Марина Серова

Поддавки с убийцей

Глава 1

Мертвый сезон в работе всегда немного расслабляет, а для частного детектива это роскошь непозволительная, поэтому — чтобы не потерять форму — я решила отправиться в спортзал к своему лучшему другу (и даже более того) Константину Чекменеву, с которым собиралась провести сегодняшний вечер. Правда, последние несколько дней он практически не покидал свой спортзал. Предстояли какие-то ответственные соревнования по рукопашному бою с приличным призовым фондом, и он готовил к ним свою команду. Это тоже бизнес!

Вот уже почти месяц я испытывала дефицит в солидных заказах. Можно было подумать, что с наступлением лета деловая жизнь Тарасова замерла, а криминал снизил активность до минимума. Проблемы улетучились или усохли под жарким июньским солнышком, и наступил мертвый сезон. Что показательно, в прошлом году в это же время было то же самое, а это уже похоже на закономерность. Самое время для того, чтобы позволить себе отпуск. Гонорар за проведенное мной последнее расследование я присоединила к своему банковскому счету — пусть капают проценты — и трогать его пока не было резона. Оставшись без копейки, я была сейчас не против взяться за выполнение каких-нибудь несложных и скучных поручений вроде тех, прошлогодних.

В тот раз мне пришлось поработать профессиональным фотографом и проторчать под жарким июньским солнышком несколько часов. Не обошлось, правда, без мелких неприятностей и погони.

Бизнесменчик, для которого я трудилась, занимал пост начальника отдела одного из муниципальных управлений и очень гордился своей важной должностью, которая, помимо неплохой зарплаты, давала ему возможность иметь небольшую, но весьма доходную фирму с филиалами.

Бизнесменчик заподозрил в нечистоплотности своих помощников, но просто выставить их за дверь считал слишком примитивным, а потому приготовил им некую каверзу. Для этих целей ему понадобились мои услуги, а точнее сказать, фотографии.

Я добросовестно сфотографировала и злополучный рефрижератор, и водителя, и экспедитора, и груду товара, перекочевавшего из машины прямо под чахлую крону придорожного дерева.

В общем, работу свою я сделала, как всегда, чисто, и заказчик был мною доволен, чего, впрочем, я не могла сказать о себе. Только не подумайте, пожалуйста, что я была недовольна собой — нет-нет, такого со мной не случается. А вот в нем, в моем скупом рыцаре, я была несколько разочарована — уж очень тяжело он расставался с деньгами, хотя мой гонорар в пятьсот «деревянных» и деньгами-то можно назвать лишь с большой натяжкой.

Я не случайно вспомнила о том деле именно сегодня. Не успела я доехать до спорткомплекса, как мой сотовый напомнил о себе сдержанным попискиванием. Звонил мой прошлогодний клиент. Не застав меня дома, он перезвонил мне на мобильный и попросил о встрече. Я решила поменять свои планы и вместо приятного свидания поехала на деловую встречу. Единственное, что меня немного смущало, — это мой совсем не деловой спортивный костюм. Ну да ладно, переживет.

Имя моего клиента — Игорь Малышев, но ему нравилось, когда его называли Гансом. Немолодой, вальяжный, с претензией на барственную утонченность, он даже немного нравился мне за полное отсутствие презрения к окружающим, недалекий ум и своеобразный юмор, проявляющийся в те редкие моменты, когда Ганс не был занят самолюбованием. К тому же он очень любил женщин, и для того, чтобы не тратить сил на самооборону, приходилось держать его на расстоянии, контролируя каждое свое слово. Этим он меня немного утомлял. Впрочем, за время, прошедшее с момента нашего знакомства, он, получив от меня несколько уроков хороших манер, неплохо усвоил их, и теперь мне стоило только не поощрять его, чтобы чувствовать себя в его обществе спокойно.

Ганс встретил меня в вестибюле своего солидного учреждения. Церемонно поздоровавшись, он покосился на мое спортивно-военно-полевое одеяние, выглядевшее здесь несколько неуместно.

— Впервые вижу вас, Татьяна Александровна, не в строгом деловом костюме, — не удержался он от замечания. — (Интересно, а в чем бы он поехал в спортзал?) — Хотя я поражаюсь способности современных женщин менять обличье, оставаясь при этом неизменно очаровательными.

Замечание приобрело вид комплимента и сняло возникшее между нами напряжение.

Он с ходу подхватил меня под руку и повел вниз по лестнице. Мы миновали автостоянку и вышли к небольшому скверу с голубыми елями у входа.

— Мне не хотелось говорить о делах в кабинете… Так, знаете, из осторожности…

Намерение сейчас же освободиться от его руки пришлось попридержать, потому что меня заинтересовало его вступление. Ведь с этого может начаться интересное дело, стоящее хороших денег, заработать которые я была не против.

Малышев помолчал, собираясь с мыслями, и со вздохом проговорил:

— Задумал я, Татьяна Александровна, дом построить. И место присмотрел великолепное. Представьте, край города, до жилых строений — метров сто, до дороги — не меньше трехсот. К тому же в округе разбит парк, огороженный забором. В общем, лучше не придумаешь. Но дело в том, что на том самом месте уже стоит дом. Большой, старый, деревянный.

Он надолго замолчал.

— Мне становится скучно, Малышев, — напомнила я о себе.

— Хорошо! — наконец-то решился он. — Домом владеет некто Семиродов Кирилл Федорович, человек преклонных лет и с бурным прошлым. Все документы оформлены на него. Чего казалось бы проще, купить дом, снести его и поставить на этом месте свой. Я пытался их заинтересовать деньгами, квартирой, тем и другим вместе. Предлагал варианты, от которых не отказываются люди и с большим достатком, чем у них. Тщетно! Старый Кирилл и слушать меня не пожелал. Я поговорил с глазу на глаз с его племянником, Иваном. Так, знаете, наудачу… Он производит впечатление пьющего, так я налил ему перед разговором, но сразу пожалел об этом. Иван понес такую белиберду, извините, что ничего я не понял и не стал разбираться в мешанине обстоятельств, амбиций и пьяной болтовни.

— Вы хотите, чтобы за вас это сделала я?

— Не только. Мне нужен дом Семиродова, и я прошу вас склонить его к сделке. Возьметесь устроить дело?

Наступила моя очередь, глубокомысленно вздыхая, воспользоваться паузой. Он оказался терпеливее меня и не торопил.

— Это хлопотно, — наконец ответила я. — Хлопоты сами по себе энтузиазма не вызывают. Заинтересуйте!

— Вознаграждение я готов обсудить прямо сейчас.

— Гонорар, — поправила я его. — Хорошо, я назову его сумму, но обсуждать это не собираюсь. Не будем торговаться, Ганс.

— Не будем, — согласился он. — Я рассчитываю на ваше благоразумие. Итак?

— Тридцать процентов от суммы сделки.

При виде его округлившихся от изумления глаз я сочла необходимым уточнить:

— От общей суммы: за дом, за надворные постройки, за приусадебный участок и за землю.

— Земля не их, земля принадлежит муниципалитету, — уточнил он быстро.

— Жаль! Нет, нет! — остановила я его. — Никакой торговли.

— Согласен! — принял он наконец решение и рассмеялся: — Удивительная вы женщина, Татьяна Александровна!

— Уж какая есть!

Я получила от Малышева листочек, на котором он криво нацарапал адрес Семиродова, и оговорила условия. Для него они были совсем не обременительны, но важны для меня — право отказаться от дела после ознакомления с деталями и размер накладных расходов, не входящих в гонорар, остающийся у меня независимо от исхода.

— Вы своего не упустите! — ухмыльнулся Ганс.

Я восприняла это как комплимент и оставила его реплику без ответа.

В рассказе Малышева я отметила два заинтересовавших меня момента. Но прояснять их сразу не стала, а оставила на потом, чтобы не портить о себе впечатления преждевременными расспросами.

Расстались мы с ним не слишком сердечно. Он остался недоволен неопределенностью, поскольку не добился от меня окончательного согласия взяться за это дело. А я обдумывала, сколько смогу заработать, согласившись на его предложение. Именно поэтому, невзирая на вечер и утомление после трудового дня, я вывела машину с автостоянки и направила ее в сторону, противоположную от моего дома, по адресу, нацарапанному для меня Гансом. Хотелось взглянуть на строение, приблизительно оценить его стоимость и составить представление о размерах условленных тридцати процентов. Если сумма окажется достаточно солидной, это заставит меня работать в полную силу и можно будет считать мертвый сезон закончившимся. К тому же я надеялась приятно провести сегодняшний вечер. А если еще и Чекменев Костя украсит его собой, то можно будет считать прошедший день удавшимся во всех отношениях.

Приятные мысли.

Район, где нужно было искать дом Кирилла Федоровича Семиродова, я знала приблизительно. Это был частный сектор еще социалистической застройки: непритязательные домишки, по обеим сторонам нешироких улиц — сады, редкие пешеходы и почти полное отсутствие автотранспорта как в ту, так и в другую сторону.

Такое впечатление, что здесь все было под рукой, как в деревне. Нужную мне улицу я отыскала довольно быстро. Неторопливо катила по ней, присматриваясь к номерам домов, и вскоре оказалась на городской окраине, так и не добравшись до нужного мне. Слегка растерявшись, я остановила машину и закурила, размышляя, продолжить ли поиски пешком и поспрашивать у местных или колесить дальше по округе, надеясь на удачу. Но сейчас мне везло даже в мелочах.

Я назвала фамилию Кирилла Федоровича топавшемуся по обочине мальчонке с удочкой, и он, не задумываясь, махнул рукой в сторону холма, поросшего невысокими редкими деревцами, мимо которого, в пятистах метрах отсюда, проходило загородное шоссе.

Да, место для своей будущей резиденции господин Малышев выбрал отменное, ничего не скажешь! А вот и дом Семиродова. Стоит на отшибе от прочих, не привлекая к себе внимания, и имеет вид отошедшего в сторонку, отвернувшегося от толпы престарелого аристократа. Одноэтажный, но довольно высокий, с разросшимся садом, обнесенный крепким забором, он всем своим видом заставляет вспомнить редкое теперь слово — усадьба. Стоит присмотреться к нему получше. По-моему, стоимость его больше двухсот тысяч. Только если уж он совсем ветхий…

Дом был хорош, чего нельзя было сказать о ведущей к нему дороге. Свое асфальтовое покрытие она, по-видимому, потеряла еще в незапамятные времена, превратившись в грунтовку в самом худшем понимании этого слова. Протащив машину по колее около пятидесяти метров, я решила выбраться на целину. Тем более что следы от колес на ней уже были.

Лучше бы я этого не делала!

Едва машина выбралась на ровное место, как раздался хлопок и моя «девятка» заковыляляла, припадая на «переднюю лапу». Приехали. Вот досада! Теперь вылезай, Танечка, и чеши затылок.

Сознавая свою полную беспомощность, я уныло потыкала носком кроссовки пропоротое колесо и в растерянности оглянулась по сторонам. Ситуация! Хотя в багажнике, как и полагается, лежало запасное колесо, пользы от него без домкрата было немного. Надо сказать, что я категорически против того, чтобы возить с собой эту вечно масляную, тяжеленную штуковину. Когда же в ней — вот как сейчас — возникала необходимость, я предпочитала пользоваться услугами добровольных помощников.

Вот только где их взять сейчас, в стороне от дороги?

Выбора у меня не было, и, заперев машину, я двинулась на своих двоих к семиродовскому дому. Пешком до него было не так уж и близко. Пройдя несколько десятков шагов, я наткнулась на капот автомашины, скрытой кустами сирени, широко разросшимися вдоль стены. Почувствовав воодушевление от того, что судьба подарила мне прекрасную возможность ненавязчиво познакомиться с хозяевами и попросить у них помощи, я расценила приключившуюся со мной неприятность чуть ли не как удачу.

