выстрелов-то? – с тайной надеждой произнес самый молодой из четверки – милиционер Рукавишников. – Может, ложный сигнал? Или уже угомонился артист этот, электрик?

– Ты когда на грудь примешь, быстро успокаиваешься? – скептически поинтересовался у него сержант Личутин, который единственный в компании носил усы. – Раз человек за оружие взялся, значит, накипело у него. Ему в такую минуту все равно – милиция перед ним, прокуратура или сам господь бог. Момент истины называется.

– Момент истины у него наступит, когда он завтра на нарах сопли размазывать будет, – мрачно заключил сержант Гусев. – Но это ты правильно сказал, что сейчас ему все равно, в кого пулять. А поэтому мы с вами должны все продумать. На амбразуру бросаться не будем, я думаю. Если положение серьезное – сразу вызываем подмогу. Пусть специалисты огневые точки берут. А мы реагируем в пределах своей компетенции. Возражения есть?

– Возражений нет, – подхватил сержант Личутин. – Короче, сейчас все выясняем на месте, успокаиваем граждан, а если обстановка позволяет, то и вступаем в переговоры с нарушителем. Я правильно понимаю?

– Ну, в общих чертах все правильно, – согласился Гусев. – А ты, Рукавишников, все понял? Никакой самодеятельности, а тем более баловства с табельным оружием. Оружие на то и оружие, оно и незаряженное раз в год стреляет.

– Да я чего? – засмущался молодой Рукавишников. – Я и сам не люблю.

– Вот и хорошо, – кивнул Гусев. – А то последнее время до черта жалоб развелось. Менты, мол, совсем обнаглели: чуть что – за оружие хватаются. Да и если честно, то мало дураков, что ли? Один подозреваемого грохнул ни с того ни с сего, другой по пьянке кореша завалил, третий с соседом бабу не поделил… На последней летучке начальство на этот вопрос сильно напирало.

– Начальству легко, – неожиданно сказал Личутин. – А людей тоже понять надо. Наша служба, как сказано, и опасна, и трудна. Ночей не спишь, жизнью рискуешь. А кого это, извиняюсь, колышет? В Чечне, считай, каждый второй побывал. Это тоже даром не проходит. И одни менты обнаглели, что ли? Жуть берет, что вокруг делается. Поневоле за пушку хвататься будешь.

– Ну, это все философия, – жестко заметил Гусев. – В нерабочее время я тоже не против пофилософствовать. А сейчас…

– Вот что касается оружия, тут я вам одно скажу – пока не подопрет, ты и сам не знаешь, на что способен, – вдруг заявил молчавший до сих пор водитель Хряпов, мужчина лет сорока, замкнутый с виду, с начинающими седеть висками. – И я на этого электрика, который жену дробью шугает, совсем не удивляюсь. Эти бабы могут до чего угодно довести. Я свою швабру сам раз десять собирался прикончить, пока не догадался развестись. В метраже потерял, конечно, зато вздохнул спокойно.

– Ты чему нашу смену учишь, Хряпов? – недовольно произнес Гусев, который чувствовал некоторую ответственность за молодого Рукавишникова. – Молодых на положительных примерах воспитывать надо, на морально устойчивых товарищах. А что они вынесут из твоих речей?

– Да ладно, Никитич, мораль читать! Я говорю, как оно в жизни бывает. А молодежь пускай мотает на ус, чтобы не повторять наших ошибок… А ты лучше погляди, Никитич, какая парочка! Вон из подъезда напротив вышли. Черные которые. Зуб даю – без регистрации проживают в столице нашей родины! А прикид на них, между прочим, первого класса!..

Все остальные тут же уставились на двоих незнакомых мужчин, которые только что вышли из подъезда дома напротив. Они и правда были смуглы и очень неплохо одеты. «По-европейски! Костюмчики небось за тысячу баксов, не меньше! – с завистью подумал молодой Рукавишников, разглядывая незнакомцев. – У одного вроде даже печатка на пальце – отсюда видать – здоровая. Торгаши небось… Да еще нездешние – регистрации наверняка нету. Вон как в нашу сторону зыркнули – точно совесть нечиста!»

Рукавишников вопросительно посмотрел на старшего. Гусев недовольно поморщился.

– На что намекаешь, Хряпов? – спросил он. – Мне какое дело, есть у них регистрация или нет? Мы здесь по конкретному делу.

– Не скажи, Никитич! – упрямо покачал головой Хряпов. – Забыл, как нас каждый день накачивают – бдительность и еще раз бдительность? Терроризм еще никто не отменял. Ты сегодня поленился у подозрительного гражданина регистрацию проверить, а завтра он Манеж взорвал.

– Так, значит? – прищурив один глаз, сказал Гусев.

Хряпов пожал плечами.

– Смотри сам.

Гусев посмотрел. Двое по-прежнему стояли возле подъезда и о чем-то озабоченно переговаривались. У обоих в зубах дымились сигареты.

– Точно черные, – авторитетно сказал Рукавишников. – Особенно который в песочном костюме. Натуральный кавказец.

– Да ни хрена он не кавказец, – возразил Личутин. – Он больше на этого похож, на индуса… У меня жена индийское кино обожает. Она их тысячу пересмотрела, ну и я заодно. Вот там один здорово на этого похож.

– Нет, он не на индуса, – покачал головой Гусев. – Он скорее на этого похож, из голливудского боевика… Ну, на этого, как его… Да вы все его смотрели! Там они еще в поезде чего-то бегали с пушками. И все взрывалось на хрен! Ну что, не помните, что ли?

– Ну ты объяснил, Никитич! – засмеялся Хряпов. – Они там все бегают и взрываются. Только тут не кино, и чего от этих ждать – еще большой вопрос. Ты на их хари погляди! Откуда здесь индусу взяться? Типичные абреки! Гляди, как глазами зыркают!

Незнакомцы Гусеву тоже не понравились. Смуглые они были чересчур, не по-нашему. И еще невооруженным глазом было заметно, что они как-то не так косятся на патрульную машину. Вообще-то Гусев давно к этому привык – в наше время милиция мало у кого вызывает уважение, и в этих косых взглядах не было ничего исключительного. Гусев не считал, что виновата милиция, – просто время такое пришло. Уважение вообще стало дефицитом. Каждый сам себе голова, и чтобы заставить себя уважать, нужно обязательно сначала напугать хорошенько. Гусев не думал, что у этой парочки динамит за пазухой, – уж слишком роскошно они для этого были одеты. А вот с деньгами у них наверняка полный порядок, и припугнуть их стоило, хотя бы для того, чтобы с большим уважением смотрели на людей в погонах. Только сделать это надо было тонко, чтобы не наломать дров. Тем более что они сейчас на задании.

– Короче, так сделаем, – сказал он как бы совсем равнодушно. – Мы с Хряповым сейчас на происшествие, а Личутин с Рукавишниковым проверят документы у этих «индусов». Только чтобы все было в рамках, поняли? Как учили. А потом быстренько к нам!

– Нам, татарам, все равно, – сказал Личутин. – Можно и проверить. Только что делать, если у них и в самом деле с регистрацией проблемы?

– А ты не знаешь, что делать? – уничтожающе произнес Хряпов и тут же умоляюще сказал Гусеву: – Эх, Никитич! Кому ты такое дело доверил? Давай-ка сам! Минутное же дело!

– Дело как дело, – сердито буркнул Личутин. – Не хуже тебя знаем эти дела. Пошли, Рукавишников! Учителей до хрена развелось! – Ему на самом деле совсем не хотелось разбираться с пьяным электриком. Безоружные аккуратные люди с пухлым бумажником нравились ему куда больше. К тому же у них действительно могли оказаться проблемы с регистрацией.

Личутин открыл дверцу и ступил на асфальт. Молодой Рукавишников поспешно выбрался за ним. Хряпов с сожалением покачал головой, нажал на газ и развернул машину в проезд между домами.

Но пока они спорили, парочка успела разойтись. Точно что-то почувствовав, мужчины с сигаретами развернулись и зашагали в противоположные стороны. А еще через секунду один из них вдруг нырнул в ближайший двор и исчез. Второй, на котором был песочного цвета костюм, быстро шагал по тротуару к перекрестку.

– Как тараканы разбегаются! – проворчал Личутин. – Давай, Рукавишников, за тем, который в пределах видимости, а я пока этого шустрого поищу. Что-то мне не нравится, как быстро он смылся!

Рукавишников кивнул и бодро припустил вдогонку за человеком в песочном костюме. Личутин поправил кобуру на поясе и, зорко оглядевшись, пошел туда, где, по его расчетам, должен был находиться второй подозрительный тип. Теперь он был на сто процентов уверен, что у этих двоих совесть нечиста. На глаз трудно было решить, что здесь такое – проблемы с регистрацией или кое-что посерьезнее. Зря, наверное, не послушали Хряпова, подумал Личутин, а он как в воду смотрел. Если бы сразу их прижать, то никаких проблем бы и не было. Глядишь, еще кое-что на карман положили бы. Но Гусев рассудил по-другому. Личутин его понимал – Гусеву положительная характеристика сейчас больше всего нужна, он в юридический поступать собирается, на повышение квалификации. Глядишь, и вырастет в будущем в начальника отдела. А зачем будущему начальнику отдела пятна в биографии? Рукавишников еще совсем мальчишка, может что-то не так понять, да и с Личутиным у Гусева отношения не слишком приязненные. Не доверяют они друг другу, что тут поделаешь! Такие вещи случаются сплошь и рядом. Так что Личутин Гусева отлично понимал. Тот как бы давал понять – «черных» пощипать можно, но только он лично тут ни при чем. Получится – он в доле, не получится – его хата с краю. Наверное, на месте Гусева так поступил бы каждый. Все дело в том, что профессия у них специфическая: и честь мундира соблюсти нужно, но и семью кормить тоже надо. Как хочешь, так и вертись.

Однако теперь приходилось бегать по дворам, как мальчишке, потому что момент был упущен. Личутин начинал злиться, потому что не любил выглядеть смешным, а что может быть смешнее милиционера, потерявшего след?

Он быстрым шагом прошелся вдоль дома, где на клумбах перед фасадом оранжевым огнем отгорали последние астры, и остановился, нахмурившись. В первую минуту ему показалось, что он упустил того, за кем гнался. Но вдруг метрах в тридцати от него за стеклянной дверью аптеки мелькнул стального цвета пиджак – точно такой, как на том мужике. Личутин сдвинул брови, озабоченно пригладил усы и двинулся к аптеке.

Он вошел внутрь и сразу обрадовался – этот тип был здесь. Он стоял возле витрины с лекарствами и разглядывал яркие пакетики с лекарственными травами. Только без очков было видно, что травы эти были ему необходимы как корове седло. Этот парень был далеко не травоядным. «С такой гладкой харей он, наверное, одни бифштексы жрет с картошкой! – неприязненно подумал Личутин. – Да сметаной закусывает. Кто же он, интересно, по национальности? На южанина похож, но не кавказец, точно. Может быть, грек? Сейчас все выясним!»

Незнакомец был смугловат и, пожалуй, красив для мужчины – четкие, чуть угловатые черты лица, медальный профиль, крепкий подбородок, густые черные волосы. Но назвать этого человека красавчиком язык не поворачивался – слишком холодным и даже мрачным было выражение его лица, и как-то чересчур странно смотрели его глубокие темные глаза. Личутин мог бы поклясться, что это глаза прирожденного убийцы – ему доводилось такие видеть. От их взгляда мурашки сами собой бегут по всему телу. У этого мужика взгляд был ничуть не лучше.

Личутину стало немного не по себе. Он вдруг сообразил, что остался один и если что, то помощи ждать неоткуда. Но праздновать труса он не собирался. Не такой у него был характер. Он только не знал, как лучше поступить – затеять с мужиком разговор прямо здесь, на месте, или дождаться, пока тот выйдет из аптеки? Пожилая равнодушная женщина в хрустящем белом халате, стоявшая за прилавком, одинаково неодобрительно косилась и на Личутина в помятой форме, и на гражданина в хорошем костюме. Она чувствовала, что прибыли не будет ни от того, ни от другого.

Однако южанин не торопился покидать аптеку. Он меланхолично рассматривал порошки и клизмы, выставленные за голубоватым стеклом витрины. На самом деле он ловил в стекле отражение маячившего у него за спиной Личутина. Во всяком случае, у сержанта сложилось именно такое впечатление.

Он решил избрать компромиссный вариант. Аптека – место все-таки культурное, для мужского разговора мало пригодное. Личутин решил предложить гражданину выйти. Он подошел сзади, строго кашлянул. Смуглый неторопливо обернулся, с напряженным вниманием посмотрел на милиционера. Он был на полголовы выше Личутина.

– Будьте любезны пройти со мной на минуточку! – официальным тоном сказал Личутин. – Нужно поговорить.

– Не понял, – отчетливо и с расстановкой сказал смуглый гражданин. – Вы хотите со мной говорить?

У него был отчетливый правильный выговор человека, долго и прилежно учившего русский язык. Что-то подобное Личутину приходилось слышать из уст коренных жителей прибалтийских республик, долго живших среди русских. Этот факт окончательно уверил Личутина, что с незнакомцем не все чисто. Прибалтам он доверял еще меньше, чем кавказцам. Первые уже откололись и были совсем чужими, тогда как кавказцы все-таки числились своими. Вот только ни на эстонца, ни на латыша этот человек совсем не походил. Уж скорее он мог оказаться каким-нибудь испанцем или итальянцем. Интуристом, короче говоря, с которого взятки гладки. Богатый интурист может устроить такой скандал, что небесам жарко станет. С такими лучше не связываться. Но Личутин уже завелся, да и что-то подсказывало ему, что никакой этот человек не интурист.

– Да, у меня к вам есть несколько вопросов, – подтвердил он казенным голосом. – Я долго вас не задержу. Прошу пройти! – Он жестом показал на дверь.

Смуглый пристально посмотрел на него и без разговоров пошел к выходу.

«Кажется, возникать не будет, – с некоторым облегчением подумал Личутин. – Если паспорт у него не наш, принесем извинения, и счастливого пути, господин хороший! Нам международных конфликтов не надо. Со своими разобраться бы».

Смуглый гражданин вышел на крыльцо, странно осмотрелся по сторонам, будто не узнавая всех этих типовых домов, осенних цветов на клумбах, окон, весело искрящихся послеполуденным солнцем, людей, одетых еще совсем по-летнему, сизовато-голубого неба над крышами, а потом, обернувшись к неотступно следовавшему за ним Личутину, проговорил правильным до тошноты голосом:

– Мы далеко будем идти? – Все-таки он, похоже, волновался, потому что и фраза на этот раз была скроена не совсем по-русски, и ударения не все оказались на своем месте.

Личутин посмотрел на него с прищуром.

– Зачем далеко? – добродушно заметил он. – Здесь и поговорим. Документы ваши проверим, а если все в порядке…

– Документы? – нервно удивился чужестранец. – Для чего это? Я что-то нарушал?

– Для того что у нас такой порядок, – важно объяснил Личутин. – Москва – город большой, в нем всякий народ водится. Бывают и криминальные элементы. – Он объяснял, как ребенку. – Мы обязаны проявлять бдительность. Для вашего же блага. Поэтому обижаться на это нечего. Говорят, там, у вас, насчет этого дела еще жестче. С полицией вообще не спорят… Так что попрошу документы, гражданин!

Личутин не вполне представлял, где это «там, у вас», но, как ни странно, этот аргумент успокоил гражданина. Он только вроде еще больше помрачнел и молча полез в карман за документами. Личутин внимательно смотрел за его руками, проявляя бдительность, – он еще не забыл, как этот иностранец прятался от него по дворам и аптекам, – значит, была какая-то на то причина?

Смуглая рука вытащила из кармана и протянула Личутину всего-навсего паспорт, но это простое действие неприятно поразило милиционера, потому что он уже успел поверить в иностранное происхождение незнакомого гражданина, но паспорт, который тот держал в своей руке, был российский!

Личутин даже документ принял с некоторой задержкой – пытался осмыслить, как же он мог дать такого маху – не узнать своего. И еще он засмотрелся на особую примету – на пальце у гражданина темным золотом отсвечивал перстень. Что на нем было вырезано, Личутин до конца так и не понял – какая-то экзотическая птица. Хищный изгиб крыла, ломаный клюв. Чем-то, кстати, гражданин, стоявший перед Личутиным, смахивал на эту птичку.

А в паспорте на первый взгляд не было ничего необыкновенного. Даже о московской регистрации разговор не получался. Гражданин был в Москве прописан. Судя по документу, с девяносто четвертого года. По адресу – улица Коперника, дом… Судя по документам, холост, детей нет. Фотка на месте, печати. Вроде все как полагается. Но Личутину что-то в документе показалось странным. И вообще, теперь он мог без колебаний предъявлять гражданину любые претензии. В конце концов, они теперь на одной поляне, а претензии у Личутина имелись. Он хотел понять, почему человек, не имеющий проблем с регистрацией и прилично одетый, так старательно избегает контакта с родной милицией?

Да и по поводу документа у Личутина имелись вопросы. Паспорт был выписан на имя Тарасова Валентина Ивановича, шестьдесят девятого года рождения – только кто же поверит, что этот итальянистый тип и в самом деле Тарасов!

Он взял под козырек, строго посмотрел в глаза человеку, который ни капли не был похож на Тарасова, и категорически заявил:

– Вам придется пройти со мной до начальства. Возникли вопросы по вашим документам, гражданин. Возможно, просто недоразумение. Попрошу оказать содействие органам правопорядка.

Тарасов слушал с напряженным вниманием человека, не сразу улавливающего смысл чужого языка. Личутин готов был держать пари, что этот парень с улицы Коперника лет десять назад не знал ни единого слова по-русски. Но он был чертовски способным учеником. Вот только кто был его учителем – этот вопрос не давал покоя Личутину.

– Я понял, – вдруг сказал Тарасов. – Арест? Я деловой человек. Не могу тратить время. Сколько хотите? – В подтверждение своих намерений он выразительно похлопал себя по боковому карману.

Личутин на секунду представил себе пухлый, набитый купюрами и кредитками бумажник, и в груди у него промелькнул приятный холодок, как у человека, нашедшего клад среди грядок на своих шести сотках. Но он не позволил алчности одержать верх. Здесь пахло чем-то серьезным, а Личутин не был идиотом. Он тоже здесь жил и совсем не хотел, чтобы в его доме гадили. Деньги, конечно, никто не отменял, но не все в жизни измеряется деньгами.

Личутин похлопал багровой книжицей с тисненым двуглавым орлом по ладони и внушительно сказал:

– А вот этого не надо! Лучше пройдем, гражданин, по-хорошему!

Ему показалось, что из горла Тарасова вырвалось сдержанное рычание. Личутин грозно поднял брови, но задержанный уже взял себя в руки. Он наклонил голову и глухо сказал:

– Отлично! Я иду с вами. Куда идти?

«Попробовал бы ты не пойти!» – подумал про себя Личутин, прикидывая, как проще будет пройти в тот двор, где, по идее, находился Гусев с машиной.

Он решил срезать путь и пройти между двумя домами, стоявшими едва ли не впритык друг к другу. Рукавишников в поле зрения до сих пор не появлялся, и Личутин не стал его ждать.

– Ступайте вперед, – повелительно сказал он задержанному. – Во двор по соседству. Вон туда, пожалуйста! Если убедимся, что все в порядке, вас сразу же отпустят.

Тарасов протянул было руку за паспортом, но, поняв, что Личутин не собирается возвращать ему документ, спокойно повернулся и пошел туда, куда показывал пальцем милиционер. Двигался он пружинисто и плавно, как хищник из семейства кошачьих. Эта деталь Личутину тоже не понравилась. С гражданами, которые так ходят, всегда бывает много хлопот. На всякий случай он еще раз потрогал кобуру на поясе, вздохнул и пошел следом за Тарасовым.

В промежутке между домами лежала густая прохладная тень. Две каменных стены без единого окна, одна против другой, асфальтовая тропинка между ними. За ней – солнечный прямоугольник соседнего двора. По периметру зеленели молодые деревья.

Личутин не сводил глаз с широкой спины задержанного, который казался ему с каждой минутой все подозрительнее, но спокойная уверенность этого человека усыпила его. И он упустил решающий момент. Его спутник внезапно замер на месте и, не оборачиваясь, выбросил назад острый и твердый, как дубовый кол, локоть.

От сильного удара под ложечку Личутин задохнулся и невольно сложился пополам, схватившись за живот. Такого унижения он давно уже не испытывал. Его, крепкого, тренированного и вооруженного мужика, вывели из строя одним ударом! Личутин пытался выпрямиться, но его мышцы в это мгновение словно превратились в кисель, в глазах плавал туман, и никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Но еще унизительнее было то, как деловито, без паники действовал задержанный. Он прижал скрюченного милиционера к стене и совершенно спокойно обшарил его карманы. Нет, ему ничего не было нужно, кроме собственного паспорта. Он не тронул даже табельного оружия. Тарасов взял документ и небрежно засунул в свой карман.

Он уже скользнул в сторону, собираясь смыться, но Личутин, который уже мог чуть-чуть шевелить пальцами, схватился за кобуру и из последних сил просипел:

– Стоять!.. Стреляю…

Его душа кипела от унижения и ненависти. Ладонь уже нащупывала рифленую рукоять. Личутин знал, что теперь он сдохнет, но задержит этого подонка по-настоящему. На спусковой крючок он сумеет нажать.

Тарасов обернулся, в одну секунду оценил ситуацию и летящим движением откинул полу пиджака. Личутин лишь увидел, как в тени перед его глазами серебряной рыбкой сверкнуло длинное лезвие, а потом его с ног до головы пронзила такая боль, от которой потемнело в глазах. Как исчез Тарасов, он уже не видел.

И всего через пятнадцать секунд после этого в узкий коридорчик между домами вошла пожилая озабоченная женщина – в одной руке сумочка, в другой – пакет, набитый продуктами. Она шла, глядя себе под ноги, и считала в уме, сколько денег осталось в ее распоряжении до пенсии.

А потом она увидела Личутина, который своим телом перегородил ей дорогу, и лужу темной, как патока, крови у своих ног. Пенсионерка протяжно закричала. Пакет выпал из ее рук. Что-то молочное в нем разбилось, и белая жидкость потоком хлынула на асфальт, смешиваясь тут же с кровью и делаясь на глазах розоватой. Женщине стало плохо, и она упала без чувств рядом с окровавленным телом.

Глава 2

Хирург был худ, как жердь, и при этом едва ли не на голову выше Гурова, хотя тот на свой рост не мог пожаловаться. Сто восемьдесят сантиметров для мужчины совсем неплохо. «А ведь тут все два метра, пожалуй, будут! – с уважением подумал он. – Тебе, брат, не в хирурги, тебе в баскетболисты следовало бы идти. Греб бы сейчас валюту лопатой!»

Он поймал врача в последний момент – уже в коридоре на первом этаже, – тот как раз собирался уезжать. В темно-синем костюме в полосочку, с обшарпанным кейсом в руке он мало был похож на врача. Скорее на судебного исполнителя или страхового агента. Если бы Гурову не указали на него пальцем, сам бы он ни за что не догадался.

– Простите, я не совсем понял, кто вы, – досадливо морщась, сказал хирург сразу же после того, как Гуров все ему объяснил. – У меня в пятнадцать ноль-ноль лекция на кафедре, я с ночного дежурства, и мне еще нужно успеть на заседание комиссии… так что, извините, сегодня я несколько в разобранном состоянии…

Видимо, голова его была занята массой важных вещей, требующих полной сосредоточенности. И на лице его лежала печать хронической усталости.

– Это вы нас извините, доктор, – сказал Гуров. – Отвлекаем занятого человека. Но, сами понимаете, у нас тоже работа, которая не терпит отлагательства. Мы с коллегой из милиции. Я – старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник Гуров, а это вот мой товарищ – полковник Крячко. Чтобы было понятнее – сыщики мы. А к вам насчет того милиционера, Личутина… Если торопитесь, мы вас можем подбросить на машине, а вы по дороге ответите на наши вопросы.

Взгляд врача несколько прояснился.

– Да, извините! – повторил он. – Конечно же! Вы из милиции. И, конечно, вас интересует коллега. Впрочем, у меня уже перебывал миллион народу, и все по поводу этого пациента. Мне кажется, я уже ответил на все вопросы.

– Вопросы имеют свойство накапливаться, доктор, – заметил Гуров. – Ну так как же мы решим? Поедете с нами?

– Нет, я на своей машине, – отмахнулся хирург. – Если вы уложитесь в пять минут, я постараюсь ответить на все вопросы здесь.

– А мы постараемся уложиться, – сказал Гуров. – Ну, во-первых, как сейчас состояние Личутина?

Врач пожал худыми плечами.

– О чем здесь говорить? Состояние крайне тяжелое. Если он выкарабкается, это будет настоящим чудом. Впрочем, то, что он до сих пор жив, – уже чудо. Не иначе этот человек родился в рубашке. Огромная кровопотеря, болевой шок… Хорошо еще, его в тот день быстро обнаружили, и «Скорая» сработала оперативно. Задержись они хоть чуть-чуть, вы бы сейчас разговаривали с патологоанатомом.

– Понятно, – кивнул Гуров. – Значит, рана была тяжелой… Как полагаете, чем его полоснули, доктор?

– Смею предположить, что это был нож с клинком не менее двадцати сантиметров, с обеих сторон заточенным, очень острым. И человек, наносивший удар, был, если можно так выразиться, мастером своего дела. Бил сильно, наверняка – метил точно в печень. Я говорю: это чудо, что ваш коллега остался жив. Обычно такие раненые не дотягивают до операционного стола…

– А скажите, доктор, – нетерпеливо спросил полковник Крячко, плотный, с грубоватым загорелым лицом, – с похожими ранениями вам часто приходилось встречаться? Практика-то у вас большая – может, уже попадались? Я к тому клоню, что этот любитель помахать ножичком мог ведь еще кого-то подрезать? Засветиться, так сказать. Нам такая информация как воздух нужна! – На его толстых губах блуждала рассеянная, не соответствующая моменту улыбка, точно полковник только что вспомнил старый, но очень смешной анекдот.

Хирург неодобрительно покосился на него, но ответил вполне серьезно:

– Могу сказать совершенно точно. Похожие ранения встречались, конечно, но идентичных тому, который вы имеете в виду, не было. Это я заявляю со всей ответственностью. У нас в отделении я считаюсь специалистом по холодному оружию. – Губы его слегка дрогнули в усмешке. – И заключения даю с вероятностью девяносто девять процентов. Как видите, погрешность невелика.

– То есть, грубо говоря, до сих пор этим ножом никого не резали, – заключил Гуров. – Это первый случай.

Хирург пожал худыми плечами.

– Скажем так, первый случай в моей практике, – ответил он. – Полагаю, что в ваших архивах могут иметься какие-то необходимые материалы – фотографии, заключения врачей по ножевым ранениям. Если будет нужно, я постараюсь в свободное время их просмотреть и тогда вынесу окончательный вердикт. Понимаете, Москва город большой, и на всех раненых одного врача не хватит. Что-то обязательно проходит мимо.

– Да, Москва велика, – согласился Гуров. – Полагаю, что и холодным оружием здесь балуются гораздо чаще, чем того хотелось бы. Не уверен, что вам удастся выбрать время на то, чтобы пересмотреть все наши архивы, доктор. Мы по-другому поступим. Данные по ранению Личутина покажем нашим экспертам. Возможно, они отыщут что-то похожее. Нам было важно узнать ваше впечатление, так как вас отрекомендовали именно как специалиста по таким ранениям.

– К вашим услугам, – слегка поклонился хирург и озабоченно порылся в нагрудном кармане. – Вот вам моя визитка. Здесь номер сотового – вы можете связаться со мной в любую минуту, если понадобится… Кроме тех случаев, когда я на операции, конечно. А теперь я, с вашего разрешения, пожалуй, пойду, товарищи сыщики… Уже опаздываю, а это не есть хорошо.

– Мы обязательно вас опять потревожим, – пообещал Гуров, принимая визитную карточку. – Пока мы этого умельца с обоюдоострым лезвием не найдем, нам от вас никуда не деться, доктор. А пока спасибо за информацию.

– Да за что спасибо! – махнул длинной рукой хирург. – Я ведь ничего и не сказал.

Он еще раз кивнул, подхватил кейс и устремился к выходу – нескладный, высоченный, но удивительно уверенный в себе человек. Гуров посмотрел ему вслед и повертел в руках маленький кусочек плотной бумаги с типографским шрифтом.

– Видюнкин Валерий Сергеевич, – прочел он вслух с уважением. – Доктор наук, между прочим, не шутка! Мне говорили, у Валерия Сергеевича даже опыт работы в полевом госпитале имеется. А я до сих пор ни разу с ним даже не встречался.

– Он с нами, между прочим, тоже, – заметил полковник Крячко. – Хотя и мы в своем деле почти профессора.

– Хороши профессора! – вздохнул Гуров. – Среди бела дня милиционера ножом пырнули, а мы до сих пор не знаем, кто и почему. Преступник как в воду канул.

– На его месте любой бы канул, – глубокомысленно заключил Крячко. – Ушел на дно человек. Теперь будет отсиживаться, пока волна не уляжется.

– Это хорошо, если будет отсиживаться. А если он уже далеко от Москвы? – сказал Гуров.

– Не исключено, – согласился Крячко. – Хотя на вокзалах сейчас всех черноволосых и смуглых трясут – не дай бог! Сам видел.

– Толку от этой нашей тряски! – махнул рукой Гуров. – Ладно, поехали на место, там прикинем, что к чему.

Они вышли из больницы. Здание было относительно новое, и территория вокруг него была обширная, залитая сплошь асфальтом, с редкими островками зелени. Зато стоянка для машин была большая и удобная.

В гуровской машине их дожидались двое – сержант Гусев и молодой Рукавишников, до сих пор еще не оправившийся от потрясения и оттого слегка бледноватый и тихий, как мышь. Оба были в форме, но без оружия. После случившегося они еще не выходили на дежурство ни разу.

Гуров и Крячко молча уселись в машину. Гуров завел мотор и, полуобернувшись, сообщил:

– В ваш район поедем. Будем на месте смотреть, что и как.

– А что доктор? – осторожно поинтересовался Гусев.

– Ты имеешь в виду, как там Личутин? – сказал Гуров. – Так вот, Личутин ваш очень плох. Врачи, по-моему, надеются только на чудо.

Гусев в сердцах рубанул кулаком по раскрытой ладони.

– Т-твою мать!.. – сказал он огорченно. – Ну надо же было такому случиться! Кабы сразу знать…

– То соломки непременно подстелили бы, – подхватил Крячко. – Это мы еще в школе учили, сержант.

– Да, попали вы – на ровном месте, да мордой об асфальт! – неодобрительно констатировал Гуров, выезжая с площадки. – Как же так получилось, сержант?

– Да я на эту тему устал уже объяснительные строчить! – признался Гусев. – Сто раз одно и то же писал. Замучился уже.

– А ты еще раз расскажи, – ласково посоветовал Крячко. – Вот увидишь, сразу легче станет. Мы с полковником вроде исповедников – всем грехи отпускаем.

– Действительно, грехи, – буркнул Гусев. – А вообще нечего было нам с ними связываться, с черными то есть… Мы по сигналу ехали. Гражданин один выпил и стал стрелять из ружья. Окна побил, народ перепугал… Вот мы по этому случаю и ехали. А эти двое просто на глаза попались, когда мы дом искали.

– Что значит – попались на глаза? – строго спросил Гуров. – Сейчас мы вот едем – столько лиц попадается на глаза. У тебя, сержант, не возникает желания проверить у них у всех документы?

– В гробу я теперь видел все эти документы! – честно сказал Гусев. – Я лучше теперь в сторону отвернусь, товарищ полковник, откровенно вам скажу. Если из-за этих документов ребят крошить будут…

– Ушами хлопать не надо! – назидательно заметил Крячко. – Представители власти! Вчетвером двоих задержать не смогли! С такой хваткой, конечно, лучше за угол отойти и там в холодке пересидеть…

– Почему разделились? – отрывисто спросил Гуров. – Если вы решили проверить у подозрительных граждан документы, почему отнеслись к этому так халатно?

– Да кабы знать! – с тоской повторил Гусев. – Я думал, ну, может, торговцы. Может, регистрация не оформлена. Я же не думал, что у них финки за пазухой. Мы с водителем на вызов поехали. Я думал, Личутин с Рукавишниковым справятся. Дело-то такое…

– Ну и что же дальше? – резко перебил его Гуров. – Личутин сказать не может, но Рукавишников-то здесь. Он-то чего помалкивает? Вы-то чем думали, молодой человек? Вам доверили ответственное дело – порядок в городе охранять. А у вас что вышло?

У Рукавишникова от волнения перехватило дыхание, и он не сразу сумел ответить.

– Товарищ полковник! Так я чего?.. – чуть не плача, заговорил он наконец. – Мне сержант сказал – иди за тем, а я пойду за этим. Проверь, говорит, документы. Если все в порядке – не кантуй. Ну я и пошел…

– Не размазывайте кашу по тарелке, юноша! – сердито сказал Гуров. – Рассказывайте толком, что там у вас получилось. А то «иди за тем, иди за этим»… Туман какой-то получается!

– В общем, их двое было, – послушно отозвался Рукавишников. – Оба лет под тридцать, здоровые ребята, жилистые. Один в песочном костюме – это с которым я потом разговаривал, а второй – в стальном. Они, когда мы из машины вышли, сразу разошлись. Мой к перекрестку пошел, а второй во двор нырнул. Сержант его догонять пошел, и больше я его не видел. Ну, в смысле, пока шум не поднялся. Его какая-то старуха нашла.

– А что было с вашим?

– С моим все тихо было, – покорно сказал Рукавишников. – Догнал я его. Как полагается, представился, документики попросил. Он не спорил, сразу паспорт достал, вежливый такой… Я ничего не заподозрил, все вроде нормально было. Паспорт просмотрел и отпустил. Сказать, что в паспорте было?

– Читали, – ответил Гуров. – В рапорте вашем. Вы лучше свое впечатление доложите – ничего странного в поведении этого гражданина не отмечалось?

– Ничего, – уныло протянул Рукавишников. – Он спокойный был, вежливый такой… Закурить еще предложил.

– Закурить он ему предложил! – с неожиданной злобой вставил Гусев. – Эх, самому надо мне было!

– После драки все мастера кулаками махать, – назидательно заметил полковник Крячко. – И потом, дело-то обыкновенное, сам говорил, а у вас сигнал был…

– Да черта ли сигнал! – безнадежно сказал Гусев. – Когда мы прибыли на место, этот крендель уже не стрелял. У него патроны кончились. И водка. Он за водкой пошел, а тут мы. Браслеты на него надели – он даже не почесался. Налит был по самые брови. А в этот самый момент Лешку-то и подкололи! Мы этого фрукта в машину как раз запихали, и тут крик…

– Ясно, – коротко сказал Гуров. – Печальная картина вырисовывается. Дебошира взяли, а опасных преступников упустили. Ну, что выросло, то выросло. Будем думать, как из этой лужи выбираться, куда мы по вашей милости сели.

– Я слышал, товарищ полковник, что у вас проверяли данные того паспорта, что Рукавишников смотрел? – осторожно сказал Гусев. – Есть какие-нибудь результаты?

– Да какие результаты? – покрутил головой Гуров. – Пустой номер. Липягин Станислав Гаврилович, шестьдесят восьмого года рождения, прописан в Юго-Западном районе. Нет такого гражданина в Москве, с таким паспортом. Ваш Рукавишников, в сущности, молодец. Он номер паспорта запомнил. Это дало нам возможность заключить, что документ, несомненно, фальшивый. Но, судя по всему, изготовлен весьма качественно, раз не вызвал у товарища никаких подозрений. Это наводит меня на очень неприятные мысли. Выходит, завелся у нас здесь кто-то новый и чрезвычайно опасный…

– Извиняюсь, товарищ полковник, – кашлянул в кулак Гусев. – Это, скорее всего, из кавказцев кто-то. Надо бы ихнюю диаспору хорошенько потрясти!

– Спасибо за ценный совет, сержант! – иронически заметил Гуров. – Только его нам и не хватало. Между прочим, судя по вашим рапортам, ни один из вас не заподозрил первоначально в неизвестных кавказцев. Назывались разные национальности, насколько я помню, даже такие экзотические, как индусы. Да и словесные портреты, составленные по вашим указаниям, как будто подтверждают такую мысль. Действительно, есть в этих лицах что-то необычное для наших широт. Стас, покажи-ка еще раз товарищам их собственное творчество!

Полковник Крячко ухмыльнулся и достал из кожаной папки два отпечатанных на принтере портрета.

– Этот вот, – сказал он, тыча в один пальцем, – здорово на одного актера похож! Забыл фамилию! Ну, он еще в этом боевике играет, как его?.. Да ты видел! Ну, вспоминай!

– Мне больше делать нечего! – проворчал Гуров. – Пусть лучше Рукавишников что-нибудь еще вспомнит. Этот тип твой по-русски, кстати, хорошо говорил?

– Ага, он по-русски, как мы с вами, – подтвердил милиционер. – Да и вблизи он ни на какого индуса не похож вроде. Нормальный мужик, только загорелый.

– Следователи опрашивали население в том районе, – сказал Гуров. – Получается, что последней видела Личутина аптекарша. Он заходил в аптеку, разговаривал с каким-то мужчиной. Вот только лица этого мужчины она не запомнила. И портреты ей показывали – никакого толку. И вообще, кажется, никому из жителей эти люди незнакомы. Во всяком случае, к такому предварительному выводу пришло следствие.

– Чего же мы туда едем? – осведомился Крячко, хотя прекрасно знал, что ответит Гуров.

– А едем мы туда, потому что должны сами во всем убедиться. И особенно меня интересует тот подъезд, из которого вышли эти два гражданина. Ведь они откуда-то вышли?

– Да-да! Они вышли из подъезда! – с горячностью подтвердил Рукавишников, перевешиваясь через сиденье. – Мы как раз подъехали, а они как раз и вышли…

– Помолчи! – перебил его Гусев. – Ты свое уже сказал. Мы потом этот подъезд сверху донизу прочесали, товарищ полковник. Там на четвертом этаже закоренелый бандюган живет, Семен Живаев по кличке Капуста. Две отсидки, в девяностых работал на Чемодана, помните такого? Тот теперь остепенился, оптовой торговлей занялся. Два дома в Подмосковье, три квартиры в столице, офис в центре…

– Допустим, Чемодана я помню, – проворчал Гуров. – Только зачем ты мне про него рассказываешь? Намекаешь, что его нужно немедленно брать? Или этого, как его, Живаева? Мол, бандюган вы, гражданин Капуста…

– Ну, не знаю, – упрямо буркнул Гусев. – Я и следователю то же самое говорил. По-моему, это же очевидный факт! Эти двое заходили в подъезд, где живет Капуста. Капуста работал на Чемодана. Значит…

– А что, собственно, это значит? – возразил Гуров. – Только одно – мы должны все хорошенько проверить. И я очень надеюсь, что вы с ребятами не перепутали подъезд.

– Обижаете, товарищ полковник! – сказал Гусев. – Мы, может, чего и недоработали…

– Это уж точно, недоработали! – заметил, усмехаясь, Крячко.

Гусев замолчал. Не открывал больше рта и Гуров – до самого конца поездки. Только, въезжая в переулок, попросил показать точно, где милиционеры остановили в тот трагический день машину. Гусев объяснил.

– Итак, вы стояли здесь, – задумчиво сказал Гуров. – А они, значит, вышли…

– Аккурат вон из того подъезда, – ткнул пальцем Гусев. – На сто процентов точно, товарищ полковник! Я не могу ошибиться. Да и Рукавишников подтвердит.

– Ага, оттуда! – немедленно подтвердил Рукавишников.

– Ну, ладно, будем считать, что хоть в этом у нас промашки не будет, – сказал Гуров. – Идемте, товарищи сыщики! Сколько здесь в подъезде квартир – двадцать четыре? Придется немного попотеть. Как говорится, еще десять тысяч ведер – и золотой ключик у нас в кармане. Но начнем мы, конечно, с вашего Капусты. Кстати, чем он сейчас занимается?

– Неизвестно, – ответил Гусев. – Вроде сейчас не при делах. Но живет нормально, ни в чем не нуждается. С нами говорит сквозь зубы, не знаю уж, как с прокуратурой. Давно у меня на него руки чешутся…

Все четверо уже вышли из машины и теперь направлялись к дому напротив. Крячко, задрав голову, рассматривал верхние этажи, щурясь от солнца. Подошли к подъезду.

– Значит, так, – сказал Гуров. – Вы тут пока подышите, ребята, по сторонам посмотрите, а с вашим знакомцем мы с полковником сами поговорим. Боюсь, при вас господин Капуста будет себя не слишком свободно чувствовать. Похоже, испытываете вы друг к другу сильную личную неприязнь.

Гусев недовольно насупился, но спорить не стал. Он кивнул Рукавишникову, и они отошли в сторону. Сержант отвернулся и потянул из кармана сигареты.

Гуров и Крячко поднялись на четвертый этаж, нашли квартиру Живаева. Дверь у Живаева была металлическая, с антибликовым покрытием и секретным замком, напоминающая дверцу какого-нибудь суперсейфа в подвалах самого разнадежного банка где-нибудь в Швейцарии. Оперативники переглянулись.

– Хороша дверца, – заметил Крячко. – Тут и в самом деле золотой ключик надо, Лева!

– Ну, для хорошего человека все двери открыты, – улыбнулся Гуров. – Звони!

– Я звоню, – сказал Крячко, нажимая на кнопку звонка. – Только сомнения меня берут. Тут ведь и впрямь всех уже по пять раз опросили. Думаешь, нам скажут что-то новенькое?

– Лучше один раз увидеть, чем прочитать гору протоколов, – возразил Гуров. – Меня сейчас даже не столько показания интересуют. Если кто-то говорить не хочет, он не заговорит. Но я хочу ему в глаза посмотреть. По глазам многое узнать можно. Например…

Договорить он не успел, потому что дверь вдруг бесшумно приоткрылась и на площадку выглянуло круглое озабоченное лицо с маленькими плутоватыми глазками. Хозяин был невысокого роста, но широк в плечах и довольно крепок. Правда, мышцы его уже заплыли жирком, но не настолько, чтобы можно было назвать этого человека толстяком. В первую секунду лицо его испуганно дернулось, но хозяин мгновенно взял себя в руки и заговорил уверенно, как человек, которому не о чем беспокоиться.

– Ко мне, что ли? – спросил он небрежно. – Что-то ваши фотографии мне незнакомы, ребята! А хотите на раз угадаю, откуда вы? С ментовки, верно? Никаких чудес – у вас это просто на лбу написано.

– Ну угадал, подумаешь! – сказал Крячко. – Мы тоже мастера угадывать. Ты – Капуста, на Чемодана работал, два раза сидел. На мой взгляд, маловато тебе дали.

– А ты, гражданин начальник, сам посиди, тогда и говори, мало это или много, – заметил хозяин добродушным тоном. – А вообще, чтобы вы знали, не Капуста я теперь, а Семен Викторович Живаев, добропорядочный гражданин и исправный налогоплательщик. С темным прошлым давно покончено. Вот так вот. А у вас ордерок имеется?

– А зачем добропорядочным гражданам ордерок? – удивился Гуров. – Просто так зашли, чайку попить, поговорить о том о сем. Добропорядочные граждане – они с милицией сотрудничают охотно и без принуждения.

– Так-то оно так, – согласился Живаев, но в хитрых глазах его снова появилась озабоченность. – Да вот беда, нет у меня сейчас времени на разговоры, гражданин начальник. Уходить мне надо. Я ведь бизнесмен теперь – у меня зоомагазин тут неподалеку. Зверушками торгую. Такая морока – постоянно глаз да глаз нужен!

– Разбегаются, что ли? – сочувственно спросил Крячко.

– За народом глаз нужен! – поправил Живаев. – Который за товар отвечает. Народ у нас сами знаете какой – без присмотра не оставляй! Бегемота уморят.

– Может быть, вы все-таки пригласите нас в квартиру, господин Живаев? – спросил Гуров. – Там все и расскажете. Всего пять минут. Подождут ваши зверушки.

– Ну, может, пять минут и подождут, – всего мгновение размышлял Живаев. – Заходите! Только я по собственному печальному опыту знаю – пустил мента в дом, значит, не жалуйся. Пока душу у тебя не вынет, все равно не уйдет.

Несмотря на такое пессимистическое вступление, Живаев все-таки посторонился и запустил гостей в квартиру.

– Где базар вести будем, граждане начальники? – развязно поинтересовался он. – В хоромы вас вести или по русскому обычаю – на кухоньке?

– Лучше, конечно, в хоромы, – сказал Гуров. – Интересно, как у нас бывшие бандиты благоденствуют.

– Ну вот, опять! – с укором сказал Живаев. – Сказано ведь, кто старое помянет…

Он распахнул дверь в комнату. Оперативники вошли.

Сержант Гусев не обманул. Живаев точно ни в чем не нуждался. Комната была обставлена дорогой мебелью и выстелена коврами. Предметов, пожалуй, было даже многовато для жилого помещения. Гурову показалось, что они попали на мебельную выставку. На стенах висели картины в тяжелых золоченых рамах – в основном обнаженные дебелые красавицы работы неизвестного, но, видимо, очень старательного художника. Красавицы были идеального розового цвета и смотрелись очень заманчиво.

– Нравится? – спросил Живаев с гордостью. – Никакой Третьяковки не надо! Сиди и любуйся.

– Да, завидно живешь! – согласился Крячко и тут же задал вопрос: – Неужели вся эта роскошь на трудовые доходы приобретена?

– А на какие же, начальник? – уже с глубокой обидой воскликнул Живаев. – Мамой клянусь, завязал я с проклятым прошлым! Да и куда мне теперь – с моей-то клешней. Ну ты сам посуди!

Он взмахнул у Крячко перед носом левой рукой, и оперативники вдруг поняли, что этой самой левой руки у хозяина, собственно говоря, и нет. Вернее, осталась от нее грубая культя, безобразно торчащая из закатанного рукава рубашки.

Крячко смущенно крякнул.

– Где ж это тебя, брат, так угораздило? – спросил он. – Извини, мы не знали… С такой штукой ты точно не боец.

