Марина Серова

Клиент всегда прав

ГЛАВА 1

Она сидела в аэропорту и вспоминала свое детство. Вокруг сновали озабоченные люди, то и дело объявляли прибытие и отбытие самолетов, в синем сентябрьском небе гудели мощные двигатели, но она ничего не видела и не слышала. Перед ней возникло счастливое лицо ее матери. Она никогда не забудет того лета, проведенного на Солнечном берегу. Она, мать и Алексей Степанович, которого ей представили в качестве ее будущего отчима, поехали по туристической путевке в Болгарию. До этого она никогда не видела моря. Гладкая, упругая кожа матери уже через пару дней покрылась ровным золотистым загаром. И это несмотря на то, что она была натуральной блондинкой. В ее ушах зазвучал ласково-наставительный голос матери, пишущей очередной пейзаж: «Вот это берлинская лазурь, видишь, какая она прозрачная и чистая? А это марс оранжевый. Правда, он восхитителен? Посмотри, как он сияет! Та-ак, — тон матери становится беспокойным, — здесь пойдет охра и коричневый, и тогда мы получим нужный переход. А если сверху положить хром…»

Улыбающиеся голубые глаза матери, красивый разрез которых сводил с ума мужчин, и нос с горбинкой — ей, маленькой девочке, казалось, что вся строгость и властность характера этой сказочной блондинки исходят от ее гордого профиля и немного жесткой линии губ, — в ее воображении были несколько размыты и смешивались с синевой моря, южных сумерек и тонкими очертаниями гор в утренние часы. Тогда мать носила широкие белые рубашки и парусиновые туфли. Подвитые белокурые пряди свободно падали на плечи, оттеняя их смуглую позолоту. Тогда она еще не была мадам Левицки, не посещала модных тусовок и не выставлялась в престижных галереях Мюнхена и Милана, Парижа и Нью-Йорка. Тогда она еще была ее мамой…

Сколько же лет прошло!

Она вздрогнула, услышав резкий голос матери — он становился таким, когда она спорила со своими друзьями-художниками, отстаивая свои убеждения: «Дали учил, что последние мазки должны быть максимально прозрачными, а потому наносить их следует более жидкой краской. Вы можете не слушать меня, но Дали-то!»

В застойные времена авангардистов не жаловали. В восьмидесятом году ей, родившейся в семье талантливой художницы и начинающего поэта, было пять лет. Это потом она узнала, что ее мать была одной из немногих молодых смелых художников, которые отстаивали свои убеждения, рискуя оказаться в психиатрической клинике. Мать увлекалась поэзией и сама писала стихи. Кроме того, она профессионально занималась скульптурой и даже сделала серию скульптур из глины, впрочем, так и не отлитых в бронзу.

Отец вскоре запил и сгинул. Несколько раз после развода мать видела его на проспекте, о чем сообщила дочери позже. У него был сумрачный и недовольный вид, он превратился в настоящего алкоголика — неопрятный, с помятым лицом и всклокоченными волосами. Мать всегда проходила мимо, отвернувшись от него или перебегая на противоположный тротуар.

Когда Веронике исполнилось семь лет, появился Алексей Степанович. Мама влюбилась в него без памяти. Она готова была следовать за ним куда угодно. Алексей Степанович работал главным редактором художественного журнала «Тарасовские маяки». Он был старше матери на восемь лет. Обаятельный, но самовлюбленный, не глупый, но полный предрассудков, целеустремленный, но порой до ужаса циничный, он способствовал тому, чтобы мать узнали в художественных кругах. Благодаря ему она открыла мастерскую и, не считаясь ни с чьим мнением, стала экспериментировать. Алексей Степанович иногда снисходил до того, чтобы бросить ей несколько насмешливых советов и ироничных замечаний, смотря на творения своей жены как на своего рода простительные чудачества молодости и стремление самоутвердиться, ниспровергая «вечные» ценности. Но потом, видя, что живопись его возлюбленной становится день ото дня все менее понятной и все более, как он выражался, «шальной», схватился за голову. А тут, как нарочно, пришло приглашение из Франкфурта. Маму приглашали принять участие в тамошней выставке. Отчим запретил Эльвире ехать в Германию и вообще стал требовать от нее отказаться от живописи, потому что ничего замечательного он в ее искусстве не обнаруживал.

Вероника стала свидетельницей настоящей драмы. А несколько дней спустя он погиб в дорожной аварии. Заснул за рулем своей «Волги» и врезался во встречный «КамАЗ».

Мать жутко переживала. А приглашение по-прежнему лежало в ящике ее стола. И она решилась — поехала в Германию. Чтобы отвлечься, как она сказала. Это было в ее духе. Другая бы сломалась, стала биться головой о стену, закрылась бы в четырех стенах и выла белугой, но матери, как человеку творческому, был свойственен тот царственный эгоизм, доходящий до полного равнодушия по отношению к своим близким, что часто отличает гордые души и заставляет их жить согласно собственным желаниям и стремлениям.

Мать была заносчивой и по-мужски неуступчивой…

«Она сильный человек», — подумала Вероника и поежилась.

И мир ей воздал за эту живучесть и бойцовский характер. Она стала известным художником и скульптором. Издала три книги стихов. Ее знают в Париже и Нью-Йорке, откуда она начала свое продвижение вверх по лестнице признания и баснословных гонораров. Во Франкфурте она познакомилась с одним критиком, американцем. Он проникся к ней симпатией, а от ее картин пришел в восторг. Через год они поженились, и мать переехала в Нью-Йорк. А в последние годы она обосновалась в Париже, купила особняк на острове Сен-Луи, завела любовника, дельца от шоу-бизнеса. Вероника была словно вычеркнута из ее жизни. Ее воспитывала бабушка, а потом и та умерла. Теперь Веронике двадцать пять, у нее преуспевающий муж, шикарная квартира в центре города, хорошая работа — она диктор на местном телевидении.

Но, несмотря на жизненный успех и неплохие перспективы на будущее, в душе Вероники саднила старая рана, которая с каждой посланной матерью открыткой приобретала новые оттенки. «Как в живописи», — горько усмехалась Вероника, читая неразборчивый и торопливый материнский почерк.

«Ты не представляешь, как здесь мило. Тишина, чистая речка с живописными берегами, средневековая деревня. Не могу избавиться от русского акцента. Жюльен смеется, он такой шутник! Ах, если бы ты видела все эти церквушки, домики, все эти уютные дворики и почти игрушечные мостики! Целую. Твоя сумасшедшая мать».

Вероника спрятала открытку в сумочку от Шанель. Мать прислала ей эту дорогую вещицу на день рождения. Как и свою фотографию, где она была снята на каком-то банкете. Со смесью жалости, сожаления и тайной радости Вероника отметила на лице матери приметы времени. Только глаза смотрели так же гордо и задиристо. На матери было шикарное черное платье, на плечах — боа из чернобурки, волосы были уложены в прическу, на обтянутых перчатками руках сверкали два бриллиантовых кольца и широкий платиновый браслет.

Вероника не могла понять, почему ее мать не позовет ее. Эта любовь на расстоянии выматывала ее. Любовь, похожая на пресную ватрушку… Уж лучше открытый конфликт с выяснением отношений, с битьем посуды! Мать не предприняла ни одной попытки объяснить свое легкомысленное, с точки зрения Вероники, поведение. В этом чувствовался тот самый забывчивый и потому порой такой обаятельный, при всей его жестокости, эгоизм, который, по мнению Вероники, наряду с талантом дал ее матери возможность вырваться из безвестности и бедности.

Известие о скором визите матери в родной город потрясло Веронику. Она привыкла жить в перманентном удалении от предмета своей любви и ненависти, поэтому весть о том, что госпожа Эльвира Левицки приняла решение посетить Тарасов и представить в залах Радищевского музея свои новые картины, повергла Веронику в смятение. Она то по-детски простодушно радовалась, то приходила в ужас: что-то скажет мать о ее костюме, как будет держать себя, как отнесется к визиту Эльвиры Альберт и что скажет мать о нем? Ведь Вероника почти ничего не рассказывала мужу о своей матери, так, общие сведения, и чувств не показывала.

Вероника снова вздрогнула. Объявили рейс из Москвы. Мать предупредила Веронику, что о ее прибытии пресса пока не знает. Она хочет, мол, опередить всех хотя бы на один день и встретиться с дочерью тет-а-тет, без посторонней шумихи и помпы. Растроганность Вероники, усмотревшей во временном инкогнито своей знаменитой матери свидетельство любви и доверия, вскоре уступило место мучительному беспокойству. Не очередная ли это прихоть? И потом, она испытывала самый настоящий страх при мысли, что останется с матерью наедине и все внимание последней будет приковано к ее скромной персоне.

«Но ведь она же моя мать!» — вознегодовала сама на себя Вероника. Она заставила себя встать и пошла к выходу. Кораллового цвета костюм отлично сидел на ее стройной фигуре, открывая немного острые колени. Итальянские туфли комфортно облегали стопу. Но Веронике казалось, что юбка топорщится, вырез пиджака излишне глубоко открывает грудь, а каблуки туфель вот-вот подвернутся и она упадет на пол. Сердце рвалось из груди. На миг она подумала, что хорошо бы достать из сумочки зеркальце и припудрить лицо. Она чувствовала на лбу выступившую испарину и капли пота между грудей.

«Ну не глупо ли так волноваться!» — прикусила она губу, застыв у двери, через которую уже начали выходить в зал вновь прибывшие. Она натянула на лицо непринужденную улыбку, но уже через секунду уголки ее губ обвисли. Она сделала еще одну попытку, но и на этот раз хорошей улыбки не получилось. От чрезмерного усилия улыбка вышла донельзя неестественной, приобретя какой-то страдальчески комичный оттенок. В общем, явилась жалким подобием того голливудского оскала, который сумела выработать Эльвира Левицки. Чувство испепеляющего презрения к самой себе прожгло сердце Вероники. Она опустила голову, глядя под ноги входящим.

— Вероника! — услышала она суховатый женский голос с едва уловимыми надрывно-пафосными нотками. — Вероника!

С ударением на букве «о».

Вероника подняла голову и встретилась взглядом с высокой подтянутой блондинкой, облаченной в элегантный темно-зеленый костюм. Ярко накрашенные губы улыбались, глаза — тоже. От их уголков к вискам бежало по две довольно глубоких морщины. В правой руке у дамы был изящный несессер, на плече висела маленькая сумочка.

— Мама! — услышала Вероника свой сдавленно-счастливый голос.

Она не успела толком разглядеть лицо матери, как оказалась у той в объятиях.

— Господи! — сладко простонала Эльвира. — Как я рада тебя видеть!

— Я тоже, — Вероника немного отстранилась.

У нее щипало глаза от слез, в горле стоял ватный ком. Экзотический аромат Эльвириных духов затруднял дыхание подобно душной тропической ночи. Когда Вероника подняла глаза, то увидела, что постаревшее, но все еще красивое лицо матери мокро от слез, и ей стало нестерпимо жаль их обеих.

* * *

В одно из воскресений сентября, после обеда, мне позвонил школьный приятель Коля Лапидус. Фамилия у него такая — Лапидус. Я как раз размышляла, сидя перед экраном телевизора, не выйти ли мне куда-нибудь прошвырнуться. Погоды стояли хорошие, и я подумывала, не прогуляться ли по набережной великой русской реки, дабы насладиться последними теплыми лучами и подышать свежим воздухом.

Убавив громкость телевизора, я положила пульт дистанционного управления рядом с собой и сняла трубку, гадая, кто бы это мог беспокоить меня в воскресенье.

— Алло, — я уже приготовилась услышать голос какого-нибудь очередного клиента, горевшего желанием найти убийцу своего родственника, но узнала Колю.

— Иванова, — радостно произнес он, — хорошо, что я тебя застал.

Когда-то у меня с Колей был скоротечный роман. Мы расстались друзьями, после этого Лапидус пару раз женился и оба раза неудачно, поэтому, помня о наших давних отношениях, изредка позванивал мне, чтобы поделиться своими горестями, проще говоря, поплакаться в жилетку. В юности он был подающим надежды скульптором, мыслящим неформально, но, закончив академию в Питере, стал рьяным академистом. Выбиться в большие скульпторы ему так и не удалось, но пристроился он неплохо: ваял памятники новоявленным русским богачам. С ангелочками и дубовыми венками. А так как гибли они в своих разборках просто пачками, заказов у Лапидуса хватало. Не скажу, чтобы я очень обрадовалась его звонку, но и не расстроилась.

— Чего тебе, Лапидус? — меланхолично поинтересовалась я.

— Татьяна Александровна, я тебя официально приглашаю… — начал Лапидус, но я перебила его:

— Коля, к чему такие церемонии? Говори проще.

— Ладно, Таня, — покорно согласился Лапидус, — можно и без церемоний. У меня есть пригласительный на выставку. Пойдешь?

Коля был разносторонней личностью, интересовался искусством, поэтому его предложение меня не удивило. Скорее для проформы я поинтересовалась:

— Надеюсь, это не реализм? Этого добра хватает и в жизни.

— Обижаешь, Иванова, — вовсе не обидевшись, произнес Коля, — знаменитая художница Эльвира Левицки, между прочим — наша землячка.

Как раз за обедом я листала местную прессу, чтобы быть в курсе городских событий, и заметила маленькое объявление, в котором говорилось, что после большого перерыва в Тарасов со своими работами прибыла известная на Западе художница-модернистка. Ее работы выставлялись в крупнейших галереях Европы и Америки, и вот теперь, добившись успеха за рубежом, она возвращается в родной Тарасов. Было, правда, непонятно, навсегда ли знаменитая художница решила вернуться или это только короткий визит? Впрочем, это было не так важно.

— Тогда уговорил, — быстро согласилась я.

— Я и не сомневался, — самонадеянно заявил Коля, — собирайся, я скоро за тобой заеду.

— Пока, Лапидус, — я положила трубку.

Сколько времени нужно на сборы частному детективу, которого кормят не только голова, но и ноги? Правильно, немного. А если учесть, что этот детектив — женщина? Да еще с идеальной фигурой и незаурядным лицом, благородство черт которого намекало на незаурядный интеллект, питающий это самое лицо глубинным светом? Чуть больше. Короче говоря, когда минут через сорок в прихожей раздался нетерпеливый звонок, мне оставалось только надеть узкую короткую юбку, блузку и жакетик и поправить макияж, так, мелкие штришки. Накинув халатик, я поспешила к двери.

— Привет, — Лапидус шагнул в прихожую и по-дружески чмокнул меня в щеку.

Он выглядел похудевшим, что шло ему, лицо было покрыто ровным бронзовым загаром, который хорошо оттенялся кремовой сорочкой, видневшейся из-под пиджака его оливкового костюма.

— Проходи на кухню, — пригласила я Колю, — я уже почти готова.

Ему пришлось прождать полчаса, но он сам виноват. Я никак не могла предположить, что он явится в костюме оливкового цвета. Мой недавно приобретенный костюмчик цвета индиго, в котором я собиралась выйти, никак с ним не вязался. Пришлось заново перебирать весь гардероб, на что я угрохала изрядное количество времени. Наконец, я остановилась на темно-розовом жакете, такой же юбке и розово-серой шелковой блузке. Надев туфли на высоком каблуке, я посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела совершенно неотразимо. Это подняло и без того прекрасное настроение, и вскоре я в полном блеске предстала перед Лапидусом.

— О-ля-ля, Иванова, — на французский манер восхитился он, — ты затмишь саму виновницу торжества.

— А что, она собирается тоже присутствовать?

— Да, — кивнул Коля, поднимаясь с табурета, — ведь сегодня открытие, и вообще на вернисаже всегда бывает избранный круг приглашенных, фуршет и так далее.

— Тогда не будем задерживаться, — озабоченно произнесла я, — а то придем к шапочному разбору.

Так как на выставке предполагалась выпивка, Лапидус предусмотрительно оставил машину на стоянке. Я иногда позволяла себе садиться за руль слегка подшофе, но без необходимости предпочитала не рисковать. Мы прекрасно добрались на такси, тем более что выставочный зал музея располагался совсем недалеко от моего дома. По дороге Коля, который сидел рядом со мной на заднем сиденье, все пытался положить руку на мое колено, но я безжалостно пресекала эти его попытки.

— Как тебе удалось получить пригласительный, — попыталась я его отвлечь, — ведь, как я понимаю, сегодня выставка будет открыта не для всех?

— У меня приятель — журналист местной газеты, — пыхтя ответил Лапидус, — должен был идти он, но его срочно отправили в командировку, вот он и отдал свой пригласительный мне. А вообще, Иванова, оставила бы ты свои детективные замашки хотя бы на время.

— Не могу, Коля, — усмехнулась я, — это уже стало моей натурой.

— Да, — вздохнул Николай, — от тебя ничего не скроешь, даже если сильно постараться. Тяжело придется твоему будущему мужу.

— Не расстраивайся, — успокоила я его с улыбкой, — тебе это не грозит.

— Я вообще больше никогда не женюсь, — Лапидус сделал вид, что обиделся, — хватит с меня.

— У тебя всего два штампа в паспорте, — рассмеялась я, — можно сказать, все впереди. У меня, например, есть один знакомый, так у него было семь официальных жен, в разное время, разумеется, и со всеми он был счастлив.

Коля только молча вздохнул в ответ на мои слова.

* * *

Металлоискателя у стоявшего на входе в выставочный зал милиционера в бронежилете не было, поэтому он только заглянул мне в сумочку, не рискнув обыскивать. Я мило ему улыбнулась, и вскоре, поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы уже входили в помещение, где собственно и была организована выставка. Народу было относительно немного, но в основном это были люди в городе довольно известные. Я узнала кое-кого из журналистов; какие-то мужчины с пивными животами, скорее всего депутаты, несколько женщин в безвкусных платьях, видимо, жены этих самых депутатов, о чем-то негромко переговаривались, держа в руках бокалы с шампанским. В двух молодых людях с барсетками в руках я определила представителей разбогатевших за годы постперестроечной смуты дельцов. Оба были в пиджаках малинового цвета. Один из них был настолько крупный, что под ручку барсетки пролезали только три его пальца. В конце зала я заметила еще одного человека в малиновом пиджаке, но, к моему удивлению, этот лысоватый мужчина оказался солистом нашего оперного театра.

Я наконец бросила взгляд на стены, где были развешены работы заграничной знаменитости. Их было около двух дюжин.

— Пошли, — Лапидус, видимо, тоже освоился и увлек меня к картинам.

Честно говоря, работы меня не поразили, я ожидала большего. Все полотна были небольшого размера и выполнены в разной манере, хотя что-то неуловимо общее их и объединяло.

Подошедший с подносом официант предложил нам шампанское. Мы взяли бокалы и продолжили осмотр. Коля по каждой работе высказывал свое мнение, с которым я не торопилась соглашаться. Я потягивала отличное шампанское и рассеянно слушала Колин треп, по старой привычке не забывая изредка поглядывать по сторонам. Мы еще не осмотрели и половины экспозиции, когда я заметила, что в дальнем конце зала появилась небольшая группа людей. Навстречу им сразу же бросились журналисты и фоторепортеры.

— Вон она, — Лапидус дернул меня за рукав, — Эльвира Левицки.

— Вижу, — я спокойно высвободила руку. — А кто это с ней, какое-то знакомое лицо?

— Господи, Иванова, ты что, телевизор не смотришь? — Лапидус, как мне показалось, сильно удивился.

— Смотрю иногда, — пожала я плечами.

— Это ее дочь, — чуть громче, чем нужно, сказал Коля, — Вероника Дюкина — ведущая программы новостей.

— Понятно, — вспомнила я лицо, которое несколько раз видела по телевизору.

Надо сказать, что на экране она была совершенно другой, все-таки телекамера не совсем точно передает изображение. А может, у нее просто была другая прическа?

Дюкина имела озабоченный, если не сказать растерянный вид. В ее лице было что-то щемяще детское и неуверенное. Широко распахнутые глаза смотрели как-то настороженно и покинуто, скуластое лицо придавало ее облику что-то мальчишески-угловатое, как, впрочем, и острые ключицы и немного нескладная фигура. Она была миловидна, но по сравнению со своей матерью выглядела простушкой. Мадам Левицки покоряла царственной осанкой, независимым видом, гордой посадкой головы, не говоря уж о замечательно красивом лице, которому морщины придавали даже какой-то шарм, заставляя думать, что перед вами не просто прекрасная, но умудренная жизнью женщина.

— Значит, — спросила я, — этот лысоватый смазливый мужик, который трется там вместе с ними, Альберт Дюкин?

— Да, — Лапидус понизил голос, — владелец телеканала ТТС и по совместительству муж Вероники.

— Но он, кажется, намного старше своей жены, это так?

— Зато у него много денег, — отмахнулся Николай.

Я повнимательнее присмотрелась к Дюкину. Не каждый день видишь вот так рядом заправил телеканалов. Чуть полноватый, среднего роста, он впечатлял своей размеренно-танцующей походкой и манерой держаться. В последней было столько же важности, сколько и игривого пренебрежения, граничащего с кокетством. Живые карие глаза смотрели с ироническим прищуром, губы постоянно растягивались в ничего не обещающую, но полную смешливого лукавства улыбку, прямой крупноватый нос, казалось, к чему-то принюхивался, черные брови беспрестанно двигались, то сходясь на переносице, то прыгая вверх, то причудливо выгибаясь, и тогда вся его холеная, немного оплывшая физиономия светилась чисто женским жеманством.

— Если бы не лысина, его можно было бы смело назвать героем-любовником, — насмешливо прокомментировала я.

— По-твоему, герой-любовник и лысина — несовместимые понятия? — с ноткой раздраженного несогласия в голосе спросил Коля.

— Для меня — да, — самоуверенно заявила я.

Как будто услышав меня, Дюкин посмотрел в мою сторону. Потом отвел взгляд, поправил бордовый шейный платок и, заложив руки за спину, уставился в средиземноморский пейзаж, чьи кричащие краски больно били по глазам. Картина была выполнена в старой авангардистской манере Левицки. Потом взгляд Дюкина скользнул по улыбающемуся лицу своей талантливой родственницы и остановился на нем. Мадам Левицки что-то оживленно рассказывала. Как только она прервала повествование, которому вся эта любопытная свита, состоящая из коллег, журналистов и фотокорреспондентов, с почтительным трепетом внимала, Коля, закусив удила, кинулся к ней с рекламным проспектом в руке. Словно заразившись его энергией, остальные тоже поспешили к Эльвире Левицки.

Окруженная толпой поклонников, она исчезла из моего поля зрения. Я прошла в другой зал, где мирно дремали копия роденовской «Вечной весны» и тусклые полотна фламандцев. Села на кожаный диванчик и принялась рассматривать охотничий натюрморт. Почему-то меня успокаивали и мертвая плоть убитых птиц, и кувшины с вином в плетенках. В соседнем зале было слишком много «жизни», вот мне и захотелось почти кладбищенского покоя. Жаль, что нельзя было закурить! Посидев эдак минут пятнадцать, я вернулась в стихию прогорклого авангарда мадам Левицки.

— Господа! — обратилась к толпе сухопарая дама в наглухо застегнутом пиджаке, стоящая у невысокого столика, на котором были разложены альбомы в цветных глянцевых суперобложках. — Имею честь представить вам новый альбом с репродукциями картин госпожи Левицки.

Помпа, с которой «синий чулок» предлагала приобрести репродукции Левицки, настроила меня на отчужденно-воинственный лад.

— Ты не купишь? — услышала я у самого уха голос Кольки.

Я только пожала плечами, сдерживая злобную усмешку. Упоенный заморским авангардом под русским соусом, Коля не заметил моего движения. Наблюдению за ажиотажем у столика я предпочла одинокую прогулку вдоль увешенной картинами стены. Столик с разложенными на нем альбомами репродукций, бесспорно, вызывал в душах преданных поклонников мадам Левицки тот священный трепет, какой у участников спиритического сеанса вызывает вращающийся стол, сидя за которым, они чают свидания с душами умерших. Пока вся эта толпа лихорадочно скупала альбомы, я с умным и, что главное, независимым видом пялилась на очередной пейзаж.

— Вот, посмотри, здесь таких работ нет, — окинул Коля взглядом помещение, — что-то ты совсем скисла.

Невесть откуда снова появившийся за моим плечом, озаренный светом искусства, Коля разглядывал репродукции с каким-то страстным ожесточением. Страницы так и мелькали у него под руками.

— Дай-ка посмотреть, — я принялась лениво перелистывать альбом. — Да-а, это нечто другое. Если бы мне сказали, что это написано Левицки, я бы не поверила!

Картины действительно были так непохожи на те, что висели на стенах, что я засомневалась в правильности того сурового приговора, который вынесла искусству заморской дивы. Здесь было много общего с творчеством постимпрессионистов. Тонкое мастерство рисунка сочеталось со смелыми цветовыми и композиционными решениями, благодаря чему достигалась чудесная гармония.

— Да, это стоит купить! — обрадовалась я.

С альбомом под мышкой я вышла из выставочного зала. Коля остался еще на какое-то время потусоваться. Перед тем как расстаться, он поведал мне, что «синий чулок» — не кто иная, как секретарь и компаньонка Эльвиры Левицки. Я прошлась насчет ее недоступно-горделивого вида, на что Коля возразил, что, мол, именно такой головастой стерве и стоит доверять свои дела. Я снова пожала плечами и поспешила к выходу.

ГЛАВА 2

Спустя два дня мой сон был потревожен телефонным звонком.

— Да, — я протянула руку к лежавшей на тумбочке трубке.

— Здравствуйте, — раздался незнакомый мужской голос, — вы Татьяна Иванова?

— Да, — я судорожно зевнула и взглянула на часы: половина девятого.

— У меня к вам дело, — без обиняков сказал абонент, — мне нужны ваши услуги. Меня зовут Степан Федорович…

— Очень приятно, — не без иронии ответила я — решительный тон собеседника казался мне не очень подходящим для такого раннего часа. — Что у вас за дело?

— Это не телефонный разговор, — довольно резко произнес Степан Федорович, — приезжайте ко мне. Я дам вам адрес…

Да что он себе позволяет — звонит в такое время да еще не просит, а прямо-таки требует, чтобы я приехала к нему!

— А сами вы не…

— Нет, — нагло перебил меня Степан Федорович, и я поняла, что этот человек привык командовать. — Вы получите хорошие деньги, если выполните то, о чем я вас прошу. Приезжайте прямо сейчас.

Его тон стал еще более требовательным и официальным. Скажу честно, такое отсутствие такта и элементарных представлений о вежливости и уважении — я же самый крутой сыщик в городе, черт возьми! — заинтриговало и раззадорило меня. А правда, почему бы не съездить к этому упертому нахалу и не поглядеть в его бессовестные глаза?

— Диктуйте адрес, — сухо сказала я.

Положив трубку на аппарат, я поднялась и, не одеваясь, достала из ящичка стола замшевый мешочек с додекаэдрами с цифрами на каждой грани, с которыми я советуюсь по любому поводу. Для кого-то это прозвучит не слишком убедительно, но я в это верю и на практике проверила правдивость их предсказаний. Я вытряхнула гадальные кости на ладонь и, сконцентрировавшись, насколько мне это позволяло не вполне бодрое самочувствие, метнула их на стол. На этот раз выпали числа 27+12+20. У меня феноменальная память, и многие толкования я помню наизусть, но все же решила заглянуть в толковник, чтобы не ошибиться. Там я прочла: «Возможно, вы получите неожиданно большую прибыль в каком-то деле».

«Вот как? — улыбнулась я. — Уж не связана ли эта большая прибыль с моим предстоящим визитом?»

Не знаю, как вам, а мне деньги никогда не мешают. Наоборот, благодаря им я могу позволить себе довольно сносное существование. Одна беда — деньги слишком быстро кончаются. Казалось бы, только пару недель назад у меня было небольшое дельце, на котором я заработала что-то около тысячи баксов. И ведь почти никуда их не тратила. Так, купила какую-то ерунду: духи, новый осенний костюмчик да пару туфель, ну, поужинала раза три в ресторане, а денег уже почти не осталось. Придется тащиться к этому потенциальному заказчику, возможно, он подкинет какую-нибудь работенку, чтобы я не умерла с голоду.