Дом и вправду был великолепен. С кирпичным цоколем, широкий — три окна по фасаду, — сложенный из толстых тесаных бревен. Над черепичной, потемневшей от времени красной крышей фигурными башенками возвышались две трубы. Стоит он здесь наверняка не одно десятилетие и простоит еще столько же. Отгрохать такое жилище в социалистические-то времена?! Это кем же надо было быть при старом режиме? Родственником партийного бонзы? Директором завода? Или наисиятельнейшим руководителем райпищеторга?

Довольно обширная, заросшая буйной растительностью территория за домом была обнесена, по обычаю наших краев, частым штакетником. Подойдя ближе, я удивилась, что между деревьями не видно ни клумб, ни овощных грядок, ни ровных рядков картофельной ботвы. Да и сами деревья не из культурных — ни одного фруктового среди них нет. А ведь посажены они здесь искусственно, это очевидно. К тому же посажены давно. Даже порядок какой-то в их расположении угадывается. А в окрестностях — голо. Только кусты кое-где лепятся по склонам канав. Вместо сада — как это полагается у нормальных людей — возле дома парк разбили и обнесли его забором. Видимо, от непрошеных гостей. Оригиналы здешние хозяева, ничего не скажешь.

Размышляя на эту тему, я вскоре оказалась у таких же крепких, как и дом, старых деревянных ворот, запертых изнутри. Я огляделась по сторонам. Околица метрах в ста, не меньше. Да, во всем угадывалось стремление к уединенности, граничащее с нелюдимостью и стремлением отгородиться от общества. «От коллектива», — как говаривали раньше.

Невысокая калитка между воротами и углом фасада оказалась незапертой. Громко и расхлябанно скрипнув, она поддалась, и я очутилась в узком длинном дворе, заросшем по краям лебедой и отгороженном от парка ржавой металлической сеткой.

— Шарик, Бобик, Тузик! — позвала я на всякий случай, готовая ретироваться в любой момент.

Но ненавистного собачьего лая не последовало. Калитка с протяжным скрипом закрылась за моей спиной. От безлюдья и запустения мне стало тревожно. Хотя место определенно было обитаемо: вытоптанный посередине двор, следы колес на сухой земле…

Да что я, в самом деле, беспокоюсь! Электросчетчик, что ли, я пришла проверять?!

Отставив в сторону беспричинно возникшую настороженность, я прошла по тропинке к высокому крыльцу под навесом. Подойдя к двери с отодвинутой наружной задвижкой, с проушинами для навесного замка, я решительно и громко стукнула несколько раз. Не дождавшись реакции хозяев, я уже нагло, с дребезгом, забарабанила в окно рядом с крыльцом.

— Да что они там, поумирали, что ли? — пробурчала я, с силой толкая дверь.

Наглость всегда приносит какие-нибудь плоды.

Дверь с противным скрипом внезапно поддалась, и я перешагнула через порог. Постояв немного, чтобы глаза привыкли к темноте, и жалея, что подошвы кроссовок не стучат по деревянному полу, как кованые каблучки, я направилась к еще одной приоткрытой двери, ведущей внутрь дома.

— Хозяева! — крикнула я громко, еле удержав себя от дурацкого: «Ку-ку!»

Однако выйти мне навстречу хозяева не торопились. Впрочем, дом отозвался на мой призыв, но, увы, не по-человечески. Где-то в глубине дома гавкнула собака и с подвываниями заскулила, будто жалуясь на свою нелегкую долю. Опасность нарваться на собачьи клыки была реальна, и следовало соблюдать если не вежливость, то, уж во всяком случае, осторожность.

Помня об опасности, я оставила дверь в прихожую открытой — таким образом в нее проникало хоть немного света — и двинулась наугад по коридору, готовая в любой момент к поспешному отступлению. За эту осторожность я не раз потом себя хвалила.

Нет, собака мне так и не попалась. Мне вообще никто не встретился.

Все случилось в одно мгновение…

За спиной что-то коротко прошуршало. Я даже дернуться не успела, как шею обожгло настолько сильной болью, что мне показалось, будто ее перерезают лезвием. Моя реакия и физическая подготовка сыграли свою роль, и в ту секунду, когда удавка уже врезалась в кожу, я умудрилась подцепить ее пальцами.

Гаротта — стальная струна или тонкая цепочка — инструмент для надежного и бесшумного убийства. При умелом использовании она впивается в шею, не оставляя ни единого шанса жертве, в предсмертной судороге бесполезно скребущей горло ногтями.

Сначала я почувствовала нестерпимую боль, а дальше автоматически включилась программа самозащиты — спасибо Косте Чекменеву, изрядно помучившемуся со мной на тренировках.

Убийца стоял вплотную сзади, растягивая концы струны в разные стороны. Он не успел закончить свое подлое дело, когда мое колено резким движением вскинулось кверху, пятка прижалась к ягодице, а бедро резко дернулось вниз. Подошвой кроссовки я надежно угодила нападавшему между ног и впечатала ее с такой силой, на какую только была способна. Задохнувшись от боли, убийца выпустил из рук стальную струну. Оттолкнув его, я почувствовала, что оседаю на пол. Падая, я ушибла плечо и рефлекторно выдернула пальцы из-под удавки. Впиявившаяся в кожу струна причинила мне дополнительную боль. Нащупав за затылком один конец удавки, я поспешно высвободилась от нее.

Осознавая на данный момент только то, что меня сейчас всерьез постарались отправить на тот свет и что убийца мог еще не отказаться от своих намерений, я вскочила на ноги и с гароттой в руке шагнула к корчившемуся и глухо рычащему от боли мужчине. И тут на меня накатила такая истерика, что впоследствии, вспоминая о том, что произошло дальше, я не раз краснела от стыда.

Пританцовывая на полусогнутых ногах, я принялась изо всех сил хлестать его струной. Перекладинки на ее концах щелкали по голове, по плечам и несколько раз попали ему в лицо. Нападение застало его врасплох. Он поднял голову и, без единой попытки к защите, держась за стенку, стал подниматься. Когда он уже почти выпрямился, я еще раз ударила его ногой в живот.

Он опять скорчился, теперь уже лежа. Не удержавшись на ногах от внезапной сильной дрожи в коленках, я уселась рядом.

Внимание постепенно возвращалось в нормальный режим восприятия окружающего, и я опять услышала собачий визг, перемежающийся злобным брехом. Взбудоражили мы животное своей возней, заставили нервничать.

Мой партнер по драке, похоже, начал приходить в себя. Расслабился, глубоко задышал и тут же обдал меня алкогольным перегаром. Ах, тварь ты этакая!

— Послушай, мерзавец, — обратилась я к нему с праведным негодованием, — даже забравшегося в дом воришку нормальные люди не кидаются душить, не спросив хотя бы о целях визита.

Мерзавец посопел, подумал о своем и выдал коротко, но ясно:

— Пош-шла ты!..

— И пошла бы, если б ты меня в дверях не встретил. А сейчас прими в знак признательности за обхождение!..

Я сидела на подходящей от него дистанции, и пощечина — нет, это была оплеуха — получилась весомой и классически звонкой. Мерзавец охнул и, взмахнув рукой, попытался меня достать. Пришлось со всей серьезностью посоветовать перестать наконец резвиться и взяться за ум. В противном случае я обещала не удержаться и повторно применить меры воздействия… С некоторыми добавлениями…

Пока я упражнялась в красноречии, не забывая, кстати, о ненормативной лексике — чтоб до него легче доходила родная речь, — он оправился настолько, что сел и внимал мне, разинув рот.

— Так ты — не она? — удивился он, едва я смолкла.

— Ну, это еще вопрос! — возразила я, поднимаясь. — Вот что я — не он, так это без сомнений.

Юмора он не понял, но, кажется, даже обрадовался чему-то. Я пнула его, как колесо, носком кроссовки и велела подняться и провести меня в помещение, более подходящее для объяснений, чем это. Но наглости его не было предела.

— Каких еще объяснений?.. — начал он, но я не дала ему договорить.

— Ты что, свинья, — заорала, как ненормальная, — думаешь, что я вот так просто оставлю тебя в покое после всего, что ты со мной сделал?

— А что, платить мне тебе нечем, — пробурчал он, вставая.

Слегка прихрамывая, он повел меня обратно в прихожую и, не дойдя до нее, открыл не замеченную мной ранее дверь. Мы оказались в гостиной, обставленной старой, послевоенной поры, мебелью. Снаружи окна были закрыты ставнями, изнутри — занавесками, под потолком тускло горела лампа в синем матерчатом абажуре с бахромой.

В обычной ситуации я с удовольствием обошла бы эту комнату, рассмотрела и потрогала бы комод, покрытый лаком буфет и шифоньер. Тут даже был сундук, размером с односпальную кровать. Но все это я едва заметила, потому что меня колотила нервная дрожь и мне было не до интерьеров.

«Мерзавец» подошел к столу, заставленному тарелками с остатками еды, и осторожно опустился на стул с круглой спинкой и гнутыми ножками, после чего обратил ко мне свой лик.

Ничего особенного: худощавое вытянутое лицо, морщинистый лоб, мутноватые глаза, острый нос, толстые, синюшные губы и большие залысины. На вид лет под пятьдесят. Ничем не приметен и обычен, как эмалированная кружка.

Я бросила гаротту прямо на тарелки с объедками, с грохотом придвинула стул и упала на него, почувствовав внезапную навалившуюся слабость. Он смотрел на меня снизу вверх, и от этого взгляд его казался виноватым.

— Ты, хам, опусти глаза!

Он спрятал лицо в ладони, и его «Угу!» прозвучало глухо и гнусаво.

— Как ты здесь оказалась?

— Пешком пришла!

Самым разумным было бы сейчас послать этого идиота куда подальше и поскорее выбираться на воздух. Но шея ныла, да и любопытно было выяснить, за что же здесь, вот так, запросто, людей проволокой душат? Причем выяснять хотелось поподробнее.

— Выпить хочешь?

Откуда-то снизу он достал початую бутылку водки и поставил ее на стол.

— Дай сигарету! — потребовала я и, прикурив, приступила к допросу: — Выкладывай, — предложила я для начала вполне миролюбиво, сдержав мгновенный порыв шарахнуть его бутылкой по башке.

— Зачем?

После всего случившегося я расценила этот вопрос как издевку.

— Может, ты с белой горячки на людей кидаешься?

— Нет, не страдал никогда!

Он плеснул себе в стакан водки и, выпив ее одним глотком, поднял на меня сразу заслезившиеся глаза.

— Я тебя в темноте за другую принял, перепутал. Извини, пожалуйста!

От этого «пожалуйста» меня разобрал такой смех, что даже губы затряслись, но я сдержалась. Справившись с накатывающейся истерикой, я глубоко затянулась, а «мерзавец» налил себе еще водки. Выпитое укрепило в нем дух, и он заговорил вполне членораздельно:

— Да повадились тут ездить к нам на мотоциклах… Молодежь. Требуют, понимаешь, от нас не знаю чего. Несуразицу какую-то несут, о справедливости толкуют, о правах что-то доказывают. Ну, достали они нас, дальше некуда. Да еще грозят! Сожжем вас, говорят, если не отдадите по-хорошему! А чего отдавать-то! — Он глотнул, сморщился и, ткнув вилкой в объеденный огурец, захрустел, а потом, со свистом выдохнув, продолжил: — Эта Катька Лозовая сама не знает, чего хочет. И ведь договорились, что за дом деньгами отдадим, и согласилась она, зараза, взять, а теперь черт-те что требует, ну уму непостижимо! С-су-уки!

Он пьянел буквально на глазах.

— Что за Катька?

— Лозовая! — ответил он возмущенно и махнул вилкой в мою сторону. — Ты же не знаешь… На мотоциклах они из другого города приехали. У нее там дед помер, сволочь старая! А этот дом его, по праву его, только мы в нем живем и документы на нас сделаны. Ну не я, у меня квартира в городе, но это — ладно… А она наследница этого деда, который помер, ты понимаешь? Он дом ей оставил. И не только его, но это — ладно! За дом мы с ней сговорились деньгами отдать, а теперь она орет — остальное давай. Зараза! И дружки ее, которые тоже на мотоциклах, кричат, спалим, мол, вас завтра, а если и тогда не отдадите, поубиваем к чертовой матери! И ведь поубивают!

