Марина Серова

Коллекционер женщин

* * *

Не знаю, хорошо это или плохо, но решила я как-то сдуру попробовать вести дневник и взялась за это с тем азартом, с которым, впрочем, берусь за любое дело. А вот что из этого получилось — и получилось ли вообще, — судить, читатель, тебе.

13 апреля, 19 часов 10 минут

Согласитесь, подглядывать за соседями — очень увлекательное занятие. Хвала тебе, о создатель дверных «глазков», о мудрейший из мудрейших! Благодаря твоему изобретению, оставаясь незамеченной, можно увидеть много интересных вещей.

Например, как молодая голубоглазая шатенка из квартиры напротив, всегда дорого и со вкусом одетая, походкой манекенщицы выходит из лифта и направляется к своей двери.

«Ага, ключ в замке не поворачивается — замок-то у них английский, открыть ничего не стоит; там, правда, еще штучка какая-то, но ее при желании, ежели кто влезть захочет, сломать можно, — так вот, не поворачивается ключ: видно, муж дома.

У них пару часов назад опять был скандал. Маргарита — баба ревнивая, даром что модно одевается; она вылетела из квартиры как ошпаренная, дверью хлопнула — и вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта. Я, правда, этого не видела, но слышать — все слышала.

А сейчас вон как вышагивает: остыла, успокоилась, прощения просить будет…»

Женщина быстро справилась с непослушным замком и вошла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Соседка, вздохнув, прервала любимое занятие.

19 часов 12 минут

— Витя! Виктор! Ты дома?

Женщина сбросила туфли, тут же — у двери — оставила сумочку.

— Ну перестань, я же знаю, ты дома. Что, в молчанку играть собрался?..

Она застыла на пороге комнаты: муж страшно, неподвижно лежал на полу; голова — в луже крови… Ей показалось: крови так много… весь пол залит… и стены, предметы мебели — все быстрее, быстрее, быстрее — закружились в странном хороводе…

Женщина не слышала собственного крика; не помнила, как выбежала на лестничную площадку.

…Теперь вокруг были лица — знакомые и чужие — участливые, любопытные, испуганные… Но перед глазами стояло одно — мертвая голова и алая, липкая кровь…

Женщина забилась в истерике.

Кто-то побежал за водой, кто-то догадался вызвать милицию.

Люди в форме с погонами и в штатском приехали неожиданно быстро. И так же быстро установили относительную тишину.

— Товарищи, товарищи, попрошу не толпиться! Всем разойтись! Что вам здесь — представление? Кто хозяин квартиры?

— Хозяйка… вот она… не в себе она…

— Вы хозяйка? Ваше имя, гражданочка?

— Я знаю, я тут в соседней квартире живу. Соседка я, Настасья Игнатьевна, а это Маргарита, жена убитого. Надо же — страсти-то какие! Всего пару часов назад мужик живой был: ругались они. Как поругались, она и убежала. Что ж это выходит — она пришибла его и потом сбежала? А сейчас — вроде как ни при чем? Ой, батюшки!

— Вы видели, как гражданочка…

— Баргомистрова она, Маргарита.

— Как гражданочка Бургомистрова…

— Да не «Бур», а «Бар» она!

— Не перебивай ты, Настасья! Не видишь — люди на работе, им дело знать надо, суть самую.

— Вы видели, как гражданочка Баргомистрова выбежала из квартиры после ссоры с мужем?

— Нет, видеть не видала, но слыхала — все. И как ругались слыхала: «Не любишь ты меня!» — кричит и как дверью своей хлопнет!

— А вы тоже сосед?

— Да, я муж Настасьи, Никанор Иванович. Только я не видел ничего. И не слышал. Я телевизор смотрел, там ерунда какая-то шла. А Настасье вечно больше других надо, сует свой нос…

— На каком же основании вы утверждаете, что именно гражданка Баргомистрова…

— …Как ты говоришь? Баргомистрова Маргарита Вадимовна? Так и запишем…

— …по вашему выражению, «пришибла» своего мужа?

— Дак кому ж еще-то? Парень он тихий, мирный…

— Не болтай чего не следует, Настасья!

— …Вот так и выходит: жил-жил человек…

— Да, смерть-то она, матушка…

— Страшная смерть.

— Разойдитесь, граждане, разойдитесь!

— …не трогал никого; с женой вот только ругался… но и ее ни разу пальцем не тронул: я бы услыхала. Дочки у них, близняшки…

— В котором часу произошла ссора?

— А что здесь случилось?

— Да мужика зарезали.

— Не… стулом прибили. На спине еще ссадина осталась.

— А вы видали?

— Говорят…

— Мало ли, что люди скажут. Народ — он ведь какой — только бы языки почесать.

— И не зарезали, и не стулом — пристрелили товарища. Как собаку.

— За что?

— В нашей стране ни за что не убивают — не Америке вашей чета.

— Ну, у нас в стране, знаете ли…

— …Да, дочки у них… У деда с бабкой гостят. Сама мне говорила: отвезла, говорит. Я спрашиваю: мол, что девчонок-то не видать? Они бегали тут все. К родителям, говорит, отвезла…

— «Говорят»… Мало ли, чего тебе наплетут… А ты и веришь всему… Ишь, верующий какой.

— Нет, он и мухи не обидит. Щедрый был, в долг часто давал. Сосед вот, Голубков, и по сей день ему много должен.

— Сосед, говорите? Витя, позвони соседу.

— Да он спит небось. Разве добудишься? Напился и спит…

…Шум, шум, шум… И кровь. Родное мертвое лицо… И эти — живые… чужие… страшные… Говорят — о чем можно говорить?.. Поздно уже говорить: он ничего не услышит… Витя… Витя!

— Витя-а!

— Тихо, тихо. Не надо, миленькая.

— Пустите меня, пустите!.. Витя!.. Кто вы такие все здесь?.. Витя!..

— Вы, товарищ милиционер, не трогайте ее сейчас. Видите: не в себе бабенка, умом тронулась.

— Попрошу без разговоров.

— Отцу ее позвонили. Большая вроде шишка — отец-то…

…Забыться, забыться… Лица не видеть…

— Рита, дочка!

— Папа? Вити нет, папа… папа…

…Взволнованный голос отца утонул в море других голосов.

Маргарита потеряла сознание.

14 апреля, 11 часов

«Вчера в 17 часов…»

В семнадцать. То есть — средь бела дня. Интересно.

«…в своей квартире был убит родственник известного бизнесмена (фамилию бизнесмена из этических соображений мы опускаем). Ведется следствие. Подробности дела мы сообщим нашим читателям в ближайших номерах газеты».

Краткость — сестра таланта. Читатели, несомненно, будут удовлетворены столь обширной информацией. Так, что там дальше?

«На улице Ст. Разина автомобиль, ехавший со скоростью…»

Узнать, какая скорость была у автомобиля, ехавшего по улице Степана Разина, мне помешал телефонный звонок.

— Алло?

— Здравствуйте! — решительно произнес бархатный баритон. — Могу я побеседовать с Татьяной Александровной?

— Безусловно, — голос не был мне знаком. Вероятно, очередной клиент.

Обладатель бархатного баритона озадаченно помолчал, затем спросил:

— Вы — Татьяна Александровна?

— Да, я — Татьяна Александровна Иванова. Чем могу быть полезна?

— Гм… мне рекомендовал вас Анатолий Маркович Рабинович, вы, наверное, помните его?

Естественно, помню — крупный оптовый торговец. Не первый раз он «подбрасывает» мне клиентов, за что ему огромная правительственная благодарность. Имя Рабиновича уже стало своеобразной гарантией финансового благополучия обращающихся ко мне за помощью: можно быть уверенной, что непременно получу приличный гонорар.

— Конечно, помню. Так чем я могу вам помочь?

— Видите ли, в моей семье случилось несчастье…

Ну разумеется. От большого счастья ко мне еще ни один не обращался.

— …убили моего зятя, мужа старшей дочери… Простите, я не представился: моя фамилия Королев, — слышали, вероятно? — Королев Вадим Сергеевич.

Как же, как же, слышали! Похоже, тот самый «известный бизнесмен», чью фамилию «из этических соображений» газетчики решили не упоминать.

— Мне бы хотелось встретиться с вами. Под подозрением находится моя дочь. Она в глубоком трансе после случившегося. Но совершенно не виновата, ни в чем не виновата! Ее вообще в это время дома не было! Пожалуйста, возьмитесь за это дело. Я заплачу хорошие деньги. Моя дочь в горе и глубоко несчастна. Найдите убийцу — настоящего убийцу, понимаете? Сами знаете, на милицию в наше время полагаться нельзя…

Интересно, если дочь Королева узнает, кто именно убил ее муженька, она будет от этого счастливее?

— …а вас мне рекомендовали как человека исключительно порядочного и справляющегося с любым делом, даже самым запутанным.

«Известный бизнесмен» замолчал. Наконец-то мне позволили вставить словечко в этот «односторонний» монолог.

— Подождите, ведь я еще не согласилась…

— Я заплачу, — перебил Королев. Определенно, он привык слушать только себя. — Я же говорил вам, заплачу хорошие деньги! Мою дочь необходимо спасти.

У меня принцип: не рубить с плеча. Хотя история эта мне почему-то не понравилась сразу. Какое-то неприятное ощущение возникало при мысли об этом деле.

— Я перезвоню, с вашего разрешения. Мне нужно подумать.

— Да, конечно, конечно! Но согласитесь, пожалуйста! Дайте мне надежду! И запишите мой телефон. Пожалуйста!

Королев продиктовал номер. Записывать я ничего не стала, да с моей феноменальной памятью это и необязательно. Мы договорились, что я позвоню ему во второй половине дня.

Дело запутанное, это ясно. «Известному бизнесмену», естественно, хочется выгородить доченьку. И он надеется, что у меня это получится.

Разумеется, получится, если она не виновата. А шут ее знает — может, она и вправду не виновата? Интересно, у нее хоть алиби-то приличное есть? Потому что только из-за восстановления справедливости ввязываться в эту историю вряд ли стоит. Так подсказывал мне «здравый смысл» (и «твердая память»). Но деньги бы сейчас очень не помешали.

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором тотчас возникли аккуратные пачки зелененьких бумажечек… Зеленое наваждение, честно признаться, и ввело в искушение мою грешную душу.

Пожалуй, стоит согласиться.

А что нам «скажут» на сей раз возлюбленные мои кости? В самом деле, как это я забыла про гадание? Разве можно в столь важном вопросе полагаться только на собственное мнение? Ай-ай-ай, какое упущение с вашей стороны, многоуважаемая Татьяна Александровна!

13 + 30 + 2.

«Это сочетание означает разоблачение чьих-то неблаговидных поступков. Никогда ни к чему и ни к кому не предъявляйте претензий — ни к прошлому, ни к людям, ни к богу, ни к судьбе».

Хорошо. Не станем предъявлять. Уговорили.

И все-таки — соглашусь.

15 часов

Узнав о моем решении, Королев, похоже, ничуть не удивился… Нет, не так: он словно бы иного и не ожидал — принял как должное. Я возмутилась, не вслух, конечно: какая, однако, самонадеянность!

Чуть было тут же не отказалась. Но гонорар и в самом деле оказался щедрым: вместо двухсот долларов в день — моего обычного тарифа — «богатенький Буратино» предложил триста пятьдесят. Плюс текущие расходы.

…Итак, мне предстояло найти убийцу королевского зятя.

— Вадим Сергеевич, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали обо всем, о чем сочтете возможным: о семейной жизни вашей дочери, а также об увиденном на месте преступления.

Королев закрыл ладонью лицо.

— Это было ужасно… Мне позвонили, и я сразу приехал. Рита была не в себе, плакала… Она теперь все время плачет.

— Рита — ваша дочь?

— Да… Там было полно людей… знаете — соседи, зеваки — им все всегда интересно.

— Позвольте, на каком этаже жили ваша дочь с мужем?

— На шестом, в одиннадцатиэтажке…

Зеваки, как я понимаю, — конечно, лишь случайные прохожие. На шестом этаже оказалось много зевак? Один из них — или не один — мог и оказаться убийцей.

— …я записал адрес дочери. Вот.

— Благодарю вас, — я положила бумажку в карман плаща.

— Была милиция, опрашивала всех. Но вы же знаете этих стариков — никто ничего не видел! Все трясутся за свою шкуру. Милиция, конечно, никого не найдет.

— У вашего зятя были враги?

— Нет, не думаю. Виктор был человек мирный… — Королев помолчал. — Он работал шофером, неплохо зарабатывал, и мы с женой помогали. Денег у них было достаточно — в долги не влезали. Даже сам зять, случалось, одалживал.

— Кому?

— Да… разным… Чаще — соседу своему, алкашу. Тому вечно на пузырек не хватало.

Так, еще один подозреваемый.

— И помногу одалживал?

— Прилично, не скупился.

Последний долг сосед, похоже, не отдал. Но выводы делать еще рано.

— А между собой Рита с мужем жили дружно?

— По-разному. Иногда и ругались. Но они любят друг друга!.. Вернее, любили… — поправился Королев и снова ненадолго замолчал, потом добавил: — И в дочках-двойняшках Виктор души не чаял… Не могла Рита его убить, ну просто не могла! Ревнивая она, это да, но убить — никогда!

Он почти кричал; мы сидели на лавочке (весна — воздух — солнце; душные кафе меня не прельщали, и я предложила встретиться в Липках), прохожие стали оглядываться, и я тронула Королева за руку.

— Вадим Сергеевич!.. — Он немного пришел в себя, кивнул: «Спасибо».

— Знаете, там была кровь… Его ударили сзади, по голове… чем-то тяжелым… Татьяна Александровна! — Впервые за все время разговора он обратился ко мне по имени.

— Можно просто Таня, — вставила я.

Королев не обратил внимания.

— Я знаю — чем! — Осенило вдруг мужика! — Я думал вчера… Может быть, это что-то подскажет вам… Прояснит. Понимаете, его не оказалось на месте; сначала я и внимания не обратил: крики, шум, Рита в истерике, Виктор лежит в крови, стул опрокинут… А потом — уже дома — понял: чего-то не хватало! Татьяна Александровна, его не было на месте!

«Известный бизнесмен» оживился — и как-то даже стал симпатичнее: иссиня-черные с проседью волосы откинул назад, глаза блестят… Я даже залюбовалась этим пятидесятилетним мужчиной и не сразу сообразила: чего не было на месте? Он все говорит — его, его…

— Простите, Вадим Сергеевич, что именно должно было быть на месте?

— Канделябр — разве я не сказал? — чугунный канделябр, антикварная вещь; он достался Рите от прабабки со стороны матери. Моя дочь очень гордилась им, берегла; он всегда стоял на самом видном месте — на столе, чтобы каждый, кто войдет, мог обратить внимание… Так вот, канделябра не было! Может, убийца унес его с собой?

Это уже становилось интересным.

— Извините, а почему вы решили, что вашего зятя ударили именно канделябром? Вещь старинная, сами говорите, его могли просто прихватить с собой.

— Нет-нет, я уверен. Понимаете, он так лежал…

— Кто? Виктор?

— Да; когда его ударили, он должен был стоять спиной к столу. Больше за его спиной никаких тяжелых предметов не было.

Значит, королевского зятя убили антикварным канделябром. На сем старинном предмете наверняка должны были остаться отпечатки пальцев — зачем же светиться? Логично. Но в этом случае отпечатки пальцев должны остаться и еще где-нибудь: на мебели, на посуде… Надо позвонить Кире.

Киря — Владимир Сергеевич Кирсанов — мой старый институтский приятель, ныне подполковник милиции.

— …позвонить Кире, — машинально повторила я вслух.

— Простите?

— Нет, это я так… Вот что, Вадим Сергеевич, мне нужно будет поговорить с вашей дочерью. Она в состоянии рассказать, что видела?

Королев буркнул что-то невразумительное и пообещал ее уговорить — словно одолжение сделал.

Тут же появилось желание плюнуть на все… но зеленое наваждение одержало верх — и мы договорились встретиться у «известного бизнесмена» дома; завтра к полудню он пришлет за мной машину.

А сейчас надо немного пройтись и подумать.

Я достала из сумочки сигареты. Прикурила, затянулась. Хорошо!

Вычитала где-то — сия отрава, оказывается, стимулирует умственную деятельность. Может, кто и поспорит с этим утверждением, но что касается меня — согласна целиком и полностью. Отгородившись от мира сизым облаком, глядя на огонек «отравительницы», с головой уходишь в работу… И думается замечательно!

Окружающие, правда, иногда ропщут. Не нравится людям дымная завеса. Да что они понимают! Атмосферу, говорят, загрязняешь; природу, говорят, портишь… Ничего подобного! Природу «испортили» задолго до моего появления на свет божий. К тому же две трети человечества дымят как паровозы с незапамятных времен и от сей пагубной привычки избавляться не собираются. Полагаю, атмосфера не станет сильно возражать, если я примкну к «основному большинству».

К тому же наша светлость не просто «коптит небо», наша светлость приносит ощутимую пользу человечеству… в лице Вадима Сергеевича Королева и его семейства.

…Итак, что мы имеем на данный момент? А имеем мы по меньшей мере двух подозреваемых (возможно, в ходе следствия появятся еще) — жену убитого и соседа-алкоголика. У жены, пожалуй, больше шансов убить. И больше причин. Что же касается соседа… На моей практике еще ни один алкоголик-должник не тюкал своего благодетеля по голове старинным канделябром. Кто в следующий раз деньжат одолжит? Не выгодно тюкать.

С Ритой мы побеседуем завтра, если она будет в состоянии со мной говорить, а вот соседа стоит побеспокоить прямо сейчас.

Я вынула из кармана бумажку с адресом, который записал для меня Королев. Так это, оказывается, недалеко, в центре.

Ну, вперед!

16 часов 50 минут

Соседа дома не оказалось. Охранявший квартиру убитого знакомый милиционер весьма любезно сообщил, что несчастный алкоголик арестован по подозрению в совершении преступления.

Ну и влип же мужик! — я имею в виду соседа. Теперь изволь еще и его невиновность доказывать… Отчего-то возникла уверенность, что к этому преступлению он не причастен. А кто знает, сколько уже наплел со страху в следственном изоляторе?..

Стоп. А почему, собственно, я должна доказывать невиновность этого человека? Кто он мне — кум, сват, брат? Или, может быть, за работу много платит? Я его не знаю, он меня не знает — ну и пусть себе сидит. И без него дел предостаточно.

Замечательно. Убедила себя, Танечка: забудем про соседа.

И все-таки — жалко мужика…

Ладно, если уж я оказалась здесь, не мешает самой осмотреть квартиру «безвинно убиенного».

Любезный страж, конечно же, не стал возражать против моего проникновения внутрь «запретной зоны», только на всякий случай осторожно посоветовал:

— Таня, ты руками ничего не трогай…

Я обещала.

…Все как будто бы ничего, но я почему-то ожидала худшего — каких-нибудь осколков, поломанной мебели. Драки тут явно не было. Мелом на пестром ковре обведено положение тела убитого. Со стороны головы — засохшие пятна крови. Удар, видимо, нанесен сзади, да и Королев утверждает то же самое. Причем ударили неожиданно.

Стул опрокинут, скорее всего, случайно: падая, Виктор по инерции пытался за что-нибудь ухватиться. Вот вроде бы и все.

— Слушай-ка, Дим, — так зовут охранника, — здесь снимали отпечатки пальцев… Ты случайно не знаешь результата?

— Не-а, мне не докладывают. Позвони руководству.

Непременно позвоню. Я еще осчастливлю это руководство личным появлением в «ихних апартаментах».

А пока — что мы имеем?

Это явно не профессиональное убийство. Профессионал не тюкает жертву по голове старинными подсвечниками, и ему нет нужды избавляться от орудия убийства, которого, если орудием убийства действительно был канделябр, на месте не оказалось. К тому же профессионал, как правило, работает в перчатках; следовательно, отпечатков пальцев того человека в квартире тоже не окажется.

Логично.

Подозреваемых-«непрофессионалов» (так и хочется сказать «любителей») у нас на данный момент насчитывается двое: жена убитого и сосед оного, ныне «проживающий» за решеткой. Женой мы займемся завтра, соседом… соседом — немного позже, а сейчас пора «осчастливить» руководство нашей доблестной милиции.

Я достала из сумочки сотовый и набрала номер служебного телефона Кири.

— Алло? — несмотря на то что рабочий день закончился, уважаемый подполковник оказался на месте.

— Владимир Сергеевич? Добрый день. Вас беспокоит Татьяна Александровна Иванова.

— Танечка! Здравствуй, рад тебя слышать.

— Надеюсь. Володя, у меня к тебе дело.

— Как всегда. — И я услышала такой тяжкий вздох, что принять его за искренний было совершенно невозможно.

— Кто занимается делом об убийстве… — Тут я сообразила, что не знаю фамилии жертвы.

— …убийстве Виктора — как его? — зятя «известного бизнесмена» Королева, читал сегодняшние газеты?

— А-а, Баргомистрова! Этот бизнесмен с утра всю милицию на уши поставил: вынь да положь ему убийцу.

Так, значит, решил дяденька подстраховаться: милиция — само собой, но и частный детективчик лишним не будет, а мне заливал: не верю, мол, ментам, не верю! Ну да ладно! Зато деньжат заработаю.

— Алло! Таня, куда ты пропала? Слушаешь?

— Да-да, внимательно.

— Я говорю, майор Смолин…

— Что — майор Смолин?

— Ты спрашивала, кто занимается этим делом. — Кажется, Киря немного обиделся.

— Значит, Смолин? Он молод, хорош собой?

— Ты решила его соблазнить? — подполковник хмыкнул. — Ему сорок четыре; высок, сед; имеет один существенный недостаток: верен своей второй жене.

— Дай-ка мне телефон этого майора.

Киря назвал номер.

— Звони завтра с утра, он уже ушел.

— Спасибо тебе. Хочешь, я в качестве благодарности накормлю тебя ужином в любом ресторане, какой душа пожелает?

— Нет уж, благодарю покорно! Однажды ты уже сделала это, — Киря рассмеялся. — После роскошного ужина возвращаться к супу из кубиков «Галина Бланка»? Ну, пока. Не пропадай, звони. — Подполковник милиции положил трубку.

— Дима, ты Смолина знаешь? — спросила я, убирая сотовый обратно в сумочку.

— Мировой мужик.

— Как его, кстати, зовут?

— Анатолий Алексеевич.

Ну что ж, поживем — увидим, что представляет собой этот майор Смолин. А сейчас пора домой… в ванную — в прохладную успокаивающую воду… И пораньше лечь спать.

15 апреля, 9 часов

Спать вчера я и в самом деле легла рано: около десяти. Почитав немного (есть замечательная «снотворная» книга — «Библейские холмы» Э. Церена: по прочтении трех страниц начинают слипаться глаза), заснула сном праведника и хорошо выспалась.

На сегодня предстоит сделать по меньшей мере два дела: познакомиться с майором Смолиным и побеседовать — если получится — с дочерью Королева.

Кроме того, необходимо постараться вызволить из тюрьмы несчастного соседа-алкоголика.

Так, с кого начнем? Королев обещал прислать машину. Машины нет — значит, начнем с майора.

Нет. Пожалуй… с легкого завтрака. И я с чистой совестью отправилась варить кофе.

9 часов 30 минут

Перед тем как позвонить Смолину, решила бросить кости. Главное в гадании, как известно, — правильно сформулировать вопрос.

Что представляет собой майор Смолин?

30 + 15 + 4.

«Ждите скорого обмана. Верьте не тому, что вам говорят, а тому, что видите». Великолепно! Следует ли думать, что Смолин — человек лживый и неприятный? Что он заведомо говорит неправду?

Как и вчера, у меня возникло нехорошее предчувствие.

Но звонить все-таки надо. Я набрала номер рабочего телефона майора.

— Смолин слушает, — сейчас же откликнулся приятный мужской голос.

— Здравствуйте, — я представилась, и меня тотчас прервали:

— Да-да, извещен. Приезжайте, я вас жду, — майор бросил трубку.

Может, у него манера такая — трубку бросать? Или я ему уже заочно не понравилась?

Кире спасибо: постарался, «известил». Это хорошо: не нужно тратить времени на рекомендации, можно будет сразу приступить к делу.

10 часов 30 минут

В кабинет майора меня провел — кто бы вы думали? — тот самый знакомый милиционер, с которым я вчера так мило общалась в квартире Баргомистрова.

Смолин встал из-за заваленного бумагами стола, вежливо, сухо поздоровался и указал рукой на кожаное кресло напротив, приглашая присесть. Извинился, пообещал «сейчас закончить» («А вы тут пока располагайтесь») и снова уткнулся в бумаги.

У меня появилась возможность внимательно его рассмотреть. «Мировой мужик», как вчера охарактеризовал майора страж Дима, — довольно интересный мужчина: седые волосы оригинально сочетаются с ярко-синими глазами; длиннющие черные ресницы — таким любая девушка позавидует, тонкий нос, красивые губы…

Я надела на встречу любимый деловой костюм с короткой юбкой, откинула полы плаща, села в кресло — юбка немедленно задралась на нужную высоту. Смолин не заметил, поглощенный своими бумажками. Положила ногу на ногу — ноль внимания.

Странный дядечка.

И тут до меня дошло, что майор исподтишка за мной наблюдает. Тогда я разозлилась.

— Извините, пожалуйста, Анатолий Алексеевич, у меня не так много времени…

Он немедленно поднял голову. Ухмыльнулся:

— У меня, как вы догадываетесь, тоже. Чем могу быть полезен?

Разве Киря не сказал? Не может быть. Наверное, Смолину захотелось со мной поиграть. Что ж, игра так игра. Жесткая и не по правилам.

«Ждите скорого обмана. Верьте не тому, что вам говорят, а тому, что видите». А вижу я… ничего хорошего я не вижу.

— Мне хотелось бы знать подробности дела об убийстве Виктора Баргомистрова.

— Смею думать, вы тоже заинтересовались этим делом?

Почему «тоже»? Разве майор не посторонний человек? Всю жизнь наивно полагала, что следователь должен быть объективным.

— Я частный детектив…

Смолин, поморщившись, махнул рукой.

— Знаю, не продолжайте. Я получил указание всячески содействовать вам в этом деле… — Он хмыкнул и ехидно прищурился. — Так вот, никакого дела на самом деле и нет, вернее, нет неразрешенных вопросов. Через несколько дней дело будет передано в суд… — Смолин улыбнулся, расслабился, сидя за столом. — Самое короткое из всех раскрытых мной преступлений… по времени, я имею в виду.

— Преступление раскрыто?

— Да, убийца сам во всем признался.

У меня мурашки побежали по телу.

— Сосед Баргомистрова? — спросила я напрямик.

Майор кивнул.

— Конечно. Вот почитайте, если интересно.

Смолин достал папку «Дело №…» и протянул мне.

…

Я, Голубков Василий Семенович, признаюсь, что убил своего соседа по этажу Баргомистрова Виктора Андреевича, так как должен вышеназванному Баргомистрову деньги в сумме тысячи пятисот рублей и не смогу их отдать.

Виктор Андреевич неоднократно требовал вернуть долг, но у меня таких денег никогда не водилось.

Тринадцатого апреля сего года я пришел к соседу занять денег еще. Баргомистров денег не дал, стал меня ругать. В пылу ссоры я схватил тяжелый подсвечник и ударил Виктора Андреевича сзади по голове. Удар оказался смертельным.

Увидев, что натворил, я решил избавиться от орудия убийства, то есть замести следы. Я поехал на набережную и утопил подсвечник в Волге, после чего вернулся домой и лег спать.

Прошу суд учесть, что я признался во всем добровольно, и облегчить мою участь.

Дата. Подпись

Что-то здесь не так. Слишком уж все просто получается: позавчера совершено убийство — и вот уже и убийца найден, и дело закрыто. Так не бывает.

Я еще раз перечитала «добровольное признание». Королев утверждал, что его зять давал в долг неограниченные суммы и никогда не требовал вернуть деньги в срок. Нужно уточнить.

— В квартире Баргомистрова, конечно же, были найдены отпечатки пальцев так называемого убийцы.

Смолин пожал плечами:

— Разумеется.

— А чьи еще?