Приняв наскоро душ, я оделась и, выпив чашку кофе, вышла из квартиры. На мне были легкий пиджак, сшитый на заказ — специально для наплечной кобуры с «макаровым», брюки и удобные туфли на среднем каблуке. Под пиджак я надела кофточку с глубоким треугольным вырезом. Ее темно-синий цвет выгодно оттенял светлый костюм. В сумку я на всякий случай сложила все мои прибамбасы: удавку, иглу со снотворным, гадальные кости и прочее.

Моя «девятка» скучала во дворе. Ветер без устали трепал листву, солнце ткало на ней быстрые золотистые узоры, щебетали птицы, но все-таки уже чувствовалась осень. Утренний воздух бодрил, днем становилось тепло, но температура не поднималась выше двадцати. Я мысленно содрогнулась перед перспективой дождей и снега. Где-то я прочла, что наибольшее число депрессий случается зимой. Есть даже такой термин: сезонная депрессия. У людей начинает мутиться в голове, что ж, в это я охотно верила, потому что в конце зимы, где-то в феврале, сама сходила с ума, с нетерпением ожидая весны и лета.

Степан Федорович заставил меня на время забыть все мои сезонные думы, оглушив меня с порога своей претенциозностью и невоспитанностью.

— Садитесь, — буркнул он, усаживаясь в бархатное кресло напротив, — у меня горе, — он опустил свои темные глаза, — моего сына убили. Я хочу, чтобы вы нашли его убийцу.

Я кашлянула, прочищая горло.

— Так вы беретесь? — с недовольным видом спросил Степан Федорович.

«Резво начал», — усмехнулась я про себя такой прямолинейности.

— Мои расценки вам известны?

Он быстро кивнул и с упрямым видом продолжил:

— Премиальные — две тысячи долларов, если найдете этого негодяя.

— Для начала я хотела бы ознакомиться с обстоятельствами дела…

Обстановка квартиры, тяжеловесно-богатая, в стиле ретро, прислуга, маленькая полненькая дамочка предпенсионного возраста, да и сам хозяин — все свидетельствовало о том, что меня занесло к кому-то власть предержащему или некогда предержавшему. Почтенный возраст старика склонял меня к мысли, что второй вариант наиболее вероятен.

Выдержанная в строгих коричнево-изумрудных тонах гостиная выглядела весьма мрачно, под стать хозяину. Он принял меня в костюме, но без галстука. Он предложил пройти в кабинет, но я сказала, что в гостиной мне будет удобнее. Этот дом не пробуждал во мне страсти к ознакомлению с его обстановкой.

Степан Федорович был седоволосым тучным стариком с двойным подбородком, одутловатым лицом и энергичными жестами. К моему удивлению, он не страдал одышкой и нес, если можно так сказать, свою полноту легко и свободно. Его карие глаза смотрели зорко и проницательно. Точно два бурава, бесшумно сверлящие ваши внутренности. Едва это сравнение пришло мне в голову, как у меня неприятно засосало под ложечкой.

— Роза Григорьевна, — позвал он домработницу, — сделайте нам чаю.

Та кивнула головой и засеменила на кухню.

— Мой сын, Дюкин Альберт Степанович, — недрогнувшим голосом, словно он читал протокол, начал свой рассказ Степан Федорович, — был убит позавчера ночью, на даче. Застрелен из своего пистолета. Двумя выстрелами…

Так, значит, передо мной отец того самого смазливого владельца телеканала, зятя Эльвиры Левицки. Как все-таки тесен мир, и как хрупка человеческая жизнь! Ведь я видела сына этого старика всего пару дней назад, такого оживленного и самоуверенного, а скоро его кости будут глодать могильные черви… А может, его кремируют? Кремация — хотя покойнику, по большому счету, все равно — кажется мне более эстетичной процедурой, нежели традиционные похороны. Мне бы хотелось, чтобы меня кремировали… Печь, жаркие языки пламени, жадно пожирающие плоть, а потом только горстка пепла в изящной урне, стена колумбария… Нужно будет составить завещание… «Что-то меня понесло не в ту сторону», — отметила я.

Я смотрела в замкнуто-властное лицо Степана Федоровича и пробовала уловить хоть что-то, отдаленно напоминающее печаль или скорбь. Я не могла назвать это лицо равнодушным, нет. Это лицо было сосредоточенным, хотя и несколько отчужденным.

— Он никому не причинил зла, — с гордым упрямством проговорил Дюкин, — я даже ума не приложу, кто это мог быть.

— Может, самоубийство? — ляпнула я.

Степан Федорович посмотрел на меня, как на глупую школьницу.

— Нет, мой сын не был ни наркоманом, ни сумасшедшим, — слабо усмехнулся он, — но у него могли быть завистники.

Он многозначительно взглянул на меня, словно напоминая, что его сын был владельцем одного из местных телеканалов.

— Как вы узнали о происшествии?

— Позвонила его жена, Вероника, — глухо сказал Дюкин, — сообщила, что Альберт поздно вечером уехал на дачу… Он остался там ночевать. Она встревожилась, потому что, когда утром позвонила ему на сотовый, его телефон оказался заблокирован. Тогда она поехала за ним. И обнаружила…

Наконец из груди Дюкина вырвался сдавленный вздох.

— Она позвонила в милицию?

— Разумеется, — мрачно ответил мой собеседник. — Она в ужасном состоянии… Лежит дома, с нею мать.

— А оружие?

— Исчезло. Экспертиза установила, что пули были выпущены из пистолета, принадлежавшего моему сыну, — Дюкин выразительно посмотрел на меня.

— Почему вдруг у вашего сына возникло желание отправиться одному на дачу?

— Вероника сказала, что они поругались. Альберт захотел побыть один, вот и отправился на дачу, — Степан Федорович покачал головой.

— А они вообще-то часто ссорились?

— Я не вникал в их семейную жизнь. Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от выбора моего сына, но что поделаешь? В конце концов, чем она хуже той или другой женщины? — он выпятил нижнюю губу и с пренебрежительной усмешкой взглянул на меня.

— Ваш сын любил Веронику? — решила я конкретизировать вопрос.

— Наверное, — равнодушно зевнул он, — я никогда не спрашивал его. Но сами подумайте, раз женился…

— Хорошо, — перевела я дыхание, — а как обстояли дела у Альберта Степановича на работе?

— Да все вроде нормально было, — приподнял брови Дюкин, — правда, Вероника делилась со мною, что несколько раз находила в почтовом ящике письма с угрозами.

— Это уже интереснее, — оживилась я.

— Избавьте меня от вашего профессионального снобизма, — поморщился Степан Федорович.

Я немного растерялась.

— Это вовсе не снобизм, — возразила я, — а законный интерес. Я ведь собираюсь расследовать это дело… Я живой человек, а не робот.

Дюкин хранил молчание.

— Потирать руки в данном случае неуместно, — со скрытым раздражением отчетливо произнес он, — у меня погиб сын!

Вот, значит, и до патетики добрались!

— Я вам сочувствую от всего сердца, — не теряя хладнокровия, сказала я, — но мы, кажется, отвлеклись. Что это были за угрозы?

— Альберту предлагалось продать часть акций. В противном случае ему угрожали физической расправой, — нахмурился Степан Федорович.

— Как реагировал ваш сын на эти угрозы?

— Никак. Как выяснилось, с чудовищным легкомыслием, — горько усмехнулся Дюкин.

— Вы были в курсе с самого начала?

— Нет, узнал за день до вас, — мрачно посмотрел на меня Дюкин, — Альберт запретил Веронике распространяться на эту тему. Так она сказала…

— Акции перейдут в ее собственность?

Дюкин кивнул.

— И как она планирует с ними поступить? — полюбопытствовала я.

— Понятия не имею. Ей сейчас не до этого, — пронзил меня своим острым взглядом Степан Федорович.

— Хорошо, я с ней поговорю. Разумеется, когда она немного придет в себя. А что за человек ваша невестка?

— Знаю точно, Альберта она любила, старалась всегда ему угодить. Порядочная женщина. Я ей не то чтобы симпатизировал…

«Да, конечно, такой жесткий человек, как вы, — обратилась я мысленно к своему собеседнику, — не способен просто симпатизировать».

— …ну, как бы это объяснить… Я не замечал в ней каких-либо отрицательных качеств, — неуклюже закончил Дюкин.

— У них была дружная семья?

— Вполне, хотя Альберт, как мне кажется, недостаточно уделял Веронике внимания.

— В чем это выражалось?

— В разных пустяках. Иногда он приходил обедать без нее. Я, конечно, был не против… Даже наоборот… Женское общество, знаете ли…

Он тяжело вздохнул.

— Понятно, — через силу улыбнулась я, заподозрив в моем собеседнике ретрограда, — сколько лет они прожили вместе?

— Пять, — бросил Дюкин.

Домработница принесла чай. Составив с подноса две фарфоровые чашки, сахарницу, тарелочку с лимоном, сливки, она удалилась.

— Угощайтесь, — холодно произнес Степан Федорович, и мне тут же расхотелось пить чай.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила я.

Хотелось курить, но у хозяина, по-видимому, не было этой пагубной привычки, поскольку пепельница в мое поле зрения не попала. Я вынула сигарету и разминала ее пальцами, думая, стоит ли спрашивать разрешения или нет.

— Если хотите, можете курить, — заметив мою нерешительность, снисходительно произнес Степан Федорович. — Сам я давно с этим завязал и вам советую.

Он довольно легко поднялся с кресла, достал из шкафа огромную хрустальную пепельницу и поставил на столик рядом со мной. Такие пепельницы я иногда видела в правительственных кабинетах. Дюкин снова занял свое место и поднял чашку с чаем, предварительно добавив в нее сливки и сахар.

— Еще несколько вопросов, Степан Федорович, — я с удовольствием закурила. — В принципе, на первый вопрос можете не отвечать, но мне хотелось бы знать, почему вы обратились к частному сыщику, а не доверились милиции?

— Потому что мне нужен реальный результат, а не отписка, — резко ответил Дюкин, едва не расплескав содержимое чашки. — Чтобы вам, девушка, было более понятно, могу добавить, что я долго работал во властных структурах, еще до перестройки, и знаю о методах работы милиции не понаслышке. Не хочу сказать о них ничего плохого, они могут отыскать иголку в стоге сена, но для того, чтобы их раскачать, нужно приложить немало усилий. Дешевле и спокойнее для меня обратиться к частному детективу, что я и сделал. Мне посоветовали нанять вас, всячески превознося ваши способности, но я, честно говоря, не совсем уверен, что вы мне сможете помочь.

— Я к вам на работу не напрашиваюсь, — меланхолично пожала я плечами, — найдите другого сыщика.

— Нет, — категорично заявил Дюкин, — вы отыщете убийцу моего сына, или вашей карьере детектива придет конец. Во всяком случае, в нашем областном центре.

Я уже подумывала о том, чтобы послать к черту этого властного старика, возомнившего о себе невесть что, но, пока я размышляла, Дюкин добавил:

— Прошу простить за резкость, — выдавил он из себя, — я все еще представляю себя в одном из больших кабинетов. У вас, кажется, были еще вопросы?

Раз он соизволил извиниться, я сделала вид, что пропустила мимо ушей его угрозы, тем более что это мне ничего не стоило.

— Давайте кое-что уточним, — как ни в чем не бывало сказала я, — вы говорите, что вашему сыну угрожали…

— Так сказала моя невестка, — сухо заметил он.

— А с сыном вы об этом не говорили?

— Я узнал об этом только после его смерти.

— Что вы почувствовали, когда узнали об угрозах?

— Не знаю, — пожал он плечами, — сейчас многим угрожают, иногда угрозы так и остаются угрозами, но, видимо, в случае с Альбертом действовали серьезные люди.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я могу только предполагать, — медленно произнес Степан Федорович, — не знаю, будет ли это вам полезно.

— Говорите, я постараюсь разобраться, — бросив окурок в пепельницу, я взяла чашку с чаем.

Дюкин немного помолчал, глядя куда-то мимо меня, а потом сказал:

— В принципе, мы с Альбертом были не слишком близки, он не всегда был со мной откровенным, но у меня, конечно, есть свои мысли. Не думаю, что у него были конкуренты как таковые, то есть люди, которым он мешал. Тем более что он не проводил на канале какой-то определенной политической линии. Я немного знаю о работе канала… со слов Альберта, ведь деньги на оборудование дал ему я, а он перед этим поделился со мной своими планами. Сначала дела шли не слишком гладко, но в дальнейшем, когда набралось достаточное количество рекламодателей, все наладилось, и Альберт возвратил мне деньги, и даже с процентами. Мне думается, что борьба могла вестись компаниями, которые давали рекламу: возможно, кого-то не устраивали расценки, кто-то мог быть не доволен выделенным временем.

— Вы могли бы назвать кого-то конкретно? — прервала его я.

— Нет, — Дюкин выпятил губы.

— Другие версии у вас есть?

— Если его смерть связана с угрозами, — задумчиво произнес Степан Федорович, — я бы мог предположить, что это были какие-то вымогатели, хотя в этом случае, я думаю, Альберт посоветовался бы со мной.

— Но он этого не сделал?

— Нет. Он вообще не говорил мне, что ему угрожают.

— Ладно, — кивнула я, — в общих чертах картина мне ясна. Дальше я буду действовать самостоятельно. Мне понадобятся телефоны и адреса ближайших родственников Альберта и его сослуживцев…

— Об этом я уже подумал, — Дюкин вынул из бокового кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. — Здесь все, что вам может пригодиться.

«Предусмотрительный дяденька», — подумала я, пробегая глазами список.

— Вот деньги, — из внутреннего кармана Дюкин достал длинный конверт, — здесь тысяча долларов.

— Если вам вздумается отказаться от моих услуг, — предупредила я его, — аванс останется у меня.

— Хорошо, хорошо, — поморщился он и махнул рукой, — только у меня есть одно условие. Вы должны мне докладывать о ходе расследования каждый вечер.

— Этого я вам обещать не могу, — покачала я головой. — У меня несколько другой стиль общения с клиентами. Иногда у меня просто не бывает времени на звонки.

— Тогда верните деньги, — заявил старик, — и считайте, что мы с вами никогда не встречались. Я найду другого детектива.

— Пожалуйста, — я двумя пальцами положила конверт с деньгами на стол, хотя, видит бог, сделать мне это было нелегко. — Прощайте, — пружинисто поднявшись с кресла, я направилась к выходу.

Дюкин нагнал меня у самой двери. К моему удивлению, я заметила на его лице довольную улыбку.

— Возьмите, — он почти насильно впихнул конверт мне в руки. — Делайте, как знаете. Теперь я почти уверен, что вы найдете убийцу Альберта. С таким горячим характером на полпути не останавливаются. Если бы мне скинуть лет пятнадцать, я бы приударил за вами.

— Пожалуй, я бы ответила на ваши ухаживания, — усмехнулась я в ответ, — если бы была на столько же лет старше.

— У вас еще все впереди, — не остался он в долгу.

Честно говоря, этот старик начинал мне нравиться.

— Вот номер моего мобильного, — я достала из кармана визитку.

— Я его знаю, — Степан Федорович визитку все-таки взял. — Я жду конкретных результатов.

— Вы получите подробный отчет о проделанной работе, — я открыла дверь и вышла на лестничную площадку.

ГЛАВА 3

Нет, интересная все-таки у меня работа! Одни заказчики чего стоят! Мне не впервой приходилось общаться с такими вот заносчивыми, но по-своему обаятельными людьми. В кармане у меня мирно покоился заветный конверт.

Сев в машину, я закурила, дабы спокойно оценить ситуацию. Первым делом я решила нанести визит жене Дюкина, несмотря на ее тяжелое душевное состояние. Она работает на канале, принадлежавшем мужу, а потому я могла раздобыть у нее кое-какую информацию относительно возможных конкурентов Альберта Степановича.

По улицам гулял вольный осенний ветер, солнце не уставало шлифовать все еще зеленую листву, и это как нельзя лучше соответствовало тому радостному настрою, который моя скромность упорно отказывалась относить на счет полученного аванса.

Дюкины жили в элитном четырехэтажном доме на улице Некрасова. Фасад этого претенциозного здания украшали два ряда колонн, ко входу вела выполненная «под старину» лестница с внушительными балясинами, в холле сидел охранник, который, впрочем, не отличался ни любезностью, ни благообразием. Равнодушно узнав, к кому я направляюсь, он позвонил в квартиру Дюкиных. На всякий случай я достала из кармана лицензию частного детектива.

— Вероника Сергеевна, к вам тут посетительница. Детектив Татьяна Иванова…

Я не могла слышать, что ему отвечает Дюкина, поэтому мне пришлось удовольствоваться ролью наблюдательницы. Я смотрела на этого хмурого, словно обиженного судьбой парня, на то, как он монотонно кивает в такт речи абонента, и едва сдерживала неудержимо подступающую зевоту. Выслушав очередную фразу, он передал мне трубку.

— Татьяна… — отрывисто произнесла госпожа Дюкина.

— …Александровна, — помогла я ей, видя, что она испытывает трудности с тем, как обратиться ко мне.

— К сожалению, я не могу вас сейчас принять…

Эту фразу она проговорила виновато-досадливым тоном.

— Я не одна, и потом… — Дюкина вздохнула и глухо всхлипнула.

— Я все понимаю и глубоко сочувствую вам, — перешла я в мягкое наступление, — но и вы меня поймите! Меня нанял ваш свекор, он крайне заинтересован в том, чтобы я нашла убийцу Альберта Степановича. Малейшая проволочка может сыграть на руку злодеям…

Последнее слово представилось мне удачной театральной находкой, и я еще раз поздравила себя с филологическим чутьем, данным мне от природы и развитым благодаря чтению хороших книг.

— Послушайте, — на этот раз в голосе Дюкиной слышалось раздражение, — приезжайте завтра. Я буду дома… Ах, нет, завтра же похороны… — она снова осеклась.

— Вот видите, — не отступала я, — завтра вы тоже не можете. Не хочу показаться вам навязчивой или бесчувственной, но я настаиваю на встрече. Вы же хотите, чтобы убийца Альберта Степановича понес заслуженное наказание, — я поморщилась, произнеся эту затертую фразу. — Я не отниму у вас много времени, обещаю вам.

— Хорошо, — плаксиво выдохнула Вероника Сергеевна, — квартира девять. Передайте трубку охраннику.

Я вернула трубку с чувством облегчения.

Охранник приковал ко мне взгляд. На его тонких невыразительных губах застыла кривая усмешка. Подождав, пока Дюкина даст ему соответствующее распоряжение, я спросила:

— Я пройду?

Он холодно кивнул и занял свое место у стола, предварительно показав глазами на лифт. Я поблагодарила и нажала на темную кнопку, которая тут же загорелась.

Выйдя из лифта, я оказалась в просторном, увешенном кашпо с комнатными растениями холле, через огромное окно которого струился приглушенный бежевыми занавесками свет. Коричневый кожаный диван и пара кресел образовывали что-то вроде уголка отдыха на случай, если вдруг жильцы этого роскошного дома почувствуют внезапную слабость и дрожь в ногах. Я усмехнулась про себя этой мысли.

«Живущие в таких домах люди имеют немалые доходы, а где большие деньги, — нашептывал мне инстинкт, — там и преступления». Конечно, они, эти люди, могут исправно платить налоги, быть более-менее благонадежными и осторожными гражданами, но моя фантазия рисовала вереницы сменяющих друг друга хозяев тутошних квартир, неустанно валящихся на диваны после бесплодных попыток дрожащими руками извлечь ключи из своих туго набитых барсеток или изобилующих долларами и кредитными карточками карманов.

Я уже совсем было увлеклась этой фантасмагорией, как ноги сами донесли меня до девятой квартиры. Я нажала на звонок, и дверь, как по мановению волшебной палочки, тут же открылась. Но вместо ожидаемой мною Вероники Сергеевны на пороге я увидела высокую подтянутую женщину в строгом черном костюме, великолепно сидящем на ее точеной фигуре. Это была сама Эльвира Левицки. Да и что здесь удивительного? С ее дочерью случилось такое несчастье! Кому, как не матери, в первую очередь утешать свою дочь?

— Добрый день, — вполголоса сказала я, чувствуя волнение, — я та самая Татьяна Иванова, что так настойчиво добивалась свидания с вашей дочерью.

Мадам Левицки смерила меня снисходительным взглядом и кивнула, уступая мне дорогу.

— Дочь в ванной, — произнесла она немного в нос, — вам придется подождать.

Держалась она замечательно, с патрицианской холодностью, не исключающей определенной любезности. Заученно-скупая улыбка растягивала ее сочные, накрашенные темно-красной помадой губы. Цвет помады еще больше оттенял белизну ее лица.

Следуя за этой несловоохотливой леди, я вошла в просторную гостиную, прямыми контурами кресел и отсутствием каких бы то ни было намеков на уют напоминающую заново отремонтированный офис. Светло-серый ковер, застилавший весь пол, казался невозможно чистым, прямо-таки стерильным. Овальная стеклянная столешница журнального столика, впрочем, была оживлена керамической вазой. В вазе пристойно грустили желтые хризантемы. Кроме того, на столе возвышалась изящная черная статуэтка.

Внимая приглашающему жесту госпожи Левицки, я села в белое кожаное кресло, очень неудобное, но красивое, с блестящими хромированными подлокотниками, крутая изогнутость которых не оставляла никаких надежд на их функциональное использование.

— Хочу вас сразу предупредить, — Эльвира Левицки села напротив меня, на такой же неудобный, как и кресло, белый диван, — моя дочь немного не в себе.

— Я понимаю…

— Вы застали ее врасплох. Она побежала в ванную приводить себя в порядок. Такое горе… — Левицки опустила глаза и с жалостливым выражением на лице покачала головой.

— Я была на вашей выставке, — попыталась я разрядить скорбную атмосферу.

— Я видела вас, — слабо улыбнулась художница, — вы были с молодым человеком в ужасном оливковом костюме.

Она улыбнулась шире, обнажив ровные крупные зубы.

— Никогда бы не подумала, что такая знаменитость, как вы, интересуется простыми смертными, — решила я ей немного польстить в целях дела. — Я купила альбом с вашими репродукциями.

— Я обратила на вас внимание не только потому, что у вас яркая внешность, — возразила Левицки, — я видела, что вам моя выставка не нравится. Я угадала?

— Мне куда больше понравился альбом, — честно призналась я, — он пробудил во мне ностальгию по настоящей живописи, которую видишь нынче только в музеях.

— Напрасно вы так думаете, — улыбка, подобно капризному блику, скользнула по ее бледному лицу, — в Тарасове, я уж не говорю о европейских городах, есть талантливые художники. Вас может раздражать их манера, но это не значит, что они лишены дарования, — довольно категорично высказалась она.

— Не берусь с вами спорить, — дипломатично улыбнулась я, — меня, как это ни прискорбно звучит, привела к вам не живопись, а известные вам трагические обстоятельства.

— Вы пришли не ко мне, — снисходительно поправила меня Левицки, — а к моей дочери.

— Я даже не догадывалась, что мать Вероники Дюкиной такая знаменитость, — я посмотрела ей в глаза, она немного смутилась.

— Да, мы не афишировали нашего родства… — она поднялась, грациозно продефилировала к кушетке, взяла с нее изящную металлическую пепельницу, золотую зажигалку с выгравированными буквами «Cartier», пачку «More» и вернулась на диван. — Вы курите?

Я кивнула и достала из сумочки «Кэмел». Мы закурили. Левицки щурилась от дыма, и эта обычная, свойственная курильщикам гримаса являлась дополнительным штрихом к ее незаурядной внешности. Томная небрежность, читавшаяся на ее не столько красивом, сколько породистом лице, застывала и, словно окаменев, превращалась в горделивое презрение, отрешенность приобретала жесткий оттенок непримиримой замкнутости, прикрытые веки и трепещущие ноздри по-иному высвечивали твердую линию подбородка и губы, придавая ее лицу что-то одновременно статичное и животно-брезгливое.

— Вероника жила здесь, а я — там. Мы переписывались, но о своих сердечных делах молчали. Ну, вы понимаете, — одарила она меня выразительным взглядом, — хотите верьте, хотите нет, я даже не догадывалась, за кого моя дочь вышла замуж.

— Неужели? — недоверчиво воскликнула я.

— Я и понятия не имела, что она носит фамилию директора местного телеканала. Я писала на конверте ее девичью фамилию… Знала, что она диктор… — Левицки как-то горько усмехнулась, — но то, что она вышла замуж за сына старого функционера, этого я не знала. Она мне, конечно, сообщила, что выходит замуж, но за кого — я не спрашивала. Она меня даже на свадьбу приглашала, но сами понимаете, с моей занятостью… — ее густо накрашенные ресницы кокетливо вспорхнули, — со всеми этими выставками, приемами… Да и потом, Ника всегда была скрытной, замкнутой. Не знаю, мое ли это упущение…

Левицки тяжело вздохнула.

— Вам кажутся странными такие отношения между матерью и дочерью, ведь правда? — продолжила она, эффектно выпустив дым к потолку. — Но я, — она улыбнулась, — смею сказать, не обычная мать. И потом, мне меньше всего хотелось подавлять дочь, закабалять ее, навязывать ей свою волю. Да, Вероника немного сердилась на меня, но теперь у нас все будет по-другому. Нет, не думайте, что смерть Альберта что-то изменила в наших отношениях. Я говорю сейчас не о ней, не о нашем горе, — она гордо взглянула на меня, — просто когда я прилетела, когда встретилась с Никой, мы… мы… — ее губы дрогнули, — простили друг друга. И если бы не эта трагическая нелепость!..

Под трагической нелепостью мадам Левицки, конечно, подразумевала смерть своего зятя, так и оставшегося для нее незнакомцем. Один-два дня ничего не решают — нельзя хорошо узнать человека за такой ничтожно малый срок.

— И каково же было ваше впечатление от господина Дюкина?

Неожиданно пробившаяся сквозь дежурные улыбки откровенность Левицки была мне на руку. Но она была одарена тонким чутьем, потому что, как-то судорожно рассмеявшись, сказала:

— Я и не заметила, как стала рассказывать вам о своей жизни.

Ее лукавый взгляд свидетельствовал о том, что она раскусила мой замысел: плавно, не форсируя событий, расспросить ее о Веронике и Альберте. Возможно, волнение, вызванное примирением с дочерью, сыграло здесь свою роль, и Левицки изменила своей привычной замкнутости, о которой любили распространяться журналисты.

— Принимая во внимание ваше скоротечное знакомство с Альбертом Степановичем, бессмысленно расспрашивать вас о нем. И все-таки, — я проникновенно взглянула на нее, — что вы о нем можете сказать?

— Он был симпатичным человеком, вежливым, снисходительным к Веронике, даже чересчур.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовалась я.

— Она говорила мне, что он бесконечно доверяет ей, отпускает одну в гости, на концерты, к подругам…

— Вы считаете, что его так называемое доверие походило на равнодушие? — без обиняков спросила я, выпустив дым через ноздри.

— Да нет… Мне трудно судить… Сами понимаете, есть ревнивая, неукротимая страсть, а есть нежная доверчивая привязанность. Это зависит от темперамента и воспитания любящих.

— Если я вас правильно поняла, воспитание Альберта Степановича перевешивало его темперамент.

Левицки с насмешливой симпатией посмотрела на меня.

— Он вообще, как мне показалось, был довольно флегматичным субъектом, — усмехнулась Левицки, — я бы, например, не смогла строить отношения с таким мужчиной.

— Очевидно, вы в мужчинах вызывали безудержную страсть, простите за такое смелое суждение, — я дружески улыбнулась Эльвире.

— Да, было время… — жеманно вздохнула она.

В ее лукавых голубых глазах мелькнул огонек иронии, обращенной против самой себя: она иронизировала над своей аффектированной томностью, но все же не отказывала себе в удовольствии поиграть в кокетку.