Последние слова он произнес тонким, плаксивым голосом.

— И ты решил Катьку убить? А вместо нее на меня набросился?

— Что? Да-а! — протянул он со свирепой решимостью. — Потому что сказали мы ей, чтобы здесь больше не появлялась!

Еще немного, и он, похоже, буянить начнет. Вот уже и кулаком по коленке стукнул.

— А этой Лозовой сколько лет-то?

— Хватает! — он махнул рукой. — А сколько, к примеру, тебе?

— Двадцать семь, — ответила я откровенно.

— Вот и ей столько же, наверное. И вообще, вы с ней по-хо-жи.

Как все пьяные, он довольно быстро перешел из стадии «закипания» в полублаженное состояние. Он перестал злиться и откровенно пялился на меня мутными глазами, масляно улыбаясь. Зараза!

— А что еще, кроме дома-то, Катька требует? За что спалить обещает?..

Он не дал мне договорить.

— Да за «капли» же! — проорал возмущенно.

— А ну заткнись! — тихо, но грозно прозвучало за моей спиной.

«Мерзавец» мгновенно заткнулся, будто выключили и воздух из него выпустили. Он весь сжался и даже как-то уменьшился в размерах, привалившись грудью к краю стола.

А вот и долгожданный «второй» появился. Добро пожаловать. Здра-авствуйте!

Меня чуть не передернуло от отвращения. Вот это образина! Из-под шапки седых, курчавых, как у старого негра, волос в меня вперились маленькие, близко посаженные глазки.

— Заткнись и убери эту дрянь со стола, — скомандовал он.

Вовремя он появился — стоило лишь «мерзавцу» заикнуться о каких-то каплях. Должно быть, за дверью стоял и подслушивал.

Тот, что сидел за столом, послушно взял со стола гаротту, но, зацепив ею какую-то посуду, со стуком опрокинул ее. Старик взглянул на него злыми глазами, а я решила поподробнее рассмотреть его.

А посмотреть было на что. Старый, но слово «дряхлый» к нему было абсолютно неприменимо, столько энергии чувствовалось в его худом, прямом, без признаков старческой сутулости теле. Если б не морщины и седые волосы, он казался бы не старше «мерзавца». Лицо же его было ужасно! Нерадостные прожитые годы отразились на нем в полной мере. Кожа на лбу была изрезана глубокими морщинами, между которыми бесформенными кустами торчали клочки седых бровей. От скул к подбородку по щекам пролегали вертикальные складки. Нос, в незапамятные времена свернутый набок безжалостным ударом, казалось, имел только одну ноздрю. Четко очерченные кривые губы сжаты в тонкую, неровную линию. Дополняли эту вурдалачью внешность усы. Длинные и седые, они начинались у уголков рта и свисали, как у монгола, вертикально вниз до самого подбородка. Довершали портрет спортивные штаны, темная фланелевая рубаха (это в такую-то теплынь!) и босые ноги.

Проследив за исполнением своего распоряжения, старик взглянул на меня.

— Ты кто такая? — Пили они наверняка вместе, хотя дед казался совершенно трезвым. — Ты откуда взялась, фря?

Фря, насколько мне известно, женский род. От мужского — фраер. Малоизвестное широкой публике, это слово в основном употребляется лицами, разбирающимися в блатном жаргоне прошлых времен.

— Ну?! — подогнал он меня чересчур грозно.

Во мне всколыхнулась волна холодного бешенства. Взяв со стола стакан, я сполоснула его водкой, выплеснув ее прямо на босые ноги старика, налила себе пальца на два и выпила одним глотком, не почувствовав вкуса. Окурок все еще дымился у меня в руке, и я бросила его в тарелку с остатками картошки. Только после этого одарила Семиродова — а я была уверена, что это он — ответом. Поднимаясь с места, я повернулась к нему лицом:

— С улицы. Я всего лишь случайная прохожая. Забрела к вам попросить помощи и чуть не угодила в проволочный переплет.

— Это не Катька, Кирилл Федорович! — ясно и быстро проговорил «мерзавец». — Ошиблись мы.

— Мы? — прозвучало удивленно.

Мягко шлепая босыми ногами, старик медленно прошел к покинутому мной стулу и со вздохом уселся на него.

— Я… — растерянно поправился «мерзавец», но он уже перестал существовать для Кирилла Федоровича.

— О чем базаришь, если ты без спросу в чужой дом влезла?

— Влезают воры, — ответила я со всей вежливостью, на которую только была способна. — А я вошла.

— Не воры, а крадуны, — невозмутимо поправил он. — Воры по домам не шарят.

Не хватало мне с ним еще спорить на тему блатной иерархии!

— Если не дозвалась хозяев, то надо было повернуться и уходить. Разве не так?

— Так. Но и войдя без разрешения, я не заслужила петли на шею.

— Все виноваты, — рассудил он примирительно. — Сунулась ты куда не надо, не зная дел, вот и пострадала. Давай мы извинимся за неприятность, и иди своей дорогой.

— Ничего себе неприятность! — Я дотронулась до шеи. — Рубец останется. А если дорога моя у ваших ворот кончается? Тогда как?

Ух как зыркнул на меня Кирилл Семиродов! Ух как сузил свои глаза в пронзительном прищуре! Что, не выдержал борзости моей, урка замшелый, психовать начал? Давай-давай, в гляделки поиграем. Кто кого? Жаль, что ты стар, а то я — по своему теперешнему настроению — или научила бы тебя разговаривать, как полагается, или отмордовала бы без жалости!

Семиродов не выдержал, отвел глаза. Вежливо, без вывертов, попросил:

— Я что-то не понял про ворота. Но ты подожди, Маша, мы с тобой сейчас вдвоем побазарим.

До меня не сразу дошло, что в былые времена «Машами» называли уважаемых в блатной среде женщин. Подойдя к старику вплотную, я нагнулась к его лицу и, держа ладонь на больной шее, по-змеиному прошипела:

— Ты, бывший, не буду я с тобой разговаривать после этого. Боюсь потерять уважение к твоим сединам и поступить недостойно. Завтра жди. Тогда и поговорим. И счет тебе за сегодняшнее выставлю. Не этому лоху, — я ткнула пальцем в Ивана, — а тебе.

Сцепив пальцы в синих, зоновских наколках, старик, опустив глаза, молчал. Чем-то я его уела. Своей яростью, что ли?

— А ты, — повернулась я к племяннику с грозным видом, но при виде его вконец перепуганного лица смягчилась, — пойдешь со мной. Возьми домкрат. Колесо у моей машины лопнуло.

— Смотри, язык больше не распускай! — предупредил его дед Кирилл. — Не твое это дело.

Господи, как хорошо на заросшем лебедой, освещенном вечерним солнышком дворе! Но и от двора мне захотелось удрать подальше, едва мы с Иваном вышли из калитки на улицу.

Пока он ковырялся с запаской, я, забравшись в салон машины, принялась рассматривать в зеркало свою пострадавшую шею. Удавка оставила на коже заметный со всех сторон след, а местами, особенно с боков, даже кровоточила. Но ведь могло быть и хуже.

Захотелось вылезти и пнуть заканчивающего работу Ивана в зад. Чтобы не поддаться искушению, я спросила:

— А откуда взялась здесь эта Лозовая?

При ее упоминании он сплюнул, но ответил весело:

— Из другого города принесла ее нелегкая. Странно, что ее сегодня здесь нет. Она с дружками обычно вот по этому шоссе гоняет, вокруг аэропорта. Бензин жгут, бездельники! Рокеры, мать их!

— Когда дом-то жечь собираются? — спросила я, кончиками пальцев массируя вздувавшийся рубец.

— Ха! Завтра обещали заняться. — Он поднялся и отряхнул колени. — Все. Готово. А зачем тебе?

Я вылезла из машины, чтобы оценить его труд.

— Да вот, думаю, не приехать ли полюбоваться?

— Оно тебе надо? — выпятил он губы в удивленной гримасе и вернул мне гаечный ключ.

— Не надо мне ничего! Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал!

Мужик смутился и, махнув на прощание рукой, уже повернулся, чтобы уйти, но я его остановила:

— Эй, а ради чего все-таки Лозовая от дома отказалась?

— Не отказывалась она, — повернулся он ко мне вполоборота.

Вот как! Значит, Лозовая от дома не отказывалась.

— Ага, не отказывалась, а наследство свое сжечь готова. Врете вы оба!

— Да, сжечь хочет. Потому что требует с нас того, чего мы и в глаза-то не видывали. Нам это надоело, мы указали ей на порог, а она обиделась.

— Что ж она такого требует, за что можно целый дом спалить?

— Кирилл Федорович большую часть жизни в зоне провел — так уж сложилось. И старика Лозового, деда ее, по прошлому своему хорошо знал, — он осекся, видно, вспомнил дядькин приказ держать язык за зубами и, поморщившись от досады, быстро закончил: — Чушь, в общем. Какая-то старая тюремная байка, не знаю я толком. Если хочешь, иди у него самого спроси.

— Спрошу, — пообещала я, — Про все спрошу. Не сам же ты до удавки додумался. Завтра приеду, как обещала. Пусть ждет.

Иван поежился, подхватил домкрат и, сгорбившись под его тяжестью, побрел к дому, а я, сев за руль, направилась в противоположную сторону. Когда, въезжая на шоссе, я взглянула в зеркало заднего вида, он еще только подходил к калитке.

«Маша!» — вспомнила я кличку, полученную от старого блатаря, и смачно, по-мужски, сплюнула в открытое окно.

Дело, предложенное мне Гансом и казавшееся вначале таким незамысловатым, началось какой-то непонятной мешаниной, круто заваренной незнакомыми мне людьми и в которой — если я приму его предложение — разобраться будет непросто. И те тридцать процентов, так воодушевившие меня вначале, заработать будет непросто.

«Не явятся ли они тридцатью сребрениками, взятыми за чужую беду?» — подумала я, вспомнив, как плеснула водку на босые ступни Кирилла Семиродова.

Глава 2

Окончательно успокоиться я смогла только дома. Осторожно приняв душ — кожу шеи отчаянно щипало от мыла и воды, — я приготовила себе добрую порцию крепкого кофе и, усевшись в любимое кресло, поглядела на свое отражение в зеркале. «А что, собственно говоря, мне мешает позвонить сейчас Малышеву и обидеть его отказом?» — спросила я себя. И таким образом продлить скучный, но безопасный мертвый сезон еще на неопределенное время. Но я этого не сделала. Злое упрямство и желание идти наперекор складывающимся обстоятельствам, уже отметившим мою шею узкой красной полосой, сделали свое дело. Хорошо еще, что проволока, впиявившаяся в кожу, не скользнула из стороны в сторону, но и так, одним давлением, она подарила мне багровый рубец. Местами кожа была содрана и ранки уже запеклись, и в довершение этого шея начала опухать. Требовались простые и действенные меры, чтобы завтра я могла не только прилично выглядеть, но крутила своей головушкой более-менее легко и безболезненно.

«Нет, Гансу я звонить не буду», — решила я.

Зазвонил телефон. Наверное, это мой дорогой сэнсэй — Костя Чекменев. Он всегда чувствует, когда я о нем думаю. Ведь я сегодня хотела провести с ним вечер. Но не могу же я встречать его с таким ожерельем! Да и настроение не то.

Услышав мой решительный отказ, не оставляющий ему на сегодня никаких надежд, Константин огорчился, и мне стало жаль его.

— Ну, погоди, Татьянка, — пригрозил мне Костя в свойственной ему грубовато-ласковой манере, — попадешься ты мне в спортзале. Сэнсэй Чекменев найдет способ сорвать на тебе свою досаду! Может, завтра? — спросил он с такой надеждой в голосе, что я не смогла больше проявлять твердость.

— Хорошо, только не с утра.

— Да, не с утра. Утро у меня забито плотно. И большая часть дня, пожалуй, тоже.