– То-то и оно, – сердито сказал Живаев. – А получилось на зоне. Разборка там была, кое-кто сильно одеяло на себя потянул… Ну, не важно! Короче, меня задели слегка перышком. А на зоне – это не в больнице, ножи не стерилизуют. – Он хохотнул. – Короче, гангрена началась, тут мне копыто и оттяпали. Из-за этого мне досрочное вышло…

– Значит, нет худа без добра, – заключил Гуров. – Но не у одного вас, Живаев, несчастья бывают. Слышали, тут у вас поблизости милиционера на днях ранили?

– А то не слышал! – фыркнул Живаев. – Не смешите меня, гражданин начальник! Десять раз уже допрашивали по этому делу. Только, сами понимаете, не мог я мента с одной рукой завалить.

– Упаси бог! – сказал Гуров. – Дело не в том, Живаев. В тот день к вам в подъезд заходили два человека. Вот их портреты. Никого из них не знаете?

Живаев презрительно покосился на листы, которые разложил перед ним Гуров.

– Да видел я уже эту самодеятельность! – сказал он. – Вот этот у вас здорово на моего любимого актера похож. Стивен Сигал его зовут. Боевики любите?

– Я же говорил, что похож! – обрадовался Крячко. – Имя только забыл. Как ты говоришь – Сигал? Надо запомнить.

– Вы мне тут зубы не заговаривайте! – оборвал их Гуров. – Значит, незнакомы с этими людьми, нет? А где вы были в тот день, Живаев?

– Не помню, – хмуро сказал Живаев. – То есть помню. Как это где? В магазине я был. С утра как ушел…

Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент раздался звонок в дверь. Живаев мгновенно вскочил и быстро шагнул к двери.

– Это ко мне, – сказал он на ходу. – Должок сосед должен принести. Я мигом.

– Да это за нами, наверное, – невозмутимо заявил полковник Крячко, тут же поднимаясь и присоединяясь к хозяину. – Ребята заждались.

Лицо Живаева омрачилось, но он молча вышел в прихожую и, мельком глянув в глазок, отпер дверь. Крячко и за его спиной Гуров остановились в полутьме коридора. Живаев приоткрыл свою бронированную плиту совсем чуть-чуть, так что ничего, кроме смутной тени на лестничной площадке, оперативники не увидели. Они не успели даже глазом моргнуть, как вдруг Живаев резко захлопнул дверь и обернулся.

– Обознались квартирой, – сказал он сдавленным голосом.

– Ну-ка! – Гуров решительно отстранил его и, щелкнув задвижкой, выскочил на площадку.

По лестнице скатывалось эхо торопливо удаляющихся шагов. Гуров гневно оглянулся на Живаева.

– Присмотри за ним, Стас! – крикнул он и побежал вниз.

Глава 3

Глумов вошел в кафе, настороженным взглядом окинул зал. Владельцы заведения отделали помещение в стиле деревенской таверны, только к русской деревне это не имело ни малейшего отношения. Скорее это напоминало какую-то игрушечную деревеньку из старой немецкой сказки – так все здесь было аккуратно и чисто. Отмытые до янтарной желтизны дощатые столы, камин из ярко-красного кирпича, розовые официантки в кокетливых белых передниках – в другое время Глумова от всего этого просто стошнило бы. Но сейчас ему было не до мелочей, да и кафе это он выбрал практически наугад. Новой Москвы он не знал, не помнил и этого места. Просто, проходя мимо, решил назначить здесь встречу. В случайной забегаловке его никому не придет в голову искать.

Глумов, впрочем, не знал наверняка, ищут ли его здесь или же он сумел наконец всерьез оторваться от преследователей. Через финскую границу он переехал в составе туристической группы по чужому паспорту и тут же растворился на просторах своей необъятной родины. Она по-прежнему была щедра, широка и доверчива, и Глумов даже пожалел, что однажды ему пришло в голову поискать счастья в далеких краях. В конечном итоге все равно ничего хорошего из этого не вышло. Родина оставалась родиной, но старые связи уже не срабатывали – кое-кто из знакомых давно уехал, кое-кто умер, а кто-то просто исчез без следа. Вот был человек, шустрил себе, вертелся, имя его поминали на каждом углу, и вдруг – будто корова языком слизнула – пропал человек, и точка – никто и не знает, где его искать.

К тому же Глумов не торопился. Он столько лет не был на родине, что уже начинал забывать правила игры. Нужно было сначала хорошенько оглядеться, взвесить все, чтобы не наломать сгоряча дров. Пока что Глумов пообщался с тремя-четырьмя земляками, да и тем не сказал правды, ограничился туманными намеками. Серьезно решил говорить с единственным человеком – с Володькой Степанковым по кличке Кенарь. Так его прозвали из-за пронзительно-желтых волос. Теперь-то он здорово изменился – погрузнел, сделался невыносимо серьезным и отзывался исключительно на Владимира Григорьевича. За Кенаря мог и по роже съездить. Он даже волосы красил теперь в черный цвет. Насколько Глумов мог понять, Степанков подвизался теперь в таксомоторном бизнесе. Чем он там занимается, Глумов так до конца и не уяснил, но что Степанков не баранку крутит, это было совершенно точно. Что-то он там такое контролировал и распределял, и слово его имело большой вес среди матерых шоферюг. Глумову показалось, что Степанков вообще чувствует себя в новой Москве как рыба в воде и ему здесь многое по плечу. Давно минуло то время, когда они на пару рисковали жизнью. По пустякам, в сущности, рисковали. Хотя кто знает? Это сейчас все кажется пустяками, а тогда все было серьезно, и, кроме того, в этих пустяках выковывался характер.

Глумов осмотрел помещение и остался доволен. Никто тут его знать не мог, и опасности собравшиеся здесь люди не представляли – это были в основном средних лет мужики, среднего достатка и среднего ума, довольные своей судьбой и не знающие ничего в жизни страшнее, чем приказ о немедленном увольнении. Сейчас они расслаблялись за кружкой хорошего пива и строили планы на выходные – дальше их воображение не простиралось. Им не нужно было лезть из кожи, как Глумову. Ну что же, сам виноват – жил бы спокойно, как все люди, тоже бы сейчас в ус не дул – потягивал бы пивко и посматривал по сторонам довольными заплывшими глазками.

Глумов еще раз пробежался взглядом по залу и констатировал, что Степанков еще не появился. Он озабоченно посмотрел на часы и сел за ближайший столик. Рядом немедленно возникла улыбчивая официантка – в белоснежном передничке, с симпатичными ямочками на тугих розовых щечках.

– Что будем заказывать? – спросила она, откровенно кокетничая.

Глумов знал, что нравится женщинам, и сам был до них большой охотник, но сегодня он даже не улыбнулся в ответ. Настроение было не то.

– Два «Хейнекена», милая, и побыстрее! – вдруг прозвучал за спиной у Глумова повелительный хрипловатый голос.

Он резко обернулся – Степанков возник будто из-под земли, в темном костюме, застегнутый на все пуговицы, неприступный и деловитый как министр. «Откуда он взялся? – недовольно подумал Глумов. – Должно быть, вошел сразу за мной. Забавно – я не доверяю ему, а он не доверяет мне, и ходим вокруг друг друга, как два кота в палисаднике. Вроде и драться не из-за чего, но и до взаимопонимания далеко».

– Здравствуй, Володя! – сказал он, приподнимаясь. – Я даже не заметил, как ты вошел.

– Здравствуй, Глумов! – небрежно ответил Степанков, чрезвычайно довольный. – Я всегда оказываюсь в нужном месте в нужное время. Учти это на всякий случай.

– Я обязательно учту, – сказал Глумов. – Присаживайся.

– Спасибо. – Степанков сел, поддернув на коленях брюки. – Что за странная причуда – выбрать этот кабак? У тебя с ним связаны какие-то воспоминания?

– Какие могут быть воспоминания? – сдержанно отозвался Глумов. – Когда я здесь жил, этого кабака и в помине не было. Просто попался на глаза.

– Паршивая забегаловка, – выпятив нижнюю губу, заявил Степанков. – Если выберу время, я покажу тебе, куда стоит ходить. Сейчас в Москве есть возможность прилично отдохнуть.

– По правде говоря, об отдыхе я пока не думал, – натянуто улыбнулся Глумов. – И сюда попал совершенно случайно – я же сказал.

Официантка с ямочками на щеках принесла пива и осведомилась, не нужно ли еще чего-нибудь.

– Все, свободна! – сурово сказал Степанков. – Понадобится – позовем.

Глумов покрутил головой.

– Строг ты стал! – заметил он. – А девочка, между прочим, хорошенькая. Зря ты ее так.

– А говоришь, что тебе не до отдыха! – осуждающе сказал Степанков. – Такой же ты бабник и остался, Глумов, каким был. А в нашем возрасте по-другому нужно. Пожестче пора быть, посолиднее. На чепуху не отвлекаться.

Глумов выслушал его, лениво отхлебнул пиво. Пиво было хорошее – свежее и в меру холодное.

– Мне кажется, это разные вещи, – сказал он. – Женщины – это не чепуха.

– А что же это? – презрительно прищурился Степанков. – Моя бы воля, я бы этих…

Он хотел сказать что-то резкое, но вовремя остановился и опять принял невозмутимо-деловой вид.

– Ладно, – заявил он после короткой паузы. – Время дорого. О чем ты хотел со мной поговорить?

Глумов подумал, что после стольких лет разлуки у обоих, наверное, нашлось бы о чем поговорить, но понял, что для Степанкова все это не имеет ни малейшего значения. И вообще, он, похоже, старался забыть, что было в прошлом. Ну что ж, в этом имелся смысл.

– У меня к тебе серьезное дело, Володя, – сказал Глумов, подавляя в себе желание назвать Степанкова по старой привычке Кенарем. – Времена действительно изменились. Оказалось, что я здесь уже никого не знаю. Как в чужой город попал, честное слово! А мне нужно срочно провернуть одну аферу. Паспорт мне нужен! Хороший, надежный паспорт. Такой, чтобы я мог достать его из широких штанин и сказать – читайте, завидуйте! За ценой не постою – деньги у меня есть.

Степанков с бесстрастным лицом смотрел себе под ноги и слушал. К пиву он так и не притронулся. «Черт его знает, как он изменился, – невольно подумал про себя Глумов, разглядывая заплывшую щеку бывшего дружка. – Если бы лет десять назад мне сказали, что Кенарь превратится в такого жлоба, я лопнул бы со смеху. Отчаянный был человек. И баб, между прочим, любил».

– Это что же, надо понимать – у тебя проблемы с законом, Глумов? – спросил наконец Степанков, поднимая глаза. – Давай уж начистоту!

Глумов сделал изумленное лицо.

– Володя! О чем речь?! – негромко воскликнул он. – О каких проблемах ты говоришь? Меня десять лет не было дома! Меня все давно забыли!

Степанков слегка поднял брови.

– А где, кстати, ты был все эти годы? – проговорил он задумчиво. – Ты ведь мне так и не сказал. Помню, тогда с тобой еще ребята поехали. Чекану срок светил, он рад был хоть на край света уехать. Кирюха еще, Бугай… Где они сейчас, интересно?

Глумов немного помедлил с ответом.

– Чекан, по-моему, дальше Польши не уехал, – сказал он. – Кирюха в Майами – у него яхта, богатых старушек катает по побережью. А Бугай… Не знаю, где Бугай. Раскидало всех.

– А сам-то? Где скитался? – с интересом спросил Степанков, не сводя глаз с Глумова. – Загорелый вон какой! Тоже на побережье оттягивался?

– Да где только меня не носило! – попытался отшутиться Глумов. – Уж и сам не помню, где побывал. А загар – это в горах. На высоте быстро чернеешь.

– Это какую же ты высоту брал? Эльбрус, что ли?

Глумов пристально посмотрел на Степанкова. Ничего по лицу бывшего дружка прочитать было невозможно. И в глазах у него ничего не было, кроме любопытства.

– Анды, Володя, Анды, – сказал он. – Есть такие горы в Южной Америке. Тепло там, бананы… Но воздуху не хватает, понимаешь? Дышать там трудно.

– Вон, значит, куда тебя занесло! – осторожно заключил Степанков, снова отводя глаза. – А с бабками, значит, у тебя все нормально? Значит, бизнес там, в горах, неплохой?

Глумову стало немного не по себе. Степанков заговорил о том, о чем он сам предпочитал до поры умолчать.

– Бизнес везде можно устроить неплохо, – с деланым равнодушием сказал он. – Но приходит время, и тянет домой. Ты не думай, у меня с законом как раз все в порядке. У меня паспорт гражданина Соединенных Штатов. Чистый, как невеста! Просто я хочу здесь осесть. С чужим паспортом как-то неудобно.

– Так есть же какие-то службы, наверное, – заметил Степанков. – У тебя тут метрики сохранились всякие…

– Ты не понял, Володя, – мягко поправил его Глумов. – Я не хочу под своим именем. Есть обстоятельства.

– Та-а-ак, обстоятельства, значит? – неприятным тоном сказал Степанков. – Ты извини, конечно, но мне хотелось бы знать, что это за обстоятельства. Ты не пойми меня как-то не так, но… Сам посуди, тебя не было тысячу лет, и вдруг ты заявляешься, как будто с луны упал, просишь паспорт тебе сделать, о себе не рассказываешь… Ты пойми, у меня теперь легальный бизнес, положение, я теперь гражданин новой России. Тут можно все, но на строго помеченной территории – знаешь, как это собаки делают?.. И особенно зарываться все равно не рекомендуется. С теми, кто зарывается, разговор короткий. В этом смысле ничего не изменилось.

– Не пойму, что тебя смущает, – хмуро сказал Глумов. – Я на твою территорию не посягаю. И прошу всего лишь о небольшой услуге. Плачу щедро. Или, хочешь сказать, у вас тут липовые паспорта уже не в моде?

– Да нет, почему же? Всякое бывает, – рассудительно заметил Степанков. – Но всегда знаешь, за что берешься. С улицы с такой просьбой не приходят.

– Я что же тебе, с улицы? – с откровенной уже неприязнью перебил Глумов.

– Извини, Глумов, а откуда же? – жестко сказал Степанков. – Ты даже хуже – ты с гор спустился. Бог знает, что ты там в этих горах наворочал. Вот ты говоришь, что на территорию мою видов не имеешь. Это правильно. Я тебе и не позволил бы этого сделать ни при каких обстоятельствах. Но если за тобой хвост тянется, я тоже в твоем дерьме вымажусь. И никто не даст гарантий, что завтра мы с тобой на пару по этапу не отправимся. А ты говоришь, территория!

– Ну, если боишься, я тебя напрягать не буду, – сказал Глумов. – Ты мне только имя скажи, кто помочь может, а дальше я сам.

Степанков покачал головой.

– Ты как будто и вправду с гор спустился, Глумов, – неодобрительно заметил он. – Что тебе имя даст? Все равно тебе придется меня впутывать. Мне придется человека подставлять… Это не разговор, Глумов. Ты лучше объясни все по-человечески, чтобы я понял. Я же не зверь все-таки. Если в моих силах – обязательно помогу старому товарищу.

– Оно и видно, – пробормотал Глумов. – Как будто к чужим завернул. Можно подумать, что ты меня первый раз видишь. Забыл, как десять лет назад вместе…

Степанков поднял предостерегающе палец.

– Десять лет! – сказал он. – Ты посмотри вокруг! Многих ты тут знаешь? Ты меня-то небось с трудом узнал. Сколько народу перемерло за это время! А у тех, кто остался, свои дела. А тут ты со своими проблемами. И еще хочешь, чтобы тебя принимали с распростертыми.

– Что хочу – я тебе уже сказал, – сердито произнес Глумов. – Деньги лишними не бывают, наверное? Я тебе двойную цену плачу. Зелеными. Не хочешь, я другие пути буду искать. Кланяться не буду.

– Это хорошо, – покивал Степанков головой, и было непонятно, что вызвало его одобрение – то ли нежелание Глумова кланяться, то ли обещанная им двойная цена. – А все-таки странно, что ты ничего о себе рассказать не хочешь. Это неправильно, по-моему. Нет, конечно, это твое дело, но на твоем месте стоило бы быть чуть-чуть откровеннее… Ладно, я дам тебе адресок. Скажешь, что от меня. – Он сделал широкий жест рукой. – Чтобы ты не говорил, будто я забываю старых друзей. О деньгах пока ни слова. Потом разберемся. Ты где остановился?

– В гостинице, – ответил Глумов. – Думаю съезжать. Накладно, да и вообще… – Он замялся.

– Обстоятельства? – хмыкнул Степанков.

– Вот именно, – лаконично подтвердил Глумов. – Так адресок ты мне сразу дашь или попозже?

– Я тебе номер телефона дам, – сказал Степанков. – Записывать не надо – так запомни. Человека зовут Валентином. Просто Валентин, и все. Когда будешь разговаривать, передай большой привет от Владимира Григорьевича. А дальше уже сами там договаривайтесь. Слушай цифры…

Он продиктовал Глумову телефонный номер и посмотрел на часы.

– Ладно, мне бежать надо, – сказал он озабоченно. – Надеюсь, мы все-таки выберем с тобой время, чтобы посидеть как полагается. А то все на бегу да на бегу…

– Слушай, а ты не мог бы меня к себе пристроить? – неожиданно спросил Глумов. – Ну, в охрану, в контору куда-нибудь… Не хочется как говно в проруби мотаться. При деле скорее акклиматизируешься, верно?

Степанков внимательно посмотрел на него.

– Это ты правильно говоришь, что человек при деле быть должен, – кивнул он. – Только куда же я тебя возьму? Ты специфики нашей не знаешь. За баранку тебя сажать, с американским паспортом? Так ты уже все перезабыл. Куда рулить – не знаешь. А в конторе… У нас в конторе, брат, посложнее, чем за баранкой. Ты, знаешь, погоди немного, осмотрись. И я у себя подумаю, куда тебя лучше пристроить. Ну да встретимся еще, куда торопиться?

– Ладно, – сказал Глумов. – Ну, бывай тогда! Спасибо за телефон.

– Да не за что, – великодушно бросил Степанков. – Сочтемся.

Он махнул рукой, повернулся и пошел к выходу грузной, слегка переваливающейся походкой. Глумов задумчиво смотрел ему вслед. Как бы то ни было, кое-чего он сумел добиться. Но и Степанков не лыком шит. Сразу и на загар обратил внимание, и про Анды на ус намотал. Пожалуй, если с паспортом все выгорит, придется намекнуть Кенарю про свои дела. На хлебное место вдруг не пристроишься, да и «крыша» ему сейчас совсем не помешает. Но какая же «крыша» без доверия? Хотя тут тоже свои проблемы. Глумов не знал еще ни одного человека, которому правда хотя бы раз принесла дивиденды. Тот, кто говорит правду, жрет черствый хлеб и умирает в канаве, иногда даже не своей смертью. Хотя и тот, кто врет и крутит, тоже не задерживается на белом свете. Тут уж как повезет.

Глумов не стал допивать свое пиво, бросил на стол деньги и встал со своего места. Он еще раз встретился взглядом с хорошенькой официанткой, но лишь сочувственно ей улыбнулся, и только. Не хотелось пускать корни где попало. Не заметишь, как завтра вся Москва будет в курсе твоих дел.

Глумов не стал спешить со звонком. Выйдя из кафе, он отправился бродить по Москве. Только-только начиналась осень, весь город был залит солнцем, но жары уже не было. Неподвижно застыли над головой кристально-синие небеса. Зато на земле все неслось – сверкающие автомобили, толпы прохожих, музыка, цветы, отражения в зеркальных стеклах витрин.

Глумов остановился возле одной из них. За стеклом был помещен огромный портрет роскошной красотки – приоткрытые влажные губы, яркие, как кровь; волосы, словно разбросанные ветром, туманная поволока в чуть раскосых глазах. Глумов даже не поинтересовался, с какой целью выставлен этот портрет, он просто пожирал это лицо глазами – женщины такого типа ему всегда нравились, но доставались они почему-то всегда другим. И эта, которая на фотографии, тоже была недостижимо далеко, может быть, за тысячи километров, там, откуда он бежал сломя голову.

Глумов словно отключился. Перед его глазами вдруг потянулись темные горные цепи, на острые верхушки которых были наколоты прозрачные облака, сизый купол влажного тропического леса под ногами, кавалькада мохнатых лам, нагруженных туго набитыми мешками, индейцы в грязных накидках из грубой шерсти…

– Погоди-ка! Погоди минуточку! – вдруг услышал он за спиной звонкий и властный голос. – Глазам своим не верю! Это что, Глумов, что ли?!

Он обернулся не сразу. Сначала прикинул – голос был женский. Не сказать чтобы очень противный, но чересчур уж независимый. Таким голосом разговаривают законченные стервы. А главное, он был ему совершенно незнаком – в этом Глумов мог поклясться. Перед тем как он его услышал, хлопнула дверца машины. Что это могло значить? Мышцы его напряглись, и слегка вспотела спина. Глумов медленно обернулся.

Перед ним стояла стройная и подтянутая женщина лет тридцати, не красавица, но обладающая несомненной привлекательностью. Немалая заслуга в этом принадлежала, конечно, стилистам и модельерам, инструкторам по фитнесу и визажистам, но результат их работы заслуживал уважения. Гладкая матовая кожа, платиновые, коротко стриженные волосы, со вкусом подобранный грим, темный брючный костюм, отлично подчеркивающий пластичность фигуры, – все в этой женщине притягивало взгляд. При этом она являлась полной противоположностью красавице, изображенной на портрете, и сердце Глумова даже не дрогнуло. Точнее, оно дрогнуло, но совсем по другой причине. Он никак не мог сообразить, что это – грехи молодости или эта лощеная жизнерадостная стерва «оттуда»?

На всякий случай он любезно, но холодно сказал:

– Вы ко мне обращаетесь, мадам? Боюсь, что вы обознались. Я не Глумов. Очень сожалею.

За спиной женщины стоял какой-то блеклый молодой человек с дежурной улыбочкой на устах, по виду типичный клерк: безупречная внешность, зализанные волосы, в руках то ли кейс, то ли ноутбук. На человека «оттуда» он никак не тянул, поэтому Глумов расслабился, решив, однако, ни в чем не сознаваться.

Женщина, склонив голову набок, беззастенчиво рассматривала Глумова.

– Да нет, точно Глумов! – сказала она, пропуская его слова мимо ушей. – Ничего себе! Столько лет прошло! А ты стал настоящим красавцем! Возмужал, в прекрасной форме… И ты меня совсем не помнишь?! Совсем-совсем?

Глумов всмотрелся пристальнее, но в душе ничего не шевельнулось. Какой смысл ворошить прошлое, которого не помнишь?

– Извините, – сказал он. – Не помню. Я ведь не Глумов.

Лицо женщины странным образом дернулось – было непонятно, рассмеется она сейчас или вспылит. Глумов посмотрел на автомобиль, из которого эта красотка только что вышла. «БМВ» темно-вишневого цвета, совсем новый, – значит, дела идут неплохо – и номера московские. Следовательно, она точно не «оттуда», хотя это еще не гарантия безопасности.

– Да ладно! – со смехом сказала женщина. – Мне-то уж ты можешь не врать.

Она вдруг обернулась к молодому человеку и голосом верховной жрицы распорядилась:

– Ступай наверх и скажи, что я через пять минут буду! И больше ни слова! Я имею право на пять минут личной жизни!

Молодой человек мышкой проскользнул мимо Глумова и исчез за зеркальной дверью. Женщина приблизилась к Глумову почти вплотную. От нее пахло дорогими духами. Морщинки в уголках накрашенных губ были почти незаметны.

– Признавайся, Глумов! Я все равно тебя не выдам. Как-никак, а ты был моей первой настоящей любовью… Вот она, ирония судьбы! Оказывается, человек, по которому я сохла, из-за которого плакала ночами, меня напрочь не помнит! Понятно, все вы, джентльмены удачи, такие. Женщины для вас – игрушки, которыми вы не дорожите.

– Не понимаю, о чем вы? – уже с досадой сказал Глумов. – С чего это вы взяли, что я – джентльмен удачи?

– Да это у тебя на лице написано! – радостно объявила женщина. – В молодости ты был красивый лихой бандит. Тебе и самому нравилось быть бандитом, признайся? В те времена быть бандитом было модно, престижно, и у тебя это здорово получалось. Теперь, правда, кое-что изменилось. Тебя трудно представить в подворотне с кастетом. Я бы сказала, что в тебе появился европейский лоск. Ты заделался авантюристом международного масштаба, я угадала?.. Ладно, не буду тебя томить. Помнишь Славика Перепечко? Вы иногда у него собирались, пили водку, деньгами сорили, пыль друг другу в глаза пускали. Молодые, здоровые и глупые. Решили, что мир отныне будет жить по вашим понятиям…

От неожиданности Глумов совсем забыл, что говорил раньше. Он напряг память и неуверенно проговорил:

– Ну, был такой – Славик Перепечко, помню… Угрястый такой, папаша у него какая-то шишка был – в сельхозкооперации, что ли… Себе на уме был пацан. Мы еще тогда гадали: не стукач ли он? Но вроде доказательств не было, а потом…

– Вспомнил все-таки! – торжествующе воскликнула женщина. – А говорил, не Глумов, не Глумов!.. Как я могла обознаться? Говорю же, без ума от тебя была. Да ты не бойся, если ты здесь инкогнито, я тебя не выдам по старой дружбе. Я не стукачка. Да и Славик стукачом не был, зря вы на него думали.

– А тебе откуда знать? – с досадой бросил Глумов, который злился на свой длинный язык и на эту настырную бабу, которая, похоже, действительно знала его как облупленного. – Ты девочка по вызову, что ли? Братву обслуживала?

Зеленоватые глаза женщины потемнели. Но она сдержалась и холодно ответила:

– Я – Маша Перепечко, младшая сестра Славика. Между прочим, в былые времена ты был куда галантнее, даром что бандит. Никто из братвы меня ни разу и пальцем не тронул. Я совсем молоденькая была тогда, семнадцатилетняя дура. Мне ведь и вправду казалось, что все вы настоящие герои и хозяева жизни. А ты для меня вообще был эдакой звездой. Хорошо, вовремя опомнилась. Теперь у меня рекламное агентство, я процветаю, у меня муж – известный художник, я работаю с зарубежными фирмами. Передо мной весь мир. Страшно подумать, что было бы, если бы я связала свою судьбу с кем-нибудь из вас!

– Если страшно, какого черта ты меня окликнула? – мрачно сказал Глумов.

– Старая любовь не ржавеет, – засмеялась Маша Перепечко. – А ты не рад?

– Радости полные штаны, – проворчал Глумов. – Особенно если учесть, что я не помню никакой младшей сестры. Ты не обижайся, не до того тогда было… А где сейчас Славик?

Мария презрительно покривила губы.

– Где? На кладбище лежит. Лет восемь уже. Погиб в перестрелке с ОМОНом. Пал, так сказать, смертью героя… Отец с матерью на год его пережили. Дом, где мы жили, давно снесли. Вот так, Глумов…

Она нетерпеливо постукала носком туфельки об асфальт.

– Ну ладно, мне бежать надо, – сказала она весело. – Ты знаешь что? Ты позвони мне. Вот тебе моя визитка, тут все написано. Позвони обязательно! Мне очень хочется с тобой встретиться, поболтать, посмотреть на тебя… Ну ладно, до встречи!

И она решительным неженским шагом вошла в сверкающие двери рекламного агентства.

Глумов посмотрел на свое отражение в стекле, потом на визитную карточку, зажатую в ладони, и подумал:

«Как в кино. Я приехал черт знает откуда, с края света. А она меня все еще любит. А у нее муж. А может, это и к лучшему? Все-таки еще один вариант. Поживем – увидим».

Глава 4

Ночь выдалась не самая удачная, чтобы путешествовать. На ветровое стекло то и дело брызгал дождь. Как-то особенно тоскливо завывал ветер, и в свете фар катились по шоссе опавшие мокрые листья. Даже никогда не унывающий Крячко был молчалив и только курил сигарету за сигаретой, наполняя салон ядовитым голубым дымом. Гуров, однако, как будто не замечал этого, погруженный в свои думы.

С того дня как они со Стасом навестили Живаева, бывшего бандита, а ныне честного предпринимателя и несчастного инвалида, прошла неделя. В своих поисках человека, напавшего на сержанта милиции, Гуров с Крячко не продвинулись ни на шаг. Те надежды, которые Гуров возлагал на допрос Живаева, не оправдались. Человек, звонивший в квартиру Живаева, сразу же испарился, словно был не человеком, а бесплотной тенью. Оба милиционера, дожидавшиеся возле дома, не успели его даже запомнить. Рукавишников, правда, подтвердил, что отдельные граждане в подъезд заходили, а некоторые и выходили оттуда, но поскольку приказа наблюдать за ними не было, то он этим и не занимался. А Живаев наотрез отказался признать, что гость приходил именно к нему. Он твердил одно и то же: «Ошиблись дверью», и сдвинуть его с этой позиции было невозможно. Гуров был зол и на себя, и на Живаева, и на нерасторопных коллег, но поделать ничего не мог. Единственным положительным моментом во всей этой истории было лишь сообщение из больницы, что состояние Личутина немного улучшилось, но никакой заслуги ни Гурова, ни Крячко в этом, конечно, не было.

Подозрительное поведение Живаева и странные обстоятельства, свидетелями которых они стали, подвигли Гурова установить наблюдение за любителем животных, но пока эта акция также не принесла никаких результатов.

В руках у сыщиков не осталось буквально ничего, кроме фамилии в паспорте, которую запомнил Рукавишников, и номера все того же паспорта, да и то у Гурова не было полной уверенности, что молодой милиционер правильно все запомнил. Во всяком случае, толку от этих данных было немного – практически ноль. По городу были распространены словесные портреты преступников, но выйти на их след не удалось. И лишь сегодня наконец что-то забрезжило. Причем информация пришла, как часто это бывает, совсем не оттуда, откуда ее ждали.

Телефон в квартире Гурова зазвонил в три часа ночи. Мария едва приподняла голову над подушкой и, еще не раскрывая глаз, сонным голосом сказала:

– Наверняка это тебя, Гуров! Бери!

Гуров, спавший до этого глубоким сном праведника, очнулся мгновенно. Эта привычка выработалась в нем уже давно и действовала безотказно, как инстинкт. Но для виду он пробормотал несчастным и вялым тоном:

– Почему меня? Вроде бы не должны сегодня. Но если ты настаиваешь…

Он сел на кровати и зажег ночник. Свет был золотисто-розоватый, совершенно интимный и домашний. В доме, где горит такой огонек, ничего плохого случиться не может.

Гуров посмотрел на жену – тяжелые темные пряди ее разметались по белой подушке, но лицо было спокойным – Мария до конца так и не проснулась после звонка. Гуров очень надеялся, что все окажется невинной ошибкой и ему больше не придется тревожить сон жены. В конце концов, ничего срочного он сегодня не ждал. Но по ночам действительно обычно звонили только ему.

Он взял трубку. Звонили из дежурной части. Голос был слегка виноватый – дежурный офицер не был до конца уверен, что поступает правильно, тревожа Гурова среди ночи. Но доклад его был конкретен и обстоятелен.

– Товарищ полковник, меня предупреждали, чтобы вам докладывали в любое время, если поступят сведения по тем двоим. Ну, которые в розыске по делу Личутина… Только что сообщение пришло со станции Линьково. Это километрах в восьмидесяти к северу от Москвы. Там странный случай произошел. Патруль еще вечером задержал одного местного буяна – дебош в магазине учинил, с применением холодного оружия, а именно кастета. Нанес травмы владельцу магазина, но, к счастью, не тяжелые. А когда проспался и понял, что ему светит, решил реабилитироваться. Сообщил местному дежурному, что якобы неоднократно видел в районе дачных участков разыскиваемых граждан. Утверждает, что может показать, где они скрываются. Ребята из тамошнего отделения заявляют, что в каком-то смысле верить ему можно – этот тип давно чужие дачи бомбит. Не попадался, правда, ни разу, но об этом все знают.

– Так, и что же дальше? – спросил Гуров. – Милиция уже проверила эти показания?

– Нет, они сомневаются, – ответил дежурный. – Там ведь, на дачных участках, сейчас темнотища, как у негра, гм… Да и хулиган этот доверия у них большого не вызывает. Грубо говоря, предполагают они, что врет он. А дело все-таки серьезное, поэтому они с нами и связались – как лучше поступить, спрашивают.

– Ну и что вы им посоветовали? – поинтересовался Гуров.

Дежурный офицер замялся.

– Откровенно говоря, я тоже считаю, что ночью там искать бесполезно, – сказал он. – А с другой стороны, меня инструктировали, чтобы по этому поводу немедленно ставить вас в известность. Вот я и ставлю, товарищ полковник.

– Понятно, – усмехнулся Гуров. – Озадачил товарища полковника посреди ночи и доволен? Пусть теперь ломает голову и принимает решение!

– Виноват! – сказал дежурный. – Но было распоряжение…

– Да нет, все правильно, капитан! – серьезно сказал Гуров. – Благодарю за службу, как говорится. Ты вот что сделай – свяжись с этим, как его, Линьковом, и предупреди, что мы обязательно к ним подъедем. Думаю, часам к пяти-шести утра. Если этот буян не соврал и те, кого мы ищем, действительно там прячутся, то брать их лучше всего ранним утром. В этом смысле все складывается как нельзя лучше.

– Если только это не липа, – мрачновато заключил дежурный. – Зря съездите, товарищ полковник, намучаетесь!

– Пожалел волк кобылу, – проворчал Гуров. – Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. От тебя теперь мне единственное утешение нужно – обязательно линьковских предупреди, чтобы без меня ничего не предпринимали.

– Да что они предпринимать будут? – снисходительно заметил дежурный. – Их там по пальцам пересчитать. А дежурит и вовсе один милиционер. Он, конечно, в принципе мог бы поднять начальника, но счел более благоразумным нас потревожить…

– Но это и в самом деле самый разумный вариант, – сказал Гуров. – Тут все правильно.

Пока он одевался, стараясь производить как можно меньше шума, выяснилось, что Мария спит вовсе не так крепко, как ему казалось. Она открыла глаза как раз в тот момент, когда он прилаживал наплечную кобуру. Глаза были ясные.

– Интересно, – произнесла Мария глубоким задумчивым голосом. – Кто-то тут говорил, что этот звонок никого не касается и никаких событий не предвещает? И что же в итоге? Бряцанье оружием и суровые мужские лица. Это так серьезно?

– Скорее всего, это просто пустышка, – примирительно сказал Гуров. – Пара часов езды по шоссе и небольшой променад в облетающих садах. Но не поехать я не могу – сам навязался. Помнишь, я рассказывал тебе про нападение на сержанта? Преступники как в воду канули. А теперь вроде бы их видели на станции Линьково в районе дачных участков. Информация ненадежная, но в нашем положении нужно пользоваться любой возможностью.

Он набросил пиджак на плечи и наклонился к жене.

– Ну что ж, теперь до вечера, – сказал он, целуя ее в щеку. – Когда вернусь из Линькова, позвоню тебе в театр, чтобы ты не беспокоилась. Хотя, собственно, повода для беспокойства и нет.

– Позвонить жене – это сам по себе повод, – категорически заявила Мария. – Это так же верно, как то, что пистолет под мышкой и ночные прогулки по садам не самый лучший способ успокоить жену.

– Пистолет – это всего лишь антураж, без которого нет профессии, – посмеиваясь, заявил Гуров. – Как, например, у вас в театре не бывает артиста без грима, так не бывает и мента без пистолета. Это ничего не значит.

В сущности, так оно и было. Оружие Гуров прихватил для порядка: все-таки намечалось что-то похожее на операцию захвата, но шансов на то, что операция состоится, было до обидного мало. Нужно было отдать должное милиционерам со станции Линьково – они проявили удивительную для столь позднего часа бдительность, но рассчитывать на компетентность и искренность пьяного дебошира не приходилось. С пьяных глаз он мог наговорить чего угодно.

Гуров связался по дороге с дежурной частью и выяснил, что милиция в Линькове уже предупреждена о предстоящем визите и никаких новых сообщений оттуда больше не поступало. Значит, ситуация законсервировалась в прежней неопределенности. К утру выяснится, что местный алкаш все выдумал, и они с Крячко с чистой совестью поедут домой.

Через час они въезжали на окраины поселка, смыкавшегося с железнодорожной станцией. На фоне двух ярких фонарей у переезда было хорошо видно, как моросит дождь. Воздух был наполнен клубящейся водяной пылью и холодными ослепительными искрами. Поселок спал, но на освещенной площадке возле станции их поджидал милиционер в помятом плаще. Это был худощавый, лет сорока мужчина с залысинами на лбу и с печалью в глазах. Когда Гуров притормозил, милиционер уверенно направился к машине и взял под козырек. Они поздоровались.

– Старший лейтенант Ганичкин, – представился милиционер. – Меня уже предупредили, товарищ полковник. Я сегодня на дежурстве, вот и заварил всю эту кашу… – голос его звучал виновато. – Потревожили вас, а скорее всего, зря. Ванька Плющ – человек ненадежный. Руками махать да языком трепать – вот и все его таланты. Теперь вот опять накуролесил – человеку чуть челюсть кастетом не сломал.

– Прошу прощения, Плющ – это кличка? – поинтересовался Гуров.

– Фамилия такая, – грустно сказал старлей. – Мы к нам, наверное, поедем? Чего время тянуть? Тут недалеко.

Он сел в машину и стал показывать, куда ехать.

– Так бы и до утра можно было потерпеть, – попутно объяснил он. – Но до нашего сведения довели, чтобы об этих двоих мы безотлагательно сообщали. Не знаю, как кто, а я привык исполнять указания. Сейчас вообще все уже на ногах и начальник приехал. Поселок у нас сравнительно большой, личного состава десять человек. Один только в отпуске сейчас… Все вас ждут.

Действительно, здание, в котором располагался линьковский ОВД, было ярко освещено, и на крыльце курили двое хмурых милиционеров. Гурову показалось, что на подъехавший автомобиль они посмотрели с откровенной неприязнью, но встретили гостей с выраженным пиететом и большей частью помалкивали. Появился и начальник, капитан милиции, несколько помятый и невыспавшийся, но старавшийся держаться приветливо и деловито. Он тоже посетовал на неприятные обстоятельства – ночь, погода и так далее, – но тоже не забыл подчеркнуть, как четко у них в Линькове исполняются инструкции.

– Ладно, капитан, не разбегайся – прыгай! – сказал ему Гуров, которому уже надоели бесконечные оправдания. – Во-первых, где тут ваш Плющ и где тут ваши дачные участки?

Капитан обреченно махнул рукой в темную ночную даль и вздохнул:

– Так-то дачные участки сразу за поселком начинаются, но ведь этот бандит говорит, что видел этих двоих на старых дачах, а это километров пять, и по плохой дороге. Наверное, лучше на нашем «УАЗе» ехать, зачем вашу иномарку бить? Другой вопрос, сколько в «УАЗ» народу поместится? Плюща брать надо? Вы двое, водитель… Вот и получается, что дать я вам могу всего одного человека.

– Меньше народу – больше кислороду, – вставил Крячко. – Главное, чтобы водитель обратно дорогу нашел и чтобы бензин раньше времени не кончился. А то, когда на плохой дороге кончается бензин, настроение совсем не то делается…

– Думаю, втроем мы управимся, – добавил Гуров. – Было бы с чем. А возьмем мы с собой, если позволите, вашего старшего лейтенанта. Все-таки он у нас герой дня. И давайте сюда вашего хулигана. Скоро уже светать начнет, тянуть некуда.

Капитан, несмотря на помятость, действовал оперативно. Не успели они и глазом моргнуть, как подъехал милицейский «УАЗ», довольно крепкий с виду, и привели всклокоченного детину с блуждающим взглядом. На детине были спортивные штаны с вытянутыми коленями, обвисший пиджак и сразу под пиджаком грязная вылинявшая тельняшка.

– Моряк, что ли? – с любопытством спросил Крячко, разглядывая детину.

– Он, было дело, в морской пехоте служил, – объяснил старший лейтенант Ганичкин. – Когда демобилизовался, орлом смотрел, все девки его были. А теперь что – один позор. И мундир позорит, и свой человеческий облик… – Ганичкин махнул рукой.

– Я мундира не позорил, начальник! – хрипло и тоскливо прогудел детина. – У меня грамота от командования имеется, и ты ее своими мослами не трогай! А мой облик только меня касается. Может, у меня трагедия в личной жизни…

– Ну, личные трагедии – это не наша грядка, гражданин Плющ, – перебил его Гуров. – Мы тут по делу, да и время для сантиментов не самое подходящее. Так что давай самую суть. Еще раз взгляни на эти два портрета и скажи: видел ли ты этих людей?

Плющ, которому как раз приспичило говорить о своей личной жизни, с большой неохотой посмотрел на снимки, которые Гуров привез с собой.

– Ну видел я этих фраеров, – буркнул он. – Сто раз уже начальнику доложил этот факт. Еще раз надо? Я хоть и пью, но мозги еще не пропил. И глаз у меня четкий – один раз увидел, значит, на всю жизнь, понятно?

– Чего ж тут не понять, – мирно согласился Крячко. – «Уникум» это называется. Один в уме шестизначные числа перемножает, другой взглядом утюги двигает, а ты вот раз увидел, и теперь до самой смерти эти физиономии с тобой будут. И где ты их видел, бедняга?

Плющ подозрительно посмотрел на него, а потом на начальника местной милиции.

– Уговор такой был, – угрюмо сказал он. – Я вам этих кренделей сдаю, а вы меня подчистую отпускаете. Баш на баш, как говорится.

– Это он почему-то так возомнил, – оправдывающимся тоном сказал капитан. – Никто ему такой глупости не обещал, конечно. Он на уважаемого гражданина с кастетом напал, витрину разбил, выражался, спиртные напитки пытался похитить. Все это в протоколе зафиксировано. Мы только имели в виду, что за сотрудничество со следствием ему может послабление выйти…

– Значит, хрен вам, а не опасные преступники! – с мрачным торжеством заявил Плющ. – Сами ловите, раз так!

– Ты не пыли! – спокойно произнес Гуров. – Мы их в конце концов поймаем, конечно, а вот у тебя в деле появится еще одна неприятная запись, – мол, намеренно утаил от следствия важные сведения об опасных преступниках. Тому куча свидетелей. Получишь на полную катушку, пехота!

– Морская, между прочим! – с вызовом заметил Плющ. – А ты, начальник, совсем шуток не понимаешь! Пошутил я, понятно? Имею я право пошутить? Да сдам я тебе твоих хануриков с потрохами! Мне с ними детей не крестить. Только просьба у меня будет к командованию – можно?

– Что за просьба? – удивился Гуров.

– Соточку бы перед походом, гражданин начальник! – искательно проговорил Плющ, делаясь вмиг кротким, как ягненок. – Для ясности мысли и зоркости глаза. Сильно я вчера злоупотребил.

– Ты, Плющ, и сейчас злоупотребляешь! – с угрозой сказал милицейский капитан. – Злоупотребляешь нашим терпением. Между прочим, ответственные товарищи из Москвы ради тебя ехали. Среди ночи, между прочим! А если ты человеческого обращения не понимаешь, так я тебя сейчас опять в камеру – в наручники, и сиди в таком виде до прибытия следователя!

Детина почесал глаз и опустил плечи. Задор выходил из него с каждой минутой. По-видимому, он сам ужасался тому, что натворил накануне по пьяной лавочке, и особенно тому, что теперь ждало его впереди.

– Ну чего? Я же только спросил, начальник! – убито пробормотал он. – За спрос денег не берут. Я же не отказываюсь.

– Марш тогда в машину! – гаркнул начальник и, повертев головой, распорядился: – И ты, Ганичкин, тоже отправляйся, раз товарищ полковник тебе доверяет. В принципе тут недалеко, и Шамыгин – водитель опытный, враз обернетесь, – доверительно пояснил он Гурову. – Я все понимаю, для вас это важно, но, честно говоря, не верю я этому долдону. Ничего хорошего мы здесь от него не видели. Может, он вообще все это выдумал, чтобы деру дать.

– От нас не сбежишь, – заявил Крячко. – Особенно с похмелья.

– А что касается выдумок, – добавил Гуров, – то у нас выбора-то ведь нет. Пользуемся тем, что предлагают. Что выросло, то выросло.

Они стали садиться в машину. Гуров наотрез отказался занимать переднее сиденье, предоставив его Ганичкину.

– Вы здешние, – сказал он. – Вам путь прокладывать. А мы с товарищем пока пообщаемся, узнаем друг друга поближе.

Опытный водитель Шамыгин, крайне недовольный тем, что в машине с утра несет перегаром, резво газанул с места, основательно встряхнув пассажиров. Видимо, предстоящий маршрут был ему в общих чертах уже известен, потому что он, ни о чем не спрашивая, сразу же выехал за пределы поселка и погнал «УАЗ» по грунтовке мимо каких-то темных зарослей, среди которых гулял сырой ветер.

Гуров попытался разговорить нахохлившегося Плюща, но тот отвечал на вопросы по большей части мычанием и никакой ясности в свою легенду о двух скрывающихся в садах преступниках не внес. Гуров быстро потерял охоту с ним разговаривать и принялся смотреть в окно, с грустью думая о том, что прогноз милицейского капитана почти наверняка сбудется и ничего они в этих садах не найдут, кроме осыпавшейся листвы и мокрой падалицы под старыми яблонями.

Небо начинало понемногу светлеть, но набежавшие со всех сторон тучи делали эти попытки почти незаметными. Складывалось впечатление, что утро наступит еще не скоро. Дождь по-прежнему моросил – вяло, но настойчиво, и все вокруг казалось промокшим и раскисшим. Из-под колес по обочинам разлеталась жидкая грязь.

– Вот тут! – вдруг среди полного молчания провозгласил мрачно Плющ. – Куда гонишь, водила? Тут, говорю! Налево съезжать и там где-то…

Водитель Шамыгин выругался сквозь зубы и вопросительно покосился на Ганичкина. Тот, в свою очередь, обернулся к Гурову.

– Останови, – сказал Гуров.

Шамыгин выругался еще тише, но затормозил. Стало слышно, как дождевая мелочь сыплется на металлическую крышу. Четыре пары глаз разом уставились на Плюща.