— Родных — Маргариты Вадимовны, ее сестры, отца, матери — и напарника Баргомистрова, шофера.

— А почему вы не проверили алиби напарника?

— Деточка, — Смолин вышел из-за стола и навис надо мной, — убийца признался сам, и все факты против него.

— И вы даже мысли не допускаете, что Баргомистрова мог убить другой человек?

— Кто, например? Жена? Теща?

— Вы разговаривали с соседями?

— Что вы предполагали услышать от соседей? Да, был шум, крики; пришла жена — увидела труп. Убийцу никто не видел.

— Вот именно! — вставила я.

Майор проигнорировал мои слова.

— Голубкова едва добудились: делал вид, что спит и ничего не слышит.

— А если он действительно спал… и вообще ни при чем?

— Перестаньте, девушка, — отмахнулся Смолин. — Вы верите в невиновность Голубкова? У вас разработан план действий относительно поисков кого-то другого? Флаг вам в руки!

Смолин несколько раз прошелся из угла в угол, после чего застыл прямо передо мной:

— Но попомните мои слова: никого вы не найдете. Убийца арестован и понесет заслуженное наказание.

Пора заканчивать этот бесполезный разговор. Я встала.

— Еще пара вопросов, Анатолий Алексеевич, и я избавлю вас от необходимости лицезреть мою физиономию.

Майор усмехнулся и попытался на прощание быть любезным:

— Вы уж простите меня за резкий тон… Но сами понимаете — дела: я человек занятой… — Что-то сия приветливость слишком отдает сарказмом. — Всегда чем могу, помогу непременно. Обращайтесь в любое время дня и ночи.

Вот исключительно по ночам я к тебе и буду обращаться. Большое искушение: разбудить пару раз и посмотреть, что из этого выйдет. М-да…

— Вы, кажется, желаете получить еще какую-то информацию?

— Очень даже желаю. Могу я видеть арестованного?

— Нет!

Удивительно, насколько быстро человек способен измениться в лице: только что Смолин ехидно ухмылялся — и вот уже его ярко-синие глаза превратились в щелочки, правая щека задергалась. Тик у него, что ли?..

— Могу я узнать причину отказа?

— Это ваш второй вопрос?

— Промежуточный.

— И каков же второй?

Так, майор отказал мне в свидании с Голубковым безо всяких причин. Сие наводит на размышления…

— Последний вопрос звучит следующим образом (иронии Смолин не уловил): сколько вам заплатил Королев?

Нетактично, понимаю. Майор, бедненький, аж позеленел от злости.

Ответа я ждать не стала: поспешила уйти с глаз долой. На свежий воздух меня препроводил все тот же «адъютант» Дима. Попросила парня достать мне к вечеру адрес напарника Баргомистрова. Дима пообещал это сделать, когда любимое начальство — то бишь «мировой мужик» — отлучится.

До дома решила дойти пешком, чтобы было время подумать. А подумать есть о чем, милейшая Татьяна Александровна.

Голубков к убийству не причастен, это ясно. Иначе мне не отказали бы в свидании с ним, да еще так категорично. Но почему Смолин руками и ногами цепляется за несчастного алкоголика?

Стоп. А за кого же ему еще цепляться? Круг подозреваемых расширился: жена, сосед плюс напарник… и, возможно, некий тип в перчатках, не оставляющий после себя никаких следов. Неизвестного на время отбросим, ведь его нашей доблестной милиции сначала нужно будет найти — ежели он вообще существует; шофер, я думаю, может за себя постоять; жену Виктора не даст в обиду ейный папочка — остается Голубков: отпечатки пальцев есть, алиби нет. А признание из мужика выбить — пара пустяков.

Как бы с этим Василием Семеновичем поговорить — как бы до него добраться? Это первый вопрос.

Вопрос номер два: зачем Королеву нужно было покупать Смолина? Может, они давние знакомые? Тогда для чего поручать расследование убийства мне? Без меня все было бы куда проще: арестовали «божью овечку», пришили дело…

«Богатенький Буратино» со спокойной, мне кажется, душой мог сказать: вот тебе, доченька, убийца; ты знаешь его имя — теперь можешь жить спокойно и счастливо… Какой же смысл усложнять?..

Следуем далее. В квартире убитого, кроме отпечатков пальцев Голубкова, найдены «пальчики»:

а) жены Баргомистрова — это естественно,

б) сестры Риты и родителей обеих девиц, а также

в) напарника Виктора, шофера.

Необходимо узнать, как часто бывали в квартире родственники и друзья Баргомистровых и кто из оных посещал счастливую семью за последние, скажем, три дня до убийства. Странно, что милиция не потрудилась выяснить этот вопрос.

В-четвертых, нужно побеседовать с соседями. Не может быть, чтобы никто ничего не видел и не слышал. Возможно, некоторые детали, утаенные от следователя, поскольку предубеждение против милиции в народе велико, станут известны мне. Тем более что следователь не слишком перегружал свои мозги «проникновением» в суть дела.

…Я поймала себя на мысли, что давно уже топчусь на одном месте… да еще, кажется, жестикулирую и строю рожи. И топчусь-то — мама родная! — в луже! Мои ботиночки!

Прохожие, придерживая сумки, благоразумно обходят меня стороной. Спасибо, люди, что еще никто не догадался вызвать «Скорую»! Я выбралась из лужи и чуть ли не бегом постаралась уйти как можно дальше от заклятого места.

11 часов 52 минуты

Благополучно, без приключений, добралась до родимых пенатов. Только очень захотелось есть. Мне вообще в последнее время постоянно хочется есть. С чего бы вдруг?

А вот обед готовить — ну ни малейшего желания! Не люблю я сей скорбный труд. Идти куда-нибудь уже поздно: скоро подъедет королевский автомобильчик. Что нам остается? Сварить кофе. Я вздохнула — весь день на кофе!

12 часов 25 минут

Мое столь приятное занятие — поглощение божественного напитка — очень «вовремя» прервал телефонный звонок.

— Татьяна Александровна? — услышала я голос Королева.

— Да, здравствуйте.

— Вы дома?

Хороший вопрос. Нет, меня нет дома.

— Разумеется. Я жду вашу машину, как договаривались.

— Машина подъедет минут через десять. Значит, я вас встречаю в… где-нибудь без пятнадцати час?

— Непременно буду.

Видимо, отказываться от моих услуг — я ожидала и такого оборота дела — «известный бизнесмен» не собирается. С одной стороны, это хорошо для меня, но с другой — что все-таки нужно Королеву? Ведь согласно официальной версии убийца найден.

— Только… Татьяна Александровна, вы слышите меня? Пожалуйста, будьте с Ритой поделикатнее: она очень ранимая, а тут такая утрата… Рита все время плачет…

— Конечно, конечно! Я постараюсь ничем не ранить ее…

— Да-да… Пожалуйста.

— …но, сами понимаете, вашей дочери придется ответить на некоторые вопросы…

— Но вы уж — прошу вас…

Я снова обещала «постараться» и сим закончила наш содержательный разговор.

…Кофе тем временем безнадежно остыл, а времени до прихода машины оставалось только на то, чтобы бросить кости.

Ходить мне голодной до самого вечера… «Ох да тяжела судьбинушка Танюши…»

Я вынула из мешочка свои заветные — и на удачу!

15 + 25 + 12.

«Ваши дети должны вырасти крепкими и здоровыми. Скорее всего, их ждет неплохая карьера».

Вот те на! А я-то думаю, что мне все время есть хочется! «И зачала она от Духа Святаго…» (ой, не надо, это уже кощунство).

Вероятно, я должна радоваться, что моих крепких и здоровых детей ждет успешная карьера. Только мне сейчас больше нужны не крепкие дети, а крепкие нервы — для беседы с мадам Баргомистровой.

Видимо, эта женщина очень любила своего мужа. «У попа была собака, он ее любил…» А потом — убил. «Любила — убила, убила — любила…» Что за глупая рифма лезет в голову?

Нужно будет проверить алиби этой самой Риты, если оно вообще существует.

…А вот и машина!

12 часов 45 минут

Вышла из лифта — и передо мной сейчас же распахнулась дверь королевской квартиры. Открыл хозяин: хмурый, встревоженный, но безукоризненно одетый.

У Королева в холле настенные часы; глянула мельком — без пятнадцати час. Надо же, тютелька в тютельку!

— Проходите в комнату. — Вадим Сергеевич указал рукой, в какую именно. — Рита вас ждет.

Рита — в кресле — цвет лица совершенно сливается с бледными обоями за ее спиной; неподвижная, замороженная какая-то, с остановившимся взглядом. Только слезы непрерывно текут по щекам.

— Здравствуйте, — я присела на краешек кресла напротив. — Как мне лучше вас называть?

Женщина молча махнула рукой: мол, все равно!

Если она и старше меня, то года на два, не больше. В счастливую пору, скорее всего, была ухоженная, веселая. Сейчас каштановые волосы больше напоминают паклю, чем предмет женской гордости. Уголки губ скорбно опущены… Дочь Королева в таком виде скорее страшна, чем красива. Горе никого не красит…

— Рита — можно просто Рита? Знаете, мне необходимо с вами поговорить, — осторожно начала я.

Она кивнула.

— Пожалуйста, возьмите себя в руки и попробуйте связно рассказать, что вы увидели в своей квартире тринадцатого числа.

Мой призыв возымел обратное действие: у Маргариты началась истерика. И вокруг сейчас же забегали неизвестно откуда взявшиеся люди со стаканами воды, с нашатырем, одеколоном, уксусом и чем-то еще. Пару раз споткнулись о мои ноги, хотя я уж и так поджала их насколько могла, но, по-моему, они даже не заметили этого.

Господа, кто-нибудь хоть раз ощущал себя предметом мебели? Чувство — прямо скажу — не из приятных. Эдакая никчемная моргающая статуэтка в деловом костюме с короткой юбкой.

Однако любая ситуация имеет как плохие, так и хорошие стороны. Пока меня откровенно игнорировали, я получила возможность рассмотреть хлопочущих вокруг Баргомистровой родственников. Ну, с главой семьи я уже имела счастье свести знакомство. А эта матрона в пестром халате — нет слов, красива, но какая-то утомленная, измученная, — видимо, жена Королева. А растрепанная голубоглазая блондинка, вызывающе накрашенная, — скорее всего, младшая дочь. С ней я позже тоже должна поговорить… больше для очистки совести. Пару раз со склянкой в руках промелькнула какая-то бледная моль; судя по одежде, нянька или домработница. С особой сей тоже не мешает побеседовать: эти скромницы, не имеющие возраста, обычно видят и знают гораздо больше, чем им полагается видеть и знать. В уголке, тихонько прошлепав в комнату во время суматохи, замерли, держась за руки, две крохотные белокурые близняшки в одинаковых коротких платьицах. Наверное, дочки Баргомистровых. Хаврошечки, испуганно тараща огромные голубые глазенки, уже собирались дружно зареветь, но их вовремя заметила бледная моль: подхватив обеих на руки, она выпорхнула из комнаты и больше не появлялась.

Минут через двадцать с помощью лекарств и ласковых уговоров Рита наконец пришла в себя. Она заморгала, закивала и замахала руками, утверждая, что ей уже лучше и что такое больше не повторится. Мать облегченно вздохнула, погладила ее по голове и, извинившись, вышла вместе с мужем, дабы нам не мешать.

Младшая сестрица, напротив, попросила разрешения остаться. Я не отказала, но почему-то эта девица при ближайшем рассмотрении вызвала у меня глухое раздражение. В принципе в ней не было ничего особенного: девушка как девушка; может, не в меру накрашена, экстравагантно, с моей точки зрения, одета, но современная молодежь словно вся из инкубатора: одинаковые прически, одинаковая одежда… Просто девочка не нашла еще свой стиль… И все-таки чем-то она была мне неприятна.

Но это уже, как говорится, — личное. Не следует поддаваться эмоциям. Тем более что, удобно устроившись с ногами на диване, она, кажется, не собирались нам мешать.

А я тем временем продолжаю изображать манекен: молчу, опасаясь повторения истерики.

Однако Рита заговорила первой и, на удивление, спокойно:

— Я была в парикмахерской — у нас в доме внизу парикмахерская, — делала прическу. Мы собирались вечером в театр… Олю и Таню еще накануне отвезли сюда, к родителям…

— В какое время вы вошли в парикмахерскую и когда вышли оттуда?

— Время? Я была там примерно с час… Где-нибудь минут десять восьмого пришла домой… значит, часов в шесть — в седьмом вошла туда.

— А где вы были до парикмахерской?

— Прошлась по магазинам…

— Вы можете это доказать? Простите, я спрашиваю не из недоверия к вашим словам. У вас должно быть алиби.

— Я могу доказать, — подала голос сестра Риты. — В пять или около того мы столкнулись в дверях «Чародейки». Поболтали. Потом я пошла домой, а Рита — в очередной магазин.

— Да-да, Ксюша права, — подхватила молодая женщина. — Мы встретились в «Чародейке» — мне нужны были кружева, — потом я зашла в «Искусство», затем в «Подарки», затем… А после встретила Володю, Витиного напарника, и он угостил меня кофе с пирожными. А потом была парикмахерская.

— Значит, между пятью и шестью вы общались с напарником вашего мужа — как, кстати, его зовут?

— Володя, Владимир Александрович Гришин. Вы не думайте на него, Володя славный человек, добрый, чуткий. Он был лучшим другом Вити… Звонил уже… спрашивал, не нужна ли помощь… — У Риты задрожали губы.

Чтобы дать ей время взять себя в руки, я повернулась к младшей сестре.

— Ну а вы, сударыня, — где вы были после встречи с Маргаритой Вадимовной?

Ксения пожала плечом. Ответила надменно (эта девчонка еще смеет разговаривать со мной в таком тоне!):

— Я же сказала: пошла домой. Пешком. По дороге никого из знакомых не встретила; дома была без десяти семь. Вечер провела с родителями, тихо и мирно. Вернее, провела бы… Но часов в восемь позвонили Ритины соседи, сообщили о… случившемся. Отец сразу поехал туда, привез Риту. Ну и… вот…

— Рита, скажите, когда вы вошли в свою квартиру, как вам показалось: все ли предметы стояли на своих местах?

Женщина чуть улыбнулась:

— Вы имеете в виду канделябр? Папа говорил, он пропал. Но я не знаю… Когда открыла дверь, стояла такая странная тишина… Витя не вышел встречать… А потом в комнате… Я не могу, не могу так больше! Я все время вижу его голову и кровь вокруг!.. — Рита опять разрыдалась.

— А вы полагаете, что Виктора… что — как это? — орудием… был канделябр? — зло спросила Ксения.

Судя по тону, похоже, я тоже ей не приглянулась.

— Полагаю, да. Если, конечно, преступник не принес орудие убийства с собой. — Тут меня посетила удачная мысль: а почему бы не узнать, что сестры думают об официальной версии убийства?

— Вы, конечно, уже слышали, что преступник арестован, — начала я.

Ксения сморщилась, как от оскомины; Маргарита, смахнув со щеки слезу, покачала головой.

— Слышали, — тихо произнесла старшая сестра. — Только Василий Семенович не мог убить. Он и мухи не обидит, напрасно его арестовали. Понимаете, я думаю… я надеюсь, мне будет легче… когда вы найдете настоящего убийцу… когда он будет наказан… — Рита всхлипнула и судорожно сжала руки.

Ксения подбежала, обняла, стала что-то шептать ей, утешая. Затем повернулась ко мне:

— Смолин звонил нам. Этот алкаш вроде взял всю вину на себя, что-то там подписал… У него наверняка выбили это признание! Отец не верит, да и мы тоже. Просто искать не хотят. А с Василия что взять — алкаш, он и есть алкаш. Испугался…

Как у этой девчонки все просто получается! Тот ленив, этот напуган до полусмерти… Хотя, впрочем, тут она права. Ведь и я считаю, что проще повесить вину на несчастного алкоголика, чем искать настоящего убийцу.

И все-таки странное предубеждение сложилось у меня против Ксении. Может, тому виной ее взгляд — тяжелый, исподлобья? Или что-то еще? Есть в ней какая-то звериная настороженность. Интересно, она со всеми так держится или только со мной?

Мои размышления прервала бледная моль, с подносом в руках бесшумно проскользнувшая в комнату. На подносе стояли кофейник, молочник, чашки и вазочка с печеньем. Мой бедный голодный желудок довольно заурчал. Фу, неудобно получилось: я заметила, как Ксения, принимая у домработницы поднос, отвернулась, чтобы скрыть улыбку. С той же торжествующе-ехидной усмешечкой девушка принялась разливать по чашкам кофе.

Я поинтересовалась, как зовут эту болезненного вида безмолвную особу, что принесла нам «напиток богов».

— Настя, — ответила Маргарита. — Мы зовем ее просто Настя.

— Анастасия Белова, — вставила младшая сестра. — Ей очень идет ее фамилия, правда?

Действительно, идет.

— Она помогает маме по хозяйству и присматривает за девочками, — продолжила Рита.

— …и при этом вечно сует нос не в свои дела! — раздраженно перебила сестру Ксения.

Так я и думала! Обязательно надо побеседовать с этой Настей. Но — наедине.

А сейчас, пожалуй, пора откланяться. Вот только допью кофе.

Я попросила разрешения еще раз — если понадобится — встретиться с Маргаритой и перед уходом оставила Насте свой телефон, как говорится, на всякий случай.

Однако меня ждал сюрприз: на время расследования Королев предоставил в мое распоряжение одну из своих машин вместе с шофером — веселым лихачом Мишей. Стоит ли говорить, как я обрадовалась.

Пообещав известному бизнесмену держать его в курсе всех новостей, я распрощалась с этим суетливым семейством.

15 часов 18 минут

— Ну-с, Татьяна Александровна, куда едем? — Миша театральным жестом положил руки на руль.

— Вперед! — Я поерзала, поудобней устраиваясь на заднем сиденье.

Между прочим, вполне определенный ответ: узкая дорога меж домов позволяла ехать только прямо.

Машина легко тронулась с места.

— Миша, у нас сегодня напряженный график. Сначала меня следует доставить в парикмахерскую, ту, что в доме Маргариты Вадимовны; затем проводить по магазинам, потом снова привезти к дому Баргомистровых, и уже совсем-совсем вечером, в полной темноте, потому что раньше не успеем, подбросить поближе к родным пенатам.

У шофера вытянулось лицо. Я решила, что Миша недоволен обещанным «напряженным графиком», оказалось — ничего подобного! Парень, видно, открытый, а посему о причине разочарования выпалил сразу же:

— Я-то думал, что супердетективы не занимаются глупостями вроде парикмахерских и ходьбы по магазинам!

«Супердетектив» мне, конечно, польстил. Пришлось, однако, объяснить, что и оные «хочут кушать» не меньше простых смертных. А уж выглядеть всегда красивой женщина-детектив просто обязана.

— К тому же в парикмахерскую и по магазинам мы едем, что называется, по работе: нужно проверить алиби Маргариты Вадимовны.

Кажется, мой исчерпывающий ответ водителя удовлетворил.

— А кстати, Миша, что вы сами думаете по поводу этого убийства?

— Ничего, — Миша даже плечами пожал для убедительности. — Жалко мужика. Я, правда, не знал его, но все равно жалко. Маргарита Вадимовна, как ни зайду в дом, все время в слезах.

— Они были счастливы? — спросила я больше для проформы.

— Думаю, да. Ксюха, правда, мешала им немного — ревновала, что ли, — но, в общем, счастливы.

— Ревновала?!

— Ну… я не так выразился. Она несчастная, эта Ксюха: вечно ей в любви не везло, все какие-то подлецы попадались. А тут — счастье сестры рядом: любящий муж, двое детишек.

Вот оно как все оборачивается. Зависть-матушка — это вам не шутки. Но от зависти канделябрами не убивают. Запутанная история…

— Миша, как, по-вашему, сестры дружны между собой?

— Да! — уверенно ответил шофер. — Они часто встречались, в гости вместе ходили. Ксюха с девчонками любит повозиться; к Маргарите Вадимовне все время ездила, помогала… И сейчас опекает сестру как может…

У меня зародилось подозрение, что это все — Ксюха да Ксюха…

— Миша, простите за некорректный вопрос: вам нравится сестра Риты?

— Я люблю ее, — просто ответил мой возница.

В неловкое положение я попала.

— Извините…

Миша, как молодой бычок, помотал головой.

— Да ерунда это все, Татьяна Александровна! Она меня не любит — вот что главное…

Мне захотелось сменить тему разговора. Проклятое любопытство! Что стоило промолчать — не причинила бы боль хорошему человеку. Вот идиотка!

Ругая себя последними словами, я мучительно пыталась придумать, что бы такое сказать посмешнее, чтобы развеселить Мишу и загладить свою вину. И, как назло, не могла вспомнить ничего, заслуживающего внимания.

— Приехали! — Миша остановил машину возле парикмахерского салона в доме моей подзащитной.

— Спасибо. — И это все, что пришло мне в голову после десяти минут словесного воздержания.

В парикмахерской я пробыла недолго. По фотографии, которую дала мне Рита, ее сразу же узнали: постоянная клиентка. Оказалось, тринадцатого в шесть она действительно делала здесь прическу: это зарегистрировано в журнале.

Я поблагодарила словоохотливых сотрудниц и вышла из салона.

Что, если немного изменить планы? Поднимусь-ка я на шестой этаж и побеседую с соседями Баргомистровых, а уже потом Миша проводит меня по магазинам. До закрытия время еще есть…

Честно говоря, мне все еще было неловко перед добрым возницей и не очень-то хотелось снова по-дурацки молчать в машине.

Значит, решено. Как написал бы какой-нибудь классик: «Татьяна Александровна Иванова направила стопы свои к первому подъезду». Правда, в то время, когда творили эти самые классики, архитекторы не додумались еще до одиннадцатиэтажных коробок. И нумерации парадных тоже не существовало.

А вот соседи во все времена были, есть и будут… От подъездов — к соседям. Кажется, сие именуется женской логикой. Да здравствуют благословенные соседи! Особенно те, которые подглядывают за чужой жизнью в замочную скважину, все видят и слышат. А то, что сокрыто от их бдительного ока, «додумывают» и приукрашивают в меру своей фантазии.

…Сложилось впечатление, что меня давно ждали, причем с нетерпением. Не успела позвонить, как дверь распахнулась, и на пороге возникла пухленькая маленькая старушка в переднике.

— Добрый день, — степенно поздоровалась она и затараторила, не дав мне и рта раскрыть: — Вы к нам? Меня Настасья Игнатьевна зовут, соседка я ближайшая того… убитого-то. Тут все ходют и ходют, смотрют всякие. Из милиции все. Ты, милая, тоже из милиции? Чую, оттедова. А почто ж вы Ваську-то, соседа, забрали? Он ведь и мухи не обидит, не то что человека убить. Ну и что же, что должен много — а кому он не должен? Мне вот тоже… Да как отказать: больной человек; ему на похмелье надо, а то помрет, и буду после винить себя: пожалела денег, старая, человека угробила… Так нельзя. С соседями в мире жить надо, голубушка; где ты кому поможешь, где — тебе…

— Настасья Игнатьевна, — решилась я прервать болтливую старушку, — мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Задавай, милая, задавай! — закивала она. — Ой, да что ж я на пороге-то держу тебя, дура старая! — Последнее выражение относилось, кажется, не ко мне. Хотя бы потому, что я еще молода. — Проходи в залу. Да не скидавай обувку-то, так иди! Счас чаек сделаем; голодная небось? — Можно подумать, в эту дверь стучатся все голодающие Поволжья и гостеприимная хозяйка вменила себе в обязанность их кормить. — Счас, счас. Дед, поставь чайник: гости у нас! — крикнула старушка в сторону кухни и подтолкнула меня к «зале». — Садись вон на диван, спрашивай. Ваших тут уже много приходило, и все что-нибудь да спрашивали. Да погоди!

Мама родная! За ее болтовней, пожалуй, забудешь, зачем пришла!

— Жениха-то позови своего. (Кого?!) Чего он, родимый, в машине мается. Тоже небось кушать хочет.

Она Мишу имеет в виду.

— Позови, позови! Вон на балкон выйди да крикни. Не стесняйся. Не след женихов в машинах оставлять по нонешним-то временам. Уведут, как пить дать — уведут. И машину прихватют. Я вот деда своего — даром что пятерых родили — ни разу одного не бросала.

Нет, эта бабуська не отстанет, пока не добьется своего!

— Поди позови! Чего застеснялась-то? Чай, я все равно уж все видала: и как подъехали, и как ты в палихмахерскую побежала…

Я вздохнула и вышла на балкон в надежде, что появление Миши удержит старушку от новых ненужных монологов.

Но не тут-то было! Прежде всего от Анастасии Игнатьевны не ускользнуло, что мы с шофером на «вы». Хорошо еще, он при ней не назвал меня Татьяной Александровной.

— Ишь, как это вы друг дружку — как в прежние времена, надо ведь! Раньше только жених с невестой друг дружку на «вы» величали, счас-то «тыкают» все… А у вас пара-то прямо какая-то… цельномудренная получается!..

Миша удивленно посмотрел на меня. Я за спиной старушки знаками попыталась объяснить ему, чтобы не возражал.

— Ну вот и чаек готов! — такими словами Анастасия Игнатьевна встретила своего мужа.

Худощавый белоголовый старичок принес чай и — на большом блюде — ароматный, аппетитный пирог.

Я стала отказываться от угощения — всего только час назад пила кофе у Королевых, — Миша, напротив, подсел поближе к столу, что выглядело вполне естественно: его-то час назад кофе не поили. Хозяйка от души удивилась:

— Милая, да неужто ты такие пироги каждый день ешь, чтоб отказываться?!

И я подумала: утром буду жалеть, если не попробую… И последовала Мишиному примеру.

Анастасия Игнатьевна уютно сложила руки на коленях и удовлетворенно произнесла:

— Ну вот, а теперь — за чайком-то — и спрашивай.

Легко сказать! Я едва не забыла, зачем, собственно, пришла. Так и кажется, что чаю попить. Пока собиралась с мыслями, старушка начала:

— Что я могу сказать? Меня вот спрашивали, не слыхала ли чего. Так слыхала, все слыхала!

Дедушка — жена представила его как Никанора Ивановича — нахмурил брови и сурово произнес:

— Настасья! Не болтай чего не след! Люди, можа, не за тем пришли.

— Ну почему же? Именно за тем! — возразила я с набитым ртом (восхитительный пирог!). — И что именно вы слышали, Настасья Игнатьевна?

— Да говорю ж: все! Сперва ругались громко…

— Кто?

— Ну кто-кто — супруги, стало быть. Мужской голос был и женский. Я так думаю, Маргарита с мужиком своим.

— А в котором часу, не обратили внимания?

— Ну как не обратить — обратила. Мне ишшо дед мой говорит: «Третий час под дверью торчишь (ого!), не надоело?» Стало быть, между пятью и шестью ругались.

В шесть Баргомистрова появилась в парикмахерской. Поругались — и отправилась делать прическу? Что-то здесь не вяжется. К тому же Ксения утверждала, что в пять встретила сестру в «Чародейке». А между пятью и шестью, по словам самой Маргариты, женщина общалась в кафе с другом своего мужа. Следовательно, дома быть она никак не могла.

— А голоса вашего соседа, Василия Семеновича Голубкова, не было слышно?

— Нет, Ваську, честно скажу, не слыхала. Да и не был он у Виктора с утра самого, как денег приходил занимать. А в пять-то часов Васька уж пьяный был в доску, дома спал. Храп его — это слыхала, да он — храп-то — по всем этажам разносится. А голоса — нету. Да, чай, Васька и не разговаривает во сне, не наблюдалось за ним такого… А то вот ишшо спрашивали: кто приходил в день убийства к супругам-то? Да свои все приходили, родня. Ну, друг ишшо Викторов — он часто ходит — да Васька вот. Только Васька с утра самого был, а друг — за ним следом, за пьяницей-то нашим… — Старушка помолчала и сделала вывод: — Я так думаю, сама и убила, Маргарита-то. А потом испужалась. И теперь боится признаться в содеянном-то.

— Тьфу, дура! — рассердился Никанор Иванович и, погрозив жене пальцем, предрек: — Посадют тебя за твой язык, как в былые годы!