— Я позвоню тебе, хорошо?

— Обещаешь?

— Обещаю.

Как мало нужно, чтобы успокоить мужчину, испытывающего к вам слабость. Особенно если и вы к нему не равнодушны. Впрочем, я стараюсь выполнять свои обещания.

Итак, решение принято.

— Я ввязываюсь в эту историю и постараюсь не искать для себя новых неприятностей, — сказала я своему отражению, и оно не возразило, а напомнило лишь о том, чтобы перед сном я не забыла положить на шею компресс. В противном случае неприятности начнутся сразу после пробуждения.

Шестьдесят тысяч «зеленых» — тридцать процентов от суммы, в которую я скромно оценила дом Семиродовых, стимулировали мое желание к действиям. Это вам не конвертик с жалкой пятисоткой мелкими купюрами.

Прошедший день был бы неполным, если бы я, следуя своей стародавней традиции, еще кое-что забыла. Чтобы определить «что день грядущий мне готовит», в спокойные периоды моей жизни гадать я предпочитаю по вечерам, а в моменты особого напряжения, загруженности или треволнений — по мере надобности. Хотя сегодняшний день выдался, прямо скажем, своеобразным, о гадальных костях я вспомнила только сейчас.

Вытряхнутые из мешочка кубики раскатились по ковру в разные стороны.

4+15+28. В переводе с языка цифр на человеческий это означало: «Причудливый поток жизни, несущий вас в своих струях, проявляется в сознании чередой обстоятельств, зачастую не зависящих от вашей воли. Умейте изменить планы действий в соответствии с переменами, происходящими вокруг. Излишняя настойчивость сродни слепому невежеству».

Когда-то, тренируя память, я заучила наизусть целый том расшифровок подобного рода и с тех пор безошибочно пользуюсь плодами этого воистину титанического труда.

Хорошо. Буду действовать сообразно обстоятельствам. Тем более, я уже оставила мысль о том, что это дело будет спокойным. Недаром же Ганс не захотел говорить о нем в кабинете и мялся, рассказывая на улице. Но негодяй не соизволил выложить все в деталях и предупредить об осторожности. А может быть, он и сам толком ничего не знал. Впрочем, о бурном прошлом Кирилла Федоровича — не к ночи будет помянут этот вурдалак — все же рассказал. Меня заинтересовало, что документы на дом оформлены на старика. Помнится, я едва не спросила Малышева, кто настоящий владелец. Видимо, Ганс решил, что я и сама быстро во всем разберусь. Уж разобралась! Слава богу, что дело только компрессом кончилось. А Гансу я все-таки позвоню — послушаюсь гадания — и, несмотря на поздний час, поблагодарю за полную информацию.

Татьяна Александровна в зеркале не возражала. Она удалилась, а когда появилась вновь, держала в руках хрустальный бокал с коньяком, пепельницу и сигареты.

Значит, так. Старик Семиродов является домовладельцем де-юре, а де-факто хозяйка дома — некая девица Екатерина Лозовая, унаследовавшая имущество от своего деда, тоже уголовника, которого Семиродов знал по своему бурному прошлому.

И вот Екатерина прибывает в Тарасов, чтобы вступить в права наследования. Права ее Кириллом Федоровичем не оспариваются, и это странно. Он готов заплатить ей отступного и оставить дом — по бумагам его собственный — за собой.

Скорее всего здесь-то и зарыта причина отказа Семиродова продать дом Малышеву. Видимо, какие-то законы уголовной среды не позволяют Семиродову послать Лозовую к черту и снюхаться с Гансом. Скорее всего причина отказа именно в этом. Моя задача или устранить причину, или изменить обстоятельства таким образом, чтобы они не препятствовали сделке. Но как это сделать? Минимум, надо составить план действий, а для этого надо хорошо разбираться в деталях.

Я хлебнула коньячку, чтобы отметить свое первое логичное умозаключение, и с удовольствием закурила.

Продолжим. Выходит, так: получай, Екатерина, наличные, вали в свои родные веси и оставь старого кореша в покое, дай дожить оставшиеся дни в привычном месте.

Не тут-то было! Вражда, возникшая между Семиродовым и Лозовой, оказалась настолько сильной, что одна сторона дошла до серьезных угроз, а другая решилась на глупое во всех отношениях убийство. Ведь, накидывая петлю мне на шею, Иван был уверен, что убивает Екатерину Лозовую. Чтобы на такое решиться, одной угрозы поджога мало.

Заподозрить в помешательстве Лозовую я не могла — не было оснований. Стало быть, намерение сжечь собственное наследство, за которое без хлопот можно взять неплохие деньги, это средство выколотить из Семиродовых нечто более ценное и принадлежащее, без сомнения, ей же.

Что же явилось яблоком раздора? Помнится, Иван заикнулся о каких-то каплях, но в этот момент появился Кирилл Федорович — будто ждал за дверью — и велел племяннику заткнуться. А когда возле машины я опять спросила его о том же, Иван ответил, что это всего лишь старая тюремная байка, и говорить на эту тему больше не захотел.

Я даже усмехнулась — ни дать ни взять, «тайны мадридского двора»! Но что бы это могло быть на самом деле? Похоже, вокруг закипали страсти.

Как вчера выразился Иван? Мать их? Так вот: тайны, мать их! Завтра я начну эти тайны раскрывать.

Затушив сигарету и глотнув еще кофе, я сняла телефонную трубку и набрала номер Малышева. Он ответил мне сам. Голос был сонным и недовольным.

— Татья-ана Александровна! — вяло поздоровался он, зевая.

Я сразу сбила с него сонливость, окатив, как водой из ковша:

— Ганс, как вы воспримете, если в доме Семиродовых случится пожар?

— Вы полагаете, это телефонный разговор? — спросил он после недолгого раздумья.

— Ничего страшного, — ответила я, — не мы же с вами будем его поджигать.

— М-м, тогда — положительно.

— Я думаю! В таком случае платить за дом вам не придется, не так ли? Только за сад и надворные постройки. А квартиру погорельцу, при ваших возможностях…

— Вы о чем, Татьяна Александровна! — перебил он меня. — Вы это серьезно?

— Пока не знаю.

— А когда узнаете?

— Когда буду уверена, что сгоревший дом не помешает мне получить свои тридцать среб… — я улыбнулась своей оговорке, — процентов от его теперешней стоимости.

— Сколько?

Каким кратким и деловым сделало Ганса волнение!

— Шестьдесят тысяч, не считая накладных расходов.

— Будьте уверены! — услышала я в ответ и, не прощаясь, положила трубку — пока это все, что я хотела услышить.

То ли коньяк меня так расслабил, то ли отдала я Гансу последние остатки своей взвинченности, только вскоре глаза мои стали слипаться. Мечтая о постели, я соорудила на шее компресс. Оставалась еще мысль об ужине, но, решив, что поужинаю в завтрак, я отправилась на боковую.

Мое следующее утро началось с приятной детали. Багровая полоса на шее потемнела и сделалась еще заметней, но кожа осталась гладкой, и это уже было хорошо. Шелковая косынка вокруг шеи надежно скроет этот дефект от посторонних глаз, а моей внешности добавит каплю эксцентричности.

Получилось даже лучше, чем ожидала. Косынка отлично подошла к белому спортивному костюму, и выглядела я блестяще.

Плотно позавтракав, я приготовила кофе и наполнила им термос. Постаравшись как можно больше времени убить на пустяки для того, чтобы не нагрянуть к Семиродовым слишком рано — не хотелось показаться нетерпеливой, — я вышла из дома. Машина ждала меня у подъезда.

Кошмары вчерашней ночи меня не мучили, погода была прекрасной, и встретила я сегодняшний день в хорошем настроении.

«Изменять планы в соответствии с изменяющимися обстоятельствами», — вспомнила я результат вчерашнего гадания и решила сделать его девизом сегодняшнего дня. План, вернее, намерение, у меня пока один — ознакомиться с обстановкой, изучить детали и подумать о том, как повернуть дело так, чтобы продажа дома явилась для Семиродова избавлением от всех бед. Не следовало забывать при этом и о, мягко говоря, обиде, нанесенной мне Иваном. Но ответственность за нее я без колебаний возложу на старика и опять же постараюсь, чтобы этот груз показался ему еще более тяжелым. Как я это сделаю? Пока не знаю. Война план покажет. Надо признать, что, несмотря на мою взвинченность, старик меня вчера озадачил и насторожил.

По мере удаления от центра проезжая часть становилась свободнее, и вести машину было легко. К тому же я избегала оживленных магистралей, объезжая их по тихим зеленым улочкам. Времени у меня было достаточно, поэтому спешить не хотелось да и не требовалось. Перед разговором с Кириллом мне необходимо было выбрать для себя определенный образ, иначе, кроме «фря», я от него едва ли что толкового услышу. Простым хамством его не одолеть.

Вчера случайно я затронула в нем некую струнку, заставившую его терпеть мои выходки. Он меня даже Машей назвал, а это более чем комплимент. Началось все с обычной грубости, которую он перенес, едва сдержавшись, а закончилось наобум ляпнутой фразой, что мой путь, мол, заканчивается у их ворот. У него, пораженного этим, даже глаза сузились, а затем последовала Маша.

Я уже почти приехала, но так и не додумалась ни до чего путного. Ну что ж, придется держаться жестко, независимо и в меру напористо. Буду наблюдать за стариком, на ходу делать выводы и полагаться на интуицию. И на удачу тоже.

Вот он, деревенский район городской окраины, как называет такие места один мой знакомый.

Всполошенно кудахча и хлопая крыльями, из-под колес выскочила курица, и я ругнула себя за невнимательность. К этому присоединилась облезлая, худосочная собачонка. Она зашлась в брехливом лае, пробежав рядом с машиной с десяток метров. Когда я уже заворачивала в нужный мне переулок, ханыжного вида малый, маявшийся на обочине, вглядевшись, что-то мне крикнул. Только вписавшись в поворот, я расслышала, каким именем он меня окликнул: «Лозовая!» Без колебаний я остановила машину.

— Лозовая! — повторил он, торопясь ко мне трусцой.

Видно, друзья-рокеры здесь весьма популярны, если их принцессу каждый ханыга знает. Только отчего же он меня за нее принял?

— Лозовая! — упорствовал парень в своем заблуждении.

— Откуда ты меня знаешь?

— Видел, — он едва перевел дух, — как ты вчера от Семиродовых выходила, с Иваном, а там до тебя отродясь молодых баб не бывало.

Вот так, оказывается, все просто. Я открыла дверцу, чтобы нам было удобней разговаривать.

Молод, но пропит до предела. Парню недолго оставалось до того состояния, про которое говорят, что человек опустился ниже уровня городской канализации. Опухшее, но выбритое лицо. Относительно чистая, но мятая одежда. Наверное, спит он не раздеваясь. Короче говоря, не из таких, ради кого я запросто могу остановить машину.

И не остановила бы, не крикни он так удачно.

— А на мотоцикле ты лучше смотришься.

Тоже мне комплимент! Знал бы, как сам смотрится!

— Чего тебе?

— Дай тридцатку, а? Для тебя же это мелочь, а мне поправиться поможешь.

— Ты для этого меня остановил? — Я захлопнула дверцу перед самым его носом. — Хоть и мелочь, а алкашам, вроде тебя, я не подаю из принципа.

— Погоди, Катерина, — он вцепился в дверцу обеими руками — благо окно открыто — и приблизился настолько, что я почувствовала запах перегара, — я тебе про Ивана сказать хочу, не уезжай, ну! — выкрикнул он почти в отчаянье, видя, как я дернула рычаг переключения передач.

Пришлось задержаться.

— Про какого Ивана? — спросила я на всякий случай, мало ли на свете Иванов.

— Про Семиродова, про какого! Не ходи больше к ним, слышишь? Не ходи. Ванька тебя убить хочет. Я его давно знаю, с самого моего детства, он всерьез говорил, правда. Дай тридцатку, а?

Дверцу снова пришлось открыть, чтобы только не дышал в мою сторону и не заставлял мучиться.