– Куда тут налево? – недовольно буркнул Шамыгин. – Ты башкой думаешь? Тут все заросло давно, колючка, доски… В темноте проткнем колесо, что тогда?

– А мне твое колесо до лампочки! – объявил Плющ. – Мне сказано: покажи где. Я и показываю. Здесь я их видел. Метрах в ста. Домишко там деревянный, говенный, конечно, но крыша еще целая. Участок заброшенный, сюда сто лет никто не ходит уже, а они пошли. В костюмчиках, в штиблетах… Меня это сильно тогда зацепило – думаю, что за фраера тут у нас объявились? Притом, что у них с собой сумка была набитая. Мало ли что в этой сумке? Короче, я решил показать им, кто в доме хозяин. А был я тогда чуть выпимши…

– Интересно, когда это ты был не выпимши? – сердито пробормотал Ганичкин. – Ну и что дальше?

– Ну, короче, подгреб я к ним. Просто захожу за ними на участок и вот так, как с вами, говорю. Какие, говорю, у вас есть права на эту землю, господа?

– Налоговый инспектор! – презрительно фыркнул Шамыгин.

– Ну, они, короче, струхнули, – не обращая на него внимания, продолжал Плющ. – Точно тебе говорю, начальник. Я это дело сразу секу, когда у кого-то очко играет. Я на них еще надавил. Соврал, что это мой участок.

– А они что? – спросил Гуров.

– Они спорить не стали, – неожиданно благодушно ответил Плющ. – Они сказали, что претензий на мой участок не имеют, а просто зашли сюда отдохнуть и выпить, и, если я не возражаю, они и меня угостят с большим удовольствием.

– Угостили? – деловито спросил Крячко.

– Ага, угостили, – подтвердил Плющ. – От души, между прочим. У них, между прочим, напитки с собой были, каких я сроду и не видел. Эта еще… как ее… текила, вот! Дернешь ее – так в голове как будто свет зажигается.

– Ну, угостили они тебя, – перебил приятные воспоминания Гуров. – А дальше что было?

– А ничего особенного дальше не было, – признался упавшим голосом Плющ. – Отрубился я начисто. Как до дому добрался, уже и не помню. Потом в запой ушел – с этой текилы проклятой… А когда протрезвел маленько, смотрю, на ментовке среди прочих и эти две рожи значатся. Ну, то есть которые меня угощали. Между прочим, второй не похож ни хрена. А один – так вылитый!

– Что же сразу не заявил? – спросил Гуров.

– Ага, разбежались! – саркастически отозвался Плющ. – Мне за заяву деньги не платят. Вы менты – вы и ищите. Тем более, может, это вообще не те люди были. Я же говорю, один не похож ни черта!

– А больше к ним сюда не наведывался? – поинтересовался Крячко.

– А куда? – печально сказал Плющ. – Тут дожди начались, да и у меня другие дела были. Забыл я про этих. Это вот сегодня ночью вспомнил. Вроде как озарение.

Гуров обвел взглядом своих спутников.

– Значит, в ста метрах отсюда, говоришь? Ну что, пойдем посмотрим, товарищи? Вроде уже посветлело маленько. Водитель пусть здесь с машиной остается, а мы уж немного помокнем. Некоторым это даже полезно – водные процедуры.

Они вышли из машины. Плющ запахнул пиджак и поднял воротник. Вид у него был растерзанный и жалкий, лицо опухло. Но держался он стойко.

– Веди, Сусанин! – сказал ему Ганичкин.

И Плющ повел. Минут пятнадцать они блуждали между заброшенных участков, где, как и обещал опытный Шамыгин, было вдоволь колючей проволоки, торчащих из зарослей досок с гвоздями и сорной почерневшей травы едва ли не в человеческий рост высотой. Наконец Плющ радостно хмыкнул и ткнул пальцем в утренний сумрак.

– Вот тут, начальник! – негромко сказал он. – Вот еще дерево сломанное, а вот колесо от трактора. Оно и тогда тут валялось. А вот и участок. Крышу за деревьями видите? Почти целая крыша. Точно, это здесь.

Ганичкин с сомнением посмотрел на него и заглянул через невысокий покосившийся забор.

– Чистые джунгли, – сказал он. – А сыро, товарищ полковник! Вы уж не мокли бы! Давайте я один схожу – посмотрю, что там такое. Если ничего нет, так и вам беспокоиться не стоит.

– Я не для того из Москвы сюда тащился, чтобы за забором стоять, – возразил Гуров. – Пойдем вместе. Если кто-то и правда здесь обретается, неожиданности могут быть.

– Да кто здесь может быть? – махнул рукой Ганичкин. – Сыро, холодно – воспаление легких подхватить в два счета можно.

Он все-таки пошел первым – вошел в проем, который, видимо, в лучшие времена был закрыт калиткой.

– Обрати внимание, – негромко сказал Гуров Крячко. – А вход не так уж сильно зарос, как можно было бы ожидать. Топтались здесь люди, и неоднократно.

Крячко пожал плечами. Его больше заботил Плющ, который с подозрительным видом посматривал по сторонам.

– Не вздумай бежать, Сусанин, – проворчал Крячко с угрозой. – Все равно поймаем. А за то, что соврал, еще и по шее надаем.

– Ни слова не соврал, начальник! – с жаром сказал Плющ.

Он пошел вслед за Гуровым. Крячко замыкал цепочку. Идти здесь можно было только друг за другом – два ряда густых кустов почти смыкались друг с другом. С них на одежду летели холодные крупные брызги.

Вдруг впереди образовалось свободное пространство, усыпанное мокрыми ветками и опавшей листвой. За этой небольшой площадкой в сени фруктовых деревьев темнел старый домик с заколоченными окнами.

– Ну вот сейчас и посмотрим, что тут за дачники! – скептическим тоном произнес Ганичкин, сделал шаг вперед и вдруг, нелепо взмахнув руками, с коротким криком провалился под землю.

Оперативники застыли на месте. На секунду они оказались в замешательстве. Потом Гуров бросился вперед и увидел под ногами черную дыру – поперек тропинки была выкопана яма. Для отвода глаз она была прикрыта ветками и листьями. В эту ловушку и угодил Ганичкин.

Гуров встал на колени и заглянул в дыру.

– Ганичкин! – позвал он. – Старлей!

Снизу донесся тихий стон. Присмотревшись, Гуров различил скрюченную фигуру милиционера, которая едва шевелилась. Яма была не слишком глубока, и разбиться Ганичкин не мог. Гуров заподозрил неладное.

И в тот же самый момент он услышал странный шум, донесшийся со стороны дачного домика, словно кто-то осторожно раздвигал наспех прибитые доски. Гуров махнул рукой Крячко, указал на яму.

– Поднимите лейтенанта! – сказал он отрывисто. – Только осторожнее!

Он обошел яму по узкой тропинке и побежал дальше. Теперь он отчетливо слышал шум удаляющихся шагов и шлепанье мокрых веток по другую сторону дома. Гуров рванул на этот шум. Впереди среди запущенных деревьев петляла смутная тень.

– Стоять! – крикнул Гуров, прибавляя шагу. – Немедленно остановитесь!

На бегу он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в воздух. Ему показалось, что тень впереди замедлила движение. Ободренный, Гуров бросился вперед, но в этот момент в воздухе что-то свистнуло и больно ударило его в плечо. Это было похоже на укус огромного насекомого.

На мгновение у Гурова потемнело в глазах. По инерции он сделал еще два-три шага, но все тело вдруг охватила такая слабость, что Гуров был вынужден остановиться и присесть на грязную землю. Скосив глаза, он увидел, что в плече у него торчит нож. Узкое лезвие довольно глубоко вошло в мышцы, и трогать его самостоятельно совсем не хотелось.

– Вот так попали, – пробормотал Гуров, пытаясь отыскать взглядом тень человека в паутине переплетенных ветвей. – На ровном месте, да мордой об асфальт…

Беглец растворился в утреннем мареве.

Глава 5

Странным образом Глумов только тогда по-настоящему почувствовал, что он дома, когда соотечественники основательно порастрясли его карманы. Он съехал из гостиницы, но скромная квартирка неподалеку от Садового кольца, которую он снял по совету Маши Перепечко, уже обошлась ему в шесть тысяч «зеленых» – такую предоплату затребовала хозяйка. Не подвел и Степанков – телефончик, которым он снабдил Глумова, сработал, и через каких-то пару недель Глумов обзавелся прекрасным российским паспортом – сделанным на самом настоящем бланке, отпечатанном в типографии самого настоящего Гознака. Но молчаливый и недоверчивый умелец, создавший такую чудесную книжечку, содрал за нее столько, что даже ко многому привычный Глумов ахнул. Но тот человек не допускал даже и мысли о какой-либо торговле. «Я даю вам не липу, – веско сказал он Глумову. – Я вам, можно сказать, новую жизнь даю». И еще он объяснил Глумову о своей нелюбви к риску. В том смысле, что ни за какие деньги не стал бы связываться с таким подозрительным типом, как Глумов, если бы не безупречное имя Степанкова. Только благодаря Степанкову он решился на такой опрометчивый поступок, и только он знает истинную цену этого поступка, так что сумма, с которой расстался Глумов, – просто чепуха, некий символ платы и не более. Он так заморочил Глумову голову, что тот был рад отвязаться, тем более что паспорт все равно был ему нужен, и глупо было начинать все сначала.

Взял свою долю и Степанков – молча и с достоинством. Правда, ограничился он тремя тысячами. Глумову казалось, что этот должен был содрать гораздо больше. В ресторан он Глумова больше не приглашал, но пообещал, что скоро они обязательно встретятся и все подробно обсудят. Глумов понял, что у Степанкова имеются насчет него какие-то планы и пока он только присматривается и прикидывает.

Это Глумова не пугало. Он все больше приходил в себя и вживался в новую среду. С одной стороны, среда не было такой уж новой – он вырос здесь, и здесь оставался его фундамент, но кое-что новое появилось. Жестче стали отношения между людьми, резко сменились приоритеты, и разрушились старые связи. Глумов не был слабаком, и на черный день у него кое-что было отложено, но чувствовал он себя не слишком уверенно. Нужно было обрастать новыми знакомствами, приноравливаться к новой жизни, искать свою нишу.

Глумов решил не торопиться. Захотелось успокоить взвинченные нервы, расслабиться, насладиться заслуженным отдыхом. Маша Перепечко оказалась тут очень кстати. Глумов недолго колебался, прежде чем позвонить ей. Его не очень привлекали деловые женщины – он возненавидел их еще в Америке, – но здесь было немного по-другому. Все-таки когда-то эта женщина по нему сохла и даже до сих пор его помнит. Факт сам по себе слишком примечательный, чтобы им можно было пренебречь. Глумов порядком соскучился по женской ласке. Кроме того, раскованная и продвинутая Маша могла помочь ему пристроиться на какое-нибудь тепленькое местечко. Воодушевленный этими планами, Глумов почти забыл про свои проблемы. Пресные пригороды далекой Америки и сизое марево тропического леса все реже всплывали в его памяти. Ему начинало казаться, что все это не имеет к нему никакого отношения. Континент за Атлантикой понемногу превращался в призрак, тонул в пучинах памяти. Самое главное, что Глумову теперь было чем заняться в Москве, и это занятие поглотило его без остатка.

Маша Перепечко оказалась не только деловой, но довольно страстной особой. Глумов не знал, сохранилось ли в ее душе что-то похожее на любовь, но любовью она занималась охотно и с удовольствием. Глумов смог убедиться в этом, когда после его звонка они встретились в номере гостиницы, где он жил. Маша пришла свежая, бодрая, благоухающая духами, от которых кружилась голова. Глумов считал, что для первого раза особенно рассчитывать не на что, но у Маши были свои соображения на этот счет. По сути дела, она умело и жадно овладела им на равнодушной гостиничной кровати. Глумов оказался в такой ситуации не на высоте – видимо, сказалось постоянное нервное напряжение и то, что у него долгое время не было женщины. Но Машу это не слишком смутило. Когда все закончилось, Маша, еще не одетая, но при этом ничуть не потерявшая своей обычной раскованности и самоуверенности, закурила сигарету и деловито констатировала, будто никого рядом с ней не было:

– Ну вот, еще одна иллюзия юности разрушена до основания. Как и следовало ожидать, чуда не произошло. Но в тебе, Глумов, что-то есть, просто ты слишком зажат. Тебе нужно раскрепоститься. Я, пожалуй, тобой займусь – у меня как раз в этом плане сейчас тайм-аут. Старый друг отвалил, а новый еще не появился. Вот ты и займешь его место. Только не вздумай считать, что вкупе с этим ты получаешь какие-то права. По складу характера ты явный мачо, и такой глупости от тебя вполне можно ожидать. Но у нас здесь другие приоритеты. Полная сексуальная свобода и политкорректность. Чтобы получить такую женщину, как я, ты должен измениться.

Это наставление вызвало у Глумова досаду, но он молча проглотил ее. Насчет Маши у него были свои соображения. Они стали встречаться – и не только в укромных уголках. Маша быстро отыскала ему квартиру, но этим дело не ограничилось. Она стала выводить его в свет, знакомить со своими друзьями, среди которых оказалось немало людей известных, и в довершение ко всему познакомила его с мужем, чем ввергла Глумова в полное смущение. Впрочем, муж оказался спокойным интеллигентным человеком, смотрящим на все с мягким философским юмором. Он и к появлению в своей жизни Глумова отнесся точно так же. Кроме своего главного дела, живописи, его мало что интересовало по-настоящему.

Глумову светская жизнь не очень нравилась. Особенно не нравилось ему ходить в дорогие рестораны, потому что расплачиваться почти всегда приходилось ему. Маша как-то очень быстро смекнула, что деньги у него есть, и пользовалась этим безо всякого стеснения. При этом она очень ловко ускользала от притязаний Глумова влиться в ее бизнес. А именно это было его главной целью. Нет, вообще-то, ему нравилось спать с Машей, тем более что в этом плане дела у него наладились как нельзя лучше, а она была на редкость удобной и умелой любовницей. Но он не собирался вечно оставаться ее бойфрендом, ему нужно было прислониться к чему-то надежному и денежному. А этого как раз и не получалось.

И еще его смущало, что Маша всюду представляла его как Глумова, друга юности и профессионального авантюриста. Это была шутка в ее фирменном стиле, но в этой шутке слишком велика была доля правды. Остановить Машу Глумов не решался. Хотя по новому паспорту он был теперь Андреем Петровичем Смоляниновым, признаваться в этом он не спешил. Неизвестно, как повела бы себя тогда Маша, и уж наверняка новую фамилию знала бы половина ее знакомых, а это было бы совсем неосторожно. Опасность еще не миновала. Глумов вдруг опять начал ощущать ее с особенной силой.

Как-то в один прекрасный день его неожиданно разыскал Степанков. Это, кстати, серьезно насторожило Глумова. О новой квартире Степанкову он ничего не говорил. Значит, о нем по Москве уже ходят слухи, и если кому-то сильно захочется с ним повидаться…

Степанков не стал ходить вокруг до около – праздные разговоры его не занимали. Безо всяких вступлений он огорошил Глумова неожиданным предложением работы.

– С паспортом ты уже определился, – сказал он с ходу, будто продолжая только что прерванный разговор. – Значит, можно считать, никаких проблем больше нет?

– Проблемы всегда есть, – уклончиво ответил Глумов. – Но сейчас полегче.

– Ты еще не передумал делом заняться? – небрежно поинтересовался Степанков. – А то я слышал, у тебя веселая жизнь тут устроилась?

– Ты про что? – хмуро отозвался Глумов. – Какая веселая жизнь? Живу нормально.

– Ну да, нормально, – согласился Степанков. – В смысле регулярно. Только имей в виду, что Маша Перепечко, с которой ты крутишь, человек непростой. Ты думаешь, как она раскрутилась? Вот-вот, этим самым местом. Она под такими людьми лежала, что тебе и не снились. Поговаривают, что она была замазана в одном крупном деле с камушками, и ей срок светил приличный, но она вовремя сделала финт и даже на суде не появилась. Правда, под суд почти никто и не попал, потому что всю братву перестрелял ОМОН. А навела их, говорят, Маша. Это потом она в гору пошла. Выбрела, как говорится, на верную дорогу… Между прочим, тогда и брат ее погиб – Славка Перепечко, ты его знал, наверное. Так говорят – сам я не видал, конечно.

– Говорят, в Москве кур доят, – грубо сказал на это Глумов. – А я смотрю – все, как и было: доят тех, у кого бабки водятся… А насчет Машки – не знаю. Может, так оно и есть на самом деле, а может, и по-другому. Мне это все по барабану. Я сам по себе. Трахаю потихоньку, пока дают.

– И не надоело еще? Ну ладно, это твое дело, ты моложе, в тебе еще кровь играет. Но я к тебе по другой причине пришел. Работа для тебя есть.

– А не ты ли говорил, что твой бизнес слишком хорош для меня? – саркастически заметил Глумов.

– А речь не о моем бизнесе, – хладнокровно возразил Степанков. – Тут один человек ищет тертого парня. Так я ему тебя посоветовал.

– Что за человек? – напрягся Глумов. – Я его знаю?

– Может, и знаешь, – пожал плечами Степанков. – Лично мне про него ничего не известно. Через посредника разговор состоялся. Есть у меня один хороший знакомый… Но тебе про него знать ни к чему, поэтому давай не будем выяснять его биографию, а сразу перейдем к делу. Ты как относишься к командировкам?

– Смотря что ты имеешь в виду. Вообще-то, я наездился уже. Хотелось на месте посидеть.

– На месте сидеть толку мало, – возразил Степанков. – А здесь прямой навар. Пять процентов от сделки. Это много, и все по-честному.

Глумов внимательно посмотрел на бесстрастное лицо старого дружка. Взгляд у того был непроницаемый и тяжелый. Глумов поднялся со своего места и прошелся по комнате.

– Я не вчера родился, – сказал он. – Знаю я этот навар. Навар строгого режима. Я с этим давно завязал, Володя.

Степанков медленно поднял голову и насмешливо прищурился.

– Все мы завязали, Глумов, – сказал он веско. – А я прежде всего. Однако я старому товарищу навстречу пошел, когда он об услуге попросил, хотя за такие услуги тоже не ордена дают. А ты нос воротишь. Между прочим, я ради тебя же старался. Ты жить весело любишь, а какое же веселье без денег? И потом, я тоже не вчера родился. Зря ты мне гонишь, что завязал. Я так думаю, это твоя основная профессия была – курьер. Что, не угадал разве?

Их взгляды встретились – спокойный, основательный Степанкова и подозрительный, злой Глумова. Он начинал догадываться, что старые связи, на которые он так надеялся, оказались паутиной, и теперь он потихоньку, но неуклонно запутывается в ней все больше и больше.

Глумов ничего так и не сказал Степанкову, и тот заговорил сам:

– Ты ведь работал на наркомафию – там, где-то у черта на куличках, верно? Что же брезгуешь поработать на родине? Деньги здесь такие же, зато люди свои…

– С чего ты взял про наркомафию? – хрипло спросил Глумов.

Степанков негромко рассмеялся:

– Я же не дебил, Глумов! Кое-что кумекаю… От тебя за версту несет заграницей – это раз. Потом, ты про Анды говорил? Говорил. Я не поленился, в карту посмотрел, знаю теперь, где твои Анды. Там кокаин-сырец – основной сельхозпродукт. Ну еще бананы… Только такой человек, как ты, бананами заниматься не станет. Вот и выходит, что остается кокаин.

– Вон, значит, как ты рассудил! – криво улыбаясь, сказал Глумов. – Голова у тебя работает. Только маленько ты ошибся. Бананами я занимался, бананами! С детства обожаю этот фрукт. Так что предлагай что-нибудь по этой части – не откажусь. А все прочее меня пока не интересует.

Степанков не стал настаивать. Он тут же поднялся, подошел к Глумову и отечески похлопал его по плечу.

– Хорошее слово – пока! Внушает надежду. Так что я пока пойду, а ты все-таки подумай! Мне кажется, тебе здесь никто не предложит работы лучше этой. У нас тут, видишь ли, специалистов по бананам хватает.

– Где у вас – в таксопарке? – ядовито поинтересовался Глумов.

Степанков покачал головой.

– Злой ты стал, Глумов, – сказал он неодобрительно. – Может, это и неплохо, но я-то помочь тебе хочу. Для другого бы и стараться не стал. А так – людей нужных искал, рисовался перед ними. Теперь что же, все зря? Нехорошо получается, Глумов!

– Ладно, разберемся! – буркнул на прощание Глумов, а когда Степанков ушел, прямо в башмаках упал на кровать и стал размышлять.

Предложение Степанкова ему категорически не понравилось. Он не для того рисковал жизнью, бежал за океан и наживал себе врагов, чтобы на родине вступить в то же самое дерьмо, которым и без того была полна его жизнь. Он мечтал о тихом, но надежном деле, которое позволит с уверенностью смотреть в будущее и иметь свой кусок хлеба с икрой. Ему казалось, что с его деньгами будет нетрудно осуществить эту нехитрую мечту. Ему удалось обзавестись новым именем, которое должно было сделать его невидимкой, и пока это было единственной удачей. Деньги убывали, а все остальное как-то не клеилось.

Но это была одна сторона проблемы. Самым важным было то, что Степанков сделал ему очень странное предложение. Конечно, в молодости он тоже был не без греха, но сейчас он так гордится легальным бизнесом, крепким общественным положением! Для чего ему связываться с этими курьерскими делами, от которых за версту разит наркотой? И даже если он имеет к этому отношение, то зачем ему сразу же раскрываться перед Глумовым? Видно же, что до конца он Глумову не доверяет. И правильно, кстати, делает.

«Но тогда получается, что он меня как будто проверяет! – решил Глумов, мрачнея. – Дернул меня черт за язык сказать про эти Анды! У него башка работает – сразу навел мосты! Но когда знает один, знают все. Пусть даже не знают, пусть только догадываются. Если его будут искать, наводить справки, кто-то обязательно вспомнит: «А, вы спрашиваете про того, который загорал в Андах!» Умному человеку больше ничего и не надо. Еще вопрос, кого направит по его следам Хозяин. Ему есть из кого выбрать».

Он порывисто встал, подошел к окну. Из разорванных туч брызнул запоздалый солнечный луч, осветил золотые верхушки деревьев на бульваре. Ветер гнал листву по тротуарам. За последние трое суток погода резко испортилась. Как-то сразу навалилась осень, и в городе с каждым днем становилось все холоднее и неуютнее.

Глумов подумал о том, что в запасе у него есть чистый американский паспорт на имя Дональда Брауна и в принципе с этим паспортом ему везде открыта дорога. Вся беда в том, что имя это уже известно Хозяину, а за кордоном он у себя дома. Глумов там чужой. Однажды он уже попробовал стать там своим, и вот что из этого вышло.

Перед его глазами опять всплыли очертания маленького городка в Нью-Джерси, аккуратный белый домик с лужайкой под окнами, подержанный автомобиль цвета морской волны… Однажды он, как обычно, отправился в супермаркет за покупками – добропорядочный, улыбчивый новый американец, говорящий с заметным акцентом и немного странный, но всей душой болеющий за идеалы демократии и частного предпринимательства. А напротив супермаркета, на углу двух чистеньких улиц, пыхтел серый «Бьюик», дожидаясь зеленого света, а трое его пассажиров, загорелые плечистые типы, лениво оглядывались по сторонам, перекатывая во рту жвачку. Глумов в последний момент успел нырнуть в раскрытую дверь магазина, за секунду до того, как тот, что сидел за рулем – с тонкой щеголеватой ниточкой усов под горбатым носом, – успел повернуть голову в его сторону.

В тот же день Глумов уехал. В этой стране каждый имел право на свободу передвижения, и он начал колесить по таким же городкам, даже ни на секунду не задумываясь над тем, чтобы попросить защиты у ФБР. Он рассудил, что без их участия его не смогли бы так быстро отыскать. Нет, конечно, он не грешил на всю организацию, но две-три паршивые овцы там могли быть запросто – за хорошие премиальные от Хозяина они вполне могли сдать никому не нужного русского, пусть даже правительство вручило ему в качестве поощрения настоящий американский паспорт. Толку от него больше не будет, так почему бы не продать хотя бы его шкуру?

«Хвоста» за собой он больше ни разу не видел, но чувствовал незримое присутствие опасности за спиной постоянно. И тогда в один прекрасный день он решил, что пришла пора возвращаться домой. Деньги он по русской привычке не хранил в банке, и ничто его не связывало. Он довольно легко перебрался в Европу, а оттуда – уже с большими затруднениями – в Москву и после всех этих пертурбаций вдруг понял, что здесь ему тоже не найти покоя.

«Куда дальше? За Урал? В захолустье, где ни одна душа меня не знает? – тоскливо подумал он. – И что я там буду делать? Разбираться с местной братвой? Эх, Глумов, что-то ты не так просчитал в этой жизни, где-то ты капитально лопухнулся».

Он обвел взглядом квартиру, уставленную чужой мебелью, наполненную чужими запахами и следами чужой жизни. Глумову даже показалось, что он слышит звуки чужих голосов в соседней комнате. Но чужим-то здесь был он! Если разобраться, он и в Москве стал чужим. Разве можно было когда-то представить себе, что он будет чувствовать себя здесь чужаком? А ведь так и вышло.

Только ему не впервые переламывать судьбу – переломит и на этот раз. Главное, не расслабляться, не покупаться на дешевку. И прежде всего нужно сменить хату, чтобы никто о ней не знал – ни Маша, ни тем более Степанков. Пропадет задаток, но это самая меньшая плата за глупость. А дальше нужно думать, куда перебираться. Это все равно придется делать, хотя бы на время. Может быть, к морю, в тепло. В Москве скоро будет холодно и неуютно. Особенно если Степанков станет продолжать доставать его. А такие предложения имеют тенденцию превращаться в навязчивый кошмар, Глумов знал это по собственному опыту, и отказываться от них очень сложно.

Приняв решение, он не удержался и позвонил Маше Перепечко в офис. Глумов не доверял ей и, уж конечно, не любил ее, но было в ней что-то такое, что неудержимо притягивало его. Он подумал, что ему будет не хватать ее ненасытного жаркого тела.

Впрочем, про жар ему пришлось сразу же забыть. Тон, которым заговорила с ним Маша, был почти ледяным.

– О боже, ну я же просила тебя не звонить мне на работу! – с досадой сказала она. – Я не могу отвлекаться на пустяки. У меня контракты на тысячи долларов! Чтобы выполнить их, приходится пахать! Ты знаешь, что это такое?

– Ну откуда? – с сожалением сказал Глумов.

– Ну так чего ты звонишь? – немного смягчилась Маша.

– Просто хотел услышать твой голос, – забавляясь, трогательным голосом, сказал Глумов.

– О господи! Только сантиментов мне сейчас и не хватало! – с едва сдерживаемым превосходством произнесла Маша. – Оставь эти нежности на более подходящее время, например, на вечер, ладно?

– Ладно. Где встретимся?

– М-м-м… Нет, знаешь, сегодня, наверное, не получится, – замялась Маша. – Сегодня ко мне тут приехали немцы, и мне придется развлекать их. Требуется личное участие. Позвони завтра… А знаешь, лучше я сама тебе завтра позвоню, договорились?

– Звони, – согласился Глумов, а в трубке уже слышались короткие гудки отбоя.

Этот разговор окончательно укрепил Глумова в мысли, что пора сматывать удочки. Уходить следовало с достоинством и без суеты. Поэтому сначала он залез под душ и долго расслаблялся под тугими струями горячей воды. Потом так же долго рассматривал в большом зеркале свое обнаженное мускулистое тело, покрытое ровным загаром. Зря он сболтнул Степанкову про Анды – так сильно он загорел в Калифорнии, куда его сначала вывезли из Перу. Он околачивался там два месяца и от нечего делать круглыми сутками валялся на пляже.

Но загар сойдет, а вот наколка на левой руке останется с ним до гроба. Черный орел-стервятник с развернутыми крыльями – знак Организации. Его накалывали каким-то особым способом, и свести его можно было, только ободрав руку до кости. Если присмотреться, то можно было заметить, что вместо перьев в орлиных крыльях торчат змеи. Змеи и стервятники – так оно примерно и было. Каждый хотел урвать свой кусок, но не всем это удалось. Ему, во всяком случае, это не очень удалось.

Этот чертов орел и здесь ему подгадил. Глумов настолько с ним свыкся, что совершенно забыл про него, когда ложился в постель с Машей. Разумеется, она тут же захотела знать, что это за птица. Он отшутился, придумал что-то безобидно-романтическое, но понял, что оставил после себя еще один маленький след.

Загадочно улыбаясь, он собрался, сложил все имущество в чемоданчик с секретным замком, надел все чистое, в том числе новый плащ, только вчера купленный, и покинул квартиру.

На улице он окончательно успокоился. До вечера было еще далеко, и он успеет подыскать себе что-нибудь. Скорее всего, он осядет где-нибудь в спальном районе – там его будет непросто найти.

Глумов побрел по Садовому кольцу, помахивая чемоданчиком и поглядывая на золотящиеся верхушки деревьев. Если подумать, все не так уж безнадежно – он вернулся домой и чувствует себя неплохо. Он сумел раздобыть документ, он нашел себе женщину, и у него есть деньги. Не так много, как он рассчитывал, но все-таки. Здесь с его деньгами можно было чувствовать себя уверенно.

Глумов безотчетно свернул в какой-то переулок, и вдруг его внимание привлек щит с портретами, выставленный около отделения милиции. Сначала он не поверил своим глазам, но, присмотревшись, пришел к выводу, что зрение его не обманывает. На одном из фотороботов был изображен не кто иной, как Джек Бабалу! Ошибиться было невозможно – это была его хищная морда, с резко очерченными скулами и темной кожей. В жилах Джека текла кровь индейца и мексиканки, а дед у него, говорят, был ирландец – настоящая адская смесь. Он всегда выполнял для Хозяина самые грязные поручения. Выходит, он уже здесь?

Глумов вчитался в текст под портретом – подозревается в совершении тяжкого преступления… если кто может сообщить какую-то информацию, просьба обращаться… Все как обычно. И для Бабалу тяжкое преступление было самым обычным делом. Необычно было только место, где он его совершил. Далековато он забрался, чтобы его совершить!

Глумов обернулся и подозрительно посмотрел по сторонам, словно немедленно ожидал увидеть Джека у себя за спиной. Значит, дело более чем серьезно, если Хозяин послал этого шакала. Необходимо как можно скорее убираться отсюда, а вопросы отложить на потом. Глумов больше не раздумывал – он прямиком отправился на вокзал.

Глава 6

Гуров ожидал, что генерал Орлов при его появлении начнет метать громы и молнии, но на этот раз начальник был непривычно спокоен и даже мягок. Он сам поднялся из-за стола навстречу Гурову и сочувственно приобнял его за плечи, на которые был наброшен пиджак, – рука Гурова была на перевязи.

– Болит здорово? – спросил Орлов.

– Не очень, – мотнул головой Гуров. – Душа больше болит. Вот старый дурак – такая рыба с крючка сорвалась, и все по моей вине! Шестой десяток разменял, а ума не нажил!

– Ну-ну, не преувеличивай! – посмеиваясь, сказал генерал. – И на старуху бывает проруха. Найдем твою рыбу. Главное, чтобы рука была в порядке. Ножевые ранения – штука противная. Ты у наших медиков уже был?

– Куда же без них? – усмехнулся Гуров. – Но меня в Линькове один ловкий парнишка заштопал. Вообще-то у них в медпункте врача нет, но там как раз один молодой хирург приезжал – родителей наведать. Начальник милиции к нему обратился – он даже слова против не сказал. Все, что нужно, сделал и глазом не моргнул. Он еще сказал, что ничего страшного. Рана глубокая, но ничего существенного не задето. Крови, правда, много потерял, но это уж по необходимости – не хотелось, чтобы без меня там копались. А вот старлею тамошнему, Ганичкину, куда хуже пришлось…

– Что там случилось? – нахмурился генерал. – Мне докладывали, но я как-то не очень понял. Там что же – волчья яма была?

– Ну, волчья она или не волчья, не знаю, – сказал Гуров. – Получается, что ментовская. Ведь эти стервецы что сделали? Вырыли яму, дно утыкали металлическими прутками, ржавыми граблями, обрезками какими-то – в общем, что нашли там в садах, а сверху ветками прикрыли и листвой засыпали. Дьявольская затея! Тропа там узкая – если заранее не знаешь, обязательно вломишься. На свою беду, старлей первым пошел… Ну, этого уже на вертолете в Москву отправляли – проникающие множественные ранения брюшной полости с повреждением внутренних органов. Состояние тяжелое, но, говорят, жить будет. Мы с Крячко сегодня проведать его хотим, надо поддержать мужика.

– Мужик-то, главное, толковый! – сокрушенно покачал головой генерал. – Другой бы значения не придал, что там какой-то алкаш бормочет, а этот, видишь…

– Да, мужик толковый, а мы вот с толком распорядиться его информацией не смогли! – вздохнул Гуров. – Но, справедливости ради, надо сказать, что никто в нее до конца не верил, в эту информацию. В общем-то, ждали, что все это лопнет как мыльный пузырь. Ну, в лучшем случае, обнаружим парочку бомжей. Отсюда и непозволительное благодушие.

– Что же все-таки произошло? – спросил Орлов. – Почему упустили? Поведай-ка из первых уст.

– Да все покатилось, как снежный ком, – сказал Гуров. – Сначала Ганичкин, потом меня подрезали… Ловок этот стервец ножом орудовать! Никакой пушки не надо. Крайне опасный тип. Нужно брать его как можно скорее.

– Хорошие слова! – одобрительно заметил Орлов. – Исполнение не очень.

– Вот я и говорю, – продолжал Гуров. – Крячко с лейтенантом возится, тут я рядом отдыхаю, из наличного состава один местный хулиган и остался. Кстати, это он Стасу помог Ганичкина поднять на поверхность… Ну а потом, когда все сделали и я немного оклемался, то первым делом – Ганичкина в машину, я с ним, и начали повсюду звонить: в милицию, в Москву, насчет санавиации, в медпункт… Крячко остался сторожить избушку. Потом он мне признался, что делал попытку отыскать в садах беглеца, но, разумеется, из этого ничего не вышло.

– Что же местные коллеги вовремя не перекрыли дороги?

– Это не Москва, – возразил Гуров. – Во-первых, они свою машину нам отдали, а больше транспорта в их распоряжении не имеется. Во-вторых, такими операциями никто из них никогда не занимался. Попросту говоря, растерялись они, тем более тут товарищ тяжело раненный… Ну и потом, следует учитывать преимущество, которое имел преступник. Утро, дождь, в садах этих черт ногу сломит. Пожалуй, и с собакой не нашли бы. Но кое-что интересное мы там обнаружили.

Генерал поднял на Гурова внимательные глаза.

– Обосновались они там вдвоем, – пояснил Гуров. – Мы нашли два надувных матраса, одеяла, сумку, в которой они все это таскали. Плюс разнообразный провиант – консервы, бутылки, курево. Все импортное, дорогое и самого отличного качества. Эти ребята ни в чем себе не отказывают. Любимый напиток – текила. Курят тоже не слабо. Один – «Честерфилд», другой – сигары.

– Но спят на матрасах, – вставил Орлов. – Но ты говоришь, обнаружил следы пребывания двух человек. А в твоем рассказе все время фигурирует одиночка. Почему так?

– Второго, похоже, в этот день не было, – объяснил Гуров. – Трудно сказать, был ли он в этот момент в Москве или отправился в поселок. Факт остается фактом – мы видели только одного. Предполагаю, что это мог быть тот же самый человек, который напал на Личутина. Доводы «за» – сходство с фотороботом, нож…

– А что нож?

– Очень похож на тот, которым пырнули Личутина. Окончательный вывод за экспертами, но я уверен, что они подтвердят… Но самое интересное, Петр, не это. – Гуров загадочно посмотрел на генерала. – Самое интересное, откуда эти люди взялись и чего им здесь нужно? Вот что теперь не дает мне покоя!

– И чего же они, по твоему мнению, хотят? – спросил Орлов.

– Пока не знаю, – признался Гуров. – Но это не обычная шпана с финкой в кармане.

– Да уж, обычная хлещет паленую водку и сигарами не балуется, – согласился Орлов. – И откуда же их к нам заслали, по-твоему?

– Пока не знаю, – с сожалением сказал Гуров. – Но уверен, что с ними что-то не так. Жили они в этом домике несколько дней – похоже, с того самого момента, как произошло ЧП на Инженерной улице. От скуки спасались алкоголем и журналами. В основном журналы, что называется, для мужчин. Здоровая стопка, килограммов на шесть. Но примерно треть из них – иностранные, на испанском языке, куплены явно не в Линькове. Отсюда вопрос – что это за преступник такой – живет в садах, читает по-испански, курит сигары? Петр, это иностранец!

– Вот как? Но что же он тут делает, иностранец?

– Спросил у больного здоровья! – проворчал Гуров. – Откуда я знаю, что он тут делает? В саду вот живет, ножом балуется, ямы другим роет… Хорошо бы у него самого спросить, но для этого его сначала поймать надо.

– Как думаешь ловить?

– Ну, во-первых, я теперь на бдительность коллег особенно надеюсь, – ответил Гуров. – Может быть, он еще кому-нибудь на глаза попадется. Кроме того, у нас теперь их отпечатки пальцев есть, предметы, которые они использовали. Можно попробовать выяснить, где они эти предметы покупали. И еще принадлежность участка, на котором они свои ловушки ставили. Если они не здешние, как они этот уголок нашли? Наверняка их кто-то из местных направлял. У меня есть идея проверить, кому этот участок принадлежал или принадлежит в настоящее время.

– Но ты не забывай, что на эту хибару они могли случайно выйти, – возразил генерал. – Или подсказал кто-то, что есть заброшенные сады в этом районе. Ты вот с какой стороны взгляни. Если, как ты говоришь, они к нам издалека приехали, значит, жилья у них здесь постоянного быть не может. Значит, им или гостиница нужна, или частный дом какой-то. Полагаю, что сначала они что-то подыскали себе поприличнее, чем эти выселки. Наверное, есть у них здесь знакомцы. Но столкновение с милицией заставило их резко изменить планы. Возможно, тот, кто их приютил, не захотел их больше у себя видеть и отправил куда подальше. Но вряд ли их устраивало такое положение, а теперь, когда вы их берлогу накрыли, они поневоле назад побежали. Вот где их надо искать! Там, где их знают.

– Да, осталось только узнать, кто их знает, – покачал головой Гуров. – Но все к тому идет, что не зря они тогда в том районе крутились, где у Живаева квартира. Но за ним все это время наблюдают – ведет себя тихо, бизнес свой развивает. Гостей вот только у него не бывает – вот что подозрительно!

– Что же тут подозрительного, если не бывает? – хитро прищурился генерал.

– А то и подозрительно, что раньше частенько захаживали, – пояснил Гуров. – Я с соседями беседовал. Живаев – человек компанейский. То друзья заглянут, бутылочку раздавят, то девушки нетяжелого поведения… А тут вдруг ни единой души! Он нам как бы показывает – смотрите, какой я невинный, одинокий, ни в чем не замешанный! Будто не я за его гостем тогда по дворам бегал! Но Живаев точно знает, что пока мы ничего предъявить ему не можем, и пользуется этим, чтобы реабилитироваться.

– А может, это никак не связано с тем делом? – задумчиво спросил генерал. – Может, у него другие дела? Вы его магазин не проверяли? Он на самом деле хомячками торгует?

– Ну, там, кроме хомячков, всякой живности хватает. Как в Ноевом ковчеге! Нет, в этом плане все в порядке. Разве что трудно поверить, что бандюга на зверушек переключился. Но чего в жизни не бывает! Может, ему в детстве очень хотелось собаку иметь, а родители его в этом не поддержали? На всю жизнь нанесли психологическую травму.

– Травма травмой, но ведь он в свое время на Чемодана работал, – напомнил Орлов. – Как у него сейчас со старыми связями?

– А что Чемодан? – развел руками Гуров. – Чемодан теперь – уважаемый предприниматель, столп общества. Говорят, даже пытался пройти в городскую Думу, но якобы ему где-то там намекнули – пока рано… Контактирует ли Живаев со старым шефом? Бог его знает! Я же говорю, что с тех пор, как мы установили за ним наблюдение, он ни с кем, кроме своих продавцов, не контактирует. Эдакая вещь в себе. И мне это не нравится. Нет ничего более настораживающего, когда человек внезапно меняет привычки.

– Вот тут ты прав, Лева! – согласно кивнул Орлов и, неожиданно поднявшись, подошел к сейфу в углу кабинета. – Привычки менять вредно и некрасиво. Поэтому по старому обычаю давай-ка примем по паре капель…

Он достал из сейфа бутылку темного, как смола, коньяка, два металлических стаканчика и тарелочку с нарезанным лимоном.

– За счастливый исход твоей неразумной вылазки! – строго сказал генерал, наполняя стаканчики. – Чтобы кровь твоя быстрее восстановилась. А заодно за будущий успех. Я иного результата не предполагаю, потому что тут наша честь задета. Считай, уже трое наших пострадали… Ну, давай, чтобы ты был здоров!

Они сделали строгие лица и не спеша выпили. Потом так же неторопливо пожевали лимон, посмотрели друг на друга. Гуров спросил:

– Не пойму я тебя, Петр, – отчего ты сегодня такой добрый? Ведь, в сущности, мы дело провалили! Едва человека не потеряли, и вообще… А ты коньяком меня поишь, добрые слова говоришь. Не к добру это!

– Вот видишь, и ты туда же! – печально сказал Орлов. – В каждом поступке подтекст ищешь. Забывать мы стали простые человеческие чувства! А ты о том подумал, что я, когда про твое ранение услышал, едва инфаркт не схватил? А ты о том подумал, сколько у меня в этой жизни настоящих друзей осталось? Раз-два и обчелся. А ты говоришь, зачем коньяк! Очень даже зачем!..

Он опять встал и спрятал бутылку и все остальное в сейф. Тщательно его запер и положил ключи в карман кителя. Потом уселся на свое место и, наклонившись к Гурову, спросил уже совсем другим, деловым и заинтересованным тоном:

– Ну а вообще, что ты обо всем этом думаешь? Что это за гаврики? Откуда они к нам явились? И с чем, главное? Не для того же, чтобы московскую милицию извести! Наверняка ведь у тебя какие-то тайные мыслишки имеются! Я тебя сейчас не как начальник спрашиваю, а как друг. Странное дело, неоднозначное. Не хотелось бы в дураках остаться.

– Честное слово, ни одной задней мысли! – улыбнулся Гуров. – Кроме той, что дело действительно странное. Такое впечатление, будто цыгане нагрянули. Знаешь, опереточные такие цыгане, в красных рубашках, с огнем в глазах, с кинжалом за пазухой… Кстати, о кинжале. Я внимательно ножичек посмотрел, которым меня, как букашку… Лезвие отличное, острое как бритва, сталь уникальная. Рукоять утяжеленная, в руке держать удобно. То есть штучный товар – на особого любителя. До сих пор мне такие экземпляры не попадались. И что особенно примечательно – на рукоятке изображение орла выгравировано. Неприятный орел, специфический – вместо перьев у него в крылья змеи вставлены. Такой вот «капричос» Гойи. А что он означает, одному богу ведомо да хозяину этой игрушки. Сейчас нож у экспертов – может быть, они еще что-то скажут.

– «Капричос», цыгане – все это хорошо где-нибудь у Марии в театре, – проворчал Орлов. – А у нас не театр. Такие экземпляры на виду у всех должны быть, а мы их не видим! Что это может означать? Невидимки они, что ли?

– Ну, это вряд ли, – сказал Гуров. – А вот прятаться ребята умеют. А знаешь почему? Потому что один из них наверняка русский. И, скорее всего, москвич.

– Это откуда у тебя такие сведения? – подозрительно нахмурился генерал.

– Это единственная тайная мыслишка, – улыбнулся Гуров. – Помнишь, я тебе про журналы в хибаре говорил. Так вот, испанские журналы там неспроста были. Не встречал за всю жизнь русского, который бы испанскую прессу без особой нужды читал. А наоборот еще реже бывает, по-моему. Но большая часть печатной продукции была на русском! Значит, второй – наш земляк. С большой долей вероятности. Потому-то они здесь и ориентируются неплохо.

– Выходит, один местный?

– Не думаю, что его можно так назвать, – покачал головой Гуров. – Местный не стал бы по садам да по Живаевым скитаться. Но корни у него здешние. Иностранец без надежного гида, сам понимаешь…

– А в тебя кто же ножом швырялся – иностранец или гид? Как полагаешь?

– Поскольку он один в саду был, значит, скорее всего, иностранец. Местный по делам уехал, а этот его дожидался.

– Куда же он убежал, если местности не знает?

– Ну, за несколько дней смышленый человек в любой ситуации может разобраться! – возразил Гуров. – Наверное, был у них обговорен какой-то запасной вариант. Во всяком случае, назад они не возвращались – ни тот, ни другой. Следственная группа там работала, местная милиция под контроль это место взяла – пока ничего.

– Ну, теперь они, конечно, не вернутся, – глубокомысленно заключил Орлов и неожиданно спросил: – А не пора ли нам с запросом в соответствующее ведомство выйти? Ведь если тут заграница замешана, это, брат, очень неприятная история выходит. Как бы нам дров не наломать!

Гуров посмотрел генералу прямо в глаза и твердо сказал:

– Ты меня знаешь, Петр! Я славой делиться не люблю. Раз я взялся за дело, значит, я и должен его закончить. Опять же, как ты верно заметил, наша честь задета, а мы вдруг побежим к дяде плакаться. Сами найдем! Пусть знают, как с милицией связываться!

– Ну-ну, – пробурчал Орлов. – Смотри только, не промахнись! Мало ли какие цели эти туристы преследуют. Предъявят нам потом обвинение в узковедомственных интересах.

– Раньше, чем нам предъявят, мы сами предъявим, – невозмутимо сказал Гуров и поднялся. – Так я, пожалуй, пойду, Петр? Ганичкина навестить надо, а попутно к Личутину заглянем. Он в той же больнице лежит, и, говорят, кризис у него наконец-то миновал. Я с врачом созванивался – он разрешил мне двухминутное свидание. Похоже, я его даже раньше следователя увижу. Личутин должен знать что-то важное.