— Вы уже два дня как в Тарасове…

— Три дня. Я прилетела за сутки до открытия выставки. Мне не хотелось шумихи и огласки — я мечтала побыть с дочерью наедине. Нам нужно было столько сказать друг другу. И самое главное то, что мои усилия не пропали даром!

Левицки ликовала. Она говорила об этих своих примиренческих усилиях с такой помпой, точно для того, чтобы завоевать доверие и уважение дочери, ей пришлось пожертвовать половиной жизни или спалить руку на огне. В то время, как речь шла всего-навсего об одном дне, проведенном вместе с Вероникой.

— Я очень рада за вас… — при данных обстоятельствах мое замечание показалось мне весьма неуклюжим, но отступать или мяться было поздно, — …за вас с Вероникой Сергеевной. Хотя смерть ее мужа… — я вздохнула, — омрачает это радостное событие — единение матери и дочери.

— Да, — Левицки грациозным жестом поднесла сигарету к пепельнице и стряхнула пепел, — гибель Альберта принесла не только горе моей дочери, но и поставило наше примирение под вопрос. Я откровенна с вами. Вероника очень переживает, злится, психует. Надеюсь, это пройдет, но пока это очень тяжело!

— Сочувствую вам, — выдавила я из себя.

Эльвира меланхолично кивнула и горько усмехнулась.

— И я ничем не могу помочь дочери в такое трудное для нее время — вот что меня угнетает несказанно! — она снова вздохнула.

— Вы уже помогаете ей своим присутствием, — решила я приободрить «бедную» мамашу, — ей с вами не так одиноко и тоскливо.

— Я была бы удовлетворена, если бы это действительно было так, — удрученно ответила Левицки, — хотя мне приходится на себе испытывать издержки своего воспитания. Вероника не может сдерживаться, она очень нервная, раздражительная… Хотя признаю, в такой ситуации…

— Расскажите, пожалуйста, как прошли эти три дня, — попросила я.

— Первый день я провела с дочерью. Сначала мы поехали на нашу старую квартиру. Я решила ее выкупить у нынешних жильцов.

— И они согласились?

— Да, я предложила им четырехкомнатную квартиру в центре. В нашей три комнаты, так что они не только ничего не проиграют, но даже выиграют. И потом, моя, то есть их квартира требует срочного капитального ремонта, а у них, как я поняла, нет на это средств. С самого начала своей карьеры я мечтала об этом приобретении!

Я не стала спрашивать, хочет ли эта дива навсегда вернуться на родину, или это ее очередная блажь из разряда возрастных ностальгий и сожалений о прошедшей юности. Может быть, покупкой квартиры, в которой она жила, когда не была еще знаменита, Эльвира решила доказать самой себе, что время для нее — ничто, что все поправимо, если у тебя есть деньги и слава? Не исключено, что эта квартира являлась для нее символом реванша и вознаграждения за все художественные и личные усилия. Или все-таки тоска по отчизне? Что, если с годами она стала более сентиментальной и уязвимой для воспоминаний прошлого?

— А потом, после того, как вы побывали на своей старой квартире, куда вы отправились?

— Обедать в «Триумфальную арку», — задумчиво произнесла Левицки, — затем Вероника показала мне свой загородный дом, дачу, как они его называют. Он буквально в десяти минутах езды от города.

— Вечер вы провели там же, на даче?

— Нет, вечер мы провели здесь. Альберт приехал с работы, и мы мило общались за ужином, — Левицки затушила сигарету и тут же принялась за новую.

— А на следующий день?

В этот момент в комнату вошла Вероника. Ее волосы были уложены в прическу, глаза и губы — подкрашены. Она появилась не в халате, как я того ожидала, а в сиреневых, слегка расклешенных брючках и розоватой кофточке навыпуск. Поздоровавшись со мной, она села на соседнее кресло и закурила.

— Я тут рассказываю нашей гостье, как мы проводили время.

— Я уже поняла, — с натянутой улыбкой ответила Вероника, закидывая ногу на ногу.

— Так вот, — продолжила Эльвира, и я заметила, что лицо ее приняло напряженное выражение, — позавчера как раз было открытие выставки, так что я с утра была в музее, нужно было за всем присмотреть. А вечером мы с Вероникой и Альбертом пошли в клуб «Подкова», знаете такой?

Я кивнула.

— Там собираются люди не вполне обычной ориентации. Вероника иногда любит пошалить, — она с осторожной нежностью посмотрела на дочь.

Та слабо улыбнулась.

— Альберт был не очень настроен туда идти. Он…

— Мама, — перебила Эльвиру Вероника, — ты не знаешь Альберта.

Левицки смутилась.

— Да нет же! — всплеснула она руками. — Чтобы понять, что твой знакомый немного ретроград, — она бросила лукаво-виноватый взгляд на дочь, — не обязательно знать его сто лет. Я же видела, слышала: его манеры, его суждения, его пренебрежение, если не презрение к тем людям, которые собираются в «Подкове», выдавали его с головой.

— Я знаю, что это заведение имеет стойкую репутацию гей-клуба, — решила я расставить точки над «i», — но это не какой-то притон.

— Вот именно, — еще больше оживилась Левицки, — а для Альберта, если ты не гетеросексуален, то обязательно не благонадежен. Мне особенно странно это наблюдать, потому что в Париже на каждом углу…

— Мама, — снова перебила ее Вероника, — у нас не Париж. Альберт по-своему был прав, — она тяжело вздохнула, — он ведь умер, а мы тут его критикуем.

— Осмелюсь заметить, что о критике никакой речи не идет, — нахохлилась вдруг Эльвира, — мы просто обсуждаем характер твоего мужа, чтобы максимально прояснить ситуацию.

Она тепло взглянула на меня, словно прося поддержки. Я ответила ей таким же дружеским, ободряющим взглядом.

— И потом, в этот клуб пригласила нас ты, — перешла в наступление Левицки, — я понятия не имела о нем. Альберт вообще предложил отправиться в какой-нибудь хороший ресторан.

— Мне надоели хорошие рестораны, — с капризно-плаксивыми нотками в голосе сказала Вероника, — в этом клубе у меня много друзей.

— Геев? — уточнила я.

Вероника бросила на меня уничтожающе-презрительный взгляд.

— А что, они не люди? — с вызовом спросила она.

— Отчего же, — невозмутимо улыбнулась я, чем заслужила еще один испепеляющий взгляд Вероники, — среди них огромное число талантливых людей. И этот феномен вполне объясним.

— И как же вы его объясняете? — заинтересовалась Левицки.

— За меня объяснил Фрейд.

— Любопытно послушать…

Я заметила, что Вероника смотрит на мать со злобным раздражением. Перехватив мой взгляд, она, должно быть, устыдилась своей откровенности и опустила глаза.

— Фрейд дал исчерпывающий анализ феномену толпы. Коллективному бессознательному, то есть. Заметьте, что геи и лесбиянки вечно объединяются в какие-то общества и группы. Клуб — это тоже некое объединение…

— Конечно, — насупилась Вероника, — пока общество будет к ним так относиться, они вынуждены будут искать поддержку друг у друга.

— Как только молодой человек или девушка обнаруживают в себе сексуальный интерес к представителям своего пола, они чувствуют себя как бы выброшенными за борт. Они не в потоке, они разобщены и в одиночку маются со своей бедой. У них развивается жуткий комплекс неполноценности, они хотят создать свое общество, потому что человека все время тянет в толпу. Он боится самого себя, боится остаться один на один со своим жребием. Разнополая любовь в этом смысле — всегда риск: нужно узнавать и познавать другую психофизиологическую организацию: женщине — мужскую, мужчине — женскую. Здесь, повторяю, сугубо индивидуальный риск. Какая же психологическая особенность, спросите вы, формирует желание заниматься сексом с однополым существом? Все тот же страх, страх принять на себя ответственность за развитие отношений с индивидом противоположного пола, страх разочарования, потому что мужчина не так устроен, как женщина. Это не требует доказательств. Не зря же геи и лесбиянки бравируют тем, что, мол, мы, мужчины, или мы, женщины, лучше знаем себе подобных, а потому лучше понимаем их и, следовательно, у нас более гармоничные отношения с партнерами, нежели в разнополых союзах.

— То есть вы хотите сказать, — попыталась конкретизировать Левицки, — что неортодоксы — трусы?

— В какой-то мере, — спокойно согласилась я, — но и эти трусы жаждут самоутверждения, так сказать, на почве личной авантюры, — мне почему-то нравилось говорить менторским тоном, — итак, подстраховавшись, заручившись поддержкой толпы, они все же хотят заявить о себе как о личностях. И тут на помощь им приходят искусство, музыка, литература…

— …живопись, — с лукавым видом подхватила Эльвира. — Интересная концепция.

— Но мы, кажется, немного отвлеклись, — я закурила новую сигарету.

— Значит, вот почему так талантлив твой приятель-гей, — шутливо обратилась Левицки к дочери.

Вероника отчужденно смотрела на мать и враждебно — на меня.

— Извините, — ее лицо страдальчески передернулось, губы задрожали, она судорожным жестом поднесла к глазам платок, который все это время комкала в руках, и, вскочив, выбежала из комнаты.

Мы услышали протяжный всхлип и потом — рыдания. Переглянувшись, мы погрузились в молчание. Вскоре Левицки сокрушенно, словно каялась в собственной бесчувственности, покачала головой и вполголоса произнесла:

— Она ужасно страдает…

Я выразительно вздохнула.

— Вам понравился клуб? — чтобы как-то разрядить напряженную атмосферу, спросила я.

— Да-а, — Левицки немного сконфуженно улыбнулась. — Но мне, несмотря на мои передовые взгляды, все же странно, что моя дочь поддерживает отношения с геями.

— Может, она просто жалеет их, сочувствует им?

— Скорее, хочет заявить о себе как об эксцентричной особе, смелой и раскованной. Я узнаю в ней себя, — со смесью сожаления и гордости сказала Эльвира. — Хотя меня мужчины больше интересовали в качестве любовников, а не друзей. Нет, — воскликнула она, — я просто полна негодования! Как это так, мужчина, сидящий рядом со мной, пожирает плотоядным взглядом другого мужчину! Я бы посчитала себя оскорбленной до глубины души! Я уж спрашиваю себя, не мазохистка ли моя дочь?!

Левицки была очаровательна в своем наивном возмущении, в своем детском тщеславии. Я прямо-таки залюбовалась ею. Вообще, встречаясь изредка с иностранцами — а Левицки, хоть и была русской по рождению, провела большую часть жизни за границей, — я поняла, что все они во многом схожи с неразумными детьми. Очевидно, чрезмерная легкость бытия влияет на них таким образом, что они становятся несколько инфантильными, что ли.

— Может, сострадая геям, она хочет, чтобы и они ей в свой черед сострадали? — осмелилась предположить я.

— Не знаю, — резко приподняла плечи Левицки, — но зачем ей их сочувствие? Решительно не понимаю: у нее прекрасный муж… то есть, был… — осеклась она, — работа, уважение коллег, блестящие перспективы…

— Человек сложно устроен, — сказала я банальность, — но вернемся к вашему вечеру в клубе.

— Этот ее приятель дивно пел, ему горячо аплодировала вся тусовка. Его зовут Пинна… то есть, наверное, это его прозвище. Потом он подошел к нашему столику и увел Веронику к себе в гримерную. Она пробыла там минут десять, после чего вернулась к нам. Пинна снова вышел на сцену в андалузском наряде. Он зажигательно танцевал и пел, я была им очарована. Досадно, что такой парень — гей, — шутливо вздохнула Эльвира. — Вслед за ним выступил дуэт Карамболи и… черт, забыла кличку другого гея… В общем, мы от души повеселились.

— Что было потом?

— Потом я поехала в гостиницу «Братислава», где остановилась, а Вероника с Альбертом — к себе домой, — пожала плечами Эльвира.

— А ночью Альберт Степанович был убит…

— Да, — у Левицки дрогнула верхняя губа.

— В какое время вы вернулись в гостиницу?

— Около двенадцати, это можно уточнить у портье.

— Хорошо. Как вы узнали о смерти зятя?

— Утром мне позвонила Вероника. Она была не в себе, лепетала что-то бессвязное. Я незамедлительно поехала к ней и нашла ее в ужасном состоянии. Вслед за мной приехала милиция, оказывается, Вероника вызвала ее. В тот вечер они с Альбертом поругались. Он отправился на дачу, будучи не в силах оставаться дома. А утром туда поехала Вероника и нашла Альберта мертвого, с двумя пулевыми ранениями.

— Вы не могли бы пригласить вашу дочь? — попросила я. — Может, ей стало немного лучше и она расскажет мне, как все произошло?

— Конечно, — Левицки загасила сигарету в пепельнице и направилась в соседнюю комнату.

Минут через пять она появилась под руку с заплаканной Вероникой.

— Девочка моя, — нежно обратилась к дочери Левицки, — Татьяна…

— … Александровна, — помогла я.

— Татьяна Александровна просит рассказать, как ты нашла Альберта.

При этих словах как будто заново потрясенная Вероника всхлипнула и разревелась, уткнувшись в плечо матери. Левицки гладила ее по голове, что-то приговаривая.

— Садись, — Эльвира подвела дочь к дивану и усадила на него с такой осторожностью, если не сказать боязливостью, словно та недавно перенесла тяжелейшую операцию.

— Я понимаю, что вам очень трудно, — прочувствованно сказала я, — но постарайтесь мне описать эту сцену в деталях.

От меня не укрылся взгляд Левицки, он был полон горькой досады и жалости к своему чаду.

— Это пытка, — опять всхлипнула Дюкина, — я… я…

— Нельзя ли отложить расспросы? — в своей горделиво-сострадательной манере спросила Левицки, умоляюще глядя на меня.

— Я прошу вас, — здесь уже я бросила на нее, а потом на Веронику умоляющий взор.

— Я приехала на дачу утром, около восьми, — Вероника уронила голову на плечо сидящей рядом матери, — вошла в дом. У меня был ключ. Мне было так плохо — накануне мы поссорились с Берти, я не спала почти всю ночь. Господи, если бы я знала!

По ее худенькому телу пробежала судорога, по щекам вновь потекли слезы.

— Успокойся, — легонько похлопала ее по плечу Эльвира, — ну же!

— Он был в спальне, лежал на кровати одетый, на боку, спиной ко мне. Я подошла и окликнула его. Он спал — так я вначале подумала. Я стала говорить ему всякие ужасные вещи, упрекать его в том, что он меня не любит и никогда не любил, потом — просить все забыть и начать жизнь сначала. Я обливалась слезами, умоляла, кричала, но он был глух. «Господи, — подумала я, — как же он толстокож и эгоистичен, как жесток, если ни мои крики, ни мои слезы не могут заставить его проснуться, сказать мне несколько утешительных слов!» Он не издавал ни звука. Я не могла понять, почему он так ведет себя. Или он чувствовал себя настолько оскорбленным, что игнорировал меня и не хотел даже смотреть на меня? Я легла рядом, прижалась к нему и обняла. Потом пошевелила, снова позвала, но он был нем. И тогда я встала…

Слезы душили Веронику. Не договорив, она дала им волю.

Бывает, что по роду моей деятельности мне приходится сталкиваться с людьми в то время, когда они находятся не в лучшем расположении духа. Частенько я видела и то, как люди дают волю слезам. Не скажу, что я к этому привыкла, но стала воспринимать потоки сырости философски. Я не спешила доставать носовые платки и не бросалась впопыхах к клиенту или собеседнику, чтобы подтереть ему сопли. Возможно, некоторые назовут это черствостью, но опыт показывал, что чем меньше проявлять внимания к рыдающему человеку, тем быстрее он успокоится.

Мадам Левицки тоже несколько наскучило утешать свою дочь. Она сидела, откинувшись на диванную спинку, уставившись отстраненным взглядом прямо перед собой, и лишь ее рука как бы машинально скользила вниз-вверх по плечу дочери.

Словно подтверждая мою теорию, Вероника на самом деле быстро успокоилась. Она осторожно промокнула глаза платочком, выпрямила спину и глубоко вздохнула.

— Вы можете говорить? — чтобы не показаться совсем уж невоспитанной, спросила я.

— Да, — еще не совсем твердым голосом сказала Вероника. — Прошу меня извинить, кажется, я говорила об Альберте?.. — она рассеянно посмотрела на меня.

— Дорогая, — помогла ей мать, приняв горделивую позу и взяв ее ладонь в свои руки, — ты остановилась на том, как пыталась разбудить Альберта, но, может быть, ты хочешь, чтобы я это сделала за тебя? Ведь я все знаю, — Левицки посмотрела на меня, — со слов дочери, разумеется.

— Не нужно, мама, я сама, — Вероника высвободила ладонь и заговорила более твердым голосом: — Я встала и почувствовала, что руки у меня в чем-то липком. Посмотрев на них, я увидела, что они все в крови. Только тогда я поняла, что Альберт мертв. Что он был мертв уже давно. Оцепенев, я глядела на окровавленные ладони, едва держась на ногах. Не знаю, сколько я так простояла, может быть, несколько секунд, а может, полчаса. Мое тело сковало словно морозом, хотя в комнате было довольно тепло. Когда я обрела способность двигаться, то бросилась в ванную. Я долго мыла руки, потом сбросила с себя одежду и встала под душ.

Вероника немного помолчала, как будто заново переживала случившееся. Затем взяла со столика сигареты и закурила.

— Я вернулась домой, — она сделала несколько затяжек, — и только оттуда позвонила в милицию, а потом матери. После этого со мной случилась истерика.

— Ну, ничего, — Эльвира обняла дочь за плечи, но та высвободилась незаметным движением.

— Не надо, мама, — попросила она.

— Вы ездили на дачу еще раз? — поинтересовалась я.

— Пришлось, — вздохнула она.

— Со слов вашей матери я поняла, что после клуба вы с Альбертом отправились к себе домой.

— Правильно, — кивнула Вероника.

— Как же он оказался на даче в ту ночь? — попыталась уточнить я.

— Мы с ним повздорили, — она нервно повела плечами, — и он решил побыть один.

— В чем заключалась причина вашей размолвки?

— Так, какая-то мелочь, — скривилась Вероника, — я уже не помню.

— Кто еще кроме вас знал, что Альберт отправился на дачу?

— Думаю, что никто, — резко ответила она и неприязненно посмотрела на меня.

— Но кто-то ведь приехал на дачу и застрелил его? — я сделала вид, что не замечаю ее раздражения.

— Что вы от меня хотите? — она облизнула пересохшие губы.

— Вы не в курсе, — я немного сменила тему, — когда умер ваш муж?

— Предположительно ночью, — кивнула она, — во всяком случае, мне так сказали.

— Ваш свекор сказал, что Альберта застрелили из его же собственного пистолета, это так?

— Наверное, — пожала она плечами.

— Оружие не нашли?

— Нет.

— Вашему мужу кто-нибудь угрожал?

— Я не знаю, — она побледнела и опустила голову.

— Степан Федорович сказал, — настаивала я, — что узнал об угрозах от вас.

— Да, — кивнула она, — Берти звонили несколько раз.

— Ваш свекор сказал, что были какие-то письма с угрозами.

— Кажется, что-то было, но я об этом не знаю.

— Вы не знаете сути угроз или предъявляемых требований?

— Я не помню, — покачала она головой.

У Вероники лихорадочно заблестели глаза. Не желая стать свидетельницей очередного приступа истерии, я предпочла разговор закруглить. Все, что мне требовалось для начала расследования, я узнала, поэтому, поблагодарив моих собеседниц, попросила позволения откланяться. Меня не стали упрашивать остаться на чашку чая, да мне и самой не слишком улыбалось провести в этой квартире еще какое-то время. Напоследок я взяла все адреса и телефоны, которые могли мне понадобиться, и, заявив, что могу еще не раз побеспокоить маму и дочь своим визитом или звонком, удалилась.

ГЛАВА 4

На улицу я вышла с чувством облегчения. Все-таки видеть чужие слезы не слишком приятно.

С сигаретой во рту я стояла возле машины и вдыхала свежий воздух, перемешанный с дымом. Пока что мне было не все ясно. Довольно невнятные ответы Вероники, прозвучавшие в конце нашего разговора, внушали определенные подозрения. Глупо, конечно, было надеяться после первого же визита выйти на след преступника, но кое-какие вопросы напрашивались сами собой. Например, кто еще кроме Вероники знал о том, что Альберт Дюкин будет в ту ночь находиться у себя на даче? Или — от кого могли исходить эти странные угрозы, о которых знала только Вероника?

В голове сам собой начал вырисовываться план действий. Я открыла дверку своей бежевой «девятки» и устроилась за рулем. Мой путь лежал в офис ТТС — Тарасовской телевизионной станции, там же была и сама студия, что несколько облегчало мою задачу. Проехав по центру города, я миновала новый рынок и начала подниматься в гору по извилистой асфальтированной дороге.

Телестанция Дюкина располагалась на вершине одного из холмов, на которых раскинулся Тарасов, в большом двухэтажном здании, где когда-то находился Дом быта нефтяников. Дом быта за время перестройки совсем захирел, и помещения, сдававшиеся вначале различным мелким фирмам и конторкам, в конечном итоге сумел выкупить Дюкин.

Свернув налево, я проехала около сотни метров между невысокими жилыми домами и остановилась на большой площадке перед стеклянным фасадом. На пилоне рядом со входом висела стильная медная табличка, говорившая о том, что здесь расположена телестудия.

Просторный холл первого этажа давно не знал ремонта, но когда я повернула к ведущей на второй этаж лестнице, то оказалась совершенно в другом мире. Стены были отделаны светло-кофейным мрамором с тонкими золотистыми прожилками. Ступени лестницы, сияющие ослепительной белизной, закрывала шикарная ковровая дорожка. Хромированное ограждение завершали полированные перила из красного дерева.

В нише перед лестницей был установлен стол, рядом на стене висел кнопочный телефон и переговорное устройство. За столом сидел крепкий молодой человек в белой рубашке и черном галстуке, с бэйджем на груди.

— Добрый день… Сергей, — я перевела взгляд с карточки на лицо охранника и улыбнулась.

Увидев меня, охранник оживился — скорее всего, я ему понравилась — и даже немного привстал со своего места, приветствуя меня. Это был приятный на вид парень, с простым славянским лицом, с темными настороженными глазами.

— Здравствуйте, — губы Сергея сами собой расплылись в улыбке, — вы к кому?

— Я по делу, — я показала ему лицензию частного детектива, — расследую убийство вашего шефа.

Благожелательное выражение на лице охранника сменилось сперва на недоверчивое, а потом на более уважительное.

— Вы договаривались о встрече? — спросил он.

— Еще не успела, — с сожалением произнесла я, — но ведь это можно исправить?

— Сейчас попробуем, — он снял телефонную трубку и, переговорив с кем-то, поднял на меня глаза. — Пройдите, вас встретят.

Поблагодарив Сергея, я зашагала по лестнице. Поднявшись на второй этаж, очутилась в небольшом холле, с одной стороны к которому примыкал длинный коридор. Сюда же выходили две стеклянные двери. Вскоре одна из них открылась, и передо мной возникла молодая женщина в темном брючном костюме, лицо которой мне показалось знакомым.

— Татьяна Александровна? — с сосредоточенной миной она шагнула мне навстречу.

Ее жакетик распахнулся, открыв закрепленный на пояске мобильный телефон.

— Это я, — кивнула я, усиленно вспоминая, откуда я ее знаю. — А вы?

— Ольга Зарубина, — слегка улыбнулась она, — я сурдопереводчик, но в последнее время я одновременно исполняла еще обязанности менеджера по рекламе.

«Конечно! — я чуть не ударила себя по лбу. — Я частенько видела ее лицо в нижней части экрана, когда Вероника Дюкина вела местную программу новостей „Тарасовский дневник“. Вот почему она показалась мне знакомой».

— Где мы можем поговорить? — спросила я.

— Пойдемте, — Зарубина бодрым шагом двинулась в глубь коридора.

Мы устроились в большой полупустой комнате, где на высокой стойке типа барной, только чуть повыше, был установлен небольшой телевизор. У противоположной от входа стены стояли диваны и пара журнальных столиков. В углах, в больших керамических кадках «росли» искусственные пальмы. На одном из столиков кто-то оставил открытую литровую коробку из-под кефира. Помещение, вероятнее всего, являлось комнатой отдыха. Пепельницы на столиках свидетельствовали о том, что здесь можно курить, поэтому я достала сигареты.

— Ну, — Зарубина села на диван, закинув ногу на ногу, — что вы хотите узнать?

Я сидела под углом к ней. У сурдопереводчицы был заостренный носик, который, казалось, вынюхивает все самое интересное и злободневное. Выкрашенные в светло-соломенный цвет волнистые волосы спадали на плечи, серо-зеленые глаза смотрели куда-то мимо меня. Тон, которым она задала вопрос, не слишком мне понравился, но мне сейчас было не до выяснения отношений. Я спокойно закурила.

— Что вы можете сказать о Дюкине? — безразличным тоном спросила я.

— Нормальный был мужик, — Зарубина пожала плечами и выпустила к потолку струю дыма. — Очень жаль, что так получилось.

— Вы были с ним в хороших отношениях?

— В отличных, — улыбнулась она, — поэтому я и стала менеджером, не все же время сидеть в нижней части экрана.

— Не могли бы вы немного пояснить, что значит «в отличных»?

— В отличных, — заявила Ольга, наклонившись ко мне, — это значит, что мы с ним великолепно понимали друг друга. Альберт Степанович не был глухим к нуждам старательных и расторопных сотрудников. Так что его предложение о менеджерстве было продиктовано исключительно тем, что он по достоинству оценил мою работу.

— Как вы узнали о его смерти? — невозмутимо продолжала я.

— Так же, как и все — Вероника позвонила на студию, — почему-то с подчеркнуто эмансипированным видом ответила моя собеседница.

— Когда это было?

— Утром, когда она его обнаружила, — сокрушенно вздохнула и вслед за тем как-то брезгливо поморщилась Зарубина. — Она предупредила всех — сказала, что не сможет вести вечерний выпуск новостей.

— Значит, с того самого злосчастного утра вы не видели Дюкину?

— Видела, — неприязненно усмехнулась Зарубина, — она вчера приезжала. Была в кабинете Альберта Степановича.

— Вы не знаете, зачем она приезжала?

— Понятия не имею… Но в конце концов она же была его женой. Может, какие-то личные вещи думала забрать или решила, что пришло время потихоньку осваиваться в новом кабинете… — Зарубина растянула рот в язвительной усмешке.

— Вы намекаете на то, что смерть Альберта Степановича была ей выгодна? — прямо спросила я, не сводя с лица Ольги испытующего взгляда.

— Сказать такое… — недоуменно приподняла она плечи, — что вы! Хотя… почему бы нет? — как-то вдруг оживилась и повеселела она.

— То есть вы считаете, что госпожа Дюкина могла быть заинтересована в смерти своего мужа? — не отступала я, добиваясь от нее конкретного ответа.

— Ну вы же не маленькая! — с насмешливым пренебрежением взглянула на меня Зарубина. — Кому достанется все это? — окинула она завистливо-злым взглядом помещение.

— Но Вероника Сергеевна любила своего мужа! — в интересах дознания горячо возразила я.

— Это ничего не меняет, — двусмысленно усмехнулась моя собеседница, — от любви до ненависти, как говорится…

— То есть вы намекаете на то, что у Вероники Сергеевны был повод возненавидеть своего мужа?

— Я не была вхожа к ним, — с ироничным прищуром ответила Зарубина, — могу судить об их отношениях только исходя из моего повседневного общения с ними на работе.

— И что же вы заметили?

— По-моему, Альберт Степанович пренебрегал Вероникой. Да она сама, честно говоря, жаловалась мне на это. Мы же с ней все-таки подруги…

При слове «подруги» я почему-то поморщилась — мне определенно не хотелось бы иметь такую особу, как Зарубина, в числе своих подруг.

— И как реагировала на такое пренебрежение со стороны мужа Вероника? — я затушила сигарету в пепельнице и взялась за другую.

— Как-как, — со смесью насмешки и раздражения передразнила меня Зарубина, — вот жаловалась мне, переживала, страдала, наверное. Но она сама виновата! — злорадно добавила она.

— Почему же это?