— Как тебя звать-то?

— Аладушкин, — осклабился он, отчего его отечные глаза совсем закрылись.

— Врешь ты, Аладушкин. С чего это Иван будет с тобой своими планами делиться? Да еще такими серьезными?

— Он вчера здорово пьяный был. Ну, такой, что мне его до дому на себе пришлось тащить, вот и болтали по дороге.

— Во хмелю любой подонок становится героем, а то сам не знаешь. Ты мне лучше вот что скажи, мое имя ты от него тоже вчера узнал?

— Не-ет! — Аладушкин опять расплылся в отвратительной улыбке. — Раньше еще, я не знаю, может, дня три назад. Он мне деньги за тебя предлагал. Помоги, говорит, с ней разделаться, а когда — потом, мол, скажу. А мне на фиг…

Он осекся при виде извлеченного мной из «бардачка» бумажника и быстро облизнул потрескавшиеся губы. Но я не торопилась расплачиваться.

— Что-то в толк не возьму, за что он меня так наказать хочет?

— Да ла-адно тебе! — не поверил Аладушкин моему недоумению. — Ты же дом его дядьки сжечь грозишься.

Пришлось рассмеяться ему в лицо. Получилось очень натурально и невесело.

— Я что, сумасшедшая? Зачем мне свой дом жечь? Семиродовы за него деньги дать готовы.

— Ага, готовы! Нашла дураков! Они его сами сожгут, лишь бы не платить ничего. А потом, он ведь у них застрахован.

— Слушай, откуда ты все знаешь! — удивилась я. — Ты им что, близкий родственник? Даже о страховке и то тебе известно.

— Да от Ваньки же и слыхал! — Он возмутился, отстаивая свою правдивость. Даже о деньгах в запале забыл. — Как встретит меня, так и рассказывает. Вот и сегодня тоже. После обеда, говорит, приходи, поможешь с Катькой, — он осекся, виновато оглянулся, — с Катериной разобраться. Отблагодарю, говорит, за мной не заржавеет.

— И ты пойдешь? — спросила я равнодушно и открыла бумажник.

— А чего? — пожал он плечами. — Схожу из интереса. Любопытно ведь. А помогать — на фиг!

Я отдала ему три мятые бумажки, чтобы он мои слова накрепко запомнил, чтобы засели они в его похмельной голове. Жалко мне его стало.

— Не ходи. И вообще, думай, что делаешь.

Но он, обрадовавшись, похоже, не внял моему предупреждению.

— Жги их, Катерина, не жалей! Они переживут, у них денег много и страховка есть! — заорал обалдевший от счастья алкаш на всю улицу и почти бегом поспешил прочь.

Пришлось уезжать отсюда как можно скорее, от любопытных глаз и ушей, нацеленных на меня, казалось, из-за каждого забора.

Я двинула машину окружным путем, чтобы в нескольких километрах отсюда выбраться на то самое, ведущее к аэропорту шоссе и по нему, не привлекая ничьего внимания, добраться до цели.

О поджоге я слышу уже во второй раз. Похоже, обстановка здесь накалена до предела — события назрели, как нарыв, и мне повезло вклиниться в них в самый подходящий для этого момент. Стоит ли вмешиваться, вот в чем вопрос! Может, их хижина Малышеву нужна? Вряд ли. Если не будет дома, сделка ему дешевле обойдется, а я свое получу в любом случае. Правда, Кириллу тогда жить негде будет? Но, во-первых, черт бы с ним, с Кириллом, — благодеяний я от него не видела, во-вторых, Ганс ему квартиру устроит за подпись на бумагах о купле-продаже пожарища. Да будет ли оно еще, пожарище-то? Нормальные люди заявили бы на рокеров в милицию, но Семиродовых нормальными никак не назовешь.

А ханыга Аладушкин? Я зациклилась на этом человеке до легкого мозгового ступора, потому что не знала, как пристегнуть его к происходящему. Роль, которую предлагал ему Иван, пригласив помочь обороняться от рокеров, подходила ему не более чем мне — автомат Калашникова.

«Меняй, Танечка, планы в соответствии с переменами, происходящими вокруг», — повторила я свой сегодняшний девиз, проезжая по шоссе мимо дома Кирилла Федоровича.

Сюда я вернусь позже, когда потолкую с дамой, за которую меня уже приняли дважды. Когда правдами и неправдами — половичком расстелюсь, топором над головой повисну — добьюсь от Лозовой ответа на вопрос о причинах конфликта. А когда мне ясно станет, почему Семиродовы решились на убийство, тогда наступит время для моей с ними беседы. И говорить в таком случае я буду, опираясь не только на одну интуицию. Если же за это время дом сгорит, что ж, на все, как говорится, воля божья.

А рокеры, по словам Ивана, как раз по этой дороге гоняют, бензин жгут.

Люблю я устраивать засады! Хотя какая там засада. Остановлю машину на обочине в удобном месте и спокойно буду дожидаться встречи.

Место я выбрала хорошее — ровную травяную площадку между двумя раскидистыми тополями. И глазу приятно, и от дороги недалеко. Сиди себе, любуйся природой и слушай пение жаворонков. Ради одного этого стоило сюда приехать!

Очень кстати оказался болтавшийся в багажнике со времени последнего выезда на природу складной шезлонг.

Прикрыв глаза очками, закурив сигарету и откинувшись в отрегулированном на нижнее положение шезлонге, я решила подремать. Шум мотоциклов меня наверняка разбудит.

Хороша засада!

Проснулась я, как и предполагала, от шума моторов и восхищенного присвиста. Повернула голову — вот она, вся честная компания, в полном составе. Поставив «коней» в ряд вдоль обочины, на меня смотрели четыре пары глаз. Признаюсь, такое внимание явилось для меня неожиданностью. Чем я их так заинтересовала? Белым спортивным костюмом, что ли? Едва не воскликнув: что, мол, вам надо, ковбои, я сообразила (ох, как это непросто спросонок!): не им, а мне от них надо… Я уже открыла было рот, чтобы пригласить их к себе на полянку (тоже спросонок и тоже глупо, согласна), как рокерша, вторая в ряду, оттолкнувшись ногами, послала назад свою никелированную, зеркально блестящую «Хонду», вывернула руль, дала по газам и резко рванула с места. Остальные с шумом и треском двинули за ней следом. Кричать в спины не имело смысла.

А что, собственно говоря, произошло? На большее я и не рассчитывала с самого начала. Самое главное — не проспала их. Дорога-то одна, так что встреча наша неминуема. А удалились они как раз в сторону семиродовского дома.

Не торопясь, я ехала по их горячим следам, в полном соответствии с ролью нейтрального зрителя, не собираясь ни во что вмешиваться, если там, впереди, вдруг развернутся какие-то боевые действия. Вскоре я была на месте. Рощица, загораживающая от меня город с левой стороны, кончилась, и глазам предстало зрелище. Ристалище. Почти родео. Ах, какая это была картина! И декорации подходящие — неяркое солнце в окружении облаков, окрашенных желто-алым пламенем.

Я аккуратно съехала с шоссе и осторожно повела машину по колее и ухабам, не спуская глаз с того, что творилось неподалеку.

В клубах пыли, завывая мощными моторами, взад и вперед носились мотоциклы. Разогнавшись, они подскакивали к штакетнику и тормозили в последний момент, когда казалось, что забору уже не уцелеть, гарцевали на задних колесах, крутились волчком, разбрасывая в стороны камни и землю с клочьями травы. Просто вызывающим их поведение назвать было нельзя. Оно было гротескно-вызывающим.

Устраивать пожар после такого балета, на который, без сомнений, сейчас любовалась вся округа? Не идиоты же они!

Ох, не думаю, что сумею заинтересовать их, возбужденных выступлением, своим разговором.

Один из «ковбоев», заметив мою машину, бесцеремонно приближающуюся к месту действия, отделился от остальных и взял старт мне навстречу. Повторился только что виденный мной номер, только роль штакетника сыграла моя «девятка». Уверенная, что он сейчас врежется, я ударила по тормозам! Сердце ушло в пятки. Но он показал высший класс — только земли накидал на капот колесами.

Предупреждение показалось более чем красноречивым, и двигаться дальше я не решилась. Зачем лезть к буйнопомешанным с церемониями.

Госпожа Лозовая безжалостно бросила своего никелированного «коня» на землю, перешагнула через него и, подойдя к калитке, ударила в нее кулаком.

Сквозь пыль, еще висящую в неподвижном воздухе, виделось мне довольно смутно.

Женщина тряхнула распущенными волосами, ударила еще раз и, ожесточась, заколотила в некрашеные доски, как по барабану. Костюм из черной тонкой кожи, плотно облегавший ее статную фигуру, заходил на спине волнами от играющих мышц.

Такое мне было знакомо. Я почти кожей почувствовала ее ярость.

Ребята безобразничали и буянили изо всех сил, но делали это на удивление корректно. Никто из них не предпринял попытки что-нибудь разбить или сломать. Хотя окна все сплошь ставнями закрыты. Хорошо, что в этот раз возле дома не было машины Ивана, а то, боюсь, соблазн поколотить хотя бы фары для наездников оказался бы слишком велик.

Екатерина в последний раз грохнула в калитку каблуком миниатюрного армейского ботинка и, грозя кулаком, крикнула что-то в сторону окон. Плюнув в сердцах себе под ноги, она сникла, будто выпустила весь пар. Низко опустив голову, она пошла к мотоциклу. Никто из ее компании и попытки не сделал помочь ей поднять лежащий на боку тяжелый агрегат, но помощи она и не ожидала. Да и не нужна она ей была! Нагнувшись и крепко ухватившись за руль, Лозовая одним коротким движением поставила мотоцикл на колеса. Трое остальных тут же закружились вокруг нее быстрой каруселью. Екатерина перекинула ногу и, оказавшись в седле, мотнула головой с такой силой, что волосы хлестнули ее по лицу. Неожиданно ее лицо осветила улыбка, и она лихо рванула с места.

Эта женщина мне определенно нравилась! Обидно, если придется в ней разочароваться.

Мало обращая внимания на рытвины и ухабы, Екатерина быстро покатила вперед. Друзья значительно ее опередили, пронесясь мимо меня с грозным рычанием.

Одной рукой лихорадочно опуская стекло, другой я судорожно надавила на сигнал. Когда она почти поравнялась с машиной, я крикнула в окошко изо всех сил:

— Лозовая!

Так меня остановил Аладушкин.

Рокерша пролетела мимо и затормозила настолько резко, что «Хонду» развернуло поперек дороги.

— Екатерина! — еще раз крикнула я, вылезая из машины.

Она вгляделась в меня, сдвинув брови, не узнала (откуда же!), и, сочтя дальнейшую задержку нецелесообразной, «дала коню шпоры» и умчалась, оставив после себя клубы пыли.

Ну нет, на этот раз планы изменению не подлежат! Тем более что причин для их изменения я не нахожу.

Для разворота машины по этой чертовой грунтовке потребовалось время, хоть и действовала я с лихорадочной поспешностью, и, когда выбралась на шоссе, от рокеров осталось лишь яркое воспоминание.

Моя «девятка» — машина резвая, но какой автомобиль может сравниться по скорости с хорошим мотоциклом на хорошей дороге, особенно если оседлан он хорошим наездником, не боящимся выкручивать до предела рукоятку газа.

Быстро переключая передачи, я разогнала машину до свиста рассекаемого воздуха, до ровного гула колес, до отстающего, сместившегося назад рева двигателя. Однокадровым миражем мелькнула мимо полянка, на которой я благодушествовала в шезлонге. Деревья по обочинам слились в единую ленту с неразличимыми подробностями. Это была полуезда-полуполет, только потряхивало на плавных неровностях и тогда, несмотря на злой азарт погони, замирало сердце, как в детстве на больших качелях. Встречные машины жались в сторону — от греха подальше. Попутных, к счастью, пока не попадалось.