– А вот следователя ты зря, – поморщился Орлов. – В одной команде работаете. Опять вольницу разводишь, Лева? Гуляйполе?

– Ну уж, Гуляйполе! – засмеялся Гуров. – Мимо следователя все равно ничего не пройдет. Но ему вообще информация нужна, а мне нужна информация оперативная. Чтобы самому действовать оперативно.

– Ну, действуй! – махнул рукой Орлов. – Только не увлекайся. Как Мария-то? В шоке небось?

– А она пока еще не все знает, – смущенно ответил Гуров. – У нее как раз ответственный спектакль был, потом репетиция – мы на бегу виделись, а ей только сказал, что упал и потянул плечо… Ну ничего, на мне как на собаке заживет.

Гуров храбрился, но раненая рука действовала у него плохо. Например, сидеть за рулем он не мог, и роль шофера исполнял Крячко. В больницу к Личутину они поехали вместе.

Врач сдержал свое слово – свидание с Личутиным состоялось. Зато сорвалось проведать Ганичкина. Его как раз увезли на очередную операцию – его раны оказались коварными.

Личутина Гуров видел впервые в жизни. Правда, ему показывали фотографию этого милиционера, но угадать прежнего бравого сержанта в лежащем на больничной койке призраке было почти невозможно. Даже усы на его бледном, туго обтянутом кожей лице казались неживыми, как бы приклеенными.

Времени было в обрез, поэтому Гуров решил обойтись без сантиментов. Он представился и попросил Личутина рассказать все, что тот запомнил.

– Любую мелочь, – уточнил он. – Нам сейчас важно знать все об этих людях. Вплоть до того, есть ли у них перхоть, понимаете?

– Нет, перхоти у него не было, – едва слышно пробормотал Личутин, напряженно вглядываясь в Гурова. Ему, кажется, было неловко лежать перед стоящим около него полковником. – Волосы у него были что надо – густые, почти черные. Морда смуглая. Нос такой… типа орлиного. Да! Вспомнил! У него на пальце – вот здесь, на правой руке, – кольцо золотое. Точнее, перстень. Тяжелый такой, большой, и на нем вроде птица выбита. Ну, на орла похожа.

– На орла? Это точно? – озабоченно спросил Гуров.

– По-моему, – уже не так уверенно пробормотал Личутин, а потом, собравшись с духом, спросил: – Вы его нашли, товарищ полковник?

Гуров нахмурился, ободряюще похлопал раненого по исхудавшей руке, лежавшей поверх одеяла.

– Пока не нашли, – сказал он. – Но это дело времени. Когда это мы их не находили, сержант? Ты только припомни еще что-нибудь.

– Да что же? – заволновался Личутин. – Ну вот ловкий он, гад, как змея! Я и глазом не успел моргнуть… Там все как получилось? Я документы у него решил проверить. А он вроде улизнуть хотел. Я его нагнал, представился, как положено… Думал, с иностранцем связался – выговор у него какой-то не тот. Говорит правильно, но будто магнитофон бубнит. А у него паспорт наш оказался! На Тарасова выписан, как сейчас помню… И так он мне не понравился. Ну какой это, думаю, Тарасов? Точно, думаю, террорист какой-нибудь! Предложил пройти, а он…

От долгого разговора Личутин задохнулся. Лицо его еще больше побледнело. Гуров положил ладонь ему на плечо.

– Ладно, тормози, сержант! Отдохнуть тебе надо. Наверное, рановато я тебя пытать взялся. Ну, дай бог, все нормально будет. Выздоравливай! А я пошел твоего Тарасова ловить. Ты мне важную вещь про него сказал – перстень этот… А главное ведь, выговор никуда не спрячешь.

Не один Гуров обеспокоился результатами беседы. В дверях палаты возникло недовольное лицо дежурной медсестры.

– Время прошло! – объявила она категорически. – Вам пора идти!

– Действительно, пора, – покорно сказал Гуров и кивнул Личутину: – Всего хорошего тебе, сержант!

Нигде больше не задерживаясь, он вернулся к Стасу Крячко, который дожидался его в машине.

– Ну, что там хорошего? – спросил он Гурова.

– Хорошего там немного, – ответил тот. – Как говорится, краше в гроб кладут. Досталось сержанту. Я на его фоне счастливчик. Вот по делу он почти ничего не сказал, но, можно считать, что сказал все.

– Это как же понимать? – озадаченно отозвался Крячко.

– Все сходится на том, что нам нужен иностранец, неплохо владеющий русским языком и еще лучше – холодным оружием, имеющий паспорт на имя гражданина Тарасова, носящий на пальце золотой перстень с изображением птички и… И на этом все.

– Уже неплохо, – кивнул Крячко. – Особенно меня впечатляет птичка. Очень уж больно она клюется. Может быть, проконсультироваться у гражданина Живаева, откуда родом такие птички? Он у нас любитель животных – может быть, что-то подскажет?

– До сих пор он не слишком-то охотно нас консультировал, – возразил Гуров. – Лучше будем продолжать наблюдение. Глядишь, эта птичка сама залетит на огонек.

– Ты босс, тебе виднее, – сказал Крячко. – Куда поедем?

– К экспертам, – распорядился Гуров. – Мне сегодня обещали заключение по отпечаткам и прочему барахлу, которое мы обнаружили в Линькове. Хотелось бы знать, что обнаружат на ноже – там могут быть следы крови Личутина, – но на такой анализ нужно время.

– У тебя еще есть сомнения? – удивился Крячко. – По-моему, таких совпадений не бывает. Это все тот же мерзавец орудовал. Что он против нас имеет, не пойму?

Он завел машину и выехал со стоянки. Сегодня территория больницы выглядела еще унылее, чем обычно, – пустое пространство с облетевшими чахлыми деревцами, мокрый асфальт, бетонные коробки корпусов.

– Против нас он, по-моему, ничего не имеет, – задумчиво сказал Гуров. – Мы просто все время попадаемся ему под ноги. А занят он каким-то другим делом, и, по-видимому, очень серьезным. Как ни странно, но мы теперь знаем, под какими фамилиями эти двое здесь орудуют. Рано или поздно они на этом должны проколоться. Или им придется менять свою липу. Весь вопрос, есть ли у них такие возможности.

– По-моему, они как раз над этим вопросом сейчас и размышляют, – заметил Крячко. – Взяли, так сказать, паузу. Ты не слышал – сегодня еще нигде милиционера не пырнули?

– Кончай трепаться! – рассердился Гуров. – Нашел повод зубоскалить! Лучше спасибо скажи Ганичкину, что он на себя ту яму принял. Лежали бы мы сейчас с тобой, в потолок смотрели, в больничный…

– Лично я в такие минуты смотрю на сестричек, – серьезно сказал Крячко. – Сейчас они все такие молоденькие и аппетитные, что от одного их вида становится лучше. Вот увидишь, все наши поправятся…

Гуров не слишком рассчитывал на информацию экспертов – все-таки дело было незаурядное, противник залетный, а эксперты тоже не волшебники, – но его ожидал совсем неплохой подарок.

– Хочу вас сразу обрадовать, Лев Иванович, – заявил главный эксперт. – Кое-что мы узнали. Самое неожиданное – пальчики. Мы обнаружили отпечатки, которые есть у нас в банке. Я тут специально для вас выборку из архива сделал.

– Хотите сказать, что кто-то из этих двоих состоит на учете? – не поверил Гуров. – Наш клиент?

– Да, и весьма одиозная была в свое время фигура, – подтвердил эксперт. – Рэкет, валютные махинации, незаконное ношение оружия. Дмитрий Лопатин. Кличка Бугай. Лет десять назад неожиданно исчез. С тех пор – ничего. Видимо, живым его никто уже не ожидал увидеть. Но пальчики его. Значит, вернулся.

– Вопрос – откуда, – задумчиво сказал Гуров.

Глава 7

Этот поселок Глумов выбрал практически наобум, по совету случайного попутчика, но пока не раскаивался в этом. Все здесь его устраивало. Поселок стоял на берегу моря, в стороне от трассы, и рейсовый автобус сюда не заходил, высаживая желающих на шоссе. Так что, если здесь и появится чужой, он сразу будет у Глумова как на ладони. Вопрос с возможным бегством он тоже уже решил. На крайний случай он воспользуется моторным катером местного богатея, которого в поселке уважительно зовут Капитаном. Здесь все занимаются рыбной ловлей да еще фруктами – где-то поблизости располагались сады, до которых Глумову было лень добираться.

Его появление не вызвало в поселке большого ажиотажа. Возможно, между собой жители и судачили о странноватом незнакомце, который неизвестно с чего решил вдруг побездельничать у моря в конце сезона, но в душу к Глумову никто не лез. Хозяйка, сдавшая ему комнату, загорелая морячка Лида, молодая бабенка с крепкими икрами, румянцем во всю щеку и загадочными насмешливыми глазами, весело подшучивала над одиночеством постояльца и задавала двусмысленные вопросы, но дальше намеков и перемигиваний дело не шло – у Лиды был муж, который вот-вот должен был вернуться с каких-то заработков, а она, похоже, его побаивалась. Глумова она поселила в пристрое, а на ночь запиралась на засов. Возможно, засов не был слишком крепок, но Глумов не захотел проверять.

Целыми днями он бродил по берегу моря, лазил по скалам и начинал с удивлением обнаруживать, что такая бездумная ленивая жизнь нравится ему все больше. Он нашел покой, которого раньше ни дня не было в его жизни. Должно быть, он сильно постарел за эти годы и наелся веселой жизнью до отвала.

Однако праздная и спокойная жизнь была скроена явно не под него. Она жала ему, как одежда с чужого плеча. Он выглядел неестественным, и это бросалось в глаза. В поселке жили еще двое приезжих – молодая пара художников – долговязый мрачный парень с бородой и волосами до плеч, а с ним маленькая стриженая девушка, старательно молчаливая, с большими серьезными глазами. По утрам они выбирались на берег с этюдниками, и каждый на свой лад малевали море, обмениваясь редкими, одним им понятными замечаниями. А в сумерки их опять можно было видеть у самой воды, где они молча сидели, обнявшись и завернувшись в широкую брезентовую куртку. Глумов попытался как-то вступить с ними в разговор, но сразу же сказал что-то не то, взял неверный тон. Ему ответили вежливо, но крайне холодно, дав понять, что в его обществе не нуждаются. По старой памяти Глумов хотел вспылить, показать себя, но вовремя опомнился и от художников отстал. В поселке приторговывали самодельным вином – довольно приличным, – и Глумов нашел в нем некоторое успокоение. В конце концов, какое ему дело до двух чудиков, которые, как дети, пачкают красками все, что подвернется? У него свои проблемы.

Про свои проблемы Глумов размышлял постоянно. Едва открыв глаза и рассматривая трещинки в оштукатуренном потолке, он начинал думать о том, что ему делать дальше, где пристать и на что надеяться. Ему хорошо было здесь, на берегу моря, но он понимал, что вечно он так жить не сможет. Скоро закончатся относительно теплые деньки, будет выть ветер, полетит мокрый снег, вернется Лидин муж, и все равно придется убираться отсюда. Возвращаться в Москву? Но там шастает Бабалу, и Степанков имеет на него какие-то дерьмовые виды. Не с этого Глумову хотелось начинать новую жизнь.

В его пристрое имелась книжная полка, на которой стояли растрепанные женские романы, детективы, журналы «Наука и жизнь», старые учебники. Видимо, это были книги, которые оставляли после себя прежние квартиранты. Глумов обнаружил там географический атлас и набросился на него с такой страстью, будто это была книга откровений. Глумов надеялся, что атлас подскажет ему дорогу. Он с азартом листал его, перечитывал названия городов, рек – искал место под солнцем. Но никакого откровения не получилось. Он никогда не жил нигде, кроме Москвы и заграницы. Города, мимо которых он проносился в поезде, произвели на Глумова самое унылое впечатление – серые дома, усталые лица, окурки на асфальте, редкие огни. Чем так жить, уж лучше опять пуститься по свету. Он понимал, что люди с деньгами и здесь живут иначе, но чтобы войти в их круг, нужно крепко поработать локтями и зубами, а этого ему, оказывается, совсем уже не хотелось.

В атласе была карта обеих Америк. Глумов раскрыл ее и незаметно для себя просидел над картой больше часа – знакомые названия чужих городов, очертания рек и гор невольно вызвали целый шквал воспоминаний, которые оказались настолько яркими, что Глумов позабыл, где находится.

Все началось, когда он полтора года назад прикатил в Майами – Хозяин дал ему неделю отдыха. Заодно он должен был сообщить кому надо время и место, куда придет судно с грузом. Морские дела Глумова не касались – его дело было сопровождать груз по суше до того момента, как тот погрузят в трюм, а дальше уже была не его забота. И для связи Хозяин всегда использовал какой-то другой канал, просто так совпало, что Глумов удачно поехал в Майами. Всего-то и дел было – разыскать нужного человека, сказать пароль и пару слов, а потом оттягивайся на пляже с девочками до упаду.

Глумов сделал все быстро и точно. Помнится, его принял тогда грузный человек в белом костюме, с обвислыми черными усами, как у Тараса Бульбы. Вряд ли этот человек проходил в школе Гоголя, но глаза у него были мудрые и печальные, а голос твердый, но заботливый, как у доброго отца. Разговаривали они по-испански, и этот человек сказал тогда на прощание: «Спасибо, сынок! Хорошенько повеселись в Майами!»

Глумов и сам собирался так поступить. Но сначала он хотел разыскать Кирюху, которого не видел четыре года, но с которым иногда перезванивался. Кирюха занимался как раз увеселительным бизнесом – гонял яхту под названием «Глория» по побережью, показывал туристам красоты. К его разочарованию, телефон Кирюхи не отвечал. Глумов сходил в порт, но «Глории» не нашел. После долгих расспросов удалось выяснить крайне неприятную новость. Какой-то потный жирный малый, околачивающийся возле портовой конторы, сообщил ему, что «у этого чокнутого русского были большие проблемы с налогами, и, наверное, он сделал ноги».

Расстроенный, Глумов побродил по городу и осел в каком-то кабаке на берегу залива. В кабаке по вечерам давали стриптиз, но был полдень, и пока здесь было сонно и тихо. Глумов заказал себе виски и мрачно потягивал его, глядя на бирюзовый сверкающий простор за окном.

Он и не заметил, как за столик к нему подсел этот седой, но подтянутый и, судя по всему, очень сильный человек. Из-под коротких рукавов защитного цвета рубашки выглядывали бронзовые полушария мускулов. Глаза у человека были стального цвета, жутковатые и неподвижные, как наведенное пистолетное дуло.

Сначала Глумов не обратил на него внимания. В порту всегда можно встретить кучу странных людей, которым не терпится рассказать какую-нибудь историю. Потом он забеспокоился – лицо человека показалось ему знакомым. Где он мог его видеть, Глумов не помнил, и это его обеспокоило – в его бизнесе положено было помнить все.

– Меня зовут Фил, – неожиданно сказал человек, пристально глядя на Глумова. – Фил Козловски. Как зовут вас, я знаю, можете не представляться.

Такое заявление Глумову и вовсе не понравилось. Он молча поднялся, бросил на столик деньги и хотел идти к выходу, но Фил тихим грозным голосом сказал:

– Сядьте, Андрэ! У меня к вам разговор. Я же сказал, что знаю, кто вы. Вы не знаете меня, но я не стану делать из этого тайны. Я работаю на Федеральное бюро. Не дергайтесь! Мы давно на вас вышли. Вы должны понимать, что в Андах у нас есть свои люди. К сожалению, они не обладают той степенью доверия, какой обладаете вы. Да сядьте же!

Глумов подчинился. По правде говоря, он был в нокауте. Жизнь в одно мгновение перестала быть прекрасной, и солнце над заливом померкло. Он был в чужой стране, а напротив сидел агент ФБР, и это могло означать только одно – стальная камера, наручники и что там у них полагается за наркотики – электрический стул, пожизненное? Но где же он прокололся? Или прокололись все? Но Хозяин держался так уверенно, когда отправлял его сюда…

– Вы ничего не путаете? – спросил он сдавленным голосом. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Да все вы понимаете! – отмахнулся Козловски. – И не дергайтесь, я не собираюсь надевать на вас браслеты. У меня другая идея. Насколько я понимаю, вы любите деньги?

– Не я один, – буркнул Глумов.

– Но не все ради денег вывозят из сельвы отраву, которая губит тысячи молодых жизней в этой прекрасной стране! – с пафосом сказал Козловски. – Вы, русские, удивительно быстро находите для себя нишу в любом криминальном сообществе. В некотором смысле я даже уважаю вас. По нашим сведениям, вы организовали мощную группу, работающую как часы. Вы даже заставили тамошних метисов выучить русский язык! Такой надежной команды у Риберо еще не было. Видите, нам известно, что вы работаете на Риберу. Но вечно это все равно продолжаться не может, вы понимаете.

– Вечного ничего не бывает, – сказал Глумов, потому что совсем уж молчать было глупо.

– Вас это особенно касается, – хладнокровно продолжал Фил. – Вас или пристрелят в горах, или приговорят годам к тридцати. Говорят, в Америке тюрьмы чуть получше, чем в России, но за такой срок может надоесть даже «Хилтон».

– У каждого своя судьба, – упрямо сказал Глумов.

– Судьбой можно управлять, – возразил Козловски. – Сейчас как раз такой момент, когда вы еще можете переложить руль. Я готов предложить вам отличные условия. Вы получите кругленькую сумму – наличными или по чеку, как пожелаете, – всю положенную помощь по программе защиты свидетелей и гражданство Соединенных Штатов. По-моему, неплохо.

– Заманчиво, – угрюмо сказал Глумов. – И за что предлагаете такую халяву?

Последнее слово он произнес по-русски, но Фил даже глазом не моргнул.

– Халява, – произнес он почти без акцента. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Я давно специализируюсь на русской мафии. Но это не халява. Вы должны сдать нам Риберо. Вы знаете, где его резиденция, вы знаете, как к нему подобраться…

– Я ничего не знаю, вы не там ищете, – сказал Глумов, украдкой оглядываясь по сторонам.

Ничего подозрительного вокруг он не увидел, но он понимал, что Фил пришел сюда не один. В одиночку ему было бы трудно отслеживать перемещения Глумова по Майами. Видимо, за ним уже давно наблюдают.

– Вы правильно поняли, – спокойно заметил Козловски. – Если мы не найдем с вами взаимопонимания, отсюда вы уедете в большой красивой машине в сопровождении моих агентов. У нас достаточно на вас материала, чтобы засадить вас.

– Вы блефуете, – сказал Глумов.

– Может быть, но это обычный игровой прием. Он часто приносит успех. Что вы скажете, если у вас в номере найдут кокаин?

– Это чепуха!

– Это совсем не чепуха. Американские судьи очень болезненно относятся к попыткам иностранцев навязать нам безнравственный образ жизни. В борьбе за моральные ценности общества все средства хороши – это мое личное убеждение. Моя команда разделяет мои взгляды. Поэтому я просто уверен, что в номере у вас обязательно найдут кокаин, а может быть, и кое-что похуже.

Глумов подумал, что в его положении трудно придумать что-то хуже, но обсуждать это с Филом не стал.

– Мой адвокат… – начал он.

– Заткнитесь, – посоветовал Фил. – Неужели вы так ничего и не поняли. Мы – демократы, но мы умеем защищаться, когда это нужно. Вас не спасут никакие адвокаты. Получите сполна за все – и за свои грехи, и за грехи Риберо.

Глумов с тоской посмотрел на залив. Эта сверкающая золотом и бирюзой вода была совсем рядом, в двух шагах, но добраться до нее было уже невозможно, – может быть, лет через десять-двадцать, в зависимости от благосклонности американской Фемиды. Глумов вспомнил самодовольное жирное лицо Риберо, толстую сигару в его слюнявых губах, мясистые затылки его «горилл», парящихся в тропическую жару в черных пиджаках, тяжелую челюсть Бугая, который с громадным трудом одолел основы испанского языка, но умудрился при этом заделаться у Хозяина любимчиком, вспомнил горные тропы, душные джунгли и большезадых проституток в притонах. Кажется, не об этом он мечтал, когда пускался в свои странствия.

– В жарких странах и народ горячий, – сказал он. – Если что – нож под лопатку, и кончен разговор. Какие вы можете предложить гарантии?

– Мое честное слово, – серьезно сказал Фил. – Придавить Риберо – цель моей жизни. Ради этого я готов поступиться многим. Лично мне вы совсем не нравитесь, но, если вы будете сотрудничать, я сделаю все, чтобы вы получили свое. Все, что я обещал, будет выполнено – гражданство, деньги, защита закона. Но в этом случае вы уже с сегодняшнего дня работаете на нас…

Глумов встряхнул головой, бросил потрепанный атлас на полку и подошел к окну. Лида, подоткнув широкую ситцевую юбку, кормила во дворе кур. Через открытую форточку долетал шум моря. Море здесь было куда холоднее, но зато здесь было спокойно. Нет, он действительно начинает стареть. Полистал школьный атлас, и уже застучало сердце, навалилась тоска, и в голову полезли всякие мысли. Проще надо жить. Дают – бери, а бьют – беги. Народная мудрость.

Глумову вдруг смертельно захотелось напиться, чтобы выдавить из головы все эти воспоминания, предчувствия и думы о будущем. Прежде он не слишком всем этим мучился и был почти счастлив. Если была возможность зашибить бабки – зашибал, хотелось женщину – шел в бордель, нужно было драться – дрался и даже убивал, если это было необходимо. Он шел своей дорогой, и вот этот проклятый Козловски выбил его из привычной колеи. Все встало с ног на голову. Он, Андрей Глумов, перестал быть собой, и не только потому что в его паспорте было написано другое имя. Прежнего Глумова действительно не стало – сначала это был Дональд Браун, безупречный американец, негромкий борец за моральные ценности, находящийся под покровительством американской Фемиды, а потом, когда эта защита дала сбой, появился Андрей Петрович Смолянинов, в полном смысле новый русский, можно сказать, синтетический, но и в этом качестве пытающийся удержаться на лезвии морали. Ведь у него даже не было теперь при себе оружия. Если что случится, он останется беззащитен, как последний лох. Вот что бывает, когда за тебя выбирают, кем тебе быть. Ты просто исчезаешь.

Лида не держала в доме вина. Ее отсутствующий супруг, похоже, был сильно невоздержан по этой части, и Лида старалась не искушать судьбу. Поэтому Глумов отправился на другой конец поселка, где проживал Панкрат, маленький, но жилистый мужичок непонятного возраста. Его дочерна загорелое лицо было покрыто густой сетью морщин, но зубы были все как один – белизны необыкновенной. Он ходил в тельняшке и выпивал каждый день по десятку стаканов вина, а может быть, и гораздо больше. Был он одинок, и контроля за собой не ведал. Откуда он брал вино, Глумову было не совсем понятно, потому что виноградника Панкрат не держал. Была у него лодка и небольшое хозяйство – двор и домишко, набитый рыбацким барахлом. Однако в море Панкрат, кажется, тоже давно не выходил. Но вино он продавал каждому желающему охотно и даже был не против распить с покупателем бутылочку-другую. При этом разговаривал он мало, а больше слушал. Правда, в случае с Глумовым, что называется, нашла коса на камень – чашу за знакомство они с Панкратом распили едва ли не в полном молчании.

Но это ничего не значило, Глумов чувствовал, что пришелся морячку по душе. Существовала, должно быть, между ними какая-то внутренняя скрытая связь, какая-то общность душ. Наверное, если бы Глумов захотел рассказать Панкрату свою историю, тот бы его понял.

Глумов шел через поселок, подняв воротник плаща. С моря дул холодный ветер, приносил рокот прибоя. Невидимое за тучами солнце уже клонилось к западу. Глумов посмотрел на часы – примерно в это самое время несколько дней назад он вышел из междугородного автобуса и побрел в сторону своего нового пристанища. С тех пор больше никто сюда не приезжал.

Двор Панкрата был пуст. На заборе висела драная рыбацкая сеть. Под крыльцом лежала вислоухая дворняжка Флейта, неизвестно по какой причине так названная. Она посмотрела на Глумова сонным глазом и вяло шевельнула хвостом. Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Тесная комната, служившая хозяину и гостиной, и кухней, и даже мастерской, казалась сейчас битком набитой народом, хотя было в ней всего три человека – сам Панкрат и еще двое мужчин, Глумову совсем незнакомых.

Были это дюжие серьезные парни в хороших городских пальто – здесь так не одевались. И смотрели они как-то не по-здешнему, пристально и задумчиво, будто решали в уме нелегкую, но очень важную задачу. Именно так они уставились на Глумова, едва он перешагнул порог и кивком поздоровался – в принципе с Панкратом, но этот жест при желании каждый мог принять на свой счет.

Парни предпочли не отреагировать. Они застыли на своем месте и сверлили Глумова глазами как человека, по ошибке вторгшегося на чужую территорию. Недобрые это были взгляды – уж в чем, а в этом Глумов разбирался отлично.

На душе у него стало неуютно, и по спине пробежал холодок. Он почувствовал исходящий от этих двоих запах опасности, но в чем заключается эта опасность, он еще не понял. На людей из далекой тропической страны они не были похожи, в команде у Хозяина таких не было.

Молчание слегка затянулось, пока они разглядывали друг друга, и Панкрат, который тоже, видимо, почувствовал неясную тревогу, счел нужным вмешаться.

– Чего пришел-то? – грубовато спросил он у Глумова. – Надобность какая или так, покалякать?

– Ну, ты знаешь, чего к тебе ходят, – ответил Глумов, сдержанно усмехаясь. – В горле першит что-то.

– Это от соли, – авторитетно заявил Панкрат. – Морская соль, она полезная, но некоторые не выдерживают. Чахнут. От этого только одно средство имеется.

– Вот я как раз за ним и пришел, – сказал Глумов. – Да вижу, у тебя гости. Так я, может, попозже зайду?

– Одним больше, одним меньше, значения не имеет, – философски заметил Панкрат. – Может, граждане тоже пожелают. Мне ведь неизвестно, что у них на уме. Говорят, по делу. Я вот в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году тоже вышел из дома по делу – в Костроме это было, – а очнулся уже на Магадане, с бумажкой об освобождении за пазухой. Всякие бывают случаи.

Парни в пальто переглянулись и как по команде опустили руки в карманы. У них были стандартные квадратные лица, тяжелые челюсти и аккуратно подбритые височки. Только глаза у одного были серые, а у другого карие.

– Ты извини, батя, – пробасил кареглазый. – Ты, если что надо, делай. Мы подождем, не к спеху.

– У нас времени вагон, – подтвердил его приятель.

– Ну так вы пока отдохните, если не спешите, а я гражданину великой России винца нацежу. Мы быстро. Пойдем, парень, подсобишь мне!

Он встал и по-хозяйски шагнул к порогу, поманив за собой Глумова. Гости расступились и позволили им пройти. Глумов был несколько удивлен – до сих пор Панкрат всегда справлялся с обязанностями виночерпия в одиночку, а в закрома свои и подавно никого пускать не любил. «С чего такое доверие? – подумал Глумов, спускаясь за стариком с крыльца. – Или он что-то сказать мне хочет, чтобы те два мордана не слышали?»

Панкрат, не оглядываясь, обошел дом и отворил дверцу, ведущую в погреб. Изнутри пахнуло кислой сыростью с легким привкусом спирта. «Аромат, – промелькнуло в голове у Глумова. – С одного аромата на душе легчает».

Старик молча указал ему на дверцу. Глумов шагнул в темноту, осторожно нащупывая ногой ступеньки. Но Панкрат почти сразу велел ему остановиться. Выглянул наружу, повертел коричневой морщинистой шеей и прикрыл дверь, оставив лишь узенькую щель, из которой падал тонкий луч дневного света.

– Вина я тебе попозже налью, – вдруг сказал Панкрат. – Я тебя не затем сюда позвал. Ну, ты понял… Тебя Андрюха зовут, верно? Это я не то что забыл, а для уверенности… Короче, слушай сюда, Андрюха! Тех двоих видел?

– Ну, видел, – настороженно ответил Глумов. – Приезжие?

– Ага, приехали! – зловещим шепотом подтвердил Панкрат. – Ты много видал, чтобы вот так, без чемодана, без сидора ездили? А я таких приезжих, Андрюха, в свое время навидался! Пусть такие приезжие лучше мимо едут – оно как-то спокойнее.

– Чего же ты их в дом пустил, если они такие страшные? – натянуто улыбаясь, спросил Глумов. – Да еще одних оставил – не дай бог, сопрут чего-нибудь.

– У меня им поживиться нечем, Андрюха, – мотнул головой Панкрат. – Ты и сам знаешь. И не за это я хотел с тобой говорить. Человека они ищут, тоже приезжего. Молодого, вроде тебя, городского, неженатого… Приметы, между прочим, называли.

Глумов видел в полутьме горящий хитроватым огоньком прищуренный глаз Панкрата.

– И что там не так с этими приметами? – небрежно спросил Глумов.

– Это уж ты думай, что не так, – упрямо сказал старик. – Мое дело предупредить. Я хорошего человека нутром чувствую. Хорошему человеку и помочь не грех. В общем, если у тебя какие сомнения имеются…

– Да нет у меня никаких сомнений, – неожиданно процедил сквозь зубы Глумов, глядя в дверную щель за спиной у старика. – Кончились сомнения. Ты бы, Панкрат, шел себе – это мои дела.

Приезжие были уже во дворе. Один стоял возле угла дома и подозрительно осматривался по сторонам. Другой быстро шел в сторону погреба. Его правая рука была сунута за пазуху, словно он вот-вот собирался что-то выхватить оттуда. Полы его пальто развевались. На лице застыло сердитое и озабоченное выражение.

– Какие такие твои дела могут быть у меня в доме? – снисходительно произнес Панкрат. – Я вот что сделаю – спущусь вниз, а ты уж тут сам сообразишь, что и как…

Он почти бесшумно сбежал вниз по каменным ступенькам и исчез во тьме.

Человек уже был совсем рядом. Он остановился и недоверчиво посмотрел на приоткрытую дверь подвала. Потом оглянулся на своего товарища, и вдруг в его руке вороненой сталью блеснул пистолет. Глумов прижался спиной к сыроватой кирпичной стене.

Дверь распахнулась, и человек с пистолетом слегка наклонился, стараясь рассмотреть, что делается на дне подвала. Глумов больше не раздумывал. Резким движением он схватил человека за грудки, рванул на себя и спустил вниз по лестнице. С коротким криком тот полетел вниз. Судя по удару, с каким он приземлился, пол в подвале тоже был выложен камнем. Но почти одновременно последовал еще один удар, после которого сдавленный голос Панкрата произнес:

– Андрюха! Пушку-то возьми, пригодится!

Мелькнул луч фонаря. Глумов сбежал вниз и увидел распростертое на сыром полу тело. Рядом с окровавленным веслом в руках и со страшноватой улыбочкой на устах стоял Панкрат. На бочке лежал фонарь с длинной рукояткой.

Глумов мрачно взглянул на старика, но ничего не сказал, подобрал с пола пистолет и опять бросился к лестнице.

Он сделал это вовремя – второй уже был наверху, с оружием и настроенный весьма решительно. Он понял все сразу, но Глумов был проворнее. Он поднял пистолет и выстрелил. Человек наверху покачнулся, зашатался и тихо прилег на землю, точно пьяный, который наконец добрался до своего родного забора.

– Ну вот, а теперь можно и подумать, как жить дальше, – со смешком сказал Панкрат.

Глава 8

– Я почему-то думал, что такая Маша Перепечко должна покруче жить, – заметил полковник Крячко, рассматривая из окна машины шестнадцатиэтажный дом, напротив которого они остановились. – Это же тот самый? Ну! Я думал, что у нее, по крайней мере, пентхауз с розовым садом, или она целый этаж занимает, и окна зеркальные. А это же простая халупа! Ну, допустим, улучшенной планировки, но разве так должны жить творцы рекламы?

– А как они должны жить? – спросил Гуров.

– Ну-у, я уже очертил примерные ориентиры, – сказал Крячко. – Во всяком случае, не так, как простые смертные. Вокруг них все должно сверкать и переливаться. Слышал небось – блеск жожоба и все такое прочее?

– По-моему, ты рассуждаешь, как восторженная семиклассница, до умопомрачения насмотревшаяся телевизора, – заметил Гуров. – Во-первых, рекламщики такие же люди, как и все прочие. Есть побогаче, есть победнее. Соответственно и жилищные условия. Во-вторых, жизнь все-таки не рекламная пауза. Можешь убедиться в этом на собственном примере.

– Совсем неудачный пример, – поморщился Крячко. – Сравнил! Мне про себя думать вообще не хочется. В такой вечер хочется думать о красивых женщинах, о золотых огнях, искрящемся шампанском…

– Шестой десяток разменял, а ума не нажил, – недовольно сказал Гуров. – Ты можешь когда-нибудь быть серьезным? Нам не о шампанском сейчас надо думать, а о том, как Бугая найти. И красивая женщина, которую ты имеешь в виду, для нас всего лишь источник информации, не более. Не думаю, что в голове у нее будет такая же чепуха о золотых огнях, когда она узнает, по какой причине мы ее беспокоим… Но меня волнует, почему не отвечает ее телефон. Попробую позвонить еще разок…

Он достал из кармана мобильник и набрал номер. Потом, глядя на светящиеся окна дома напротив, прижал трубку к уху. Длинные сигналы убедили его, что абонент отвечать не намерен.

– Агентство уже давно закончило работу, – произнес недовольно Гуров. – Человек должен быть дома или, по крайней мере, иметь при себе мобильник. Но не отвечает ни домашний телефон, ни сотовый. Это немного странно.

– Это тебе странно, – сказал Крячко. – Потому что ты не имеешь любовницы и всегда на проводе, как птичка. Конечно, когда твоя жена – известная артистка Мария Строева, это можно себе позволить. А люди ищут свое счастье. Я не зря тебе сказал про шампанское. Та Мария, которую мы ищем, сейчас сидит в хорошем ресторане с толстым и богатым господином и от души веселится. А мобильник у нее отключен, чтобы никакой мент поганый не смог испортить миг блаженства…

– У деловых людей в обязательном порядке имеется автоответчик на домашнем телефоне, – возразил Гуров. – Деловые люди не могут себе позволить игнорировать телефонные звонки. А в нашем случае автоответчик помалкивает, и мне это кажется странным.

– Автоответчики иногда ломаются, – предположил Крячко. – Но есть еще один вариант. Женщина вымоталась проталкивать на отечественный рынок товары и услуги и решила по-настоящему отдохнуть. Чтобы ничто ей не мешало, она отключила все, что есть в доме, и теперь спит мертвым сном младенца…

– Эта твоя версия кардинально противоречит первой, – проворчал Гуров. – И вообще никак не согласуется с образом жизни деловых женщин. Я скорее поверю в поломку автоответчика.

– В таком случае не проще ли пойти и проверить? – спросил Крячко.

– Так-то оно так, – неохотно согласился Гуров. – Не хотелось без предварительного звонка. Вдруг и в самом деле спугнем любовника? На откровенность разочарованной женщины трудно рассчитывать.

– Не будет откровенна сейчас – вызовем повесткой, и все дела, – сказал Крячко.

Гуров весело посмотрел на него.

– И это говорит романтик, который только что мечтал о золотых огнях! – воскликнул он. – Не хотелось бы сразу – повесткой. Хотелось по душам. Все-таки не такая простая ситуация, сам знаешь…

Про Машу Перепечко они узнали всего час назад, когда просматривали архивные материалы, касающиеся гражданина Дмитрия Лопатина по кличке Бугай. Этот человек был знаменит только тем, что в конце восьмидесятых годов входил в состав небольшой банды, главарь которой носил претенциозную кличку Безумный Макс. На счету банды было несколько ограблений обменных пунктов валюты и ювелирных магазинов. Преступники действовали нагло и артистично, изображая из себя современных Робин Гудов, но кончили все равно плохо. Видимо, почувствовав силу, попытались вступить в борьбу за раздел сфер влияния, причем умудрились восстановить против себя сразу несколько преступных группировок, среди которых была и та, которую возглавлял уже известный Гурову Чемодан. Этот человек уже тогда отличался редкой сообразительностью и коварством. И в тот раз он поступил на редкость разумно. С бандой Макса он разделался руками милиции, проделав большую подготовительную работу и заручившись поддержкой некоторых важных действующих лиц. В результате все остались довольны, за исключением самого Макса и его недальновидных Робин Гудов, которые так до последнего момента и не поняли, кто на самом деле их подставил. Судя по всему, они числили Чемодана в союзниках.

Для Гурова в настоящую минуту самым интересным было то, что в самый решающий момент милицию на бандитскую сходку навела сестра одного из бандитов – это и была Маша Перепечко. По какой причине она это сделала, было не совсем ясно, но то, что она какое-то время сотрудничала с органами правопорядка, было несомненно. Подробности этого сотрудничества не упоминались, но Гуров не исключал, что Мария Перепечко работала не за голую идею. Вскоре после развернувшихся драматических событий она открыла свой рекламный бизнес и довольно неплохо в нем себя зарекомендовала. Это Гуров узнал уже из справочника «Деловая Москва».

Возможно, люди, занимавшиеся в то время бандой Безумного Макса, могли бы пролить свет на все неясности, но найти их не представлялось возможности – следователь, который вел дело, лет пять как умер, а коллеги-оперативники большей частью разбрелись кто куда – в бизнес, на пенсию или вообще уехали. Конечно, кто-то остался, но их нужно было искать, а выяснить домашний адрес Марии Перепечко было куда проще. Гуров рассудил, что если эта женщина в юном возрасте сумела найти в себе силы, чтобы пойти на сотрудничество с милицией, то в ее нынешнем положении сам бог велел ей это сделать. Тем более что он не хотел от нее ничего сверхъестественного – всего лишь услышать, что ей известно о Бугае. Начинать с официальных бесед ему не хотелось, в данной ситуации больше подходил разговор по душам, за чашкой чая. Но вот, к сожалению, телефон Перепечко молчал.

– Ладно, что выросло, то выросло, – заключил Гуров, подумав. – Глупо вот так возвращаться. Может, ты, Стас, и прав, и все дело в автоответчике. Пошли, проверим!

Заперев машину, они перешли улицу и поднялись на крыльцо подъезда. Подъезд был оборудован домофоном, но надобности в нем сейчас не было, потому что дверь была открыта.

– Приличия ради стоило бы все-таки предупредить, – заметил Гуров, когда Крячко потащил его дальше.

– Если человек отключает автоответчик, – авторитетно заявил Стас, – то домофон он отключает тем более. Не очень-то приятно выслушивать чужое мычание, когда кувыркаешься с кем-нибудь в постели.

– Все-таки это лучше, чем выслушивать сопение и царапанье под самой дверью, – возразил Гуров. – Но с таким напарником, как ты, начисто забудешь все хорошие манеры.

– Вот чудак, кто ждет от мента хороших манер? – ответил на это Крячко. – От мента ждут гадостей, и мы не имеем права обманывать людские ожидания. Пошли в лифт – все-таки десятый этаж.

Они поднялись наверх и вышли. Здесь было тихо и пусто. На полу в коридорчике была расстелена ковровая дорожка. Дверь в квартиру Перепечко, отделанная багровым покрытием под кожу, украшала бронзовая табличка с фамилией хозяйки.

– Аккуратно живут товарищи, – похвалил Крячко. – Даже спьяну трудно перепутать. А если в дом не пустят, всегда можно на коврике переночевать.

– Кончай трепаться, – предложил Гуров. – Разговор серьезный, на это и настраивайся. Вообще, зря я тебя с собой взял. Без тебя было бы проще.

– Это тебе так кажется, – возразил Крячко. – Ты слишком высокого о себе мнения, а на самом деле ты без меня никуда. Люди, видя твою породистую физиономию и тщательно повязанный галстук, принимают тебя за буржуя и замыкаются в себе. А со мной они чувствуют себя легко и свободно.

– Ты забыл, что сегодня мы как раз должны выглядеть как буржуи, – усмехнулся Гуров. – Но давай закончим дискуссию. Я звоню.

Он нажал на кнопку звонка и прислушался. Дверь была хорошая, плотная, и обшивка скрадывала звуки, но Гурову показалось, что он слышит какой-то шум. На кувыркание в постели это было не похоже. И на шум бытовой техники тоже. Он так и не смог понять, что слышит, потому что шум вдруг оборвался. Гуров посмотрел на Крячко.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил он.

Крячко пожал плечами.

– Ничего определенного, – ответил он. – Я бы сказал, что слышал отсутствие тишины. Но это косвенно доказывает, что мы на правильном пути и в квартире не совсем пусто. Звони еще раз.

– Похоже, открывать нам не хотят, – вздохнул Гуров и снова нажал на кнопку звонка.

Опять раздался приглушенный мелодичный звон, и все стихло. Но вдруг откуда-то издалека донесся странный звук, похожий на женский визг, и разом оборвался, будто рот кричавшей заткнули подушкой. Не успели оперативники опомниться, как крик повторился.

– …могите!! – всхлипнул едва слышный, полный отчаяния голос.

Гуров и Крячко переглянулись.

– Это там! – испуганно сказал Крячко и сунул руку за отворот плаща, будто собирался тут же выхватить пистолет.

– Черт! – негромко воскликнул Гуров. – Оставь! Ствол у меня самого есть. Доставай отмычки – я же знаю, что они всегда при тебе! Нам эту дверь не сломать.

Он уже понемногу начинал действовать раненой рукой, но она все еще доставляла ему сильную боль и неохотно слушалась. Впрочем, Гуров понемногу начинал привыкать к своему положению и надеялся, что долго оно не продлится.

– Ага! Я мигом, Лева! – прошептал Крячко и озабоченно принялся расстегивать плащ.

Гуров с нетерпением ждал. Крячко залез куда-то глубоко в свой пиджак, выхватил оттуда связку отмычек и принялся лихорадочно колдовать над дверным замком. Он очень спешил, но действовал четко и толково. Прошло не более четверти минуты, и замок подался. Гуров услышал, как щелкнула пружина, и тут же, не раздумывая, толкнув дверь ногой, влетел в квартиру, держа в руках взведенный пистолет.

– Кто здесь? – рявкнул он, бросая по сторонам настороженные взгляды.

Вокруг был полумрак – прихожую освещала только полоса электрического света, падающая из раскрытой двери ванной. Там было пусто, но из крана тонкой струйкой стекала вода. В глубине квартиры слышались какая-то возня и сдавленные хрипы.

– Стас, за мной! – скомандовал Гуров и бросился вперед.

Крячко не нуждался в командах. Он давно сменил отмычку на табельное оружие и без разговоров шел за Гуровым. Они проскочили прихожую. В кухне было темно. Крячко едва заглянул туда и снова помчался за Гуровым.

Шум доносился из-за двери спальни. Гуров бросил на друга короткий взгляд, едва слышно сказал: «Подстрахуй меня!» – и ударом ноги вышиб дверь.

В первое мгновение Гурову показалось, что они опоздали – столько вокруг было крови. Развороченная белоснежная постель вся была забрызгана кровью. И обнаженное женское тело, жалко раскинувшееся на простынях, тоже было все в крови. Запрокинутое лицо женщины казалось синим. Она не шевелилась.

– Посмотри в соседней комнате! – крикнул Гуров, опуская пистолет в карман плаща.

В спальне имелась еще одна дверь, которую они не сразу заметили. Крячко бросился к ней, а Гуров озабоченно склонился над бездыханным телом. Он еще не успел даже прикоснуться к нему, как вдруг в соседней комнате раздался грохот, и Крячко завопил:

– Лева, они уходят!

Гуров колебался всего одну секунду. Он повернулся и побежал туда, откуда доносился голос Крячко. Пальцы опять нащупали в кармане рукоять пистолета. В дверях он замешкался – больная рука давала о себе знать. В соседней комнате было темно. Через раскрытую балконную дверь врывался холодный, наполненный сыростью воздух. В темном небе, точно капельки ртути, перекатывались городские огни. Тень Крячко металась по балкону. Гуров устремился к нему.

Крячко перегнулся через балконные перила и что-то прокричал. Гуров не разобрал что, поскольку в тот же момент снизу, с улицы, несколько раз подряд простучали выстрелы – будто отбойный молоток заработал. Крячко отпрянул и перевел дух. Пожалуй, со стороны это выглядело именно так.

Он завертел головой, будто не мог никак собраться с мыслями, и Гуров понял, что случилось действительно нечто экстраординарное.

– Я здесь! – крикнул он и бросился на балкон. И в то же мгновение из темноты прямо на него вывалилась какая-то огромная фигура и всей тяжестью врезалась ему в плечо.

От боли у Гурова перехватило дыхание, а перед глазами запульсировал слепящий огненный круг. Это продолжалось совсем недолго, но, когда Гуров пришел в себя, в комнате уже никого не было. Он стоял, прислонившись здоровым плечом к косяку, и жадно ловил ртом холодный воздух. По его лицу стекал пот.

– Вот так попали, – пробормотал он смущенно. – На ровном месте, да мордой об асфальт!..

С удивлением он обнаружил, что оружия все-таки не потерял и потная рука все еще сжимает рукоятку пистолета. Однако у Гурова возникло ощущение, что оружие ему сейчас требуется меньше всего. Он поискал взглядом Крячко. Того не было.

Гуров нащупал на стене выключатель и зажег свет. Он увидел большую пустую комнату, паркет на полу и опрокинутую вазу с рассыпавшимися цветами. Цветы были лиловые, с причудливо изогнутыми лепестками – как они называются, Гуров не знал. И еще на полу были грязные следы рубчатых подошв. Они вели к выходу.

Гуров медленно повернулся и шагнул назад в комнату, где все было перепачкано кровью. Где-то далеко внизу тревожно завыла милицейская сирена.

На ватных ногах Гуров вышел в коридор и увидел, что здесь дверь тоже открыта настежь. На лестнице торопливо шлепали чьи-то шаги и слышались встревоженные голоса. Вдруг в квартире напротив тихо скрипнула дверь, и оттуда через цепочку на Гурова уставились чьи-то перепуганные недоверчивые глаза. Некоторое время глаза эти дотошно рассматривали Гурова с головы до ног, а потом строгий женский голос спросил:

– Вам плохо?

Гуров попытался рассмотреть лицо женщины. Но видел лишь бледный овал в полумраке чужой прихожей и полные тревоги глаза. Он попытался улыбнуться, но у него это плохо получилось.