— Спаси господи! — Анастасия Игнатьевна истово перекрестилась… и, по-моему, сейчас же забыла о грозном предостережении мужа, потому что как ни в чем не бывало продолжила: — А ишшо спрашивали, не видала ли чего. Да вот ведь беда какая: не видала! Слыхать-то все слыхала — а не видала.

— Вы можете сказать, что случилось после того, как супруги Баргомистровы поругались?

— Как же, как же, могу. Посуду бить начали. Звон стоял, грохот — не приведи бог.

Я едва сдержала улыбку.

— Однако милиция не обнаружила ни одного черепка в квартире убитого. Вам не кажется это странным?

Бабушка, похоже, обиделась, поджала губы:

— Ну, не знаю. Убрали, можа. А то вот ишшо, — снова оживилась, забыв про обиду, Анастасия Игнатьевна, — каблучки слыхала.

— Что? — не поняла я.

— Каблучки, — повторила старушка. — Они же как — супруги-то — поругались, посуду перебили, а потом Маргарита муженька своего — хрясть по голове! Кровь увидала, испужалась и убегла вниз по ступенькам.

— И лифта не стала ждать?

— Да пока наш лифт дождешься — мужик-то ее за это время воскреснуть мог!

Замечательная история! Я посмотрела на Мишу, но тот так увлекся пирогами, что все остальное было ему глубоко безразлично.

— Настасья Игнатьевна, вы не знаете, у Василия Семеновича родственники есть?

Старушка махнула рукой.

— Какие у него, у пьяницы, родственники! Жена была — пропил жену; детишек было двое, сынок и дочка, — и тех пропил.

— Как это — пропил?

— Да как? Жена ушла, детей с собой забрала. Счас в другом городе живет, на Севере где-то: новый муж туда увез. У них там квартира, говорят, агромадная! Мужик деньги лопатой гребет, жена Васькина как сыр в масле катается… А этому дураку — Ваське-то — ничего не надо было, всех пропил. И вот теперь в тюрьме мается, а жена-то, вишь…

— Настасья! — возопил старик. — Чего мелешь-то? Откудова тебе знать, как Васькина баба с новым мужем живет: ты ее сто лет не видала!

— А мне Катерина из второго подъезда сказала, — авторитетно заявила неугомонная бабуся. — А ей — Марья Степановна, а Марье Степановне кума ее, а у той кумы деверь вместе со сводным братом мужа Васькиной жены работает, вот! Я уж, признаться, забыла, как и зовут-то ее, грешницу — жену-то Васькину. Да ты, милая, приди вдругорядь, я у Марьи Степановны поспрошаю.

— Настасья, люди для чего пришли — чтобы убивца найти. А ты им про Марью свою! Нужна им твоя Марья!.. Да ты кушай пирог-то, деточка, кушай, — обратился ко мне дедушка. — Дай-ка я тебе чайку подолью…

— А про убитого… что про него говорить? Покойников плохим словом не поминают… А убила — я ж говорила уже, — она убила, Маргарита. Ревновала она его, мужа-то, к каждой юбке…

И Анастасия Игнатьевна начала все по второму разу: про крики, ругань, про звон разбитой посуды, про каблучки на лестнице…

— А Ваську-то вы выпустите. Не виноват он, Васька.

Я посмотрела в окно. На улице давно уже стемнело. Пора уходить.

Сытый Миша неохотно вылез из-за стола, поблагодарил хозяев за угощение и, играя ключами от машины, направился к двери. Я на всякий случай оставила старичкам свой телефон: вдруг Анастасия Игнатьевна вспомнит что-нибудь более существенное, нежели битье тарелок. Бабушка закивала:

— Приходите ишшо, приходите. С вами, молодыми, обчаться — одно удовольствие!

20 часов 05 минут

Только в машине я почувствовала, как сильно устала.

— Миша, вы не хотите отвезти наше сиятельство домой?

— С удовольствием!

Мы договорились, что завтра в десять машина будет ждать меня возле подъезда. Начнем с магазинов.

— Ну, спокойной ночи. И еще раз извините за ту бестактность…

Шофер улыбнулся, пожелал мне приятных снов и уехал.

20 часов 25 минут

Может, как вчера, пораньше лечь спать? Почитать на сон грядущий Церена…

«Там же воспроизведена часть дороги процессий около ворот Иштар в том виде, как она когда-то выглядела в действительности: шириной 16 метров, окруженная на расстоянии 200 метров стенами из глазурованного кирпича, с которых глядели 120 львов, изображенных на голубом фоне, образуемом цветной керамикой.

Ворота Иштар также украшали различные фигуры зверей: изображения быков (или носорогов) и фантастического существа Сирруш. Это существо состояло из четырех…»

Телефон на журнальном столике возле постели зазвенел так громко, что я вздрогнула.

— Алло?

— Здравствуйте еще раз, это Дмитрий.

А, милый охранник!

— Где ты пропадаешь? Весь вечер звоню — никто трубку не берет!

— Ничего подобного. Все время сижу около телефона.

Дима, наверное, тоже устал за день. Во всяком случае, шутки он не понял.

— Ладно, слушай! — парень назвал адрес Владимира Гришина, напарника ныне покойного королевского зятя. — Но этот человек, мне кажется, к убийству не причастен. Я его немножко знаю: Гришин ни в чем дурном замечен не был.

— Увидим… Спасибо тебе, Дима.

— Да, вот еще — чуть не забыл. Экспертиза установила, что труп скончался тринадцатого около восемнадцати часов.

— Кто скончался?!

— Ну… труп… которого убили… — Кажется, Дима был сбит с толку моим вопросом.

— Хорошо, спасибо за информацию. Чем я могу отблагодарить тебя?

— Появляйся почаще перед глазами… — Страж порядка вздохнул и положил трубку.

Значит, «труп, которого убили» скончался приблизительно в шесть? Жены «трупа» в момент «его преждевременной кончины» дома не было. А Гришин, напарник, вполне мог быть. Только мужчины не ругаются женскими голосами и каблуками не цокают — я имею в виду большинство мужского населения планеты. Следовательно, друг Баргомистрова тут ни при чем. Ну и бог с ним!

Спать очень хочется.

На чем мы остановились? «…фантастического существа Сирруш. Это существо состояло из четырех частей различных животных: орла, змеи, некоего четвероного и скорпиона. По крайней мере, трое из перечисленных животных ассоциируются с древней религией луны.

Обе фигуры — быка (или носорога) и фантастического существа — равномерно перемежаются, покрывая весь фронтон…»

Спать, спать…

«…покрывая весь фронтон, внутреннюю поверхность ворот…»

Спать…

«…ворот…»

Пора выключать свет…

16 апреля, 10 часов

Я вышла из подъезда, огляделась: где же Миша? И сейчас же передо мной остановилась «девятка» цвета морской волны.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна! — весело поприветствовал меня шофер.

— Доброе утро, — ответила я, садясь в машину.

— Ну-с, по магазинам?

— Да, давайте сначала в «Чародейку».

10 часов 21 минута

И в «Чародейке», и в «Подарках», и в «Искусстве» Риту по фотографии узнали сразу: она часто посещала эти магазины. Нужно еще переговорить с другом Баргомистрова, и, если он подтвердит, что тринадцатого между пятью и шестью кормил дочь Королева пирожными… А где, кстати, был сам Гришин в шесть часов вечера?

— Итак, Миша, нам с вами требуется выяснить, что за фрукт этот «славный человек» — напарник мужа Маргариты Вадимовны — и с чем его едят. Едем к нему.

«Фрукта» дома не оказалось. Мне открыла сухонькая пожилая женщина — видимо, мама.

— Здравствуйте! — Я представилась, объяснила, по какому делу пришла, горячо заверив старушку, что ее сын ни в чем не подозревается, и, между прочим, сказала правду: официально-то Гришин — вне подозрений; дело закрыто.

Женщина назвалась Ольгой Дмитриевной и пригласила войти.

— Володя скоро придет. Может, чайку?

Сначала «чайку», потом «позови жениха»… Я поблагодарила и решительно отказалась.

— Володя так расстроен! — старушка сокрушенно покачала головой. — Витя был ему близким другом, они дружили со школы. Знаете, Володя немного влюблен в Риту, Витину жену.

Вот как!

— Нет-нет, между ними никогда ничего не было, но Рита — вы ее знаете? — такая милая женщина… только немножечко ревнивая. Но она очень любит мужа… я хотела сказать: любила… Вы не можете сказать, Витю вчера схоронили или сегодня будут?

— М-м… наверное, сегодня…

Откровенно говоря, меня никто не ставил в известность ни о чем.

— Но ваш сын, вероятно, знает.

— Да-да… Володя такой скрытный.

Хлопнула входная дверь, старушка оживилась.

— Это он! Володя, сынок, к тебе пришли!

На пороге появился невысокий стройный блондин.

— День добрый. Чем могу быть полезен?

У него был какой-то завораживающий голос — низкий, негромкий, очень приятный.

— Ну, не буду вам мешать, — Ольга Дмитриевна вышла из комнаты.

— Смею думать, Владимир… Александрович?

— Правильно думаете. Можно просто Владимир.

Слушать этот голос — одно удовольствие.

— Меня зовут Татьяна Александровна Иванова… я частный детектив, веду расследование убийства вашего напарника.

— И чем я могу вам помочь?

Владимир поставил стул поближе к моему креслу, сел.

— А вот чем. Скажите…

— Извините, перебью. Мне скоро нужно будет уйти, в час — похороны Виктора…

— Я вас не задержу. Скажите, пожалуйста, что вы делали тринадцатого между пятью и шестью вечера?

— Вечером? — Гришин задумался. — Был в городе. Я хотел пойти к Баргомистровым, но встретил Риту. Ну, минут сорок мы просидели в кафе… Потом она ушла. Кажется, Виктор и Рита собирались куда-то пойти.

— А вы?

— Что — я?

— Вашего друга убили в шесть часов вечера. Где вы были в это время?

— Иными словами, есть ли у меня алиби? — Владимир усмехнулся. — Нет. Из кафе я поехал прямо домой. Весь вечер просидел за телевизором. Мама была у подруги, поэтому слова мои подтвердить не может. Следовательно, вина падет на меня.

Что я должна ответить ему?

— Владимир Александрович, вас никто ни в чем не обвиняет. Скорее всего, Виктора Андреевича убила женщина. От вас же требовалось лишь подтвердить алиби жены убитого, чтобы снять с нее подозрения. Ну а вопросы, касающиеся непосредственно вас, — больше для очищения совести.

Похоже, все. Первая часть моего задания — доказать, что дочь Королева не убивала своего мужа, — выполнена. Остается вторая, самая сложная: найти убийцу.

А сейчас, пожалуй, стоит отправиться к своим пенатам, то бишь домой, и подвести итоги.

15 часов

Итак, круг сузился. Причем намного. Если верить Анастасии Игнатьевне, убила женщина. В квартире Баргомистровых нашли отпечатки пальцев трех женщин — Маргариты, ее сестры и матери. Рита отпадает: непричастность этой дамы к убийству на данный момент очевидна. Маргарита Алексеевна… Интересно, за какие такие «злодеяния» теща способна «покуситься» на жизнь зятя? Можно, конечно, проверить ее алиби — на всякий случай, — но вряд ли она виновна в смерти Виктора.

Остается Ксения. Алиби у нее нет: никому не известно, где эта особа была между семнадцатью и девятнадцатью часами тринадцатого апреля. По ее словам, пешком шла домой. От «Чародейки» до дома Королевых — максимум полчаса ходьбы. Где же вы, сударыня, пропадали остальные полтора часа?

Значит, Ксения. Ну хорошо, а каким образом я смогу доказать, что Баргомистрова убила именно она, а не кто-то другой? Моя версия — это моя версия. Правда, интуиция меня редко подводит… но в данном случае желательно было бы получить что-нибудь более существенное, нежели предчувствия некоего частного детектива.

Так. Что же нам, Танюша, предстоит сделать в первую очередь? Надо бы увидеть Голубкова…

Он должен заявить о своей непричастности к убийству соседа. А чтобы увидеть Голубкова, необходимо проникнуть в здание, где «небо в клеточку». И по возможности легально.

Я набрала номер рабочего телефона Кири. Длинные гудки. Потом кто-то из его коллег вежливо сообщил, что товарищу подполковнику пришлось срочно вылететь в Москву в связи с каким-то неотложным делом.

Весьма вовремя.

Я вновь позвонила и попросила позвать к телефону Дмитрия Ковалева.

Дима, милый человек, конечно, сразу же подошел… но оформить разрешение, как оказалось, — не в его власти. Впрочем, могла бы и сама догадаться.

— Хотя… Танюш, у меня идея. Давай где-нибудь встретимся часа через три.

Опять выходить из дома… Честно говоря, не хочется.

— Приезжай ко мне, — вдруг осенило меня, и я назвала свой адрес.

— С удовольствием! — не понравился мне этот Димин энтузиазм. Мальчишка, да что он возомнил о себе! Но, в конце концов, я всегда могу за себя постоять… а идти сейчас куда-либо лень… Пусть приезжает.

17 часов 50 минут

Ну да, так я и думала! Дима, сияющий как новая монетка, явился с цветами и тортом. Хороший мой, это деловое свидание. Как объяснить, чтобы не обиделся?

…А идея у него возникла неплохая (почему она мне в голову не пришла?). Старый Димин знакомый работает охранником в тюрьме — он-то мне и поможет. Сей добрый человек, кажется, любит приложиться к бутылочке… Бутылочку мы обеспечим — думаю, Королев не разорится. Одна проблема…

— Дим, а ты взятки давать умеешь?

— Да ты что! — Парень испуганно вытаращил глаза. И в самом деле, не умеет.

Ну не самой же мне… Звони, Татьяна Александровна, Мише.

— Алло, — услышала я голос шофера.

— Миша, очень нужна ваша помощь! — Я попросила его купить бутылок пять хорошего коньяка. — А скажите-ка, вы смогли бы так вручить этот коньяк, чтобы человек не смог отказаться?

— Запросто! — весело откликнулся мой возница.

Вот это славно!

Значит, завтра товарищ Дмитрий свяжется со своим тюремным приятелем и договорится, в какое время нам нужно будет подъехать. А дальше — по обстоятельствам. Откровенно говоря, эти самые «обстоятельства» меня мало волнуют: главное — добраться до Голубкова, а уж каким образом — безразлично.

Только не слишком ли большие надежды я возлагаю на разговор с арестованным? Что даст мне эта беседа?..

Ну все. Хватит на сегодня всяких дел, сомнений и догадок. Можно немного расслабиться.

17 апреля, второй час ночи

Церен сегодня не понадобится. За тортом мы с Димой засиделись далеко за полночь (оказывается, милый «страж порядка» — интересный собеседник!), пока я наконец не спохватилась и не намекнула парню, что ему завтра с утра на работу… вернее, уже сегодня. Он понял, что засиделся, и ушел.

Ох, до чего же устала! В постель, накрыться с головой — и спать.

Может, телефон отключить, чтоб не разбудил? Непременно кому-нибудь приспичит позвонить с утра пораньше. Но до розетки еще дотянуться надо, а мне — лень. А, ладно!

Глаза слипаются. Спать, спать, спать…

8 часов 23 минуты

Проснулась, по моим понятиям, рано: еще девяти нет. Однако выспалась.

Настроение приподнятое: что-то хорошее снилось, только не помню, что именно. Да какая разница!

Мурлыкая себе под нос «Листья желтые» и страшно при этом фальшивя, отправилась на кухню варить кофе. Так, а тут еще приличный кусок торта остался; в холодильнике есть масло, колбаса и сыр. Для полного удовольствия не хватает лишь одного — хорошей книги.

И я, предвкушая замечательный завтрак, вернулась в комнату. Что бы почитать? «Библейские холмы» не подходят: аппетит испорчу. Нужно что-нибудь легкое, дабы в процессе питания не загружать голову лишней информацией. Может, Пруса, «Фараон»? Нет, не хочу. Или фантастику? Настроение не то… А, вот, нашла: давыдовская «Алтайская сказка». Я ее, правда, читала раз пятьдесят, чуть ли не наизусть знаю, но все равно — нравится. И как нельзя лучше подходит для завтрака.

Я взяла книгу. О, здесь даже странички заложены: что-то мы с ней уже ели.

И тут зазвонил телефон. Тьфу! Умеют же люди все испортить! Мысленно обругав несвоевременного «звонильщика», сняла трубку:

— Алло, вас слушают.

«Звонильщиком» оказался Королев. Ему — вот прямо сейчас, срочно, ведь больше времени не будет! — захотелось узнать, как у меня продвигаются дела.

— Великолепно, — буркнула я.

Это уже граничило с бестактностью. Но извиняться за тон не собираюсь: известный бизнесмен здорово разозлил меня, оторвав от святого. Теперь кофе остынет.

Извинились на том конце провода:

— Простите, я, кажется, не вовремя.

Вот именно.

— Я вас разбудил?

— Нет, я как раз села завтракать.

— Ох, простите! Но поскольку мы уже беседуем, может быть, вы расскажете мне подробнее о ходе расследования?

Вот нахал!

— Вы ведь обещали звонить и сообщать обо всем.

Да-да, обещала, помню. Прощай, мой завтрак! Так. Срочно нужен стимул. Я закрыла глаза и представила много-много зеленых бумажек: они летают по комнате и падают мне на голову. Замечательно, пусть продолжают падать.

— Позавчера я имела честь беседовать с майором Смолиным…

— Да, меня проинформировали, — перебил Королев.

Скажите, пожалуйста! А для чего тогда я этим занимаюсь? Во все, понимаешь, подробности… Не съязвила, сдержалась.

— Ну вот, вы уж меня извините, Вадим Сергеевич, но, по-моему, майор арестовал человека, не причастного к убийству.

О том, что я собираюсь поговорить с Голубковым с глазу на глаз, наверное, лучше промолчать.

— Вы уже нашли виновного?

— Нет. Пока — нет.

— Значит, моя дочь…

— Ваша дочь вне подозрений…

Ваша старшая дочь, господин Королев.

— …хотя, судя по всему, убийца — женщина. Но у Маргариты Вадимовны железное алиби, не беспокойтесь.

— Женщина, говорите? Вы уверены? Вы хорошо проверили?

Какого черта, извиняюсь, ты мне платишь? Чтобы во всем сомневаться?

— Разве Смолин не сказал вам, что в квартире моей дочери милиция нашла отпечатки пальцев этого самого арестованного соседа — как там его?..

— Василий Семенович.

Королев не слушал: он еще не закончил фразу.

— …все улики против него.

— Безусловно. Но, кроме «пальчиков» Голубкова, милиция обнаружила также и ваши, и вашей жены, и обеих дочерей…

— И вы подозреваете…

— Ну что вы!

Вы, сударь, слишком хорошо платите мне, чтобы я осмелилась… Впрочем, какой резон убивать своего зятя: поперек дороги он вам не становился, с дочерью вашей жил хорошо, детей любил — сами рассказывали.

— Я просто констатирую факт. Не следует полагаться только на отпечатки пальцев. К тому же непосредственно перед убийством соседи слышали доносящиеся из квартиры Баргомистровых крики, шум, женский голос — ваша дочь, кстати сказать, в это время отсутствовала, — потом стук каблучков. Есть основания полагать…

Но, кажется, известному бизнесмену было все равно, какие у меня основания.

— Полагаю, вы скоро найдете истинного убийцу. Если, как вы утверждаете, к Виктору приходила женщина, когда Риты не было дома…

— …а Голубков в это же время спокойно спал, пьяный, в своей квартире, — вставила я.

— …получается, что у моего зятя была любовница?

Я пожала плечами.

— Получается.

— Но этого не может быть! — твердо сказал Королев. — Вероятно, какая-нибудь общая знакомая.

— Которая в пылу ссоры и ударила Виктора подсвечником (предположительно — подсвечником) по голове. Разумеется, случайно.

Кобра, не следует выпускать яд! К счастью, «известный бизнесмен» по своей всегдашней привычке не слишком вслушивался в мои слова.

— Ну что ж, желаю успехов… — Наверное, Королев исчерпал весь запас времени, предназначенный для разговора со мной. — Прошу своевременно информировать меня о том, как продвигаются дела.

— Обязательно.

Королев любезно попрощался и положил трубку.

Я повертела в руках книгу, которую все это время держала. Кажется, она уже не понадобится и есть совершенно не хочется. Настроение испортилось.

В общем, Давыдов был водворен обратно в шкаф, сыр, колбаса и торт — в холодильник, кофе… Ладно, пусть пока постоит — потом вылью.

Я легла на диван и взяла Церена. Так, на чем мы остановились? «Обе фигуры — быка (или носорога) и фантастического существа — равномерно перемежаются, покрывая весь фронтон, внутреннюю поверхность ворот… — Это мы читали. — …и заднюю сторону всей постройки.

Сами ворота были двойными: внутренние, главные ворота в два раза больше наружных. Ни один музей мира не смог бы поместить их под своей крышей. Поэтому берлинская реконструкция ограничивается лишь воспроизведением наружных ворот.

Из обломков кирпичей Касра…»

Я не заметила, как уснула.

11 часов 03 минуты

Голубков, жалкий, небритый, сидел на трехногом табурете, шмыгал носом и время от времени вытирал глаза рукавом грязной рубахи. Мимо него взад-вперед шагал Королев с большими клещами в руках. В темном углу, почти незаметный, замер Смолин, не сводя красивых глаз с «известного бизнесмена».

— Я за что тебе платил? — Королев выругался. — Ты за что деньги получал? Чтобы эта баба (сие, кажется, про меня) в чужие дела нос совала? Почему этот дурак (а сие — про Голубкова) все еще не осужден? Ему давно пора на лесоповале вкалывать!

— Слушаюсь! — Майор отдал честь.

— Ты учти, — Королев подошел почти вплотную к Смолину и потряс клещами у того перед носом. — Ты у меня учти: землю жрать будешь; как на волка охоту устрою! Убери, пока не поздно, бабенку: если она до правды докопается, не только мне, но и тебе несладко придется.

Майор, стоя навытяжку, кивнул. «Известный бизнесмен» немного смягчился, бросил клещи на пол (от грохота я вздрогнула) и, ткнув пальцем в сторону арестованного, бросил:

— Займись этим.

Смолин снова отдал честь. Нагнулся, поднял орудие пытки. Но руки его сильно дрожали, майор не смог удержать клещи — и я опять вздрогнула. Лязг железа повторило гулкое эхо…

Еще не проснувшись окончательно, я открыла глаза. Бешено колотилось сердце. Телефон надрывался — значит, это звенели не клещи?

— Алло?

— Татьяна Александровна, добрый день, — раздался в трубке веселый голос моего возницы.

— Здравствуйте, Миша, — вяло ответила я.

— У вас что-нибудь случилось? — забеспокоился шофер. — Голос какой-то… не такой.

— Нет-нет, ничего! Вы купили коньяк?

— Конечно, поэтому и звоню. Пять бутылок. Что мне с ними делать?

— Отнесите в машину, возвращайтесь домой и сидите, ждите моего звонка. Возможно, вечером мы с вами совершим небольшую прогулку.

— О’кей! До свидания! — В трубке раздались короткие гудки.

Я села, облокотившись на спинку дивана. Сон, сон, это был сон! Сердце немного успокоилось. А главное — дал о себе знать верный признак пробуждения — мне захотелось есть.

Правда, читать за столом уже не было настроения, но это даже хорошо: говорят, без книги пища лучше усваивается.

Я вылила холодный кофе, сварила новый — и за пять минут от торта не осталось и следа. Поесть, что ли, сыру? Поела. Сделала пару бутербродов с колбасой… И тут меня осенило: хочу яичницу! С луком. Вкусную-вкусную…

14 часов 54 минуты

Половина дня прошла в ожидании; бездействие угнетает. Когда же освободится Дима?

Только и делаю, что ем, пью, читаю — и жду звонка. Может, для проформы проверить алиби жены Королева? Набрала номер домашнего телефона известного бизнесмена.

Длинные гудки: либо никого нет, либо очень заняты. Ничего, я терпеливая, подожду… Пять гудков, шесть… Считаю до десяти и…

— Квартира Вадима Сергеевича Королева.

— День добрый. Вас беспокоит Иванова Татьяна Александровна. А с кем, простите, имею честь беседовать?

— Моя фамилия Белова, — вежливо ответили на том конце провода. — Я домработница и — по совместительству — гувернантка.

А, многоуважаемая моль! Вы-то мне как раз и нужны, сударыня!

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов, разумеется, если вы не слишком загружены работой и можете на них ответить.

— Конечно-конечно! — с готовностью воскликнула мадемуазель Белова. — Я внимательно вас слушаю. Только — одну минуточку — утюг выключу.

Я машинально глянула на часы, чтобы засечь время.

— Алло? — Не прошло и сорока секунд. — Спрашивайте, пожалуйста. Может быть, вам неудобно говорить прямо сейчас? Если желаете…

Не желаю. Терпеть не могу угодливость! Вот так бледная моль — а я-то считала ее особой молчаливой.

— Мне очень удобно, поверьте. Именно сейчас. Итак, не будете ли вы любезны сообщить мне некоторую информацию о ваших хозяйках?

— Извините, — кажется, сеньорита оскорбилась. — У меня только одна хозяйка — Маргарита Алексеевна.

— Прекрасно, с нее и начнем. Может, вы потрудитесь вспомнить, что ваша единственная хозяйка делала вечером тринадцатого апреля?

Не будем ерничать, Татьяна Александровна. Вежливость, предельная вежливость. Не выходите за рамки приличий.

— Тринадцатого — это когда случилось несчастье?

— Именно.

— Сидела дома.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена! — Госпоже Беловой мой вопрос, видимо, показался странным. — Я помогала Маргарите Алексеевне присматривать за девочками… Потом был звонок, соседи Маргариты Вадимовны сказали о несчастье. Вадим Сергеевич — он тоже был дома — сразу поехал. И такой переполох начался! Вы знаете, Маргарита Вадимовна очень плоха.

— Она заболела?

— Нет, физически нет. Но постоянно плачет. За девочками не следит. Сиротки жмутся к ней: «Мама!» А она совсем ушла в себя, о детях забыла, внимания не обращает…

— Сочувствую.

Что еще я могла сказать? Жалко детишек: они, похоже, потеряли не только отца, но — что еще страшнее — и мать…

— Тяжело смотреть, знаете…

— О… извините, я прерву вас, — а сколько времени вы знакомы с Королевыми?

— Я работаю у них два года. По рекомендации.

— Следовательно, неплохо знаете характер каждого члена семьи.

— Да… — моль замялась. — Я должна описать?

В чем дело? Что ее смущает?

— Желательно.

— Ну, Маргарита Алексеевна очень спокойная, мягкая. Внучек любит. Все время дома сидит: для нее на улицу выйти — проблема. Вадим Сергеевич все время в делах: утром уезжает, вечером приезжает. Я его почти не вижу. Ксеня — она… Понимаете, мы не очень ладим. У нее тяжелый характер… ну и вообще…

— Что — вообще?

— Может быть, это мне только кажется, но, по-моему, Ксеня меня не очень любит.

Понятно.

— Скажите, вы уходите на ночь к себе домой или живете у Королевых?

— Когда как. Разве это важно?

— Безусловно. А тринадцатого вас, конечно же, попросили остаться.

— Ну да. Маргарите Алексеевне нужна была помощь, она одна не справлялась: у Маргариты Вадимовны истерика…

— А разве младшая дочь не могла помочь?

— Ксеня? Она — конечно… но Ксеня поздно вернулась и…

Разве не без десяти семь?

— Когда примерно?

— Ну… я не помню…

— Маргариту Вадимовну уже привезли?

— Кажется, да. Впрочем, точно не знаю: было много хлопот…

Так. Кто же из них говорит неправду — мадемуазель Королева или мадемуазель Белова? Кому выгодна эта ложь?

— И последний вопрос…

— Ой! — всполошилась моль. — Звонок. В дверь звонят, — радостно сообщила она. — Извините.

Я услышала, как «домохозяйка и гувернантка» открыла дверь; далее последовали суетливые возгласы и — громкое: «Это Татьяна Александровна Иванова — по делу».