Неприятно заскрежетали тормоза — дорога изогнулась широкой дугой, и начался пологий подъем, разогнаться на котором до прежнего темпа оказалось непросто. Что дальше? Летное поле аэропорта, спуск к Волге — и все, приехали. Неужели они успели где-нибудь свернуть?

Когда я миновала еще один поворот, в который, не желая слишком сбрасывать с натугой набранную скорость, вписалась не без труда, мимо меня промелькнула никуда не спешащая никелированная «Хонда». Бить ногой по тормозам не имело смысла, и остановилась я плавно.

Остановилась и Екатерина, не доехав до меня с десяток метров. Как кстати, что рядом нет ее дружков!

Не захлопывая дверцы — а вдруг вздумается ей продолжить гонку, — я подошла к ней почти вплотную. Она — в черной коже, я — в белом шелке, здорово!

— Кто ты такая? — негромко спросила она хрипловатым голосом, оперевшись локтями о высокий штурвал.

Примерно сутки назад этот вопрос задал мне Кирилл Семиродов. Ему я не ответила…

— Иванова.

— Петрова, Сидорова… — иронично продолжила она, покачав опущенной головой, а когда подняла ее, я поразилась ее глазам — светлым и колючим, как иглы. — И чего тебе надо, Иванова?

С такой, как она, надо держаться собранно и твердо, а то вмиг сомнет и растопчет. Впервые встречаю даму моих лет — нет, даже моложе — и с таким характером.

— Не торопись, Екатерина, — я упрямо не отводила от нее взгляда. — Не уезжай. Давай с тобой поговорим.

— О чем? — Вопрос задан осторожно, почти вкрадчиво.

Тут не увильнешь, раскусит сразу — и поминай как звали.

— О Семиродовых.

— Давай.

Она достала сигареты, щелкнула зажигалкой и прищурилась от дыма. Жаль, мои в машине остались.

— Я тебе не враг. И им — тоже, — начала я, но она молчала. — В чем причина ваших разногласий?

— А мы имеешь право задавать мне вопросы? — В ее тоне чувствовалась нескрываемая неприязнь.

У меня зачесались пальцы, так мне захотелось снять косынку, чтобы продемонстрировать ей свои раны и рассказать обо всем. Нет, нельзя. В этом случае я окажусь просительницей, которой можно отказать. А коли можно — откажут непременно. У нее на лице явно написано, что это не мое дело.

— Я имею это право, потому что могу повлиять на исход событий.

— Вот как. Значит, Кирилл решил обратиться за поддержкой? И в чем же ты успела разобраться?

— Не время пока делать выводы. Скажу одно — дом твоего деда может сгореть.

Сдержалась она с трудом, я это видела. Только зубы стиснула, выпуская дым из ноздрей.

— Ты думаешь, что после этого я останусь ни с чем?

— Нет. Не останешься. Если всерьез надеешься заполучить капли…

Видели бы вы, как она вскинулась! Даже сигарета вылетела из ее губ и, осыпав пеплом грудь, шлепнулась на асфальт.

— Вы и о них знаете?! Я убью Кирилла! Убью его, пса!

Она не кричала, это было похоже на стон, и последние слова я едва разобрала сквозь грохот мотора.

Задерживать ее, взбешенную и испуганную, не было смысла, и я едва успела посторониться, еле увернувшись от взявшей старт «Хонды».

Оставалось только смотреть ей вслед, наблюдать, как, удаляясь, уменьшается и теряет с расстоянием четкость очертаний ее фигурка с развевающимися по ветру волосами. Нравится мне Лозовая, очень нравится! В чем-то мы с ней похожи.

Назад я ехала под впечатлением нашей встречи. Вспоминала и обдумывала каждое слово, даже не умом, а скорее интуицией пыталась понять ускользающий смысл ее ответов. Получалось следующее: почему я имею право задавать ей вопросы? Потому что могу влиять на события. Пустое хвастовство обернулось для меня немалой удачей, потому что подсказала Екатерине, как следует обращаться со стариком Семиродовым.

Если я могу влиять на события — надо же, какое могучее я существо, — значит, Кирилл рискнул обратиться за поддержкой. Рискнул. К кому? Понятно. Не в милицию же, с его-то уголовным прошлым. А меня Лозовая приняла за представительницу тех людей, к которым обратился за поддержкой Семиродов. Это статус! Как сказалось в ней общение с дедом! Отсюда легко объяснимо мое желание потолковать с Екатериной. Разговора не получилось, значит, она будет ждать еще одной нашей встречи.

Ой, я же, не подумав, ляпнула, что дом может сгореть! Наверняка она восприняла это как угрозу и правильно сделала, потому что это прозвучало именно так! Дальше еще хуже — я намекнула о каплях, черт бы их побрал! Что же это за драгоценность такая? Угроза и намек связались воедино, и получилась такая икебана, что я поежилась. Как бы не пришлось мне за нее заплатить.

Рощица, та самая, последняя, кончилась, пора было сворачивать с шоссе и съезжать в колею. Все, в том числе и дороги, кончается. И хорошо, когда хорошо кончается. А с Кириллом Семиродовым «Маша» Иванова будет сейчас разговаривать как представительница той братии, к которой обратилась за поддержкой Екатерина Лозовая, но которой чужды интересы иногородних чужаков, и, для того чтобы соблюсти приличия, я помогу Кириллу избавиться от дома.

Вот почему мой вчерашний путь закончился у этих ворот. Вот почему у урки глаза сузились! Вот почему я вдруг «Машей» стала! Ха!

Место у штакетника вдоль парка меня устроило как нельзя лучше. Машину здесь не будет видно ни из дома, ни с городской окраины, а после рокерского спектакля это может оказаться важным преимуществом.

Покусывая на ходу травинку, я медленно побрела к дому, обдумывая, как убедить Семиродовых открыть передо мной дверь. Не может же быть такого, чтобы, готовясь заранее к нападению рокеров, даже вербуя наемников, вроде опухшего от пьянки Аладушкина, хозяева удрали отсюда, бросив дом на произвол судьбы.

Так бы и стояла я в сомнении, как буриданова ослица, выбирая между двумя крайностями, если бы не услышала негромкий протяжный скрип. Не скажу, что этот звук меня удивил, но повлиял на выбор почти мгновенно, потому что произвести их мог либо незакрепленный ставень, либо калитка. Да, калитка, а что же еще?

Легкими быстрыми шагами я пошла по траве вдоль бревенчатой стены, повернула, на ходу глянув на ставни, в которые Екатерина кричала свои проклятья. Они по-прежнему надежно защищали окна, а вот калитка была приоткрыта. Быстро оглядевшись — нет ли кого, кто мог бы только что выйти из нее на улицу, — я скользнула во двор. И здесь пусто. Как таинственно! Открыли и не вышли? А зачем было открывать? Для того чтобы высунуться и убедиться, что никого опасного поблизости нет? А щели в ставнях для этого не подходят? Или вошел кто-то?

Господи, какая разница, почему открыли? Меня встречают!

Я пробежала по тропинке по направлению к крыльцу, попутно стукнув пальцами в окно, рывком открыла дверь и, заглянув в прихожую, намеревалась громко и внятно возвестить о моем прибытии. Но слова и звуки вообще застряли у меня в горле — в прихожей сильно воняло бензином. Не похоже, что это вонь от какой-нибудь неплотно закрытой канистры с запасом горючего для машины Ивана. Переступив порог, я сунулась в памятный мне коридор. Пол под ногами блестел, как политый маслом, а запах паров бензина был настолько силен, что у меня перехватило дыхание. Да, одна искра, и дом вспыхнет, как спичечный коробок.

Нужно быстрее уматывать отсюда! Опасно входить в дом, где пол и стены облиты бензином. Я уже сделала шаг назад, когда из глубин дома до меня донесся некий звук, свидетельствующий о том, что я здесь не одна. Я услышала тихие, осторожные шаги и какое-то позвякивание, настолько неясное, что определить его природу на расстоянии было невозможно.

Мешать поджигателю не входило в мои планы, но мне позарез нужно было увидеть, кто он. Кирилл Федорович будет вежливей и покладистей в дальнейшем, застань сейчас я его или Ивана на месте преступления. Ведь это тоже преступление — сжечь застрахованный дом, пусть даже свой собственный. И этот козырь в моей колоде будет явно не лишний. К тому же, пока поджигатель находится в доме, я могу чувствовать себя в относительной безопасности. Но в любом случае действовать нужно быстро.

Укрепившись подобными рассуждениями, длившимися не более нескольких секунд — голова особенно хорошо работает в экстремальных ситуациях, — я осторожно и, как мне казалось, бесшумно двинулась по коридору, моля бога, чтобы мои ноги миновали скрипучие половицы.

На этот раз, в отличие от прошлого, по коридору я прошла беспрепятственно, хоть у меня и екнуло сердечко, когда я поравнялась с тем местом, где происходила стычка с Иваном. Во второй раз мне стало нехорошо, когда по непонятной — как всегда бывает в такие моменты, причине я поскользнулась на ровном месте и наделала немало шума. Но к этому времени у меня уже вовсю стучало в висках от бензиновых паров, и сильно испугаться я не успела. Хотя понимала, что злоумышленник может выглянуть откуда угодно и, увидев в моей персоне крайне нежелательную для него свидетельницу, угостить горящей спичкой, выброшенной в коридор из-за какой-нибудь двери. Но это — если у него есть надежный путь к отступлению, и тогда кончина моя будет хоть и быстрой, но крайне мучительной.

Спасаясь от такой нерадужной перспективы, а заодно и от отравленного воздуха, переносить который делалось все труднее, я ускорила шаг, пожертвовав при этом бесшумностью, и вскоре оказалась перед попавшейся мне на пути наполовину открытой дверью. Я ненадолго задержалась перед ней, чтобы прислушаться. Подвергнуться внезапному нападению человека или собаки мне не улыбалось — достаточно мне вчерашнего. Внутри все было тихо, но интуиция подсказывала мне, что эта тишина не содержит в себе угрозы. Но, как говорится, береженого бог бережет. Распахнув дверь во всю ширь, я стремглав влетела в помещение. Маленькая комнатенка оказалась пуста. Если только кто-нибудь не засел под кроватью… Но это — едва ли, потому что первое, на что я обратила внимание, — открытое окно. Сомнений не было — только что здесь был человек, который, закончив свои дела или испугавшись шума в коридоре, ушел через окно в парк.

Высунувшись по пояс на улицу, с наслаждением глотнула свежего воздуха и огляделась. Как и следовало ожидать, я никого не увидела. Все ясно. Первый этап закончен. Вторым должен быть огонь, поэтому надо бежать отсюда — и чем быстрее, тем лучше. Прыгать в окно? Оно довольно высоко от земли, и в момент приземления пристрелить меня сможет даже ребенок. Но, спускаясь на руках, я буду еще беззащитней. Исключать же возможность засады нельзя, потому что теперь, даже не видев поджигателя, я являюсь свидетельницей преступления.

Все же сунула ты свой нос куда не надо, Танечка!

Молясь госпоже Удаче, к выходу я решила вернуться по коридору! Несмотря на возможность огненного факела из прихожей, это более надежно, хотя не менее опасно.

На размышление мне потребовались секунды. Я уже шагнула к двери, но мое внимание привлекла кровать, выглядевшая так, будто черти на ней боролись. Нет, не могла я, частный детектив Татьяна Иванова, равнодушно проскочить мимо кровати, белье на которой было густо заляпано кровью. А то, что это кровь, я видела ясно, даже в сумерках — деревья загораживали окно от и без того уже неяркого вечернего света. Одеяло на кровати лежало продолговатым комком, как будто скрывало под собой чье-то тело.

Без колебаний, подчиняясь какому-то импульсу, я откинула одеяло и содрогнулась от отвращения. В луже еще не впитавшейся в матрас крови лежал труп огромной собаки с распоротым животом и вырванными из него внутренностями. Быстро распространившееся зловоние перебило даже запах бензина, который, кстати говоря, в комнате был гораздо слабее, чем в коридоре. Зрелище не для слабонервных, даже мне стало не по себе. Но это скорее произошло от неожиданности.