— Да мягкотелая она… Все перед ним лебезила, словно задобрить пыталась. А мужикам, им характер показывать надо! Уж лучше стервой быть, но только не такой душкой, о которую собственный муж готов при каждом удобном случае ноги вытереть! — с тайным ликованием изрекла Зарубина.

— И вы полагаете, что в один прекрасный момент Вероника Дюкина потеряла терпение и не смогла перенести очередное унижение?

— Возможно, — кокетливо пожала она плечами, — таким, как Альберт Степанович, командовать, конечно, было нельзя, но хитростью от него, думаю, многого можно было добиться.

— Вам виднее, — съехидничала я.

— Я говорю гипотетически, — резким тоном произнесла Зарубина, — с Альбертом Степановичем меня связывали исключительно деловые отношения. Да он вообще, как мне кажется, не был бабником. Умеренный и уравновешенный мужчина. Я уж Веронике говорила, что это, наверное, во всем его флегматичный темперамент виноват. Все-то он улыбается и шутит. Да только улыбка у него какая-то ленивая получалась. Он ведь и сотрудников увольнял именно с такой вот улыбочкой. Не нервничал, стекол не бил, в подчиненных предметами не кидался… — с шутливым жеманством дополнила она.

— Если я вас правильно поняла, любовницы у него не было?

— Думаю, что адюльтер — не его конек. Хотя кто его знает, — сощурила она свои зеленые глаза.

— Значит, если допустить, что госпожа Дюкина… — я дипломатично замялась, — …ну, вы понимаете меня… В таком случае причиной инцидента не могла стать ревность?

— Если принять во внимание, что Альберт Степанович не изменял ей, то нет. Я склонна думать, что он не изменял. Но кто поручится за это? Мужчина в расцвете лет, с приятной внешностью, положением, хорошими манерами… И потом, он в последнее время был особенно равнодушен к Веронике! Мне бы ее терпение! — насмешливо воскликнула она.

— Вы считаете Дюкину способной на убийство? — холодно посмотрела я ей в глаза.

— Вероника тиха и послушна, если можно так выразиться, — усмехнулась Зарубина, — но вы ведь сами знаете, в тихом омуте…

Она стрельнула в меня глазками, словно я была мужчиной, а она тщилась меня соблазнить.

— То есть при иных обстоятельствах, — долбила я в одну точку, — вы допускаете с ее стороны возможность…

— Не знаю, — бесцеремонно перебила меня Зарубина, — иногда ведь равнодушие хуже измены.

— А если учесть, что равнодушие подразумевает измену… — победоносно улыбнулась я.

— Бог его знает, — неожиданно добродушно сказала Зарубина, — Альберт Степанович был непростым человеком. Что на самом деле творилось у них в семье, кто может знать это? Почему бы вам не поговорить напрямую с Вероникой?

— Я уже беседовала с ней. И думаю, мне еще не раз придется обратиться к ней за разъяснениями. Просто она сейчас не в самом лучшем состоянии.

— Поня-ятно, — задумчиво протянула Ольга, вдруг отрешенно уставившись в пол.

— А как насчет врагов Альберта Степановича?

— Врагов? — зевнула сурдопереводчица.

— Госпожа Дюкина утверждает, что ее мужу угрожали. Вы ничего не знаете об этом?

— Нет, — округлила глаза Зарубина, — я ни разу не видела Альберта Степановича испуганным или удрученным. Иногда он бывал раздражительным, мрачноватым — когда ссорился с женой. Конечно, он не докладывал мне об этих ссорах. Но достаточно было взглянуть на Веронику, и все становилось ясно. Тем более что она частенько делилась со мною наболевшим!

— Ни звонков, ни писем? — не верила я.

— Ничего такого, — отрицательно покачала головой Зарубина, — хотя… Может, что-то такое и было, просто я не знала.

— А Вероника не говорила вам об этих угрозах в те моменты, когда изливала перед вами душу? — я сверлила ее недоверчивым взглядом.

— Нет, — уверенно ответила она, — может, не считала нужным?

Зарубина скептически пожала плечами, продолжая манерно пускать дым к потолку.

— А как выглядел Альберт Степанович в тот день, когда его убили? Вы не заметили в его поведении чего-нибудь странного?

— Наоборот, он весь сиял… Был немножко нервным, но это была, я бы сказала, какая-то радостная нервозность. Скорее, просто волнение. Словно он ожидал свидания или еще чего-нибудь в этом роде, — с недоумением в глазах сказала Зарубина.

— Вот как? — удивилась я.

— Ему кто-то звонил, когда я вошла к нему в кабинет, это было часов в десять утра, он стал еще более возбужденным. Но я, сами понимаете, не смела спросить, кто звонил и в чем дело. Я просто умею читать по лицам… — приподняла подбородок и с холодной усмешкой посмотрела на меня сурдопереводчица.

Мне стало немного не по себе: что же эта завистливая и расчетливая, как мне казалось, особа могла прочесть на моем реагирующем на малейшие нюансы лице?

— А вскоре он уехал и вернулся только к обеду. Выглядел он усталым, но вполне удовлетворенным, — с ядовитой усмешкой проговорила Зарубина, — не знаю уж, что на него так повлияло. Да мне, в принципе, было на это наплевать. Хотя настроение шефа всегда важно, — официальным тоном закончила она.

— Хорошо. Большое вам спасибо, — поблагодарила я Зарубину. — Теперь мне бы хотелось переговорить с секретаршей Альберта Степановича, это возможно?

— Разумеется, — Зарубина поднялась с дивана и пошла по коридору.

Я последовала за ней, по дороге наблюдая за плавным покачиванием ее округлых бедер. Вскоре мы вошли в небольшую, со вкусом обставленную комнату, слишком колоритную, чтобы, на мой взгляд, называться приемной. Но именно приемной она и была. За столом из светлого дерева сидела смазливая брюнетка лет двадцати пяти. Ее собранные в хвост волосы отливали синеватым блеском. Внешние уголки глаз были чуть приподняты, что сообщало ее взгляду лукавое выражение. Белая блузка подчеркивала черноту ее волос и глаз.

— Валечка, — сюсюкающим голосом обратилась к ней Зарубина, — это частный детектив Татьяна Иванова, она расследует обстоятельства смерти Альберта Степановича. Хочет с тобой побеседовать.

Брюнетка благожелательно посмотрела на меня и кивнула. Зарубина вышла из приемной.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Слушаю вас, — брюнетка с интересом смотрела на меня.

Я спрашивала ее о том же, о чем и Зарубину: поведение Альберта Степановича в последние дни, его отношения с женой, его недоброжелатели, если таковые были, люди, с которыми он общался. Среди последних мне были названы фамилии руководителей тарасовских газет, бизнесменов, журналистов, директора салона красоты «Марио» и так далее. На мой вопрос о врагах она ответила таким же недоумением, с каким несколькими минутами раньше это сделала Зарубина.

— Госпожа Зарубина сказала мне, что в воскресенье, — я выразительно взглянула на Валечку, — Альберт Степанович был очень оживлен, а потом и напряжен. Ему кто-то позвонил с утра, и он тут же уехал. Вернулся на работу к обеду. Вы ведь соединяли своего шефа с теми, кто ему звонил…

— Да, если ему не звонили напрямую. У него ведь два телефона.

— Насколько я поняла, со многими деловыми людьми у него были приятельские и даже дружеские отношения. Означает ли это, что они звонили ему по прямому телефону?

— Были те, что звонили напрямую, например, Глеб Шумер, директор салона «Марио», а некоторые, например, Николай Николаевич Волков, главный редактор «Тарасовского бомонда», всегда просил меня соединить его с Альбертом Степановичем.

— Кто звонил вашему шефу в воскресенье утром?

— Волков, Сарычев Марк Григорьевич, Ногин Денис Александрович, потом жена… — Валентина читала по журналу.

Я уже знала, что Сарычев — руководитель газеты, принадлежавшей Дюкину, которая носила претенциозное название: «Момент истины», а Ногин — директор банка «Тарасовкредит».

— Все они звонили с утра?

— Да, — кивнула Валя.

— В какой последовательности?

— Волков, Ногин, потом Сарычев… — Валя немного приуныла.

— А госпожа Дюкина, разве она не звонила по прямому телефону?

— Звонила, — бестолково ответила Валя, — но позавчера, я очень хорошо это помню, она позвонила по этому телефону, — показала она глазами на стоящий перед ней черный нарядный «Панасоник», — и попросила меня соединить ее с Альбертом Степановичем.

— Они долго говорили?

— Минут пять, не больше.

— С другими абонентами ваш шеф был также краток?

Валя кивнула.

— И последнее: мне нужны реквизиты Волкова, Сарычева и Ногина, — местонахождение салона «Марио» я знала, а потому не стала любопытствовать, как мне найти Шумера.

Записав телефоны и адреса контор, я поблагодарила Валечку, сообщившую мне на прощание, что Дюкина в воскресенье вечером была сама не своя, но новости вычитала сносно. Альберт Степанович пригласил жену в кабинет, как только та приехала на студию, и о чем-то разговаривал с ней несколько минут, после чего они оба вышли: Вероника — с озабоченным лицом, а Альберт Степанович был спокоен.

Следующим моим собеседником был зам Дюкина, Сухарев Леонид Геннадьевич. Он оказался интеллигентного вида мужчиной лет пятидесяти, с седеющей шевелюрой, изысканной бородкой и усами, подтянутым и любезным. Его я доставала на предмет возможных недругов Дюкина. Он не знал таковых, то есть тех, кого можно было заподозрить во враждебных чувствах, в ненависти или злобе по отношению к Альберту Степановичу. Я поспрашивала его также насчет тех господ, фамилии которых мне назвала Валентина. Он дал каждому из них краткую характеристику, в меткости и точности каждой из которых посоветовал убедиться на личном опыте. О Дюкиной Леонид Геннадьевич высказывался как о приятной во всех отношениях женщине, мягкой, приветливой, старательной, любящей своего мужа и во всем помогающей ему.

Я пообщалась еще с полдюжиной работников телестудии, но так и не могла прояснить ряд вопросов, терзающих меня. Первым из них был вопрос о недругах и завистниках Дюкина, присылавших ему угрожающие письма. Выйдя из студии и сев в машину, я набрала номер квартиры Дюкиных. Трубку взяла сама Вероника.

— Да.

— Извините, это опять я. Вы говорили об угрозах в адрес мужа, но никто из сотрудников ТТС не может сказать чего-либо конкретного на этот счет.

— Вы думаете, я вру? Можете приехать и своими глазами посмотреть на эти письма, — с апломбом заявила она.

— Именно об этом я и хотела вас попросить, — обрадовалась я.

— Через полчаса я уезжаю на студию, так что…

— Я буду у вас через пять минут.

Швырнув трубку на сиденье, я во весь опор «поскакала» к Дюкиной. За эти пять минут я многое передумала. Вернее, думы мои сводились к смутным догадкам и бесконечной череде вопросов, которые я с дотошностью и беспощадностью ставила себе. Мне еще не хватало информации, чтобы выстроить цепь произошедших событий. Мне необходимо было пообщаться со всеми этими воскресными абонентами Дюкина, потому что между его волнением, о котором свидетельствовала Зарубина, и тем, что случилось с ним ночью с воскресенья на понедельник, я, основываясь пока только на интуиции, прозревала таинственную связь. Я жаждала фактов, а потому после визита к Дюкиной решила прямым ходом отправиться к Шумеру, Ногину, Сарычеву и Волкову. Возможно, сегодня мне не удастся побеседовать со всеми, потому что день начал плавно клониться к закату.

ГЛАВА 5

Мне снова пришлось обращаться к охраннику. Но он мне сказал, что Дюкина предупредила его насчет меня.

Дюкина встретила меня суховатой улыбкой и слабым кивком. Она предложила мне все то же неудобное кресло в гостиной и, поставив передо мною пепельницу, вышла в соседнюю комнату. Вскоре она вернулась. Подойдя к столику, на котором по-прежнему в вазе желтели хризантемы, она растерянно посмотрела на меня. В руках у нее ничего не было, поэтому я подняла на нее вопросительный взгляд.

— Они куда-то исчезли.

— Письма? — уточнила я, хотя и так уже было все понятно.

— Да, — она опустилась на диван напротив меня.

— Куда же они могли исчезнуть? — все это становилось, мягко говоря, странным.

— Понятия не имею, — она скрестила руки на груди.

— Кто-то украл их? — я закурила, краем глаза следя за реакцией Вероники.

— Наверное, — она пожала плечами. — Прошу прощения, но я должна собираться, у меня скоро эфир.

Она поднялась и направилась в спальню.

— Минуточку, — я двинулась за ней, — давайте еще кое-что уточним.

— Я же сказала, мне нужно одеться, — Вероника вошла в спальню, я не отставала.

— Когда вы видели письма последний раз?

Дюкина ответила не сразу. Сперва она скинула синий атласный халат, в который была одета, и принялась торопливо просовывать руки в рукава белоснежной блузки. У нее было неплохое тело, правда, на мой взгляд, она была чересчур костлява.

— Последний раз я видела письма, — она никак не могла застегнуть манжет, — несколько дней назад, когда разбирала свои бумаги.

— Вы не показывали их своему мужу?

— Нет, — она резко обернулась ко мне, — а что, должна была?

— Письма были адресованы вам? — я не стала отвечать на ее вопрос.

— Альберту, — она наконец справилась с манжетами и начала натягивать узкую юбку.

— Тогда почему вы их вскрыли? — я поискала глазами пепельницу и, не найдя, стряхнула пепел в горшок с кротоном.

— Это мое дело, — огрызнулась она, — не нужно читать мне мораль.

— Не собираюсь, — усмехнулась я про себя. — Тогда скажите, почему вы не сказали про письма милиции?

— Они не спросили, а сама я про них не вспомнила, мне было не до того.

— Сколько их было и что они собой представляли?

— Три, то есть два, — Дюкина оправила юбку и достала из шкафа жакет. — Это были короткие письма, составленные из вырезанных из газет букв.

— Вы помните их содержание?

— Не точно, — она не смотрела на меня, но я видела, что она поморщилась, словно от зубной боли. — Что-то вроде: «Откажись от руководства каналом, или ты покойник».

— И вы не показали письма мужу? — спросила я. — Вы хоть понимаете, что этим вы, возможно, приблизили его смерть? Почему вы не сообщили об угрозах мужу?

— Не хотела его волновать, — Вероника застегнула жакет на все пуговицы и вышла из комнаты. — Я опаздываю к эфиру, — обернувшись ко мне, бросила она.

— Ладно, — я догнала ее в прихожей, — у меня тоже есть дела, но думаю, что нам еще предстоит встретиться.

— Пожалуйста, — она сняла с вешалки легкий плащ из микрофибры.

Я не стала ждать ее и вышла первой. На выходе из подъезда я кивнула охраннику, пересекла двор и села в машину. Дюкина появилась буквально следом за мной. Она села за руль новенького бледно-лимонного «Хендая», и машина сорвалась с места.

* * *

Посидев немного свободно откинувшись на спинку сиденья, я достала мешочек с гадальными костями и высыпала их на «Атлас автодорог», который всегда лежит у меня в машине. Выпало: 2+18+27 — «Если вас ничто не тревожит, готовьтесь к скорым волнениям».

Предсказание было довольно расплывчатым, и я не знала, как мне к нему относиться. Нельзя сказать, что меня совсем уж ничего не тревожило, но и особых волнений я не испытывала. Просто в этом деле было много странностей. Мне казалось, что все, с кем я сегодня разговаривала, что-то от меня скрывают, а что — понять не могла. Решив, что иногда лучше общаться не с людьми, а посмотреть на то, как они живут, на окружающую их среду, я нашла в записной книжке адрес сурдопереводчицы, который мне дала секретарша Дюкина, и тронулась с места. Я могла спокойно осмотреть ее квартиру, пока она будет занята на работе. Почему я решила отправиться именно к ней? Потому что, откровенно говоря, считала ее особой, не способной поддерживать с Дюкиным чисто деловые отношения. Ее зависть и кокетство наводили на мысль, что она предприняла не одну попытку столкнуть своего шефа с пути добродетели.

Дом, где располагалась квартира Ольги Зарубиной, был обычной «хрущевкой», которая стояла в ряду таких же невзрачных серых пятиэтажек в паре километров от аэропорта. Оставив машину на маленькой площадке возле трансформаторной будки, я подошла к подъезду. На подъезде была установлена стальная дверь, запиравшаяся на ключ. Конечно, ключ — это надежнее, чем кодовый замок, но вот гостям это создавало определенные неудобства; они должны были как-то предупреждать хозяев о своем приходе.

Осмотревшись вокруг и никого не заметив поблизости, я достала набор отмычек и приступила к первому этапу проникновения. Он завершился буквально через минуту. Чтобы не вызвать подозрений, пришлось еще немного потрудиться и запереть дверь с внутренней стороны. Зато теперь я совершенно спокойно могла действовать дальше. В подъезде недавно сделали ремонт: было чисто и пахло свежей краской. Я поднялась на третий этаж, надела тонкие хлопчатобумажные перчатки и приступила ко второму этапу операции. Замок в квартиру Зарубиной уступил моему натиску через две с половиной минуты. Осторожно закрыв за собой дверь, я очутилась в квартире, типовая планировка которой была немного изменена.

Узкая прихожая казалась гораздо шире, так как в ней не было вешалки. Ее заменял встроенный шкаф, находящийся напротив входной двери. Я свернула направо и очутилась в маленьком холле, ведущем на кухню. Кухню я оставила на потом и пошла налево, в гостиную, служившую одновременно и спальней. Как я поняла, раньше это была двухкомнатная квартира, но перегородка, разделявшая комнаты, была убрана, и теперь я стояла в большой, шесть на пять метров комнате, пол которой был застелен мягким ковром ярких тонов. Здесь были «Панасоник» с экраном средних размеров, музыкальный центр «Шарп», большой сексодром под балдахином у дальней стены, встроенный шкаф, торец которого выходил в прихожую, и даже семь фарфоровых слоников на серванте, заставленном хрусталем.

На кресле, стоявшем перед телевизором, я обнаружила пульт дистанционного управления. Включив телевизор, я стала перебирать все каналы подряд, пока не нашла ТТС. Там как раз началась программа теленовостей. Вероника Дюкина в том самом костюмчике, в который она облачалась во время нашего с ней разговора, вела передачу. В нижнем углу экрана Ольга Зарубина, тщательно артикулируя губами произносимые фразы и помогая себе руками, синхронно переводила текст для глухонемых. Я убавила звук, чтобы не привлекать внимания соседей, и приступила к осмотру квартиры. Взгляд мой упал на столик рядом с кроватью, на котором стоял телефон с автоответчиком. Перемотав пленку, я включила воспроизведение. На то, чтобы прослушать сообщения, у меня ушло минуть десять. Одно из них меня очень заинтересовало. Я снова перемотала пленку и прослушала его еще раз.

— Лелек, — как я поняла, это был баритон Альберта Дюкина, — Вероника настояла на том, чтобы я отправился вместе с ней на выставку ее мамаши, я тебе говорил, что та прилетела вчера из Франции. Твой сотовый заблокирован, постараюсь еще раз позвонить тебе, как только освобожусь. Мне не звони. Думаю, что смогу освободиться только к ночи. Буду ждать тебя на даче.

На этом сообщение заканчивалось. Я собралась было поразмыслить о том, что услышала, как запиликал мой мобильник.

— Алло, — я поднесла трубку к уху.

К своему удивлению, я узнала голос Лапидуса.

— Танька, — Коля был сильно возбужден, — ты смотришь телевизор?

— Как тебе сказать, — я подняла глаза на светящийся экран, — можно сказать, что смотрю.

— Дюкина в прямом эфире призналась, что укокошила своего муженька, — кричал Лапидус в трубку, так что мне пришлось слегка отстранить ее от уха.

Я схватила пульт и прибавила громкость.

— Да, я убила его, — говорила Вероника, — двумя выстрелами из пистолета. Я не могла выносить его презрительного ко мне отношения. Он меня просто не замечал. Все мои попытки, предпринятые для того, чтобы наладить семейные отношения, оказались безуспешными. Вечером в воскресенье мы поругались из-за какой-то ерунды, и Альберт уехал на дачу. Я не находила себе места, не спала почти до трех ночи, потом поехала к нему, решив, что должна, наконец, вызвать его на разговор. Но Альберт не пожелал со мной разговаривать, начал оскорблять. Тогда я схватила пистолет, который лежал на камине, и дважды выстрелила в него. Я не отдавала отчета в своих действиях, на меня словно что-то нашло. Потом я положила его тело на диван и уехала домой.

Дюкина продолжала свои признания, Зарубина, оторопь которой уступила место тайному злорадству, переводила, то и дело удивленно вскидывая ресницы и растягивая рот в полуидиотской улыбке, а я поняла, что Коля что-то орет мне в трубку.

— Да, да, — пробормотала я, — я все вижу.

— Господи, — верещал Лапидус, — прям как на Западе. Что же это такое творится?

— А я откуда знаю? — отмахнулась я, тупо глядя в экран.

— То есть как это не знаешь?! Ты же детектив, объясни мне, такое вообще бывает… то есть, я хотел сказать, в твоей практике такое было хоть раз? — возопил Коля, но я уже отключила связь.

В моей практике, честно говоря, еще и не такое бывало! Набрав номер Степана Федоровича, я принялась ждать. Дюкин ответил не сразу. Я насчитала семнадцать гудков, прежде чем он взял трубку.

— Это Иванова, — проговорила я, не давая волю волнению, — здесь по нашему делу открылись кое-какие обстоятельства, думаю, что вы больше не нуждаетесь в моих услугах. Так что я считаю наши отношения завершенными. Будете ли вы настаивать, чтобы я вернула вам аванс?

— Вздор, — возмущенно рыкнул Степан Федорович, — Вероника на это не способна. Продолжайте работать.

— Простите, — я едва сдерживала раздражение, — но это по меньшей мере глупо.

— Я удваиваю ваш гонорар, — твердо произнес Дюкин-старший.

Эти слова приятно согрели мне душу, но я решила расставить все по местам.

— Хорошо, — сказала я размеренным голосом, — я буду заниматься поисками убийцы вашего сына, но вы должны дать мне письменное подтверждение, что я получу свои деньги даже в том случае, если будет установлено, что убийцей является его жена.

— Приезжайте, я все приготовлю.

Я снова уставилась в экран, на котором лицо Дюкиной, перекошенное от неистовой ненависти и горечи, дергалось, точно его что-то раздирало изнутри.

— И вот я приехала домой… — она надрывно всхлипнула, — и только тогда поняла, что произошло… Нет, не поняла, — судорожно поправила она себя, — просто мне стало невыносимо тоскливо. Я подумала, что Альберт уже никогда не приедет с дачи, никогда не сядет в свое любимое кресло…

При этой истерической реплике я вдруг представила себе те неудобные кресла из белой кожи с поблескивающими закругленными подлокотниками, на одном из которых я имела несчастье сидеть, и с иронией подумала: какое из этих белых чудищ было «любимым» креслом Альберта Степановича? Или в доме имелись другие, более комфортабельные?

— Я не хотела этого, видит бог, не хотела, — скулила Вероника, — все произошло, как во сне. Я любила своего мужа, я не желала ему зла… Но он… — губы ее задрожали пуще прежнего, — он прези… — она разрыдалась.

И в ту же минуту на экране появилась заставка. Друг за другом поплыли открыточные виды Тарасова: набережная, консерватория, проспект, здание горадминистрации, площадь Революции.

Я нажала на пульт и пошла в прихожую. Я представляла, какое смятение царит на студии. Может, Дюкина рассказала бы еще много интересных вещей, но ее «выключили».

Проделав с замками все необходимые манипуляции, я очутилась на улице. Сев в свою «девятку», прямиком отправилась к моему заказчику.

Честно говоря, ситуация была не из самых ясных, даже если учесть признание Дюкиной. Тем не менее два звена одной цепи: факт любовной связи Дюкина с сурдопереводчицей и его убийство, совершенное Вероникой, казалось, следовали друг за другом. Вполне возможно, что, отправившись на дачу и застукав там мужа с Зарубиной, она выстрелила в Альберта, движимая ревностью и ненавистью. Так что же это получается? Убийство на любовной почве?

Но Дюкин-старший упорно отказывался верить тому, что Вероника могла убить мужа. Это упорство еще, конечно, не означает, что он прав и Дюкина ни при чем. Но для того, чтобы приняться за расследование этого дела, я тоже должна опираться на веру в невиновность последней. А этой веры как раз у меня и не было. Нет, я знаю, что порой, признаваясь в чем-то страшном и постыдном, люди хотят лишь привлечь к себе внимание, что на самом деле они не совершили и десятой доли того, в чем признаются. Всякое бывает, но с Дюкиной…

Могла ли я допустить, что Вероника, не имея никакого отношения к убийству мужа, но признавшись в этом убийстве, хотела лишь выказать себя великой во зле, потому что быть великой в добре было ей не по силам? И поэтому затеяла весь этот спектакль с признанием? В любом случае, я должна с ней поговорить и как можно скорее.

Степан Федорович принял меня в своей мрачной квартире, облаченный в темно-синий костюм. Он был сосредоточен и немного раздражен.

— Я думаю, вы тоже не верите в этот бред, — безапелляционно заявил он, едва я заняла массивное кресло с изумрудной обивкой, — иначе вас бы здесь не было.

Он прошил меня «кинжальным» взглядом, точно сомневался в моей порядочности. Я выказала полную невозмутимость, сделав максимальное усилие, чтобы он не заметил моего душевного колебания.

— Я плачу вам четыреста долларов в день, а вы доказываете, что Вероника не имеет никакого отношения к этому грязному делу.

Он снова смерил меня быстрым, пронизывающим взором и, криво усмехнувшись, открыл бумажник, который держал в руках. Пока он отсчитывал купюры, я соображала, стоит ли ему говорить об измене его сына с Зарубиной или лучше воздержаться. Наконец я решила ничего ему не говорить. Успеется еще. Меланхоличным жестом я опустила доллары в карман и посмотрела на Дюкина ясным, как слеза ребенка, взглядом.

— Степан Федорович, — я хотела полностью оградить себя от возможных недоразумений, которые могли возникнуть впоследствии, в связи с моим согласием продолжать начатое дело, — я должна уточнить вашу формулировку.

— Ну, — он недовольно посмотрел на меня.

— Вы платите мне четыреста долларов в сутки за то, что я найду убийцу вашего сына. Прошу вас учесть, — твердо произнесла я, — что им может оказаться и ваша невестка. Это вы должны подтвердить письменно.

— Хорошо, — поморщился он, — пусть будет так.

Он выудил откуда-то чистый лист, достал из кармана костюма ручку «Паркер» с золотым пером и размашистым почерком написал то, что я от него требовала.

— И еще, — добавила я, — мне нужно срочно побеседовать с Вероникой Сергеевной.

Он нетерпеливо вскинул свои густые брови.

— Она уже в КПЗ, — холодно бросил он, — звонила мне оттуда, просила помощи. Я должен сделать один звонок… Думаю, мне удастся устроить вам встречу с ней.

Я сделала вид, что рассматриваю обложку лежащего на журнальном столике «Вокруг света», а он вышел из гостиной. Минуты через три он вернулся еще более озабоченный и сумрачный.

— Вы можете с ней встретиться. Она в Октябрьском РОВД. Дежурному скажете, кто вы. Он уже предупрежден о вашем визите. Если вдруг вместо него будет кто другой, скажете, что вам дал разрешение полковник Воронин.

— Спасибо.

* * *

Помещения Октябрьского РОВД, где я вскоре оказалась, просто подавляли. Метлахская плитка на полах, неровные стены, выкрашенные в ярко-синий цвет, кресла, как в старых кинотеатрах, с сидений которых свисали клоки порванного и вытертого дерматина, огороженное деревянными перилами пространство, где пребывал лысоватый дежурный в звании сержанта, — все это открылось моим взорам, как только я перешагнула порог этого мрачного заведения. За черной металлической решеткой я увидела бледную Дюкину и еще какую-то неряшливо одетую женщину с синяками под глазами и жесткими всклокоченными волосами, казалось, не знакомыми ни с мылом, ни с шампунем. Женщина с интересом косилась на Дюкину, а та полностью ушла в себя, не замечала никого и ничего.