— Здравствуйте, — раздался в трубке приятный женский голос. — Я жена Вадима Сергеевича. Простите, меня не было. Вы хотели что-то уточнить или нашли… того человека?

— Добрый день, Маргарита Алексеевна. Мне необходимо было знать некоторые вещи, но ваша помощница практически все уже разъяснила. За исключением одного: в котором часу тринадцатого числа Ксения Вадимовна вернулась домой?

— М-м… не могу вам сказать. Я целыми днями в четырех стенах, за временем не слежу… Сегодня вот только повезла Риту к невропатологу. Нервный срыв.

— Мне очень жаль… И все-таки — до или после приезда вашей старшей дочери?

— По-моему, после… Господи, неужели вы ее обвиняете?!

— Нет-нет, что вы! — Я поспешила заверить несчастную мать, что Ксению ни в чем не обвиняю, но алиби у девушки нет, поэтому необходима проверка. — Поймите, Маргарита Алексеевна…

— Да, конечно, да, — потерянно прошептала бедная женщина. Еще один удар… — Я понимаю, конечно.

— Поверьте, сударыня, я не хотела вас расстраивать. Теперь раскаиваюсь: не нужно было ничего говорить. Простите.

Я как можно сердечнее попрощалась, хотя едва ли меня услышали на том конце провода, и положила трубку.

Значит, Ксения, похоже, пришла позже, гораздо позже семи — уже после того, как ее отец привез Риту. Любопытно… Домой девица шла, по ее словам, пешком. От Баргомистровых до Королевых ходьбы минут сорок — сорок пять… ну, час, если ползти черепашьим шагом. Но Ксении нужно было избавиться от орудия убийства (если мужа своей сестры убила действительно она); на это ушло сколько-то времени.

Та-ак. Следовательно… А что «следовательно»? Каким образом я могу доказать виновность королевской дочки, если у меня на руках — одни домыслы?

Ладно, с Ксенией мы еще успеем разобраться, она никуда не денется. А вот с Голубковым — с ним надо бы поторопиться… Засудят мужика ни за что. Опять же — где доказательства непричастности его к убийству? Пока — наоборот, все улики против…

И куда, черт побери, делся Дима?

А не бросить ли пока кости? Скажем, чего мне ждать от встречи с арестованным Голубковым?

7 + 36 + 17.

«Пока вы медлите, будущее удачи может пострадать, а тайные замыслы врагов окрепнут». Да как же не медлить, когда все зависит от одного-единственного звонка!

Я уже устала ничего не делать. Устала, лежа на диване, читать об археологических раскопках. Устала ходить из угла в угол. Я привыкла действовать, а не мучиться ожиданием. К тому же от безделья все время хочется есть.

Слушай, Татьяна, а чего ради ты, собственно, себя изводишь? Вполне может случиться, что Дима с этим мужиком из тюрьмы на сегодня не договорится: вдруг у того выходной или — мало ли что? — у тещи приступ безумия. И потом — если Голубков не скажет ничего нового… вернее, желаемого для меня, тогда как быть? Бросаться в Волгу? А ведь наверняка не скажет: запуган.

Уф-ф-ф!.. И Миша, милый возница, тоже ведь сидит у себя дома, ждет… Тоска дремучая, да и только!

Я плюхнулась в кресло и включила телевизор.

— …вот все, что мы на данный момент можем сообщить уважаемым телезрителям о невосполнимой потере в семье Вадима Сергеевича Королева, — заявил диктор. Он что, издевается? С каких это пор по телевидению стали сообщать о семейных трагедиях? Ведь это был выпуск новостей!

Сентиментального диктора сменила расфуфыренная вульгарная мадам лет сорока, которая с энтузиазмом принялась врать про погоду «в Тарасове и области». Бог мой! И таких выпускают в эфир!

Я высказала экрану все, что думала, по поводу внешности и манер сидящей в телевизоре тетки — и расслабилась.

Переключила на другой канал.

— Хай! — поздоровался гнусавый голос переводчика. — Где этот тип?

— Не знаю, — противно ответили за кадром.

— Необходимо его найти, — сказал полицейский с помощью гнусавого дублера.

— Да, шеф, — согласился его помощник.

Настроение немного поднялось. Я пошла на кухню, сделала несколько бутербродов и вернулась досматривать дешевый боевик.

Потом были новости, пара мультфильмов про кота Леопольда, «Ералаш», авторская программа… Смотрела все подряд: надо же чем-то заняться.

В конце концов, сие времяпрепровождение мне надоело. Весьма к месту вспомнились двойные ворота прекрасной Астарты. Что там у нас с их реконструкцией? Я выключила телевизор и взяла Церена.

«Из обломков кирпичей Касра в Берлине была сооружена также копия тронного зала… — Ага, с воротами закончили! — …Навуходоносора II (IV в. до н. э.) шириной 60, высотой и глубиной 20 метров. Когда-то этот тронный зал защищали шестиметровые стены, также отделанные цветными глазурованными кирпичами. Цветные кирпичи были украшены орнаментами. На голубом фоне выделялись желтые колонны с белыми розетками и ромбовидными украшениями. Широкий многоцветный настенный фриз получал свое завершение на потолке».

Интересно, осилю я сегодня хотя бы пару-тройку страниц или нет?

19 часов 53 минуты

Наконец-то позвонил Дима. Только что (весь день насмарку!) — и ни «здравствуйте», ни «до свидания»:

— Значит, так, Тань, давай быстро собирайся, бери бутылки, я жду вас на месте. — И бросил трубку.

Скажите, какой деловой! Вежливость так и брызжет во все стороны.

Я предупредила Мишу; шофер обещал подъехать минут через десять. Одеться мне недолго: удобный джинсовый костюм, сумочка через плечо… нет, сумочку брать не стоит. Я рассовала по карманам куртки бумагу и ручку — на всякий случай. Ну… готова!

Сделала глубокий вздох. Странно: волнуюсь. Посмотрела на часы — в моем распоряжении было еще пять минут. Погадаю-ка на дорожку!

«Кости, кости, скажите правду девице-красавице (где я сие вычитала?). Вопрос прежний: чего мне ждать от встречи с соседом Баргомистрова, ныне находящимся под арестом (вот загнула!)?»

6 + 20 + 25.

«Предстоит выгодный торговый союз с партнером». Вот так, торговый союз: мы охраннику — бутылки, охранник нам — Голубкова. С той разницей, что многострадальный Василий Семенович «подлежит возврату», а коньяк — нет.

Предсказание меня развеселило. И уже в хорошем расположении духа спустилась я к подъезду; а через двадцать минут «девятка» цвета морской волны доставила наше величество пред светлы Димины очи.

На сей раз страж порядка поздоровался.

Мне было велено «стоять за спинами и не высовываться». Да, конечно. «И молчать, пока не спросят». Ну разумеется. «В общем, сама должна понимать: момент ответственный». Безусловно.

Дима постучал в какую-то дверь; табличку на ней я не разглядела. Открыли не сразу и с ворчанием, очень напоминающим грозный рык друга человека. Видимо, охранник за одну зарплату несет две службы: свою и собачью. Мужчины не по-джентльменски вошли первыми. Я — как приказали — скромно держусь за их широкими спинами. Далее «служивый человек» и мои друзья коротко поприветствовали друг друга (я молчу), обменялись рукопожатиями.

Пауза.

Охранник с заплывшими глазками сначала оглядел с ног до головы Мишу, затем принялся внимательно изучать меня. Кажется, осмотр его удовлетворил. Страж крякнул и изобразил на морщинистом желто-зеленом лице некое подобие улыбки. Нет, это не улыбка — это какая-то пародия на нее. Неудачная пародия дилетанта.

Ну и тип! Дима, как я поняла, собирается его споить. Да на такого и коньяк-то жалко, ему бы бормотухи — и спать. Но я обещала не вмешиваться и слово свое сдержу.

Жертва оказалась ненапрасной. Товарищ еще раз крякнул, немного помолчал, похрюкал, подмигнул Мише. Наконец — очень четко, я даже удивилась — произнес, обращаясь к обшарпанной, грязно-белого цвета стене:

— Дамочку бы эту… того…

Дима нахмурился, зашикал, зашипел.

Граждане! Раньше в этой комнате, по всей видимости, размещался зверинец. Охранник был здесь смотрителем, а Дмитрий, наверное, частым посетителем. Иначе с чего бы вдруг оба заговорили на языке природы?

Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Дима попытался в двух словах втолковать охраннику, кто есть эта «дамочка» и зачем она (то есть я) появилась в этом странном месте. Товарищ оказался мужчиной понятливым: увел моих спутников на улицу («Совещаться», — вежливо объяснил он мне); и минут пятнадцать все трое отсутствовали. Я за это время успела изучить висящие на стенах допотопные плакаты, а также проникнуться сочувствием к тяжкой доле незадачливых охранников.

Наконец появился Дима (почему-то один), молча махнул мне рукой: «Пошли!» — и повел плохо освещенными узкими коридорами: наверное, к заветной цели.

Возле железной двери болотно-зеленого цвета и без опознавательных знаков мы остановились. Страж порядка несколько раз стукнул по ней кулаком. С той стороны завозились, засопели, чем-то загремели и через некоторое время отперли. На пороге возникло розовощекое безусое существо в милицейской форме. Дима перекинулся с юным коллегой несколькими словами, тихо что-то приказал, юноша вытянулся в струнку и рявкнул:

— Есть! Разрешите идти?

Я вздрогнула. Ну и голосок у мальчика! «Моя милиция» широким жестом пригласила нашу светлость войти внутрь камеры, сама же деликатно осталась беречь меня за дверью.

Я огляделась. Мерзкое место: голые стены, стол, два табурета, лампочка под потолком. Бр-р, не по себе сделалось.

Так. Нужно сосредоточиться. Сейчас приведут Голубкова. Необходимо убедить его отказаться от показаний, данных, как это говорят, «под влиянием…» — кого? — «…работников милиции, превысивших свои полномочия». Уверена: бедный алкоголик виноват только в том, что в силу… хм!.. определенного заболевания постоянно занимал у Баргомистрова деньги на похмелье. Вопрос: как это доказать?

Я услышала четкие «служебные» шаги и шарканье: румяное существо привело арестованного. Железная дверь со скрипом открылась, впустила Голубкова и снова захлопнулась.

Василий Семенович предстал предо мной во всей красе: очень худой небритый мужчина непонятного возраста; руки за спиной; потухший взгляд… и самое страшное — выражение покорности на лице, во всей фигуре.

— Здравствуйте. Садитесь…

Сел. Уставился в стену.

— Василий Семенович, мне необходимо поговорить с вами. Я Татьяна Александровна Иванова, частный детектив… — Подумалось: не частный детектив ему нужен, а хороший адвокат. — Чтобы вытащить вас отсюда, я должна услышать правду — понимаете, правду, а не то, что вы написали под диктовку майора Смолина.

Голубков встрепенулся было, но сразу затих, ссутулился.

— Расскажите мне, — мой голос прозвучал тихонько, жалобно (сама не ожидала). — Я же знаю: вы ни при чем, вашего соседа убил кто-то другой. Но мне нужны доказательства.

Арестованный помолчал, пожевал губами, вздохнул.

— Убил подсвечником, который после утопил в Волге! — просипел он еле слышно.

Убил, значит? Подсвечником? Ну ладно!

— А где взяли канделябр?

Василий Семенович вопросительно посмотрел на меня: слово «канделябр» не было ему знакомо.

— Ну а подсвечник — где он стоял?

Голубков пожал плечами.

— Не помню. Схватил — убил — утопил в Волге… Не помню…

— А как выглядел канделябр, какой формы был, какого цвета?

— Не знаю, не разглядывал. Схватил — убил… — Мой собеседник закашлялся и долго не мог остановиться. Наконец продолжил: — Я пришел занять еще денег…

— Вы были должны Баргомистрову большую сумму?

— Был. Должен. Пришел занять еще. Он денег не дал, а стал на меня кричать и угрожать. Я — сам не помню, как это получилось, — схватил подсвечник…

Это я уже слышала.

— Виктор стоял к вам лицом или спиной?

— Не помню… Может, спиной, а может, лицом… Вы, девушка, отпустите меня. Я уже все сказал, все подписал. Отпустите, а? — арестованный умоляюще поднял на меня глаза.

— Но ведь вы не убивали, Василий Семенович. Скажите мне правду. Вам нечего меня бояться.

Как убедить этого забитого, запуганного человека?

— Убивал, — упрямо заявил Голубков. — Подсвечником. Схватил — убил и…

— А что вы сделали после того, как избавились от орудия убийства? — перебила я.

— Напился. Пришел домой, сделал вид, что лег спать. На самом деле все слышал. Пришла жена.

— Чья?

— Трупа.

— Так, дальше.

— Увидела труп, подняла крик. Приехала милиция, стала ко мне стучаться, я не открыл. Потом открыл, мне дали по морде — для этой, как ее? — про… хви… хви…

— Для профилактики.

— Для нее, — согласился Василий Семенович. — И забрали. — Он вздохнул. — Сижу вот… Суд, говорят, скоро… Прошу учесть мое добровольное признание и снизить срок.

Ну как тут не удержаться, чтобы не выругаться последними словами?!

— Но ведь вас арестовали ни за что! — только и пролепетала я беспомощно.

— За что, — апатично возразил Голубков. — Прошу учесть… и снизить…

— Василий Семенович, кого вы покрываете?

В его глазах промелькнуло нечто вроде удивления. Арестованный пожевал губами — и ничего не сказал.

— Ведь там, у Баргомистрова, была женщина. Ну же, была?

— Не знаю, — вяло произнес несчастный. — Я убил, потом утопил…

— Да никого вы не убивали! — взорвалась я.

Так. Спокойно. Терпение, Татьяна, его явно тебе не хватает!

В дверь постучали. Я выглянула — и не смогла сдержать улыбки: у розовощекого юнца глаза сделались большими и круглыми, как дореформенные пятаки. От испуга и возмущения мальчик, видимо, потерял дар речи: он только замычал и принялся отчаянно жестикулировать. Язык глухонемых я, к сожалению, еще не выучила, поэтому Диме, который понял коллегу лучше меня, пришлось перевести:

— Не надо громко кричать, Таня, — озабоченно предупредил мой «страж порядка». — Не забывай, что мы здесь нелегально. Неприятностей не оберешься!

Все правильно. Я извинилась и пообещала впредь вести себя хорошо.

Голубков — как оставила его, так и сидит: ссутулившись, лицом к стене; руки на коленях; глаза прикрыты.

— Василий Семенович, милый вы мой, что же мне с вами делать? — Я придвинула свой табурет почти вплотную к его. — Кого вы боитесь? Смолина? Вас больше не тронут, ручаюсь.

Молчание.

— Да скажите же наконец правду!

Наивный призыв.

— О нашем разговоре никто не узнает, — добавила я. И подумала: если в этой камере не установлен «жучок».

Опять выглянула в коридор. Оба стража стоят под дверью; при виде меня насторожились: в самом деле, что хорошего можно ждать от этой взбалмошной бабенки.

— Дима, надо проверить камеру.

— Проверял, — лаконично ответил мой спутник. — Прослушивающих устройств и скрытых камер не обнаружено.

Ай да Дима! Вот молодец! Я поблагодарила, вернулась к арестованному.

— Василий Семенович… — Села рядом. — Послушайте! Я стараюсь вам помочь…

Никакой реакции.

— …а вы упорно сопротивляетесь. Сами себя тянете в пропасть и не понимаете этого. Зачем брать вину на себя?

От стены наверняка можно добиться бо?льшего.

— Ну о чем вы думаете?

Голубков повернул голову (при этом у него что-то скрипнуло, как в заржавевшем механизме), внимательно посмотрел на меня. Взгляд прояснился… Ну хоть что-то… Я невольно затаила дыхание.

— Красивая ты баба. У меня такой не было.

И все? Вот святая простота! Но не надо отчаиваться, Таня.

— А какие были? — поинтересовалась я.

— Жена была, — угрюмо сообщил Голубков. Пожал плечами и снова уставился в стену.

— Давно она ушла от вас?

«Вот пристала!» — небось подумал мужик, но только пробурчал что-то невразумительное.

М-да…

— И с тех пор — ни одной женщины? Горе свое водкой заливали?

— Н-ну… м-м…

Что уж тут церемониться?

— Эту женщину знал ваш сосед, Баргомистров? Они были знакомы?

— Не-э… — Арестованный для большей убедительности помотал головой. Нечесаная грива при этом не шелохнулась: как были, точно налакированные, «рога», так и остались.

— Она хоть навещает вас здесь?

— Не-э… — уныло повторил Василий Семенович.

Значит, даму эту увидеть не удастся. И все-таки мне кажется (какое-то шестое чувство подсказывало), что «невинно убиенный» Виктор был хорошо знаком с «мадам Голубковой» (назовем ее так). Не эту ли сударыню покрывает арестованный?

Стоп. Выходит, Ксения, на которую в данный момент падает подозрение… Да нет, не может быть. Что-то здесь не вяжется. Запутанная история. Что же делать? Голубков, конечно, никого не убивал, но от этого запуганного товарища просто невозможно добиться ни одного более-менее смахивающего на правду ответа. «Утопил подсвечник, пошел спать…» Разумеется, все киллеры именно так и поступают: сначала убивают, затем непременно напиваются.

— Что же делать? — повторила я вслух.

Запуганный товарищ умоляюще посмотрел на меня:

— Отпустите меня, гражданочка… э-э… начальница.

— Меня зовут Татьяна Александровна, — напомнила я.

— Да-да, Татьяна Санна, — кивнул Голубков. — Отпустите, а? Ну зачем я вам? Скоро суд; все равно посодют, кого ж еще сажать?.. Я один на свете, пью, постоянно нигде не работаю…

Опять этот забитый дядька заговорил сплошными штампами.

…Что-что? «Один на свете, нигде не работаю». Значит, у дамы, условно именуемой «Голубковой», есть семья и постоянная работа. И то и другое леди эта наверняка боится потерять, вот и затаилась. Так, это уже кое-что, если данное предположение верно.

— …Меня — чего не забрать? Меня сам бог велел… Опять же — устал я, спать пора.

— Сегодня вас вызывали на допрос?

— Чего меня допрашивать: я все, что надо, сказал, все подписал…

«Я подписал все, что было велено». Милый ты мой! На этом мы и сыграем.

— …Отпустите, как человека прошу!

— Вас сейчас уведут. Но перед этим вы должны оставить мне на память парочку автографов.

— Парочку чего? — не понял арестованный.

Я вынула два листа бумаги и ручку.

— Сядьте за стол. Если уж вы так любите все подряд подписывать, черкните, пожалуйста, вот здесь, — я указала, где именно на пустом месте Голубкову нужно «черкнуть».

— Да тут нету ничего, — робко возразил Василий Семенович.

— Будет! — отрезала я. — Расписывайтесь.

Бедный дядечка закивал и послушно поставил свою подпись. Я положила перед ним второй лист. Глупо думать, что Голубков никому не расскажет о нашей беседе. А вот это было бы «оченно» нежелательно.

— Пишите: о разговоре с Татьяной Александровной Ивановой, имевшем место состояться (что я несу?) семнадцатого — прописью — апреля сего года, обязуюсь никому не сообщать под страхом ужесточения наказания, положенного мне по закону за убийство Баргомистрова Виктора Андреевича. Написали?

— «…убийство Баргомистрова… Андреевича». — Голубков поставил жирную точку и отложил ручку.

— Продолжим. Теперь поставьте дату…

— А какое сегодня число?

— Да семнадцатое же! Как можно быть таким невнимательным? — Ну, совсем запугала мужика.

— Дату — тоже прописью? — просипел арестованный.

У него дрожали руки. Не груби, Татьяна.

— Цифрами. Так… Теперь подпись… Все! Большое вам спасибо. Вы очень помогли следствию.

Не стоило это говорить.

— Следствию? — осмелел Василий Семенович. — Помог следствию себя засадить?..

— …ни за что, — тихонько подсказала я.

Но Голубков только выругался трехэтажным и, погрузившись в невеселые свои думы, перестал меня замечать.

Я позвала стражей порядка, попросила увести арестованного; перечитала галиматью, которую сама же надиктовала. Мама родная, не дай бог, эту чушь кто-нибудь увидит: помрет со смеху. А вот первый лист — пустой — с подписью Голубкова, пожалуй, пригодится. На нем можно нацарапать что-нибудь стоящее.

— Ты готова, пойдем? — окликнул меня Дима.

Теми же узкими неприглядными коридорами мы вернулись в «кабинет» ворчаще-крякающего охранника, а оттуда вышли на улицу.

Ночь. Я полной грудью вдохнула свежий воздух. Как хорошо — после душной камеры и страшных коридоров!

Миша в машине дремлет, удобно устроившись на заднем сиденье. Жалко будить; впору хоть пешком идти. Дима тихо свистнул. Возница открыл глаза; минуту сидел неподвижно, напряженно вглядываясь в наши лица.

— Миша, это мы.

Шофер перебрался на свое место, за руль.

— Извините, я тут немножко соснул.

— Ничего. Теперь все по домам — и отдыхать, отдыхать, отдыхать… — Я потянулась, зевнула.

Ох, устала! Такой длинный скучный день — и насыщенный вечер.

Дима открыл передо мной заднюю дверцу; сам сел рядом с возницей.

— Ну как, не зря коньяк отдали? — поинтересовался Миша, разворачивая машину.

— Да как сказать… — Не знаю, что и ответить. С одной стороны, вроде бы не зря: кое-какие выводы я сделала; а с другой — Голубков так и не заявил о своей непричастности к убийству (именно на это заявление я рассчитывала). — Поживем — увидим…

— Ну и ладно, — подбодрил меня шофер. — Не вышло — значит, так тому и быть. Получится в другой раз… На данный момент у нас какая задача? Попасть домой. И побыстрее.

Дорога от тюрьмы до дома показалась мне значительно короче, чем от дома до тюрьмы.

Ни ужинать, ни читать не хотелось: в ванную — и в постель. Еще бы не устать: времени уже… сколько, кстати? — что-то около двенадцати.

…Засыпая, я успела только подумать: «А ведь Дима ни о чем не спросил. Неужели в коридоре все было слышно?..»

18 апреля

Проснулась поздно. Полежала некоторое время с закрытыми глазами. Потянулась; свернулась клубочком под одеялом — люблю так — опять потянулась. Вставать или не надо? Может, еще подремать?

Странно: никто не будит телефонными звонками (тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), никому я в данный момент не нужна; выспаться дали.

Что-то вчера случилось. Для меня это было важно. Ах да, случился разговор с Голубковым.

Разговоры, разговоры, встречи, беседы… Что за жизнь? Ни тебе увлекательных поездок, ни прыжков из вагона поезда — чуть ли не на полном ходу, — ни «макарова» под подушкой. Скучною, черт возьми, становится «жисть» частного детектива. Я зевнула.

Все-таки пора вставать: есть хочется.

14 часов 13 минут

До обеда меня не трогали. Потом, однако, кому-то очень сильно приспичило услышать мой «нежный глас»: вредный телефон затрещал в ту самую минуту, когда я, раскрыв «Библейские холмы», совсем уже было собралась погрузиться в сладкий послеобеденный сон.

А я, наивная, решила сегодня отдохнуть от дел праведных.

— Алло?

— Татьяна Александровна? Здравствуйте, Татьяна Александровна… — торопливо проговорили на другом конце провода.

А, глубокоуважаемая моль! («Вагоноуважаемый глубокоуважатый…») Давно вас не было слышно! Зачем же, позволительно спросить, я ей так срочно понадобилась?

— Добрый день… Настя, кажется? Можно к вам так обращаться?

— Конечно-конечно! — милостиво разрешили мне.

— Так чем могу быть полезна, сударыня?

— Я звоню из автомата, — скороговоркой объяснила мадемуазель Белова, — у меня мало времени…

«…поэтому буду говорить быстро и не думая», — мысленно закончила я.

— …но мне очень нужно вас видеть, очень-очень. Это срочно.

Заманчивая перспектива: одеваться, идти куда-то, беседовать с не слишком умной, мягко говоря, «мамзелью»…

— А что случилось?

— Ой, это долго рассказывать, у меня мало времени, давайте встретимся, я вам отдам лично в руки.

— Что отдадите?

— Увидите! Вдруг нас подслушивают? Я не могу рисковать.

Наверное, девочка Настя выкрала бомбу. Или секретные документы КГБ. Придется идти: вдруг бомба взорвется — невинные люди пострадают, или хитроумные «шпиены» бросятся на поиски исчезнувших бумаг — опять жертвы. И только я одна способна предотвратить катастрофу…

— Где вы находитесь?

— На Радищева, возле банка. Приезжайте, буду ждать вас под Лениным.

О, как интересно! Надо полагать, на площади возле памятника.

Фу, какая вы пошлая, Татьяна Александровна! Так нельзя. Немедленно исправьтесь. Слушаюсь и повинуюсь.

— Я подъеду минут через пятнадцать — раньше не получится.

— Хорошо, хорошо, обязательно вас дождусь! Извините, здесь очередь. — Этими словами «домохозяйка и гувернантка» закончила нашу весьма содержательную беседу.

Ну и особа! И что она желает предоставить мне «лично в руки»? Мистика, тайна…

Пора собираться.

Дальше, как говорится, по плану: позвонила моему вознице, попросила подъехать как можно быстрее (он пообещал); надела вчерашний джинсовый костюм; сумку на длинном ремне — через плечо. Все, готова.

Может, кости бросить? Нет, не стоит.

Миша не заставил себя ждать. Через пятнадцать минут после телефонного разговора, как договорились, я была у памятника Владимиру Ильичу на Театральной площади.

14 часов 35 минут

Моль сильно нервничает. Интересно, в чем же дело?

— Настя, — здравствуйте еще раз, — может, объясните, к чему такая спешка?

Вместо ответа мадемуазель Белова сунула мне в руки обыкновенную тетрадь в клеточку — сорок восемь листов. Начальные страницы исписаны мелким почерком.

— Это Ксенин дневник. Я нашла его в письменном столе, когда убиралась в Ксениной комнате. Там такое понаписано, такое!.. Я как смогла вырваться — сразу вам позвонила, — сообщила девица.

Между прочим, читать чужие дневники…

— …Только его надо после на место положить, так что вы побыстрее, пожалуйста.

Не в моих правилах рыться в грязном белье. Что я, старая бабка-сплетница?

Но моль не дает и слова вымолвить:

— Там про убийство — все-все, во всех подробностях. Представляете, какой шок! Сроду бы не подумала, но это Ксенин почерк, я ее руку знаю.

Убийство? Может, стоит все-таки просмотреть тетрадь? При известных обстоятельствах личный дневник способен легко превратиться в улику.

Ну хорошо, возьму.

— Когда тетрадь нужно вернуть?

— В шесть, на этом же месте ждите меня. До свидания! — Странная мадемуазель торопливо зашагала прочь.

Я посмотрела ей вслед, машинально отметив, что бледная моль заспешила в сторону дома «известного бизнесмена».

15 часов 09 минут

Время идет, а я — дома, в любимом кресле, в полной безопасности; на кухне Миша пьет чай с печеньем — в общем, я все никак не решусь раскрыть эту злополучную тетрадь.

Надо, надо себя заставить. Нехорошее предчувствие… Так, сосредоточились, забыли обо всем, кроме дела, и…

«Я не хотела его смерти…»

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Читаем дальше или остановимся на первой фразе?

Да, признаюсь, у меня с самой первой встречи возникли подозрения — точнее, предубеждение сложилось против младшей дочери Королева. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — держать в руках, что называется, вещественное доказательство. И все-таки делается страшно от мысли, что Ксения могла стать причиной страданий любимой сестры… иными словами, убийцей ее мужа.

Оказывается, могла.

«Я не хотела его смерти. Наоборот, я хотела, чтоб он был жив и счастлив — со мной».

Ничего себе!

«А он влюбился в мою сестру. И это после стольких лет! А я ждала его все эти годы!»

Какая патетика!

«Я люблю его».

Откровенно говоря, кого-кого, а Ксению мне совсем не жалко. Девица получит по заслугам (как там у Высоцкого? — «…поделом и по делам»). Жалко Мишу, который все еще надеется и ждет, что сия особа снизойдет до «простого шофера». Жалко Риту, потерявшую мужа и кормильца, крохотных близняшек, оставшихся без отца, бедного Голубкова — да кого угодно, но уж никак не королевскую любимицу.