И в этот момент раздался взрыв!..

Я метнулась к двери и, выскочив в коридор, как в фильме ужасов, увидела огромный столб огня, несущийся мне навстречу со стороны прихожей.

Взрывной волной меня отбросило обратно в комнату, и дверь захлопнулась. Госпожа Удача вняла моим молитвам. Худо бы мне пришлось, успей я сделать хотя бы несколько шагов по коридору!

Впоследствии я обнаружила, что плохо помню те минуты, которые провела, валяясь в прострации на полу под открытым окном. Хотя сознание я не теряла, но шевельнуться некоторое время не могла. Ударило меня сильно — до звона в голове и мути в глазах, до кратковременного, полного равнодушия к происходящему. Ставший уже привычным бензиновый аромат сменился едким запахом гари, а из-за двери донесся нарастающий гул быстро разгоравшегося огня и треск раздираемой жаром древесины.

Это вернуло меня к действительности и включило волю. Сделав над собой усилие, я заставила себя пошевелиться. Это оказалось очень непросто: ноги не желали слушаться, а тело не гнулось.

Не в силах подняться, я вцепилась ногтями в подоконник и с трудом втащила на него свое тело. Обессилев, я обвисла, тяжело дыша широко разинутым ртом.

Свежий воздух и ощущение опасности подействовали на меня благотворно. Уперевшись руками в подоконник, я утвердилась-таки на ногах и обернулась, глядя через плечо. Белая краска на двери темнела и вздувалась пузырями. Огненный гул быстро усиливался и оглушал, сливаясь с шумом в голове. Смертоносный, бушующий пламенем ад ломился ко мне в дверь, а за окном, в двух шагах, темнела спасительная пустота.

Повернувшись лицом в комнату, я села на подоконник и перекинула через него ноги. Вцепившись в распахнутую раму, я была не в силах заставить себя сдвинуться с места. До земли казалось очень далеко, а тело было ватным и по-прежнему неуклюжим. Мне стало страшно. Будто со стороны, я с удивлением услышала собственный стон. В этот момент сзади раздался громкий хлопок и спину обдало горячим воздухом. Сквозь гул пламени я отчетливо услышала звук рухнувшей двери. Жар стал нестерпимым. Как в кошмаре, чудовище из преисподней подползало ко мне сзади. Это был настоящий ад!

Отбросив всякие колебания, я полетела вниз.

Приземление оказалось не таким уж страшным. Происходившее сзади было неимоверно страшнее. Ноги все-таки кое-как спружинили, и, хоть тело мешковато повалилось на бок, они смягчили удар о землю. Голову я прикрыла руками, и, как оказалось, не зря — локоть больно ушибся о древесный корень, бугром выпирающий из почвы. Некоторое время я неподвижно лежала на земле, приходя в себя, но сознание было уже четким.

Окно надо мной светилось изнутри багровым светом. По потолку метались нехорошие сполохи. В комнате, где я только что была, вовсю разгорался огонь.

Нужно было уходить. Ползком, на четвереньках — как угодно, иначе я здесь сгорю.

Я сумела подняться на ноги, удивившись тому, что усилий для этого понадобилось не слишком много. Контузия от взрыва постепенно начала проходить. Хорошо было бы, если б того, кто бросил из прихожей факел, шибануло посильнее моего.

Качаясь, как пьяная, опираясь о стволы деревьев, я направилась в глубь парка. Возникла мысль о машине, но я не представляла, в какой стороне ее искать. Хотелось уйти подальше от пожара, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Не могу представить, куда занесли бы меня ноги, не попадись на моем пути небольшой овражек, который я, конечно, не заметила и скатилась в него кубарем. Добавив себе синяков, я угодила прямо в лужу… Вот что, оказывается, было мне нужнее всего… Вода. Да еще проточная. На дне оврага бил небольшой ручеек, взявшийся здесь невесть откуда. Как это было здорово! Я встала коленями в воду и, подождав немного, чтобы уплыла муть, напилась из ручья и умылась, испытывая при этом ни с чем не сравнимое наслаждение.

Человеку всегда чего-то не хватает. Только я почувствовала, что возрождаюсь к жизни, пришла мысль о сигарете. А была бы у меня сигарета, наверняка захотелось бы чашечку кофе. Кстати, о кофе. В машине у меня остался термос.

Внезапно я ясно услышала вой сирены. Скорее всего сюда спешат пожарные и милиция. Но в данный момент я была не в настроении с кем-либо разговаривать. Особенно с теми, кто находится при исполнении служебных обязанностей. Мне бы сейчас со своими проблемами разобраться.

Я выкарабкалась из мокрой канавы наверх и огляделась — с одной стороны небо полыхало заревом огня, языками пламени щедро освещая все вокруг, с другой — сгустились синие сумерки. От этой иллюминации они казались еще более густыми.

Невдалеке от забора, по другую сторону дороги, я заметила свою машину. Преодолев после нескольких неудачных, но упорных попыток забор, разорвав при этом штанину своего далеко уже не белого спортивного костюма, я наконец-то почувствовала себя в некоторой безопасности. Чистая, только пыльная снаружи «девяточка» встретила меня пренебрежительной гримасой радиаторной решетки и безропотно раскрыла передо мной дверцы. Как же я была ей рада! Не включая фар, я тряслась по ухабам проселочной дороги, пока не выехала на шоссе, ведущее в аэропорт. Включив дальний свет и повернув в нужном направлении — к дальнему отсюда въезду в город, — я даже прослезилась от счастья. Да чего там, заревела, размазывая по лицу слезы и грязь. Я ни разу не оглянулась назад. Мне было абсолютно неинтересно, что там сейчас происходило.

Глава 3

Вам удавалось когда-нибудь засыпать часа на два в очень горячей ванне? Если — да, то с этим достижением я вас не поздравлю. По-моему, такое возможно или после принятия солидной дозы алкоголя, или после бурно проведенной ночи, или находясь в том состоянии, в котором я пребывала около двух с небольшим часов назад, опуская в воду свое бренное тело. Я чувствовала себя так, словно меня переехало дорожным катком. А проснувшись, поняла, что перед тем, как затолкать под каток, еще и палками били. Мышцы одеревенели и плохо повиновались, суставы гнулись с трудом, как у ревматика, и в довершение всего страшно болела голова. Настроение было неважным, и попытки приподнять его не пошли дальше мысли о том, что окончание моего первого «рабочего» дня оказалось чрезмерно насыщенным тяжелыми приключениями. Отказавшись от этих попыток, я с трудом вылезла из ванны, кое-как вытерлась и, облачившись в любимый махровый халат, отправилась на кухню.

Мысль о кофе оставила меня равнодушной, графинчик с коньяком вызвал омерзение, а содержимое холодильника вместо ожидаемого энтузиазма отозвалось тошнотой в пустом желудке.

Дело было плохо. Мое физическое и моральное состояние грозило выйти из-под контроля и уложить в постель с какой-нибудь хворью. Это было недопустимо. Требовались срочные меры, и я их предприняла — решила попросить помощи у человека, чья компетентность в области нормального функционирования тела и психики не вызывала у меня сомнений. Взглянув на часы, я пришла к выводу, что сделать это еще не поздно.

— Костя! — простонала я в телефонную трубку. — Приезжай, пожалуйста, мне плохо.

На другом конце провода без слов дали отбой, и я знала, что это не от обиды за довольно поздний звонок. Я была уверена, что сэнсэй примчится ко мне на помощь, и даже если он сейчас занят чем-нибудь важным, не задумываясь отложит все свои дела на потом.

А пока его еще нет, необходимо заняться чем-нибудь полезным если не для тела, то хотя бы для ума. Не охать же, лежа в постели!

Замшевый мешочек с гадальными костями дожидался меня на полке книжного шкафа. Это именно то, что могло бы отвлечь меня на время от неприятных ощущений.

Вспомнив прежнюю формулировку об излишней настойчивости, которая сродни слепому невежеству, я подумала, что именно от настойчивости я и пострадала больше всего. Тоже мне, полезла в облитый бензином дом! А чего я, собственно, добивалась? Что Кирилл Федорович Семиродов растает и выложит мне все начистоту? Или что мне удастся схватить поджигателя за руку на месте преступления? Многовато вопросов для одного гадального сеанса.

Я бросила кости наудачу, надеясь получить хотя бы один вразумительный ответ. И получила.

Покувыркавшись по полированной поверхности журнального столика, двенадцатигранники выдали мне следующую комбинацию:

6+13+32. Эзотерическая сумма выпавших цифр была равна шести. На шестом разделе я и открыла том расшифровок различных сочетаний.

«Не следует противиться происходящим вокруг вас переменам. Выбор судьбы безошибочен, а ваш выбор, если только вы не наделены способностью свыше, основан на иллюзиях. Предстоящие неожиданности примите как должное».

Сегодняшняя формулировка прозвучала как логическое продолжение вчерашней.

«Ладно! — вздохнула я смиренно. — Приму. Пусть только неожиданности начинаются не раньше завтрашнего утра. Если можно, конечно».

Это оказалось допустимым, потому что вскоре прозвенел звонок. Я открыла дверь и кисло улыбнулась долгожданному сэнсэю. Раньше, когда мы оставались с ним наедине, неожиданности могли исходить только от нас самих, а против этого ни я, ни он никогда не возражали.

Сейчас же Костя имел встревоженный вид, а от моей улыбки и вовсе нахмурился, настолько она ему не понравилась.

— Привет.

Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь.

Я открыла было рот, собираясь пожаловаться на самочувствие, но он остановил меня. Коснувшись щеки легким поцелуем, он подтолкнул меня к комнате.

— Идем, Танечка, идем, — ласково сказал он. — В ногах правды нет. — И, усаживаясь на диван, поинтересовался: — Чем это тебя так?

— Понимаешь, вчера я попала в один дом. Там живут…

— Я же спросил чем, а не кто, — перебил он, рассматривая мою шею.

— Взрывной волной. Бензин взорвался.

— Давно?

Он был похож на врача, задающего вопросы о симптомах болезни.

— Этим вечером.

Костя осторожно провел пальцем по багровой полоске на моей шее.

— А это когда?

— Вчера.

— И ты молчала!

— Мне что, кричать на весь Тарасов о каждом синяке?! Нелепость какая!

Не обращая внимания на мою досаду, вызванную скорее неважным настроением, чем плохим самочувствием, Константин без промедления принялся за дело: заставил подвигаться, покрутить головой и глубоко вздохнуть несколько раз.

— Сдается мне, что взрыв был не намного сильнее хорошего хлопка в ладоши, — проговорил он с ехидной улыбкой. — Тихо, не расходись, — пресек в зародыше мое возмущение и почти как в спортзале, окриком поднимая с пола корчащегося от боли, прозевавшего удар ученика, скомандовал: — Встать!

Я была его ученицей не первый год и повиновалась скорее рефлекторно.

— Сейчас я буду тебя ласкать! — пообещал он уже совсем другим тоном, развязывая пояс моего халата.

Против этого я не возражала.

Поддерживая под спину и за голову, он нежно уложил меня на ковер. Выпрямил мои ноги, чуть развел их в стороны и попросил расслабиться, но я была слишком напряжена.

— Танечка! — укоризненно проговорил он, вставая с колен и расстегивая на себе рубашку. — Уж сколько раз мы занимались с тобой любовью, а ты все смущаешься.

— Я не смущаюсь, а делаю вид, — ответила я, закрыв глаза.

Пожелать другим подобных ласк, что последовали за этими словами и продолжались не менее получаса, означает ненавидеть ближнего своего. Из каких книг, у каких специалистов перенимает Костя свои массажные приемы — неизвестно. Бесспорно одно: эти люди начисто лишены чувства сострадания, а авторы книг хорошо знают методы работы средневековой инквизиции. Положение усугублялось тем, что Костя был принципиальным противником каких бы то ни было кремов, облегчающих скольжение рук по телу, и утверждал, что простое энергичное поглаживание кожи ни к чему не приведет и такому массажисту надо доучиваться, практикуясь на манекенах.