— Здравствуйте, — обратилась я к сержанту, — моя фамилия Иванова.

Он одарил меня одним из тех недоверчиво-снисходительных взглядов, которыми обычно смотрят милиционеры на человека, пришедшего подать заявление на соседа-хулигана. Потом медленно поднялся, словно он жутко устал, и, поигрывая ключами, направился к клетке. В этот момент в помещение вошла ватага молодых служителей порядка. Они отборно матерились, но, заметив меня, сбавили обороты. Я краем глаза оценила их небрежную походку и издевательские улыбочки. У одного было до жути простонародное веснушчатое лицо, лица троих других поражали грубостью черт, которые в совокупности с общим презрительно-насмешливым выражением делали их вульгарными до безобразия. Они воззрились на меня, словно на диковинную птицу из сказки. Пройдясь взорами по моей ладной фигуре, удовлетворенно перемигнулись и заржали. Один из них отпер боковую дверь, и они всем скопом прошли в комнату, с демонстративно гордым и независимым видом захлопнув за собой дверь.

— Дюкина, — обратился сержант к Веронике, выводя ее из состояния транса, — к вам пришли.

Дюкина вздрогнула и подняла глаза. Видно, мое появление было ей глубоко безразлично, потому что она равнодушно отвернулась.

Сержант открыл клетку и замер с ключами в руках. Я вошла. Он же, заперев клетку, неспешной походкой направился на свое рабочее место. Я села рядом с Дюкиной на деревянную лавку и осторожно взглянула на нее.

— Меня прислал к вам ваш свекор. Он не верит в то, что вы убили его сына, вы меня слышите?

Я повернулась к ней всем телом. Она отрешенно смотрела на меня, словно я была врачом, а она душевнобольной. По ее лицу было заметно, что она испытывает горечь разочарования. Я предположила, что ее досада вызвана тем, что она просчиталась с эффектным шагом, осуществленным ею на телевидении. Она, наверное, думала, что вокруг будут сновать любопытные журналисты и коллеги, но оказалось так, что она теперь сидит в заплеванной клетке одна, если не считать милого соседства «синеглазки» со всеми признаками долгого бомжевания. Эта дамочка, кстати, проявляла бешеный интерес к нашей едва начавшейся беседе. Она не просто косилась, она сверлила нас своими опухшими глазами, которые словно вылиняли от неумеренного потребления спиртного. Женщина шмыгнула носом и грубо вмешалась в наш разговор:

— Да ты че к ней пристала, видишь, не в себе она. Говорит, мужа кокнула. Ну и че — запросто!

— Вас, простите, как зовут? — невозмутимо полюбопытствовала я.

— Клава, — с подъемом произнесла она, обрадованная тем, что привлекла к себе внимание.

— Очень приятно, — язвительно улыбнулась я, — я вас попрошу не мешать нам.

— А я и не мешаю, — обиделась Клава.

— Кш, — брезгливо прошипел дежурный, — заткнись!

Клава поджала бледно-сиреневые губы и, закинув ногу на ногу, отвернулась.

— Вы действительно застрелили Альберта Степановича? — вполголоса спросила я Дюкину.

Не поворачиваясь ко мне, она кивнула. И тут же разрыдалась.

— Милиция нашла пистолет, из которого вы стреляли? — произнесла я.

— Нет, — сухо проронила Дюкина.

— Почему? Вы его спрятали?

— Нет… не помню… — Дюкина утирала слезы свернутым в комок платком.

— Как это произошло?

Она посмотрела на меня, как затравленный зверь.

— Я буду говорить с милицией. Меня обещали допросить, — она устремила жалостливый взор к дежурному.

— Вы и мне тоже должны все рассказать. Ваш свекор хочет вас спасти, он уверен в вашей невиновности, — сказала я.

— Я убила его, — с обреченным видом проговорила она и, снова дернувшись всем телом, заревела.

— Как это случилось? Вы приехали на дачу ночью?

Она кивнула словно марионетка.

— Вы застали его с другой женщиной? — продолжала я выпытывать.

— Нет, он был один, — прорвалось сквозь всхлипы и завывания.

— У вас произошел скандал?

— Да. А потом… — она заливалась слезами, — потом… я… убила его.

— Из его оружия?

Дюкина опять кивнула.

— И где оно?

— Не помню! — с неожиданным ожесточением выкрикнула Вероника. — Я приехала домой и стала фотографировать его вещи — непонятно зачем. Мне было так одиноко, так одиноко… — она уже не вытирала слез.

Я смотрела, как трясутся ее губы, и во мне поднималась волна странной щемящей жалости, желание помочь несчастной. Я превозмогла себя и решительно произнесла:

— Вы должны вспомнить в интересах следствия. Вы выкинули пистолет?

— Не помню, — заладила Дюкина, — ничего не помню! Помню только, как я стояла перед Альбертом — он лежал на кровати — и умоляла его выслушать меня. Но он… он сказал, что, что бы я ни говорила, как бы ни просила, он все равно со мною разведется. Это было невыносимо! — взвизгнула она.

Дежурный стал проявлять беспокойство, он беспрестанно поглядывал в нашу сторону, словно мы были два сорванца или душевнобольных, отданных ему под опеку.

— Вы знали, что у него есть любовница? — прямо спросила я.

— Да, — задыхаясь, выпалила плачущая Вероника, — эта маленькая дрянь… эта…

— Вы застали мужа на даче с ней? — не унималась я.

— Нет! — крикнула Дюкина. — Он был один.

— А вы знаете, что он должен был с нею встретиться на даче в воскресенье ночью?

Дюкина вытаращила глаза.

— Вижу, что нет, — спокойно констатировала я, — во сколько вы приехали на дачу?

— Кажется, после трех ночи, — устало выдохнула Вероника, сразу как-то обмякнув и постарев, — он уже лег спать. Свет был потушен, но я знала, что он не спит. Потому что он сразу откликнулся на мой голос… как только я перешагнула порог спальни. Я сказала, что приехала за снотворным. На камине лежал его пистолет, рядом с таблетками. Но я не придала этому значения. Я хотела помириться с Берти, лечь с ним в постель, чтобы ощутить тепло его тела, чтобы не стоять одной посреди тускло освещенной комнаты, чтобы… — она запнулась.

— Итак, — хладнокровно подытожила я, — вы хотели помириться, а он требовал развода.

— Да, — с упрямым видом произнесла Дюкина, — но вначале я просто говорила ему, что не могу без него жить, что он нужен мне как воздух, что он для меня все… — она опустила голову на грудь, — я не хотела его убивать…

Похоже, Дюкина нашла во мне замену всем журналистам и коллегам с телевидения.

— Я думала скрыть это, но чувства переполняли меня, и я не выдержала! — глаза Вероники злобно сверкнули. — Эта смазливая сурдопереводчица тоже хотела нашего развода. Рассчитывала женить Берти на себе! Но нет, — плотоядно улыбнулась она, — этого я допустить не могла. Я стала женой Берти, когда он находился в депрессии, и решила оставаться ею до конца. Мне… да… — она сквозь слезы с мученическим торжеством посмотрела на меня, — я вышла за Берти замуж и не намерена была уступать его кому бы то ни было!

В эту минуту я была уверена, что именно Дюкина убила своего мужа. В ее голосе было столько болезненной гордыни, столько тайного злорадства и страсти, что я мысленно похвалила себя за проявленную осторожность и предусмотрительность в отношении этого расследования. Вовремя взяла расписку со Степана Федоровича. У меня не оставалось сомнений в том, что Альберт Степанович пал от руки разгневанной и ревнивой жены.

— Вы выстрелили в него… — решила я ускорить повествование, придав ему динамику строгой последовательности фактов.

— Да, два раза, — с остекленевшими глазами сказала Дюкина, снова вдруг уйдя в себя, — я выстрелила в него, а потом легла рядом… Сама не зная, что делаю, легла рядом…

— А пистолет? — едва скрывая раздражение, спросила я.

— Выкинула, наверное… — с отсутствующим видом произнесла Дюкина.

— В каком месте?

Дюкина давно перестала плакать. Она повернула ко мне голову и непонимающе уставилась на меня.

— Не знаю, — она истерически захохотала, — разве мне было до того!

Я вздохнула и непроизвольно встретилась взглядом с бомжихой. Та, видно, торжествовала по поводу того, что Дюкиной удалось повергнуть меня в замешательство. На ее губах застыла ехидная усмешка.

— Муж не сказал вам, как провел время на даче до вашего появления? — сделала я попытку зайти с другого фланга.

— Нет, я не спрашивала его, — холодно процедила Вероника.

— А между тем у него была Зарубина…

— Мне это не интересно, — с презрительной гримасой проговорила она.

Я недоумевала по поводу того, почему она скрывает местонахождение пистолета. Или она действительно не помнит, куда его дела, или ее память блокирована из-за того, что сам факт убийства настолько значим для нее, для всей ее жизни, что она пренебрегла такой протокольной мелочью, как орудие убийства? Или просто потешается, таким образом показывая другим, что для нее разные там милицейские штучки — ничто по сравнению с той трагедией, в которой ей была отведена ведущая роль? Своего рода истерия…

— Постарайтесь вспомнить: вы стреляете, опускаете руку с пистолетом. Может быть, потом кладете его в сумку?

— Не знаю, — пожала она плечами с нарочито беззаботным видом, — какое мне до этого дело?

— А те письма с угрозами?

— Их сочиняла я, — издевательски ухмыльнулась Дюкина.

Ее лицо вдруг сразу утратило миловидность, став похожим на маску. Неестественная веселость этой маски была сродни вульгарности. Я догадывалась, что под этой маской скрывается страшное отчаяние, которое Дюкина в целях выживания старательно гримирует под знающую себе цену решимость, демонстрируя гордое смирение со своей тяжелой участью.

— Для чего вы их сочиняли?

— Чтобы досадить Берти, — загадочно и сладострастно улыбнулась она, — первое из них я написала после того, как он заговорил о разводе.

— Он их показывал вам, говорил о них?

— Нет, — судорожно засмеялась она, — но, — она поправила свою длинную челку, — однажды я подкралась к нему и увидела, как он читает одно из них, самое последнее. Он был вынужден сообщить мне об угрозах. Ох, как же я развлеклась, как мне было весело! А потом вдруг стало нестерпимо жаль Альберта, да и себя жаль, — упавшим голосом добавила она.

— Значит, письма с угрозами все-таки были? — решила уточнить я.

— Были, — кивнула Дюкина.

— Где же они теперь?

— Я их уничтожила.

— Когда?

— На следующий день после смерти Альберта, — Дюкина шмыгнула носом и уставилась в дальний угол помещения.

— Для чего?

— Сначала я не хотела, чтобы узнали о моей причастности к убийству, — ответила она, — а письма были косвенным доказательством. Ведь так?

— Ладно, допустим, — не ответив на ее вопрос, я сделала вид, что согласна с доводами, — сегодня утром вы сказали мне, что у вас с мужем были хорошие отношения. Зачем вы мне лгали?

— По той же самой причине, — немного помолчав, спокойно сказала она. — Мне была выгодна его смерть, так как если бы мы развелись, мои доходы сильно бы сократились, а я уже привыкла жить в достатке, не задумываясь, на что завтра купить буханку хлеба.

— У вас были когда-то трудные времена? — недоверчиво спросила я.

— Конечно, — она коротко кивнула, — мама не слишком-то заботилась о том, как здесь живет ее дочь, то есть я.

— Она не присылала вам денег или каких-то подарков?

— Ну-у, — вздохнула Вероника, — это было не очень часто.

— Понятно, — я чувствовала, что мой визит затягивается, а определенного мнения по поводу Вероники у меня еще не сложилось. — Кстати, — вдруг пришло мне в голову, — откуда у вашего мужа пистолет?

— А-а, пистолет, — небрежно пожала плечами Вероника, — он его купил.

— Какой марки?

Я внимательно наблюдала за ее реакцией, и мне показалось, что Дюкина смутилась.

— Не слишком хорошо в этом разбираюсь, — замялась она, — просто пистолет.

— А где вы научились стрелять? — быстро задала я следующий вопрос.

— Мы ездили с Альбертом в лес, — странно улыбнулась Вероника, — стреляли по консервным банкам.

— Ага, — согласилась я, — по консервным банкам, значит, стреляли.

Когда сержант впускал меня в «обезьянник», где томилась Дюкина, он не соблаговолил даже поинтересоваться, есть ли у меня оружие, поэтому «ПМ» покоился у меня на левом боку. Оглянувшись в сторону стойки, за которой сидел сержант, и увидев, что он занимается бумагами и не глядит на нас, я быстро вынула его и показала Дюкиной.

— У вашего мужа был такой же? — я заслонила пистолет от возможного взгляда сержанта своим корпусом.

— Кажется, да, — неуверенно произнесла Вероника.

— Тогда выстрелите из него, — я протянула ей оружие.

Она машинально взяла «макаров», но пистолет едва не выпал у нее из рук.

— Стреляй, — скомандовала я, — что же ты?

— Прямо здесь? — удивленно уставилась на меня Вероника.

— Здесь и сейчас, только быстро, — торопила я ее, подозревая, что она не умеет этого делать, — покажи, как ты убила Альберта.

— Но ведь… — она неловко переложила оружие в правую руку, — …здесь же нельзя.

— Можно, — уверенно заявила я, — стреляй, что же ты медлишь? Или ты никогда не стреляла, а мне, так же как и всем остальным, пытаешься запудрить мозги?! Какого черта? — напряженно шептала я.

В глазах Вероники я заметила отчаяние и злобу. Она вдруг решилась. Пистолет в ее руке дрогнул и начал подниматься. Все происходило как при замедленной съемке. Ствол моего же «макарова» почти уперся мне в грудь. Он дрожал в руке Вероники, а в ее глазах метались молнии.

— Я убила Альберта, — сквозь зубы процедила она, — и тебя тоже убью…

Она изо всей силы надавила на курок. Раздался… отчаянный вопль Клавы, которая внимательно наблюдала за ходом нашей беседы. К сожалению, скрыть пистолет и от нее, так же, как от сержанта, у меня не было никакой возможности.

— Ой, мамочки, — заголосила она во всю мощь своих легких, — они же перестреляют друг друга!

— Что ты несешь? — беззлобно огрызнулась я на нее, выхватила «ПМ» у Дюкиной и незаметно опустила в кобуру.

Сержант вскочил со своего места и кинулся к «обезьяннику», на ходу пытаясь расстегнуть прилаженную на бедре кобуру. Она почему-то не поддавалась. Он остановился у решетки и достал наконец-то табельное оружие.

— Что за шум? В чем дело? — бешено вращая глазами, он переводил взгляд то на меня, то на Дюкину, то на продолжавшую верещать Клавку.

— Все в порядке, сержант, — я попыталась его успокоить, — девушке просто померещилось. Кажется, у нее начались галлюцинации.

— Это у тебя начались, — истошно вопя, Клавка бросилась к решетке, у которой в растерянности замер сержант, и принялась трясти дверь, — выпусти меня отсюда! Она сама сказала, стреляй, стреляй! Ой, они прикончат меня, спасите, ради Христа.

— Заткнись, дура, — рявкнул на нее сержант и, зажав пистолет под мышкой, принялся отпирать дверь. — Иди, сядь на место.

— Не ся-аду, — Клавка просунула руки скозь металлические прутья и вцепилась в китель сержанта.

Сержант попытался освободиться от ее хватки, но у него ничего не получилось. Тогда он всем телом дернулся в сторону. Пистолет выпал у него из-под мышки и грохнулся на каменный пол. Пока сержант разбирался с Клавкой, пистолетом, ключами и замком, я воспользовалась случаем и наклонилась к Дюкиной.

— А стрелять-то ты не умеешь, — насмешливо улыбнувшись, шепнула я ей.

Сначала она несколько секунд остолбенело смотрела на меня, а потом вдруг вскочила со скамейки и попыталась вцепиться острыми ногтями мне в лицо. Увернувшись от страстных объятий, я легонечко ткнула ее двумя сложенными вместе пальцами в солнечное сплетение. Дюкина охнула, на секунду застыла, словно бы от удивления, и обессиленно плюхнулась обратно на место. Делать здесь мне было больше нечего. Когда я, поднявшись, подошла к двери, сержант уже открыл ее. Клавка, готовая выскочить наружу, метнулась от меня в сторону.

— Где «ствол»? — выпуская меня, спросил сержант.

Отпираться было бессмысленно.

— У меня есть разрешение, — улыбнулась я.

— Вы не должны были входить сюда с оружием, — звякнув замком, заявил он.

— Что же нам теперь делать? — пожала я плечами.

— Давайте его сюда, — решительно заявил он после некоторой паузы.

— Зачем это? — удивилась я, глядя на него в упор. — Я же сказала, что у меня есть разрешение на ношение оружия, — я достала из сумочки ламинированный прямоугольник с печатью.

В конце концов мне удалось замять этот маленький инцидент, и мы расстались с сержантом если и не друзьями, то как хорошие приятели. Правда, для этого мне пришлось пообещать ему никому не говорить, что он пропустил меня в клетку, не поинтересовавшись, есть ли у меня оружие.

ГЛАВА 6

Я немного посидела в машине, обдумывая ситуацию, хотя, не буду скрывать, меня так и подмывало во весь опор ринуться на квартиру Ольги Зарубиной, где я надеялась ее застать, чтобы задать несколько не слишком приятных для нее вопросов. Но я знала, что спешка, как правило, не приносит результатов. Положительных результатов, имею я в виду. А меня интересовал только положительный результат, то есть разоблачение убийцы Дюкина. В том, что это сделала не жена, я была почти уверена. Во-первых, она не знает, где находится орудие убийства, а во-вторых, она не умеет стрелять. Она даже не знала, что нужно снять пистолет с предохранителя и дослать патрон в патронник. Конечно, был очень маленький шанс, что кто-то до нее проделал все эти манипуляции с пистолетом и он был, что называется, подготовлен к «работе». Но шанс этот был настолько мал, что я не стала принимать его во внимание, во всяком случае, пока.

Что же заставило Дюкину взять на себя вину? Это было не понятно. Первое, что пришло мне в голову: она знает убийцу и хочет его выгородить. Но как же нужно любить человека, чтобы взять вину на себя?! Способна ли Вероника вообще на сильные чувства? А может, кто-то под страхом смерти заставил ее сделать такое признание? Нет, что-то здесь не так. Я же разговаривала с Дюкиной буквально за несколько минут до ее выступления в прямом эфире. Она была немного раздражена, да, но не испугана. Или она очень хорошо умеет скрывать свои чувства? Она ведь в какой-то мере актриса.

Конечно, все мы актеры в этом мире. Но уж я-то должна была сразу ее раскусить! Так ведь нет, ей удалось-таки какое-то время, пусть непродолжительное, поводить меня за нос. А оказалось, что Степан Федорович был прав: его невестка себя оговорила.

В любом случае, мне необходимо было продолжить общение с Зарубиной. Я позвонила на студию, мне ответили, что Зарубина ушла домой. Поэтому я отправилась прямиком к ней.

* * *

Зарубина была очень удивлена, когда я позвонила ей из машины, но спустилась, чтобы отпереть мне дверь подъезда. Увидев меня, она едва не потеряла дар речи.

— Вы? — только и смогла она произнести, вытаращив на меня свои зеленые глаза.

— Здесь нет ничего странного — я веду расследование обстоятельств гибели Альберта Степановича.

— Но… — она вращала глазами, — его жена…

— Это ничего не меняет, может, мы поднимемся к вам?

Она зашагала вверх по лестнице, отперла входную дверь и отступила в сторону, пропуская меня в квартиру. Я прошла в ту самую гостиную, где с большим интересом несколько часов назад слушала запись с автоответчика.

— Садитесь, — небрежным жестом Ольга указала мне на низкое кресло возле журнального столика.

Я села в него, а она приземлилась в кресло, которое стояло перед телевизором, немного развернув его. Минуту мы молчали. Я видела, что моя собеседница грустна и даже подавлена. Неужели так переживает за подругу? А что, вполне возможно. Люди частенько горят завистью, делают гадости своим сослуживцам или соседям, а когда с теми случается какое-нибудь несчастье, играют в сочувствие или на самом деле сострадают им. Некое подобие запоздалого раскаяния, вызванного спокойной уверенностью, что их недругов «бог покарал».

— По-моему, и так все ясно, — зябко передернула плечами Ольга, видя, что я не спешу с началом разговора.

— Не скажите, — продлила я «пытку», — да, я видела выпуск новостей по ТТС. Но это лишь фасад, а если сказать точнее, бред женщины, которой муж при жизни не уделял внимания.

Если бы она знала, что смотрела я новости здесь, по ее телевизору! Ее кислое лицо вытянулось бы еще больше.

— Я вас не понимаю, — растерянно заморгала Зарубина, — Вероника во всем призналась.

— Она сказала, что знала о вас с Альбертом…

— Что знала? — сыграла удивление Зарубина.

— Что вы любовники, — холодно произнесла я, — она поделилась со мною своей тревогой и горечью. Я уж было начала думать, что она убила своего мужа из-за ревности.

— Но ведь вы сказали, что Альберту кто-то угрожал, — с недоумением в глазах проговорила Зарубина.

— Эти письма писала сама Вероника, — невозмутимо ответила я.

— Вероника?! — чуть не вскочила с кресла Зарубина.

— Да, таким образом она изощрялась, мстя мужу за равнодушие, — лениво процедила я, — у вас можно курить?

Зарубина кивнула и придвинула ко мне маленькую латунную пепельницу в виде кленового листа.

— Тогда все становится ясно, — со вздохом посмотрела на меня Ольга, — ревность — сильная эмоция. Но я даже представить не могла, что она знала.

— Думаю, по меньшей мере вы догадывались… — не поверила я ей.

— И вы считаете, что Вероника могла бы в таком случае поддерживать со мной дружеские отношения?

— Она ничего не сумела бы сделать. Закати она мужу скандал, он бы только с утроенным рвением стал требовать развода, — возразила я.

— Но со мной-то она здоровалась, болтала, даже откровенничала! — с вызовом сказала Зарубина.

— Значит, до того момента она не изобрела для вас еще такой изощренной пытки, как в отношении мужа… Что-то подобное письмам с угрозами, например, — насмешливо посмотрела я на Ольгу.

Ту аж передернуло.

— Вы полагаете, мне грозила опасность разделить участь Альберта?

— Думаю, нет, — меланхолично отозвалась я, выпуская дым через ноздри, — Вероника Сергеевна не убивала мужа.

— Что-о?! Она же сама… — онемела от изумления Зарубина.

— Я вам сказала, — твердо повторила я, — она не убивала мужа, и ее свекор хорошо это знает. Поэтому я по-прежнему занимаюсь этим расследованием. А вот вы мне солгали, сказав, что поддерживали с Альбертом Степановичем исключительно деловые отношения.

Я пронзила Зарубину пристальным взглядом. Она опустила глаза. Но это ее движение, свидетельствующее об испытываемом ею смущении, не могло помешать мне заметить, что известие о невиновности Вероники если и не обрадовало ее, то благоприятным образом на нее подействовало. Складка, залегшая между бровей, расправилась, лицо просветлело, а на губах появилась едва уловимая довольная улыбка.

— Я не могу посвящать в свою личную жизнь первого встречного, — она подняла глаза и гордо посмотрела на меня.

— Я ведь вам сказала, что веду расследование. А вы должны понимать, что любая мелочь в подобных обстоятельствах важна. И к тому же ваше, извините за резкость, вранье может сыграть против вас. Вы утаили от меня, что в воскресенье ночью посещали Альберта Степановича на даче.

— Это вам тоже Вероника сказала? — встревожилась Зарубина.

— Да, — спокойно соврала я. Не рассказывать же ей про автоответчик!

— Так она знала! — с напряженным выражением лица воскликнула Зарубина.

— Выходит, что знала…

— Вы уверены, что Вероника не убивала Альберта Степановича. Но тогда кто же это мог сделать? Ведь я была на даче до нее. Альберт был жив, — она нервно рассмеялась.

— Неизвестно. Вероника Сергеевна нашла мужа мертвым. Пистолет исчез. Она произносила перед ним страстные монологи, когда он лежал на кровати, но она не знала, что обращается к мертвецу. Она и легла с ним рядом, потому что ей даже в голову не могло прийти, что это — труп. И только когда она тронула его, а потом увидела свои руки, запачканные его кровью, она поняла, что лежит рядом с бездыханным телом.

— Вы думаете, Вероника говорит неправду? — настороженно спросила Ольга.

Она была вся как-то напряжена, но усиленно пыталась это скрыть. Это-то усилие и подводило ее. У меня было такое ощущение, что она довольна тем, что Дюкина не убивала своего мужа. Принимая во внимание все то, что мне было известно о Зарубиной, — а поговорив с ней сегодня, я поняла, что человек она корыстный и не придерживается каких-то строгих моральных норм, — ее радость была мне непонятна. Конечно, многие бы испытали удовлетворение, узнав, что их друг или подруга чисты перед законом. Но, во-первых, Зарубина с Дюкиной не были такими уж подругами, скорее просто приятельницами и сослуживицами, а во-вторых, Ольга спала с мужем этой самой подруги, возможно, используя его для продвижения по службе. Доверил же ей Дюкин работу менеджера по рекламе.

— Уверена в этом, — усмехнулась я.

— Но зачем ей это нужно? — с тревогой спросила Зарубина. — Ее ведь могут посадить.

— Могут, — кивнула я, — если я не найду настоящего убийцу.

— А вы найдете его? — в голосе сурдопереводчицы появилось сомнение.

— Думаю, это лишь вопрос времени, — гордо ответила я, — но давайте вернемся к вашему визиту на дачу в ту злополучную ночь. Расскажите мне подробно, когда вы пришли, о чем говорили, во сколько уехали, как добирались до дома? Ну и так далее.

Я поудобнее устроилась в кресле, закурила новую сигарету и приготовилась слушать. Из рассказа Зарубиной выходило, что она приехала на дачу около двенадцати ночи. Ничуть не смущаясь, с гордым видом она сообщила, что сразу же после приезда они с Альбертом занимались любовью, потом выпили немного шампанского, поболтали чуть-чуть о будущей их совместной жизни, и она уехала домой, чтобы отдохнуть, потому что наутро у нее была запись в студии. Альберт вышел вместе с ней и отправил ее домой на попутке.

— В полвторого ночи? — я приподняла брови.

— Это же почти город, — пожала она плечами, — можно уехать в любое время суток.

— Как чувствовал себя Альберт?

— Прекрасно, — кокетливо улыбнулась она, — только сожалел, что не может развестись в ближайшее время. Но я его не торопила.

— Вы когда-нибудь видели его пистолет?

— Да, — кивнула она, — он почти всегда брал его на дачу. Мало ли что…

— А в тот вечер, вернее, ночь?

— Он был у него в кармане пиджака.

— Альберт не вынимал его при вас?

— В ту ночь — нет.

— К нему больше никто не приходил?

— Я никого не видела, — Ольга покачала головой.

Нашу милую беседу прервала трель телефонного звонка. Извинившись, Зарубина поднялась с кресла и прошла к кровати, рядом с которой на тумбочке стоял телефон. Она села на краешек кровати и сняла трубку.

— Алло, — произнесла она, развернувшись ко мне в пол-оборота. — Пока не могу. Да, думаю, через полчаса. Хорошо, в «Репризе» на Московской, вы ее сразу найдете.

Пока она говорила по телефону, лицо у нее было сосредоточенным и, я бы даже сказала, властным, да и тон голоса был скорее приказным. Как ни в чем не бывало она опустила трубку на рычаг и снова присоединилась ко мне.

— Важная встреча? — небрежно поинтересовалась я.

— Ничего особенного, — она повернулась к окну.

— Тогда продолжим, — я затушила сигарету в пепельнице, — интересно получается, вы приходите к Альберту, проводите с ним какое-то время и уезжаете, а потом его находят мертвым. Вам не кажется это странным?