Ну ладно. Отвлеклась.

«…Я люблю его. Я так его люблю! Зачем он умер?»

Захотел — и скончался, видите ли!..

«Мы бы так хорошо жили. Он забыл бы — со временем — Марго, а к Оле и Тане приходил бы по выходным».

Надо же, все у нее распланировано: кто, с кем и как должен был жить.

«Все рухнуло. Он умер. Умер. Умер. А я почему-то еще живу».

Действительно, почему?

Кошмар какой-то. Я откинулась на спинку кресла, сделала несколько глубоких вдохов. Что я делаю? Читать эти сентиментальные излияния — такая уж большая необходимость? К тому же лезть, пусть и такому человеку, в душу — верх неприличия. И Ксения наверняка давно хватилась своей тетради; «бумаги пора ложить на место» (откуда эта фраза?).

Я тяжело вздохнула и перевернула страницу. Где-то с середины прочла: «…Отец за бешеные деньги нанял какую-то странную (еще мягко сказано!) детектившу…»

Нет, это становится интересным!..

«…детектившу: такое впечатление, будто она самостоятельно ничего не делает, а все только спрашивает, спрашивает. Никого она не найдет, глупая бабенка…»

Это я-то — глупая бабенка?! (Понятно, кто ж еще.) Ну и нахалка же вы, мадемуазель Королева!

«…и в конце концов, ей volens-nolens придется согласиться с этим дураком Смолиным, что Витю убил несчастный замурзанный алкоголик».

Ну и выраженьица! А впрочем, для чего их было выбирать: ведь строки сии явно не предназначались для посторонних глаз — тем более моих.

«Мама говорила, детективше зачем-то нужно было знать точное время моего прихода домой тринадцатого числа. Кажется, она меня подозревает. Но где улики? Что она может найти — отпечатки пальцев? Ох-ох-ох, как мы напуганы!»

Я разозлилась. Да она, оказывается, циник, эта малолетка!.. Стоп! Сохранять спокойствие, Татьяна Александровна! Спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон. Конечно, вам, Танечка, придется нелегко в ближайшие дни: глупо думать, что Ксения при первой же беседе с глазу на глаз зальет слезами раскаяния ваше выходное платье.

Так, что же мы на данный момент имеем? Пару-тройку компрометирующих фраз — и все. «Я не хотела его смерти», «где улики», «что она может найти», «как мы напуганы»… (Последнее высказывание, конечно, не более чем глупейшая бравада.) Обвинения на них не построишь.

А ведь Королева-младшая права: я сама не далее как сегодня утром ныла — в шутку, правда, — что дело никак не продвигается: одни бесполезные встречи и беседы по телефону.

Не отвлекайся, Татьяна.

Что же нам делать с Ксенией? Где в этой тетрадке бледная моль умудрилась увидеть «все-все про убийство»? Может, стоит еще раз перечитать внимательнее?

На чем мы остановились? А, вот: «…мы напуганы!» Продолжим. «Против меня у нее ничего нет — разве что домыслы. (Это верно.)

Ох, до чего же тошно! Устала я от дурацкого двойного положения и безысходности. Тот скандал тринадцатого вечером никому не был нужен. Все равно ни Риту, ни девчонок Виктор не бросил бы. Посмотри правде в глаза, идиотка: ты ему смертельно надоела.

Ха, а ведь я сказала детективше, что после встречи с Марго на проспекте отправилась прямо домой. Любопытно, она поверила? Эй, леди в деловом костюме с мини-юбкой, ты поверила?»

Как же, как же, непременно, грубиянка ты моя!

Я перевернула несколько страниц.

«…Сижу я, значит, пишу всю эту ерундистику, а она потом возьмет и прочитает, детективша… (далее следует очень сочный, но не очень меткий эпитет)».

Неприязнь к наглой девице мгновенно превратилась в тихое бешенство.

«…Рита в шоке. Странно: я думала, что буду испытывать те же чувства, что и она, но для меня все прошло легче, спокойнее. На похоронах Марго то и дело — в самое неподходящее время (можно подумать, она его выбирала, это время) — теряла сознание; я же, по-моему, держалась стойко. А ведь я так его люблю! Витя, Витенька!..»

И вновь — бессмысленные «слезные» фразы, читать которые нет никакой охоты.

Экзальтированная особа. И выражения-то какие подбирает: «я хотела, чтоб он был счастлив», «все рухнуло», «а помнишь, любимый»… Удивительно знакомая манера изложения. Где-то подобное я уже читала. Наверное, Ксения любит классиков.

Хм, желтые цветы, вода, любовь до гроба… Создается впечатление, что эта девица попросту издевается надо мной, будучи уверенной, что ей все сойдет с рук. (Ничего подобного, милая дамочка.) Очень уж просто получается: дневник в незапертом ящике письменного стола (а ведь Ксения отлично знает, что моль бледная любопытна до неприличия); сентиментальные ахи и охи; «воспоминания», едва ли не дословно содранные у Гончарова… и великолепно-нахальное: «Сижу я… пишу… а она потом возьмет и прочитает…» Ну, язва!

— «Ну, язва!» Слушай, Танька, а что ты, собственно, ругаешься? Если какой-нибудь человек чем-то похож на тебя, ты непроизвольно испытываешь к нему неприязнь. Бабенка умна, смазлива, с характером. Первое и последнее качества в женщинах тебе почему-то не нравятся. Глупо.

Да, Ксения вызывающе ведет себя. Но, может быть, только для того, чтобы как-то тебя задеть? Поразмышляй на досуге. Прислушайся к своему внутреннему голосу:

— И чем же я ей не приглянулась?

— Дура, посмотри на себя в зеркало.

— А что, славная девочка. Глаза зеленые, губки… ничего губки, бантиком. Приятная внешность… В общем, красивая, ухоженная женщина в самом расцвете…

— Чего?

— Лет. Сил. Энергии. Всего, не приставай с дурацкими вопросами.

— «Славная девочка», «губки бантиком»! Иными словами, смазливая бабенка.

— Ну, смазливая.

— С характером, конечно.

— Безусловно. И очень — слышишь, ты? — очень умна.

— Так из-за чего, сударыня, ваша персона вызывает у Ксении столь явную неприязнь?

— Ладно, сдаюсь.

А теперь помолчи. Я думать буду.

Нет, Татьяна, сдается мне, этот так называемый «дневник» — не вещественное доказательство, а всего лишь неудачная Ксюхина шутка. По всей видимости, сначала Королевой нужно было выговориться. Кому она могла поведать о своем чувстве? Не сестре же. Дневники, похоже, — не ее стиль. Ну не хватило у девчонки сил держать все в себе.

…А потом ей пришло в голову поиздеваться над «глупой детектившей», которая «ничего не расследует, а только спрашивает, спрашивает». И Ксения, кажется…

— Когда кажется, креститься надо, — опять вклинился внутренний голос.

— Не мешай. Ксения, кажется, решила, что и первые, искренние, страницы…

Как я здорово придумала: «искренние страницы». Ну прямо-таки филолог!

— Филолух ты.

— Отстань.

Так вот, первые страницы дневника я не должна была принимать всерьез. Бр-р, совсем запуталась.

Что ж, необходимо срочно переговорить с королевской любимицей. Прямых доказательств того, что уважаемого товарища Баргомистрова отправила на тот свет именно она, в этой писанине нет. Вполне возможно, как говаривал один мой знакомый, «в личностной беседе я добьюсь более существенных результатов».

Ох, до чего не хочется! Не нравится мне сия девица. Ну не нравится, и все тут!

— А ты ей?

— У нас взаимная неприязнь друг к другу.

— «Взаимная» и «друг к другу» суть одно и то же, «масло масляное», а ты их рядом поставила.

— Не умничай, пожалуйста.

17 часов 25 минут

Я все еще сижу — с дневником Ксении в руках, потухшей сигаретой в зубах и в тапочках на босу ногу. Шучу, конечно.

А если серьезно, то с «автографом» мадемуазель Королевой к памятнику на Театральной площади поедет один Миша. Я же займусь делом более важным, нежели свидание с невзрачной особой по имени Настя Белова.

Кстати, где мой возница? Его что-то не слышно на протяжении вот уже нескольких часов. Или я так задумалась, что перестала воспринимать какие бы то ни было «проявления внешнего мира» (или «внешние проявления мира»? Неважно).

Чем пахнет? В моем доме давно «не водились» такие запахи. Мясо. Жареное мясо. Со специями. И что-то еще, такое же вкусное.

Я распахнула дверь кухни и застыла на пороге: Миша в фартуке (откуда в моей квартире взялся фартук?) колдует над стоящими на плите кастрюльками и сковородками (неужели у меня столько посуды?), в которых что-то жарится-парится, шипит, булькает, а главное — пахнет так, что слюнки текут.

Мне такого в жизни не приготовить!

— Миша, в честь какого праздника столь восхитительный ужин?

А может, обед? Я, вообще-то, обедала сегодня? Кажется, да. Но скромненько, в гордом одиночестве.

Шофер и — как оказалось — по совместительству повар (или шофер по совместительству?) смущенно улыбнулся.

— Вы были заняты; не хотел мешать, простите, продукты без спроса взял.

— Ну что вы!

Милый мой, я без сожаления откажусь от кофе и ресторанов и набью холодильник всем необходимым, если в этом доме каждый день будет так аппетитно шкворчать и булькать в кастрюльках и сковородках что-нибудь восхитительно-вкусное.

— Миша, а приготовление пищи — ваше хобби или как?

— Можно сказать, хобби, — усмехнулся возница. — Вижу, продукты у вас есть, а готовить не любите.

— Н-ну… по настроению. Конечно, предпочитаю пробовать то, что приготовят другие, чем самой возиться.

Пока я, слегка растерянная, одурманенная пряными запахами, полушутливо-полусерьезно раздумывала, не пригласить ли Мишу к себе поваром, некий вредный дяденька «из радио» сообщил «великой и могучей державе», что начало шестого сигнала соответствует восемнадцати часам московского времени.

— Миша, мы опоздали, — только и смогла я выговорить.

Ехать, разумеется, никуда не хочется. Ни мне, голодной, ни шоферу, тоже, наверное, изрядно проголодавшемуся.

В конце концов, решили так: Миша быстренько отвозит дневник Настеньке (ежели сия «мамзель» еще не ушла, устав меня ждать) и мчится обратно. А я в это время порежу луковку и половину головки чеснока: надо же внести свою лепту в процесс приготовления пищи.

…Неблагодарное занятие. Слезы градом. Что за лук попался! Чеснок клейкий какой-то, кожица к пальцам липнет. Может, его на терку, так быстрее? Нет, велено было мелко порезать. Тяжелый случай: ослушаться, Танечка, никак не моги, вдруг «пишчу» испортишь. Скорей бы Миша приехал и сам все сделал. Не люблю я, братцы, готовить, ох не люблю. То есть могу, конечно, если очень нужно или — случаются иногда такие «заскоки» — появляется желание кого-нибудь угостить «собственноручным», домашним, вкусненьким. Но «случаи» эти настолько редки, что их, кажется, можно по пальцам пересчитать.

…«Возница» мой, однако ж, не торопится. Он что, не понимает: приготовление столь восхитительно пахнущей пищи мне доверять нельзя. Чудак-человек! Я же все испорчу. Ну вот, например, куда бросать лук — в кастрюльку или сковородку? А чеснок? Его ж еще порезать надо, этот чеснок! Половины головки хватит?

Ох, нелегкая это работа —

Из болота тащить бегемота…

Звонок.

Ну наконец-то! Миша затеял всю эту «свистопляску», вот пусть Миша и мучается. Пусть обливается слезами, пока лук режет; пусть с чесноком делает что хочет: хоть трет, хоть еще что-нибудь… творит.

А я лучше рядышком посижу. Тихо-онько, чтобы не мешать.

Миша влетел в квартиру, едва не сбив меня с ног. Ему, видите ли, показалось — мясо горит. Ну уж за мясом-то я в состоянии последить. Обижаешь, друг.

Дабы не путаться под ногами, я присела на табурет в углу и, как примерная девочка, положила руки на колени, всем своим видом выражая покорность и почтение.

Миша принялся за дело, сообщив между прочим, что «тетрадь передал лично в руки… холодные, кстати: Настя, пока ждала там под Лениным, успела замерзнуть», что «где-нибудь завтра» мадемуазель Белова мне «перезвонит и расскажет последние новости» (понравилось девушке играть в «шпиёнов»!) и что чеснок я порезала неважно, надо бы мельче. Ну, знаете ли! Возлагать на хрупкие плечи неопытной женщины такую ответственность — это вам не что-нибудь, это уже кое-что!

Разумеется, на реплику о чесноке (в руки его больше не возьму!) я голоском пай-девочки ответила: «Да-да, конечно, извините, Миша, порежьте, пожалуйста, сами».

19 часов

М-м-м… Определенно, не ценит Ксения своего счастья. Какой же ненормальной нужно быть, чтобы отвергнуть мужчину, который так замечательно готовит. Девчонка, что она понимает в жизни!

Тут я вспомнила Мишину фразу про «супердетективов».

— Кстати, Миша, как, по-вашему, супердетективы любят хорошо поесть?

— Судя по вам, да, — нашелся что ответить мой — как его теперь называть? — не то «возница», не то «великий кулинар».

23 часа 32 минуты

Замечательный вечер. Замечательный ужин. Замечательный Миша.

Помнится, в институтскую пору — курсе эдак на первом-втором — учили, что plenus lenter non student libenter. Так, кажется, про сытое брюхо.

Никакого желания думать о делах. И вообще, мой plenus lenter подает мозгу сигналы отхода ко сну. Пора, говорит, идти обниматься с Морфеем. Послушаться его, что ли?

А ведь я собиралась отправиться к Королевым, загнать Ксению в угол… У, какая кровожадная (на данный момент — благодушно-кровожадная… Мама родная, что за чушь я несу!) Татьяна Александровна! Ну и ладно. Куда она денется, эта барышня? Завтра Миша за мной заедет…

Глаза слипаются.

Пойдем, Танечка, к Морфею.

…Или погадать на сон грядущий? Скажем, на завтрашний день.

Я бросила кости.

16 + 26 + 12.

«Начнутся хлопоты, связанные с приготовлением к путешествию. Пусть ваши планы соответствуют вашим возможностям. Только смотрите в оба, чтобы пришедшая радость не сменилась огорчением».

Путешествие — это хорошо. Интересно, куда: на поиски исчезнувшего канделябра, или, может быть, в отпуск, или — самый азартный вид путешествия — в погоню за преступником… далеко-далеко… и лучше по морю.

Приятных сновидений, Татьяна Александровна.

19 апреля, 9 часов 20 минут

Угадайте с трех раз, товарищи, что меня разбудило! Правильно, звонок. Телефонный, говорите? А вот и нет — в дверь. Представляете, в такую рань! С ума они, что ли, посходили?

С трудом встала.

Кому это я понадобилась? Нет, вы только подумайте — звонят и звонят! Растрезвонились! Учтите, граждане, я злая и покусать могу. Иду, иду. Что за народ в нашем отечестве, поспать спокойно и то не дают. Никакого сострадания в людях. Да иду же! Человече за дверью, совесть у тебя есть?

Открывая, пробормотала автоматически:

— Здравствуйте, чем могу быть полезна?.. — подняла глаза — и мгновенно проснулась: вот кого я меньше всего ожидала увидеть, так это Настю Белову.

Каким ветром сию особу занесло сюда с утра пораньше?

Моль действительно бледна, как никогда; волосы растрепаны; глаза — по плошке; дышит тяжело (пешком, что ли, поднималась? Может, лифт не работает?). Кстати, а откуда она знает мой адрес?

— Настя? Что-нибудь случилось? — как можно вежливее спросила я, пропуская моль в прихожую.

— Да! — выдохнула девица и плюхнулась на пуфик возле двери.

Хороша, подруга. Девочка милая, уж если не умеешь пользоваться косметикой, так не пользуйся вовсе. Или, по крайней мере, экспериментируй дома. Как бы это сказать поделикатнее…

— Что вы на меня так смотрите? — хрипло, не успев еще отдышаться, поинтересовалась моль. И, разумеется, по своему обыкновению, не дала мне даже рта раскрыть: — У Королевых неприятности!..

Детка, «неприятности» в семье «известного бизнесмена» начались еще неделю назад, подумала я.

— …Крупные, знаете ли, неприятности. Вы прижали Ксеню к стенке.

Чем же?

— Настя, может быть, вы пройдете в комнату?

— Нет-нет, мне здесь очень удобно! — застеснялась эта странная особа.

Ну как хочешь. Наше дело — предложить, ваше дело — отказаться. Настаивать не буду. Только как-то не привыкла беседовать у порога.

— Не хотите ли кофе?

— Нет-нет! — Ответ так и блещет новизной. — Вы меня не сбивайте, Татьяна Александровна, я мысль упустить могу.

Ах, ну да, конечно, извините, сударыня. И в чем же заключается то, что вы боитесь упустить?

— Начну по порядку.

Да уж, сделайте одолжение.

— Когда я вчера вечером вернулась в дом Маргариты Алексеевны и Вадима Сергеевича — помните, вы опоздали, я из-за вас тоже опоздала, — так вот, в квартире был страшный переполох. Меня даже не спросили, где я была, только велели срочно помогать. И я стала помогать.

— В каком деле?

— Да вещи собирать. Какая вы, Татьяна Александровна, непонятливая!

Где уж нам со своим скудным умишком до ваших-то высот.

— Извините, что перебила. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну вот, я уже забыла, о чем… А, стала помогать. Все кругом суетятся, даже старшая дочка Вадима Сергеевича оживилась.

Небывалый случай!

— Ксеня, знаете, так мечется, кричит…

Не знаю.

— Я хотела в суматохе положить дневник обратно в стол, но у меня не получилось. Кругом такой кавардак…

Господи, дай мне терпения дослушать моль бледную до конца.

— Вадим Сергеевич вызвал машину… Ксеня с сумкой вещей… догадываетесь?..

Я сейчас зарычу. Мало того, что меня вытащили из постели и заставляют стоять в прихожей…

— …села в нее и укатила в неизвестном направлении…

Так уж и в неизвестном?

— А если быть совсем точной, на дачу. Вот адрес, — Настя сунула мне в руку смятую бумажку. — Понимаете, о чем речь? На дачу — весной, на ночь глядя! Наверняка, не обнаружив дневника, она…

«Не обнаружив дневника». Нехорошо звучит. Видимо, не так надо было сказать; уши режет.

— …Не обнаружив на месте, испугалась и решила скрыться…

Ничего себе — «скрыться», когда всем известно, куда королевская любимица путь держит.

— …на загородной, так сказать, вилле. Переждет там, образно выражаясь, непогоду…

Сударыня, а без выражений — образных, необразных — никак нельзя?

— …а потом вернется как ни в чем не бывало. Вроде как она отдыхала и ничего слышать не слышала, видеть не видела. Но ведь дневник-то, дневник! Его можно использовать против нее!

Что за паутину ты плетешь вокруг хозяйской дочери, милая моя?

Однако то, что Ксения собралась и уехала — вот так вдруг, поспешно, — в ночь (до утра не могла подождать), — и в самом деле странно. А с другой стороны, все — от ближайших родственников до «домохозяек и гувернанток» и шоферов — знают, где «скрывается» эта юная леди.

…Если, конечно, папенька не «перепрячет» ее в какое-нибудь другое место. Над этим стоит подумать.

Я опустила глаза. Мама родная, с каким обожанием и надеждой смотрит на меня страшненькая, неумело накрашенная моль! Видимо, не зря не любит ее Ксения. Что-то подленькое есть в вас, дорогая мадемуазель Белова.

— Настя, у меня к вам только один вопрос.

«Домохозяйка и гувернантка» — с виду наивная-наивная; хорошо играет девица, — не мигая уставилась на меня. Конфетка ты моя! Чудо-девочка: глазки водянисто-голубого цвета — ангельские… вернее, как у гипсового ангела, пустые, ничего не выражающие. И змеиный взгляд.

— У кого вы узнали, где я живу?

Этот вопрос не давал мне покоя все время, пока фрейлейн Белова, удобно усевшись на пуфике возле входной двери, трещала без умолку.

Моль пожала костлявым плечиком.

— У Миши, шофера Вадима Сергеевича. Вчера еще, когда он дневник к Ленину привез, я спросила на всякий случай; видите, пригодилось.

Квартира моя, конечно, не конспиративная, тайны из места своего «обитания» я не делаю, но — поймите меня правильно, дорогие товарищи, — если всякие моли, узнав адрес, будут являться сюда ни свет ни заря и вытаскивать меня из теплой постели, да еще держать столько времени в прихожей, наотрез отказавшись пройти в комнату… Что же это получается, граждане?

Люди, вы, вероятно, уже догадались, что я «сотворила»? Правильно: выставила моль за дверь — предельно вежливо; она ушла довольная и удовлетворенная, с чувством исполненного долга.

Не хочешь, Настенька, пить кофе — не надо; мне больше достанется. Adieu, ma chere.

«Довольная и удовлетворенная», «с чувством», без чувства… Что за выражения рождаются в вашей хорошенькой головке, любезная Татьяна Александровна? Где вы набрались этой высокопарной гадости?

…А Ксения… Что нам делать с Ксенией? «Хлопотать» о «путешествии». Кости, как всегда, «сказали» правду. Итак, для начала — никаких планов… Тогда будет больше «возможностей». (Господи, какая чушь!) «…Только смотрите в оба, чтобы пришедшая радость не сменилась огорчением». Есть смотреть в оба!

10 часов 10 минут

…Значит, так. Майка. Удобный джинсовый костюм. Сумка на ремне; в ней — мешочек с костями, ручка, блокнот, диктофон — на всякий случай, — смена белья, пара бутербродов и бутылка минеральной воды. Спортивные тапочки. Мелочь в карманах — звенящая и бумажная. И наконец, «девятка» цвета морской волны у подъезда.

Стоп. Машину не берем. Лучше ехать рейсовым автобусом. Нужно только позвонить Мише и попросить его забрать нас с Ксенией часов эдак в восемь вечера.

В самом деле, не оставлять же юную девушку одну на даче. Мало ли что может случиться: вдруг, например, воры влезут и унесут любимицу «известного бизнесмена» в качестве предмета мебели, или вдруг вокруг дома бродит какой-нибудь страшный маньяк-убийца, или… Проще говоря, Ксения нужна мне здесь, в городе, а не где-то на даче. Я еще бегать за ней должна! «Не изволите ли поведать о том, что произошло вечером тринадцатого в квартире вашего родственника Виктора Баргомистрова? А куда вы спрятали этот злосчастный канделябр? А с чего бы вдруг вам приспичило убивать своего любовника? А почему, интересно, из-за вас должны страдать невинные люди: Голубков, Маргарита, хаврошечки-двойняшки? И вообще, если вы невиновны, зачем нужно было столь срочно куда-то уезжать?»

Совсем недавно ты, Танечка, жаловалась на скучную жизнь и отсутствие приключений. Вот тебе, пожалуйста, тут как тут увлекательная поездка!

Сердце бешено колотится, но так бывает: нехорошее предчувствие. Наверное, никаких существенных результатов встреча с мадемуазель Королевой не принесет. «Пусть ваши планы соответствуют вашим возможностям».

Может, не ехать, остаться дома?

Чушь, чепуха! Хватит раздумывать; одеваться — и вперед. Сумку не забыть!

Удачи!

11 часов 33 минуты

…Весна, господа. Настоящая, яркая, не запыленная еще, свежая весна. Простор. Поля. Посмотрите направо, дорогие мои, — зелень, зелень… Озимые, наверное. А ветер — вы чувствуете, какой ветер? Аромат влажной земли, прохлада озера — вон того, дальнего, серо-синего… Да откройте же окно, господа! Неужели вам неприятен запах ветра?

Ах, вам неприятен сам ветер! А на запахи, говорите, наплевать? Фу, как грубо. Никакие вы не «господа», а самые что ни на есть заурядные «товарищи»…

…В автобусе душно. Удивительно: апрель месяц — и такая духота. Что же будет летом?

А вы боитесь простуды. Эх, товарищи, товарищи!

…Плохо мне, граждане. Душа не на месте. Скверно, скверно. Вот вы — дяденька, я к вам обращаюсь; вы, вы, толстенький, лысенький; плешь вам супруга проела? — вы небось на дачу отдыхать едете. А я — работать. И не к себе на дачу — у меня ее нет и не будет, — а к «известному бизнесмену». Но ежели его возлюбленной доченьки в сем месте не окажется, я мольке… ух что сделаю! Да она-то здесь при чем?

…Ну и ухабы! Заасфальтировать, что ли, некому? Вот ведь народ пошел!

…Слава тебе, господи, осталось трястись минут пятнадцать, не больше. Скоро приедем.

Там чужие слова,

Там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются…

Нужные, безусловно, нужные — но тревожные. Нехорошо мне чевой-то, товарищи.

…Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются…

…Что — не загружать? Ах, вас не «загружать»! Скажите, какие мы нежные. Не трогайте их, видите ли. Я до вас хотя бы пальцем дотронулась? Морально, говорите, истязаю? Ничего, потерпите, не физически же.

Боже, какой маразм! Одно утешает — вслух еще не рассуждаю!

…Раз, два — взяли… себя в руки. Не паникуй. Все будет хорошо.

…Как-то примет меня Ксения?.. Если она вообще там, на даче, а не где-нибудь в другом месте.

12 часов 02 минуты

…Ворота. Чугунные; красивые, резные. Где-то должна быть кнопочка. Ага, нашла. Створки бесшумно отворились, впуская меня, и столь же бесшумно закрылись за моей спиной.

Что-то здесь не так. Получается, входи кто только пожелает…

Ой, мама! Прямо на меня по дорожке от дома несется огромный дог; если в горло не вцепится, то уж свалит — как пить дать. Спокойно, не психовать! Медленно опустились на одно колено… Вычитала где-то, что в подобной ситуации важно быть одного роста с собакой; зачем — некогда вспоминать. Так… Теперь смотреть прямо в глаза этому зверю… Замереть!

Я тебя не боюсь, слышишь, бестия?

— Хороший пес, хороший…

А у самой все поджилки трясутся. Кто знает, чему обучали сию страхолюдину.

— Умная собака… Ну, куда мчишься; ты же меня задавишь… Славный песик…

Кажется, подобной наглости дог не ожидал. Не добежав до меня метров пять, сел.

— Вот и замечательно, вот и молодец, мальчик (а может, девочка?). Так и сиди.

Молчит. Наверное, из солидарности с воротами.

Я пошевелилась. Ни звука.

— Что же нам теперь делать? Мне нужна твоя хозяйка, понимаешь, ты, глупое животное, хо-зяй-ка!

Кажется, он обиделся: угрожающе зарычал. Правда, с места не двинулся. И на том спасибо.

— Хорошо, хорошо, извини. Ты умное животное. Конечно же, умное. Ну, дай мне встать.

Люди, есть здесь кто-нибудь?! Я что, так и буду стоять на коленях перед этой тварью?

— Послушай, зверь, ты ведешь себя не по-джентльменски.

Безусловно… особенно если эта «животинка» — «леди».

— Иди на место. Ты понимаешь команды? На место!

— Риф, ко мне! — услышала я голос Ксении и вздохнула с облегчением — Риф!

Огромный пес встал и послушно направился в сторону веранды — с достоинством, неторопливо.

Я получила возможность подняться с колена. Фу, даже ноги сковало от напряжения! Подняла сумку; прихрамывая, доплелась до веранды.

Королевская любимица стоит на верхней ступеньке. Рядом с ней величественно восседает гордый страж — черное страшилище.

— Мое почтение, — Ксения поклонилась (вот стервоза!). — Чем обязаны? Откуда такая честь на нашу голову?

— Из города. Может быть, вы все-таки впустите меня в дом?

— Прошу вас, — девица широким жестом указала на дверь. — В вашем распоряжении — лучшие комнаты.

— Благодарю. Не будете ли вы так любезны проводить меня до ближайшего кресла?

Учтивость великодушной особы «простерлась» чуть дальше моей просьбы: меня напоили кофе. И даже любезно предложили сигаретку.