– Хорошего, конечно, мало, – сказал он. – Но некоторым еще хуже. Вы ничего необычного здесь не видели этим вечером? Я из милиции.

– Н-нет, – запнулась женщина. – А что я должна была видеть? А вы точно из милиции? Что случилось?

Гурову не хотелось отвечать. Ему хотелось получать ответы на свои вопросы, но, похоже, соседка и в самом деле ничего не видела. Он только махнул здоровой рукой и сказал:

– Возможно, чуть попозже вы понадобитесь в качестве понятой. Очень вас попрошу…

– Господи, да что случилось-то?! – с неподдельным ужасом спросила женщина.

Гуров был избавлен от необходимости отвечать – снизу, запыхавшийся и злой, примчался Крячко. Он размахивал пистолетом и вытирал пот со лба. Женщина ахнула и скрылась за дверью.

– Это еще кто? – подозрительно спросил Крячко и тут же задал новый вопрос: – Ты цел? Черт, прости, бросил тебя… Но этот гад попытался проскочить у нас за спиной, и я погнался за ним… А почему, собственно, попытался? Он и проскочил! – закончил он саркастическим тоном. – Лопухнулись мы с тобой, как стажеры.

– Ты объясни толком, – попросил Гуров. – У меня голова кругом. Что произошло?

Крячко махнул рукой.

– Их было двое. Оказывается, двое, – сказал он. – А я видел сначала только одного. Когда мы ворвались в квартиру, один сразу рванул на балкон. Знаешь, что он сделал? Сиганул через балкон!

– С десятого этажа? – усомнился Гуров.

– У этого гада была с собой какая-то спецпримочка, – с досадой сказал Крячко. – Как я задним умом теперь понимаю, что-то вроде рулетки или катушки для спиннинга. Только там внутри – стальная нить повышенной прочности. Цепляешь ее одним концом за перила, другой у тебя на поясе и – фью-ю-ю-ють! Как человек-паук.

– Там же метров сорок! – сказал Гуров.

– Новые технологии, – сказал Крячко. – Эта мразь еще ухитрилась по мне стрелять во время спуска. Целую обойму выпустил, чуть полморды мне не снес! Само собой, я по его пути не пошел. Мы ведь Эльбрусов не покоряли – навык не тот у нас. Сухопутные существа! Короче, я решил по старинке, через дверь, тем более тут обнаружилось, что за спиной у меня еще один враг.

– Второй по лестнице ушел? – хмуро спросил Гуров.

– Ага. Или высоты боится, или у них только один такой прибор был. Бежал быстрее лани. Я даже лица его рассмотреть не успел. Не стрелять же в подъезде! Выскочил на улицу – ни того, ни другого. Хорошо, патрульная машина как раз подвернулась – дал им наводку… Хотя, кой черт, хорошо! Ищи теперь ветра в поле!

На его сердитом лице отразилось огромное разочарование.

– И что нам с тобой так не везет, Лева? – в сердцах воскликнул он. – Или вправду стареем? Зашли к женщине по душам поговорить… Кстати, вот тебе твои слова, что лучше бы ты один пошел. Без меня лежал бы ты сейчас рядом…

– Пойдем, кстати, посмотрим наконец, – мрачно произнес Гуров. – Может, она жива еще, а мы тут с тобой цирк устраиваем.

– Может, лучше сразу следственную группу вызовем? – спросил Крячко. – Уж очень там как-то… Будто мясники работали.

Гуров молча повернулся и вошел в квартиру. Вдруг сердце у него учащенно забилось – из спальни донесся тихий стон. Нет, пожалуй, это было больше похоже на безнадежный горький плач. Так плачут смертельно обиженные дети и отчаявшиеся женщины. Гуров ускорил шаг и рывком распахнул дверь спальни.

Маша Перепечко была жива. Она плакала, уткнувшись лицом в подушку, содрогаясь всем телом и размазывая кровь по белью. Видимо, у нее не было сил даже закрыться. А может быть, она просто была в шоке. Теперь Гуров ясно разглядел, что ее руки и плечи исполосованы лезвием ножа. Раны были неглубокими, но наверняка очень болезненными.

Гуров подошел ближе и осторожно набросил на женщину одеяло. Она на мгновение замерла, сжалась, а потом оторвала от подушки распухшее и подурневшее от страха лицо. Мужская фигура вызывала у Марии панический ужас, но она не имела сил даже крикнуть.

– Успокойтесь! – мягко сказал Гуров. – Все кончилось. Ваши мучители сбежали. Вам больше ничто не угрожает. А я сейчас вызову «Скорую».

– Вы… Вы… Вы кто такой?! – с трудом пробормотала женщина. – Что вы здесь делаете?.. – Из глаз у нее снова хлынули слезы.

– Я из милиции, – сказал Гуров. – Но это потом. Сначала вызову врачей.

Он быстро набрал номер и объяснил диспетчеру «Скорой», в чем дело. Заодно сделал звонок в дежурную часть. Пока он разговаривал, Крячко молча оглядывал помещение и качал головой. Кроме устрашающих пятен крови на постели, здесь повсюду были следы грубого вторжения – грязные отпечатки подошв на полу, опрокинутая мебель, разбитое зеркало. «Совсем уж плохая примета! – подумал Крячко. – Хотя, кажется, дамочке повезло, как везет один раз в жизни. Похоже, жить будет, если только мы не упустили что-нибудь важное. Интересно, как она себя чувствует?»

Гуров закончил разговор и высказал вслух эту общую мысль, обратившись к плачущей хозяйке со словами:

– Как вы себя чувствуете, Мария Ивановна?

Женщина зарыдала еще громче и сквозь слезы проговорила:

– Это ужасно!.. Это звери!.. Я не могу…

Мария, кажется, осознала, что больше ей ничего не угрожает, но психологический шок настолько был силен, что вела она себя не вполне адекватно. Она вдруг села на постели, не стесняясь того, что двое чужих мужчин видят ее обнаженное изуродованное тело, и хрипло сказала:

– Мне нужно выпить! Принесите мне выпить! Водки! Там, в баре…

Гуров с содроганием смотрел на кровавые следы, которые нож оставил на ее теле – грудь и живот у Марии тоже были изрезаны. Он сомневался, можно ли ей сейчас пить, но ситуация была слишком неординарной, чтобы придерживаться правил. Он мигнул Крячко.

– У тебя нюх на выпивку, – негромко сказал он. – Найди, что просит Мария Ивановна. Только плесни чуть-чуть.

Крячко понимающе кивнул и исчез. Гуров посмотрел на Марию, которую все еще била дрожь, и осторожно спросил:

– Не хотелось бы сейчас вам докучать, Мария Ивановна, но все-таки задам вам вопрос: что здесь произошло? Если не хотите отвечать – не отвечайте, поговорим потом.

Она подняла на него воспаленные заплывшие глаза. Если Мария Перепечко и была красивой женщиной, то сейчас об этом не догадался бы ни один человек на свете. Сейчас она была похожа на жертву тяжелейшей автокатастрофы.

К удивлению Гурова, Мария заговорила. Видимо, у этой женщины был далеко не слабый характер, если после таких издевательств она сумела достаточно быстро прийти в себя. Она больше не плакала, и только голос ее дрожал и прерывался.

– Вас вызвали соседи? – спросила она.

Гуров пожал плечами.

– Нет, Мария Ивановна, – сказал он. – Сомневаюсь, что соседи о чем-то вообще догадываются. По правде говоря, мы пришли сами. Хотели с вами поговорить и вдруг услышали крик в квартире…

– Как же вы вошли? Или… или эти мрази оставили дверь открытой?

– Нет, дверь была заперта, – терпеливо объяснил Гуров. – Но у нас есть некоторый, гм, опыт… Однако это сейчас несущественно. Мне бы хотелось…

Появился торжествующий Крячко с бокалом в руке. На дне его что-то плескалось. Трясущейся рукой Мария выхватила бокал и жадно выпила. Через несколько секунд лицо ее порозовело, а дыхание стало ровнее. Она поискала вокруг глазами. Гуров понял, что она по привычке ищет сигареты.

– А вот курить я вам не разрешу, – твердо сказал он. – Даже не настаивайте.

– Ну и ладно, – отозвалась Мария, горько усмехаясь. – Переживу. Если уж такое пережила… – Она перевела взгляд на свою израненную грудь, и лицо ее болезненно исказилось.

Гуров поспешил отвлечь ее внимание.

– Вы удивительно сильная женщина, – сказал он искренне. – Подобное пережить нелегко даже мужчине. Но что же все-таки случилось?

Мария подняла руки и запустила пальцы в спутанные волосы.

– Не знаю! – простонала она. – Я ничего не понимаю! Это бред какой-то! Кафка! Я только вернулась домой и приняла ванну. Вдруг звонок. Я пошла открывать. Как была, в халате, с мокрой головой. Вообразила, что это муж решил сделать мне сюрприз. Он на днях должен вернуться из Голландии – у него там персональная выставка. Он художник, если вы не в курсе… Ничего себе, сюрпризик! За дверью стояли двое. Я даже рассмотреть их не успела. Один зажал мне рот и втолкнул в квартиру. Потом они потащили меня в спальню, заперли двери и начали пытать.

– Начали пытать? Чего они хотели? – спросил Гуров. – Деньги, ценности?

– Ни то и ни другое, – покачала головой Мария. – По-моему, они сами готовы были приплатить, лишь бы я сказала…

– Что сказали?

Мария серьезно и внимательно посмотрела на Гурова и всхлипнула.

– Чтобы я сказала, где мой друг. Мой бойфренд, мой любовник, как хотите.

– Значит, они искали какого-то определенного человека? Он ваш любовник, так?

– Ну да, они спрашивали, где Глумов.

– Глумов? Кто это – Глумов? – вмешался Крячко. – Лева, тебе эта фамилия что-нибудь говорит?

– Подожди! Мария Ивановна, объясните, чем мог ваш Глумов так досадить этим людям? Кстати, вы их знаете?

– Кажется, знаю. Одного. Он почти не изменился. Это бандит. Он…

– Это Бугай? – спросил Гуров.

Мария с испугом посмотрела на него:

– Как вы догадались?

– Мы шли к вам, чтобы поговорить об этом человеке, – сказал Гуров. – Но теперь я хотел бы прежде всего узнать, что за человек Глумов.

В прихожей раздался шум многих ног.

– Наши приехали, – сообщил Крячко, выглянув из комнаты. – И «Скорая».

– Я не могу, – вдруг упавшим голосом сказала Мария. – Мне плохо. Потом…

Глава 9

Они просидели на кухне у Панкрата дотемна, не включая света и попивая вино, которое хозяин захватил, уходя из подвала. Разговаривали мало. Через открытую форточку доносился равномерный шум прибоя. В комнате было прохладно, но ни тот, ни другой словно не замечали этого.

Вино на Глумова почти не действовало. Он был мрачен и раз за разом прокручивал в голове события последних часов. Как ни старался он найти хотя бы малейший просвет в своем нынешнем положении, хотя бы слабый лучик надежды, у него это никак не получалось. Его загнали в ловушку, обложили со всех сторон и прихлопнули. Он еще жив, но шевелиться уже не может. Он – как муха в паутине. Смешно думать, что старик Панкрат работает на Риберо, но, в сущности, именно так оно и получилось. Панкрат так все устроил, что никакой Бабалу не придумал бы лучше. Он втянул Глумова в резню, и теперь на нем новая кровь, за которую наверняка придется платить.

Хотя почему только Панкрат? Он сам наделал кучу ошибок, что для человека с его опытом совершенно непростительно. Поддался панике, схватился за пушку, открыл стрельбу… И вообще, все было неправильно с самого начала. Увидев в доме Панкрата незнакомцев, он должен был сразу же уйти и не искушать судьбу. Он этого не сделал, даже когда Панкрат огорошил его в погребе неожиданным сообщением. Вместо этого, поддавшись какому-то дикому порыву, он вступил в схватку, застрелил человека…

В темноте не было видно, как Глумов изо всех сил зажмурил глаза, стараясь прогнать от себя страшное видение. Будь он один, наверное, он даже застонал бы от бессилия. Но присутствие Панкрата, его насмешливо-снисходительный взгляд сковывали Глумова. Этот человек был очень непрост, и внутри у него было что-то тяжелое и черное. Не зря он поминал в своих рассказах Магадан. Ему там самое место. Но он не там, а здесь и держит Глумова за горло – в переносном смысле, конечно, но тем не менее крепко держит.

…Когда последний из этих двоих свалился у входа в погреб и все было кончено, Глумов невольно растерялся. Легко было спустить курок, нелегко было осознать, что с этой минуты ты опять – человек, преступивший закон.

А Панкрат и бровью не повел. Едва смолк грохот выстрела, он встрепенулся и бодро засеменил вверх по лестнице. Глумов не успел и глазом моргнуть, как он, кряхтя и посапывая, втащил неподвижное тело на лестницу и деловито сообщил сверху:

– Готов! Отгулялся, грешник! Давай, Андрюха, принимай кассу!

Со сдавленным смешком он поволок труп по лестнице. Глумов, как замороженный, не двигался и смотрел на две страшные тени, которые приближались к нему, в луче фонаря похожие на странное существо, напоминающее паука.

Панкрат уложил мертвеца на каменном полу и потянул с бочки фонарь.

– Ну-ка, что к нам за гости пожаловали? – пробормотал он себе под нос. – Желаю знать, что за птицы к нам с тобой, Андрюха, залетели…

Он выпотрошил карманы у мертвеца, проверил бумажник, присвистнул и сунул себе за пазуху. Так же он поступил с документами, мобильным телефоном и дорогими сигаретами в белой глянцевой пачке.

– Хороший улов, Андрюха! – объявил он весело. – Десять лет на веслах по заливу ходи, а такого не выловишь. А тут, можно сказать, сами залетели. Нет худа без добра, как говорится…

Он вдруг спохватился и опять побежал наверх. Вернулся, с удовлетворением вертя в руках небольшой черный пистолет.

– Чуть пушку не забыл, – объяснил он Глумову. – А вещь в хозяйстве не последняя… Да ты не стой столбом! Присядь, пока я второго жмурика обшмонаю. Извини, тебе не предлагаю, но у меня такой закон – что на моей территории, то мое!

Блеснув зубами, он с фонариком в руках присел возле второго «гостя», но тот вдруг застонал, завертел головой и попытался приподняться на локтях. Лицо его было залито кровью. Глумов отпихнул Панкрата, вырвал у него из рук фонарик и направил луч света в лицо очнувшемуся.

– Кто такой? На кого работаешь? – быстро спросил он, жадно вглядываясь в искаженные болью черты незнакомого человека.

Тот мутно посмотрел на Глумова и пробормотал, шевеля непослушными губами:

– Врача! Вызовите врача!

– Я тебе вместо врача, – нетерпеливо сказал Глумов. – И вместо исповедника. Пока все не расскажешь, на врача даже не надейся. Ну, отвечай! Ты кто такой?

– Вам все равно не жить, идиоты! – прохрипел раненый. – Мы с Кумом шефу отзвонились сразу, как сюда заехали. Завтра здесь вся братва будет, понял? Вас всех здесь уроют, паскуды…

Голос его слабел, и Глумов испугался, что он опять потеряет сознание.

– Плевать я хотел на твоего шефа! – сказал он. – А на тебя тем более. Я-то жив и здоров, а вот для тебя это пока большой вопрос. Пораскинь мозгами, какие у тебя шансы. Не заговоришь – никуда отсюда не выйдешь.

– Да ты его ксиву посмотри! – снисходительно посоветовал из темноты Панкрат. – Сразу будет видно, какая у человека прописка.

Глумов с досадой подумал, что старик соображает гораздо лучше его, но промолчал и последовал его совету. Паспорт оказался у человека во внутреннем кармане пиджака. Глумов раскрыл его, подсвечивая себе фонариком.

– «Терехин Вадим Сергеевич, город Москва…» – прочел он вслух и снова направил фонарь в лицо лежащего на полу человека.

– Ну что, Терехин, – сказал он, – кому сообщить, что ты умер героем? Жена, дети есть? Или у тебя братва – семья, а шеф – папаша?

Терехин некоторое время молчал, а потом неожиданно для Глумова всхлипнул:

– Мужики, вы люди или нет? Не берите грех на душу, я же ничего вам не сделал! За что?!

– О душе заговорил! – весело заметил Панкрат. – Значит, дозрел. Значит, чувствует, что пришла его пора… Ты его, Андрюха, тряхани маленько, чтобы речь из него плавнее пошла!

Глумов не стал никого трясти, а лишь повторил вопрос:

– На кого работаешь?

– На Григория Федоровича Малыгина, – несчастным голосом произнес Терехин.

– Постой! Малыгин? – изумился Глумов. – Это какой Малыгин? Не Чемодан ли?

– Ну да, только он сейчас терпеть не может, когда эту кличку поминают, – сказал Терехин. – Григорий Федорович сейчас уважаемый человек, солидный бизнесмен, в Думу избираться хочет…

– Какого же он, бизнесмен хренов, мне покоя не дает? – зло спросил Глумов. – Я-то ему зачем сдался? Отвечай, сволочь, почему за мной, как ищейки, бегаете?

– Мы сами себе не хозяева, – упавшим голосом объяснил Терехин. – Нам что сказали… Сказали найти человека по фамилии Смолянинов и сообщить в Москву.

– Та-а-ак! – ошарашенно проговорил Глумов. – Значит, в курсе? Значит, без Степанкова не обошлось, так, что ли?

– Степанков с шефом – друзья, – подтвердил Терехин. – Он нам все объяснил – как тебя найти. Ты когда из Москвы уезжал, тебя от самой хаты пасли. Ты не знал? Видели, на какой поезд ты билет брал. Вот и подумали, что ты на побережье осядешь. А здесь человека найти – дело времени. Но ты имей в виду, что на наше место другие придут. Зря ты усугубляешь!

– Ты меня не учи! – оборвал его Глумов. – Чем сейчас Чемодан занимается? Наркотики, оружие – чем?

– У него все чисто, – обиделся Терехин. – Честный бизнес, никакой наркоты.

– А от чьего имени мне место курьера предлагали?

– Да нет, тут другая задумка была, – вяло отозвался Терехин. – Я слышал, предлагали тебя из Москвы выманить куда подальше, чтобы лишнего базара не было. Только я тут ни при чем. Это без меня решалось, сам понимаешь.

– Я понимаю, – сказал Глумов. – Я не понимаю, с какого перепугу Чемодан мной заинтересовался. Я ему на мозоль наступил?

– Люди просили, – со вздохом сказал Терехин. – Те самые, которым ты наступил. Сам знаешь. Они за это большие бабки на счет шефа перевели. В швейцарском банке. Кто-то сильно повидаться с тобой хочет.

– Значит, проплатили уже? – мрачно осведомился Глумов. – Продали мою шкуру? И Чемодан ваш про солидность забыл, на грязные деньги клюнул? Где эти люди, которые со мной встретиться хотят? Где их найти?

– Не знаю, – с усилием произнес Терехин. – Должны были у Сеньки Живаева перекантоваться, у однорукого, да там их менты замели. А они уже свое барахло туда отнесли. А замели по дурочке – просто рожи их не понравились. Ну, одного мента порезали, и пришлось их срочно куда-то прятать. Григорий Федорович решал вместе со Степанковым. Мне не докладывали.

– Ладно, а где этого Живаева искать? – раздраженно спросил Глумов. – Помню я эту сволочь. Капуста его кличка была. Только тогда у него две руки было. Откусили клешню, значит?

– На зоне потерял, – буркнул Терехин. – А его адрес у меня в записной книжке есть… Будь же человеком – я тебе все рассказал – вызови врача!

Глумов задумчиво посмотрел на него. Похоже, этот полумертвый и насмерть перепуганный тип не врет. Глумов теперь наверняка знает, откуда грозит ему опасность. Но что делать с Терехиным? И что делать с его напарником, который мертвее мертвого? Здесь не тропический лес, где мертвецы растворяются бесследно, как соль в воде.

Он оглянулся на торчащего у него за спиной Панкрата. Черная сухонькая тень его казалась Глумову сейчас зловещей и невыносимо страшной. Безобидный на первый взгляд морячок оказался человеком-загадкой, чудовищем с белозубой улыбкой и туманным прошлым. Он беспокоил Глумова едва ли не больше, чем мертвец, который принял смерть от его собственной руки. В конце концов, это был не первый мертвец в жизни Глумова, а вот чего ждать от Панкрата, он не знал.

– Что манежишься, Андрюха? – прошептал Панкрат. – Ты все вызнал. Чего тебе еще? Дадим ему веслом по башке еще разок, и вся недолга. А можно культурно – огнестрельным. Все в наших руках.

Глумов выпрямился и схватил старика за грудки. Тельник выскочил из брюк, и на пол посыпались трофеи, которые Панкрат снял с мертвого, – бумажник, телефон и прочая мелочь.

– Э, ты чего?! – задушенным голосом проговорил Панкрат, пытаясь высвободиться. – Совсем сдурел? Я ему добро, а он меня за горло?!

Глумов опомнился, разжал пальцы, оттолкнул Панкрата. Тот немедленно опустился на колени и принялся собирать разбросанные по полу сокровища.

– Ты, Андрюха, шальной немного, – бормотал он при этом. – Я это сразу приметил. Думаю, такой без меня пропадет! Ты ведь пойми – мы теперь с тобой как нитка с иголкой. Как две штанины. Куда ты, туда и я. Порознь не получится, Андрюха, не надейся! Да и куда ты без меня? Тут у нас не гляди что тихо – враз заломают!

– Заткнись! – сказал Глумов. – А этого не трогать, понял?!

Панкрат задрал голову и снизу посмотрел на Глумова.

– Ага! – не раздумывая, сказал он бодро. – Понял. Ты, Андрюха, голова вообще-то. Правильно рассудил. Зачем нам руки марать? Природа сама за нас все сделает. В погребе студено, а я его хорошо приложил. Не жилец он, короче. Оставим его здесь до ночи, и никаких хлопот.

Глумов скрипнул зубами, но ничего больше не сказал – нечего ему было сказать. И в самом деле, не тащить же Терехина в ближайшую больницу. Лучше сразу себе петлю на шею накинуть. Как ни противно это осознавать, но, похоже, Панкрат прав, и никуда им друг от друга не деться.

Больше он не спорил. Спокойно поднялся наверх, спокойно дождался, пока Панкрат запрет дверь погреба на ключ. Одна мысль не давала ему покоя – что на уме у этого проныры в застиранной тельняшке? Не за просто же так он взял на себя этот тяжкий груз. Наверняка он чего-то хочет от Глумова.

Чего хочет Панкрат, стало скоро ясно. Они вернулись в дом, и старик первым делом налил в стаканы вина из принесенной с собой десятилитровой бутыли.

– Давай, Андрюха, помянем рабов божьих, которые не в добрый час переступили мой порог. Задумали они против тебя злое дело, а оно против них как раз и обернулось. Так оно всегда было и будет. Потому что зла без искупления не бывает.

– Вот-вот, это ты точно подметил! – зло сказал Глумов, отворачиваясь к окну и глядя на погружающийся в сумерки двор. – Натворили мы дел – теперь только искупления ждать и осталось. Какого черта ты набросился на этого придурка? Это мое было дело, понимаешь? Мое! Зачем ты ввязался?

– Извини, Андрюха, если не угодил, – смиренно сказал Панкрат. – Только ты одно забыл – первый силу ты применил. И на моем дворе, между прочим. А это уже меня впрямую касается, согласись! И тут уж у меня только два пути было – или спасать тебя, или сдавать.

– Ну и сдавал бы! – буркнул Глумов.

– Ты выпей вина, – посоветовал Панкрат. – Расслабишься. И сердце отмякнет. А насчет того, что сдавать тебя не стоит, я сразу решил. Ну, сам посуди, что толку мне тебя сдавать? Спасибо мне скажут, а спасибо в карман не положишь.

Глумов посмотрел на старика с интересом.

– Вон ты как заговорил! – сказал он с насмешкой. – А я-то думаю, чего это ты так стараешься? Думаешь, что я тебе сверх спасибо чего-то дам?

– Не можешь не дать, Андрюха, – серьезно сказал Панкрат. – Дело-то расстрельное, а ты человек молодой. Тебе с девками гулять, в ресторанах сидеть, за белой скатертью… А я свое отжил. В крайнем случае дадут мне пятерочку… Ну что ж, мне не привыкать. Риск, конечно, такой есть. Но кто не рискует, тот и шампанского не попробует.

– Надеешься, что на старости лет я тебя в шампанском искупаю? – усмехнулся Глумов.

– На это не надеюсь, – хладнокровно ответил Панкрат. – Но денежки у тебя, думаю, имеются. Поделишься со мной по-братски, а я для тебя всю грязную работу сделаю. И мертвяков похороню, и рот на замке держать буду, и тебя куда надо вывезу. Сейчас ведь для тебя это главная проблема – правильно уехать.

– На хрена тебе деньги?

– А хочется напоследок красиво пожить, – доверительно сказал Панкрат. – Я ведь, парень, жизни, по сути, и не видал. Так только – через забор на нее выглядывал. А хочется своими руками пощупать.

– Не поздно ли спохватился? – буркнул Глумов. – И с чего ты решил, что у меня есть деньги на красивую жизнь?

– А это тебе решать, есть они у тебя или нет, – ласково сказал старик. – Тут ты сам себе хозяин. Только тогда сам из этой ямы выбирайся как умеешь. А мне много не надо. Купаться в шампанском я не привык, да и не вижу в этом большой радости. Мне бы в большой город уехать, конуру какую-нибудь купить с ванной, с отоплением и чтобы монета на черный день была. Неохота на нищенскую пенсию тянуться. Я вот думаю, не податься ли мне в Кострому, как ты думаешь? Сто лет там не был. Даже не знаю, жива ли моя старуха…

– В Костроме, наверное, сильно обрадуются, – язвительно сказал Глумов.

– Вряд ли, – спокойно отреагировал старик. – Ни одного человека в мире нет, который бы мне обрадовался. Вот и ты тоже. Я тебя от лютой беды спас, а ты волком смотришь. Ну да это твое дело, мне не привыкать. Человек – существо переменчивое, подлое. Только на деньги надежда и остается. Они не подведут. А у тебя они должны быть, парень! Я как прикинул: раз задолжал ты кому-то и за тобой людей в такую даль посылают, значит, не о пяти рублях речь идет. Тут ведь одни билеты на поезд сколько стоят! Небось еще и купейный брали. А поесть в дороге нужно? Стопарик пропустить? Ну, сигареты, позвонить – это я уже не считаю. Все равно прилично набегает. Значит, дело того стоит, так я понимаю.

– Тебе бы в прокуратуре работать, – заметил Глумов. – Давно бы три звезды на погонах имел.

– С прокуратурой у меня другие отношения, – уклончиво сказал Панкрат. – А голова работает, это точно. Так что давай решать, как нам дальше быть.

– Да ты уж за меня все решил, – усмехнулся Глумов. – Куда же мне деваться?

– Ага! – сказал Панкрат, зорко взглядывая на Глумова. – Тогда так, Андрюха. Ты прямо сейчас иди к своей хозяйке, забирай оттуда чего ни есть твоего. Чтобы, значит, никаких следов после тебя не осталось. И потихоньку возвращайся ко мне. Мы до темноты посидим, винца попьем, а как поселок спать уляжется, так мы нашими делами и займемся. С мертвяками я сам разберусь – упакую как полагается. Ты мне только поможешь их до лодки дотащить. У меня силы уже не те, не справлюсь в одиночку.

– Значит, утопить хочешь?

– А что же? Самое лучшее. Море, оно все примет, – философски заметил Панкрат. – И никому не расскажет. А потом уже налегке мы с тобой пойдем на веслах в одно место, чтобы уж больше нас в поселке не видели.

– Что за место?

– Да есть тут городок по соседству, – сказал Панкрат. – Автобус ходит, станция железнодорожная имеется. Там всякого народу полно. На нас с тобой никто и внимания не обратит. Там и расстанемся. Каждый своей дорогой пойдет. А если желаешь – поехали в Кострому! Городок хороший… Правда, лет сорок я там не был.

– Нет, в Кострому без меня, – отрезал Глумов. – Я твоей компанией сыт по горло.

– Ну, твое дело, – равнодушно сказал Панкрат. – Скучать не буду. Ты только «капусту» не забудь. И постарайся, чтобы Лидка тебя не видела, когда уходить будешь.

К тому времени, как Глумов вернулся от Панкрата, Лидка уже заперлась в доме. Глумов зашел в пристрой, проверил свой чемоданчик. Деньги, спрятанные под двойным дном, были на месте, но их оставалось совсем не так много, как хотелось бы.

Глумов присел на койку и задумался. Рвануть прямо сейчас? На шоссе поймать попутку… Но Панкрат так просто его не отпустит. К утру уже вся окрестная милиция будет знать приметы Глумова, а Панкрат скажет, что никого и пальцем не трогал. Ему тогда не выкрутиться.

Но и путешествовать с Панкратом на веслах Глумову совсем не хотелось. Панкрат оказался таким человеком, к которому ни в коем случае не следует поворачиваться спиной. Но в одном он прав – от трупов нужно избавляться. Этот груз ему ни к чему, куда бы он ни направлялся – в Кострому ли, в Москву или к черту на кулички. Эту часть плана он поможет Панкрату выполнить, а дальше будет видно.

Глумов решительно убрал подальше с глаз чемоданчик и окинул взглядом свою холодную убогую комнатенку. На глаза ему попалась полка, набитая растрепанными книжками. Глумов усмехнулся, сгреб их на кровать и аккуратно завернул в старую газету. У него получился объемистый сверток, который Глумов запихал в старую сумку с пожелтевшей надписью «Краснодар» на боку. Тщательно застегнул замок-«молнию» и погасил в комнате свет.

По дороге к Панкрату он не встретил ни единой души. С моря дул холодный сырой ветер. Слышно было, как шлепают разгулявшиеся волны.

«Самое время для морских прогулок! – с раздражением подумал Глумов. – Эдак, пожалуй, мы все на дне окажемся. Ну и денек!»

Панкрат ждал его с загадочным видом.

– Принес? – спросил он.

Глумов молча похлопал ладонью по пухлому боку сумки. Панкрат с вожделением посмотрел на нее, но содержимым не стал интересоваться. Глумов это предвидел. «Заранее делиться не хочет, – констатировал он про себя. – Плохой признак. Значит, рассчитывает получить все. Но это мы еще поглядим, кто что получит».

– А я ведь приятелей наших уже упаковал! – радостно сообщил вдруг Панкрат. – Все как положено по морскому обычаю – в парусину, и про грузило не забыл. Пойдут прямо к царю морскому! По правде говоря, второй-то, – он сделал изумленные глаза, – до сих пор дышал! Живуч оказался, как кошка. Пришлось его чуть-чуть…

Глумова охватило отвращение. С такими способностями Панкрат запросто сделал бы карьеру в банде Риберо. Тот умел ценить людей, которые не знали пределов жестокости. Недаром Бугай ходил у него в любимчиках, а Бабалу едва ли не спал с ним в одной постели. Панкрат прижился бы в этой компании как нельзя лучше.

Но Глумову в его положении глупо было воротить нос от этого грязного старика. В определенном смысле он был его последней надеждой. Если, как говорил Терехин, они с напарником действительно отзвонились в Москву, когда приехали в поселок, то их хватятся не позднее чем через сутки. Чемодан отправит сюда новых людей. И, рано или поздно, они разберутся в ситуации. Уйти морем – сейчас самое разумное. Возможно, он так и сделает. Ему приходилось ходить на лодках по тропическим рекам, а это тоже не простое удовольствие. Но сначала он должен выяснить, что на уме у старика.

Панкрат предложил немного подождать и еще выпить. Ему хотелось быть уверенным, что в поселке все уснули.

– До причала далековато, – объяснил он. – Попотеть придется. И не дай бог, если кто нас с тобой увидит. Совсем это нам ни к чему.

Они посидели еще в полном молчании, потягивая кисловатое вино. Глумову показалось, что старик хочет покрепче напоить его, но он пил мало, и Панкрат особенно не настаивал.

Вдруг он стукнул стаканом о стол и сказал:

– Ну, пора, сынок! Сделал, как говорится, дело – гуляй смело!

– Я тебе не сынок, папаша! – ядовито процедил Глумов. – Скорее уж наоборот. Ты на мое наследство претендуешь.

– Шутник ты, Андрюха! – нимало не смутившись, заметил Панкрат. – Какое же тут наследство? Простая благодарность. Как положено.

С этими словами он пошел к выходу. На нем уже были надеты широкая штормовка, тяжелые сапоги и зюйдвестка – ни дать ни взять, собрался человек на путину. Вспомнив про холодный ветер за окном и неумолкающий грохот моря, Глумов невольно пожалел свой новенький плащ и щегольские туфли, мало пригодные для путешествий по бурному морю.

Они вышли на крыльцо. Привлеченная шумом, из конуры вылезла Флейта и приветствовала хозяина энергичными взмахами хвоста. Панкрат наклонился и потрепал ее за ухом.

– Ну, прощай, родная! Взял бы тебя с собой, да непростая у меня впереди дорога! Только такая скотина, как человек, сдюжит. Вашему племени такое не по силам. Может, найдется добрая душа, которая тебя пожалеет. Все равно – что мне, что тебе недолго осталось, не из-за чего горевать-то! – Он махнул рукой и пошел за угол дома.

С трупами управились минут за сорок. Убитые и сами были мужики не маленькие, а груз, который примотал к ним сноровистый Панкрат, раза в полтора увеличивал их вес. Даже Глумов был весь в поту, а Панкрат и вовсе едва дышал. Однако энтузиазм его не угас нисколько. Он бодрился и сыпал прибаутками, будто и впрямь на рыбалку собрался.

Наконец погрузили страшный груз в большую лодку, болтавшуюся возле деревянного причала. Старик выпрямился, посмотрел на темный берег за своей спиной и перекрестился.

– Ну, с богом! – сказал он. – Пускай кому-то не везет, а нам повезет! Давай на борт, Андрюха! С веслами обращаться умеешь?

– Лучше покажи, – ответил Глумов, решительно усаживаясь на корму и ставя между колен сумку.

Панкрат усмехнулся, отвязал конец и прыгнул в лодку. Она закачалась, но старик удержался на ногах. Опустившись на скамью, он приладил весла и, привычно взмахнув ими, направил лодку в неспокойное море. В лицо Глумову полетели соленые брызги.

– Ты примечай, Андрюха! – крикнул Панкрат. – Силы у меня уже не те – сменщик мне нужен. Своими силами не дотяну!

– Будет тебе сменщик, – буркнул Глумов. – Болтал бы меньше!

Несмотря на жалобы, Панкрат оказался искусным гребцом. Не обращая внимания на качку и тяжелый груз, он гнал лодку в открытое море, и совсем скоро берег скрылся в туманной мгле. Вокруг них были только шипящие, темные, как нефть, волны и простор, наполненный ветром и холодной влагой.

Глумов не очень понимал, как Панкрат ориентируется в таких условиях – сквозь разрывы в тучах лишь иногда проглядывали звезды, да где-то вдали испуганно мигал глазок маяка. Лодка тяжело взбиралась на волны и тут же проваливалась в бездну, но старик, даже глазом не моргнув, работал веслами, время от времени давая советы, как следует держать руль.

Прошло примерно двадцать минут, как они отчалили. Поселок давно растворился вдали, как призрачный город, как мираж, привидевшийся Глумову в хорошем, но коротком сне. Он слышал только бурление волн и хриплое дыхание Панкрата, работающего веслами, как машина. Глумов держал руль, но из поля зрения Панкрата не выпускал ни на секунду. Его плащ и брюки давно были мокрыми. Вода шлепала и в его ботинках. И настроение было мерзейшим – дальше некуда.

Вдруг Панкрат опустил весла и со смущенной улыбкой уставился на Глумова из-под полей зюйдвестки. Лодка заплясала на волнах, предоставленная самой себе, но это уже не пугало Глумова – волнение на море как будто начинало понемногу стихать, и небо постепенно прояснялось.

– Шабаш! – весело сказал Панкрат. – Выдохся, старый хрен. Подменяй, Андрюха!

Глумов пожал плечами, осторожно поднялся, шагнул по дну лодки, стараясь не наступать на завернутые в парусину трупы. Панкрат сидел, вытянув весла вдоль лодки, и ждал. Неожиданно откуда-то выскочила предательская волна, ударила в борт. Лодку шатнуло. Глумов оступился, взмахнул руками, и в этот момент в воздухе прямо над его головой просвистело тяжелое весло. Глумов резко упал на дно и уже снизу увидел, как Панкрат со страшно оскаленными зубами еще раз взмахивает веслом, намереваясь нанести последний сокрушительный удар.

«Примерно так я и думал, – мелькнуло в голове у Глумова. – Не ошибся».

Он был моложе, сильнее, и он был готов к удару. Острая лопасть с треском врезалась в днище на том месте, где только что была голова Глумова. Панкрат заревел, как взбесившийся зверь, и вдруг бросил весло. Его рука принялась лихорадочно шарить в кармане штормовки – он искал пистолет.

Глумову ничего не нужно было искать – он уже держал оружие в вытянутой руке, целясь в тщедушную фигуру, балансирующую над ним. Едва старик выхватил свой пистолет из кармана, Глумов нажал на спусковой крючок.

Выстрел мгновенно растаял в свисте ветра и плеске волн. Панкрат отшатнулся назад, споткнулся о скамью, опрокинулся и, ударившись затылком о край лодки, с шумом рухнул в воду. Фонтан брызг взлетел над бортом и упал на парусиновые мумии.

Глумов поставил пистолет на предохранитель, медленно сел и перевел дух. Он опять был один, и ветер гнал его в открытое море.

Глава 10

Загородная резиденция господина Малыгина, в прошлом бандита по кличке Чемодан, была выполнена в классических традициях подобных построек – непременный глухой забор высотой в полтора человеческих роста, ворота, снабженные видеокамерой и контролируемые охраной, и трехэтажные хоромы внутри, окруженные кольцом понурых корабельных сосен. Совсем неподалеку располагался особняк известного певца Караманова, чье мужественное лицо не сходило с экранов телевизоров. Гуров почему-то не мог никогда запомнить ни одной его песни, но твердо знал, что Караманов – звезда первой величины, по которому сходят с ума тысячи девчонок во всех уголках необъятной России. Теперь вот оказалось, что Караманов еще и сосед Малыгина.

Впустили Гурова и Крячко за ворота тоже в соответствии с традицией – только после долгой и тщательной проверки документов и после бесконечных малопонятных переговоров с кем-то внутри дома. Конечно, будь у Гурова предписание прокурора, наверное, хлопот было бы меньше, но предписания у него не было.

Впрочем, Гуров нисколько не был расстроен задержкой. Пока одетые в черное строгие молодые люди напускали на себя важности, Гуров с любопытством рассматривал замкнутый внутри забора пейзаж, пытался обнаружить что-то необычное. В принципе все, что Гуров здесь видел, обычным назвать было трудно. Обычные люди жили немного иначе, но Гурова интересовала не роскошь, а нечто, что могло дать какой-то намек на причастность хозяина к истории с Машей Перепечко. Гуров понимал, что такое наивное желание может быть исполнено только в сказке, но все же внимания своего не ослаблял.

Крячко по сторонам не смотрел – с откровенной насмешкой он наблюдал за действиями ретивых охранников. Молодые парни явно были счастливы возможностью утереть нос ментам и пользовались этим вовсю. Когда их усердие начало переходить все разумные пределы, Крячко, обращаясь к длинному жилистому парню, который, судя по всему, был здесь главным, сердито заметил:

– Между прочим, с твоим шефом созванивались насчет визита, и твое дело десятое. Устроил тут, понимаешь, проверку на дорогах!

Длинный внимательно посмотрел на него и, не моргнув глазом, ответил:

– Мне за это деньги платят. И, между прочим, хорошие деньги – не то что у вас в ментовке. И я эти деньги отрабатываю. Меня для того тут и поставили, чтобы не допускать нежелательных визитеров.

– Нежелательные визитеры к вам с постановлением от прокурора придут, – мстительно сказал Крячко. – Им и расскажешь про свою трудовую доблесть.

Охранник посмотрел на него уничтожающим взглядом, но ничего не сказал и принялся названивать по телефону. Прошло еще пять минут, и наконец разрешение на вход было получено. Один из охранников, молчаливый, грузный, с восточными чертами лица, коротко кивнул Гурову и пошел прямиком к дому. Оперативники последовали за ним.

– Ничего себе приемчик! – негодующе сказал Крячко Гурову. – Кем себя этот Чемодан вообразил? Губернатором Московской области? Королем острова Борнео? У меня просто руки чешутся на всю эту братию.

– Смири гордыню, – негромко сказал ему Гуров. – Просто человеку в свое время досталось от милиции. Он пытается изжить комплекс неполноценности. Мы должны отнестись к этому с пониманием. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы…

– Не грабило, хочешь сказать? – подхватил Крячко. – Ну, с этим у Чемодана сейчас все в порядке – иначе бы он вел себя поскромнее. Только, на мой взгляд, горбатого могила исправит, и если его поскоблить хорошенько…

О том, что случится, если поскоблить горбатого, Гуров не узнал, потому что охранник ввел их в дом и препоручил вертлявому, благоухающему туалетной водой коротышке, который представился секретарем.

– Демин, – сказал он, чопорно наклоняя голову. – Вы договаривались с Григорием Федоровичем о встрече? Он может выделить вам время. Но не более пятнадцати минут. Постарайтесь уложиться, господа.

– Главное, чтобы ваш Григорий Федорович уложился, – мрачно сказал Крячко, который уже начинал закипать.

Секретарь озабоченно посмотрел на него и пожал плечами.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – заявил он. – Григорий Федорович очень занятой человек. Огромный бизнес, огромный объем информации, масса проблем… Потому он так стеснен в сроках.

Крячко очень хотел ввернуть тут замечание насчет двусмысленности понятия «срок», но предостерегающий взгляд Гурова остановил его. Между тем Демин, не задерживаясь, повел их на второй этаж и там, многозначительно посмотрев на обоих снизу вверх, просунул нос в одну из комнат. Он произнес что-то шелестящим голосом и тут же обернулся к оперативникам.

– Григорий Федорович просит вас проходить, – сообщил он.

Гуров и Крячко вошли. Они оказались в кабинете, из окна которого были видны лишь высокие сосны на фоне серого неба. Хозяин сидел за столом, но при появлении гостей неторопливо поднялся и вышел им навстречу.

Это был преждевременно располневший и казавшийся старше своих лет человек с властным взглядом и тяжелой поступью. Одет он был в дорогой костюм, который не очень ему шел. Галстук был слегка приспущен. Держался он уверенно, но корректно.

– Добро пожаловать! – произнес он, кивая оперативникам, но даже не пытаясь обменяться рукопожатием. – Прошу присаживаться. Что-нибудь выпьете? Или вы, как обычно, на работе?.. – Он слегка улыбнулся, но глаза его по-прежнему смотрели холодно и настороженно.

– В самую точку попали, – кивнул Гуров. – Именно на работе. А кроме того, ваши люди предупредили, что времени у нас в обрез. Поэтому давайте не будем отвлекаться.

– Ну, мои люди… – поморщился Малыгин. – Заставь дурака богу молиться… Время – вещь абстрактная. Каждый понимает его по-своему. Можете располагать мной. Я ведь как никто понимаю важность вашей работы…

– Давно поняли? – вставил Гуров.

Малыгин сумрачно посмотрел на него, но сделал вид, что нисколько не задет этим замечанием. Он слабо взмахнул рукой и убежденно сказал:

– Я понимаю, что вы имеете в виду, господин полковник. Наверное, этот крест мне придется нести до могилы. Что ж, за грехи надо расплачиваться – тут я ничего не имею против. Но, поверьте, все это давно в прошлом. Сейчас я, как всякий законопослушный гражданин, обеими руками голосую за стабильность и порядок и в меру своих сил стараюсь способствовать их поддержанию.

– Теперь-то конечно, – вставил Крячко, обводя взглядом солидную мебель, которой был обставлен кабинет. – Теперь, как говорится, кто не спрятался – я не виноват… Вам есть что терять, господин Малыгин.

– Все заработано кропотливым и честным трудом, – с достоинством сказал Малыгин. – Говорю безо всякого преувеличения. Деньги, которые приходят незаконным путем, долго не задерживаются, поверьте мне. Легко пришло – легко ушло. Но с этим давно покончено. В сущности, вам это известно не хуже меня. И, откровенно говоря, не очень понимаю, что вас привело ко мне.

Гуров внимательно слушал хозяина кабинета и думал о том, что в речах Малыгина все-таки ощущается некоторое смятение. Он уверен в своей неуязвимости, но не до конца. Что-то его беспокоит. Отсюда и это многословие и заверения в преданности и благонамеренности. Не будь этого беспокойства, пожалуй, не стал бы он с нами сейчас рассусоливать, подумал Гуров. Много мы ему крови в свое время попортили, а он – человек злопамятный. Стабильность ему теперь нужна, это верно, но он ведь и ее понимает по-своему. Стабильность – это прежде всего когда ему, Малыгину, хорошо. А если для поддержания такого рода стабильности придется опять нарушить закон, ничего страшного. Абстрактные представления Малыгина не интересуют – он сам об этом сказал в начале разговора.

– Мы, конечно, помним такую пословицу – кто старое помянет, тому глаз вон, – сказал Гуров. – Но что поделать, если прошлое не оставляет нас в покое? В том числе и то прошлое, которое, образно говоря, вы распахивали собственными руками. Так что придется нам с вами поговорить на неприятную для вас тему – о вашем прошлом.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Малыгин.

– Нас интересует: знакома ли вам гражданка Перепечко Мария Ивановна?

В глазах Малыгина мелькнула искра досады, но тут же пропала. Он наморщил лоб.

– Перепечко, Перепечко… Что-то знакомое. Никак не могу вспомнить. Кажется, слышал я такую фамилию, но очень-очень давно…

– Понимаю, – сказал Гуров. – Ну, а фамилия Живаев вам о чем-нибудь говорит?

Малыгин сдвинул брови, неохотно признался:

– Ну, допустим, я знаю этого человека. Что с того? Если перечислять всех, кого я знаю, мы будем сидеть до утра.