— Вы хотите сказать, — Зарубина выпучила на меня свои зеленые глаза, — что это я убила его?!

— Так получается, — я легонько пожала плечами, внимательно смотря на нее.

— Но это же какая-то белиберда, — Зарубина понизила голос, — вы же сами должны это понимать.

— Пусть разбирается милиция, — я поднялась с кресла, но осталась стоять, ожидая ее реакции. — Когда вас доставят в отдел, вы еще раз все объясните, возможно, вам поверят и вскоре отпустят. Тогда вам не придется кормить тюремных вшей.

Конечно, с моей стороны это был блеф чистейшей воды, но мне необходимо было растормошить ее, совершенно ясно было, что она что-то скрывает. Обычно эта маленькая хитрость мне удавалась, но на этот раз я, кажется, перегнула палку. Зарубина, едва поднявшись, чтобы следовать за мной, обмякла и опустилась на место. Я простояла не меньше двух с половиной минут, но она даже не подняла на меня взгляда. А мне так хотелось снова заглянуть в ее зеленые глаза.

— Ничего не хотите добавить? — наконец спросила я.

Зарубина вздрогнула и покачала головой из стороны в сторону. Ей все же пришлось встать, чтобы проводить меня и отпереть дверь подъезда.

— Ну что, — остановилась я на пороге, — так и будете молчать?

— Я его не убивала, — твердо сказала она и захлопнула за мной дверь.

— Надеюсь, что так оно и есть, — пробормотала я, усаживаясь в машину.

«Конечно, Зарубина его не убивала», — проанализировав наш с ней разговор, решила я. Какого черта ей тогда вообще нужно было признаваться в том, что она была на даче, говорить про пистолет? Не видела я в этом никакой логики. Да, я вынудила ее кое в чем признаться, но говорила она обо всем относительно спокойно и как бы даже с желанием. Что же, значит, и ее придется вычеркнуть из списка подозреваемых? Возможно, но сначала я решила проверить, с кем она встречается в «Репризе» — небольшом, но стильном ресторанчике в самом центре города. Там было удобно устраивать полуконфиденциальные встречи, так как каждый столик был отделен от другого тонкой шелковой ширмой. Цены в ресторанчике были ого-го какие, поэтому он даже в часы пик заполнялся не более чем на три четверти.

При мысли о ресторане у меня вдруг нестерпимо засосало под ложечкой. Это желудок напоминал мне, что за сегодняшней суетой я о нем совершенно забыла. «Совмещу приятное с полезным», — я надавила на газ и минут через десять уже открывала темную стеклянную дверь ресторана. Выданный Степаном Федоровичем аванс позволял мне не ограничивать себя в расходах.

* * *

Как я и предполагала, народу было немного. Я попросила метрдотеля проводить меня в самый конец зала и заняла свободный столик, усевшись спиной к стене. Так я могла, выглядывая из-за ширмы, наблюдать за всеми входящими в зал, сама оставаясь незамеченной.

Официант принес закуски, тихо играла музыка, было очень приятно так вот беззаботно сидеть в полумраке, но я ни на миг не забывала о главной цели моего визита. Хотя, честно признаюсь, я не очень-то стремилась отдохнуть. Когда я занимаюсь расследованием, на меня нападает охотничий азарт, я почти не вспоминаю об усталости, пока не найду преступника.

Время от времени я поглядывала на часы: пора бы уже появиться Зарубиной. Задержавшись почти на двадцать минут против оговоренного времени — видимо, сказалась подавленность после нашего разговора, — Ольга появилась в ресторане. Я видела, как «мэтр» поспешил к ней навстречу и как она посмотрела в мою сторону. Грешным делом я подумала, что она знает о моем присутствии. Сдвинувшись на всякий случай подальше за ширму, я продолжала наблюдать. «Нет, — поняла я через несколько секунд, — она просит „мэтра“ усадить ее подальше от входа, а он ей объяснил, что там занято». Видимо, он предложил ей соседнее место, потому что, немного поразмыслив, Зарубина кивнула и вслед за «мэтром» направилась в мою сторону. Я еще дальше задвинулась в кабинку, отделенную тонкой ширмой. Если она меня заметит, я смогу только выяснить, с кем у нее назначена встреча, но не более того. Она не заметила.

«Мэтр» принял у нее заказ — фужер красного вина — и удалился. Теперь я снова могла посматривать на вход. «Господи, черт побери, вот это да!» — я чуть не подавилась салатом, когда увидела ее. Я даже не сразу поняла, что она пришла на встречу с Зарубиной, думала, это просто случайное совпадение. Но это не было совпадением, тем более случайным. Мадам Левицки, а это была именно она, как всегда с гордо поднятой головой, прошествовала следом за «мэтром», предварительно переговорив с ним.

Неужели это она позволила Зарубиной разговаривать с ней командирским тоном? С чего бы это?

Пока я размышляла, Левицки заказала бокал шампанского, и «мэтр» отправился передать заказ официанту.

— Ну что? — я тут же услышала голос Зарубиной. — Принесли?

За ширмой повисло тягостное молчание.

— Не тяните, — в голосе сурдопереводчицы появилось раздражение, — у меня мало времени.

— Я заявляю вам еще раз, — торжественно повысила голос Левицки, — что вы ошибаетесь.

— Как хотите, — презрительно бросила Зарубина, — тогда я сообщаю в милицию, что вы были последней, кто видел Альберта в живых. Может быть, вы его и не убивали, но вам придется очень долго объясняться с ними.

— Я подданная другого государства, напоминаю вам об этом, — надменно процедила Левицки.

— Как хотите, — напирала на нее Зарубина, — все равно за убийство вам придется отвечать, если, конечно, вместо вас не посадят Веронику.

— Замолчите, — сквозь зубы сказала Левицки, — моя дочь невиновна.

Я совершенно забыла про ужин, так меня заинтриговал их разговор.

— Раз вы в этом так уверены, — ехидно заметила Зарубина, — тогда платите.

— Хорошо, я заплачу вам, — в сердцах выдохнула Левицки, — но хочу, чтобы вы знали, я его тоже не убивала.

— Меня это не интересует, — быстро произнесла Ольга, — это дело ментов и частных детективов. Давайте деньги.

Я услышала щелчок открывающегося замка, осторожно поднялась и заглянула за ширму. Собеседницы не заметили меня: Эльвира, которая всегда держала голову высоко поднятой, сидела лицом ко мне и перебирала в сумочке какие-то бумаги, а Ольга расположилась ко мне вполоборота, я видела только ее профиль. Левицки достала из маленькой сумочки длинный пухлый конверт и бросила его на стол.

— Заберите, — прошипела она, — только запомните, это в первый и последний раз.

— Конечно, — довольно согласилась Зарубина, — можете не волноваться.

«Если в конверте стодолларовые купюры, — прикинула я, — то там не менее десяти тысяч».

Сурдопереводчица положила руку на конверт с деньгами и начала двигать его к себе. Тут я решила, что мне самое время вмешаться.

— Теперь на конверте остались ваши отпечатки пальцев, — сказала я, присаживаясь к столу. Для этого мне пришлось немного потеснить Зарубину.

Она отдернула руку от конверта и с ужасом уставилась на меня.

— Добрый вечер, — кивнула я Левицки, — кажется, здесь совершается преступление. Сколько денег в конверте?

— Десять тысяч, — машинально ответила она, удивленная моим внезапным появлением.

— Пересчитаем позже и составим акт, — я вынула из сумочки пластиковый пакет и, осторожно упаковав конверт, оставила его на столе. — Итак, — я повернулась вполоборота к Зарубиной, — за свои действия вы будете отвечать перед судом. Шантаж — тяжелое преступление, вам грозит до десяти лет лишения свободы.

— Вы ничего не сможете доказать, — Зарубина, кажется, начала приходить в себя после потрясения, вызванного моим вторжением.

— Вы так считаете? — с улыбочкой произнесла я и вынула из сумочки диктофон, для большего эффекта погремев заодно наручниками. — Ваш разговор от начала и до конца записан на пленку, так что не советую юлить. Чистосердечное признание, как говорится, облегчит…

Зарубина снова сникла. Левицки хранила гордое молчание. Я включила диктофон, который до того времени, конечно, бездействовал.

— Итак, вы шантажируете мадам Левицки? Если вы что-то знали и скрывали это от следствия, то сейчас самое время исправиться и помочь себе.

— Она осталась с Альбертом, — Ольга кивнула в сторону Левицки, — когда я ушла с дачи. Альберт даже не проводил меня.

— Это правда? — я перевела свой взгляд на художницу. — Только не врите, я этого не терплю.

— Да, — кивнула она, — но я не хотела бы говорить при этой…

Я снова повернулась к Зарубиной.

— Вы хотите что-нибудь добавить? Нет? Тогда можете быть свободны, в прокуратуру вас вызовут повесткой.

Мне пришлось встать, чтобы выпустить ее из-за стола. Она была убита происходящим. Такого бледного лица живого человека я не видела давно. Что ж, это послужит ей хорошим уроком, хотя я и не претендую на роль учителя или судьи. Я подождала, пока она рассчитается с официантом за вино и исчезнет за входными дверями. Теперь можно было спокойно пообщаться с Эльвирой.

ГЛАВА 7

— Вы не возражаете, — обратилась я к ней, — если мы пересядем за мой столик, у меня там ужин остывает.

Левицки не возражала. Я спрятала в сумочку диктофон и пакет с деньгами, и мы переместились ко мне.

— Расскажите мне, пожалуйста, как все случилось, — попросила я.

— Вы не будете записывать? — она покосилась на сумочку с диктофоном.

— Зачем, — пожала я плечами, — у меня хорошая память, я и ваш разговор с Зарубиной не записывала.

— Но вы же сказали… — она недоверчиво покосилась на меня.

— Я обманула ее, — улыбнулась я, — в интересах следствия. Когда вы приехали на дачу и откуда вы узнали, что Альберт будет там? Он вам позвонил?

— Нет, — покачала она головой, — ночью, минут через сорок после того, как мы покинули «Подкову», мне позвонила Вероника. Она сказала, что они с Альбертом поругались и он уехал на дачу.

— Вы поняли, как она себя чувствовала?

— Она, — Левицки сделала глоток шампанского, — была расстроена, расстроена настолько, что я решила принять экстренные меры. Я поехала на дачу.

— Чтобы поговорить с Альбертом Степановичем о вашей дочери?

— Да, чтобы выяснить все раз и навсегда. Думаете, мне легко было смотреть, как он относится к Веронике? — тряхнула головой Левицки.

— Вы знали, что он собирался развестить с вашей дочерью?

— Вероника сказала мне об этом… — Левицки как-то растерянно улыбнулась, — но я считала, что все еще можно исправить.

— То есть вы полагали, что стоит вам серьезно поговорить с зятем, и он… — я бросила на Эльвиру ироничный взгляд.

— Понимаете, я мало, слишком мало уделяла дочери внимания и подумала, что в такой критический момент просто обязана помочь ей. «Если, — сказала я себе, — Альберт останется глухим к моим увещеваниям, если окончательно решит развестись, что ж, тогда я помогу Веронике пережить это неприятное событие и по крайней мере попытаюсь ее убедить, что этот человек не стоит ее!» — воскликнула Левицки.

Ее глаза горели лютой ненавистью. Возможно ли такое? Мать, которой до своего чада не было всю жизнь никакого дела, вдруг так близко к сердцу принимает ее плохие отношения с супругом… Я смотрела на Левицки: ее слегка удлиненные глаза, широко распахнутые, наконец перестали пылать и наполнились прямо-таки небесной синевой. Она смирила свой гнев, и только подрагивающая верхняя губа выдавала ее волнение.

— Вам не удалось, насколько я знаю, восстановить мир между супругами, — невозмутимо продолжила я.

— Нет, — горько усмехнулась она, — Альберт оказался негодным человеком.

— А если он просто разлюбил вашу дочь? — не согласилась я.

— Такое ничтожество, как Альберт, не способен любить, — с холодным презрением в голосе заявила Левицки.

— Вы успели так хорошо узнать его за три неполных дня, чтобы судить о том, негодяй он или нет?

Легкая растерянность на лице моей собеседницы сменилась гордой непреклонностью. Она плотнее сжала губы, приподняла подбородок, свободным движением отбросив прядь со лба, и теперь смотрела на меня из-под полуопущенных век, полностью контролируя себя.

— Я достаточно пожила на этом свете, — со смесью жалости и какого-то брезгливого снисхождения сказала она, — моя интуиция действует как рентген. Тем более что Альберт не скрывал своих истинных чувств к Веронике. И я, как мать, тем более мать, чувствующая вину за свои ошибки, за то, что моя девочка так долго жила без меня, обязана была вмешаться, чтобы хоть как-то компенсировать то зло, которое причинила дочери, не желая того. Я проклинаю свой эгоизм, свое преступное легкомыслие, толкнувшее меня на разлуку с дочерью. Но теперь все будет по-иному. Вероника невиновна. Я сделаю все, чтобы заслужить ее доверие и любовь. Даже если на моем пути встанет такая наглая, но неумелая шантажистка, как эта Ольга… — она презрительно улыбнулась. — Мы уедем с Вероникой, как только завершим здесь наши дела. Я хотела остаться на родине, даже вела переговоры с жильцами квартиры, в которой жила в молодости, но сейчас, после всех этих потрясений… — она многозначительно посмотрела на меня.

— Вы убили Альберта Дюкина? — прямо спросила я.

— Зачем мне это? — натянуто рассмеялась Левицки.

— Чтобы никто не стоял между вами и Вероникой, например, — выразительно улыбнулась я.

— Вздор! Рано или поздно они бы расстались, — сказала она, — Альберт развелся бы с Вероникой. Это был вопрос времени и только.

— Может, вы хотели совершить нечто такое, что могло бы искупить вину, испытываемую вами по отношению к Веронике и не дававшую вам покоя все эти годы?

— Нет, — хищно улыбнулась Левицки и стала похожей на одно из своих растиражированных изображений — умудренную жизнью роковую женщину от искусства, — нет.

— Или другой вариант: вы разговаривали с Альбертом сначала спокойно, потом, встретив сопротивление с его стороны, перешли на повышенный тон, а затем…

— Не буду отрицать, что я натура не чуждая аффектов, но это был не тот случай. Тем более что после первой же попытки объяснить ему, что счастье всей жизни Вероники зависит от того, будет он с ней жить или нет, я поняла, что все мои усилия пропали даром, — язвительно усмехнулась она.

— И вы, видя тщетность ваших усилий, решили расправиться с Альбертом Степановичем, чтобы освободить дорогу к примирению с дочерью… — я устремила на нее испытующий взгляд.

— Нет, избави меня бог! — нервно рассмеялась Левицки.

— Или другой вариант: похоронив надежду увидеть свою дочь счастливой рядом с этим человеком, вы решили одним ударом разрубить гордиев узел. Как бы в дальнейшем сложились отношения Альберта Степановича и вашей дочери? Вы уверены, что они расстались бы. Но это всего лишь ваш прогноз! Прогноз с большой поправкой на субъективность… И вот, оценив ситуацию, вы избавили вашу дочь от медленной пытки, предпочтя физическое устранение мучителя бесконечным выяснениям отношений. Кто знает, даже расставшись с Альбертом Степановичем, не предприняла бы ваша дочь безуспешных и потому тягостных попыток снова связать с ним свою жизнь? Что-то вроде паранойи…

— Не смейте так называть чувство моей дочери! — возмущенно воскликнула Левицки. — Вы тут играете со мною в опытного психоаналитика, стремясь доказать то, что доказать вам очень хочется. Причем доказать, прибегая к грязным измышлениям…

— А вот вы играете в нравственное целомудрие, — осадила я ее, — но по вашим глазам я вижу, что на самом деле вы считали эту любовь не чем иным, как унижением для вашей дочери. А потому могли взять на себя, как на более сильного и волевого человека, задачу ликвидации истязателя. Иначе, если бы вы посчитали их ссору мелким происшествием из разряда будничных семейных драм, вы бы не отправились на дачу уговаривать Альберта Степановича. Ведь так?

Я неотрывно смотрела ей в глаза. Левицки была возбуждена, но старалась изо всех сил скрыть это.

— Знаете, — еле сдерживая раздражение, произнесла она, — с этой Ольгой, как оказалось, дело иметь приятнее, чем с вами…

— Это потому, что ее можно купить, — с пренебрежением откликнулась я, — за деньги она закроет глаза даже на убийство.

— Ваши обвинения смешны и беспочвенны, — процедила сквозь зубы Левицки.

— Я бы так не сказала, — через силу улыбнулась я, — зачем вы хотели скрыть факт вашего присутствия на даче?

Я пристально посмотрела на нее.

— Лишняя огласка мне ни к чему. Не забывайте, что мое имя довольно известно, — в ее голосе прозвучало надменное самодовольство, — и трепать его в связи со смертью пусть даже владельца тарасовского телеканала было бы крайне нежелательно для меня. Это может создать мне дурную репутацию. Вот вам еще один довод за то, что я не убивала Альберта.

— Мне трудно судить, на какие поступки может толкнуть слава, — скептически усмехнулась я, — но меня не покидает беспокойство и законное сомнение в вашей искренности, когда я думаю, что Вероника застала мужа уже мертвым, а до нее на даче были вы.

— А эта Зарубина?

— Она была до вас, — отрезала я. — Кто, если не вы?

— Ну, я не знаю, — впала в замешательство Левицки, — и потом, если бы я действительно сделала это… Ах, какой вздор! Я никогда бы не подставила свою дочь!

— Вы, думаю, не догадывались, что она вслед за вами приедет на дачу, — холодно сказала я.

— Я не убивала Альберта, — твердо, чеканя каждый слог, ответила Левицки.

— Ладно, оставим это. Я все равно найду убийцу Дюкина, — я вытерла губы салфеткой и бросила ее на стол.

— Возьмите, — Левицки открыла конверт, отсчитала несколько стодолларовых купюр и протянула мне, — вы избавили меня от шантажистки. Я вам благодарна, несмотря на резкость вашего тона.

— Нет, — улыбнулась я, — оставьте деньги себе. У меня есть заказчик, который оплачивает мою работу. А мелкая побочная работенка не входит в сферу моих интересов. До свидания.

* * *

По моему разумению, название «Подкова», данное этому клубу, никоим образом не соответствовало обстановке, открывшейся моим изумленным взорам. Обитые пятнистым, «под леопарда», плюшем стулья в стиле ампир были расставлены вокруг столиков, теснящихся возле изящных колонн, между которыми порхали тонкие и «звонкие» мальчики, разнося закуски и спиртное.

В глубине зала возвышалась небольшая сцена. На фоне светлого пятна, оставленного на бордовом бархате кулис прожектором, гримасничала стройная блондинка с мушкой над верхней губой. Она «пела» под фонограмму Далиды. У нее был «леопардовый», в тон обивке стульев, наряд. Юбка доходила до колен, открывая ноги в грубых армейских башмаках на шнуровке. Грудь в декольте поражала белизной. Я обвела зал долгим взором, заметив, что подавляющая часть присутствующих занята не блондинкой, а своими собеседниками.

Я посмотрела направо, там сидела «сладкая парочка», не скрывавшая своих чувств друг к другу. Низко склонившись над столом, они шушукались, то и дело целуясь. На одном парне была шелковая на молнии рубашка цвета индиго, на шее — черный платок. Второй — уже дяденька в летах, но очень ухоженный, с зачесанными назад волосами, — был в черном вельветовом пиджаке, на его губах играла плотоядная улыбка. Я повернула голову в другую сторону и наткнулась на не менее душевно болтающую троицу юнцов, на лицах которых были заметны следы макияжа. Пройдя по синей ковровой дорожке, я села за столик, где томился в одиночестве мужчина лет тридцати в кожаном пиджаке и красной, отливающей в тусклом свете терракотой рубашке.

Уютный мирок, ничего не скажешь! Я обратила на себя внимание лишь нескольких человек, естественно, и того шатена, за столик которого села. Я заказала мартини со льдом и стала разглядывать поп-диву. Ее наштукатуренное лицо тем не менее несло на себе отпечаток тонкого изящества. Высокие скулы, темные глаза, составлявшие пикантный контраст ее светлым волосам, кроваво-красный рот, то дергающийся, то складывающийся в жеманную розочку, змеиная гибкость рук…

— Браво, Пинна! — крикнули несколько посетителей, когда милая блондинка и Далида закончили петь. — Браво!

Другие, менее впечатлительные и более рассеянные геи ограничились хлопками. Пинна улыбнулась сатанинской улыбкой, в которой играли похоть и презрение, и, приподняв широкую юбку, сделала несколько движений, характерных для канкана. Грянула музыка, и блондинка ударилась в пляс. Потом вдруг остановилась, присела на край сцены и, томно поддерживая голову рукой, затянутой в черную перчатку, запела низким, глуховатым голосом:

Как ни скучна парижская богема,

Но нам сегодня некуда идти,

В твоей петлице страждет хризантема

Моей души израненной, mon petit…

Для уровня Тарасова это было очень неплохо. Я, не удержавшись, зааплодировала вместе с остальными зрителями. Смущало только одно: неужели эта изящная гибкая блондинка — мужчина? Пинна — кажется, так зовут приятеля Вероники… Что ж, тогда мне остается только ждать. Надо было бы привести в порядок свои мысли и погадать на магических додекаэдрах. Мой сосед по столику был поглощен действом, продолжавшимся на сцене и рядом с ней, и не обращал на меня никакого внимания.

Сделав глоток мартини, я потихоньку вытащила из сумочки замшевый мешочек. Музыка заглушила стук гадальных костей о стол: 15+25+5. Это предсказание я помнила наизусть, оно выпадало довольно часто: «Ваш знакомый обманывает вас».

Я усмехнулась, вот уж воистину, сегодня меня обманывали или пытались обмануть почти все, с кем я общалась, может быть, за исключением моего заказчика.

— Игорь, — вдруг услышала я мужской голос.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с соседом, он улыбался, гдядя на меня. Что это с ним? Я хотела было поставить его на место, чтобы не приставал к девушкам, но тут же поняла, что он принял мою усмешку на свой счет и решил познакомиться. Ну что мне оставалось делать?

— Татьяна, — я собрала гадальные кости и убрала их в сумочку.

— Что это у вас? — поинтересовался Игорь, проследив за моими действиями.

Я в двух словах объяснила предназначение додекаэдров, пытаясь между строк дать понять, что его назойливость не очень-то мне нравится.

— Вы здесь в первый раз? — благожелательно спросил он.

— Да, — призналась я, — о клубе мне рассказала подруга, а вы, наверное, завсегдатай?

— Вы правы, я здесь частенько бываю, — немного смутился он, — только…

— Что? — насторожилась я.

— Я натурал, — как-то смущенно произнес Игорь. — Просто мне здесь нравится.

— Не переживайте, — рассмеялась я, — я также придерживаюсь стандартной ориентации.

Игорь тоже засмеялся, и разговор стал более непринужденным. Я подумала, что могу кое-что у него узнать, поэтому сменила маску отстраненности на вполне благодушный вид и заговорила более раскованно. Игорь оказался бизнесменом средней руки и через некоторое время вручил мне свою визитку. Поблагодарив, я сунула ее в карман.

— А вы чем занимаетесь? — спросил он.

— Можно сказать, что я свободный художник, — ответила я и сменила тему. — Неплохая певица, — кивнула я в сторону сцены, где продолжала — или продолжал? — царить Пинна.

— Вы не поверите, — усмехнулся Игорь, — но это не женщина.

— Да вы что?! — я умело сыграла удивление.

— Честное слово.

— Никогда бы не поверила, вы меня не разыгрываете?

— Хотите убедиться?

— Но… — я сделала маленький глоток мартини.

— Никаких проблем, — убежденно произнес Игорь, — я с Сашей немного знаком.

— Так его зовут Саша?

— Александр Матвиенко.

— Честно говоря, я никогда не была знакома с геем, — сказала я, подумав, что раз уж все так удачно получается, почему бы этим не воспользоваться?

— Они очень интересные личности, — восхищенно продолжал Игорь, — среди них много талантливых людей.

Я не стала излагать ему свою теорию на этот счет, чтобы случайно не обидеть. К тому же в это время музыка стихла, и зал взорвался аплодисментами. Пинна кокетливо раскланялся и спустился со сцены. Игорь, привстав со стула, сделал ему знак, и тот направился к нашему столику.

— Прекрасно, Пинна, браво, — с радостной улыбкой приобнял его Игорь, — посидишь с нами немного?

Пинна, тяжело дышавший после выступления, кивнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Познакомься, это Татьяна, — представил меня Игорь, — она здесь впервые. Ну, садись же, — отодвинул он свободный стул.

— Я присоединюсь к вам минут через пятнадцать, — Пинна кокетливо улыбнулся, — мне нужно переодеться.

Плавно покачивая бедрами, он исчез в глубине зала.

— Он замечательно перевоплощается, — проводив его взглядом, прошептал Игорь, — просто фантастика!

Мне осталось только с ним согласиться. Мы еще некоторое время болтали на отвлеченные темы, а потом я спросила, не был ли он в клубе в воскресенье. Он не успел ответить, потому что к нему подошел какой-то мужчина с брюшком и аккуратной стрижкой. Свой животик он безуспешно пытался скрыть под серым костюмом. Что-то шепнув Игорю, он криво улыбнулся мне и ушел в сторону бара.

— Я ненадолго оставлю вас в одиночестве, — с наигранным сожалением произнес Игорь, поднимаясь.

— Конечно, — кивнула я, в глубине души радуясь, что наконец-то смогу побыть одна.

На сцене уже выступал другой участник программы, одетый в эффектный темно-зеленый костюм. Но меня занимали свои мысли. Я не верила Левицки, которая пыталась убедить меня, что отправилась ночью на дачу зятя, чтобы уладить его отношения с Вероникой. Нет, что-то здесь не так. Не так, как стремится представить это дело Левицки.

«Ваш знакомый обманывает вас», — сказали магические додекаэдры. Нет сомнений, что это относится к Эльвире. А может, и еще к кому-то? Как вообще получилось, что ночью в течение нескольких часов на даче у Альберта побывали сразу три человека? В совпадения я давно уже перестала верить, тем более когда дело идет о жизни и смерти.

Ну, с сурдопереводчицей более-менее ясно: обыкновенный адюльтер. Вероника. Да, с психологической точки зрения она вполне могла кинуться к своему мужу, но уж слишком долго она решалась на это. Было бы более логичным, если бы она попыталась разрешить причину конфликта по горячим следам, так сказать, или на свежую голову, отложив разборки до утра. Да и имел ли место сам конфликт? Я уже начинала в этом сомневаться.

— Вы позволите? — красивый мужской баритон вывел меня из состояния глубокой задумчивости.

Очнувшись, я посмотрела прямо перед собой и увидела высокого молодого человека, который улыбался, глядя на меня. Одет он был довольно стильно и одновременно странно. Впрочем, для клуба с определенным контингентом это не выглядело вызывающе. На нем были «казаки» из светло-бежевой кожи, «металлические» серебристые брюки облепили стройные ноги, грудь обтягивала черная маечка из трикотажа без рукавов, обнажая загорелые руки.

Мне показалось знакомым его лицо с породистым носом с тонкими крыльями. Молодой человек, не дожидаясь моего разрешения, устроился на стуле, продолжая разглядывать меня.

— Вижу, что вы не узнали меня, — с лукавой улыбкой сказал он после недолгого молчания.

Пелена вдруг упала с моих глаз.

— Пинна, — вырвалось у меня.

— Точно, — подтвердил он, продолжая улыбаться. — Игорь сказал, что вы первый раз в «Подкове»… Кстати, где он?

— Кажется, ушел в бар с каким-то знакомым. А я действительно здесь впервые и пришла специально, чтобы поговорить с вами.

— Со мной? — теперь настала его очередь удивляться.

— Я детектив, расследую убийство Альберта Дюкина. Мы могли бы поговорить где-нибудь, чтобы нам не мешали?

Улыбка сползла с его лица.

— Хорошо, — пожал он плечами, — только не знаю, чем смогу вам помочь.

— Думаю, сможете, — уверенно произнесла я, вставая.