— Итак, что вам угодно? — насмешливо спросила Ксения, убирая поднос с пустыми чашками. — Ведь вы проделали такой долгий путь, наверное, не для того — или не только для того, — чтобы пообщаться с Рифом.

Услышав кличку, дог немедленно появился на пороге. И так же быстро был отправлен хозяйкой «на место».

— Ну-с, — Королева уютно устроилась в соседнем кресле. — Я вас слушаю.

Похоже, я тем временем пришла в себя. Ко мне вернулись прежняя злость и прежний задор.

— Нет, дорогая моя, это я вас слушаю. Какого черта — простите за выражение — вы морочите мне голову? Пользуетесь тем, что у меня нет оснований предъявить вам обвинение в убийстве? Ошибаетесь, девушка, основания есть.

Блеф. А, была — не была! Играть так играть!

— Отпираться бессмысленно!

Надо же, как заговорила. Какие слова, оказывается, знаю!

— Тринадцатого вечером вас видели выходящей… точнее, выбегающей из квартиры Баргомистровых. Заметьте: видели как раз в то время, когда произошло убийство. Через несколько минут после вашего ухода вернулась домой Маргарита Вадимовна (ну ты и врать, Татьяна) — и обнаружила труп мужа в луже крови.

Ой, какие страсти!

Ксения побледнела. Не молчи сейчас, Танечка, только не молчи!

— Может быть, мне рассказать вам, что произошло в тот злополучный вечер? Виктор был вашим любовником — так ведь? И что же мы, дорогая моя девочка, изображаем собаку на сене: если не мне, то и никому? Тринадцатого числа между вами и мужем вашей сестры произошла крупная ссора — соседи слышали шум и даже различали отдельные выкрики.

Болтай больше! Ничего они не различали. Но это в данный момент не имеет никакого значения.

— В общем, в пылу ссоры вы, вероятно, в состоянии аффекта, схватили первый попавшийся под руку тяжелый предмет — им оказался старинный подсвечник — и ударили своего любовника сзади по голове. Ну, сударыня, что же вы молчите?

На Королеву страшно смотреть. Бледная как смерть, она что есть силы вцепилась в подлокотники кресла. Застывший, неживой какой-то, взгляд. Губы дрожат. Слезы… Кажется, сейчас начнется истерика. Переборщила, Татьяна!

Нет, кажется, обошлось. Слава богу!

По-моему, девушка уже готова к исповеди.

Ну и циник же ты!

— Ксения, думаю, будет лучше, если вы сами расскажете все… Для вашей же пользы… Понимаете?.. — бессвязно заговорила я.

Она кивнула.

12 часов 48 минут

Ксения долго молчала, собираясь с мыслями. Потом судорожно вздохнула, сжала руки так, что побелели костяшки пальцев, и чуть слышно произнесла:

— Вы правы, он был моим любовником… Он был моим любовником, — уже громче повторила девушка, — но давно, очень давно…

Мы познакомились случайно, как это чаще всего бывает. На дне рождения у подруги. Он был в числе приглашенных. Нас представили друг другу, я посмотрела ему в глаза — серые, с крапинками — и, наверное, сразу влюбилась. Он улыбнулся — и я совсем потеряла голову.

Витя… Виктор… Знаете, ему удивительно шло это имя. Такой невысокий — среднего роста, — стройный; широкие плечи; волосы — мягкие-мягкие… Но самое прекрасное, что у него было, — улыбка. Такая завораживающая…

Кажется, он тоже обратил на меня внимание. Весь вечер не отходил. Мы танцевали — он очень хорошо танцует, — вместе курили на балконе… И нам ни до кого не было дела.

Потом он проводил меня домой. Долго держал за руку и молчал. А после сказал, что не хочет уходить просто так, ни с чем… Я посмеялась и оставила его стоять в подъезде. Даже свидание не назначила…

Наутро встала с температурой: простудилась. В школу меня не пустили, вызвали врача. Да, я ведь не сказала: я тогда еще в школе училась, в девятом классе; мне было всего пятнадцать лет. Ну вот, неделю просидела дома. А он каждый день приходил и все стоял под окнами.

А потом исчез. Я переживала… После оказалось — работал. Он же шофер-дальнобойщик; неделю работает, неделю дома. Или по две недели — как придется.

…Вы скажете: глупости, сантименты. Конечно, глупо выворачивать наизнанку душу перед первым встречным. Зачем я вам все это рассказываю? Потом наверняка жалеть буду.

В общем, мы стали встречаться. Гуляли, в кино ходили… редко — в театр. Театр я не очень люблю. Рита без театра жить не может, а я — равнодушна.

Ну, ходили, ходили… по улицам; потом по гостям стали. Часто бывали у Володи — классный парень; вы его знаете — Витин напарник. Он со своей мамой уезжал на дачу, а нам оставлял ключи от квартиры. У Вити квартиры не было, вот мы и уединялись по друзьям, по знакомым… К себе я не могла его привести: отец не понял бы. Мама — та еще ничего, а отцу обязательно нужно было, чтоб я сначала окончила школу, поступила в институт, проучилась годика три-четыре — тогда и замуж можно. А до свадьбы — ни-ни, только невинные поцелуи в щеку в присутствии родителей. Его самого так воспитывали… Он вообще считал, что у меня и парня в моем возрасте быть не должно — рано. Приходилось скрывать. Мама догадывалась, конечно, что кто-то есть, только не знала — кто: я с Витей не знакомила.

— Сколько времени вы встречались таким образом? — решилась я прервать Ксению.

— Полтора года, — без заминки ответила Ксения. Хорошая память. Наверное, все это было очень важно для нее.

— Продолжайте, пожалуйста. Извините, что перебила.

— Ну, я перешла в одиннадцатый; через несколько месяцев мне должно было исполниться семнадцать, и мы решили пожениться, как только окончу школу. Сколько можно встречаться украдкой? Мы любили друг друга, но ждать еще сколько-то лет, пока отец решит, что я «доросла» до замужества, не могли. Короче, я поставила в известность маму и попросила ее поговорить с отцом. Тот, естественно, разозлился, стал кричать… Я никогда еще не видела его таким. Риты тогда не было дома: она жила у подруги на даче и ничего не знала. Да если б ей и сказали, вся информация наверняка прошла бы мимо ее ушей: Марго у нас вечно в облаках витает.

В общем, отец был категорически против, мама — ни так ни эдак; а я стояла на своем: мы с Витей должны быть вместе, чего бы нам это ни стоило. Тогда-то мне и пришла в голову эта страшная мысль — познакомить Виктора с Ритой. Его ведь никто никогда не видел; я могла бы сказать, что мы поругались, расстались, больше не встречаемся… Позже так и сказала. Отец был счастлив!..

Ну, поделилась я с Витей этой мыслью — он на дыбы: «Это подлость, это нечестно по отношению к твоей сестре!» Конечно, подло. Риту подставили… Но другого ничего не оставалось. Не могли же мы на самом деле расстаться. И жить, как раньше, тоже сил не было. Витя подумал-подумал…

Мы ведь как решили: он как бы случайно знакомится с Марго; она у нас влюбчивая, а он такой обаятельный… встречаются они, встречаются — скажем, полгода, чтобы, как отец говорит, «соблюсти приличия», — потом Витек делает моей сестре предложение, Рита, естественно, соглашается: родители в восторге; свадьба, цветы, улыбки; отец покупает молодоженам квартиру… Собственно, пункт первый: нам с Витей будет где встречаться. От знакомых не зависели бы… А через годик, скажем, — мне стукнет восемнадцать, я куда-нибудь поступлю учиться, как хочет отец, — Витек разводится с Марго и женится на мне. (Милая ты моя поклонница мексиканских сериалов!) Сестра, разумеется, переезжает обратно к родителям, а мы остаемся в квартире.

Вы спросите, какой смысл был во всех этих свадьбах-разводах? Сбылось бы главное: нам с Витей можно было бы беспрепятственно встречаться. Причем в любое время. Кто подумает, что Витек одновременно живет и с женой, и со мной? Никто. Для всех он — добропорядочный семьянин; а я так привязана к сестре, что и дня не могу без нее прожить. Вот и все. Так мы решили.

Жестоко, я понимаю. А вы еще такое словечко любите: «цинично». Может, и цинично, не спорю. Мерзко, противно. Ну, придумайте, как еще назвать.

А знаете, как тошно было мне: своими же руками задушила свое счастье. Можете назвать это возмездием судьбы.

Я, конечно, спала с ним — с Витей, имею в виду, — но убивать… Простите, какая же дура поднимет руку на любимого человека? А, да что вам без толку доказывать! Сами потом разберетесь.

…Словом, как мы решили, так и сделали. Рита приехала с дачи; я, якобы случайно, однажды вечером затащила ее в «Липки»; там Витя, якобы случайно, столкнулся с нами, долго извинялся, проводил до дома… Потом была «случайная» свадьба, «случайная» жизнь… и «случайные» дети… О том, что у них могут родиться дети, мы с Витей как-то не подумали…

Отец, естественно, купил для молодых квартиру, и сразу после свадьбы Баргомистровы — как мечтала я носить эту фамилию! — поехали туда. Свадебного путешествия не было: Марго не захотела. Она домоседка, как мама.

Сначала я была счастлива. Мы с Витьком встречались каждый день без помех — что еще нужно? Он жил с моей сестрой? Ну и пусть. Нет, к Рите я тогда не ревновала… почти. Он ведь ее не любил.

Знаете, когда я все это задумала, мне казалось, что достаточно будет только видеть его. Потом этого стало мало. И я начала ревновать. Марго — она ничего не подозревала, Марго вся светилась… А мы поняли, какая это мука — быть родными людьми, но не быть вместе.

В общем, Витя все чаще стал срывать досаду на Ритке, ссорился с ней. Та терпела, только плакала в подушку… Но Марго-то не виновата, что мы с ее мужем все из себя такие несчастные ходили, — Ксения зло усмехнулась. — И они снова мирились…

Так эта пара просуществовала год с лишним.

Рита частенько оставляла нас с Витьком вдвоем. Поругаются, она уйдет куда-нибудь, а я — вроде как миротворец… Ну, Витя начал провоцировать ссоры… А когда заговорил о разводе, выяснилось, что Марго ждет ребенка.

Как вы думаете, мы очень обрадовались? Но не расстраивать же беременную женщину такой ерундой, как разрыв семейных отношений. Решили подождать. (До чего ж вы циничны, сударыня.) Витек шелковый сделался — не узнать; Ритку всячески «облизывал»; на любой ее каприз: «Да, милая». Вычитал где-то, что будущим мамам надо во всем потакать.

…А потом появились двойняшки.

Это был конец. Конец всему.

Виктор почувствовал себя отцом; влюбился в девчонок «с ходу и на месте» и заодно понял, что давно уже «крепко-накрепко» — его слова — любит свою жену. А к ее сестрице, то бишь ко мне, его влечет только секс, видите ли. Короче, мне было сказано что-то вроде: «Прости-прощай и не приставай больше к женатому мужчине».

С Ритки пылинки сдувал… Она, глупая, ревновала его к каждому столбу, а он ничего… тихий стал, нежный… Раньше Витя со мной таким был. Со мной, понимаете? Если бы вы видели, как он изменился!..

Я пыталась, конечно, его вернуть… по мере сил и возможностей. Кошмар какой-то. Мы с Марго словно поменялись местами. Я стала раздражать Витю, а на Риту с дочками он не мог надышаться.

…Ну вот, собственно, и вся история. Так как, вам было интересно? Заснуть не успели? Обычно я рассказываю так, что народ начинает скучать…

— Вы не рассказали главного, — перебила я.

Ксения насмешливо улыбнулась:

— Ах да, о том вечере!

Какой голос, какая мимика! Страна потеряла великую актрису в лице этой девицы.

— Что ж, вы, вероятно, уже догадались: тринадцатого вечером в квартире Баргомистровых была я. Именно мой голос слышала эта вредная старуха.

Анастасия Игнатьевна, надо думать.

— Да, мы с Марго столкнулись в дверях «Чародейки». Сестра по своей всегдашней привычке начала щебетать обо всякой ерунде… Ну, постояли, потрепались. К ним я в тот день не собиралась, но Рита сказала — так, мимоходом, что Витек дома один; Марго хотела еще походить по магазинам, а потом зайти в парикмахерскую. И я решила в последний раз попытать счастья.

— Как вас встретил Виктор?

— Нормально. Между нами не возникло вражды, просто я ему надоела. Он напоил меня чаем… И все было бы замечательно, если бы я — в очередной раз — не завелась.

— Извините за вопрос, и как же вы «завелись»?

Ксения пожала плечами.

— Как всегда. «Я тебя люблю, ты меня не любишь; ты забыл, какие планы мы строили; ты обещал на мне жениться; ты меня предал…» Ну и так далее. Слово за слово, Витек тоже вспылил. В конце концов, он обозвал меня дурой-бабой, я обиделась, хлопнула дверью и ушла.

— По лестнице. Не дожидаясь лифта.

— Ну да. Но я не убивала его; разве я могла это сделать? Я все еще надеялась его вернуть… Кстати, когда я уходила, канделябр, к вашему сведению, стоял на месте.

— Вы же были в расстроенных чувствах — и обратили внимание?

— Да его только слепой не заметит. К тому же после нашей ссоры Витек, злой как собака, стоял возле стола лицом к окну и постукивал по нему — то есть по подсвечнику — рукой.

Ну, это все, допустим, сплошные голословные утверждения. Доказательств пока никаких, и Ксения, с прискорбием должна заметить, все еще находится под подозрением.

— Так. Хорошо. Продолжим. Вы вышли — или выбежали из подъезда?..

— Или выбежала. Вся в слезах. Размазывая по лицу французскую косметику.

Перестань издеваться, маленькая еще.

— Допустим. В общем, оказались на улице. Ваши дальнейшие действия?

— На этот раз поплелась домой. Пришла… — Ксения замолчала, задумавшись.

— Продолжайте, я внимательно вас слушаю.

— Ну, пришла домой, поиграла немного с племяшками, поужинала… Все вроде бы.

Нет, милая, не все.

— Ксения Вадимовна (боже, как официально), уточните, пожалуйста, в котором все-таки часу вы были дома?

— Я же говорила, около семи.

— А Маргарита Алексеевна, ваша мама, в один голос с Настей Беловой (покривила душой, конечно; какое там «в один голос», но на что только не пойдешь ради дела) утверждают, что вы появились уже после того, как Вадим Сергеевич привез Риту; иными словами, позже приблизительно на час.

— Здрасте!

Фу, грубиянка.

— И где же я целый час пропадала?

А это вас надо спросить, невоспитанная дамочка.

— Ну так где вы пропадали?

— Я была дома, слышите, до-ма! Хотя… подождите…

Ждем-с.

— Нам позвонили, папа сразу стал собираться… Мама… Да, маме сделалось плохо, что-то с сердцем, от «Скорой» она отказалась, — затараторила Ксения, — лекарства какого-то, которое нужно было, в суматохе не нашли, и я побежала в аптеку. Это довольно далеко от нас; когда вернулась, Марго уже привезли… Лекарством пришлось отпаивать их обеих: и Риту, и маму…

— Побежали в аптеку? Вы? А что в это время делала Настя?

— Настя? — Ксения даже растерялась. — В самом деле… Да, вспомнила: у нее был выходной… кажется…

Здравствуйте, я ваша тетя! Выходит, моли бледной тринадцатого числа в квартире Королевых «вообче» не наблюдалось.

— Так «кажется» или выходной?

— Кажется, выходной, — упрямо повторила любимица «известного бизнесмена».

Ну что ж…

— «Вызывает антирес и такой ишшо разрез…» Почему вы мне сразу не рассказали про аптеку — тогда, при первой беседе?

— Я не думала, что это настолько важно для вас. А потом просто забыла.

«Забыла», «забыла»! Теперь придется ворошить все заново, выяснять, кто же из девиц «наплел мне небылиц» (нет, со мной сегодня явно что-то не то творится. Иначе с чего бы вдруг на литературу потянуло?) — мадемуазель Королева или моль Настенька.

— И еще одна причина, — Ксения даже подалась вперед. — Я никогда не верила вам — да и сейчас, признаться, мало доверяю, так что толку описывать день тринадцатого апреля во всех подробностях? Все равно вы продолжаете подозревать меня во всех смертных грехах.

Нет, дорогая, только в одном.

— Кстати, вы читали мой дневник? — ехидно поинтересовалась мамзель. — Ведь читали же, признавайтесь!

Что за нелепые требования!

— Ну и как? Вам понравилось?

Да она уймется когда-нибудь? И я, наивная, совсем недавно имела глупость утверждать, что мы похожи (хорошо еще, никто этого не слышал). Ничего подобного. Я — стерва, но эта девица… целый стервятник!

Другого слова я не успела придумать.

— Безусловно, сударыня, мне пришелся по душе ваш лестный отзыв о моей незначительной персоне. Я даже отксерокопировала некоторые, особенно понравившиеся, страницы и теперь показываю друзьям и знакомым.

Ксения улыбнулась.

— Один — один. А теперь, когда вы все обо мне знаете…

Не совсем. Хотелось бы узнать побольше.

— Минуточку. Еще один вопрос…

— Как, вы не закончили?!

— …один вопрос: если вы, Ксения Вадимовна, действительно невиновны в смерти вашего… кем он вам приходится — зятем? — в общем, в смерти мужа вашей сестры, Баргомистрова Виктора Андреевича, для чего вам понадобилось уезжать из города, прятаться? Ведь вы не могли не знать, что этот… хм… так называемый побег — ваше признание в совершении преступления.

— А вы правы, — задумчиво произнесла Ксения.

Я всегда права, деточка.

— Испугалась. Без причины; просто стало страшно — и все. Да, это была большая ошибка, уезжать, конечно, не следовало. Но я, правда, не убивала Витю. А вы, вместо того чтобы искать настоящего убийцу, теряете время на бессмысленные разговоры. Что еще вас интересует?

Я не успела съязвить (а как хотелось!), даже рта раскрыть не успела.

— Ну, если с вопросами закруглились, у меня предложение: не отправиться ли вам обратно? Скоро прибудет рейсовый автобус, смотрите не опоздайте.

Нет, солнышко, ты от меня так просто не отделаешься.

— Хорошее предложение. Разрешите внести поправки?

— Разрешаю, — важно, изображая ее величество, ответила Королева.

— Благодарю вас. Итак, поправка первая: в город пора, конечно, но не мне, а нам, так как вы составите мне компанию. И поправка вторая: автобуса мы ждать не будем, ибо с минуты на минуту, — я посмотрела на часики, — за нами приедет великий кулинар и замечательный шофер Миша на «девятке» цвета морской волны.

— А вы уверены, что я соглашусь ехать с вами? Это не входило в мои планы. Я собиралась пожить здесь как минимум пару недель. Мне нужно прийти в себя после похорон.

— Рискую показаться жестокой и бессердечной, но планы придется изменить. К тому же из себя вы еще не выходили, так что тратить время на то, чтобы приходить обратно, нет надобности.

Неудачная шутка.

Ксения криво улыбнулась и молча отправилась собирать вещи, а я осталась в гостиной ждать своего возницу.

…Однако прошла минута… и еще минута… и еще… Прошло целых шестьдесят минут, прежде чем за воротами дачи раздался автомобильный гудок. Королева не сдержалась, чтобы не съязвить напоследок:

— Иногда время летит незаметно. Сейчас же мне показалось, что минута длится целую вечность.

22 часа 04 минуты

Тупик.

— Что будем делать, уважаемая Татьяна Александровна?

Экий ехидный голосочек у моего alter ego.

— Начнем все сначала.

— С какого начала, очнитесь, голубушка! Где оно — это ваше начало? Вы самонадеянно полагали, что сможете быстренько все распутать — как там, по-вашему, поэтесса вы моя недорезанная? — «разноцветные нити преступления» — так, кажется?

— Именно.

— Ну и каковы успехи?

— Скучно с тобой. Ладно бы посоветовал что-нибудь стоящее, а то язвит, язвит… Противный ты.

— Конечно, противный. Только не забывайте, сударыня: я всего лишь ваше отражение.

— Ладно, помолчи.

— Еще чего! Пораскиньте-ка мозгами, любезнейшая: есть у Ксении доказательства, что не она пристукнула своего хахаля? Никаких. А вы ей, между прочим, поверили.

— Ну… наполовину.

— Да-да-да, уж больно «слезно» девица рассказывала… всякую ерунду… Вы лапшу-то с ушей снимите, не к лицу это вам.

— Мерзкий, ты мне надоел. — Это я своему alter ego.

— «Мерзкий», «противный»… Только и знаете, что гадости говорить. Вы совета хотели?

— Уже передумала.

— Жаль. А меня как раз посетила ценная мысля… ну что молчите? Спросите, какая.

— Отстань, я устала.

— Возьми «Холмы», устройся поудобнее на диване… У тебя был тяжелый день, девочка; ты имеешь полное право хорошо выспаться.

— Пожалуй…

— Вот и умница. Баю-бай… А мыслю я тебе завтра подкину… если не забуду… Спокойной ночи. Церен справа, на тумбочке.

«…Исследователи пытались найти вход в пустой склеп снаружи. Они стали копать вдоль наружной стены каменного помещения и наткнулись на новую шахтовую могилу. Они обнаружили вторую наклонную траншею, ведущую вниз. На этот раз не пять, а шесть воинов лежали у входа в гробницу; они лежали двумя правильными рядами, как и подобает солдатам; с медными копьями на боку и медными шлемами на головах. Шлемы были совершенно расплющены вместе с черепами, словно они были надеты на головы воинов, когда к ним пришла смерть.

За шестью трупами проход…»

Стоп, хватит с меня трупов. Наяву — мертвецы, у Церена — мертвецы, во сне…

Спокойной ночи, alter ego.

20 апреля, 7 часов

Разбудил меня будильник. Зачем я завела его накануне, ума не приложу.

А впрочем, хорошо, что разбудил: как и следовало ожидать, всю ночь мне снились покойники. Баргомистров в кольчуге; с антикварным канделябром в одной руке и палицей в другой. Древние воины в джинсах; плоские, словно бумажные. Солдаты времен Великой Отечественной и Отечественной двенадцатого года, запряженные в колесницы. Ленин в обнимку со слепым Гомером… Чушь какая-то. А еще — Ксения, почему-то в тоге; и — вовсе уж не к месту — мое alter ego — то бишь я сама — в облике Афины Паллады.

Моя тетушка — многая лета ей, благословенной, — утверждает, что видеть во сне мертвецов — к большой удаче. А живую Ксению в тоге — к чему бы это?

Кстати, о трупах… вернее, только об одном. Вчера меня посетила «существенная мысля», но, не застав никого дома, ушла обратно. Что же за мысля приходила в мое отсутствие?

О чем я думала вчера вечером? О Ксении. О «разноцветных нитях преступления». О чепухе какой-то. Фу, безобразие! Стихи Блока, абсолютно мне не нужного, запомнила моментально, а единственную посетившую меня за весь вечер ценную мысль упустила.

И вообще, я не выспалась.

«Всех нас когда-нибудь кто-то задавит»… во сне…

Я зевнула, повернулась на бок и приготовилась досматривать ночной кошмар про покойников в джинсах и Ксению в тоге.

9 часов 15 минут

«Тринадцатого у моли бледной был выходной», — отчеканила любимица известного бизнесмена.

Стоп. Повтори, пожалуйста.

«Я сказала, что тринадцатого апреля сего года Настя Белова в нашей квартире не появлялась», — послушно повторила Королева-младшая.

Теперь я окончательно проснулась.

Ура! Вернулась блудная мысля!

Почему я сразу не догадалась проверить алиби моли Беловой? Потому что она была вне подозрений. Непростительная ошибка, уважаемая Татьяна Александровна. Подозревать надобно все и вся.

А ежели в тот злосчастный день у «домохозяйки и гувернантки» был выходной, зачем ей понадобилось лгать? Вот и зацепочка. И в любом случае не помешает посетить родимые Настенькины пенаты. Для чего, еще не знаю; старинный канделябр, предмет гордости Маргариты Баргомистровой, я, конечно, не надеюсь там обнаружить, но заглянуть к мадемуазель Беловой «на огонек» все-таки стоит.

Замечательно. План действий на ближайшее будущее разработан. Сразу стало спокойнее на душе.

Сейчас — ладно, сейчас дело прежде всего. Но вообще-то, замечали ли вы, дорогие сограждане, что, если заранее распланировать все до мелочей, становится скучно жить. Гораздо интереснее неожиданно сорваться куда-нибудь (в пропасть, например; сразу будет не до скуки), исчезнуть на пару недель; потом вернуться, чтобы через некоторое время снова уехать. Может быть, поэтому я и предпочитаю сумасшедшую жизнь частного детектива тихому, просчитанному по минутам сидению в душных кабинетах. К тому же полное отсутствие начальства и гонорары — уж наверняка побольше Кириной зарплаты.

…М-да, философия в постели, Танечка, — это, конечно, хорошо, но почему-то хочется есть.

Пора вставать.

Вот увидите, многоуважаемые сограждане, как только я сварю кофе, обязательно кому-нибудь приспичит со мной побеседовать. В последнее время это стало закономерностью.

13 часов 02 минуты

Однако есть справедливость на свете. Или совесть у людей. Кому что больше нравится.

До сих пор меня никто не «затребовал». Дали спокойно позавтракать. Позволили заняться домашними делами. Я их, правда, не очень люблю, но время от времени… когда больше некому… сами понимаете. Но самое главное, мне не мешали думать — в тишине и спокойствии.

А размышляли мы, Танечка, вот о чем: какой резон Ксении меня обманывать, и куда подевался канделябр, и — не навестить ли нам моль бледную в ее обители… и еще о многом другом.

Ксения, Ксения… Мадемуазель Королева теперь сидит дома, вся в переживаниях, и, скорее всего, жалеет о рассказанном вчера.

А напросимся-ка мы на чай к девочке Настеньке. Как знать, может, что-нибудь да прояснится в этой запутанной истории. Так. Выходной-то когда у нас, милая молька? Последний был тринадцатого… если любимица «известного бизнесмена» сказала правду. Значит, очередной — сегодня. Или завтра. В зависимости от того, какое «нонеча» число.

…Тяжело, братцы, жить на свете белом… особенно когда все даты в голове перепутались.

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр,

Томитесь, как наложницы в гареме…

— Кажется, это уже диагноз. Весна. «Время обострения заболевания у шизофреников и проч.», — утверждает справочник фельдшера. А я-то думаю, с чего бы это вдруг меня вторые сутки на стихи тянет. Тем более что читать я их не умею…

— Явно — филолух. С чего бы вдруг вторые сутки на стихи тянет? Съела что-нибудь не то? Кофе на королевской даче был отравлен?..

Ты совсем перестала изъясняться по-русски. Народ тебя не поймет.

— Главное, чтобы я сама себя понимала. Вот, пожалуйста — девиз душевнобольного:

Тихо сам с собою,

Тихо сам с собою

Я веду беседу.

Помолчи, alter ego. Не перебивай. Некогда за речью следить — и без того забот хватает.

…Итак, вернемся к нашим баранам. То бишь к Насте Беловой. То бишь к числу.

Двадцатое сегодня.

Теперь — что касается «домохозяйки и гувернантки». Она явно что-то скрывает. Более того, всеми силами старается сбить меня с пути истинного.

Я вспомнила нашу с молью первую беседу. «Помогала Маргарите Алексеевне присматривать за девочками, — лепетала тогда мадемуазель Белова. — Потом был звонок…» Да, позвонили соседи, сообщили об убийстве. Но перед звонком вернулась Ксения. Когда именно, Настенька так и не смогла мне сказать:

«— Ксеня поздно пришла…

— Когда примерно?

— Ну… я не помню…

— Маргариту Вадимовну уже привезли?

— Кажется, да. Впрочем, тоже точно не помню…»

Естественно, что сия «домохозяйка и гувернантка» может знать, ежели сама в этот день отличалась отсутствием присутствия… проще говоря, если у нее действительно был выходной.

Проверить несложно.

Я набрала номер домашнего телефона «известного бизнесмена». Ответила Маргарита Алексеевна.