– Именно поэтому мы подготовили всего лишь несколько фамилий, – подхватил Гуров. – Так что вы скажете насчет Живаева?

– А что я скажу? Был у меня такой человек, выполнял некоторые поручения – сейчас уже не могу точно вспомнить. Но мы давно с ним не общаемся. Кажется, он потерял руку?

– Зато приобрел зоомагазин, – сказал Гуров. – Интересно, откуда у него деньги? И как давно вы в последний раз встречались с Живаевым или разговаривали с ним?

– Это могу сказать точно, – уверенно ответил Малыгин. – Лет шесть-семь назад, не позже. Уже забывать начал.

– Так-так, а Дмитрий Лопатин вам знаком? – спросил Гуров. – По кличке Бугай?

– Давно уже не пользуюсь кличками, – недовольно сказал Малыгин. – А Лопатина не знаю совсем.

– Тогда еще один вопрос. Кто такой Андрей Глумов?

Малыгин был похож на человека, который в час пик проехался на метро. Все вроде бы было на месте, но в глазах его появилось некоторое безумие.

– Вы… Вы задаете какие-то странные вопросы, господин полковник, – пробормотал он глухим голосом. – Мне они непонятны. Скажите прямо: чего вы хотите?

– Ну пока только услышать, знаете ли вы человека по имени Андрей Глумов.

– А! Нет, я такого тоже не знаю. Что дальше?

Малыгин отвернулся и поспешно занял свое место за столом, словно боялся, что лицо может его выдать. Но через секунду он уже опять был спокоен и сосредоточен.

– А дальше я должен буду выразить вам свое удивление, Григорий Федорович, – спокойно сказал Гуров. – Потому что впервые встречаю бизнесмена с такой плохой памятью. Я представлял себе, что большие дела с такой памятью вести невозможно. Ведь у вас годовая прибыль примерно десять миллионов долларов. Совсем неплохо. А вот память у вас… Как вы со всем справляетесь?

– Я веду оптовую торговлю. Нахожу заказчиков, нахожу производителей, нахожу, в конце концов, консенсус в их интересах, – охотно заговорил Малыгин. – Моего интеллекта для такой деятельности вполне хватает. Но, возможно, кое-что приходится при этом выкидывать из памяти. То, что несущественно. Допустим, я не помню уже некоторых кличек, но на бизнесе это никак не сказывается, поверьте.

– Охотно верю, – согласился Гуров. – Только речь идет не о некоторых кличках, а о людях, которых вы просто не могли забыть, Григорий Федорович. Человеческая память так устроена, что некоторые вещи хотел бы, да не забудешь. Не будем сейчас разбирать в подробностях ваши деяния в начале девяностых годов – для этого у нас нет ни желания, ни, откровенно говоря, доказательств, – но один момент все-таки вспомним. Ваше противостояние с бандой Безумного Макса. Только не говорите, что и этого человека вы забыли!

Малыгин криво усмехнулся.

– Ну почему же, – сказал он с растяжкой. – Эту мразь я не забыл. Но ведь Макс давно сгнил в земле, а душа его, если не врут попы, жарится сейчас в преисподней. Плохой он был человек, господин полковник! И вам это отлично известно. Возьму на себя смелость сказать, что со мной обществу повезло гораздо больше, чем ему повезло бы с Максом.

– Я в богословии не силен, – ответил Гуров. – И взвешивать на весах ваши с Максом достоинства и недостатки не собираюсь. Я факты ищу. А факт таков, что врете вы много, а я не люблю, когда мне врут.

Малыгин опустил на стол тяжелые кулаки и в упор уставился на Гурова.

– Да у меня вроде и не было еще повода, чтобы соврать, – сказал он. – Плохая память не в счет, господин полковник.

– Это как считать, – возразил Гуров. – Ведь все, кого я вам называл, принимали непосредственное участие в ваших делах. Живаев работал на вас, Глумов и Лопатин на Безумного Макса. А с последним вы были не только врагами, но, как ни странно, и друзьями одновременно. Во всяком случае, дружбу декларировали.

– Это был временный маневр, вы же понимаете, – сказал Малыгин. – Временно мне пришлось принять эти правила игры. Но потом я разошелся с этим гадом раз и навсегда!

– Навсегда – это точно сказано, – сказал Гуров. – Максу не повезло. Большая часть банды погибла от пуль ОМОНа, меньшая рассеялась. Их взяли с поличным и с оружием в руках. Они сопротивлялись – отсюда и такой трагический результат. Говорят, их подставили.

– Они сами себя подставили, – авторитетно заявил Малыгин. – Беспредельщики.

– В каком-то смысле вы правы, – согласился Гуров. – Но тем не менее была некая операция, которую подготовила милиция, но которая никогда бы не была осуществлена без помощи, так сказать, изнутри. Бандитов сдал кто-то свой. Есть данные, что центральной фигурой в той операции была сестра одного из бандитов – Маша Перепечко. Не знаю, возможно, она не любила своего брата, возможно, у нее были какие-то другие мотивы… Лично мне представляется очень вероятным, что Маше за это хорошо заплатили. И еще я склонен думать, что заплатили ей именно вы, Григорий Федорович.

– Вы этого никогда не докажете, – мрачно произнес Малыгин.

– И не собираюсь, – сказал Гуров. – Дела давно минувших дней… Зачем? У меня иная цель. Освежить вашу память. Глумов и Бугай уцелели в той перестрелке и вскоре перебрались за рубеж. С ними были еще и другие, но о тех мы пока вспоминать не будем. Догадываетесь почему?

Малыгин мотнул головой, глядя на Гурова почти с ненавистью.

– Потому что Глумов и Бугай сейчас здесь, а про остальных я не знаю, – сказал Гуров.

– Так вы что же, у меня их ищете? – помертвевшим голосом произнес Малыгин, зловеще при этом усмехаясь.

– Когда я соберусь их искать на вашей территории, обязательно запасусь предписанием прокурора, – пообещал Гуров. – И обязательно сначала получу подтверждение, что вы их у себя прячете. Буква закона будет соблюдена на все сто процентов.

– Но это же… Это просто безумие какое-то, господин полковник! – воскликнул Малыгин, разводя руками. – Ну, вы подумайте! Зачем мне прятать у себя людей, о которых я на самом деле и думать забыл?!

Гуров посмотрел на Крячко. Тот давно беспокойно ерзал в своем кресле.

– А вот у нас насчет этого большие сомнения, господин предприниматель! – сказал он. – Есть у нас подозрения, что первоначально они прятались у Живаева, который всегда был вашим человеком. И наверняка он им остался до сих пор. В конце концов, это будет не так сложно установить.

– Ну да, иногда я помогаю Живаеву, – сбивчиво заговорил Малыгин. – Почему нет? Но я ничего не знаю о его личной жизни. Только зачем ему прятать Бугая, с которым они, по сути, враги?

– В ваших кругах это не впервые – сегодня враги, завтра – союзники. Теперь-то что вам делить? Если они были готовы хорошо заплатить…

– Нет, я ничего не понимаю! Заплатить! За что заплатить? – Малыгин порывисто встал и повернулся к окну, вцепившись пальцами в подоконник. – За что платить Живаеву?! И при чем тут я?

– Два человека ищут зачем-то Глумова, – терпеливо объяснил Гуров. – И один из этих двоих – известный вам Дмитрий Лопатин, Бугай. Он вернулся в Россию. Правда, под другой фамилией. Посмотрите на эти портреты. Бугай не похож, но его напарник, говорят, получился как живой. Вы точно не встречали этих людей?

Гуров встал и положил на стол изображения разыскиваемых. Малыгин без особого интереса посмотрел на портреты и пожал плечами.

– Все, что я могу сказать, – Бугай действительно не похож. А про второго ничего сказать не могу…

– А минуту назад вы говорили, что вообще не знаете Лопатина, – ядовито сказал Крячко.

– Теперь вспомнил, – хмуро произнес Малыгин. – Надеюсь, в Уголовный кодекс не добавили статью за плохую память?

– Пока нет. А вот за сокрытие особо опасных преступников и за утаивание информации от следствия статьи остались. А меня не покидает ощущение, что вы постоянно стараетесь что-то от нас скрыть, Григорий Федорович, – сказал Гуров. – Сначала свое знакомство с людьми, которых вы прекрасно знаете, потом…

– Я уже говорил, что знаю многих, – с досадой проговорил Малыгин. – Я знаю так много людей, что уже начинаю их забывать. В этом нет ничего сверхъестественного и даже необычного. Наверняка с вами бывает то же самое.

– Но когда дело касается бизнеса, с памятью у вас все прекрасно? – невинным тоном спросил Гуров.

– Ну да. – Малыгин подозрительно уставился на него, не понимая, куда Гуров клонит на этот раз. – А вас интересует и мой бизнес тоже?

– Нас интересует небольшая покупка, которую вы осуществили два года назад, – пояснил Гуров. – Ведь ваша фирма приобрела большой участок земли под Линьковом? Заброшенные сады, припоминаете? Нам пришлось попотеть, пока мы выяснили этот факт. Земля была куплена за бесценок, и про эту сделку все причастные к ней лица как-то неохотно вспоминают. Но вы, надеюсь, про нее не забыли? У нас имеются копии документов…

– Разумеется, я не забыл! – с неожиданным раздражением воскликнул Малыгин, впервые по-настоящему выходя из себя. – Да, мы приобрели эту землю. Была задумка построить на этой земле большой оптовый склад, гостиницу, заправочные, но пока этот замысел заморожен. Финансовые проблемы, понимаете ли… А что? При чем тут эта сделка? Вы начали с Маши Перепечко и кончили недвижимостью, которую я приобрел два года назад. По-моему, это называется – в огороде бузина, а в Киеве дядька…

– Это вы хотите, чтобы мы так думали, – вставил Крячко. – А, между прочим, на этой вашей земле прятался Бугай со своим напарником, когда стало небезопасно возвращаться к Живаеву. Вот интересно, кто им подсказал, что там можно перекантоваться?

Малыгин остолбенело уставился на Крячко и молчал секунд пятнадцать, не меньше. Оперативники ждали. Наконец предприниматель справился с замешательством и, откашлявшись, произнес:

– Вы меня немного озадачили. Теперь я понимаю, что вы имели в виду. Но я, честное слово, ничего об этом не знал и даже не представляю, кто бы мог направить туда этих людей. Бугай наш, здешний, и он вполне мог знать о существовании заброшенных дачных поселков в этом районе… Правда, я не понимаю: как там можно жить? Ни воды, ни крыши над головой…

– Да, комфорта маловато, – согласился Гуров. – Однако живут и в худших условиях. Ведь эти люди в некотором смысле солдаты на марше, не так ли?

– Откуда мне знать? – раздраженно ответил Малыгин. – Вы и в самом деле пытаетесь навязать мне участие в каком-то сговоре? Предупреждаю – не выйдет. Оттого, что кто-то переночевал в моем саду, он мне ближе не стал. Откуда я знаю – может быть, там целая колония бомжей обосновалась? Я должен за всех отвечать?

– Нет, за бомжей вы отвечать не будете, – спокойно сказал Гуров. – А вот с этой парочкой сложнее… Видите, как странно получается – сад ваш, Бугай вам знаком, Перепечко – знакома, и Живаева вы знаете, да и Глумова тоже. Между ними разыгрывается какая-то кровавая драма, а вы ни сном ни духом. Извините, но в это плохо верится, Григорий Федорович.

– Это ваше дело, господин полковник, верить или не верить, – вежливо сказал Малыгин. – Тут я вам ничем помочь не могу.

– Верно, это мое дело. Но зря вы делаете вид, что вас оно не касается, – заметил Гуров. – Штука-то ведь в том, что мы сюда пришли не столько с целью получить ответы, сколько предупредить. На откровенность я, по правде сказать, не очень-то и рассчитывал. Но бог с ней, с откровенностью! На вашу рассудительность надеюсь. Не станете же вы ставить под удар свое отлаженное дело, свое общественное положение? Вам крупно повезло в жизни. Могли ведь на нарах оказаться, а теперь вот о кресле в Думе мечтаете.

– Спасибо за заботу, – буркнул Малыгин. – Только при чем тут это? О чем вы, собственно, хотите меня предупредить?

– Есть у меня подозрение, что после всех пертурбаций эти двое у вас осели, – сказал Гуров. – Ну куда им еще деваться? У Живаева они наследили, в Линькове напакостили, везде их портреты расклеены, вся милиция на них злая… И тем не менее мы никак на след их не можем выйти. Вот я и подумал, что они должны у надежного человека скрываться.

– Наверное, вы правы, – сказал Малыгин. – Но этот надежный человек – не я. Вы стали жертвой заблуждения.

– Хорошо, если так, – сказал Гуров, поднимаясь. – В противном случае я вам не завидую, Григорий Федорович. Лгать грешно.

Крячко тоже встал. Они направились к выходу, но на пороге Гуров остановился и вернулся к столу. Малыгин продолжал сидеть – неподвижно, как изваяние, не сводя с оперативников мрачного испытующего взгляда. Гуров положил перед ним на стол заранее заготовленный листок бумаги. Сверху – телефонные номера, внизу – рисунок, который набросали эксперты, взяв за основу изображение орла на ноже, который извлекли из плеча Гурова. По словам Маши Перепечко, такой же орел присутствовал на перстне одного из бандитов и еще на левой руке Глумова.

– Если вдруг память у вас прояснится, позвоните обязательно, Григорий Федорович! – сказал Гуров, внимательно наблюдая за реакцией Малыгина. – Я жду звонка в любое время.

Малыгин не сразу, но все-таки взял листок. Пальцы его почти не дрожали – разве что самую малость. И он опять не произнес ни слова.

Вертлявый секретарь проводил их обратно. Он беспрерывно нес какую-то чепуху и заглядывал оперативникам в глаза, явно пытаясь втянуть их в разговор. Но ни Гуров, ни Крячко на эту удочку не попались. Единственное слово, которое они сказали этому старательному человеку, было «до свидания».

С охраной они не прощались. А когда железные ворота закрылись за ними и они уселись в машину, Крячко спросил:

– А может, мы зря на него грешим? В самом деле, какой ему смысл связываться с этим дерьмом? Менять такой дом на барак в зоне – слишком большая глупость, чтобы Чемодан на нее пошел. Для этого нужны какие-то чрезвычайные обстоятельства.

– Для этого нужны всего лишь хорошие деньги, – возразил Гуров. – Не знаю, в чем там дело, но думаю, что эти хорошие деньги он уже получил. Не облагаемые налогом и не предъявленные жене. Но теперь он задумается и будет искать выход из положения. Боюсь, он постарается избавиться от этой скандальной парочки. И хорошо, если это произойдет мирным путем.

– Ты так уверен, что эти двое у него?

– А ты не обратил внимания на маленькую оговорку, которую обронил Малыгин во время беседы? – спросил Гуров. – Мне она показалась очень симптоматичной. Он сказал: «Бугай наш, здешний» – и мне кажется, это не случайно. Он твердо знает, что второй – не наш.

– А чей он, черт возьми?!

– Я так полагаю, он оттуда, где водятся эти милые птички с гадами вместо перьев, – сказал Гуров. – Эксперты обещали разнюхать, что это за мутант. Но меня сейчас больше волнует другое – что предпримет Малыгин, на что он решится.

– Тогда нужно организовать наблюдение за его поместьем, и все дела, – заявил Крячко.

– Этот район – не самое удобное место для наблюдения, – озабоченно сказал Гуров. – Да и никакой гарантии, что Малыгин прячет преступников именно здесь. У него слишком много недвижимости. В каждую дырку мы наблюдателей все равно не поставим.

– Что же делать?

– Во-первых, разузнать, откуда к нам эта птица залетела, – ответил Гуров. – Тогда и общая картина яснее станет. А еще нужно объявить в розыск Глумова – во всероссийский. Ищут Глумова? Прекрасно! Мы тоже будем его искать. Тогда они сами вылезут на поверхность.

Глава 11

Об исчезновении Панкрата заговорили через два дня, когда километрах в пятнадцати южнее поселка прибоем выбросило перевернутую лодку. Ее нашла компания подростков, которые прогуливали уроки. Показали ее взрослым, и кто-то признал в посудине собственность Панкрата. Тут вспомнили, что уже давно никто в поселке его не видел. Правда, было непонятно, зачем Панкрату понадобилось выходить в море в такую погоду, и кто-то высказал предположение, что лодку просто-напросто унесло с причала ветром, а Панкрат жив и здоров – сидит у себя в хате пьяный, а тут за него люди волнуются.

Наскоро составилась делегация, в которую вошли почему-то одни мужчины, и эта делегация отправилась к Панкрату домой, втайне надеясь, что все объяснится и только появится лишний повод для дегустации превосходного панкратовского вина.

Но хижина Панкрата оказалась пуста – только встревоженная собака встретила людей у порога. Осмотрели дом, двор, погреб. Везде было пусто. Погреб был заперт, дом нараспашку. Но Панкрат всегда жил так, и это не было удивительно. Мужики потоптались и разошлись по домам. Для очистки совести все-таки сообщили в милицию.

Милиция приехала к вечеру – двое оперативников и хмурый следователь по фамилии Макаркин. Эти трое тоже обошли двор, где жил Панкрат, немного покопались в доме, а один из милиционеров потрепал за ухом печальную Флейту. Потом следователь поговорил с жителями и, услышав от них, что пропавший имел в прошлом обширный тюремный опыт, глубокомысленно покивал головой, словно хотел сказать, что теперь ему многое понятно.

Разумеется, был задан вопрос, кто из соседей и когда видел Панкрата последним. Тут мнения разошлись. Кто говорил – три, кто – два дня назад. Опять же никто в последние дни близко с Панкратом не общался. Его дом стоял немного на отшибе, да и не вызывал этот человек большого желания с ним общаться. Конечно, мужики забегали порой перехватить один-другой стаканчик винца, но этот факт мало кто старался афишировать, потому что жены были рядом, и вообще это было несущественно.

Не избежали внимания и приезжие. Следователь был настолько дотошен, что побеседовал также и с четой художников, и с одиноким молодым человеком по фамилии Смолянинов. Ни та, ни другая беседа много времени не заняла. Художники вообще были не от мира сего. Оказалось, что они и не подозревали о существовании Панкрата до тех самых пор, пока не услышали про выброшенную на берег лодку, хотя жили в поселке уже без малого месяц. Объяснялось это на удивление просто – художники совсем не пили вина. Следователь был потрясен этим фактом. До сих пор Макаркин был убежден, что все художники – горькие пьяницы, о чем по простоте душевной и поведал тут же супругам. Бородатый мазила заметил на это с ядовитой иронией, что художники пишут картины, а пьянством, судя по телесериалам, в основном занимаются как раз работники правоохранительных органов. Макаркин на это возразить ничего не сумел, потому что в душе был отчасти согласен с грубияном – в кино с этим делом действительно был перебор, да и в жизни тоже случалось.

Смолянинов, в отличие от художников, ехидных замечаний не отпускал, держался очень корректно, на вопросы отвечал вежливо и охотно. Документы у него были в порядке, а взгляд спокойный, но какой-то уж слишком печальный. Макаркин не удержался и спросил, нет ли у гражданина неприятностей.

– Неприятность только одна – болезнь, – спокойно ответил Смолянинов. – Видите ли, у меня неважно с нервами. Врач посоветовал перемену обстановки – спокойное место, минимум стрессов, желательно море. Знакомые посоветовали этот поселок. Вот, собственно, и все.

– Что же, такой молодой, и нервы? – посетовал Макаркин. – Не рано ли?

– Жизнь нынче сами знаете какая, – пожал плечами Смолянинов. – В газетах пишут – растет число самоубийств, и сумасшедших развелось без меры. Опять же чеченский синдром…

– Ага, ну, тогда понятно. – Следователь снова глубокомысленно покивал головой, будто суть проблемы была им ухвачена.

Больше никаких мероприятий группа проводить не стала и отправилась восвояси, предупредив жителей поселка, что уголовное дело заводить рано, никаких признаков криминала в наличии не имеется, и нужно некоторое время подождать – возможно, в ближайшие дни Панкрат объявится сам. На том все и кончилось.

Один Глумов точно знал, что Панкрат не объявится – разве что его вслед за лодкой выбросит на последний берег равнодушное море. Тогда все встанет на свои места, и милиция начнет землю рыть, чтобы выяснить, кто загнал в Панкратову требуху пистолетную пулю. Тогда и за приезжих возьмутся всерьез.

Но пока этого не случилось, Глумов решил не пороть горячку. Он еще той страшной ночью переменил свои планы. Уходить на веслах в неизвестность вдруг показалось ему полной глупостью. Не такой уж он был знаток моря, чтобы пускаться в подобную авантюру. Тем более что после некоторого размышления обстоятельства не показались ему такими уж трагическими.

Когда он сбросил в воду завернутые в парусину тела и остался в полном одиночестве посреди шумящего моря, с его души будто свалился огромный камень. Он совершил ошибку, но теперь все вернулось на исходную позицию. Ни одного свидетеля его промаха не осталось в живых. Вины Глумов за собой не чувствовал – эти люди сами напросились. Просто нужно было как следует собраться и действовать в дальнейшем аккуратнее. Теперь у него есть оружие и две запасные обоймы. Голыми руками его не взять.

Глумов был убежден, что новых гостей нужно ждать со дня на день. Можно было, конечно, сразу пуститься в бега, но что-то подсказывало Глумову, что, узнав про исчезновение «разведчиков», сюда приедет сам Бабалу. Он нетерпелив, и ему наверняка хочется поскорее вернуться в свою жаркую гористую страну, где самые красивые на свете девушки, самые сладкие бананы и самый ароматный кофе. Про кокаин и говорить нечего. Там дорожная пыль наполовину состоит из чистого кокаина. В представлении Бабалу так и должен выглядеть рай на земле. И ради этого рая Бабалу пойдет сейчас на любой риск. Да и по логике вещей ему следовало давно убираться из Москвы. Менты не дадут ему покоя. Слишком лихо он начал.

Все это Глумов обдумал той бурной ночью, когда возвращался к причалу на веслах. Он зверски устал и был опустошен морально. Но, добравшись до берега, заставил себя принять некоторые меры для собственной безопасности. Он бросил лодку, которую волны медленно поволокли в открытое море, и пошел к Панкрату.

Собака даже не вышла к нему, словно догадываясь, кто расправился с ее хозяином. Она, кажется, уже смирилась со своей участью. Похоже, старик ее не слишком баловал.

Глумов убедился, что он один, и занялся делами. Он прибрался в доме, протер стаканы, убрал со стола посуду. Потом разыскал ключи – Панкрат перед уходом бросил их на подоконник – и открыл погреб.

Это было самое слабое место. Здесь все было перепачкано в чужой крови, и где-то здесь валялась стреляная гильза, которую лучше было бы найти. Он провозился минут сорок, но гильзы не обнаружил. Она как сквозь землю провалилась. Оттирать кровавые пятна, скоблить кирпичи у него уже не было ни желания, ни времени. Глумов поступил проще.

Вино хранилось у Панкрата в бутылях и в двух деревянных бочках. Глумов выбил из них пробки, и вино, вырвавшись на свободу, устремилось во все стороны, покрывая каменный пол липкой, остро пахнущей пленкой. Глумов надеялся, что вино в какой-то степени уничтожит подозрительные следы, во всяком случае, основательно смажет картину.

Он ушел из подвала, запер его и выбросил ключи в сортир. Его никто не видел вплоть до того момента, как он вернулся в свой пристрой. Тогда он аккуратно развесил по всей комнате промокшую одежду и завалился спать беспробудным сном. Больше в этот день ничего не могло случиться.

Потом явилась милиция. Глумов спокойно воспринял ее появление. Беспокоился он только за погреб, но следователь не захотел взламывать замок. Это было на руку Глумову. Он получал еще какое-то время для маневра. Внутренний голос советовал ему бежать как можно скорее, но он не поддался ему. Он бегал уже давно, и это начинало входить в привычку. Глумов не хотел превратиться в трепещущего кролика. Он верил, что сумеет выкрутиться.

Единственным слабым местом опять был его паспорт. По сути дела, он выбросил деньги на ветер и приобрел особую примету, которую полагалось носить в кармане и предъявлять по первому требованию властей. С его паспортом это значило каждый раз класть голову в пасть льву. Но кто мог знать, что Кенарь окажется такой подлюгой? Сдал старого знакомого, не задумываясь, едва только его об этом попросили. Да еще пытался заманить Глумова в ловушку, предложив ему место курьера!

В общем-то, Глумову плохо верилось в светлые качества человеческой натуры. В определенном смысле он и сам был предателем и сильно Степанкова не осуждал. Он только твердо знал одну простую вещь. За все приходится платить. Заплатит и Степанков, когда придет время. Иначе просто нельзя.

А ему остается… Что ж, у него еще есть американский паспорт, кое-какие деньги, а если он сумеет избавиться от Бабалу, то и какое-то время. Можно будет попробовать начать все сначала. Он переберется в Европу, а оттуда куда-нибудь подальше. Например, в Австралию. Пусть Риберо его ищет. Он не молод, страдает гипертонией и ведет не самый здоровый образ жизни. Не исключено, что он сдохнет раньше, чем завершит свои поиски.

В следующие два дня Глумов мало выходил из дому. Хозяйке он сказал, что слегка простудился, гуляя у моря, и теперь хотел бы отлежаться. Кажется, она поверила. Впрочем, Глумова это не особенно волновало. Даже призвав на помощь всю свою фантазию, Лида вряд ли смогла бы догадаться, кого она приютила в своем доме. Глумов не выказывал внешне ни беспокойства, ни агрессии. Она ни в чем не могла его заподозрить.

Причина же, по которой Глумов не торопился появляться на людях, была абсолютно банальной. Его одежда, его новый плащ, брюки, изящные туфли – все пришло в негодность. Он с трудом все отчистил, но улучшить товарный вид уже не мог. Носить все это барахло было, конечно, можно, но при первой же возможности следовало переодеться. Так он выглядел чересчур непрезентабельно, а в его положении непрезентабельность чересчур опасна. В глухом поселке такой стиль мог пройти, но пускаться в дальние странствия в таком помятом виде не стоило.

Глумов решил, что как только разделается с делами, сразу же поедет в ближайший город и приведет себя в порядок. Пока же он валялся на койке, изучая записную книжку Терехина. Записи покойного мало что сказали ему. Терехин не был мыслителем и не обладал большими связями. В книжке значились одни телефонные номера – Глумову, конечно, неизвестные. Впрочем, нет, был один знакомый номер – он принадлежал Степанкову. Был телефон, помеченный краткой подписью «Шеф». Был телефон Живаева. В книжке он значился как Капуста. Это был один из тех редких номеров, который сопровождался адресом.

Глумов уже смутно помнил этого человека. Был когда-то наглый, нахрапистый парень с белесыми глазами, которого, кроме баб и бабок, ничего не интересовало. Постоянно лез в драку, рисовался и набивал себе цену. Друзьями они никогда не были, но, кажется, и серьезных конфликтов тоже не имели. В ту пору Безумный Макс и Чемодан декларировали дружбу и взаимопонимание, а Глумову с Капустой тем более делить было нечего. К тому же они обоюдно друг друга побаивались. У Глумова тоже была репутация отчаянного парня, его старались не задирать. Теперь Капуста стал одноруким и всерьез соперничать с Глумовым никак не может. Но за его спиной по-прежнему стоит Чемодан, за все эти годы набравший силу, но не потерявший интереса к деньгам и власти. Наверное, Риберо ему хорошо заплатил, если Чемодан решил на старости лет влезть в эту кашу. Впрочем, вряд ли Чемодану расправа с каким-то Глумовым могла показаться сложным делом. Все равно что муху прихлопнуть, тем более он не своими руками собирался это делать. А Риберо не станет жалеть денег. Ему если что-то втемяшится в его заплывшие жиром мозги, то уже ничем этого оттуда не выкорчевать. Теперь у него идея фикс, захватившая его без остатка, – уничтожить человека, который едва не уничтожил его. Без этого он и умереть спокойно не сможет.

Проклятые американцы! У них было все – информация, время подготовиться, оружие и специалисты. Риберо был у них уже в руках, и они умудрились упустить его. Он удрал к себе в горы, потеряв половину охраны и приличный груз кокаина. Зато он узнал, кто его предал, и с тех самых пор спокойная жизнь у Глумова кончилась.

Хотя сильно огорчаться не стоило. Не сдай он Риберо, американцы посадили бы его самого – так сказать, утешительный приз. Провел бы он ближайшие лет пятнадцать в железной клетке где-нибудь в жаркой невадской тюрьме, в самом пекле – вот тогда был бы повод для огорчений. А пока все идет почти нормально, и он хозяин своей судьбы. Остальное просто временные трудности.

По вечерам он выходил к морю, прохаживался по берегу и сумрачно смотрел на перекатывающиеся волны. Тело Панкрата пока нигде не всплывало, но это могло случиться в любую минуту, и тогда все могло пойти по-другому. Теперь Глумов повсюду таскал с собой пистолет, любовно вычищенный и смазанный. С оружием он чувствовал себя неуязвимым – и в далекой жаркой стране, и здесь, дома, где на оружие все еще было наложено табу. Однако стреляли здесь не менее охотно, чем в джунглях, и всегда оказывался в выигрыше тот, кто был вооружен.

На четвертый день вечером Глумов вышел из дома для своей обычной прогулки. Он был собран, бодр и готов к любым неожиданностям. В кармане плаща лежал пистолет. Глумов прошел через поселок и направился к морю.

Солнце уже садилось. В домах зажглись огни. Над побережьем веял свежий ветер. Кроме плеска волн, не было слышно ни одного звука.

Но вдруг в эту идиллическую мелодию вплелась зудящая механическая нота. За поселком, в той стороне, где проходила дорога, ехал автомобиль. Глумов остановился, прислушался и решительно повернул назад. Сюда не часто приезжали машины, особенно по вечерам. Сейчас следовало быть очень внимательным.

Глумов вернулся в поселок как раз вовремя – темный силуэт автомобиля с включенными фарами четко вырисовывался на повороте дороги, в двух шагах от мрачного обезлюдевшего дома Панкрата. Мотор работал. Видимо, человек, сидевший в машине, раздумывал, стоит ли тратить время на то, чтобы заглядывать в спящий дом. Раздумывал он недолго. Мотор снова заурчал, и машина поехала дальше. Примерно у пятого дома она остановилась, и из нее вышел человек. Он неторопливо осмотрелся и поднялся на крыльцо. Через некоторое время ему открыли дверь и впустили в дом. Стало тихо.

Глумов осторожно приблизился к автомобилю. Сгущались сумерки, и он не опасался, что его узнают, даже если в машине остались еще люди.

Однако машина оказалась пуста. Приезжий был один. У Глумова отлегло от сердца. Он посмотрел на номера. Номера были московские.

– Приехали? – задумчиво пробормотал Глумов. – Поздновато что-то спохватились, ребята! По идее, птичка давно уже улетела… Да и несерьезно как-то – в одиночку.

Он обошел машину, подергал ручку и вдруг, повинуясь неосознанному импульсу, открыл дверцу и сел на заднее сиденье. «Мягко и тепло, – мелькнуло у него в голове. – А что, если того… Хозяина тем же путем, а самому – на его же машине прямо до Москвы? Ничего хитрого. Если хорошо жать, за сутки обернешься. Там и спохватиться не успеют».

Он прервал свои мечтания, потому что со стороны дома послышался шум, открылись двери, и на порог упал яркий сноп электрического света. Приезжий вышел из дома и, попрощавшись с хозяевами, тяжелой походкой направился к машине. Глумов сжал в кармане рукоять пистолета. Что-то в фигуре этого человека показалось ему знакомым.

Он откинулся на спинку сиденья, чтобы казаться незаметнее, и уставился на приближающийся силуэт. Хозяин машины подошел, открыл дверцу и втиснулся на место водителя. Это был Степанков.

Он был, по своему обыкновению, мрачен и задумчив. Настолько задумчив, что даже не посмотрел назад и ничего не заметил. Сердито сопя, он постучал пальцами по рулевому колесу и пристально всмотрелся в перспективу кривой поселковой улицы, сумрачной и пустынной. На щеках его серебрилась начинающая отрастать щетина. Вероятно, Степанков очень спешил, если ему даже некогда было побриться.

– Далеко забрался, Кенарь! – негромко сказал Глумов.

Степанкова подбросило на сиденье. Он подскочил как ужаленный и, резко выворачивая шею, обернулся. Обычное хладнокровие ему изменило. На его грубом лице были написаны растерянность и ужас – это было заметно даже в полумраке. Он, не отрываясь, смотрел на Глумова и молчал.

– Ну, здравствуй, что ли! – насмешливо проговорил Глумов, выпрямляясь и протягивая Степанкову руку. – Все-таки мы с тобой теперь культурные люди, должны соблюдать вежливость, когда берем друг друга за глотку, верно?

Степанков рассеянно пожал протянутую руку. Он по-прежнему не мог оторвать взгляда от Глумова, точно увидел привидение. Наконец у него прорезался дар речи.

– Фу-у! Ну ты меня и напугал! – сказал он с упреком. – Так нельзя, Глумов! У меня с сердцем проблемы.

– Извини, не знал, – сказал Глумов. – А то бы предварительно позвонил. Но твой визит для меня тоже большая неожиданность. Прямо сердце защемило, как тебя увидел. Все-таки старый знакомый. Такая встреча!

– Слушай, Глумов, может, бросим эти шуточки? – мрачно спросил Степанков. – Сам понимаешь, я сюда не воздухом морским дышать приехал. Времени у нас мало, а поговорить нужно о многом. Так что давай без приколов, по-мужски, ладно?

– По-мужски? – жестко сказал Глумов. – Это как? Я тут на днях двоих наших земляков рыбам скормил. Может, это ты называешь «по-мужски»? Или вот сейчас у меня в руке пистолет – тебе прямо в спину смотрит. Если я сейчас выстрелю – это по-мужски будет?

– Мать твою! – расстроенно пробормотал Степанков. – И ты способен выстрелить мне в спину, Андрюха? Вот так запросто возьмешь и убьешь?

– А сложно только в кино убивают, – ответил Глумов. – С ахами, вздохами, с проклятиями всякими. А в жизни нет ничего проще: щелк – и готово! Тебе ли не знать? А у тебя, выходит, имеются возражения? – насмешливо добавил он. – У тебя, наверное, другой вариант на уме – меня прикончить. Угадал, Кенарь?

– Не зови меня Кенарем! – раздраженно бросил Степанков. – Ненавижу эту кличку. Чем тебя мое имя не устраивает?

– Меня ты сам не устраиваешь, – сказал Глумов. – Целиком. Понятно изъясняюсь?

– А вот тут ты, Андрей, не прав, – очень серьезно сказал Степанков. – Я ведь помочь тебе приехал. Сломя голову мчался, боялся не успеть.

– Боялся, что я лыжи смазал?

– Боялся, что меня опередят. Ты ведь должен соображать, что тех двоих хватятся? Чемодан сразу понял, что тут дело нечисто. А ты их в самом деле завалил? Этого я и боялся… – Он покачал головой. – Зря ты это сделал, Андрюха. Теперь ты всем враг – и Чемодану, и ментам.

– А тебе?

– Я тебя врагом не считаю. Я, по правде сказать, виноват перед тобой, Андрюха. Только, честное слово, я не знал, что такое Чемодан затевает.

– А с какого хрена он вообще про меня узнал? – прищурился Глумов. – Это он мне работенку предлагал?

– Он. С моей подачи, это верно. Но ты же сам сказал, что хотел бы чем-нибудь денежным заняться. Просто, когда я Чемодану про тебя говорил, он уже в курсе был. Ты ведь понял, что по твою душу тут двое приехали?

– Я-то понял. Чемодан откуда понял?

– Так один из двоих – Бугай, – спокойно сказал Степанков. – Ты мне говорил, что не знаешь, где он.

– Теперь знаю, – насмешливо ответил Глумов.

Возникла неловкая пауза. Потом Степанков завозился, беспокойно оглянулся назад и просительно сказал:

– Андрюха, я сигареты достану? Не подумай чего… И вообще, убрал бы ты от моего хребта пушку! Как на сковородке сижу. А у меня сердце…

– Слышал уже, – с досадой сказал Глумов. – Хотелось бы чего-нибудь поинтереснее услышать. Расскажи все-таки: чего сюда примчался? Говоришь, помочь? Чем помогать-то собрался? Тоже пушку захватил? Или гранату? Или ты просто разведчик? Установил местонахождение и отзвонился? А грязную работу другие выполнять будут?

– Ты все неправильно понимаешь, – проникновенно сказал Степанков. – Никто меня сюда не посылал. Я ведь на Чемодана конкретно не работаю. Так, по знакомству с ним общаюсь. Тут просто все на тебе завязалось – поневоле приходится… Я ведь не сразу разобрался, что к чему. А когда разобрался, понял, что не могу тебя бросить. Совсем погано это будет. Многого сделать я для тебя не могу, а вот предупредить – пожалуйста.

– О чем предупредить? Что меня Бугай с Джеком ищут? Что Чемодан за бабки тоже подключился? Что Капуста у себя Бугая приютил, шмотки его хранит? Что все теперь догадались, где я нахожусь? Так я это и без тебя все знаю. И к тому же врешь ты, Кенарь! Мне на хвост сели, еще когда ты меня в Москве навещал. До самого вагона проследили. А ты, паскуда, говоришь, что не разобрался!

– Честное слово, Андрюха, не знал! – взмолился Степанков. – Я никому твоего адреса не давал. Откуда мне было знать, что Чемодан своих «шестерок» по моим следам пошлет? Говорю же, когда разобрался, мне от всей этой пакости самому тошно стало!..

Сейчас Степанков не казался уверенным и сильным. Он был жалок и растерян. Его жирное лицо покрылось испариной. Даже крупная фигура его, казалось, увяла и уменьшилась в размерах. Он все-таки достал из кармана сигареты, но никак не решался закурить и вертел пачку в толстых пальцах, с тоской глядя в темноту за окном.

– Много Чемодану за меня заплатили? – с любопытством спросил Глумов.

Степанков пожал плечами:

– Сам понимаешь, со мной этот вопрос не обсуждался. Это я так, по намекам понял. Да и не стал бы Чемодан ничего делать бесплатно. А стоит он сейчас много, дешевить не будет. Значит, думаю, много заплатили. Но, говорят, дело того стоит? – Он обернулся к Глумову. – Я слышал, ты в Америке кокаинового барона штатникам сдал? Мощную организацию завалил?

– Ну, что там в Америке делается, здесь никого волновать не должно, – ответил Глумов. – Но от тебя скрывать не буду. Сдал я эту жирную свинью. За хорошие бабки и настоящий паспорт. С белым орлом на обложке. Только вот американцы сами лопухнулись. Упустили они этого барона в последний момент. Отсюда и все мои неприятности. Так что не завалил я ту организацию, а пощипал только. Примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Тоже солидно, – с уважением сказал Степанков. – А что же ты из Штатов свалил?

– А кому я там нужен? Они со мной расплатились, а дальше живи как знаешь. И вообще, сдается мне, кто-то из федералов дал наводку моим старым корешам, где меня искать. Как ты понимаешь, героем Соединенных Штатов я не стал. Использовали меня, как проститутку, и все дела.

– Понятно, – деликатно пробормотал Степанков. – Сложное у тебя положение! Ведь они за тобой даже сюда добрались и успокаиваться никак не хотят. Уезжать тебе надо из страны.

– Сам об этом думал, – хмуро признался Глумов. – Сначала от «хвоста» избавиться надо.

– Вот для этого я и приехал, Андрюха, – тихо сказал Степанков. – Предупредить. Кто предупрежден, тот вооружен, говорят. Чемодан, по-моему, комбинацию нехорошую затеял. Он со мной по некоторым вопросам советовался, откуда я и догадался.

– Что за комбинация?

– За Чемодана менты взялись, а ему это совсем ни к чему. Он сейчас этих двоих пригрел, а на них уже целый букет висит. Они столько ментов покрошили… Дикие они какие-то! Короче, после того как его люди здесь пропали, Чемодан окончательно решил развязать этот узел. Он понял, что влип по-крупному. С одной стороны менты, с другой – эти головорезы, за которыми какая-то непонятная сила стоит. Чтобы от себя все подозрения отвести, Чемодан решил отправить их сюда – пускай, мол, они здесь с тобой сами разберутся. А чтобы от них раз и навсегда избавиться, он придумал ментам стукнуть, только чуть попозже – в тот самый момент, когда они тебе глотку перережут. Он надеется, что при задержании Бугая с его дружком прикончат. Тогда все концы в воду, и он в порядке. Как говорится, и невинность соблюдет, и капитал приобретет.

– А откуда у него гарантия, что Бугая с Джеком прикончат? А если по дороге возьмут или здесь, на месте преступления?

Степанков внимательно посмотрел на Глумова и печально сказал:

– Ты извини – сразу я тебе про это не сказал, а ведь я и буду эта гарантия, Андрюха!

Глава 12

Гуров решил еще раз поговорить с Машей Перепечко, чтобы уточнить некоторые детали, касающиеся ее связи с Глумовым. У него появилась новая информация относительно последнего, и он хотел удостовериться, действительно ли Маша не была осведомлена о близком прошлом Глумова.

Неожиданно выяснилось, что Маша, несмотря на протесты врачей, уже выписалась из больницы. Дома ее тоже застать не удалось. Оказалось, что неутомимая Маша уже давно на работе. Сильнейшее потрясение не сломило ее. Гуров невольно позавидовал такому неженскому характеру. Особой симпатии эта женщина у него не вызывала, но не уважать ее было невозможно.

Он созвонился с Машей по служебному телефону, чтобы договориться о встрече.

– В семь часов вечера я буду свободна, – суховато ответила Маша, которой, видимо, было не слишком приятно встречаться с человеком, видевшим ее в худшую минуту жизни. – Если вас устроит, подъезжайте в мой офис. Вы знаете, где это?

Гуров, разумеется, знал. Поехал он в офис один, без Крячко, – боялся, что в присутствии жизнерадостного друга Маша будет чувствовать себя скованно. Откровенно говоря, он вообще не надеялся узнать что-то новое. В тот страшный день, пережив огромный стресс, Маша Перепечко выложила практически все, что знала о Глумове, и вряд ли теперь может что-то к этому добавить.

Сотрудники рекламного агентства еще не разошлись, когда Гуров появился в офисе. Большую часть из них составляли молодые эффектные женщины, деловитые и уверенные в себе. Похоже, Маша Перепечко сознательно культивировала в своем бизнесе феминистский уклон. Мужчины тут были на вторых ролях.

Впрочем, зайдя в Машин кабинет, Гуров застал ее именно с мужчиной. Она давала какие-то указания высокому молодому человеку, модно и даже слегка вычурно одетому. Молодой человек держался раскованно, но почтительно и едва ли произнес за время разговора пару слов. Когда же появился Гуров, Маша недовольно поморщилась и отослала его.

– Одним словом, приготовишь к утру пробные образцы и покажешь! – строго сказала она молодому человеку. – И без самодеятельности. Только в том плане, как я тебе сказала, понятно?

– Будет сделано, Мария Ивановна! – прошелестел молодой человек и исчез.

Маша предложила Гурову садиться. Он обратил внимание, что, несмотря на все ухищрения, Маша сегодня выглядит не очень хорошо. Она была бледна и старалась меньше двигаться. Видимо, раны доставляли ей сильную боль. Гуров еще раз подивился характеру этой женщины. Тем не менее он счел неудобным не поинтересоваться о ее здоровье.

– Здоровье? Что вы имеете в виду? – немного раздраженно отозвалась Маша. – Я вполне здорова, если не считать того, что все мое прекрасное тело изрезано. Теперь вот придется на косметическую операцию ложиться. Не ходить же в шрамах – все-таки я не кавалерист-девица…

– Ну, сила воли у вас подходящая, – заметил Гуров.

– Сила воли мужиков мало интересует, – зло сказала Маша. – Мужикам сиськи подавай и прочие упругости. Извините, но я сегодня немного не в духе – вот и несу что попало… Вы хотели о чем-то со мной поговорить?

– Да, боюсь, мы теперь от вас не скоро отстанем, Мария Ивановна, – немного смущенно ответил Гуров. – Такая вот неприятная ситуация сложилась. Но мы должны найти и наказать преступников.

– Да, это было бы неплохо. Совсем хорошо было бы, если бы это не доставляло мне дополнительных мучений. Получается, что я в этой неприятной ситуации дважды жертва, и конца моим мучениям не видно. Вернулся мой муж, а здесь соседи, знакомые, недомолвки, намеки, я вся в бинтах, как египетская мумия… Что прикажете мне в такой ситуации говорить? Я изворачиваюсь, как умею, а тут вы со своими вопросами. Осталось только вызвать на допрос моего мужа и открыть ему глаза. И кто же будет наказан?

– Извините, Мария Ивановна, – сказал Гуров, делаясь очень серьезным. – Но, по-моему, вы путаете причину со следствием. Ваши неприятности происходят не от того, что вам докучает милиция. Может быть, не стоило так безоглядно бросаться в объятия малознакомого человека, тем более с таким неоднозначным прошлым?

– Что я могу вам ответить? – безнадежно сказала Маша. – Не станем же мы вместе с вами истолковывать мои сексуальные фантазии! Вы не женщина и все равно ничего в этом не смыслите. Мужчины чрезвычайно примитивны в этом отношении. Что касается личности Глумова… Он всегда чуть-чуть отличался от серой массы своих «корешей», как это тогда называлось. Была в нем некоторая… ну, романтичность, что ли, душевная красота… Правда, очень глубоко запрятанная. В других обстоятельствах он мог стать героем. К тому же он всегда был хорош собою и вызывал безотчетную симпатию. Когда я снова увидела его… – Она вдруг решительно махнула рукой и сказала совсем другим тоном: – Ладно, хватит об этом! Вы все-таки не исповедник. Вас интересуют факты, а не чувства, я правильно понимаю?

– Совершенно верно, – кивнул Гуров. – Хотя психологические мотивы тоже представляют определенный интерес. Вот вы так говорили про Глумова, что даже я проникся. Это замечательно, что вы обнаружили в нем положительные качества, но, боюсь, этим качествам уже не суждено реализоваться никогда. Вы действительно не представляете, чем сейчас занимается Глумов?