— Пойдемте ко мне в гримерку, — он пошел вперед, показывая мне дорогу.

Мы зашли за сцену, на которой продолжалось представление, и, попетляв недолго по широким коридорам, очутились в маленьком закутке, куда выходили две двери. Одна из них запиралась на ключ, на другой же стоял кодовый замок. Пинна подошел к ней и, нажав три кнопки, открыл.

— Проходите, — пригласил он меня и, шагнув в темноту первым, включил свет.

Комнатка оказалась небольшой и казалась еще меньше от заполонивших ее нарядов, которые висели на плечиках на стенах и просто были сложены на стульях и маленьком диванчике. На специальных болванках покоились самые разнообразные парики, столик был уставлен баночками и пузырьками с гримом и косметикой. Пинна освободил мне место на диванчике, а сам устроился на единственном свободном стуле, стоявшем перед большим зеркалом.

— У вас есть пепельница? — первым делом спросила я, доставая сигареты.

— Вообще-то я не курю, — недовольно произнес он, но все же нагнулся и достал из ящика стола маленькое латунное блюдечко.

— Спасибо, — поблагодарила я и закурила. — Вероника сказала мне, что вы ее хороший друг. Мне кажется, настало время помочь ей.

— Да, — согласился Пинна, — ей сейчас нелегко. Но думаю, она переживет смерть мужа. Честно говоря, он был не слишком хорошим человеком.

— Я имела в виду другое, — я выпустила в потолок струю дыма, — ей понадобятся услуги адвоката.

Пинна вытаращил на меня глаза, и я поняла, что он не знает о ее признании.

— Она в КПЗ, ее обвиняют в убийстве Альберта Степановича, — пояснила я. — Она застрелила его из его же пистолета.

— Что? — прошептал Пинна. — Чушь, она его не убивала. Это какая-то ошибка.

— Что значит «ошибка»? — я с интересом посмотрела на него. — Вероника сама заявила об этом, рассказав все с экрана телевизора в прямом эфире несколько часов назад.

— Но она этого не делала, — вскричал Пинна.

Он тяжело дышал, его большие карие глаза стремительно перебегали с одного предмета на другой. На меня он пытался не смотреть. Я же, напротив, старалась поймать его взгляд. Наконец на какое-то мгновение мне это удалось.

— Вы так уверенно заявляете это, как будто сами были в ту ночь на месте преступления…

— Ну что вы… — горько усмехнулся он.

— Тогда почему вы так уверены в этом?

— Потому что Вероника не способна на убийство, — понизил он голос, — она… она замечательный человек, вы ее не знаете.

Это звучало не настолько убедительно, как хотелось Пинне, но, учитывая то, что я и сама так думала, я согласилась с ним.

— Хорошо, — я стряхнула пепел с кончика сигареты, — как вы с ней познакомились?

— Это нужно для следствия? — насмешливо посмотрел на меня Пинна.

— Я заинтересована в том, чтобы собрать максимально больше информации, касающейся Дюкиных, иначе я не найду убийцу.

— Вы считаете, что в смерти мужа Вероники виновата она или ее мать? — откровенно спросил он.

— Вероника, наверное, рассказывала вам о мадам Левицки… — высказала я предположение.

Пинна кивнул.

— Когда она представила меня ей в клубе, я уже был наслышан о ней. Да любому человеку, который читает газеты и смотрит телевизор, известно имя Левицки.

— Это да, — выпустила я дым изо рта, — но Вероника, должно быть, говорила о Левицки больше как о своей матери, нежели как о талантливой художнице?

— Она почти не знала свою мать, — возразил Пинна, вытягивая свои стройные мускулистые ноги — серебристая ткань брюк только подчеркивала рельефность его мышц.

— Да, мне известна эта печальная история…

— Но Вероника сказала мне, что мать готова не просто поселиться здесь, а поселиться чуть ли не с ней в одной квартире.

— В той, которую Левицки планировала купить и где она жила в юности?

— Вы неплохо информированы, — улыбнулся Пинна.

— И как же Вероника сделала бы это, ведь она была замужем? — недоумевала я.

— Не знаю, — пожал плечами Пинна, — мадам Левицки довольно эксцентричная дама, по словам Вероники. Да я и сам читал в «Пари матч» о том, какой грандиозный скандал она закатила в отеле «Риц» какому-то особенно назойливому журналисту.

— Вы полагаете, что убить человека ей не составит труда? — решила я конкретизировать.

— Нет, — отмахнулся Пинна, — я этого не говорил. Просто пытаюсь понять, как и вы, — снова улыбнулся он, — каким образом мать Вероники планировала организовать свое совместное житье с дочерью.

— Думаете, что Левицки видела в Альберте препятствие для осуществления своих планов? — прямо спросила я.

— Не знаю, — приподнял левую бровь Пинна, — возможно, что и так, а может, и нет. Я видел живьем мадам Левицки всего раз, в клубе…

— Как она выглядела?

— Прекрасно для своих лет. Модно, стильно, вела себя раскованно… Только вот, по-моему, с мужем Вероники у нее не сложились отношения.

— Вы заметили какие-то шероховатости в их общении?

— Да, Альберт как-то ревниво косился на нее, на его лице можно было прочесть досаду и разочарование. На какое-то мгновение он, как мне показалось, даже рассвирепел, а когда мы с Вероникой отошли от столика, — я пригласил ее поболтать в гримерную, — Альберт дернул Левицки за рукав, потому что за минуту до этого она произносила, не глядя на него, но, похоже, вся на взводе, какую-то гневную тираду.

— Интересно, — задумалась я, — Вероника не сказала вам, что заставило ее мужа и ее мать быть на ножах?

— Думаю, Вероника или была не в курсе, или делала вид, что ничего не замечает, потому что ей было тягостно все это видеть, — печально произнес Пинна.

— Странно… За три дня так невзлюбить друг друга… — я бросила на Пинну пристальный взгляд. — Так при каких же обстоятельствах вы познакомились с Вероникой?

— В кафе, — просто ответил Пинна, — на проспекте. Она сидела за столиком, до ужаса несчастная и отрешенная. Я подсел — мне в тот день тоже не везло. И так, слово за слово, мы с ней почувствовали друг к другу симпатию, а потом подружились.

— И ее не смутила ваша…

— Нет. Она со всем присущим ей наивным простодушием сказала, что мой гомосексуализм — это даже к лучшему. Ей нужен друг, сказала она, а не любовник.

— Как часто вы встречались?

— Пару раз в месяц. У нас с ней прекрасные отношения. Никто не думал, что все так обернется… — Пинна с проникновенной грустью посмотрел на меня и вздохнул. — Вероника, несмотря ни на что, любила мужа и страдала из-за его пренебрежения, а порой и жестокости. Он не ставил ее ни в грош, в то время как она — женщина поразительной душевной чистоты и изящества.

Вот уж никогда бы не подумала, что такая невзрачная при всей своей миловидности дикторша может привлечь внимание красавчика-гомосексуалиста, вещающего о «душевном изяществе». Как все-таки странно устроены люди!

— Она делилась с вами своими переживаниями?

— Иногда. Вообще-то она всегда старалась сдерживаться и не показывать, насколько огорчена поведением своего мужа.

— В воскресенье она тоже сдерживалась в беседе с вами?

— Нет. Она сказала, что Альберт откровенно издевается над ней.

— В чем это выражалось?

— Три дня назад он не пришел ночевать. Когда Вероника спросила его о причине, он принялся оскорблять ее. Мне тяжело об этом говорить, — поморщился Пинна. — Ужасно жаль Веронику.

— Но она тем не менее жила с ним и сносила все обиды… — бросила я на него ироничный взгляд.

— Она любила его, — криво усмехнулся Пинна, — хотя… Иногда мне казалось, что она просто вбила себе это в голову.

— Что вы хотите этим сказать? — встрепенулась я.

— Только то, что порой она сама принималась себя укорять за свою слабость… А это уже первый шаг к исцелению.

— А еще что-нибудь из ряда вон выходящее вы не заметили в то воскресенье?

— Нет, — отрицательно покачал головой Пинна.

— Можно полюбопытствовать, — вкрадчиво улыбнулась я, — что обычно составляло предмет ваших бесед?

— Жизнь, искусство, люди… — слегка оттопырил нижнюю губу Пинна. — Порой Веронике требовалось просто мое молчаливое присутствие…

— И вы не знали о трагедии, произошедшей на даче Дюкиных?

— Нет. Я ведь вам сказал, что виделся с Вероникой не чаще двух-трех раз в месяц. Ее муж был против того, чтобы она посещала клуб, — с горечью сказал Пинна.

— Ах вот как? Значит, ему было не безразлично, куда ходит его жена?

— Он был, осмелюсь сказать, ретроградом, — криво усмехнулся Пинна, — и прежде всего обеспокоен своей репутацией, тем, как он выглядит в глазах других людей. А тут его жена посещает клуб геев.

— Значит, Вероника вам не позвонила?

— Нет. Я ждал ее прихода недели через две. У нее же были в конце концов семейные обязанности, да еще и работа… — как-то виновато улыбнулся Пинна.

— И выступления Вероники по телевизору вы не видели?

— Какого? — искренне удивился Пинна.

— Сегодняшнего, где она признает себя виновной в смерти Альберта Степановича? — я с утроенной беззаботностью выпустила дым через ноздри.

— Нет, я же вам сказал, — бросил на меня страдальческий взгляд Пинна.

— Однако это странно, — вздохнула я, — вы были, что называется, ее наперсником, а тут вдруг остались в стороне…

— Она арестована?

Я кивнула.

— Понимаете, на дачу к Альберту Степановичу в ту ночь приезжали три человека, и все три — женщины. Его любовница, мадам Левицки и Вероника. Кто-то из них выстрелил в Альберта Степановича дважды и убил его. Мне осталось только выяснить, у кого был мотив это сделать. Сурдопереводчицу я отметаю — такого мотива она не имела. Наоборот, смерть Дюкина была ей невыгодна. Остаются Левицки и ее дочь… Вероника не умеет обращаться с оружием…

— Она не могла убить своего мужа! — с горячностью воскликнул Пинна. — Все, только не это!

— Ваша пылкая верность и заступничество похвальны. Так что же, это была мадам Левицки? Как вы думаете, что заставило ее и Альберта Степановича так вести себя в клубе? Вам не кажется странным, что двое едва познакомившихся людей ведут себя так, словно их связывает не один год обоюдных претензий и даже ненависти? — размышляла я вслух.

— Может, они встречались в прошлом? — догадливо блеснули глаза Пинны.

— Но зачем ей понадобилось это от меня скрывать?

— Не знаю, может, чтобы отвести от себя подозрение? — дружелюбно, открыто улыбнулся Пинна.

— Скорее всего Веронике должно быть кое-что известно… — прикинула я вслух. — И все-таки я думаю, что для того, чтобы убить человека, нужны очень веские основания, особенно когда речь заходит о такой личности, как Левицки. И потом, возможно ли, чтобы она так рисковала?

— Вероника доверила мне одну тайну: ее мать неизлечимо больна. Рак, — Пинна тяжело вздохнул.

— Вы хотите сказать, что ей нечего терять?

— Только не говорите Веронике, что я выдал ее секрет, прошу вас, — умоляющим тоном произнес Пинна.

— Разумеется, я вам обещаю, — без энтузиазма согласилась я, — интересная деталь! Наверное, поэтому мадам Левицки и приехала на родину…

— Да, Вероника тоже так думает.

— Спасибо, Пинна. Вот номер моего сотового. Если вспомните что-нибудь важное, позвоните мне.

— Ладно, — осклабился Пинна, — всего хорошего.

— Милый журнальчик, — тронула я лежащий на диване «Плейбой», — помню, как в детстве мальчишки перефотографировали особенно вызывающие снимки, а потом прятали эту наспех произведенную продукцию за слоем отколупленной штукатурки в подъезде на стене, там, где проходил телефонный кабель. С тех пор я питаю нежность к этому изданию.

Пинна смущенно улыбнулся и еще раз пожелал мне всего хорошего.

ГЛАВА 8

Слава богу, у меня хорошая память: я быстро нашла дорогу из гримерной Пинны в зал. Здесь, несмотря на поздний час, веселье было в самом разгаре. Игорь сидел с тем самым мужчиной в сером костюме. Они сидели так близко друг к другу и так мило о чем-то шептались, что у меня шевельнулась мысль, не соврал ли мне Игорь о своей натуральности. Собственно, мне было, по большому счету, все равно.

Присев к столу, я взяла свой бокал с недопитым мартини и осушила его в несколько глотков. Лед, конечно, давно растаял, но напиток приятной волной прокатился по горлу.

— Куда же вы пропали? — деланно удивился Игорь.

— Пообщалась с вашим другом Пинной, — устало улыбнулась я и встала из-за стола.

— Вы уже уходите? — снова поинтересовался он.

— Да, — кивнула я, — хочу еще успеть посетить клуб трансвеститов.

Кажется, я их озадачила: он и его пузан в сером костюме застыли с вытянутыми физиономиями.

* * *

Швейцар отворил мне дверь, пожелав доброй ночи.

— Спасибо, — слабо улыбнулась я, почувствовав, что отдых мне действительно необходим.

Ночной воздух приятно освежил лицо. Я остановилась на крыльце и сделала глубокий вдох. Минут через двадцать я доберусь до дома и брякнусь в свою постель. Спустившись по ступеням на тротуар, я не спеша двинулась вдоль фасада здания, в котором разместился клуб, к стоянке. Нужно было пройти метров тридцать, перейти на другую сторону улицы и свернуть налево. Дело в том, что улица была узкой, и стоянку для автомобилей посетителей клуба сделали немного в стороне. Район был довольно отдаленный, так как выбить место ближе к центру для гей-клуба даже в наше «демократическое» время оказалось задачей непосильной для его организаторов.

На улице было совершенно пусто, только запоздалые автомобили изредка проносились мимо меня. До стоянки оставалось несколько шагов, когда мое усталое сознание, вернее, подсознание почувствовало опасность. Она исходила с противоположной стороны улицы, почти от самого клуба. Его торец не был освещен, поэтому я увидела только светлую одежду, что-то вроде плаща, и услышала цоканье женских каблучков.

«Нет, — промелькнуло в мозгу, — наверное, ошиблась. Сегодня был трудный день, вот тебе и мерещатся всякие небылицы. Неужели одинокая женщина может быть опасна?» Моя сторона, наоборот, была залита светом, падавшим от витрины мини-маркета.

Немного смущало то, что женщина была одна. И это почти в час ночи! Всю серьезность происходящего я поняла, только когда услышала выстрел. Если быть абсолютно точной, сначала я услышала, как от удара пули витринное стекло завибрировало и послышался звон разбитой бутылки, стоявшей на полке в магазине. Мгновенно упав на тротуар, я откатилась к цоколю минимаркета, где меня, точно темное покрывало, накрыла тень. Я успела достать из кобуры «макаров». Следом за первым прозвучало еще несколько выстрелов. Рядом со мной посыпались осколки толстого витринного стекла. К счастью, ни один из них не причинил мне вреда.

Теперь я уже не сомневалась, что это покушение. Только теперь! Какая непростительная оплошность! Лежа на холодном асфальте, я попыталась поймать светлый плащ на мушку. Тщетно. Фигура в светлом плаще метнулась за здание клуба.

Я вскочила и, пригибаясь к земле, кинулась следом, рискуя попасть под выстрел. Во дворе было очень темно. Прижавшись к стене, я затаилась, прислушиваясь к каждому шороху и пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть. Я почти ничего не видела. Но в этом был и свой плюс: меня тоже не было видно. На ощупь я двинулась вперед. Тут мне показалось, что скрипнула дверь. Это был тихий звук, так закрывают дверь, когда не хотят, чтобы это кто-нибудь услышал. Возможно, мне только показалось.

Я пошла дальше, прижимаясь к стене здания клуба, и через несколько метров моя рука нащупала металлическую дверь. Дернув за ручку, я поняла, что она заперта. Пройдя до конца дома, я убедилась, что дверь эта единственная на этой стороне здания.

Спрятав пистолет, я побежала к главному входу. Увидев меня, швейцар не выказал никакого удивления. Я словно торпеда пронеслась через зал и, попетляв по коридорам, остановилась перед дверью гримерной. Она оказалась запертой. Переведя дыхание, я постучала. Несколько секунд за дверью было тихо, а потом я услышала голос Пинны:

— Кто там?

— Иванова, — я достала пистолет и встала за стену.

— Сейчас.

Когда дверь отворилась, я схватила его левой рукой за майку на груди и толкнула на диванчик. Он едва не выронил сигарету из рук. Он был в тех же самых «металлических» брюках и бежевых «казаках».

— Что это значит? — испуганно спросил Пинна.

— Это значит, что меня только что пытались убить, — не обращая на его недоуменные возгласы внимания, я принялась раскидывать вещи.

— Что вы делаете? — он пытался меня остановить.

— Ищу пистолет, — я продолжала обыск.

— Вы не имеете права, — не возмущенно, а как-то растерянно воскликнул Пинна. — У вас есть ордер?

— Вот, — я сунула ствол «ПМ» ему в лицо, — устраивает?

Он сразу как-то сник и замолчал. Через несколько минут я поняла, что ошиблась. Если бы пистолет был здесь, я бы обязательно его нашла. Уж что-что, а обыски проводить я умею. Пистолета в гримерке не было. Я повела ноздрями, пытаясь уловить запах пороховых газов, но, увы, меня ждало разочарование. Я остановилась, достала сигарету и закурила.

— Вы закончили? — Пинна смотрел на меня с нескрываемым презрением.

— Кажется, вы сказали, что не курите, — посмотрела я на сигарету, которую Пинна держал в руке.

— Очень редко, — лаконично ответил он, — когда понервничаю.

— Что же вас заставило нервничать на этот раз?

— Веронику подозревают в убийстве, которого она не совершала.

— Возможно, мы с вами это еще обсудим, — сказала я и вышла из гримерки, громко хлопнув дверью.

«Господи, что же я делаю? — подумала я, снова оказавшись на свежем воздухе. — Как только я могла такое подумать?» Новая сигарета придала мне уверенности. «Бывает, что и великие ошибаются», — успокоила я себя.

Конечно, у Пинны не было никакого резона убивать меня. Чего бы он этим добился? Я добралась до машины и села за руль. Мне пришлось миновать милицейский кордон, который поспешил приехать на выстрелы. Я как запоздалый посетитель клуба не вызвала у них никаких подозрений.

«Если не Пинна, то кто?» — крутилось у меня в мозгу. Если Вероника невиновна, — остается Левицки. Значит, день, вернее, ночь еще не закончилась. Надавив на педаль акселератора, я выехала со стоянки.

* * *

Отель «Братислава», где остановилась Левицки, сверкал огнями. Здесь автостоянка была рядом, поэтому я можно прямо сказать, считай, из машины шагнула в холл гостиницы. Низкие глубокие диваны, обтянутые коричневой кожей, скрытое освещение, мягкие ковровые дорожки…

Стойка портье располагалась прямо напротив входа. Я пересекла холл и остановилась возле нее. Молодая женщина, довольно миловидная, с зачесанными на затылок темными волосами, посмотрела на меня каким-то призывным взглядом, словно приглашая поселиться у них навсегда.

— Добрый вечер, — дежурно улыбнулась она.

— Добрый, — кивнула я, — меня интересует мадам Левицки из Франции.

— Да, — улыбнулась портье, — она только что вернулась.

— Я бы хотела с ней поговорить.

— Конечно, — улыбнулась портье, — но уже поздно…

— Скажите ей, что госпожа Иванова хочет ее видеть, она меня знает.

Девушка сняла трубку телефона, набрала номер и через некоторое время посмотрела на меня.

— Номер не отвечает, — выпятила она губы.

— Мне нужно срочно с ней поговорить, — настойчиво сказала я.

— Пройдите, — сказала девушка, — возможно, она в баре на третьем этаже.

— Какой номер она занимает? — уточнила я.

— Триста третий, — улыбнулась портье.

Я не стала ждать лифт и поднялась на третий этаж по лестнице. Толкнулась на всякий случай в триста третий, который оказался запертым, и пошла в конец коридора, где располагался бар. Левицки сидела в дальнем углу небольшого зала, держа в руке рюмку. Пара влюбленных, сидевших за ближним столиком, была занята только собой и не обратила на меня никакого внимания. Я заказала кофе и подсела к Эльвире.

— Добрый вечер, — через силу улыбнулась я.

Она посмотрела на меня каким-то отстраненным взглядом и кивнула. Мне показалось, что она прилично набралась.

— Вы недавно пришли в гостиницу, — сказала я, — где вы были?

— Не помню, — пожала она плечами, — в каком-то баре. Кажется, я выпила лишнего…

На ней был бежевый плащ нараспашку, из-под которого выглядывала красная кофточка.

Бармен — молодой парень с тонкими усиками — подал мне кофе. Я сделала глоток и закурила. Кофе был так себе — растворимый.

— Где вы были? — еще раз спросила я.

— Слушайте, девушка, — поморщилась она, — отстаньте от меня, ради бога. Чего вы от меня хотите?

— У вас есть пистолет? — я внимательно осмотрела ее ладную фигуру.

— Пистолет?! — она глотнула из рюмки и вскинула на меня удивленный взгляд.

— Только не надо прикидываться наивной жертвой, — я сделала еще один глоток пойла, поданного мне барменом. — Вы ведь были недавно рядом с «Подковой»…

— Я не помню, как называется это заведение, — она подняла на меня нетрезвый взгляд, — это недалеко отсюда.

— Вы разрешите мне осмотреть вашу комнату?

— Если вам это нужно… — пожала она плечами.

Чтобы прикидываться пьяной, нужно обладать изрядной долей артистизма. Пока мы шли в номер Левицки и потом, когда я рылась в ее вещах, пытаясь отыскать пистолет, из которого в меня стреляли, я все время думала: неужели это она? Конечно, пистолет она могла выбросить где-нибудь по дороге, а потом быстренько набраться, но я не понимала, зачем ей нужно было убивать Альберта?

Все это время она сидела, отстраненно глядя в темное окно и куря сигарету за сигаретой. Когда я наконец убедилась, что пистолета в номере нет, я опустилась в мягкое кресло и тоже закурила. Эльвира посмотрела на меня, собираясь о чем-то спросить, но я опередила ее.

— Куда вы дели оружие? — я не спускала с нее взгляда.

— Оружие? — мне показалось, что она говорит совершенно искренне.

— Ведь это вы убили Альберта, — утвердительно произнесла я. — У вас с ним что-то было еще до вашего отъезда за границу?

— Было, — она тяжело вздохнула и замолчала.

Я поняла, что напала на что-то важное, и не торопила ее, ожидая, что она заговорит сама. Через некоторое время она начала говорить.

— В этом нет ничего таинственного или необычного, — она достала из стола початую бутылку виски и плеснула в стакан. — Не желаете? — со смесью презрения и одобрения посмотрела она на меня.

Я отрицательно покачала головой. Она встала, вынула из холодильника несколько кубиков льда и бросила их в стакан.

— Мы с Альбертом были любовниками, — сказала она, глотнув виски. — Еще до моего отъезда. Я была молода и красива, он тоже был ничего, но у меня на первом плане была живопись. Наверное, грешно так говорить, но так удачно получилось, что мой второй муж, который не хотел пускать меня за границу, где должна была состояться моя первая выставка, погиб в автомобильной катастрофе — уснул за рулем и врезался во встречный грузовик. Похоронив его, я тут же уехала во Франкфурт. Там меня поняли и оценили. И я забыла об Альберте. О своей болезни я узнала недавно, да, — кивнула она головой, словно в подтверждение своих слов, — я скоро умру: рак. Все мое состояние достанется Веронике. В тот вечер в «Подкове» Альберт попытался воскресить наши отношения, но они давно стали прахом. Я не знала, за кого Вероника вышла замуж, для меня это оказалось ударом, не слишком сильным, конечно, — она слабо улыбнулась, — но ударом. Когда мне позвонила Вероника и сказала, что, поссорившись с ней, Альберт уехал на дачу, я отправилась к нему. За день до этого Вероника возила меня туда, поэтому я без проблем нашла дом. Я не хотела, чтобы Альберт на что-то надеялся, нужно было все прояснить. К сожалению, там оказалась эта потаскушка, которая после пыталась меня шантажировать. Правда, у нее еще осталось немного мозгов, и она быстренько смылась, поняв, что мешает нам.

Все, что говорила Левицки, было интересно, но я пыталась не поддаться на ее покаянный тон и не принимать все за чистую монету. Мало ли каких историй можно напридумывать, имея мало-мальское воображение. Тем не менее ее рассказ почему-то брал за душу.

— Альберт пытался шутить, — продолжила она, — даже достал пистолет и пригрозил, что убьет меня.

Она рассмеялась, водя головой из стороны в сторону.

— Я отобрала у него пистолет и положила его на камин. «Все, — сказала я, — забудь обо мне навсегда. Если ты не любишь мою дочь, разведись с ней. У меня достаточно денег, чтобы она не думала о куске хлеба. После моей смерти все достанется ей». Мне показалось, что он меня понял. Во всяком случае, мы расстались друзьями. Альберт обещал подумать над моими словами.

— Звучит довольно правдоподобно, — процедила я, — но почему-то я вам не верю.

— Как хотите, — скривилась она, — больше мне сказать нечего.

Попрощавшись с ней, я вышла на улицу. Села в машину и доехала до дома. Добравшись до постели, я разделась и расслабила мышцы, давая им покой и отдых. Мгновенно меня окутал сладкий сон.

ГЛАВА 9

«Сколько ни спи, а все равно придется вставать», — подумала я, услышав телефонный звонок. Подниматься не хотелось, хоть убей. Я насчитала семнадцать длинных звонков и только после этого потянулась за трубкой. Пока я шарила по полу рукой, пытаясь отыскать аппарат, телефон затих. Снова откинувшись на подушки, я облегченно вздохнула. Только лежать мне пришлось недолго: телефон снова дал о себе знать.

— Да, — вполголоса сказала я, покосившись на часы одним глазом. Их стрелки соединились в районе двенадцати.

— Иванова, — я узнала голос Лапидуса, — почему не берешь трубку?

— Коля, — сонно спросила я, — чего тебе?

— Да ты никак спишь? — недоуменно воскликнул Лапидус.

— Уже нет, — вздохнула я, — но могла бы, если бы не ты.

Сон потихоньку испарялся, словно сухой лед, вынутый из лотка мороженщицы.

— Много спать вредно, — изрек Коля, — все новости проспишь. Я вот только что слушал радио, и там сказали, что мадам Левицки арестована по подозрению в убийстве владельца телеканала ТТС.

— Коля, — недовольно скривилась я, — что ты несешь? Я только сегодня ночью разговаривала с Левицки.

— Горничная, которая убирала у нее в номере, обнаружила под подушкой пистолет. Предполагают, что из этого пистолета был убит Альберт Дюкин. Нужно слушать радио, Иванова. Кстати, что ты делаешь сегодня вечером?

— Хочешь снова вытащить меня на выставку? — иронично спросила я. — Покорно благодарю.

— Какая выставка, Иванова! — возопил Лапидус. — Почему бы нам просто не пообщаться?

— Не могу, Коля, у меня масса дел, — хмуро ответила я.

— Вот так всегда! — с досадой и раздражением воскликнул Лапидус.

Я не стала слушать его слезливые моления и гневные тирады. Опустив трубку на рычаг, я прекратила доступ Колиного голоса в мою опочивальню. Первое, что я сделала, — взяла сигарету.

Итак, Левицки… Я вспомнила в деталях ее лицо. Да, ей нечего терять. Приговор врачей зачастую более суров, чем приговор судей. Что там у нас с мотивом? «Ах, да, — зевнула я, — стремление оградить дочь от негодяя Дюкина». Но, принимая во внимание историю их любви, ее и Альберта Степановича, можно не согласиться с первой, «дежурной», как бы «гуманной» версией. Что же тогда? Ревность? Или самооборона? Что, если Дюкин приставал к Эльвире, а она выстрелила в него? А может, месть? Какого черта ей, Левицки, вообще понадобилось ехать на дачу?