— Мужа нет дома, — заявила она, услышав мой голос. — Позвоните, пожалуйста, позже.

Что за тон? Ни «добрый день» тебе, ни «добрый вечер»… А, понятно, обиделась за младшенькую «дщерь». Ну конечно, возвратили деточку «до дому», обругали, пригрозили… Ух, какая нехорошая тетя Таня, какую бяку она себе позволяет!

Ладно, хватит. Бедную женщину можно понять: сколько всего свалилось на ее, еще не седую, голову за такое короткое время.

— Маргарита Алексеевна, извините, пожалуйста, но не Вадим Сергеевич мне нужен, а вы.

— Ничем не могу быть полезна, — сухо ответила леди Королева.

Но трубку не бросила. То ли воспитание не позволило, то ли любопытно стало, для чего мне так срочно понадобилось услышать приятный глас дамы средних лет.

Ну, загнула. Сколько ерунды — ради одного-единственного вопроса.

— Хотелось бы, чтоб вы вспомнили, если можно, брала ли ваша домработница выходной тринадцатого числа.

— Разумеется, — уверенно произнесла «лучшая половина» «известного бизнесмена», — мы всегда отпускаем ее по вторникам.

— А почему не в субботу и не в воскресенье? — поинтересовалась я.

— В эти дни дом, как правило, полон людей: родственники, знакомые, друзья; коллеги Вадима Сергеевича… Мне необходима помощь. Понедельник же, сами знаете, — день тяжелый. Квартиру следует привести в порядок.

Конечно, проходной двор на неделю — до следующей субботы — нужно снова сделать домом. И как хозяева не устают от такого количества гостей? Я давно бы всех повыгоняла… то есть — выставила за дверь.

— Значит, по вторникам? Замечательно! Ну что ж, спасибо большое, вы очень помогли мне.

Дежурная фраза: «Вы весьма помогли нам в расследовании сего запутанного преступления». Звучит как-то… глупо!

— Передавайте большой привет и самые наилучшие пожелания Ксении Вадимовне.

Ну, стерва! Не удержалась-таки, съязвила. И не спросила — хотя бы вежливости ради, — как там старшая дочь Маргарита. Ладно, в другой раз.

Так. Тринадцатого моль бледная «пребывала на заслуженном отдыхе». Может, стоит подстраховаться и позвонить еще Мише: он всегда все про всех знает.

Какие вы, Татьяна Александровна, осторожные стали! Обожглись на молоке, теперь на воду дуть будете.

…— Алло! Миша? Здравствуйте, это я.

…Думаю, передавать разговор мой с возницей не имеет смысла: он был более кратким и, разумеется, более содержательным, нежели беседа с тещей «безвинно убиенного» Баргомистрова. Ничего лишнего: вопрос — ответ — спасибо — до свидания. Люблю так. А то зависают никому не нужные паузы, и в это время в голову лезет всякая ерунда. Рассуждать начинаешь, философствовать…

М-да. Философия — это, конечно, хорошо… но в меру. И в определенное время. Сейчас же следует поразмыслить над тем, что нам делать с Настей Беловой, милой лживой молькой. И туманные «любомудрые» измышления, как кто-то где-то когда-то сказал, ныне вовсе не к месту.

— Итак, королевская «домохозяйка и гувернантка» весьма умело запудрила нам мозги.

— Фи, что за выражения! — Это опять мое alter ego.

— Иди отсюда. Ты мне мешаешь.

Следовательно, моли бледной выгодно было свалить все на хозяйскую дочку…

— Почему — «следовательно»?

— …и, пока я гонялась за призраками…

— Ты же не веришь в привидения.

— …девица успела замести следы. Но вот что смущает: история с дневником Ксении. — Странная штука получается: Королева оставляет тетрадь чуть ли не на видном месте, будучи уверенной, что моль его найдет, — для чего? Настя находит и сейчас же бежит ко мне; а в это время Ксения, напуганная пропажей, которую сама же подстроила, в два счета собирается и уезжает на дачу.

— Нелитературно ты как-то выражаешься, Танюша.

— Тебя не спрашивают.

Объясните мне, люди, в чем тут дело? Напрашивается вывод: любимица «известного бизнесмена» и хозяйская помощница — заодно. Какой смысл, не понимаю. Что за резон мадемуазель Беловой подставлять сообщницу?

— Фу, как грубо!

— И кто в таком случае тюкнул мальчика Витю антикварным канделябром? Если не Ксения, то — моль. А эта — за что? Королева — еще понятно; но моль бледная… Страшно подумать: может, «добропорядочный семьянин» был еще и Настенькиным любовником?

Ничего не понимаю. Путаница какая-то. Определенно, стоит нанести визит сударыне Беловой — может, хоть что-нибудь выясню.

— Ну да, то же самое ты говорила, когда собиралась «разоблачить» Ксению.

— Как я от тебя устала, alter ego!

15 часов 59 минут

Ну-с, стоим перед запертой дверью и никак не решимся поднять руку к кнопке звонка. Это на тебя совершенно не похоже, Татьяна Александровна.

— Дверь — ничего себе дверь; реечками обита. «Глазок» аккуратный такой.

— Ненормальная! Ты где-нибудь видела неаккуратные дверные «глазки»? Они же все круглые.

— Логично.

— И ты тоже круглая… — можно не продолжать.

Что с тобой стряслось, Таня, дружочек? С поезда прыгать — чуть ли не на полном ходу — ты не боялась; дерзить Кабану, предводителю местной мафии, тоже хватило храбрости… вроде бы. Не опасалась сорваться, направляя машину к обрыву… Так в чем же дело?

— Отчего я так страшусь первой встречи, первого свидания с нею глаз на глаз? Вечно приходится преодолевать какой-то барьер, перешагивать через себя.

За дверью тихо. Может, еще и нет никого?

Сумасшествие. Не съедят же меня там. Красивая, самоуверенная «железная леди» «снаружи» — и беспомощная паникерша «внутри». Странно. Непонятно. Глупо.

…Немедленно возьми себя в руки, Татьяна. Вот так, молодец. А теперь изобрази приветливую улыбку: кто-то поднимается по лестнице. Обернись.

— Ой, Татьяна Александровна! — вдруг заверещало у меня за спиной.

Я вздрогнула.

— Здравствуйте, какими судьбами! А я не жду сегодня никого!

Убавь громкость, милая.

— Добрый день, Настя. Извините, что без приглашения.

— Ничего-ничего!

Детка, ты можешь кричать немного тише?

— Это даже хорошо, что неожиданно: сюрприз-то какой!

Или дама беспросветно глупа, или играет. Если играет, то плохо: «ненатурально», как говорил один мой знакомый.

Белова бросила мне на ногу тяжеленную авоську (я чуть не взвыла; кирпичи там, что ли?) и достала из кармана длинного драпового пиджака связку ключей.

— Одну минуточку. Сейчас покажу вам мое скромное жилище.

Я осторожно высвободила ногу. Ноет. Нет, в сумке не кирпичи — в сумке гири. Каждая по тонне.

На всякий случай отошла в сторонку.

— Заедает, — констатировала моль и после продолжительной паузы пояснила: — Замок заедает. — Но тут же утешила: — Но мы его — ничего, он у нас — сейчас.

Хм, а она очень даже славненькая в этом коричневом драповом костюмчике. Юбочка короткая… Насте идет. Ножки стройные. Модные туфли. Оказывается, девица умеет одеваться. Вот только с косметикой немного не в ладах.

Слушайте, люди! — осенило меня. А может быть, моль бледная — это у мадемуазель Беловой имидж такой? Эдакая скромненькая блондиночка…

Но все равно — страшна, подруга. Страшна как атомная война. Даже в премилом драповом костюмчике.

Начали — за здравие («очень даже славненькая»), кончили — за упокой («страшна, подруга»). Как вы последовательны, Татьяна Александровна.

— Ну вот, наконец! — выдохнула «домохозяйка и гувернантка».

С силой толкнула дверь.

— Входите, пожалуйста. Только у меня, извините, немного не прибрано. Вы уж не обращайте внимания.

Да уж, так и быть, не стану.

Моль неожиданно легко подхватила авоську с кирпичами — или гирями — и вслед за мной переступила порог своего «скромного жилища».

…Прихожая уютная; чистенькая, светлая. Определенно, прихожая нравится мне больше, чем девочка Настя.

— Сейчас я чайник поставлю, — радостно сообщила Белова и исчезла за дверью кухни вместе с неподъемной ношей.

— Вы пока проходите в комнату, располагайтесь. Там диван и два кресла. И еще стулья.

Издевается она, что ли?

— Чувствуйте себя как дома…

…А вот комната странная. Как объяснить? Кажется, все на месте: современная мягкая мебель, сервант, стол… ковер на полу… Но — как в гостинице; никаких личных вещей. Женщины обычно любят наставлять всюду, где только можно (и где не следует — тоже), всякие милые безделушки… Здесь — ни одной. И нет книг. Моль то ли неграмотная, то ли… не знаю, что и подумать.

М-да. Интересное «жилище». Ночью в нем, наверное, жутковато. Не спится; лежишь, смотришь в потолок… белый; стекло и хрусталь в серванте, отражая мертвенный свет луны, таинственно мерцают…

Бр-р!.. На мистику, Танечка, потянуло? Отдыхать тебе пора, радость моя. Вот закончишь это дело — и на покой. А то с головкой у нас что-то не в порядке: то стихи читать хочется, то детские «страшилки» вспоминаются… Ох-ох-ох… Нет, на пенсию надо, на заслуженный отдых…

…А где молька? Она что, до сих пор чайник на огонь ставит? За это время можно было костер развести. Может, помочь?

— Помочь — что сделать? Поджечь квартиру?

— Скажешь тоже! Типун тебе на язык!

…Да-с, граждане, внутренний монолог — еще куда ни шло, но внутренний диалог (выражения-то такого не существует)… Это уже ни в какие рамки, понимаешь, не лезет.

…Насте явно нужна моя помощь, в противном случае я проторчу здесь до позднего вечера… больная и голодная.

Кстати, который час? Удивительно: в этом доме даже часов нет. Счастливый человек — мадемуазель Белова… если верить Грибоедову.

— Настя, вам помочь?

Молчание.

Я «направила стопы свои» в сторону кухни. Без нашей персоны «домохозяйке и гувернантке», кажется, не обойтись.

— Настя…

Пар, пар, пар…

Вода в чайнике, похоже, давно уже выкипела. Моль бледная, не обращая на сие прискорбное обстоятельство ни малейшего внимания, сидит на корточках возле буфета и старательно гремит кастрюльками.

Услышала мой голос, на мгновение замерла испуганно — и лихорадочно принялась даже не ставить, нет, скорее заталкивать, если можно так выразиться, стоявшую возле ног посуду обратно в шкаф. Кастрюльки столь грубому обращению с их нежной «плотью» воспротивились и «заталкиваться» не желали: все с грохотом катилось на пол.

Настя съежилась, зажмурилась, закрыла ладонями уши.

«Отгремели раскаты… кастрюль»… и я окаменела: на весь этот «металлолом», на гору посуды — бум — с верхней полки буфета свалился большой красивый чугунный подсвечник.

…Немая сцена.

…Чайник на плите продолжал громко возмущаться.

16 часов 44 минуты

Веселая жизнь настала, господа. Напросилась, называется, к мольке на чай.

Чаем нас так и не угостили…

Зато преподнесли другой подарок — более ценный. Вследствие чего насмерть перепуганная мадемуазель Белова бьется в истерике, и нет никакой возможности ее успокоить. Вот кто способен залить слезами раскаяния мое вечернее платье!

Позвала Мишу — чтобы не оставаться с Настенькой наедине; попыталась дозвониться до Димы — не вышло.

В случае с Ксенией милиция ничем помочь не могла; стражи порядка только испортили бы все: там — папа; разве «известный бизнесмен» допустит, чтобы какие-то охранники вмешивались в безоблачную жизнь его любимицы. Приходилось действовать в одиночку.

Теперь же Дима в роли «меча правосудия» будет мне большой поддержкой. Надо только эту «поддержку» где-то отловить.

Тоска. Моль бледная захлебывается слезами и упорно отказывается глотнуть воды, которую ей весьма настойчиво предлагает мой возница.

— Миша, оставьте девушку в покое.

Ксения вела себя более достойно, несмотря на град обвинений… необоснованных, кстати. Что ж, остается сидеть и ждать, пока мадемуазель Белова придет в себя. Сколько на это потребуется времени, никому не известно.

— Миша, друг мой, будьте готовы к тому, что нам придется заночевать в сем скромном обиталище.

Шофер кивнул. Моль никак не прореагировала.

Я удобно устроилась в кресле, вняв давней просьбе хозяйки чувствовать себя как дома. Возница мой, не выпуская из рук, как великую драгоценность, стакан с водой, присел на краешек дивана.

…Хорошо-то как! Почему-то мне всегда хорошо, когда всем остальным плохо.

Я вспомнила о Баргомистрове. Значит, орудием убийства этого несчастного человека действительно являлся канделябр — великолепный, старинный, на три свечи. Отпечатков пальцев на подсвечнике, конечно же, обнаружено не будет.

Вопрос первый: для чего девочке Настеньке понадобилось прятать канделябр, да еще в буфете? Не проще ли было утопить сей антикварный предмет в Волге, как было велено написать в добровольном признании Голубкову?

Вопрос второй: чего ради мольке приспичило возиться с подсвечником при мне? Она вполне могла бы…

Стоп. Знаю зачем. Канделябр был в авоське, которую мне столь неаккуратно бросили на ногу (бедная Витина голова; наверное, парню было очень больно… уж если ножка моя до сих пор ноет…) и которую королевская «домохозяйка и гувернантка», видимо, побоялась оставить без присмотра. Решила, наверное, что успеет заставить подсвечник посудой, пока закипает вода в чайнике. Время не рассчитала. А тут еще я со своими благими намерениями — помочь…

Оставь Настя свою сумку где-нибудь в прихожей или даже на кухне, но не раскрывай ее, мне бы и в голову не пришло в нее заглянуть. Перестраховалась девочка.

В таком случае вопрос третий: где старинная вещица «обитала» целую неделю? И почему моль бледная решила вдруг спрятать ее в своем доме?

— Настя, послушайте…

Не хочет слушать. Ну, ничего страшного. Подождем.

— Миша, поставьте стакан. И, если нетрудно, позвоните, пожалуйста, товарищу Ковалеву — помните, с которым ездили навещать Василия Семеновича Голубкова? — попросите приехать… Да расстаньтесь вы наконец с этой водой. Юной леди она в ближайшие полчаса не понадобится… Вот номер телефона. Спасибо.

Так. Продолжим, Татьяна Александровна. Вопрос четвертый — основной, однако весьма наивный: для чего моли бледной понадобилось убивать зятя своей хозяйки? Что не поделили молодые люди? Место под солнцем?

Странная особа эта Настя Белова. Таинственная, непредсказуемая. На первый взгляд — невзрачная простушка, не заслуживающая того, чтобы на нее обращали внимание. Это и было моей ошибкой: просмотрела я девицу.

А она, пожалуй, умна. И… хорошая актриса. Не нравится мне эта ее затянувшаяся истерика. Что вы еще задумали, милая мадемуазель?

— Настя, я не уйду, не поговорив с вами, даже если мне придется остаться здесь на ночь.

Всхлипы внезапно прекратились.

— У меня негде лечь, — буркнула моль бледная, не отнимая ладоней от заплаканного лица.

— А кто сказал, что мы будем спать? Нам с вами — и в большей степени вам, сударыня, — предстоит пролить свет истины на многие темные стороны сего запутанного дела.

Ну, разошлась, частный детектив Иванова!

— Поэтому, дорогая девочка, в дальнейшем постарайтесь по возможности воздержаться от игры в оскорбленную невинность — и вообще, от какой бы то ни было игры. В ваших же интересах побыстрее выложить мне всю правду…

Впрочем, куда торопиться?

— …и я — на время — оставлю вас в покое. Ежели желаете, можете немного подождать: скоро прибудет наряд милиции в лице Дмитрия Дмитриевича Ковалева…

Да, кстати, где Миша с моим сотовым?

— …и мы начнем беседу в его присутствии.

Мадемуазель Белова покачала головой: нет. Ну, как хочешь, дело хозяйское. В официальной обстановке тебя еще успеют допросить…

— Настя, вопрос старый как мир… и такой же глупый: за что? За что вы убили мужа Маргариты Вадимовны?

Молчание.

Если у нее сейчас опять начнется истерика… я тоже зарыдаю. Из солидарности.

— Я его не убивала, — неожиданно громко и отчетливо произнесла моль.

Нормально: ответ тоже стар как мир.

В дверях комнаты появился мой возница.

— Миша, где вы пропадали?

— На кухне. Настя, у тебя чайник сгорел. Татьяна Александровна, до Димы я дозвонился — не сразу, правда, — он обещал подъехать часикам к семи-восьми, как освободится.

— Спасибо.

Шофер подошел к окну, присел на подоконник и принялся усердно рассматривать крышу соседней пятиэтажки, сделав вид, что ничего не слышит и что до нашего с «домохозяйкой» разговора ему дела нет.

— Так вы утверждаете: не убивали. Замечательно, — продолжала я. — А откуда, позвольте спросить, у вас канделябр?

Девица, видимо, решила, что вопрос риторический, и опять промолчала.

— Настя, — повторила я свой вопрос. — Как подсвечник Маргариты Вадимовны оказался в вашем доме?

Глас вопиющего в пустыне. Никакого ответа.

— Настя, а Настя…

Пока упрямство Беловой меня только забавляло. Позже будет раздражать.

— Миша, вы поможете Дим Димычу препроводить сию особу в здание с «небом в клеточку»?

— Говорю вам: я не убивала Виктора, — зло заявила моль.

— Это я уже слышала. Докажите.

— А доказывать — ваша обязанность.

Совсем обнаглела девица!

— Милая моя, в вашей квартире найдено орудие убийства… Принадлежит ли канделябр супруге «безвинно убиенного» Баргомистрова, легко проверить. И если это ее вещь… на подсвечнике кровь. Вы слишком умны, сударыня, чтобы не понимать, чем эта история может для вас закончиться. Я не пугаю — боже упаси! — только предупреждаю.

— Крови на нем нет, — твердо сказала Настя.

Недооценила я, оказывается, девочку. Крепкий орешек попался.

— Пусть так. Вы ее стерли. Белой скатертью.

— Цветной салфеткой.

Удивительное создание: девушку обвиняют в смертном грехе — убийстве, — а она еще пытается острить.

— Ну, салфеткой — так салфеткой. И куда вы ее дели?

— Выбросила.

— Салфетку, значит, выбросили, а канделябр оставили. Логично. И собирались всю жизнь продержать этот ценный предмет в шкафу, заставив кастрюльками разного калибра?

Девица презрительно пожала плечами: что, мол, возьмешь с глупой бабенки.

— Сначала хотела избавиться, потом жалко стало: вещь дорогая…

— И куда б вы с ней — дорогой-то этой вещью?

Блефуешь, радость моя. И вовсе не такая ты самоуверенная, какой желаешь казаться тетеньке детективше. Руки у нас дрожат… и щечки пылают… Бледной тебя сейчас, любезная молька, никак не назовешь.

— Настя, хотите грубую правду? Врете вы все!

…В памяти всплыли слова Голубкова: у женщины, убившей соседа несчастного алкоголика, должны быть семья и стабильный заработок. Работа у мадемуазель Беловой имеется, а вот семьи я что-то не заметила.

— Скажите, у вас есть родные?

— Нет!

Девочка моя, что ж ты так испугалась? Я, кажется, не спросила ничего особенного…

— Не надо ходить вокруг да около. Вы хотите «повесить» это убийство на меня и со спокойной совестью забыть обо всем? Не выйдет! Я не убивала.

Еще скажи, что не знаешь, как к тебе попал Ритин канделябр.

— Допустим. Тогда такой вопрос: знакомо вам имя Василия Семеновича Голубкова?

— Конечно, — уверенно ответила девушка.

Я облегченно вздохнула… А молька Настенька добавила:

— Вы назвали его в разговоре с Мишей.

Выкрутилась!

— Настя, не выйдет.

— Что — не выйдет? — невинным голоском поинтересовалась вредная девица.

— Ничего у вас не получится.

…Любопытная мысля вдруг забежала ко мне в голову: похоже, и мадемуазель Белова, и товарищ Голубков покрывают одну и ту же даму… которая живет себе припеваючи, а до страданий близких ей дела нет. Если эта версия справедлива, все становится на свои места…

Остается лишь выяснить, что эта за дама, как она связана с соседом Баргомистрова, состоит ли в родственных отношениях с девочкой Настей и — в конце-то концов! — чего ради ей понадобилось тюкнуть королевского зятя антикварным канделябром.

Абсурд!

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

— Настя, можно мне закурить?

Девица мой вежливый вопрос проигнорировала.

Ну и пожалуйста. Как говорила «экономичка» в родном юридическом: «Молчание — знак чего-то». Все-таки закурю. Как говорится, «звиняйте, дамочка».

Затянулась. Попыталась расслабиться. Не получилось.

Жуть. Муть. Тоска дремучая. Устала я, господа. Разговоры, разговоры, разговоры — сплошная болтовня и никакого дела. Конца и края не видно этим безрезультатным, совершенно бессмысленным беседам.

Моль тянет время. Два часа пудрит мне мозги, а я, наивная, все жду: может, скажет наконец что-нибудь существенное.

Устала я, граждане, устала…

— Настя, как ее зовут?

И вдруг неожиданно: «Таня».

Опля! Надо было сначала спросить — кого, а Белова, занятая своими мыслями, ответила автоматически.

— Тезки, значит.

Спохватившись, девица побелела. Вот теперь ты, дорогая моя, действительно стала похожа на бледную моль!

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что сказала, — стараясь быть серьезной, ответила я. — Она — Таня, и я — Таня; следовательно, тезки мы с ней.

— Кто это — она?

— Поздно, Настенька. Теперь давайте начистоту.

Бледная моль стала еще бледнее: совершенно, что называется, обесцветилась девушка. Слилась с обивкой кресла.

Уже не играет.

— Что вам больше нравится — срок за убийство или за сокрытие преступления? Учтите, друг мой: добровольное признание облегчит вашу участь.

Белова промолчала…

19 часов 06 минут

Битый час я стараюсь уговорить мольку прекратить истерику и начать долгий, скучный рассказ о том, как некая странная дама зачем-то тюкнула милейшего Витю Баргомистрова антикварным канделябром. Настя на уговоры не поддается, хлюпает носом и время от времени рукавом драпового пиджака размазывает по лицу остатки косметики.

Миша с несчастным видом застыл на диване. Милый ты мой, сострадатель! Только толку-то от твоего безмолвного сострадания…

— Миша, будьте любезны, принесите девушке воды…

В дверь позвонили — громко, требовательно.

От неожиданности я вздрогнула.

— …и заодно откройте, пожалуйста.

Вошел Дима. Сухо поздоровался; показал Насте служебное удостоверение; важно прошествовал в угол, к стулу, сел, спросил:

— Ну-с, гражданка Белова, — правильно я разумею? — будем отпираться или выложим все начистоту?

Только бы не улыбнуться. Если б я не знала этого стража порядка достаточно хорошо, решила бы: сухарь, зануда. Кстати, удостоверение мадемуазель Белова предъявить и не требовала.

Спектакль, надо сказать, сыгран на «бис». Умница, товарищ Ковалев: тупая физиономия, ничего не выражающий взгляд — то, что надо. Теперь передохни немного, а то моль и так сильно напугана.

— Итак, — Настя, вы слышите меня, — итак, «она звалась Татьяной», — негромко подсказала я. — Это мы, слава богу, выяснили. Какова же наша фамилия?

— Тимошенко, — прошептала «домохозяйка и гувернантка», глядя на Дмитрия как кролик на удава.

Вот уж не думала, что моль бледная так боится милиции.

— Татьяна Тимошенко. Замечательно. И кем же сия особа приходится вам, сударыня, — сестрой, близкой подругой, дальней знакомой?

Полегче, Татьяна Александровна. Не дави на девочку. И перестань издеваться.

— Она моя сестра, — вздохнула мадемуазель Белова. — Фамилия у нее мужнина.

Оказывается, у загадочной леди есть муж?! Жалко беднягу; хороший, наверное, человек.

— Сестра, значит? — сурово переспросил страж порядка.

Помолчи, радость моя. Ты и так уже напугал девицу до полусмерти. Сиди теперь тихо и для устрашения человечества жутко вращай глазами. Умеешь ведь!

— Рассказывайте, Настя, рассказывайте. Ну, жила-была девушка. Жила — не тужила. Так? Окончила — что?

— Таня? Школу окончила…

И все?

— …потом институт. Технический.

— На работу, конечно же, устроилась…

— Да, — с тяжким вздохом подтвердила моль бледная. — Но не по специальности. Диспетчером.

— Получала, естественно, мало.

— Мало…

Мама родная, из девицы каждое слово клещами вытягивать надо! Наберись терпения, Танечка.

— Ну хорошо. Устроилась ваша сестра на работу — и что было дальше?

«Домохозяйка и гувернантка» всхлипнула.

— Таня познакомилась с мужем Маргариты Вадимовны. Будущим. Тогда он, конечно, ничьим мужем еще не был…

Существенное уточнение. Продолжим.

— Итак, все было бы хорошо, если б не встретился на жизненном пути Тани Беловой — тогда еще Беловой?..

Настя кивнула.

— …если б не встретился на ее пути красавец-сердцеед Виктор Баргомистров. Что случилось потом?

Потом случилась истерика.

Мой возница — в который раз! — с помощью воды и ласковых слов стал приводить мольку в порядок, а я подумала: ни красавцем, ни сердцеедом Ксюхин любовничек, пожалуй, не был. Он был… коллекционером. Ну, как там иные люди марки собирают или, скажем, календарики — Витя коллекционировал женщин. А Рита — дочек не считаем — стала его лучшей «маркой», той, ради которой покупается целый альбом и на которую после не устают любоваться: поглаживают пальчиком, пылинки сдувают…

— Настя, так как насчет продолжения?

Молька судорожно вздохнула, но молчала, и я была вынуждена продолжить:

— В общем, познакомилась девушка Таня с молодым человеком по имени Витя. Стали они встречаться. Верно?

— Да… Вы знаете, сестра Таня — она вроде бы как и ничего, но случается… Сестра всегда была любимой дочерью, любимой племянницей и все такое…

Понятно. Избаловали девицу до предела.

— Она капризная, Таня… Ну и вот…

М-да. Слушать сбивчивое молькино повествование, неоднократно прерываемое обильным потоком слез, — не слишком большое удовольствие, господа присяжные заседатели.

— Ну и вот… — повторила мадемуазель Белова.

Весьма содержательное изречение. Бездна смысла.

— Вите перемены ее настроения, наверное, не нравились…

Разумеется. Странно было бы, если б случилось обратное. Все мы со сдвигами, но в меру же.

— Они встречались год…

Ого! Господин Баргомистров терпел эту даму целый год — ничего себе! Ну и выдержка у человека.

— …а потом расстались. Знаете, ругались, ругались…

Разбежались молодые люди со скандалом — что может быть естественнее в наше время. Да еще с таким характером, как у моей тезки.

Нет, как-то я не так фразу построила. Надо бы по-другому. Если учесть тот факт, что характер моей тезки оставляет желать лучшего… Ну, поехали! Вам больше нечем заняться, Татьяна Александровна? Что вы себе всякой глупостью голову забиваете?

Ладно, следуем далее.

— Настя, милая, ваша сестра и муж — будущий — Маргариты Вадимовны, расстались давным-давно — сколько лет с тех пор прошло?..

У меня со счетом плохо. У мадемуазель Беловой, видимо, тоже: она промолчала.

— …так почему же этой леди вдруг приспичило убивать своего любовника именно сейчас? Объясните же мне наконец!

— Они перестали встречаться…

Девочка моя, это я уже слышала.

— …но Таня осталась одна, а Вите в скором времени подвернулась юная хорошенькая Ксеня… А ведь она хороша, правда?

Ничего особенного. Однако пощадим Мишино сердечко.

— Да, безусловно. И что же дальше?