– Не стала даже спрашивать, – фыркнула Маша. – Чтобы, не дай бог, не разочароваться. Но уж, конечно, он занимался не благотворительностью. Это было ясно сразу. Но держался он как человек, повидавший мир и осознающий свое место в этом мире. И деньги у него имелись, я думаю, немалые.

– И вас все это не насторожило?

– А что меня должно настораживать? – пожала плечами Маша. – Я не работаю в органах. Меня интересовал Глумов как мужчина. Знать подробности мне не хотелось. Не хотелось, знаете ли, разбивать романтический ореол.

– Никогда бы не подумал, что такая женщина, как вы, так тянется к романтике, – проворчал Гуров. – Помните того орла, что выколот на плече у вашего Глумова? Сегодня мне доложили, что эта эмблема обозначает. Она указывает на принадлежность Глумова к преступной организации, которая действует в Южной Америке на сопредельной территории трех государств. Торговля кокаином. Там труднодоступный район и подходящий климат. Огромные деньги и тысячи загубленных жизней. А вы говорите, романтика…

– Я не занимаюсь преступными организациями, – отрезала Маша. – И не считала нужным копаться в биографии своего любовника. Меня связывало с ним совсем другое.

– Но неужели он совсем о себе не рассказывал? Может быть, какая-то обмолвка, намек…

– Абсолютно ничего. Мы говорили только о том, что с нами происходит в настоящий момент. Прошлого старались не трогать. Ни близкого, ни далекого.

– А о своих планах он ничего не сообщал?

– О планах? Нет, ничего. Он всегда был очень сдержан и не любил много разговаривать. Однажды я спросила его про этого орла. Он отшутился, но было видно, что ему неприятен вопрос, и больше я этой темы не касалась.

– Вы бывали у Глумова дома, не замечали у него ничего необычного? Оружия, например, каких-то странных вещей, пакетов?

– С наркотиками, вы хотите сказать? – иронически произнесла Маша. – Нет, ничего такого мне в глаза не бросилось. Глумов ничем не отличается от обычных людей, понимаете? Он не выглядит чудовищем.

– Ну, об этом речь и не идет, – сказал Гуров. – Хотя специфика деятельности, знаете, накладывает свой отпечаток. Например, сыщики становятся с годами ужасно занудными. Не думаю, что торговля кокаином смягчает нравы. Буду с вами откровенен, Мария Ивановна, меня очень беспокоит возвращение Глумова. Что у него на уме? Он приехал тайно, притащил за собой убийц… Может быть, он еще и чемодан с кокаином приволок? Вот в чем проблема!

– Не видела я у него чемодана, – ответила Маша. – Он, по-моему, налегке путешествует. Только – что мне показалось странным – совсем не пользуется кредитной карточкой. Предпочитает менять наличные в банке.

– Вы говорили, что расстались как-то неожиданно?

– Да, получилось немного странно, – болезненно поморщившись, сказала Маша. – Теперь-то я полагаю, что Глумов почувствовал слежку и предпочел смыться. А сначала я решила, что он банально меня «кинул». Как говорится, поматросил и бросил, – она горько усмехнулась. – Конечно, винить некого – сама виновата, но я привыкла, что культурные люди расстаются иначе. Хотя какая культура? В сущности, Глумов – человек первобытный, живущий инстинктами. Наверное, этим он и привлекателен… Но я, кажется, заболталась?

– Давайте немного ближе к обстоятельствам вашего расставания, – предложил Гуров. – Как это выглядело?

– Да никак не выглядело. Он позвонил мне на работу – не помню точно, какой это был день, – сказал, что хочет услышать мой голос. Мне было совершенно не до нежностей – мы запускаем очень важный рекламный проект, дел невпроворот, и вообще, я предпочитаю, когда инициатива в отношениях исходит от меня. Короче, я предложила ему отложить излияния на вечер. Но потом вспомнила, что вечером должна вести в ресторан представителей немецкой фирмы, с которой мы сотрудничаем, и сказала Глумову, что сама ему завтра перезвоню. Но назавтра закрутилась, забыла и позвонила только послезавтра. Звонила несколько раз – телефон не отвечал. Я наведалась к нему. В квартире не было ни одной его вещи, даже следов его пребывания не осталось. И я поняла, что он ушел.

– Не было предположений, куда он мог уйти?

– Ума не приложу! – сказала Маша. – Глумов жаловался мне, что Москва изменилась, что он ничего не узнает, что все, кого он знал, или умерли, или исчезли. Он очень неуютно себя здесь чувствовал. Не представляю, к кому он мог здесь прислониться. Даже квартиру, где он жил, подыскала ему я. Это квартира моей подруги. Конечно, Глумов не был со мной до конца откровенен, и, возможно, у него здесь все-таки остались друзья. Или подружки…

– Все может быть, – задумчиво сказал Гуров. – А он не хотел никуда уехать? Не поговаривал об этом никогда?

– Не припомню, – сказала Маша. – В конце концов, мы были всего лишь любовниками. У каждого своя жизнь. Мы оба понимали, что скоро расстанемся. С моей стороны это был романтический порыв, а Глумов… Глумову, наверное, просто некуда было деваться. Никакого подтекста в наших отношениях не было. Случайная, можно сказать, выдуманная встреча.

– Я, наверное, покажусь вам резонером, Мария Ивановна, – сказал Гуров, поднимаясь. – Но хотел бы напомнить о вреде случайных связей. К сожалению, люди забывают об этом, пока не почувствуют последствия буквально своей шкурой. На этот раз вам чертовски повезло, но такое везение бывает только один раз в жизни. Поэтому как только увидите где-нибудь около себя хотя бы тень Глумова или его приятелей, помеченных тем же орлиным клеймом, сразу же, не медля ни секунды, звоните мне. А сами куда-нибудь прячьтесь, чтобы и духу вашего не было, поняли?

Трудно было придумать большее испытание для деловой женщины, чем такая нравоучительная отповедь, да еще произнесенная устами мужчины, но Маша Перепечко сдержалась. Только ее бледное лицо вспыхнуло болезненным румянцем, а в глазах вспыхнул огонек, который при желании вполне можно было принять за ненависть.

– Это так серьезно? – спросила она. – Я имею в виду Глумова. Про тех двоих я уже поняла.

– Там, где наркотики, там шуток вообще не бывает, Мария Ивановна, – сказал Гуров. – Поэтому хорошенько запомните мои слова.

Он покинул рекламное агентство удовлетворенным. Ему не удалось узнать ничего нового, но зато все-таки удалось убедить Машу Перепечко поберечься. Вообще-то Гуров собирался предложить ей куда-нибудь уехать на время, но, пожалуй, это был бы уже перебор. Маша не пошла бы на это просто из упрямства. Тем более какой-то важный проект запускает. Но, по крайней мере, можно надеяться, что проект не помешает ей быть осмотрительной. Вряд ли Бугай с дружком захотят еще раз наступать на те же грабли, для них это смертельно опасно, но Глумов может на горизонте появиться, и Гуров очень надеялся, что в этот момент Маша вспомнит его предостережение.

Он сразу поехал в главк, но по дороге ему позвонил Крячко и возбужденным тоном предупредил, чтобы Гуров ехал в район Алтуфьевского.

– Ребята сообщили, что у Живаева в доме какая-то возня происходит. Кажется, зашевелились, гады!

Гуров сразу же изменил маршрут, но попытался выяснить у Крячко детали.

– Я сам ни хрена не знаю, – признался тот. – Сказали – срочно, я и рванул. Тебе вот только позвонил. Да там, на месте, разберемся! Лучше один раз, как говорится, увидеть…

Он отключился. Гуров не стал возобновлять разговор. Не стал он и звонить оперативникам, которые вели наблюдение за домом Живаева. Если сразу ничего не объяснили, значит, дело действительно срочное. Гуров боялся одного – как бы не опоздать. Если ребята кого-то возьмут без него, будет обидно, но если без него они кого-то упустят, это уже будет катастрофа.

Возле дома Живаева его встретил лейтенант Шестаков, который в одиночестве сидел в потрепанной «девятке» и с тоской смотрел по сторонам, явно завидуя тем, кто находился ближе к основным событиям.

– Что здесь такое? – поинтересовался Гуров. – Кого-то взяли?

– Никого пока не взяли, товарищ полковник, – ответил Шестаков. – Если бы вы не приехали, тогда, может быть, приняли бы такое решение. А теперь вам решать, что делать. Володин и Петровский там, в доме, вас дожидаются. А товарищ полковник, который перед вами приехал, на всякий случай с тылу зашел. Говорит, вечно у нас все задним ходом уходят. А в этом доме никакого заднего хода нет.

– Некоторые, лейтенант, и через балкон уходят, – заметил Гуров. – Невзирая на этаж. И не только у вас, между прочим. Но речь не о том. Что произошло-то?

– Одним словом, появились здесь недавно два замурзанных человека, – объяснил Шестаков. – В спецовках, чемодан при них – такой обтрепанный, в каких сантехники свою снасть носят. Ну, мы сначала так и подумали – сантехники, с профилактикой ходят. Только потом приметили – в одном подъезде они вообще не были, в другом всего пять минут каких-то крутились, а потом быстренько в наш зашли и тут уж стали все подряд квартиры обходить – вроде работают. Но Петровский, который на лестничной клетке торчит, вот что заметил – другие квартиры они быстро обскакали, а у Живаева минут пятнадцать пробыли, не меньше. А когда вышли, то вроде чемоданчик у них тяжелее стал. Так ему на первый взгляд показалось. А сейчас они наверх пошли, марку выдерживают – пока все квартиры не обойдут, не уходят. Боятся, что заподозрят.

– А вы уверены, что они точно не сантехники? – спросил Гуров. – Может, у Живаева кран потек?

– Я не знаю, товарищ полковник, – застенчиво сказал Шестаков. – Петровский сказал, что таких сантехников не бывает. А особенно его беспокоит, что они сначала вроде налегке были, а когда от Живаева вышли…

– Ладно, это я уже слышал, – перебил его Гуров. – Пойду погляжу, что там у вас за сантехники. Ты здесь тоже ушами не хлопай в случае чего. Этот дом какой-то заколдованный – мы тут постоянно кого-то упускаем.

Гуров оставил Шестакова и отправился в подъезд, где караулили Володин и Петровский. Он застал их на площадке третьего этажа. Оба находились в напряженном ожидании и то и дело нетерпеливо посматривали наверх. Они сообщили то же самое, что и Шестаков, только добавили, что опасаются, как бы «сантехники» не смылись каким-то иным путем, потому что их уже давно не видно, а то, что квартиру «пасет» милиция, даже дураку понятно.

– Ну, во-первых, иные пути у нас контролируют лейтенант Шестаков и полковник Крячко, – сказал Гуров. – Не на вертолете же они улетят! А во-вторых, если вы убеждены, что здесь дело нечисто, то кто нам мешает прямо сейчас подняться и побеседовать с этими «сантехниками»?

– Вас ждали, товарищ полковник, – сказал Петровский. – Нам ведь было приказано самостоятельных решений не принимать.

– Самостоятельные решения всегда надо принимать, – заметил Гуров. – Даже когда это запрещено приказом. Никуда от этого не деться, господа сыщики! Но ближе к делу. Мы с Володиным пойдем наверх. Ты, Петровский, нас здесь страхуешь. Если это наши клиенты, упустить их мы не имеем права.

Володин, коротко стриженный круглоголовый блондин, кивнул и решительно поставил ногу на ступеньку.

– Я впереди пойду, товарищ полковник, – предупредительно сказал он. – Мало ли что.

– Хочешь сказать, что старому хрычу такое серьезное дело не по зубам? – посмеиваясь, спросил Гуров. – Ну, тогда ступай! Посмотрю, как вы без меня справляетесь.

Володин начал подниматься вверх по лестнице. На ходу он озабоченно вертел головой – видимо, прикидывал, с какой квартиры лучше начинать проверку. В подъезде было тихо. Не хлопали двери, и не бухали по ступеням тяжелые шаги работяг.

– Они на самый верхний этаж поднялись, – вполголоса сказал Володин. – И уже долго там торчат. Может, почуяли что-то?

– Тебе виднее, – сказал Гуров. – Смешнее всего будет, если мы застанем их за сменой какого-нибудь сифона и нас попросят подержать инструмент, раз уж мы все равно здесь и нам нечего делать.

– Все может быть, – согласился Володин. – Но вот Петровский убежден, что это не сантехники. У нас просто времени не было связаться с их коммунальным хозяйством, а то бы обязательно проверили…

Он вдруг замолчал, остановился и начал прислушиваться. Гурову тоже показалось, что он слышит наверху какой-то шорох. Он предостерегающе поднял руку, отстранил Володина и стал быстро подниматься. Володин тоже ускорил шаг.

Теперь они совершенно ясно услышали легкий шум на верхней площадке, который через секунду оформился в топот человеческих шагов. Кто-то торопливо шел им навстречу.

Еще через секунду они встретились. Перед Гуровым появились двое работяг в засаленных тужурках и надвинутых на лоб кепках. У одного в руках был моток толстой проволоки, а у другого – объемистый чемоданчик, который помнил, наверное, не одно социалистическое соревнование. Чемоданчик действительно казался тяжелым. Работяги спешили изо всех сил и, наклонив головы, попытались проскочить мимо оперативников. Гуров встал у них на пути.

Две пары настороженных глаз уставились на него. Эти двое были неважными актерами – он понял это сразу. За настоящих сантехников их мог принять только неопытный наблюдатель. Одежда, конечно, сильно меняет облик, но парни выглядели слишком сытыми и слишком большими здоровяками для той категории работяг, которая известна своей склонностью к горячительным напиткам. И руки у них были совсем не рабочие – возможно, они тягали этими руками штангу и молотили боксерскую грушу, но представить в этих руках сантехническую снасть было невозможно. Даже сейчас эти руки были абсолютно чистыми и холеными.

– Минуточку, граждане, – сказал Гуров, в душе которого мгновенно вспыхнул огонек надежды. – Мы из милиции. Если не возражаете, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Один из «сантехников» нервно повел шеей и густым голосом осведомился:

– А если возражаем?

– В таком случае продолжим разговор в другом месте, – жестко сказал Гуров.

– А в чем, собственно, дело, начальник? – нагловато спросил второй работяга. – Мы на работе. Нам еще сто квартир проверить надо.

– Нам тоже кое-что надо проверить, – сказал Гуров. – Для начала ваши документы.

– Какие документы? С какого перепугу я на работу документы должен носить? Звони к нам в контору, если есть проблемы. Тебе там все скажут.

– Согласен. Давайте дойдем до вашей конторы, – предложил Гуров. – Это ведь, наверное, недалеко?

– Это недалеко, – произнес обладатель густого голоса. – Но нам туда не надо. Говорят вам, у нас еще сто квартир в списке…

– А все-таки вам придется пройти с нами, – невозмутимо сказал Гуров. – И еще один вопрос – ну-ка, покажите, что там у вас в чемоданчике!

«Сантехники» напряглись. Сейчас они буквально ели глазами оперативников. Гурову даже показалось, что он слышит, как в их головах щелкают спасительные варианты. Но они еще надеялись уйти с малыми потерями.

– Слушай, начальник, милиции вообще нечего делать, что ли? Вяжетесь к простым работягам… Чего у нас в чемоданчике?! Известно чего – инструмент, запчасти…

– А слабо показать? – с угрозой в голосе произнес Володин.

– А почему слабо? – равнодушно отозвался тот, кто этот самый чемодан и держал. – Смотри на здоровье!

Он обеими руками приподнял на уровень груди чемодан и вдруг с коротким рыком бросился прямо на Гурова. Второй рванул за ним следом, точно они были связаны жестким буксиром.

На Гурова точно лавина обрушилась. Но он ожидал чего-то подобного и среагировал мгновенно. Успев увернуться от тяжеленного чемодана, он выставил ногу и подсек летящего вниз «сантехника». Тот клюнул вниз носом и, выронив свою ношу, опустился прямо на кулак Володина. Послышался громкий хруст, а потом шум упавшего тела.

Второй работяга с ходу перемахнул через перила, спрыгнул вниз и, не оглядываясь, помчался вниз по лестнице. Володин развернулся и бросился в погоню. По лестнице раскатился грохот подкованных каблуков.

Гуров достал из кармана наручники и быстро пристегнул запястье поверженного «сантехника» к металлическому пруту лестничных перил. Потом он выпрямился и прислушался. Внизу взвизгнула дверь, и все стихло. Гуров отставил в сторону чемодан, у которого от удара о каменный пол раскрылась одна застежка, и неторопливо спустился на четвертый этаж. Там он позвонил в квартиру Живаева и стал ждать, когда ему откроют.

Это произошло не сразу. За монументальной дверью царила тишина, но Гуров мог поклясться, что слышит надсадное, полное ужаса дыхание человека, изнутри приникшего к дверному глазку.

– Открывайте, Живаев! – громко сказал он. – Хватит валять дурака. Я знаю, что вы дома.

Внизу снова послышался топот и бормотание нескольких голосов. Через минуту на площадку поднялись Володин, Петровский и полковник Крячко, который выглядел чрезвычайно довольным, хотя лоб его украшала свежая, внушительных размеров ссадина. Они вели второго «сантехника». Он был без кепки, в наручниках и с подбитым глазом.

– Представляешь, Лева, какой гад? – с веселым возмущением сказал Крячко. – Карате на мне вздумал показывать! Видал, как внешность попортил?.. Ну уж и я ему приложил! Безо всякого карате – от души просто!.. А у тебя тут что?

– Да вот сопит кто-то за дверью, – сказал Гуров и ударил кулаком по гладкой металлической поверхности. – Долго будем притворяться, Живаев?

Щелкнул замок, и в открывшемся проеме появилось бледное лицо Живаева. Он натянуто улыбнулся и с фальшивым радушием сказал:

– Ба! Знакомые все лица! А я вздремнуть прилег, сразу-то и не услышал… А вы по делу или опять просто так заглянули?

– Пришли выяснить, что у тебя, Живаев, из квартиры вынесли, что ты так долго и тщательно скрывал.

– Да бог с вами, начальник! Кто у меня вынесет, тот и часа не проживет.

– Такой крутой? А вот этих ребят ты знаешь? – Гуров указал на «сантехника» с подбитым глазом.

– Первый раз вижу, – без запинки ответил Живаев.

– Ну, так, – решительно сказал Гуров, вдавливая хозяина в квартиру и проходя вслед за ним. – Ведите, мужики, сюда обоих! И чемодан несите! Да еще пригласите кого-нибудь из соседей в качестве понятых. Мы сейчас подтверждать факты будем.

– Чемодан не наш, – вдруг сказал задержанный.

Все повернулись к нему, а он, задрав голову, отчеканил, как заученный урок:

– То есть чемодан наш, а что внутри – не наше. Вот этот сунул нам, попросил в мусор по дороге выкинуть.

На лице Живаева в одно мгновение отразилась целая гамма чувств. Он вытянул вперед короткую мускулистую руку, ткнул пальцем в сторону «сантехника» и выкрикнул:

– Врешь, падла! Это не мое! Я ничего вам не давал!

– Мнения разделились, – прокомментировал Крячко. – Только дискуссия ваша, ребята, не имеет смысла. На содержимом чемодана наверняка остались отпечатки пальцев. Экспертиза точно скажет, кто кому давал и кто брал.

Живаев остолбенело посмотрел на него, потом на Гурова и вдруг обреченно махнул единственной рукой:

– Хрен с вами, начальники! Ваша взяла! Только прошу принять во внимание – что за дрянь у меня хранилась, понятия не имею. Даже и не заглядывал никогда. Просили спрятать – спрятал. Попросили отдать – отдал. Больше ни в чем не виновен.

Гуров оглянулся по сторонам. Гостиная уже была полна народу – здесь были оба задержанных и все оперативники, за исключением Шестакова. Кроме того, Володин привел из квартиры напротив пожилых супругов, которые должны были исполнить роль понятых. Петровский держал в руке тяжелый чемодан «сантехников». Гуров поманил его и указал на стол.

– Положи сюда! – распорядился он. – Сейчас произведем вскрытие. Граждане, вы узнаете этих джентльменов?

Пожилые супруги со страхом уставились на хмурых здоровенных парней в наручниках. Потом мужчина осторожно сказал:

– Ну да, вот только что заходили… Сказали, из жилищной конторы, с профилактикой. Пробежались быстренько по санузлу, по кухне, попрощались и ушли. А что случилось-то? Неужели бандиты?

«Сантехник» с густым голосом укоризненно посмотрел на него и презрительно пробасил:

– Ты, батя, говори, да не заговаривайся! Какие мы тебе бандиты? Тебя хоть пальцем кто тронул? Что ж ты мелешь?

Мужчина смутился и отступил за Гурова.

– Нет, вообще-то вели себя культурно, претензий у нас не имеется… – пробормотал он.

– Дело не в претензиях, товарищи, – сказал Гуров. – Вы подтверждаете, что эти граждане были у вас с этим чемоданчиком?

– Ладно, не томи, полковник! – грубо сказал все тот же задержанный. – Были. Наш чемодан. А что в нем – не знаем. Нам приказали – забрать у этого хрена пакет. Мы и забрали.

– Кто приказал?

– Ну, это не тот вопрос, – буркнул «сантехник». – Забыл я что-то. Ты гляди, что в чемодане. Может, и базар-то не из чего разводить.

– Открывай, Петровский! – скомандовал Гуров.

Петровский отомкнул крышку. Внутри чемодана не было никаких инструментов. Там лежал объемистый пакет, запаянный в толстый полиэтилен зеленого цвета с серебристым отливом.

– Подарок на Рождество, – сказал Крячко.

– Вспарывай! – приказал Гуров.

Петровский достал из кармана складной нож и разрезал пластиковую оболочку. Под ней, завернутые в плотную бумагу, обнаружились небольшой пузатый кейс необычного вида, перехваченные резиновым кольцом документы, пачка денег, два пакета с белым порошком и коробка, в которой в специальных углублениях лежал длинноствольный пистолет с глушителем. Гуров поднял голову и в упор посмотрел на «сантехника».

– А говоришь, не бандиты! – сказал он.

Сзади тихо подошел Крячко и отвел Гурова в сторону.

– Лева! Я сейчас его телефон проверил, – негромко сказал он. – Знаешь, куда он только что звонил? Он Чемодану в офис звонил! Так что тот наверняка уже в курсе последних событий.

Глава 13

К югу от поселка, где берег был скалистый, имелось укромное место, куда редко кто забредал – никому не интересно сбивать обувь об острые камни. Да и вообще там нечего было делать нормальному человеку – ни порыбачить, ни искупаться толком. Влюбленные тоже туда не ходили, слишком там было жестко и неуютно. В этой расщелине, выходящей к морю, и договорились встретиться Глумов и Степанков.

Прошли сутки после того, как Степанков появился в поселке. Он не стал здесь останавливаться и на ночь вернулся в город, который находился в пятидесяти километрах. Они решили, что им не стоит встречаться на виду у всех, и Глумов объяснил, как найти место, где их никто не увидит.

Ночью Глумов спал вполглаза. Он не верил Степанкову. Однажды тот уже пытался его подставить, и глупо было бы надеяться, что в нем проснется совесть. Да и какая ему выгода помогать Глумову? Это же все равно что самому совать голову в петлю. Чемодан не простит измены. При любом раскладе Степанков будет держаться своих. Возможно, он не слишком комфортно себя чувствует, заманивая Глумова в ловушку, но уж лучше чувствовать себя подлецом, чем вообще ничего не чувствовать, валяясь где-нибудь на городской свалке с пулей в башке. Глумов не осуждал Степанкова – жизнь диктует свои законы, и благородству в ней нет места. Но покорно идти на убой Глумов тоже не собирался.

По идее, он мог бы попробовать уехать, но это был не самый удачный вариант. Его выследили и далеко уйти не дадут. Да и самому ему надоело уже бегать. Он решил разобраться с Бабалу и Бугаем – значит, нужно довести дело до конца. Еще неизвестно, кто кого. Бабалу опасен, но он в чужой стране, Бугай – тупица. Степанков – тертый калач, но ему не слишком-то хочется на старости лет влезать в чужие разборки. Он, скорее всего, будет стараться сделать так, чтобы Глумов скрылся. Это единственный положительный вариант, который мог иметь право на существование. Степанков будет ему помогать, но не из-за огромной любви к нему, а просто чтобы лишний раз не пачкать руки в крови. Для Чемодана Бабалу и Бугай сейчас гораздо опаснее Глумова. Он уже, наверное, сто раз раскаялся, что связался с этими обезьянами. Милиция, наверное, уже дышит ему в затылок. Но ему заплатили большие деньги. Отдавать их жалко, поэтому ему нужно поскорее избавиться от опасных свидетелей. Глумова он, конечно, тоже хочет прикончить, но во вторую очередь.

Обдумав все это, Глумов пришел к выводу, что до определенного момента ему не следует чрезмерно опасаться Степанкова. Их главная задумка – сделать так, чтобы Бабалу и Бугая прикончили менты, – похожа на правду. Такой выход был бы для Чемодана максимально удобным. Он бы тогда умывал руки. Если бы гости из далекой страны умолкли навеки, ментам нечего было бы предъявить Чемодану. Наверняка Степанков заряжен именно на это – в первую очередь избавиться от «друзей». Про тайные его мысли Глумов не знал, но надеялся ухватить какой-нибудь намек в разговоре.

На место встречи он пришел на полчаса раньше, чем договорились. Море было темным и неприветливым. До самого горизонта тянулись по небу серые растрепанные тучи. Ни единого человека на берегу, ни одной лодки в заливе. Глумов занял удобную для наблюдения позицию и стал ждать. Рукоятка пистолета в кармане была согрета теплом его ладони. Он был готов к чему угодно.

Ровно через полчаса где-то в отдалении прошумел автомобильный мотор, а через некоторое время из-за камней появилась грузная фигура Степанкова. Он двигался осторожно, неуклюже, то и дело спотыкаясь. По сторонам почти не смотрел, но Глумова заметил и махнул издали рукой. Глумов не ответил, а еще раз внимательно окинул взглядом окрестности. Но, похоже, Степанков действительно был один.

– Ну, брат, выбрал ты местечко! – с упреком сказал он, когда добрался до места, где стоял Глумов. – Все пятки посшибаешь! Я ведь уже немолодой, чтобы козлом по горам скакать!

– Ничего, жирок растрясти – для здоровья полезно, – ответил Глумов. – Ну что у тебя нового?

– Отзвонился вчера Чемодану, – вытирая со щек и со лба пот, сказал Степанков. – Сказал, что нашел тебя.

– Это понятно, – усмехнулся Глумов. – Дальше-то что?

Степанков поднял на него тяжелый взгляд.

– Как я тебе и говорил – твои кореша уже сюда выехали. Чемодан намекнул, что у них там какие-то неприятности начались, так что все удачно совпало. – Он сердито покривил рот. – Еще бы не неприятности! Эти уроды везде наследить успели! Ментов разозлили до предела. Кстати, о ментах… Говорят, твой портрет по всей территории разослали. Ты там молодой, красивый. Правда, значишься как Глумов, но не дай бог, не дай бог… тут тебя на заметку еще не взяли?

Глумов вспомнил про следователя, проверявшего его документы, и мысленно выругался. В паспорте он Смолянинов, но у ментов глаз наметанный, и если была на него ориентировка…

– Ментам-то откуда про меня известно? – грубо спросил он, подозрительно разглядывая мрачное лицо Степанкова.

Тот тряхнул головой, словно вспомнил что-то важное.

– Совсем забыл тебе сказать! – объявил он. – Ты ведь с Машкой Перепечко крутил, так? А после того как ты смылся, твои дружки ее проведали…

– Что?! Что они с ней сделали? Это ты их навел, сука!

Глумов, не помня себя от ярости, шагнул прямо на Степанкова. Рука его сама собой вырвала из кармана пистолет. Степанков невольно попятился, споткнулся о камень и, неловко взмахнув руками, шлепнулся задом о землю. Глумов тут же остановился, словно очнувшись, и, хмуро посмотрев на побледневшего Степанкова, медленно спрятал пистолет.

– Ну ты дурной! – убежденно произнес Степанков. – Вы там в горах все такие, что ли?

– Это ты дурной, если думаешь, что я верю каждому твоему слову, – сказал Глумов. – Кто, кроме тебя, знал, что я встречаюсь с Машкой?

– Кто?! Да пол-Москвы об этом знало! – возмущенно воскликнул Степанков. – Или ты думаешь, что никто ничего не видит? Ты мотался с ней по кабакам, знакомился со всеми подряд. Или ты думаешь, никто тебя не узнал? Она сама трещала на каждом углу – Глумов, Глумов!.. Скажи спасибо, что я тебе паспорт организовал, а то бы вся страна знала тебя сейчас в лицо. Видел тебя с ней кто-то из людей Чемодана. Ну а Чемодану про тебя я сказал, это верно. Но этот вопрос мы, кажется, уже обсуждали. Может, подумаем, как нам из всего этого выкрутиться? Дай руку!

Глумов помог ему подняться. Степанков, сердито сопя, отряхнул брюки и поднял голову.

– Короче, вот такие дела, Глумов! – сказал он примирительно. – Предлагал я тебе когти рвать, а получается, что тебе вообще отсюда сваливать надо. Не принимает тебя Россия! Не будет тебе здесь удачи.

– Тоже мне, пророк нашелся! – зло бросил Глумов. – Патриот российский! Я здесь родился и прав не меньше тебя имею. А менты меня ищут со слов Машки. Им Бугай с Джеком нужны, а не я.

– Уверен? – прищурился Степанков. – Ты, значит, чистый, как новорожденный ягненок? Только паспорт у тебя – один липовый, а другой американский. И занимался ты неизвестно какими делами неизвестно где. И за тобой по следам вурдалаки ходят. И ты двоих честных российских граждан замочил мимоходом. А так у тебя все в порядке!.. Ну, тебе виднее. Но мой тебе совет – как только будет просвет, рви отсюда как можно дальше! Я тебе препятствовать не стану, скажу, что не справился с таким молодым и прытким. Может, вспомнишь меня когда-нибудь добрым словом.

– Когда венок тебе на могилу буду класть, – отрезал Глумов. – Ты сначала заслужи его, доброе слово! Кто вместе с Бугаем приедет?

– Да неважно кто, – угрюмо сказал Степанков. – Какая разница? Чемодан никого из своих больше подставлять не будет. Отвезет эту парочку сюда – и прошла любовь. Их на тачке везут. Средняя скорость – сто двадцать в час. Водилы меняются, чтобы без остановок. В Москве слишком горячо стало. Считай, ночью они уже здесь будут. Думаю, они сразу же захотят тебя навестить, чтобы с утреца уже свободными себя чувствовать.

– Ну, смотри, Кенарь, если кинешь меня!.. – неопределенно пообещал Глумов. – Я ведь так просто вам не дамся. А уж тебя в первую очередь постараюсь угробить, не сомневайся!

– Да я и не сомневаюсь, – сказал Степанков, мстительно сверкнув глазами. – Я и так уж стараюсь спиной к тебе не поворачиваться. Навязался ты на мою голову! Лучше бы ты сдох там, в своих джунглях! Какого черта ты сюда приперся? Кому ты здесь нужен? Нет тебе здесь места, сволочь! Все места заняты, вагон отправляется, понял?! Я одного хочу, чтобы ты отсюда убрался и оставил нас всех в покое. А ты уперся, как баран, да еще угрожаешь. Кому ты угрожаешь, мразь?! Да если бы я захотел, ты давно бы в канаве валялся с перерезанной глоткой! Дойдет это когда-нибудь до твоей тупой башки? Это благодаря мне ты до сих пор жив, скотина! И не смей меня называть Кенарем! Еще раз услышу – влеплю пулю в башку без разговоров!

Он был взбешен и распалялся все больше. Наклонив голову, он выкрикивал злые слова, и слюна летела из его раскрытого рта. На бледных щеках выступил лиловатый румянец.

Глумов выслушал его проклятия с каменным выражением на лице. Когда же Степанков немного выдохся и замолчал на секунду, Глумов поднял руку и сказал:

– Ладно, хорош! Поговорили! Не упирайся, я тебя понял. За Кенаря извини. Дурная привычка. Больше ни разу не вспомню, обещаю. И вообще, зря ты обижаешься. Я же не обижался, когда ты мне про мои грехи пел. А мне доверяться никому нельзя. Такая у меня сейчас полоса. Ты говоришь, двоих я угробил? Это верно. Но это была самооборона. Промедли я хоть секунду, и разговаривал бы я сейчас с Бугаем, а не с тобой. А больше никаких грехов на мне нет. Но ты прав – не приживаюсь я тут, не идет это дело. Видно, сильно я за эти годы изменился, чужим стал. Только вот вопрос – уйти теперь тоже не так просто. Прежде всего мне от Бабалу с Бугаем избавиться надо.

Степанков угрюмо смотрел на него, непроизвольно сжимая кулаки, но самая сильная вспышка ярости уже прошла. Он постепенно успокаивался и наконец сказал почти нормальным тоном:

– Вот с этого и надо было начинать, а не разборки тут со мной устраивать… Без меня тебе эту проблему не решить, и ты это отлично знаешь. А я тоже по рукам и ногам скован. У меня приказ Чемодана – эти двое должны здесь сгинуть в любом случае, но лучше всего, если их менты кончат. Если удастся их столкнуть, я думаю, твой Бабалу до последней капли крови драться будет, и все получится как надо. Весь вопрос: как это сделать? Чемодан надеется, что ему удастся ментам наживку кинуть. Говорит, что уверен – в течение суток они здесь будут. Вряд ли, говорит, в большом количестве – для этого приказы нужны, согласования всякие. Скорее всего, приедет полковник Гуров со своим дружком – они заводные ребята и вряд ли упустят такой шанс. Конечно, они могут попросить поддержку у здешних ментов, но для нас это не самое страшное. Самое страшное, если твоих дружков возьмут. Им солидный срок будет грозить, скорее всего, пожизненный, и молчать они не будут. Да, честно говоря, если и тебя возьмут, нам тоже крышка. Так что у нас с тобой задача – в игольное ушко пролезть и не поцарапаться.

– Ты Чемодану про меня что сказал?

Степанков пожал плечами:

– Пришлось сказать, что ты здесь, в поселке. А что было делать? Меня за этим послали. Сказал: дом покажу на месте.

– И ведь покажешь! – усмехнулся Глумов. – Куда денешься? Нож тебе к горлу приставят – стриптиз покажешь, не то что дом.

– Допустим, дом я покажу, – согласился Степанков. – Но мы-то с тобой наготове будем. Если к тому времени менты объявятся, постараюсь, чтобы они нас заметили. Пока они с Бугаем тягаться будут, мы в сторонке отсидимся, посмотрим, чья возьмет. Ну а если Бугая будет счастье, то недолгим оно будет. Думаю, возражений не имеется?

– Возражение только одно. Не видел еще ни разу, чтобы в стороне отсидеться можно было. Влезем в это дерьмо по уши, тогда точно мне отсюда никуда не уехать. Ты в какой гостинице остановился?

– В «Морской», – поколебавшись, ответил Степанков. – В двести четырнадцатом. Видишь, я с тобой по-честному.

– Бугай туда должен прийти?

– Туда.

– Тогда сделаем так, – решительно сказал Глумов. – Как только они появляются, ты их сажаешь в машину и везешь туда, куда я тебе укажу. Это недалеко – первый дом у дороги вчера видел? Он пустой. Скажешь, что я там. Остальное уже моя забота.

– Э, так дело не пойдет! – замотал головой Степанков. – Ты их кончишь, а мне что делать? Их опознают в гостинице, скажут, что они ко мне в номер приходили, а я по своему паспорту зарегистрирован… А если тут следом полковник Гуров нагрянет? Ты, может, и смоешься, а меня в этот же день возьмут на дороге.

– А тебе не приходило в голову, что тебя в любом случае возьмут? – спросил Глумов. – Или кончат. Из тебя Чемодан козла отпущения хочет сделать, а ты под его дудку пляшешь. Между тобой и Чемоданом прямой связи нет, вот он тебя и выбрал. В случае чего всегда откреститься можно. А если тебя пристукнут, он не расстроится.

– Может, и так, – сумрачно произнес Степанков. – Только лучшего выхода у меня все равно нет. Мой бизнес легальный, но Чемодан его негласно контролирует. Если он захочет, у меня будут такие неприятности, что сегодняшние покажутся детской забавой. Даже если меня здесь положат, по крайней мере, дети мои будут обеспечены, и им не придется с протянутой рукой ходить.

– А у тебя дети есть? – с интересом спросил Глумов. Это было как-то неожиданно – Кенарь обзавелся потомством, Кенарь – заботливый папаша!

– Есть дети, двое, – подтвердил Степанков. – Старший уже школу кончает. Сейчас, сам знаешь, без бабок никуда, а я не хочу, чтобы мой сын, как мы когда-то, в переулках стволами размахивал. Я хочу, чтобы он престижный институт кончил, чтобы образованный и уважаемый человек был. Чтобы его не спрашивали каждый раз: «А за что вы сидели свой последний срок?» И чтобы он по заграницам не за наркотой ездил, а, например, дипломатом…

– Эка ты куда махнул! – засмеялся Глумов. – Дипломатом! Но вообще ты молодец. Я не ожидал, что ты папашей стал! Мне до тебя как до Луны в этом смысле. Как-то пока не приходило в голову наследником обзавестись. Может, потому что наследства никакого нет?

– Стабильности у тебя нет! – назидательно заметил Степанков. – А с возрастом начинаешь понимать, что главное в жизни – стабильность.

– Ага, и поэтому ты здесь! – саркастически сказал Глумов.

– Само собой, – кивнул Степанков. – Для поддержания стабильности.

– Сочувствую, – сказал Глумов. – Но лучшего выхода все равно не придумать. А хочешь подстраховаться, сделай так, чтобы наши гости в гостиницу не заходили. Дождись их на улице. В машине посиди. Неудобно, но зато спокойнее. Лучше ничего не придумаешь. Я, конечно, понимаю, что для тебя выгоднее, если Бабалу меня первым замочит, а потом его вместе с Бугаем грохнут. Вы или менты – не важно.

– Ну это ты зря, – покачал головой Степанков. – Против тебя я ничего не имею. Даже после всего, что ты мне тут наговорил.

– Я тоже против тебя ничего не имею, – спокойно ответил Глумов. – Даже после всего, что ты мне сделал. Но спиной к тебе я тоже поворачиваться не стану. Так что давай не будем торговаться. Дам тебе хороший совет. Прямо сейчас возвращайся в город, выпишись из гостиницы и сиди на стреме, пока наши кореша не появятся. Потом бери их и волоки сюда. Сам можешь не появляться. Мне их повадки известны, попробую сам управиться.

– А не хочешь попробовать ментов дождаться?

– Еще вопрос, прибудут ли они вообще, – возразил Глумов. – А если и прибудут, то наверняка опоздают. К тому времени здесь уже гробовщики нужны будут, а не менты. И мы с тобой далеко будем. Ты, главное, сделай так, как я тебе говорю, не пожалеешь. Это очень важно – потом ни о чем не жалеть, – и он многозначительно посмотрел Степанкову в глаза.

– Ну я тебя понял, – сказал тот. – Попал я на старости лет!

– Послушайся хорошего совета, и все будет путем, – сказал Глумов. – В общем, я ухожу. А ты пяток минут подожди и тоже сваливай. У тебя еще дел много. И мне западню готовить надо. Все предусмотреть, все в голове проиграть. И ты хорошенько подумай!

Он повернулся и пошел, перепрыгивая через камни. Через минуту он уже скрылся за скалой и выбрался на тропинку, которая вела в сторону поселка. Он был настороже до тех пор, пока не убедился, что по дороге его не подстерегает засада. Берег был пуст. Кажется, пока Степанков вел с ним честную игру. Но это не исключало, что дальше не будет сюрпризов.

Глумов спрятался за камнями и подождал, пока Степанков пойдет обратно. Тот возвращался неторопливо, тяжело шагая по каменистой тропе, одышливо втягивая ртом воздух и поминутно вполголоса чертыхаясь. По сторонам он не смотрел и, кажется, ничем не был озабочен, кроме того, как добраться до машины, не испортив башмаков.

Поднявшись наверх, он пару минут приходил в себя, а потом побрел к поселку, но, не дойдя до него, свернул и направился к дороге, где оставил машину. Еще через минуту Глумов услышал удаляющееся урчание мотора. Похоже, Степанков точно не обманывал его и был один.

Но Глумову хотелось убедиться, что и все остальные слова Степанкова тоже не являются ложью. Он вернулся в поселок, спокойно позавтракал и отправился в город. Чтобы добраться туда, нужно было выйти на дорогу и поймать попутку. Ехать было недалеко – за полчаса запросто можно было обернуться. Глумов хотел проверить, точно ли Степанков остановился в гостинице «Морская» и как он проводит там время. От этого зависело, что предпримет Глумов ночью.

Он действительно намеревался собрать всю компанию в доме Панкрата. Но чтобы не возникло никаких неожиданностей, Глумов решил, что будет поджидать гостей у дороги. Будет немного холодновато, но зато безопасно. Если силы противника окажутся превосходящими, он попросту растворится в ночи. Где он обитает, Степанков точно не знает до сих пор. У него хватит времени забрать багаж и смыться подальше. Глумов даже придумал, каким путем он будет уходить. У причала еще оставались лодки. Конечно, это будет не очень красиво по отношению к их хозяевам, но в жизни часто приходится поступать некрасиво, с этим ничего не поделаешь. Превратиться в холодный обезображенный труп – в этом тоже красоты немного.

Лида с утра куда-то убежала, и Глумов мог быть уверен, что она не видела, как он уходил и возвращался. При том, что в маленьком поселке все люди как будто бы на виду, именно здесь жители мало интересовались, чем занимается сосед, во всяком случае, так казалось Глумову, и он полагал, что не ошибается. Даже исчезновение Панкрата не вызвало у людей большого любопытства. О нем говорили один день, а потом каждый занялся своими делами. Никто не торопился повторно вызывать милицию, хотя Панкрат так и не вернулся. Собака Флейта уже не сидела дома, а ходила кормиться по дворам. Ей кидали куски, но имени хозяина при этом не вспоминали. В такой обстановке Глумов, конечно, чувствовал себя гораздо увереннее, чем если бы за каждым его шагом следили десятки любопытных глаз. Однако внутренний голос постоянно твердил ему, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и нужно поскорее уносить ноги.

Глумов именно это и собирался сделать. Впереди оставалось совсем немного времени до того, как он пустится в дальнейшие странствия. Теперь он не будет терять ни минуты. А Риберо еще предстоит выяснить, что случилось с его посланцами в далекой России. Пока он будет выяснять это и переваривать, Глумов будет далеко. То, что милиция ищет какого-то Глумова, не имеет значения – когда предъявляешь американский паспорт, на тебя даже смотрят совсем по-другому. Никому и в голову не придет сличать фотографию из этого достойного документа с вывешенным на стенде портретом, тем более что английским он владеет неплохо, а нервами еще лучше.

Глумов вышел к шоссе и приготовился голосовать. В этот момент запылила дорога, по которой он только что шел, и к перекрестку выехала новенькая «девятка» цвета спелой сливы. Стекла в ней были абсолютно прозрачные, и ясно было видно, что в машине сидят двое. Один за рулем, другой – на заднем сиденье. Подъехав к перекрестку, оба повернули головы в сторону Глумова, и водитель нажал на тормоза.

Глумову это совсем не понравилось. Машина могла появиться только из поселка, но он был уверен, что до сих пор ее там не встречал. Ничего удивительного, конечно, – машины придумали как раз для того, чтобы ездить на дальние расстояния, и она могла прикатить откуда угодно и по какой угодно причине. Но сейчас нужно было относиться с осторожностью к любой мелочи.

Водитель «девятки» опустил стекло и крикнул:

– До города подбросить, земляк?

У него было худощавое лицо и живые насмешливые глаза. Вопрос он задал таким тоном, будто возможность подбросить незнакомца до города радовала его до бесконечности. Его спутник имел лицо упитанное и был широк в плечах. На Глумова он смотрел без особого интереса, но подбросить, видимо, тоже не возражал.

Глумов немного помедлил с ответом, разглядывая незнакомых ему мужчин. Что-то в них ему сильно не нравилось. У машины были местные номера, и повадки у этих людей были не такие, как у «шестерок», но Глумову страшно не хотелось садиться в их машину. Однако размышлял он всего несколько секунд, а потом весело сказал в ответ:

– Ну, подбрось, коли не шутишь! Кто ее знает, когда тут уедешь?

– Ну, садись! – так же жизнерадостно произнес водитель. – В компании веселее. А то у меня приятель такой молчун – слова из него не вытянешь! Верно, Федя?

Мордастый Федя индифферентно пожал плечами. Глумов приблизился, потянулся рукой, чтобы открыть заднюю дверцу, но водитель предупредительно сказал:

– Ты вперед садись, а то у нас там на заднем хозяйство кое-какое…

В его любезном тоне проскользнуло что-то невыносимо фальшивое, да к тому же Глумов успел уже заметить, что ничего особенного на заднем сиденье, кроме молчаливого Феди, нет. Но он послушно обошел машину и сел на переднее сиденье рядом с водителем. Отказываться было бы слишком глупо и подозрительно.

«Так, что-то тут затевается, – подумал он. – Один за спиной, другой рулит… Или они бомбить меня хотят, или…»

Как действуют грабители на автодорогах, ему было отлично известно – удавка на шею, труп в овраг, и ищи ветра в поле. Глумов решил, что на эту удочку они его не поймают. Да и как-то не тянули эти двое на грабителей, чересчур интеллигентно выглядели, что ли? Но на всякий случай он бесшумно опустил в кармане предохранитель пистолета.

Водитель тронул с места и сказал:

– Ну про Федю ты уже знаешь. А меня Алексеем зовут. Тебя-то как?

– Андрей, – коротко сказал Глумов. Врать было ни к чему – если вдруг придется предъявлять документы, возникнут лишние вопросы.

– Давно в наших краях? – полюбопытствовал Алексей.

– Недавно приехал, – сказал Глумов. – Нервишки поправить. Знакомые посоветовали. Говорят, тихо тут у вас.

– Вообще тихо, – согласился Алексей. – Только вот совсем недавно в этом поселке человек исчез. Тоже тихо, кстати. Вечером был, а утром исчез. А вот вчера вечером труп его выловили в одной тихой бухточке. С пулей в сердце. А так все тихо…

Произнеся это, он с веселым оскалом повернулся к Глумову, будто приглашая его оценить шутку. Но Глумов ответил совершенно серьезно:

– Точно, был такой инцидент. Панкрат его звали. Этого человека. Я его даже знал немного. Так его убили, значит? Вы точно знаете?