А что, если на убийство Левицки толкнула самая обыкновенная ненависть? Что, если взять под сомнение ее рассказ о том, что, когда она отправилась во Франкфурт, она забыла Дюкина? А если он разбил ей сердце, и она уехала, чтобы забыться? Конечно, Левицки может наговорить все что угодно… Итак, приезжает наша мадам в Тарасов, а тут ее ждет известие, что ее дочь вот уже несколько лет замужем именно за тем сердцеедом, который ее, Эльвиру, заставил страдать? Она, естественно, возмущена: мало того, что ее невзрачная дочурка основательно ухватила Дюкина, но возможно, — и это еще досадней — Альберт женился на Веронике исключительно для того, чтобы досадить ей, знаменитой художнице, привыкшей к мужскому вниманию и почитанию?

А Вероника… Она ведь тоже могла убить мужа, узнав, что тот питает нежные чувства к Левицки и не прочь снова завести с ней роман. Ага, тема соперничества дочери и мамули… То, чего не сумела сделать ее мать, Вероника сделала: вышла замуж за ироничного пижона Альберта Дюкина, устроилась на ТТС… А тут приезжает мать, Вероника узнает о тайной страсти старых любовников, и в ней клокочет ревность. Она чувствует, что предана дважды: сначала матерью, которая столько лет жила вдали от нее, а потом и мужем, по-прежнему испытывающим влечение к Левицки.

Но Вероника же не умеет обращаться с оружием! А что, если она разыграла это самое неумение?

«В таком случае, как ты объяснишь наличие пистолета в номере Левицки?» — ехидно спросила себя я. Вдруг я подумала о том, что, возможно, убила Вероника, а мать взяла на себя вину, ибо больна и движима раскаянием за легкомысленное невнимание к собственному чаду.

«Интересная картина!» — я закурила другую сигарету, оставаясь лежать в постели.

«И что ты намерена предпринять? — снова поддела себя я. — Выходит, ты до конца не отработала гонорар? Да и вообще, при чем тут ты? Вначале милиция сажает Дюкину, потом у ее мамаши находят пистолет… Пистолет, которого ты, крутая сыщица, не могла найти… Где тут твое личное участие?»

Я обозревала потолок, неустанно замутняя его девственную белизну клубами дыма. Знала Вероника или нет о связи своей матери и своего мужа? Неплохо было бы еще раз с ней пообщаться.

«Да какого черта ты думаешь о Веронике, когда у ее мамаши найден пистолет? Стоп, — остановила я поток своих размышлений, — ну не могла я не обнаружить пистолет в номере Левицки, если он там был!» Значит, его там не было. Но уже сегодня утром он появился. Что же тогда получается? Получается, что Левицки, боясь, что я все-таки заявлюсь в гостиницу и найду пистолет, спрятала его где-нибудь вне номера. Поэтому-то она с легкой душой позволила мне провести у нее обыск. А ведь могла бы воспротивиться, вызвать охрану, тем более что она гражданка Франции. Ловко все просчитано, ничего не скажешь! «Погоди-ка, — снова остановила я себя, — есть ведь еще один вариант: пистолет Левицки мог кто-то подбросить». Как ни крути, а придется ехать в «Братиславу».

* * *

Я быстренько привела себя в порядок, выпила чашку кофе и вышла на улицу. Двигатель моей «девятки» запустился, что называется, с пол-оборота, и уже через несколько минут я затормозила на стоянке возле отеля.

За конторкой портье скучала другая барышня, на этот раз блондинка. Представившись, я сказала ей, что мне нужно увидеть начальника службы безопасности. Она удивленно посмотрела на меня, но сняла трубку телефона, стоявшего на столике перед ней, и набрала внутренний номер. Сказав несколько слов в трубку, она снова взглянула на меня.

— Подождите минуточку, — улыбнулась она, — Евгений Владимирович сейчас освободится.

Я поблагодарила ее и, закурив, устроилась на одном из мягких диванов, стоявших в холле. Сигарета не сгорела еще и на треть, когда я услышала размеренные шаги, направлявшиеся в мою сторону. Повернув немного голову, я увидела крепкого мужчину в костюме и белой рубашке с галстуком. Костюм сидел на нем мешковато, но чувствовалось, что его владелец регулярно тренирует свои мышцы. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. «Скорее всего, — решила я, — недавно из органов».

— Вы меня спрашивали? — мужчина остановился рядом со мной.

— Евгений Владимирович, — очаровательно улыбнулась я, — у меня к вам большая просьба.

По тому, как он смотрел на дымящуюся сигарету в моей руке, я поняла, что он не курит, и бросила окурок в напольную пепельницу. Он по достоинству оценил мое самопожертвование.

— Мне сказали, что вы частный детектив, — он присел рядом со мной.

— Да, — я показала ему лицензию, которую он внимательно просмотрел.

Убедившись, что все в порядке, он вопросительно взглянул на меня. Я объяснила, что расследую дело об убийстве Альберта Дюкина, и попросила рассказать, как обнаружили пистолет в номере Левицки.

— Горничная убирала у нее в номере и нашла пистолет под подушкой, — сказал Евгений Владимирович, — она оставила его на месте и прямо из номера позвонила мне. У нас такие правила, — пояснил он, — если на оружие имеется разрешение, то все равно оно должно храниться в сейфе гостиницы, а не в номере. Я нашел мадам Левицки в баре, где она завтракала, и задал ей несколько вопросов по поводу пистолета. Она сделала вид, что ничего об этом не знает. Пришлось вызвать наряд милиции. Думаю, — улыбнулся он, — что ваше расследование подошло к концу.

— Не совсем так, — сказала я, — дело в том, что вчера ночью пистолета у мадам Левицки не было. Она не знала о нем.

— Вы что, делали у нее обыск? — он с подозрением взглянул на меня.

— Да, — кивнула я, — она сама мне позволила это сделать. Думаю, она это подтвердит.

— Подождите меня немного, — сказал начальник службы безопасности и быстро куда-то ушел, оставив меня одну.

Минут через десять он вернулся.

— Возможно, вы правы, горничная сказала, что начала уборку номера с ванной. Дверь в номер в это время была открыта. Кто-то незаметно мог войти в него и сунуть пистолет под подушку. Мне тоже показалось подозрительным, что оружие лежит в таком месте.

— Не могли бы вы узнать, — попросила я, — кто поселился в гостинице за вчерашние сутки.

— Попробую, — Евгений Владимирович бодрым шагом направился к портье.

Пока он там изучал какие-то записи, я позволила себе выкурить сигарету. Я успела выбросить окурок до того, как он вернулся с листком бумаги.

— Вот, — протянул он его мне, — всего два человека.

— Полубояров Сергей Сергеевич и Горячева Людмила Петровна, — прочла я вслух.

— Полубояров, судя по документам, оплатил номер на восьмом этаже до завтра, ушел сегодня в восемь утра, — пояснил начальник, — Горячева заселилась прошедшей ночью, выехала сегодня в половине двенадцатого. Попросила номер на третьем этаже.

— Откуда она приехала?

— Ниоткуда, — начальник выпятил губы, — живет в Тарасове в Заводском районе.

— Мне нужен ее адрес.

— На обратной стороне, — показал Евгений Владимирович.

Я перевернула листок и прочла адрес.

— Спасибо, — торопливо кивнула я, — мне надо бежать.

Положив листок с адресом в сумочку, я вынула оттуда две сторублевые купюры и протянула Евгению Владимировичу.

— Вы мне очень помогли, — улыбнулась я.

Он смерил меня недовольным взглядом, покачал головой и, сжав мою ладонь, заставил меня смять деньги.

— Это моя работа, — с достоинством добавил он, развернулся на месте и пошел через холл к портье.

— Дура, — прошептала я, испытывая досаду и неловкость, и двинулась в противоположном направлении.

* * *

Заводской район встретил меня промозглым дождем и скученными серо-сизыми облаками. Я подъехала к недавно выстроенной девятиэтажке, растянувшейся на целый квартал, и, выйдя из машины, быстро вошла в подъезд. Вызвала лифт. Он вмиг домчал меня на седьмой этаж. Найдя на стене нужный номер — всего там располагалось три звонка, — я нажала на кнопку. Мне ответили не скоро. Сначала раздался звук отпираемой внутренней двери, потом я услышала неторопливые шаркающие шаги.

— Кто? — спросил старческий голос.

— Иванова Татьяна, частный детектив. Мне надо поговорить с Людмилой Петровной.

— А Людочки нет, — с опаской ответили мне из-за двери. — Она на работе.

— А где она работает?

Дверь открылась.

— А вам она зачем нужна?

Я увидела перед собой грузную женщину лет семидесяти, в пестром, василькового цвета халате. Ее жидкие волосенки были кое-как собраны в пучок. Одутловатое лицо источало подозрительность и беспокойство.

— Мне необходимо задать ей пару вопросов в интересах проводимого мною расследования. Вот моя лицензия, — я предъявила свой документ.

Она подслеповато уставилась в него, потом как-то сердобольно покачала головой и почти шепотом спросила:

— Она ничего не натворила?

— Нет, уверяю вас, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал с максимальной убежденностью.

— Люда служит официанткой в баре «Подкова», ох, нелегкая, скажу я вам, работенка!

— Спасибо, — улыбнулась я.

Я вызвала лифт, женщина все еще стояла у двери и внимательно наблюдала за мною, словно пыталась запомнить малейшую деталь моей внешности.

Сев за руль, я тут же погнала в «Подкову». Сердце бешено стучало.

Горячева… Что это за особа и какой ей резон подбрасывать пистолет Левицки? Нет, я не верила в то, что эта официантка причастна к убийству. Кто она? Любовница Дюкина или…

Я въехала на стоянку и резко затормозила. Выбежала из машины и понеслась к клубу. В этот час народа там не было, в зале царило сосредоточенное спокойствие. Без малейшей суеты пара молодых официанток меняли скатерти. Освещение было довольно ярким.

— Добрый день, — обратилась я к ним, — мне нужна Горячева Людмила Петровна.

— Я вас слушаю, — немного напряглась полноватая шатенка с уложенными по моде двадцатых годов волосами и голубыми глазами.

— Я частный детектив, Иванова Татьяна, — я достала лицензию, — мне нужно с вами поговорить.

— Со мной? — вытаращила она глаза.

— Да, — твердо произнесла я, — где мы могли бы это сделать?

Она растерянно пожала плечами. Вторая девушка пристально смотрела на меня, в ее карих глазах застыло настороженно-недоуменное выражение.

— Давайте отойдем в сторону, — решительно предложила я, желая покончить с ее замешательством.

— Ну, давайте, — она пошла за мною следом.

Мы сели в глубине зала за накрытый чистой скатертью стол.

— Вы снимали в «Братиславе» номер этой ночью, так?

Девушка смутилась, а потом вдруг часто заморгала.

— Нет, — глухо сказала она, — я работала.

— Вы утверждаете, что были здесь? — с недоверием посмотрела я на нее.

— Это может любой подтвердить, — с недовольством и прямо-таки обидой произнесла она, — вон и Вера…

Она кивнула в сторону своей напарницы.

— У меня есть информация, что Горячева Людмила Петровна вчера вечером сняла номер в «Братиславе», оплатив его до двенадцати часов сегодняшнего дня.

— Я была здесь! — вскипела шатенка.

— Хорошо, — выдохнула я, — как же вы объясните тогда этот факт?

— Я не могла быть в двух разных местах… — вращала глазами Людмила.

— Тогда мне остается сделать вывод, что вашими документами воспользовалась другая женщина, — я изучала ее полноватое, в мелких рябинках лицо.

— Я прямо не знаю…

— Посмотрите, у вас ничего не пропало?

Она встала со стула и, как сомнамбула, поплелась к двери, ведущей в служебное помещение. Я меж тем, порадовавшись наличию пепельницы, с удовольствием закурила.

Минут через пять подавленно-растерянная Людмила вернулась, неся в руках кожаную сумку.

— Нет, у меня все на месте, — проговорила она.

— А паспорт?

— Вот, — она достала из сумки документ в темно-красной обложке.

Мне пришлось взять его и изучить тщательнейшим образом.

— Мистификация какая-то! — я вернула ей паспорт. — Ну да ладно, — улыбнулась я, — вы мне очень помогли. Ваш администратор на месте? — меня вдруг осенило.

Девушка кивнула, продолжая глядеть на меня круглыми от удивления глазами.

— Вы не могли бы проводить меня к нему?

— Конечно, — сказала она, сопроводив свой ответ кивком.

* * *

Чего мне стоило раздобыть этот адрес, скажу я вам! Администратор оказался самым настоящим геем. А как же иначе, не думаете же вы, что гей-клубом руководит личность в малиновом пиджаке и с голден цепуркой на бычьей шее? Хотя возможно, что принявший меня пергидрольно-напомаженный гомосексуалист и общался с «малиновыми пиджаками» по долгу службы. Не знаю. Изложив ему ситуацию, я смогла раскрутить его на один адресок, по которому сейчас и направлялась.

Я остановила машину возле пятиэтажного дома на улице Шевченко. Двор в этот час был пустым и безмятежным. Дождик по-прежнему моросил, навевая щемящую грусть и вызывая ощущение покинутости. Но у меня была вполне определенная цель, а потому я вышла из «девятки» и вошла в подъезд — благо дверь была обычная, без всяких новомодных изысков.

Я поднялась на четвертый этаж и застыла перед десятой квартирой. Держа правую руку на шершавой рукоятке «макарова», позвонила. Никакого движения за дверью не ощущалось. Я снова нажала на кнопку. То же самое. Я несколько раз проделала аналогичную манипуляцию, но результат оставался прежним. Тогда я решилась: достала из кармана отмычки и принялась за дело, чутко прислушиваясь, не идет ли кто. Минуты через три я справилась с дверью и на цыпочках вошла в Пиннину квартиру.

Двухкомнатная квартира была перестроена. Хозяин навел на нее глянец евроремонта. Я прошла в ванную — ничего особенного, финская сантехника сияла чистотой. В гостиной я обнаружила набор мягкой мебели. Диванные уголки придавали комнате уют. Я перешла в спальню, тронув бамбуковую занавеску, служащую перегородкой между двумя комнатами. Кровать на колесиках, имевшая форму квадрата, привлекла мое особое внимание. Синий матрац с аналогичными подушками был прикрыт толстым синим пледом в ярких разноцветных ромбах. Шкаф-купе с зеркальными дверями занимал целую стену. Я открыла его, осмотрела: белье, рубашки, брюки. Меня поразило то, что преобладала строгая классическая одежда. Я открыла верхний ящик изящного письменного стола, над которым дремал прямоугольный глаз галогенной лампы, порылась, потом открыла следующий.

В нем лежали всякие мелочи. Я перебрала их и вернулась в гостиную. На стеллажах стояли немногочисленные книги. Внизу располагалась полка для журналов. Там я обнаружила несколько «Вог», «Космополитен» и «Эль», пару журналов «Тату» и целую подборку «Плейбоя». Я взяла один из них в руки и тут услышала металлический скрежет поворачиваемого в замке ключа. Секунду я пребывала в растерянности, потом метнулась в спальню, открыла дверку шкафа и спряталась туда, оставив крошечную щелочку. Рука машинально нащупала «макаров», я включила диктофон и поднесла его к дверце шкафа.

Какое счастье, что спальню от гостиной отделял только бамбук! Я услышала дуэт мужского и женского голосов и вся превратилась в слух. Тем более что голоса были сразу узнаны мною: один принадлежал Пинне, другой — Веронике.

— Тебе нечего бояться, — увещевал Пинна Веронику, — ты свободна.

— Но мама! — с надрывом воскликнула Вероника.

— Уверен, что это какое-то недоразумение, — произнес Пинна, — твоя мать невиновна. Вспомни, тебя тоже сажали, а сейчас ты на свободе. Какой смысл твоей матери убивать Альберта?

— Не знаю! — воскликнула Вероника. — Они были любовниками, я же тебе говорила.

— Это было очень давно. Ее освободят, пойдем, — нетерпеливо сказал Пинна.

Голоса приблизились — я поняла, что парочка двинулась в мою сторону.

— Мы уже давно не занимались этим, — Пинна капризничал, как ребенок.

— Я не могу в такое время думать о сексе, — резко осадила его Вероника, — моя мать в тюрьме!

— Пару дней, и она будет на свободе, — беззаботно отозвался Пинна.

До меня донесся шум падающих на кровать тел.

— Нет! — сопротивлялась Вероника. — Что ты делаешь?

— Я хочу попросить тебя о маленьком одолжении, — запыхавшимся голосом сказал Пинна, — сделаешь?

— Что за одолжение? — без энтузиазма спросила Вероника.

— Если эта сыщица, Иванова, которую нанял твой свекор, будет спрашивать тебя обо мне, не говори, что я натурал, хорошо?

«Поздно, Пинна, — подумала я, — это я уже и так знаю».

— Почему же? — недовольно прогнусавила Вероника.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь до срока узнал о наших отношениях.

— И все-таки, кто мог убить Альберта? — с тревогой в голосе произнесла Вероника.

— Ты думаешь, что это точно не твоя мать? — опасливо поинтересовался Пинна.

— Ты же сам минуту назад уверял меня, что это не она! — вскипела Вероника. — Оставь меня. Лучше принеси что-нибудь выпить.

— Ром, виски, коньяк, вино?

— Виски, — решительно заявила Вероника.

Повисла пауза. Потом до моего слуха донесся звон стаканов.

— Держи, как ты любишь… Много-много льда.

— А ведь ты знал о том, что Берти на даче… — срывающимся от волнения голосом сказала Вероника.

— Ты сама мне об этом сказала, — лениво отозвался Пинна.

— Это не ты, Пинна?

— Послушай, мне не нравится, что ты перестала мне доверять. Зачем мне убивать твоего мужа? — с деланной беззаботностью спросил Пинна.

— Ты ведь предлагал мне брак…

— Да, но ты отвергла мое предложение, заставила меня страдать, — печально проговорил Пинна.

— Я привязалась к тебе, — вздохнула Вероника, — ты один меня понимаешь. Мне так нелегко!

— Вероника, — вкрадчиво начал Пинна, — а это не ты убила Альберта?

— С чего ты взял? — огрызнулась Вероника.

— Ну, однажды, когда ты была немного пьяна, ты рассказала мне, как в детстве положила снотворное в чай своему отчиму, и он заснул за рулем своей «Волги» и врезался в грузовик. Ты роковая женщина! — торжествующе изрек Пинна. — Мне это по душе!

— Не преувеличивай, — сказала Вероника, — отчима я ненавидела, а Берти любила.

— Но твоя мать хотела отобрать его у тебя, и ты…

— …решила не отдавать его? — нервно рассмеялась Вероника.

— Когда ты позвонила мне в ту ночь, чтобы излить душу, я посоветовал тебе оставаться дома, а ты все-таки поехала на дачу. Ты думала, что Альберт — твой, но приезжает твоя мать, и ты практически остаешься с носом!

— Ты мстишь мне за то, что я отказалась пожертвовать своим браком ради наших с тобой отношений?

— А что бы ты сказала, если бы убийцей Альберта оказался действительно я?

— Возненавидела бы тебя! — гневно воскликнула Вероника.

— Нет, Вероника, я люблю тебя, но даже из любви к тебе убить не способен, — гордо и горько изрек Пинна. — И все-таки я осмеливаюсь спросить тебя, Вероника, теперь, когда ты осталась совсем одна, согласна ли ты выйти за меня?

— У меня есть мать! — горячо возразила Вероника.

— Во-первых, она в тюрьме, а во-вторых, у нее рак. Ты одна, — тоном Кашпировского произнес Пинна.

— Это ты убил Альберта, — прошипела Вероника, — я вижу это по твоим глазам.

— Конечно, нет, Вероника, — с холодной усмешкой возразил Пинна. — Но иногда я думаю, что мог бы это сделать. Эта тайна связала бы нас крепче брачных уз, — теперь Пинна вещал как Мефистофель. — Ведь сейчас, когда твой муж мертв, а ты на свободе, мы можем пожениться. И никто никогда не узнает, что ты убила своего отчима. Конечно, сделала ты это ради матери, которую тот не хотел отпускать за границу, но и ради себя тоже. Ты ведь надеялась, что всегда будешь с ней…

— Не неси чепухи, — как помешанная захохотала Вероника. — Тебе ведь все равно никто не поверит. Но я подумаю о нашем с тобой браке, я в тебе по-настоящему нуждаюсь.

Я достала из кобуры пистолет и спрятала в карман диктофон. Словно артистка театра, готовящаяся к выходу и ждущая решающего момента, я немного волновалась, хоть и была уверена, что справлюсь со своей ролью. Толкнув дверцу шкафа, я, словно чертик из табакерки, выскочила в комнату.

— Не советую вам, Вероника, выходить замуж за убийцу, — сказала я, держа на мушке Пинну, — хотя вы друг друга стоите.

Мое появление вызвало эффект разорвавшейся бомбы, ну, если и не бомбы, то, во всяком случае, гранаты. Они так и застыли на кровати с открытыми ртами. Защелкнув на запястье Пинны браслет от наручника, другой я прикрепила к массивной спинке кровати.

— Это чтобы вы не вздумали убежать, — брезгливо пояснила ему я, — вы же очень хорошо бегаете. Где пистолет, из которого вы меня пытались убить? Он здесь?

— Ну ты и сука, — задыхаясь от злобы, прошипел Пинна.

— Лучше обойтись без взаимных оскорблений, — я сунула «ПМ» в кобуру, — вам же будет лучше. А вы, гражданка Дюкина, тоже оставайтесь на месте, пока я не закончу обыск.

— Не имеешь права, — Пинна загремел наручниками, но спинка кровати оказалась очень прочной.

Пистолет обнаружился в тайнике под ковром минут через пятнадцать. Рядом с ним лежали хлопчатобумажные перчатки. Я осторожно вынула его, употребив для этого носовой платок, и показала Пинне.

— Думаю, теперь вам нет смысла продолжать запираться, — холодно улыбнулась я. — То, что вы были на даче у Альберта, можно легко доказать. Экспертиза наверняка подтвердит, что на вашей обуви остались следы земли оттуда, даже если вы тщательно вымыли свои башмаки. С точки зрения психологии вы не представляете особого интереса. Все ясно, как божий день. Вы не гомосексуалист, как пытались меня убедить. В ту ночь все сложилось для вас самым замечательным образом. Когда вам позвонила Вероника, вы велели ей оставаться дома и бросились на дачу к Альберту. Думаю, вы уже тогда решили убить его, для этого вы приготовили вот этот пистолет. Но вам повезло еще больше, когда, приехав туда, вы обнаружили, что Дюкин не один. К тому времени приехавшая мадам Левицки выпроводила Ольгу Зарубину, чтобы сказать Альберту окончательное «нет». Вам определенно фартило: вы увидели, как она отобрала у него пистолет и положила его на камин. Как только она ушла, вы проникли внутрь и, угрожая Дюкину вашим собственным пистолетом, взяли с камина его оружие и дважды выстрелили в него. Пистолет Дюкина, на котором остались отпечатки пальцев мадам Левицки, вы предусмотрительно забрали с собой. Ведь так?

Я посмотрела на Пинну. Он не отвечал, но по его лицу я поняла, что все было именно так, как я сказала.

— Когда же я вышла на ваш след, — продолжила я, — вы, испугавшись, попытались убить и меня, а затем, когда у вас это не получилось, выкрали у официантки Людмилы Горячевой паспорт, загримировались под нее и поселились в гостинице «Братислава» в номере, соседствовавшем с номером Левицки. Это у вас здорово получилось — вы ведь мастер перевоплощений. Когда Левицки отправилась завтракать, а горничная принялась убирать у нее в номере, вы подсунули пистолет Альберта Дюкина с отпечатками пальцев Левицки под подушку, лежавшую у нее на кровати. Все просто и гениально. Мне кажется, — я повернулась к Веронике, — вашей маме трудно было бы доказать свою невиновность, тем более что на даче она тоже была.

— Какая же ты сволочь, Пинна! — Вероника вскочила с кровати.

— Было ли все так или есть какие-нибудь замечания, а, Александр? — посмотрела я на сжавшего плотно губы Пинну. — Знаешь, этот журнальчик «Плейбой», который я увидела в твоей гримерке… Ведь он навел меня на мысль о том, что ты меня водишь за нос. Так-то. Ты хотел завладеть состоянием Дюкина, женившись на его вдове, да еще и мама-Левицки, которой, как ты сказал мне в приватной беседе, не долго осталось, должна была завещать свое состояние дочери. Неплохое подспорье для семейного бюджета, а?

Его карие глаза, внезапно еще больше потемнев, горели дикой ненавистью.

— А вы, Вероника, зачем вы взяли на себя вину за убийство вашего мужа?

— Он… он… — Вероника уже рыдала, — не замечал меня! — с лихорадочным блеском в глазах выкрикнула она. — Я хотела сыграть хоть какую-то роль в его жизни!

— И вот, узнав, что ваш муж получил смертельное огнестрельное ранение, вы решили присвоить себе роль его убийцы? — уточнила я.

— Да! — губы Вероники дрожали, но говорила она с высоко поднятой головой.

Ее слезы молниеносно высохли, лицо как-то сразу преобразилось.

— И тут мне не дали поучаствовать, — с какой-то горечью и злорадством произнесла она, — и тогда я выступила по телевидению. Я хотела, чтобы каждый узнал, что смерть Альберта — это расплата за его холодное равнодушие, которым он мучил меня все это время! Чтобы все подобные ему типы содрогнулись! Я любила его, а он обращался со мною как с последней тварью! Я хотела отомстить… Не знаю… Наверное, я бы не сумела убить его, но… но… Когда я увидела Берти лежащим на кровати, когда поняла, что он уже никогда не встанет, я почувствовала себя обманутой. Да, да! — патетично изрекала она. — Меня опередили. Меня лишили возможности или помириться с Берти, или наказать его. «Ушел, — вертелось у меня в голове, — опять не соизволив спросить у меня разрешения». О-о! Это было как удар током, как хлесткая пощечина…

Вероника взахлеб рыдала.

— Он обманывал меня с разными девками, с моей матерью! — в отчаянии кричала она. — А я снова упустила его! Не отомстила… Если бы вы знали, что творилось со мною! Я сказала, что убила его, да! И сделала это, потому что сама хотела… нет, не лишить его жизни… Но сделать нечто такое, чтобы он встрепенулся или содрогнулся. Я хотела, чтобы он заметил меня наконец! А убийство… — в ее интонации появилось что-то зловещее, — оно приблизило бы его ко мне, а меня к нему… Только смерть может связать так, что сама вечность будет бессильна разлучить… Я желала стать режиссером жизни, которая мне не принадлежала, потому что режиссер ставит точку, только он может решить, где монтаж закончен и в каком виде фильм выйдет в прокат!

Она выкатила глаза и вращала ими, как помешанная. В этот миг я признала, что Вероника запросто могла убить мужа. Наверное, она просто опоздала, за нее это сделал Пинна. Из разряда жестоких драм это убийство перекочевало в графу примитивного меркантильного интереса. Я остолбенело глядела на эту захваченную страстью женщину, открывшуюся мне в ужасающей макбетовской красоте. Этакая дьяволица!

Мой взгляд скользнул по Пинне, и вся эта театральная мишура поблекла и облетела. Теперь я испытывала желание смеяться. Величественная поза леди Макбет не вязалась с мазохизмом Вероники. И в том, что кто-то опередил ее с отмщением, была скрыта холодная издевка, присущая любой карикатуре. Я отвела от Пинны взгляд, еле сдержала ироничную усмешку и обратилась к ним обоим:

— А теперь я должна сделать несколько звонков. Ты не возражаешь, — снова взглянула я на притихшего Пинну, — если я воспользуюсь твоим телефоном?

Я позвонила в милицию и вызвала наряд. Второй звонок был Степану Федоровичу Дюкину.

— Да, — снял он трубку.

— Оказалось, что вы были правы, Степан Федорович, — сказала я, — ваша невестка не убивала Альберта. Отчет вы получите завтра утром.

Content

Марина Серова
Клиент всегда прав

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9