— Таня, как оказалось, была… ну, это… как это…

Ясно. Познакомился мистер Баргомистров, грешный, с любимой дочерью «известного бизнесмена», так и не узнав, что бросил мать своего первенца… будущего, конечно.

Тяжелый случай.

Все эти сентиментальные истории не вызывают ничего, кроме улыбки… и снисходительного презрения. А мне на протяжении всего дела приходится заниматься сплошными сантиментами. Посочувствуйте мне, господа.

— Ксеня с Витей долго встречались… наверное, несколько лет. Потом он поменял ее на Маргариту Вадимовну, потом они поженились, потом родились девочки…

Ну, как развивался роман Виктора с Королевой-младшей, мы знаем, что называется, из первых уст… Только Ксения, помнится, утверждала, что о существовании в ее жизни некоего шофера никто даже не догадывался. Ай да моль бледная!

— Настя, с Ксенией Вадимовной мы уже беседовали на эту тему. Мне интересна судьба вашей сестры.

— У Тани появилась дочка.

Любил Баргомистров девочек «дарить»: три дочери — и ни одного сына.

— Виктор об этом счастливом событии, разумеется, так и не узнал.

Мадемуазель Белова пожала костлявыми плечиками.

— Конечно… Только Машенька слабенькая родилась, больная… Думали, не выживет.

— Выжила?

— Нет, умерла… через пять лет.

— И безутешная мать, естественно, в своем горе решила, что во всех напастях виноват беспутный Машенькин папаша, — пробурчал Дима из своего угла.

Долго ж ты молчал, родимый! И вещать-то как начал — в моем стиле.

Моль бледную, однако, сие изречение напугало. Видимо, к безмолвно сидящему стражу порядка девица более-менее привыкла — а тут он голос подал. Полное безобразие.

Настя захлопала глазками, всхлипнула жалобно. По-моему, опять играет. Дмитрий, кажется, того же мнения: хмыкнул, отвернулся к окну.

— Настя, Настя! — позвал мой возница.

Все это время он бесшумно ходил по комнате, приносил-уносил чашки, кофейник, вазочку с печеньем. У Миши призвание такое — кормить. Он называет это «хобби» — с моей легкой руки. Кроме всего прочего, шофер мой вменил себе в обязанность периодически вытряхивать окурки из пепельницы, стоявшей у меня под рукой, на журнальном столике.

«Домохозяйка и гувернантка» отмахнулась от Миши как от мухи.

— Настя, дружочек, следователю не терпится узнать, что произошло потом.

И снова — ахи, охи, «слезные» реки… Антракт. Можно спокойно выкурить очередную сигаретку.

На сей раз, однако, истерика продолжалась недолго. Да и какой смысл ее затягивать: Миша больше не суетится с водой и уговорами, устал…

— Так что там дальше?

Моль затихла. Пошмыгала носом. Наконец продолжила:

— Детей Таня больше не могла иметь, муж ее бросил…

Значит, мужа нет. Не выдержал, бедный человек.

— …И осталась наша Танечка совсем одна… Ну, пить начала. Сначала понемногу, потом…

Значит, сначала помногу.

— Сошлись как-то с Голубковым — не знаю даже, как. Он ее совсем споил.

Хорошо сказала: «совсем споил».

— Ну, потом узнала, что Виктор здоров, счастлив, женился удачно…

Не без вашей, надо думать, помощи, сударыня, до мадам Тимошенко дошла сия информация.

— Потом у Баргомистровых появились дочки-близняшки…

Настя неторопливо, с длительными перерывами вела свое повествование к логическому завершению, а у меня в голове вертелось одно, совсем не деловое: ай да покойничек! Везде успел «поработать», на всех «фронтах», царствие ему небесное, грешнику.

— И что же ваша сестра?

Театральный вздох.

— Они ведь соседи — Голубков с Витей…

— Я уже догадалась.

— Ну вот. Таня быстро узнала, кто за стенкой живет. С Голубковым-то часто пили… И денег он при ней ходил занимать.

— К Баргомистрову?

— Вообще — по соседям… Он во всем виноват! — неожиданно вспылила моль. — Он, Васька. Вот и пусть теперь за Таньку сидит. Он ее споил — пусть он и отвечает.

— Сударыня, это не наше с вами дело — вместо кого или за что арестовали Василия Семеновича. Нас — а особенно доблестную милицию в лице Дмитрия Дмитриевича, — я кивнула в сторону стража порядка, — в данный момент интересует ваша возлюбленная сестрица.

Дим Димыч в углу приложил к груди пятерню и с достоинством поклонился.

— Вы рассказали почти все, Настенька, — продолжила я. — Осталось самое главное: кому помешал несчастный Витя Баргомистров? Чего ради испачкали в крови прекрасный старинный подсвечник?

— Ну… — протянула моль свое обычное. — Ну, Таня — она…

— Я помогу, — вставил Дима «нежный» глас в наше «грубое» женское щебетание.

Белова вздрогнула.

«Моя милиция» молодец: сидит-сидит в темном углу безмолвным монументом; только к этому памятнику привыкнешь — а он как рявкнет! «Страшно — аж жуть!»

— Дама задумала страшное…

За окном — давно уже ночь; про свет мы почему-то не вспомнили, и Димин вывод в темной комнате прозвучал жутковато. Даже мне стало не по себе.

— Ты считаешь, это преднамеренное убийство? — громко, чтобы разрядить обстановку, спросила я.

— Думаю, да, — буркнул страж порядка.

Правильно поет Юрий Антонов: «Берегитесь женщин, женщин берегитесь!» Женщина — такой зверь… непредсказуемый — она на все способна. А обиженная женщина — тем более. Что ей стоит стукнуть неверного любовника по голове антикварным канделябром! Минимум усилий и минимум затраченного времени. Леди даже перчатки кожаные не забыла надеть, чтоб отпечатков пальцев не оставить.

Непонятно только, почему мужчина не сопротивлялся…

— Нет-нет! — торопливо возразила моль бледная. — Совсем не преднамеренное! Это случайно вышло.

— А вы откуда знаете? — строго осведомился невидимый Дима.

Что-то ты, радость моя, разговорился.

— Я знаю, Таня говорила… Я расскажу…

Угадайте, что последовало далее, любезные господа? Слезы, хлюпанье носом и тяжкие вздохи. Можно расслабиться (не выйдет) и передохнуть. Где мои сигареты — разве найдешь в темноте? Все время были под рукой…

…Успокоившись, Настя заговорила без приглашения — сразу наконец-то и без предисловий, на удивление твердым голосом:

— Тринадцатого Таня приходила к Голубкову. Утром он занял у Виктора денег; ну, выпили, добавили… Весь день сидели.

Ничего себе!

— Потом Васька уснул, а Таня собралась домой: не караулить же его, пьяного… Оделась…

— …надела перчатки, — дополнила я.

— Да. Оделась, приоткрыла дверь… я так подробно — потому что сестра рассказывала…

Таня приоткрыла дверь и увидела Ксеню — та к ней спиной стояла, ждала, когда Виктор ей откроет. Ну, Витя впустил ее…

— Ксению Вадимовну, — уточнил Дима со своего места в темном углу.

— Ну да. Но вы примите во внимание: Таня — она же… она с утра с Васькой…

— Простите, перебью вас, Настя. При чем здесь Королева?

— Ну как же, Ксеня пришла к Виктору, — затараторила моль (бледная или нет — в темноте не видно), — сестра их увидела; она была не совсем в себе… то есть совсем не в себе… то есть не очень трезвая… Ну и, знаете, вспомнилось всякое…

Допустим. Значит, товарищ Баргомистров пал жертвой «воспоминаний». Интересно.

— Честно говоря, я думал, что план отмщения был разработан до мельчайших деталей, — заявил «страж-невидимка».

— Нет-нет, не было никакого плана. Таня говорила, что ей просто захотелось рассказать Вите про свою жизнь… Они так давно не виделись…

Ах, как печально.

Отчего-то «про жизнь» тянет рассказывать исключительно на пьяную голову.

— И что же дальше?

— Таня стояла за дверью. Голубков спал и ничего не слышал. Он ни в чем не виноват, конечно, но пусть лучше его осудят, чем мою сестру.

Ну разумеется! Сестру-то жалко, а беспризорного алкоголика Ваську — нет.

Кстати, а почему вездесущая Анастасия Игнатьевна ни словом не обмолвилась о визитах странной дамы к мистеру Голубкову? Тем более что теперь о «пропитой» супруге распространялась довольно долго. Впрочем, я про родственников Василия Семеновича спрашивала — о них мне и дали полный ответ.

Ладно, теперь это уже неважно.

— Итак, Татьяна Тимошенко терпеливо ждала, когда же наконец госпожа Королева соизволит покинуть гостеприимный дом Баргомистровых.

— Было слышно, как Ксеня и Виктор опять выясняли отношения, — продолжала мадемуазель Белова. — Таня говорила — это ее совсем не интересовало…

— И тем не менее она продолжала стоять и слушать. Вместо того чтобы спокойно отправиться домой и последовать примеру Голубкова: лечь спать.

— Потом сестра увидела, что Ксеня вся в слезах…

А может, их и не было, слезок, — сплошные домыслы.

— …выбежала из квартиры Баргомистровых…

То есть наконец-то убралась с глаз долой.

— …Ну и вошла.

Стоп! Неправда, милая леди.

— Помнится, Ксения Вадимовна говорила, что она, уходя, хлопнула дверью.

«Домохозяйка и гувернантка» покачала головой.

— Нет. Замок был на предохранителе.

— Ну хорошо. Пусть так. Ваша сестра вошла — и?..

— Таня говорила потом, что Баргомистров был зол как черт.

А Королева утверждала: как собака.

— Ну, удивился, конечно, откуда взялась бывшая жена. Но ведь Таня к нему — со всей душой!..

И с пьяными слезами.

— Сестра стала рассказывать, как сложилась ее жизнь… вернее, совсем не сложилась… Про дочку сказала. Он рассердился еще больше: почему не сообщила о ее рождении… В общем, разговора не получилось.

Было б удивительно, если бы случилось обратное.

— Таня, в конце концов, тоже разозлилась и перестала себя контролировать…

Ах, она, оказывается, до сих пор контролировала себя!

— …ну и не удержалась.

— Пристукнула бывшего любовника подсвечником, — уточнил Дима.

Страж порядка вечно вклинивался в разговор, когда меньше всего этого ожидаешь.

— Нет, друг мой, только обвинила во всех смертных грехах, — возразила я моей милиции.

— Да, — подтвердила моль.

— Что — да? — одновременно спросили мы с Димой.

— Таня заявила, что во всех ее несчастьях виноват Виктор, что он сломал ей жизнь… ну и все такое. Но сестра же, сами понимаете, была… это самое…

— Понимаем, — успокоила я.

— Баргомистров сказал: «Иди домой, проспись, после поговорим». Или что-то в этом роде. И — Таня рассказывала — отвернулся, встал к ней спиной. Ну, сестра и…

— На этот раз пристукнула, — удовлетворенно произнес Дима.

— Виктор, конечно, не ожидал удара…

Почему, интересно? Может, специально маковку подставил? Скажете же вы иной раз, сударыня!..

— В общем, муж Маргариты Вадимовны скончался на месте, и ваша сестра мгновенно протрезвела…

— Не совсем…

— Правильно. Иначе избавилась бы от канделябра. Кстати, Голубкову велено было нацарапать в «добровольном признании», что он сей компрометирующий предмет утопил. Почему же эта мысль не посетила Татьяну? Уж если она пришла в голову майору Смолину…

— Кому?

— Да есть такой… «обвинитель».

— Таня, полегче, пожалуйста, — подал голос Дима.

А я и забыла совсем, что Анатолий Алексевич есть непосредственное (ничего подобного — очень даже «посредственное») начальство «моей милиции».

— Извини, Димочка. Не знала, что на святое замахнулась. — И, не давая стражу порядка времени для ответа, обратилась к мольке: — Итак, Настя, — мы отвлеклись, — почему же подсвечник не оказался в Волге?

В углу обиженно засопели и затихли.

— Не удалось, — объяснила мадемуазель Белова. — На набережной было много народу.

В другом же месте избавиться от орудия убийства сумасшедшей даме даже в голову не пришло.

— Настенька, неужели у нас во всем Тарасове только один водоем?

— Таня была не в том состоянии… Вот вам… приходилось когда-нибудь лишать человека жизни?

Хм… Девица перешла в наступление. Молодец!

Ну, предположим.

Ответа, впрочем, ей не требовалось. Моль продолжила:

— Много вы при этом рассуждали?

Не особенно.

— И неужели никогда после убийства не испытывали растерянности?

Милая моя, за кого ты меня принимаешь? По-твоему, я убиваю людей пачками? Конечно, только тем и занимаюсь… в свободное время.

«Димка-невидимка» хмыкнул.

— Хорошо, сударыня. Убедили… Ну-с, принесли канделябр домой, помыли, почистили, спрятали…

— Чистила я, — поправила Настя. — Потом, через несколько дней. Таня совсем помешалась… Не знала, что делать.

— А вы знали?

— И я не знала. Но нужно же было хоть что-то… хоть как-то…

— Ладно. А к себе вы зачем принесли эту штуковину?

— Подсвечник? От греха подальше.

Хороший ответ.

— И не боялись?

— Боялась, — честно сказала «домохозяйка и гувернантка». — Но сестра же…

Добрая ты душа.

— И что же, так и собирались хранить сей ценный предмет среди кастрюль?

— Так и собиралась…

Белова всхлипнула.

…Где мои сигареты?

21 апреля, 5 часов 30 минут

…Вот и все.

Так и получается, господа присяжные заседатели, что в основе как самых добрых дел, так и грандиозных преступлений лежит пленительное, колдовское чувство, имя которому — любовь.

Опять меня на философию потянуло.

Однако и домой пора. Моль «вещала» всю ночь. Сколько сейчас — половина шестого? — а мы до сих пор у нее…

Я вытянула ноги, зевнула. Господи, устала-то как!

Настя смотрит выжидающе. Бедная: на кого она к утру стала похожа! Видели вы когда-нибудь сильно загоревшего альбиноса? Что-то наподобие этого представляла собой «домохозяйка и гувернантка» с опухшим от рыданий пунцовым личиком и заплывшими глазками.

Дима внимательно оглядел девушку с ног до головы и жалостливо произнес:

— К нам бы надо — так и не доедет ведь…

— К вам — всегда успеется! — отрезал молчавший до сих пор Миша.

М-да, на улицу юной леди, пока не обретет прежний — не сказать цветущий, но привычный — вид, лучше не выходить…

— Вот что, Настя, сделаем так: до вечера вы приходите в себя, возвращаете себе нормальный облик, а часиков, скажем, в пять мы заедем за вами. Проводите нас к сестрице.

Мадемуазель Белова покорно кивнула.

— Что с ней будет?..

— Спросите лучше, что будет с вами, милая девочка.

…Таким образом, «неблаговидные поступки», как и «обещали» возлюбленные мои косточки, наконец-то «разоблачены».

6 часов

Домой иду пешком. В гордом одиночестве. Возница мой возымел желание остаться у мольки. Это даже лучше: прогуляюсь, развеюсь.

На улицах пусто. Спят деревья. Спят дома. Спят люди. Проснитесь, люди; посмотрите, какое замечательное, свежее, прохладное утро!

Каблучки мои цокают по асфальту, и послушно вторит им гулкое эхо. Днем эхо прячется; его пугают шум, крики, гудки автомобилей. Оно просыпается ночью — но ночью скучно, не с кем играть, и эхо резвится ранним утром, передразнивая первые звуки зарождающегося дня.

Деревья тихо покачивают ветками, нежно шепчут что-то, но холодные капли росы, падающие с них, отгоняют сон, заставляют встряхнуться. И деревья сладко потягиваются, расправляя молодую веточку, каждый яркий, не запыленный еще листочек.

— Чив-чив! — Новый день, со своими заботами и радостями, начался и у птиц.

— Мяу! — утробно голосит голодный ободранный кот. Этому светлое время суток не сулит ничего хорошего.

— Киска, хочешь булку?

Не хочет. Киска хочет мясо, а мяса у меня, к сожалению, нет.

Лениво будят друг друга дома. «Старички», ветхие, с обшарпанными стенами, — у них бессонница, ревматизм, артрит; они переговариваются негромко скрипучими голосами. Панельная «молодежь» из бетона, железа и стекла просыпается шумно; сразу всеми своими окнами — удивленно, восторженно — встречает новый день.

Редкие хмурые, невыспавшиеся прохожие в плащах и легких пальто — по утрам холодновато — бредут мне навстречу.

Все заняты насущным, у всех дела. И только я иду «против течения» — навстречу солнцу, ветру, навстречу юному дню… домой. Спать.

6 часов 53 минуты

Даже переодеваться не стала; как была в костюме, только туфли сбросила — на диван и «Библейские холмы» в руки.

«За шестью трупами проход, изгибаясь, переходит в большое помещение, вход в которое завален чем-то похожим на заграждение. Надо было сначала убрать его.

Оказалось, что это были две деревянные четырехколесные повозки III тысячелетия до н. э. Колеса и края повозок…»

Опять будут сниться солдаты, запряженные в колесницы, Гомер среди воинов и Ксения в тоге.

Забавно: наибольший страх и какое-то смутное беспокойство вызывает древняя тога любимицы «известного бизнесмена». Ну и пусть.

Чуть было не сказала «спокойной ночи» — доброго утра тебе, Танечка.

14 часов 14 минут

Проснулась от голода. Вспомнила, что со вчерашнего дня у меня маковой росинки во рту не было… если не считать ночного кофе. От него, впрочем, толку мало.

…Стоп. Что-то еще хотела сделать, кроме скучного, но необходимого процесса приготовления чего-нибудь съедобного. Да, заполнить пустой лист — тот, который написал Голубков.

Что бы такое придумать? Ну, скажем, «от прежних своих показаний отказываюсь, так как давал их под страхом» — чего? Нет, не под страхом — «под давлением…». Опять не то.

Ладно, приберегу бумажку на крайний случай. Василия Семеновича, думаю, можно вытащить и без нее, ведь сие «творение божие» до сих пор утверждает, что утопил подсвечник в Волге.

Так. В пять нужно быть у Насти…

Настя! Ей понадобится хороший адвокат: «девушке без средств» суда не избежать. Пожалуй, стоит поговорить со старыми знакомыми.

Тороплюсь, тороплюсь куда-то — по привычке. Все, Татьяна Александровна. На сей раз — действительно все. Расследование закончено.

Теперь — да здравствует погожий апрельский денек, да здравствует этот несовершенный мир, в котором необходимо бороться за право существования, и — да здравствую я, скромнейшая Татьяна Иванова, самая обаятельная и привлекательная, самая замечательная… самая, самая, самая…

Чертовски хочется есть.

17 часов 02 минуты

К вечеру моль немного пришла в себя. Личико еще опухшее, но в сем облике, по крайней мере, хоть можно узнать Настю Белову.

Миша весь день потчевал девицу рагу — скормил ей все мясо.

…— Ну, не будем терять зря времени, — деловито сказал Дима с порога.

Моль тотчас вскочила с кресла (она как будто и не вставала с оного предмета мебели с тех самых пор, как я оставила ее утром!), торопливо поправила прическу — было бы что поправлять, — судорожно вздохнула.

— Я готова.

…Отвезли нас на Зарубина.

Позвонили. Тишина. Снова позвонили. Некто небритый, в комнатных тапочках прошлепал мимо нас на следующий этаж, дружески посоветовал:

— Звоните, звоните. Дома оне, токма с первого разу не открывают.

Настя кивнула, подтверждая.

Странные люди. Приятно им, что ли, когда в квартире звонок «громыхает»?

Ну-с, подождали немного, еще «погромыхали», опять подождали… Наконец услышали традиционное, «вопрошенное гласом грубым и страшным»:

— Кто там?

Стоят, наверное, с берданкой и нас — невооруженных в большинстве своем — впустить не решаются.

— Это я, — дрожащим голоском пропищала моль.

Дверь бесшумно отворилась. Пред наши светлые очи предстала красивая белокурая дама, очень похожая на Настю, но полная, холеная. «Помешанной» она, однако, не выглядела. Пропитой насквозь — да, но не сумасшедшей. И несмотря ни на что — хороша!

— Гражданка Тимошенко? — сурово спросил Дима, заглянув в блокнот, который, кстати, позаимствовал у меня (объяснил: «Для солидности». О Настенькиной сестрице в записной книжке и речи нет).

— Ну? — ответила мадам Татьяна вопросом на вопрос.

— Милиция, — лаконично пояснил страж порядка и сунул гражданке под нос служебное удостоверение.

— Здравствуй, Танечка, — едва слышно пролепетала мадемуазель Белова…

О мудрейший из мудрых, сладчайший из сладчайших, добрейший из добрейших, прекраснейший мой читатель! Ты, многоуважаемый, вероятно, догадался уже, какой последует финал.

Ну конечно, традиционный «хеппи-энд». Назови, о любимейший из друзей моих, хотя бы одну детективную историю, не заканчивающуюся благополучно, и я тебе поставлю прижизненный памятник.

…Итак, величайший из великих, с кого начнем?

…Как только дело об убийстве Виктора Баргомистрова благополучно завершилось, товарищ подполковник Владимир Сергеевич Кирсанов возвратился из своей, на мой взгляд, затянувшейся командировки. И первое, что он сделал, — отдал приказ об освобождении Голубкова, о чем и сообщил мне вечером того же дня.

Телефонный звонок застал мою несравненную персону — где б вы думали? — по традиции на кухне. Только что я налила в чашку ароматный горячий кофе и совсем уж было собралась «вкусить блаженство»… И тут — на тебе.

Сначала я послала — мысленно, разумеется, — несвоевременного абонента к черту, потом сразу ко всем чертям, потом к их мамам, затем еще дальше… но упрямый тип никуда не пошел, настырно добиваясь того, чтобы я сняла трубку.

И добился-таки.

С недовольной миной — чему же тут радоваться? — мы, Татьяна Александровна, прошлепали в комнату.

— Алло?

— Здравствуй, дорогая, рад тебя слышать.

Киря, родительницу твою…

Нагрубить, не нагрубить?

— Ты очень вовремя вернулся, — буркнула вместо приветствия.

— Кажется, я звоню не вовремя, — мой тон товарища подполковника ничуть не смутил.

Где он набрался наглости — путешествуя «по градам и весям»?

— У меня хорошая новость. Правда, я уже успел сообщить ее, как ты любишь говорить, urbi et orbi — городу и миру…

Не припомню, чтобы я любила латынь. Правда, вставляю иногда отдельные словечки в речь — это верно (пытаюсь убедить людей, какая я вся из себя умная), но любить — боже упаси! И вообще, из всей латыни мне нравится только одна фраза: «In vino — veritas», что, как известно, соответствует истине, которая, как водится, «обитает» в вине.

— …поэтому ты узнаешь чуть ли не последней… Но — сама виновата! — Киря поспешил свалить все на меня. — Надо сидеть дома и ждать моего звонка, а не гоняться с высунутым языком по всему городу.

Ну конечно, именно так я и гонялась.

— В общем, Голубков твой на свободе, справедливость восторжествовала! — Володя помолчал и добавил: — Не слышу горячих изъявлений благодарности.

И не услышишь. Я вообще не понимаю, чему ты радуешься. У меня кофе стынет — а он, видите ли, радуется!

— Кирсанов, извини, но то, что доказана невиновность этого несчастного человека, — не твоя заслуга.

Киря вздохнул.

— Вижу, ты сегодня не в настроении. Позвоню после. Будь здорова.

— Нет, подожди! — Кофе все равно уже остыл. — Кому ж еще ты сообщил об освобождении Василия Семеновича?

— Голубкова-то? Ну, Королеву… тебе вот… начальству…

— И даже начальству?

Ах ты мой исполнительный!

— А ты как думала? Королев тут все органы на уши поставил…

Да, только мне никто из этих самых органов помочь не удосужился… ну, за исключением Димы; и тот — по старой дружбе.

— А майор Смолин — как «исполнительное лицо» перенесло такое большое разочарование, крах всех надежд, понимаешь?

— Не издевайся, пожалуйста. Смолина можно понять: он устал от работы, от постоянно совершаемых преступлений… У нас же они случаются чуть ли не каждый день. Майору дали дело — он поторопился его закрыть.

И конечно, как только ему указали «ошибку», сразу же все осознал и раскаялся.

— Но пострадал невиновный человек!

Так и вижу: Киря недоуменно-равнодушно пожал плечами: «И что еще бабе надо?»

— Ну ладно, — произнес «товарищ Володя» после довольно-таки продолжительного молчания. — Бывай! Звони, если что.

— …и я сразу уеду в командировку, — зло закончила я. — Счастливо, подполковник.

В трубке раздались короткие гудки.

Безнадежная ситуация: две недели занималась я делом об убийстве родственника «известного бизнесмена», и за все это время мне ни разу не удалось по-человечески поесть. И вот теперь — все закончилось благополучно, все довольны и счастливы… а я, бедная, скоро стану возводить процесс «питания» в культ. Сумасшедшая работа!

* * *

Продолжим, однако.

…Прошло энное количество времени с того черного дня — может быть, месяц, может быть, полгода, а может, и год — какая, в сущности, разница.

…Маргарита немного пришла в себя после смерти мужа; вновь научилась улыбаться. Молодую женщину и ее дочек часто навещает напарник погибшего Виктора, Владимир Александрович Гришин, «человек очень умный… с крепким практическим смыслом, твердою волей и замечательным даром слова — человек еще молодой, добрый и холодный как лед. Они живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви».

Ксения, младшая «дщерь» и любимица «известного бизнесмена», обратила-таки благосклонный взор в сторону — увы, уже не моего — возницы. Наверное, Миша решился на подвиг и приготовил капризной девице что-нибудь чрезвычайно вкусненькое. Пожалуй, пара таких вот бесподобных ужинов, блюда одного из коих я имела счастье как-то отведать, — и Королева-младшая сменит гнев на милость и выйдет за него замуж.

Моль бледная — до этого невзрачная, белобрысенькая, страшненькая, способная абсолютно слиться с окружающей средой, — теперь пытается из этой самой «среды» хоть как-нибудь да выделиться. Будем объективны: подобные попытки, несколько неудачные, правда, предпринимались ею и ранее, но теперь в деле самоусовершенствования — хотя бы только внешнего — Настенька достигла гораздо больших успехов.

У четы Королевых мадемуазель Белова, разумеется, уже не служит: «домохозяйке и гувернантке» дали прекрасную рекомендацию — лишь бы поскорее избавиться от этого «двуликого Януса» — и отправили на все четыре стороны.

В данный момент моль — благодаря румянам уже не бледная — занимается воспитанием детей, по ее словам, «конкурента и политического противника» Вадима Сергеевича.

А мне, господа хорошие, позвольте откланяться. И если вдруг на прощание вы скажете мне, что дневник мой пришелся вам по вкусу — а чем черт не шутит! — я торжественно обещаю, что когда-нибудь обязательно его продолжу. А посему, до новой встречи.

P.S. А старые встречи бывают?..

Content

Марина Серова
Коллекционер женщин

13 апреля, 19 часов 10 минут

19 часов 12 минут

14 апреля, 11 часов

15 часов

16 часов 50 минут

15 апреля, 9 часов

9 часов 30 минут

10 часов 30 минут

11 часов 52 минуты

12 часов 25 минут

12 часов 45 минут

15 часов 18 минут

20 часов 05 минут

20 часов 25 минут

16 апреля, 10 часов

10 часов 21 минута

15 часов

17 часов 50 минут

17 апреля, второй час ночи

8 часов 23 минуты

11 часов 03 минуты

14 часов 54 минуты

19 часов 53 минуты

18 апреля

14 часов 13 минут

14 часов 35 минут

15 часов 09 минут

17 часов 25 минут

19 часов

23 часа 32 минуты

19 апреля, 9 часов 20 минут

10 часов 10 минут

11 часов 33 минуты

12 часов 02 минуты

12 часов 48 минут

22 часа 04 минуты

20 апреля, 7 часов

9 часов 15 минут

13 часов 02 минуты

15 часов 59 минут

16 часов 44 минуты

19 часов 06 минут

21 апреля, 5 часов 30 минут

6 часов

6 часов 53 минуты

14 часов 14 минут

17 часов 02 минуты