– Что нам говорили, то и я говорю, – продолжая улыбаться, ответил Алексей. – Если соврали, значит, и я вру. Только говорят, труп уже в центр повезли – на экспертизу. Из какого оружия пуля выпущена и все такое… А вы, стало быть, знали этого человека? Вы же говорите, недавно только приехали?

Глумов посмотрел на него. Улыбка с лица Алексея уже исчезла. Он внимательно и серьезно смотрел на дорогу, но, кажется, думал только о том, что ответит ему Глумов.

«А ведь это менты! – осенило Глумова. – Их хватка. Они в поселок приезжали по поводу Панкрата. Наверняка и меня искали. Может, и портретик кто-то из них видел. Да наверняка видел! Конечно, они не знают, в чем дело, но кого это колышет? У них ориентировка на преступника, а тут и преступник и преступление в одном флаконе. Мозги-то у них в одном направлении работают. Значит, тебе, Глумов, выбираться надо из этой машины, пока они не вцепились тебе в глотку. Пока они еще сомневаются, но, когда дойдет дело до проверки документов…»

– Я недавно приехал, – спокойно сказал он. – Но дней десять-двенадцать живу уже. А Панкрат вином приторговывал. Хочешь не хочешь, а познакомишься.

– Выпиваете? – с интересом спросил Алексей.

– Бывает. Не то чтобы часто, а так, когда настроение.

– А откуда приехали?

– Из Москвы.

– Фамилия ваша не Глумов случайно будет? – невинным тоном спросил Алексей.

– Моя? Нет, у меня другая фамилия, – сказал Глумов и вдруг, вцепившись левой рукой в руль, резко его вывернул.

Дорога будто встала дыбом. «Девятка» выскочила на обочину и, опасно кренясь, полетела куда-то вниз в кусты. Салон наполнился треском и грохотом. Глумова швырнуло вперед, и он больно ударился головой о ветровое стекло. Что-то тяжело ударило в спинку его сиденья. Раздался болезненный стон. «Федя попал, – промелькнуло в мозгу Глумова. – Кажется, тут нам всем конец».

Падение продолжалось еще секунды две, а потом «девятка» окончательно перевернулась вверх колесами и прямо на крыше въехала в заросли дикого терна. Посыпалось стекло, а затем все стихло.

Глумов попробовал пошевелиться. Это ему удалось. Было дьявольски тесно, и страшно воняло бензином. «Еще не хватало, чтобы бак рванул, – с тоской подумал Глумов. – Зажарюсь тут, как крыса в банке». Он повернул голову. Веселый Алексей, скрючившись в три погибели, бессильно лежал на руле. Глаза его были закрыты. Дыхания не было слышно.

Глумов попробовал толкнуть дверь. После нескольких попыток она с противным скрипом приоткрылась. Но выползать из нее пришлось по-змеиному. Запах бензина становился все сильнее. В машине тихо стонал Федя. Видимо, он был сильно ранен.

Наконец Глумов освободился и осмотрелся. Он стоял посреди густого кустарника. Над ним возвышался пологий обрыв высотой метров пятнадцать-двадцать. Нужно было искать место, где можно было бы выбраться на дорогу.

Вдруг Глумов услышал характерное потрескивание – где-то в моторе вспыхнул вытекающий бензин. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – зло подумал Глумов. – Каждый человек должен отвечать за свои поступки. Менты в том числе». И он пошел прочь, продираясь сквозь кусты, как дикий зверь, торопясь поскорее уйти от взрыва, который должен был случиться с минуты на минуту.

Глава 14

Телефон в квартире Гурова зазвонил рано утром – еще не рассвело. Мария, не раскрывая глаз, сонным голосом произнесла:

– Наверняка это тебя, Гуров! Возьми же наконец трубку!

На этот раз Гуров ни о чем не спрашивал. Он молча сел на кровати и поднял трубку. Лег он поздно, в плохом настроении, и ранний звонок не добавил ему бодрости.

– Алло! Гуров слушает.

Шутили с ним редко. Тот, кто мог узнать номер его телефона, обычно не бывал расположен к шуткам. Но что-то похожее на злой розыгрыш в этом звонке было.

– У нас есть для вас важное сообщение, полковник! – произнес в трубке неприятный глуховатый голос. – Слушайте меня внимательно. Повтора не будет. Сегодня ночью два человека, которыми вы очень интересуетесь, навестят своего старого приятеля в поселке Чистое на берегу Черного моря. Как вы понимаете, они там долго не задержатся. Если не хотите их упустить, поторопитесь.

– Кто это говорит? – строго спросил Гуров. – Почему я должен вам верить?

– Верить или не верить – ваше дело. Только ведь будет обидно, если все лавры достанутся Краснодарскому УВД, верно? Счет идет на часы. Вы еще можете успеть поддержать свою репутацию. Только возьмите водителя-сменщика. В одиночку в вашем возрасте трудно покрывать такие расстояния.

– Какая трогательная забота, – буркнул Гуров. – Вы случайно не в Красном Кресте работаете?

Звонивший не стал уточнять место своей работы. Он просто отключился. Гуров посмотрел на замолчавшую трубку и мрачно задумался.

Мария приоткрыла один глаз и с тревогой посмотрела на мужа.

– Неприятности? – спросила она.

Гуров встал и подвигал перебинтованной рукой. Боль еще давала о себе знать, но терпеть было можно.

– Значит, так, – сказал он категорически. – Я немедленно уезжаю. Далеко, но вряд ли надолго. Так надо.

Мария резко поднялась на постели.

– В каком виде ты вернешься на этот раз? – спросила она. – Без ноги? Без головы? Кто это звонил?

– Это очень заботливый человек звонил, – ответил Гуров. – Друг милиции. И вопрос этот обсуждать мы не будем. Моя рана уже зажила, а вот другим ребятам пришлось хуже. Оба лежат до сих пор, и обоим светит инвалидность. Я должен поймать этого мерзавца, под каким бы соусом это ни подавалось. Я сейчас же звоню Стасу и уезжаю. С Орловым свяжусь по дороге. Нельзя терять ни минуты. Пока я одеваюсь, найди, пожалуйста, атлас автодорог России. Мне нужен поселок Чистое на берегу Черного моря.

– Бред какой-то! – безнадежно проговорила Мария, но покорно встала и пошла искать атлас.

Гуров слукавил. Он не стал звонить генералу Орлову, хотя понимал, что подобное самоуправство кончится большим скандалом. Но он также понимал, что Орлов попросту запретит ему ехать. Но это означало, что неизвестный доброжелатель окажется прав – все лавры достанутся милиции Краснодарского края. Гуров был уверен, что звонивший не врал. Наверняка он найдет способ, чтобы в Краснодарском крае тоже узнали о визите кровавой парочки.

– Нет никаких сомнений – звонок инспирирован Чемоданом, – заявил Гуров Стасу по дороге. – Он почувствовал, что почва уходит из-под его ног, и постарался побыстрее сплавить опасных гостей. Но ему мало их сплавить. Ему нужно, чтобы они замолчали навеки, иначе все теряет смысл. Сейчас те, кого мы взяли, врут и путаются, но молчат о своей связи с Чемоданом. Строго говоря, на них нет ничего серьезного, и им есть что терять. Ну, получат они небольшой срок, зато сохранят расположение Чемодана и будут им щедро вознаграждены. А вот если возьмут Бугая с дружком, те молчать не будут. Значит, Чемодану позарез нужна их смерть. Шансы у него не стопроцентные, но достаточно высокие. Эти головорезы без боя сдаваться не будут. Возможно, живыми нам их взять не удастся. Тогда Чемодан – именинник.

– И для чего это ему было нужно, Лева? – задумчиво проговорил Крячко. – Жил человек, как сыр в масле катался. И на тебе – связался с какими-то пришлыми бандитами! Зачем?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился Гуров. – Могу предположить только одно – эти пришлые хорошо Чемодану заплатили. А взамен потребовали сущей чепухи – помочь им поймать Глумова.

– Из золота он, что ли, сделан, этот Глумов? – проворчал Крячко. – Что они вокруг него так все суетятся?

– Им виднее, – пожал плечами Гуров. – Может, из золота. А может, из какого другого дефицитного материала. Например, из кокаина. Насколько я понимаю, вся эта бражка, включая золотого Глумова, – члены одной и той же организации, которая занимается этим самым кокаином. По-видимому, Глумов своих приятелей кинул, как выражаются в их кругах. А отсидеться решил на родной земле. Только он забыл, что среди тех, кого он кинул, остались еще русские. Вот они и приехали сюда. Средства у них имеются, Бугай у них вроде гида, старые связи кое-какие остались… Ты видел то устройство, которое мы у «сантехников» в чемодане обнаружили?

– Это портативный кейс-холодильник, что ли? – спросил Крячко. – Нравится людям наше мороженое. Решили запастись в дорогу.

– Боюсь, они про мороженое уже лет двадцать не вспоминали, – покачал головой Гуров. – А холодильник им нужен совсем для другого, я думаю. Им в жаркие края возвращаться, там портится все быстро, а им, скорее всего, доказательства представить нужно, что деньги не зря прокатали. Так сказать, отчет о командировке.

Крячко серьезно посмотрел на него.

– Хочешь сказать, что они назад голову Глумова привезти должны?

– Не обязательно голову, – возразил Гуров. – Можно что-нибудь помельче – уши, например, пальцы. Главное, чтобы все было подлинное и свежее.

– Кому-то он здорово насолил, этот Глумов, – заметил Крячко.

– Да, наворотил он дел! – вздохнул Гуров. – И если бы только там где-то. Есть у меня опасения, что он и здесь чего-то уже натворил. Такая уж это порода. К тому же обстоятельства его к этому вынуждают. Когда шкуру свою спасаешь, как-то не вспоминаешь про Уголовный кодекс.

– Ну мы-то с тобой про него даже ночью помним, – сказал Крячко. – И даже когда к стоматологу на прием идем. А что может быть ужаснее?

– Ужаснее всего может быть, что мы опоздаем, – сказал Гуров. – И не сможем повлиять на события.

– А тебя не пугает мысль, что нас обманули? – спросил Крячко. – И главные события развернутся в Москве?

– В Москве событий и так было уже больше, чем хотелось бы Чемодану. Нет, я уверен, что он постарался максимально отдалить от себя таких опасных спонсоров. И потом, Глумов-то исчез! Его нет в Москве. Его не видели больше ни Бугай, ни Маша Перепечко, ни кто-либо еще. Он в бегах, Стас! А главное, интуиция мне подсказывает – надо ехать.

– Ну с твоей интуицией не поспоришь, – сказал Крячко. – Давай тогда я сяду за руль, а ты поспи, потому что путь еще долгий.

Любой, даже самый долгий, путь все равно когда-то кончается. Перед Гуровым и Крячко в этот день пронеслось столько полей, лесов и рек, что им начало казаться, будто они совершают кругосветное путешествие. Они проехали столько городов, что уже начали путаться в названиях. Границу Краснодарского края они пересекли, когда уже начинало темнеть.

В этот момент Гуров опять отдыхал. Ему снился какой-то непонятный, но очень тревожный сон. А потом вдруг кто-то начал тормошить его за больное плечо, и голос Крячко сказал:

– Лева, просыпайся! Кажется, мы уже близко. Ты бы сверился по карте!

Гуров очнулся, протер глаза и, ни слова не говоря, полез за картой. Крячко, не останавливаясь, гнал по шоссе. В свете фар переливался мокрый асфальт, по обочинам темнел размытый движением кустарник.

– А где мы, собственно? – поинтересовался Гуров.

Крячко объяснил где. Гуров всмотрелся в паутину карты у себя на коленях.

– Через два километра будет поворот, – сказал он. – Нам туда.

Крячко молча прибавил газу, а немного погодя спросил:

– У меня такой вопрос, шеф: как мы будем искать их в темноте? По каким таким признакам?

– Первым признаком, скорее всего, должна быть машина, – сказал Гуров. – Не думаю, что они будут передвигаться пешком.

– А мне кажется, все-таки стоило бы сначала наведаться в ближайший отдел внутренних дел, – покачал головой Крячко. – Попросить посодействовать. Все-таки они местность знают, людей… Вдвоем нам не справиться, Лева.

– Мы потеряем кучу времени, – сказал Гуров. – Я даже сейчас не уверен, что мы не опоздали. А тогда мы опоздаем точно. Получим на руки еще парочку трупов и по выговору в личное дело.

– Что касается личного дела, то у меня подозрения, что эта операция у нас последняя, – невесело хохотнул Крячко. – Выговором не отделаемся. Отправят нас с тобой на пенсию.

– Типун тебе на язык, – мрачно сказал Гуров. – Поворачивай, приехали!

Они свернули на каменистую дорогу и поехали дальше в полном одиночестве. Вокруг никого не было – только камни и кривые черные деревья. Дорога уходила в сторону моря. Гуров посмотрел на часы.

– Четверть пятого, – сказал он. – Самое время повеселиться. Проедешь еще немного, и остановись. Нужно осмотреться.

Крячко кивнул и через минуту, съехав на обочину, затормозил и выключил фары. Мотор замолчал. Стало так тихо, что они ясно услышали шум моря, доносящийся снизу.

– Все спят, – констатировал Крячко. – Лишь мы, два старых дурака…

– Тихо! – оборвал его Гуров. – По-моему, я слышу шаги.

Он обошел машину и стал медленно пробираться вдоль обочины, внимательно посматривая по сторонам. Крячко достал из «бардачка» фонарик и неслышным шагом последовал за ним. Пройдя несколько метров, они разом остановились.

Где-то рядом шел человек. Теперь его поступь слышалась совершенно отчетливо, поступь не очень молодого, грузного человека, который не слишком привык передвигаться пешком. Он задыхался и сопел, но все-таки спешил изо всех сил.

Вокруг было почти совсем темно – лишь свет редких звезд, выглядывавших из облаков, отдаленные лучи фонаря на поселковой улице да странное мерцающее свечение волнующегося внизу моря. И в этом призрачном свете Гуров и Крячко вдруг увидели тень человека, который торопливо пересек дорогу и исчез за раскидистым деревом, темневшим чуть правее. Его подошвы проскрипели по камням, потом в темноте что-то щелкнуло. Звук этот был Гурову очень знаком – это открылась автомобильная дверца.

– У него там за камнями машина, – шепнул он Крячко. – Один – ноль в мою пользу.

– Мало ли, – шепнул в ответ Стас. – Может, человек купаться приезжал. Ему морские ванны рекомендовали – вот он и купается. Для здоровья.

– Да, со здоровьем у него проблемы, – озабоченно сказал Гуров. – Издалека слышно. Не нравится мне это.

– Ты говоришь так, будто ты его лечащий доктор, – удивился Крячко. – Может, пойдем пощупаем у него пульс? Какое тебе дело до его здоровья?

– Ребята, которых мы ищем, на здоровье пока не жалуются, – объяснил Гуров. – С десятых этажей сигают. Этот явно не из их команды.

– Хочешь сказать, что орлом его не проштемпелевали?

– Да чего гадать? – решительно сказал Гуров. – Пойдем посмотрим. Даже если это посторонний человек, он, по крайней мере, может что-нибудь нам подсказать. Он мог что-то увидеть или услышать. Откуда-то же он мчится сломя голову?

– Ты преувеличиваешь, – заметил Крячко. – Шел он не сказать чтобы быстро. Просто, сдается мне, этот тип думает, что бог дал человеку ноги, чтобы давить ими на педали, а не ходить по земле.

– Одним словом, мы должны с ним познакомиться, – заявил Гуров. – Только никакого шума. Подойдем незаметно. Возможно, в машине еще кто-то есть. Только когда убедимся, что он один, начнем разговор. Заходим с двух сторон, чтобы предупредить любые неожиданности. Света пока не зажигаем. Фонарик, кстати, отдай мне. Я буду вести переговоры, а ты будешь на подхвате.

Крадучись, они пробрались к тому месту, откуда только что долетел звук открываемой дверцы. Укрывшись за стволом дерева, Гуров осторожно выглянул. Он увидел силуэт легковой машины, на стеклах которой лежал едва уловимый отсвет ночного неба. Около машины, опершись задом на капот, стоял человек. Он курил, нервно затягиваясь, кашляя и тут же испуганно закрывая рот рукавом плаща.

Прошла минута. Человек докурил и бросил сигарету под ноги, тут же растоптав ее каблуком. Затем он отпрянул от машины и, вытянув голову, стал вслушиваться в ночную тишину. Ничего не услышав, он полез в карман и достал новую сигарету. Движения у него были дерганые, выдававшие глубокое душевное волнение.

Он щелкнул зажигалкой, и на секунду из темноты прорезалось его лицо, обрюзгшее и мрачное. Это лицо было Гурову незнакомо.

Он решился. Выйдя из-за дерева, он зажег фонарик и направил луч света прямо в лицо незнакомца.

От неожиданности тот вскрикнул и заслонился рукой. Сигарета выпала из его рта и, рассыпая искры, покатилась по камням.

– Спокойно! Милиция, – сказал Гуров. – Оставайтесь на месте.

Человек замер как изваяние и лишь попытался из-под рукава рассмотреть Гурова. Никаких попыток бежать или сопротивляться он не делал. Казалось, появление милиции в этом пустынном месте привело его в состояние шока.

Гуров подошел ближе и опустил фонарик. Крячко тем временем обогнул машину и ужом проскользнул на место водителя.

– Пусто, Лева! – негромко сообщил он. – Сейчас проверю, что у него тут такое… Ага, техосмотр пройден, атлас автодорог СССР – устарел документ, – водительские права… Лева, а ты знаешь, кто это?!

Разумеется, Гуров не знал. Поэтому он попросил незнакомца предъявить документы, предусмотрительно опять переведя на него луч фонаря.

– Это же Степанков, Лева! – радостно сообщил из машины Крячко. – Степанков Владимир Григорьевич. Он частными таксомоторами заправляет в центре Москвы. Кенарь его кличка была, пока он не остепенился. А прошлое у этого гражданина было бурное.

Теперь Гуров вспомнил. Действительно, перед ним стоял Степанков, в прошлом довольно известный в определенных кругах делец, не чуравшийся прямого криминала и не раз побывавший под следствием. С некоторых пор, правда, Степанков исчез из поля зрения правоохранительных органов, ушел в легальный бизнес и вел себя относительно тихо – разборки среди таксистов не в счет.

– Кенарь! А ты изменился! – невольно воскликнул Гуров. – Даже я тебя не узнал.

– Мы все меняемся, гражданин полковник, – хмуро сказал Степанков. – Жалко, что не в лучшую сторону. Я вот тоже сразу-то вас не признал. Испугали вы меня – чуть в штаны не наложил. Вдруг из темноты – документы! Разве так можно? У меня с сердцем проблемы…

– В следующий раз письмо тебе пошлем, – пообещал Гуров. – Оповещение.

– Да ладно, – вяло сказал Степанков. – Проехали. Паспорт смотреть будете?

– Отставить, – сказал Гуров. – Вижу, что Степанков, не принц Уэльский. Одного только я не пойму: как ты мое звание угадал? Темнота – глаз выколи, да и без погон я. Объяснение имеется?

– Да ведь… – растерялся Степанков. – Как же вас не узнать? Известный в Москве человек…

– В Москве, допустим, – строго сказал Гуров. – Но Москва далеко. И никак ты не мог ожидать меня здесь встретить. Или мог?

Степанков молчал. Из машины вылез Крячко и подошел к Степанкову сзади.

– А ты как вообще здесь оказался, Кенарь? – весело спросил он. – Отпуск на море проводишь?

– Не зовите меня Кенарем, гражданин полковник, – угрюмо попросил Степанков. – Это все в прошлом.

– А что в настоящем? – поинтересовался Гуров. – На Чемодана работаешь? «Шестеркой»? Ты знал, что мы должны здесь появиться? Только не ври!

Степанков отвернулся в сторону и безнадежно сказал:

– Ничего я не знал. А к морю ездить – не преступление. Вы вот тоже приехали.

– Верно, и это только укрепляет мои подозрения. То, что мы сюда приехали, – уже невероятно. Но то, что сюда приехал ты и ждал нас здесь на ночной дороге, это вдвойне невероятно. Оружие есть? Стас, обыщи его!

Степанков покорно поднял вверх руки и сказал:

– Оружие у меня зарегистрировано, гражданин полковник. Взял я его, потому что в пути небезопасно, сами знаете. Ничего такого я в виду не имел. У меня семья, дети… – В голосе его слышалась безнадежность.

Крячко обыскал его и помахал в воздухе найденным пистолетом.

– Хорош гусь! – сказал он. – Это ты о детях своих заботишься? У поселка Чистое в четыре часа ночи, с пистолетом в кармане? Есть у меня предчувствие, что детишек своих ты теперь не скоро увидишь.

– Послушайте, – вдруг сказал Степанков заискивающим, почти жалобным тоном. – Отпустите вы меня, а? Ну, хоть раз в жизни отпустите человека! Не сделал я ничего плохого, матерью клянусь! Ну, взяли меня за глотку – только маленькую щелочку оставили. Рыпнулся бы я, и все – перекрыли бы кислород. Я вам все расскажу, а вы меня отпустите, а? Понятно, что чем больше вы народу возьмете, тем вам почета больше, но сделайте уж милость, пожалейте! Просто по-человечески! Жизнь только начала налаживаться, детей на ноги почти поднял… А тут эта сволочь Глумов…

– Ага! Слово произнесено, – сказал Гуров. – Значит, никакой ошибки. Не зря ты здесь, Степанков.

– Не зря, – кивнул тот. – И, можно сказать, в курсе всех дел.

– Тогда вот что, – вдруг объявил Гуров. – Сделаем так. Сейчас ты все нам объяснишь, а мы уже решим, что делать. Если увижу, что твоя роль здесь не главная, так и быть, отпущу. Но учти – ты у нас на виду, Степанков. В случае чего мы свою ошибку все равно исправим.

– Никакой ошибки! – горячо произнес Степанков и, понизив голос, начал говорить быстро и коротко: – Чемодан меня сюда послал. Появилась информация, что Глумов здесь осел. А для Чемодана эти гости из-за рубежа уже хуже чумы. Он их мигом на этот поселок навел. Его люди сегодня обоих сюда привезли. Я еще раньше приехал – в контакт с Глумовым вступить.

– Вступил?

– Ага, здесь он. Тоже не подарок. Он сам признался, что кончил двоих из команды Чемодана. Они его несколько дней назад нашли. Ну, ему деваться некуда – его Бугай с товарищем замочить должны. Акт мести. Мы с Глумовым договорились, что я этих двоих в западню приведу, а он уж с ними сам разберется. В принципе Чемодану этого только и нужно. Правда, он и Глумова планирует в покойники, но я посчитал, что Андрюха имеет право на шанс. Он Чемодану ничего плохого не делал.

– А этим двоим он что сделал? Что они за ним мотаются, как тень отца Гамлета? – спросил Гуров. – Кокаин у них украл, что ли? Сейф организации обчистил?

– Он своего босса американским федералам сдал, – деловито сказал Степанков. – Подробностей я не знаю, но дело там было крутое. У кокаинового босса половину банды перестреляли, груз большой конфисковали, явки его в Штатах провалились. И все это Глумов сделал. Такие вещи нигде не прощают, а там тем более.

– Что же его федералы не защитили?

– А кто его знает? Сам он говорит, что просто не захотели, – ответил Степанков. – Нет, формально все было сделано как полагается. Документами обеспечили, бабок отвалили – и живи как знаешь. Он думает, что его кто-то из агентов и сдал. Все равно ведь от него больше никакого толку не было. А кто будет заботиться о каком-то русском, да еще с неважной репутацией?

– Ну так я не понял, а ты теперь на чьей же стороне? – спросил Гуров. – И с Чемоданом ты договорился, и с Бугаем, и даже с Глумовым у тебя полное взаимопонимание. А на самом деле что у тебя на уме?

– А я, гражданин полковник, на своей собственной стороне, – ответил Степанков. – У меня сейчас положение такое скользкое, что чуть в сторону качнись – и будешь лететь до самого дна, пока мокрое место не останется. Поэтому я нос по ветру держу. Кто побеждать будет, тому помогу. Кто падать будет – того подтолкну. А вообще теперь я однозначно на вашей стороне. На стороне закона, значит. Теперь какой может быть выбор?

– Да уж, альтернативы у тебя нет, – согласился Гуров. – Кроме хорошей камеры с прочными решетками на окнах. А посему выкладывай, что вы с Глумовым конкретно задумали и как тут развиваются события, потому что нам побыстрее включаться в них надо.

– С Глумовым мы договорились, что я этих мужиков в дом один приведу, на краю поселка, – сказал Степанков. – Только не по его вышло. Встретил я их в городе – они из Москвы совсем недавно подъехали, может, на два-три часа раньше вас, – и к себе в тачку посадил. Они злые были, как черти. «Шестерки» Чемодана, которые их доставили, тут же обратно уехали, чтобы следов лишних не оставлять. Ну, ясно, кому такое понравится? Типа бросили их на произвол судьбы. Они всю свою злобу на мне разряжать начали. Это не так, это не эдак… Вопросы начали задавать: где Глумов, да какие у него тут привычки, да в какие он магазины ходит… Короче, чуть не сцепились мы с ними. Но потом я все им объяснил и сюда повез. В этом вот месте они велели мне остановиться и пешком дальше пошли. Меня, естественно, тоже с собой взяли. Мы до поселка дошли, я им все показал – где дом этот, где море, а где единственный магазин, в который Глумов ходит. А у самого мысль – как бы свалить от них побыстрее, потому что рядом с такими находиться – это с огнем играть. А тут они взяли и сами меня отшили.

– Как так? В каком смысле – отшили?

– В прямом. Сказали – вали отсюда, ты нам не нужен, сами разберемся, – с некоторой обидой ответил Степанков. – Сказали, сиди в машине и следи за дорогой. Если вдруг что – гудок давай длинный, типа сигнал тревоги. Они, между прочим, опасались, что это может быть ловушка. Предполагали, что их милиция поджидать может. У Чемодана и правда была такая задумка – не только вас натравить, но и местную милицию, но я на это не пошел.

– Что так?

– Слишком опасно. Тут менты шибко нервные. А вчера вообще у них тут ЧП случилось. На трассе неподалеку отсюда два опера разбились. Слетели в овраг и прямо в машине и сгорели. В городе переполох, я и подумал: чего соваться? Можно таких дел на свою шею наворотить…

Гуров оглянулся. Вокруг была ночь. Шумело море. Больше никаких звуков со стороны не долетало до его слуха. Где в такой темноте искать троих головорезов? Он опять повернулся к Степанкову:

– Когда последний раз видел Глумова?

– Вчера утром мы встретились с ним на берегу и все обговорили. Больше я его не видел. Что он затеял, представления не имею. Он мне, по большому счету, не верит. Да он никому не верит. Такой человек.

– Значит, так, – сказал Гуров. – Считай, что я тебе поверил, Степанков. Но кредит доверия тебе выдан очень короткий. Если узнаем, что обманул, расплатишься по полной программе. Если все будет нормально, можешь жить спокойно. Возьму этот грех на душу, хотя наказания ты, безусловно, заслуживаешь. А сейчас садись в машину и гони что есть мочи. Чтобы и духу твоего тут не было.

– Понял, – обрадованно сказал Степанков. – Считайте, что меня уже нет, гражданин полковник.

Он торопливо повернулся и вприпрыжку добежал до машины. Запрыгнул на сиденье и принялся лихорадочно переключать рычаги. Заурчал мотор, вспыхнули фары, и автомобиль медленно тронулся с места. Оперативники расступились.

Машина Степанкова выехала на дорогу, повернула в сторону шоссе и помчалась, наращивая скорость. Вскоре красные огоньки растаяли вдали.

– Ну, что выросло, то выросло, – сказал Гуров. – Пути к отступлению у них теперь отрезаны. Мы знаем, что они все где-то здесь, а они про нас не знают. Так что козыри у нас, а инициатива у них. Надо получше замаскировать машину, и пойдем наверстывать упущенное!

Глава 15

Глумов с трудом разлепил глаза и бессмысленно уставился в потолок. В его голове еще не до конца рассеялся туман сна, и Глумов не сразу сообразил, где находится. Ему снился душный тропический лес, ослепительно синее небо над горным хребтом и жирное лицо Риберо, украшенное смоляными усами. Глумов смутно помнил, что во сне его пытали. Сам Риберо бил его в лицо толстым кулаком, пальцы которого были унизаны перстнями с изображением ритуального орла.

Сон растаял как дым, но кожу на лице саднило, как будто его действительно ободрали усердные мордовороты. Потом Глумов сообразил, что лицо разбил вчера в автокатастрофе. И вообще, то, что с ним происходило наяву, было куда неприятнее сна. Можно было сказать, что он уже чувствовал, как на его шее затягивается петля.

Вчера, оставив за спиной пылающую машину, Глумов долго плутал по побережью, запутывая следы. Он выбирал самые безлюдные места. Никто не должен был его видеть. О том, чтобы добраться до города, нечего было и думать. Местная милиция наверняка уже встала на уши. Самое разумное теперь было тихо исчезнуть, но его деньги остались у Лиды, и нужно было возвращаться.

Он прятался среди скал до темноты, а потом с превеликими осторожностями добрался до поселка. К его удивлению, никакого ажиотажа здесь он не обнаружил. Улицы были пусты. Никто не ходил по домам со служебной собакой, и не завывали милицейские сирены. Здесь было тихо, как всегда.

Без приключений Глумов вернулся в свой пристрой, заперся на замок и, даже не подумав об ужине, завалился спать мертвым сном. Он вдруг почувствовал сильнейшую усталость и полнейшее безразличие к своей судьбе. Пожалуй, если бы сейчас за ним пришли, он даже не стал бы сопротивляться.

Сны ему виделись отвратительные. Очнувшись, он долго ощущал во рту противный кислый вкус, похожий на вкус крови.

Глумов нехотя поднялся, зажег маленькую настольную лампочку с оплавленным абажуром и посмотрел на часы. Шел третий час ночи. Глумов подошел к двери, прислушался. Только размеренный шум моря нарушал тишину. Поселок спал.

Глумов стал собираться. Но делал он все медленно, без желания. Безразличие, охватившее его с вечера, только усилилось. Он вдруг потерял интерес ко всему, что волновало его еще несколько часов назад. С полным равнодушием он подумал о том, что говорил накануне Степанкову. «Пусть сами тут разбираются, – подумал он равнодушно. – Без меня. Сыт я этими играми по горло. Сейчас сяду в лодку, и гуд бай! Не хочу».

Вид у него был неприглядный – морда в царапинах, на лбу синяк, руки ободраны. От одежды вообще остались едва ли не лохмотья. Все рваное, в грязи, смотреть противно.

«До первого магазина, – решил он. – В аптеке пластыря купить. И шляпу, что ли?.. А то с такой рожей даже в тюрьму садиться стыдно».

Лиде он заплатил сразу за месяц, поэтому спокойно мог уйти в любую минуту. К странностям своего постояльца она, кажется, привыкла и вряд ли будет поднимать тревогу. Конечно, рано или поздно менты сюда придут и будут наводить о нем справки, но это будет не сегодня.

Глумов достал свой чемоданчик. Еще раз проверил содержимое, запер его и стал одеваться. Одевшись, тщательно осмотрел пистолет и положил его в карман плаща. Затем потушил свет и вышел во двор. Свежий ветер гнал по небу рваные облака. Шумел прибой. Окна в поселке были темны, горел только фонарь на главной улице. Глумов вышел за калитку и быстро пошел по направлению к причалу.

О Джеке Бабалу, Степанкове и Бугае он сейчас почти не думал. Для него они уже были где-то далеко, хотя на самом деле как раз сейчас оба могли находиться в доме Панкрата. Этот последний больше волновал сейчас Глумова. Раз труп Панкрата обнаружен, значит, Глумов автоматически попадает в разряд подозреваемых по этому делу. От пистолета нужно избавиться в первую очередь. Как только он окажется в открытом море, он выбросит ствол в воду. Что же, придется все начинать сначала.

Но на причале Глумову пришлось испытать небольшое потрясение – на берегу не было ни одной лодки. Только равнодушные волны ударяли о прибрежные камни и безнадежно свистел ветер. Глумов долго смотрел на невидимый горизонт и до боли сжимал челюсти. Потом он повернулся и пошел обратно к поселку.

Он сразу стал заворачивать правее, надеясь побыстрее выйти к дороге. Если все получилось, как он планировал, значит, Степанков уже должен быть где-то здесь, а с ним и его машина. Именно машина сейчас интересовала Глумова больше всего. Если Степанков захочет, они уедут вдвоем. Если нет, он уедет один, чего бы это ему ни стоило.

Он круто обогнул дом Панкрата, в котором по-прежнему не горело ни единого огня, и вышел на дорогу. Шел он быстро, но тихо, уверенный, что никто его не видит.

Неожиданно он услышал в отдалении какой-то шум и остановился. Впереди на дороге вдруг мелькнул свет фар и тут же пропал. Жужжащий звук работающего мотора растаял вдали.

Глумов затравленно огляделся. «Что за невезуха! – подумал он. – Это наверняка Степанков. Больше некому. Но почему он уехал? Они не нашли меня? Вернулись в город? Плохо дело. В таком виде меня ни один водила не возьмет. Ждать до утра?»

До утра он ждать не хотел. Утром ловушка захлопнется – в этом он был уверен. Он сдвинул брови и решительно зашагал вперед.

Неожиданно со стороны поселка до его слуха долетел какой-то новый звук. Это было похоже на скрипнувшую дверь. Глумов остановился и резко обернулся.

Сколько ни напрягал он зрение, ничего увидеть не удалось. Но Глумов был убежден – звук исходил от дома Панкрата. Неужели Бугай все-таки здесь? Но тогда почему уехал Степанков? Сдали нервы? Он заколебался.

Время у него еще было – до рассвета оставалось часа два. Искушение разделаться с людьми, которые отравили ему возвращение на родину, снова дало о себе знать. Он уже почти забыл о них, но они сами о себе напомнили, они опять не оставили ему выхода.

Глумов двинулся обратно к поселку. Он шел очень осторожно, стараясь не задеть даже малейшего камешка на обочине. Одновременно уши его ловили каждый шорох, который долетал из темноты.

Наконец Глумов дошел до забора, окружавшего поместье Панкрата. Приземистый силуэт дома темнел в двух шагах от него. Больше ни одного звука не доносилось оттуда. Глумова удивило, что даже Флейта никак не реагировала на его появление. Лаять она не любила, но хотя бы заскулить или зарычать должна была. Но Флейта молчала. И Глумов вдруг понял, что никакой ошибки быть не может – Бабалу с Бугаем здесь, в доме, и это наверняка Бабалу свернул шею собаке. Он ненавидит, когда рядом с ним что-то живое. Нести смерть – его призвание и страсть. Если кто и мог прикончить безобидную Флейту, то только Джек Бабалу. С тактической точки зрения это было глупо. Если бы собака бегала сейчас по двору, то Глумов мог бы и поверить, что в доме никого нет.

Но знать, что враг рядом, – это было полдела. Нужно было его еще прикончить. А сделать это совсем непросто. Джек Бабалу и Бугай – не те люди, которых можно взять голыми руками. И кто знает, не подкрадывается ли Джек сейчас к нему со спины – на его смуглом лице ликующая улыбка, а в костистом кулаке нож с длинным лезвием – его любимая игрушка.

Глумов нервно оглянулся. Никого рядом не было. «Не дергайся! – подумал он. – Дерганых потрошат первыми».

Он немного подумал, а потом быстро снял плащ и приладил его на самую высокую жердь забора. Плащ у него был довольно светлый, его очертания угадывались в темноте, и если не приглядываться, то со стороны вполне можно было вообразить, будто у забора стоит человек.

Чемоданчик Глумов без сожалений поставил тут же у забора и опустил предохранитель пистолета. Все было готово. Можно было начинать охоту.

В доме кто-то был – у Глумова теперь не оставалось никаких сомнений. Снова скрипнула открываемая дверь. Кто-то вышел на крыльцо и остановился.

Глумов нарочито громко кашлянул, пригнулся и крадучись стал обходить щелястый забор, одновременно стараясь следить за тем, что происходит во дворе.

В доме заволновались. Глумов услышал короткий, едва различимый свист – так свистеть умел только Джек Бабалу. Значит, они заглотили наживку. Теперь ошибаться было нельзя. Глумов замер, различив, как через двор метнулась человеческая фигура.

Пригнувшись точно так же, как Глумов, этот человек выскользнул со двора и стал всматриваться в темноту. Глумов видел его окаменевшую паучью тень в двух шагах от калитки.

Вдруг она исчезла, будто сквозь землю провалилась. Глумов догадался, что человек лег на землю. Он услышал тихий характерный шорох – кто-то полз ему навстречу. Из тех двоих, кто шел по его следам, так тихо ползать мог только Бабалу.

На секунду все стихло. Замер Глумов, замер и ползущий ему навстречу человек. Похоже, он всматривался в белое пятно у забора, светившееся в ночной темноте, как привидение. Это продолжалось каких-то пять секунд, не больше. А потом человек на земле издал еле слышный разочарованный вздох и так же ползком попятился назад. Глумов понял, что его хитрость разгадана и теперь Бабалу настороже и ждет нападения с тыла.

Глумов решил подыграть ему, применив испытанный способ. Он поднял с земли камешек и швырнул его в сторону дома. С металлическим стуком тот упал за спиной Бабалу.

Джек, как ужаленный, извернулся и привстал на корточки. В его руке тускло сверкнуло лезвие. В запасе у Глумова было не более секунды, и он не стал раздумывать. Он поднял пистолет и выстрелил Бабалу в спину.

Треск выстрела разорвал тишину. В скалах стукнуло короткое эхо. Бабалу тихо вскрикнул и ткнулся носом в землю.

Но Глумов не торопился и, как оказалось, правильно делал. Джек Бабалу умел терпеть боль как никто и дрался до конца. Ранен он, видимо, был очень серьезно, потому что многого сделать не мог, но, придя в себя, сделал то, что мог, – метнул нож.

Глумов услышал, как над его головой просвистел тяжелый клинок, и поблагодарил бога за то, что тот надоумил его не торопиться. Но с Бабалу шутить не стоило, и поэтому Глумов без колебаний опять направил дуло на корчащееся под забором тело и выстрелил еще раз. Теперь нужно было менять позицию.

Он быстро упал на землю и не хуже Джека пополз, торопясь уйти с опасного места. Где-то рядом был Бугай, и он вполне мог доделать то, что не удалось напарнику, особенно если бы ему удалось застать Глумова врасплох.

Глумов был уверен, что успел предупредить такую попытку, но здесь его ждало еще одно небольшое потрясение. Он явственно услышал звук шагов бегущего по дороге человека. А чуть в стороне бежал еще один! Они бежали молча, но решительно, с каждой секундой оказываясь все ближе к дому Панкрата.

Глумова будто кипятком ошпарило. Как он мог забыть про ментов? А они про него не забыли. Они уже здесь, и сколько их, одному богу ведомо. Или это люди Чемодана? Тогда у него практически нет шансов. Эти его в живых не оставят. Собственно, и вариант с милицией Глумова устраивал мало. Он ухитрился убить уже четверых. Лучшей предпосылки, чтобы закончить жизнь где-нибудь на строгом режиме, среди красот суровой северной природы, и придумать трудно.

Глумов выстрелил в бегущих от отчаяния, не стараясь попасть. Он просто вымещал досаду – то ли на этих настырных людей, мешающих ему жить, то ли на самого себя, жить не умеющего.

С дороги тоже прогремел выстрел. Но стреляли явно в воздух. И тут же сердитый голос крикнул:

– Прекратить сопротивление! Милиция! Вы окружены!

Глумов остановился и опустил пистолет. Он впервые в жизни не мог принять нужного решения. Стрелять в ментов было бессмысленно – это не принесло бы ему никакой выгоды. Бежать тоже было некуда. Он не знал, что делать.

Глумов не видел, как в этот момент со двора бесшумно вынырнула еще одна человеческая тень. И выстрелов он тоже не слышал – стреляли с глушителем, а мысли его были сейчас чересчур далеко. Глумов только почувствовал, будто в спину ему вбивают тупые стальные костыли, разрывая кожу и мышцы, круша кости и сминая внутренности…

Сгоряча Гуров тоже не сразу понял, что стреляли из пистолета с глушителем. Он только вдруг увидел, как в двадцати шагах от него с шумом рухнул на землю человек, а потом увидел второго, копошащегося у забора, и, сопоставив эти факты, сообразил, откуда исходит главная опасность. Он опять выпалил в воздух и крикнул:

– Положить оружие! Будем стрелять на поражение!

Как бы в подтверждение его слов Крячко тоже выстрелил. Он заходил правее, и Гуров его не видел.

Человек у забора без разговоров швырнул на землю пистолет и поднял вверх руки.

– Спокойно, начальник! – почти весело крикнул он. – Я сдаюсь. Пожалейте сироту!

Гуров и Крячко подбежали к нему почти одновременно. Широкоплечий массивный Бугай – это был он – спокойно позволил защелкнуть на запястьях наручники, но тут же попросил сигарету.

– Опух уже без курева, – признался он. – Пока этого ублюдка выслеживали, не закурили ни разу. По всем правилам военной науки. Теперь можно.

– Теперь можно, – согласился Крячко, который был страшно доволен, что на этот раз ни Гуров, ни он не пострадали. – Теперь хоть обкурись.

Он сунул арестованному в рот сигарету и поднес зажигалку.

– Благодарствую, начальник! – признательно сказал Бугай.

– В доме кто еще есть? – резко спросил Гуров.

– Никого, – уверенно ответил Бугай. – Тут, похоже, вообще никого, кроме меня, не осталось.

– Веди его в дом! – скомандовал Гуров Стасу.

Он дождался, пока они проследуют в дом и внутри вспыхнет свет, а тогда и сам зажег фонарик и осмотрел окрестности. Он нашел два трупа, грязный плащ и чемоданчик. Врачей можно было не тревожить. С трофеями он вошел в дом. Крячко и Бугай сидели в тесной комнатушке. Арестованный не выглядел сильно расстроенным. По его самодовольному лицу блуждала улыбка.

– Ты чего скалишься? – спросил Крячко. – Ты только что человека завалил и скалишься?

– А это плохой человек был, начальник, – спокойно объяснил Бугай. – Он товарищей сдал. Такие жить не должны.

– А ты, значит, хороший? – спросил Гуров. – Ну, получишь, хороший, пожизненное – улыбайся тогда на здоровье.

– А я, начальник, на снисхождение суда рассчитываю, – серьезно ответил Бугай. – Во всем признаюсь. Глядишь, мне срок маленько и скостят. Я выйду еще не старый и опять в жаркие края поеду. А там мне почет и уважение, потому что там все будут знать, что я волю босса выполнил, пришил эту гадину! И все мне возместят, и заживу я как король!

– Значит, говорить будешь? – спросил Гуров. – Показания дашь? И про Чемодана расскажешь?

– А то не расскажу! – фыркнул Бугай. – Он нас с Джеком, можно сказать, на смертное дело послал, а я его беречь буду? Все расскажу. Если честно, это он вас навел?

– Не исключено, – сказал Гуров. – Но то, что навел, меня не удивляет. Меня удивляет, что он с вами, душегубами, связался.

– Тут удивления никакого нет, начальник, – сказал Бугай, – потому что у нас полномочия были. Когда Чемодан согласие дал, мы боссу телеграмму шифрованную отстучали – номер его счета в швейцарском банке и все такое. Босс Чемодану сумму перечислил. Тот через своего агента проверил – деньги получены. Вот и все удивление. А когда вы его за жабры взяли, он и поплыл. Спал и думал, как бы от нас избавиться. Знал, что у нас одна идея – Глумова кончить. На этом и играл. Только все равно по-нашему вышло. Глумова-то я замочил!

– А кто тебе поверит на слово-то? – хмыкнул Гуров. – У тебя же с боссом, кажется, договор имелся – доказательства привезти. Что в холодильник прятать должны были? Пальцы?

– Ну, скажете! – укоризненно проговорил Бугай. – Кусок шкуры с него вырезали бы – где орел наколот. Такие орлы только у наших. Но, я думаю, пока я сижу, у босса будет возможность проверить, что я работу сделал.

– Да, нашел ты себе работенку, Дмитрий Лопатин! – сказал Гуров. – Стоило за семь морей ехать, чтобы в грязи возиться.

– Жизнь, она не спрашивает, начальник, – философски заметил Бугай. – Она сама говорит, куда тебе ехать. Вы же вот тоже вчера вряд ли про это место думали, а сегодня рассвет у моря встречать будете. А знаете, какой рассвет над Андами?

– Над Андами видеть не приходилось, – усмехнулся Крячко. – Но у нас тоже есть на что посмотреть. Магадан, например…

– А вы шутник, начальник, – помрачнел Бугай. – Дай бог, чтобы с вами так никто не шутил.

– Шутки шутками, – вмешался Гуров, – а нужно следственную бригаду вызывать, разгребать завалы. Два трупа на руках. Дом тоже осмотреть не мешает.

– Светает уже, – удивленно сказал Крячко, посмотрев в окно. – Время летит… Жаль, второй легко отделался. Ему бы Магадан как раз подошел бы – для расширения кругозора. Но я знаешь о чем теперь думаю?

– Пожрать? – спросил Гуров.

– Бери выше! Я теперь мечтаю, как мы Чемодана брать будем. Вот теперь и посмотрим, кто из нас нежеланная персона! Давно у меня на него руки чешутся. С тех пор, как он нам проверку на своем КПП устроил.

– Мечтатели! – мрачно сказал Гуров. – Один про Анды заливает, другой в персоны выбиться хочет… Час назад еще на пенсию собирался! А я вот совсем о другом думаю – как Петру объяснительную писать буду.

Крячко думал ровно секунду.

– А ты проси, чтобы нас к правительственной награде представили! – заявил он. – Так всегда делают. Закон такой существует. Чем больше просишь, тем больше дадут. Ну, на награду нам рассчитывать, конечно, не приходится, а вот выговором без занесения вполне отделаться можем.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Очень большие деньги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15