Константин взялся за исцеление с осторожного ощупывания всей поверхности моего тела, отыскивая синяки и места, особо болезненно отзывавшиеся на его прикосновения. Это еще можно было терпеть, не протестуя. Когда он начал постукивать костяшками железных пальцев по шее, животу и ямкам над ключицами, это я тоже перенесла безропотно, хоть временами мне хотелось застонать. Особенно когда он надавливал на одному ему известные точки. На внутренних сторонах бедер он задержался, на мой взгляд, дольше необходимого, но кто будет протестовать, испытывая смесь боли и удовольствия? Затем наступила очередь груди.

Раздевшись до плавок, он уселся на меня верхом и наклонился так низко, что я почувствовала на щеке его участившееся дыхание. Неожиданно он с такой силой сжал мои ребра, что, продлись эти «нежные объятия» на мгновение дольше, они бы треснули. Я охнула от неожиданности и сморщилась от боли, но прозвучала команда: «Терпи!» — и мне пришлось подчиниться. Тем более что на протесты он времени мне не выделил — коротко и резко надавил на грудь, припечатав к полу. Получилось нечто среднее между приемом непрямого массажа сердца и имитацией удара в грудину.

После третьего повторения этих манипуляций я все же не удержалась от протестующего возгласа, но получилось нечто нечленораздельное, потому что в этот момент он то же самое, правда, в более мягкой форме, уже проделывал с моим животом.

— Мясо будем месить, как тесто! — сообщил он, принимаясь за то, что я всегда считала мышцами.

— Измени ради меня людоедские правила! — морщась от боли, усиливающейся от его все более беспощадных движений, взмолилась я. — Не то ты действительно превратишь меня в мясо.

Но он молчал и лишь временами приостанавливался, чтобы вытереть выступивший на лбу пот. Я еще раз попыталась его разжалобить:

— Ко-остик, отпусти душу на покаяние!

— Душой я займусь позже, — пообещал он, — а теперь надо вернуть мясо в состояние мышц.

Но самое страшное наступило, когда он занялся связками и суставами. Теперь его действия напоминали болевые приемы из восточных единоборств, выполняемые в щадящей, но растянутой по времени манере. От выкриков и стонов я удержаться уже никак не могла, уговоры его не слушала и во время короткой передышки на ироничное: «Что подумают соседи?», уткнувшись носом в ковер, ответила:

— То самое! Будь уверен, мы перебудили полдома.

— Ты перебудила, моя дорогая, — уточнил он с усталым смешком.

— При твоем содействии! — парировала я и вновь задохнулась от очередной серии мучительных ощущений.

Любезные мои однополчанки, приходилось ли вам терпеть на своих непременно обнаженных спинах восьмидесятикилограммового, жесткого, как кусок железнодорожного рельса, мужика, отрабатывающего на вас приемы, не имеющие отношения к сексу? Если нет, то уверяю вас, что впечатления, полученные вами от жизни, не отличаются полнотой.

Хорошо еще, что это был завершающий этап его инквизиторского комплекса.

— Как самочувствие? — посмеиваясь, спросил Костя, наконец-то осторожно переворачивая меня на спину.

— Чувствую себя, как коврик, на котором кувыркался взбесившийся хатха-йог, — еле ворочая языком, ответила я.

Тело ныло, стонало, гудело и просило пощады каждым своим сантиметром, но от прежней окостенелости и расслабленности не осталось и следа.

Сэнсэй высился надо мной стройным ясенем, со спокойным удовлетворением оглядывая с высоты своего роста все мои перемятые прелести.

— Это еще не все, красавица, так что не хмурься.

О господи!

Он хотел поднять меня на руки, как маленькую, но я воспротивилась — должен же быть предел покорности! Я поднялась сама, но не без его помощи, к сожалению.

В ванной он без предупреждения окатил меня из душа ледяной водой. Мало надо мной сегодня поиздевались, что ли? Если б у меня от неожиданности не перехватило дыхание, я заорала бы пуще прежнего! Сунув шланг мне в руки, Константин подал последнюю команду:

— Контрастный душ, не менее пяти серий, понятно? Я проверю!

И удалился, потеряв интерес к своей пациентке.

Его приказ я выполняла добросовестно, со страхом ожидая проверки. Уже растираясь полотенцем, я почувствовала себя заново родившимся и очень голодным человеком, жалеющим только об оставленном в комнате халате.

Халат оказался на кухне, на стуле, рядышком с ожидающим меня Костей. На дело рук своих он смотрел с нескрываемым удовольствием.

— Совсем другой вид! — похвалил он меня. — Теперь легкий ужин и не менее восьми часов сна.

— Легкий? — возмутилась я. — После всего, что мне довелось перенести?

— Это хорошо! — улыбнулся он. — Другие аппетит теряют.

Усевшись к нему на колени, я рассмотрела в подробностях все, что он успел приготовить к ужину за время, потребовавшееся мне на омовение. Консервы, бутерброды, яблоки, сок и бутылка пива. На плите закипал чайник.

— Костя, но всего этого мне будет мало!

— Здоровый сон важнее набитого желудка.

— Сон? И ты думаешь, что я дам тебе уснуть, после издевательств над моим и без того почти искалеченным телом?

— Тело у тебя классное, Танечка! — ответил он с восхищением. — Не будь у меня моральных принципов, массаж закончился бы актом насилия. Я едва удержался. Цени.

Я ответила, что особенно ценю, когда сдержанность свою он применяет пореже, и, пока он хлопал в растерянности глазами, я поцеловала его в висок, сняла закипевший чайник и сотворила еще пару бутербродов.

Со стола мы смели все в мгновение ока и, сгрузив посуду в мойку, отправились в спальню.

— Теперь ты мне за все заплатишь! — пригрозила я по дороге. — Теперь настал мой черед проявлять свое злодейство.

— Именно на такой гонорар я и рассчитывал, когда приводил тебя в порядок.

Уже через десять коротких минут мой гордый сэнсэй, позабыв свою спесь, подчинялся мне, как мальчишка, а я руководила им, таким соблазнительным и умело податливым, что задуманная мной шутливая месть превратилась незаметно в награду за исцеление, и я награждала его с самозабвением. А потом пришла пора подчиниться мне, и я подчинилась, находя в этом еще большее удовольствие. Жаль, надолго меня не хватило, и я уснула на его плече самым бессовестным образом. Будить меня он не стал.

Утром я надеялась на продолжение, и оно незамедлительно последовало. Костя был нежен и нетороплив. Умело согнав с меня сон, он применил на этот раз такой массаж, от которого вскипевшая во мне энергия сохранилась до самого вечера, и весь этот день я время от времени вспоминала с благодарной улыбкой его твердое тело, так хорошо приспособленное для легкой, почти невесомой нежности, от которой мне хотелось сначала вывернуться наизнанку, а потом — нежиться в постели еще несколько часов.

Понежиться он мне позволил, но не более того времени, что потребовалось ему на умывание.

— Пора, душа моя! — проговорил он с чувством, запуская ледяные руки под одеяло, касаясь моего тела.

При всех своих достоинствах, сэнсэй бывает порой удивительно бестактным. Пришлось с почти неприличным визгом вскочить с кровати и осуществлять акт мести — бить его чем попало и вертеться волчком в тесном пространстве спальни, чтобы увернуться от его нарочито медлительных рук. Зарядка получилась великолепная!

Шуточный спарринг он закончил крепким, но нежным объятием, враз погасившим во мне воинственные порывы.

Так и не дождавшись его расспросов — не в его характере, — я сама рассказала ему за завтраком о Семиродовых, Лозовой и — коротко — о пожаре, вспоминать о котором в подробностях мне все еще не хотелось. Родео рокеров Костю позабавило, пожар он воспринял бесстрастно, а в адрес Ивана и его дядюшки не удержался и отпустил несколько крепких словечек, малоупотребительных в приличном обществе.

— И что же ты теперь думаешь делать? — спросил он, глядя на меня разом посерьезневшими глазами.

— Еще не решила. Вчера не до того было, сам понимаешь.

Говоря так, я чуть-чуть покривила душой, чтобы доставить ему удовольствие и дать мне совет, на который готова была его натолкнуть. Но этого не потребовалось.

— Я удивляюсь тебе! — От возмущения он стукнул по столу ладонью. — Какая-то ты беспечная стала, безмятежная. Лето на тебя так действует, что ли? Нельзя так, Татьянка! Сволочей на место надо ставить, ведь это надо же! Слышать, что в доме кто-то есть, и поджигать? За это наказывать надо! А?

Он не спрашивал моего мнения, а утверждал и призывал к действию.

— Да, надо, — согласилась я. — Очень похоже на то, что вчера Семиродовы решили убить меня во второй раз.

Он постучал ложечкой о край бокала, нервно бросил ее на стол, но заговорил спокойно и убедительно:

— Не думаю, что разборка с этими твоими Семиродовыми займет много времени. Вдвоем мы придавим их так, что они рады будут принять любые твои условия после первой же встречи. И не говори мне, пожалуйста, о прошлом этого, как его, Кирилла. Прошлого уже нет, а будущего еще не существует. А вот мы с тобой — настоящие. Давай, Таня, брать Семородовых за глотку!

Предложение взять Семиродова за глотку я встретила с большим энтузиазмом. Затронуло оно во мне этакие мстительные струнки, и они зазвучали в моей душе буйным аккордом. Но я была бы не я, если б подчинялась каждому сиюминутному порыву.

— Ну что ж, давай попробуем. — Итак, всего лишь на несколько часов Костя поступит в мое распоряжение — сам вызвался, — и я была уверена, что смогу воспользоваться его помощью наилучшим образом. — Вот только где их теперь искать?

Костя задумался, а я закурила первую за это утро сигарету. Пусть на сей раз думает он. Не буду лишать его инициативы с самого начала.

— Давай по соседям пройдем, что ли. Поспрашиваем, куда погорельцы могли в городе деться. Соседи, бывает, друг о друге многое знают.

Я могла бы с ходу возразить против такого плана. В нем было столько слабых мест, что в целом он представлялся мне одним единым недостатком. Но возражать не стала. Что толкового может предложить человек, никогда не имевший отношения к сыску? Сразу, навскидку: соседи настороженно отнесутся к посторонним, разыскивающим пострадавших после случившегося с ними несчастья, и отвечать на вопросы будут неохотно. Органы следствия тоже не оставят нас без внимания. «Оно нам надо?» — так, помнится, выразился Иван. Но пусть будет так, ладно! Криминала в наших действиях я не усматривала.

— Хорошо, Костя, давай пройдем по соседям, — согласилась я после короткого раздумья, — но с одним условием. Ходить будешь ты один. — И, видя его недоуменно приподнявшиеся брови, пояснила, слегка покривив душой: — Не по душе мне твоя затея. Слишком она сырая.

Один так один. Возражать он не стал, и, быстро собравшись, мы вышли из дома.

Некоторое время мы ехали молча. Я не ждала от него вопросов и, дав ему время на размышления, заговорила сама, пытаясь прояснить не окончательно ясную для меня самой картину, чтобы по неосведомленности не наломал он дров, когда мы их отыщем.

— Давай, Костя, подумаем, почему находящийся внутри человек не мог поджечь дом Семиродовых?

— Не мог, — убежденно ответил он. — Наверное, у него были на это какие-то свои причины.

— Может быть, и он предпочел удалиться через открытое окно спальни. Знаешь, Костя, все-таки не думаю, что это я его спугнула. Скорее всего я его просто не застала. Да и в спальне я пробыла очень недолго. За это время он не успел бы обежать вокруг дома, поджечь факел и забросить его в дверь. Да и решеточка там есть в одном месте, проволочная… Значит, действовали как минимум двое. Может быть, дядя с племянником? Как думаешь?

Костя смотрел прямо перед собой, не отрываясь и играя желваками на скулах от напряжения. Мыслительный процесс был налицо!

— А почему бы и нет? — ответил он наконец.

— Пусть так, — согласилась я. — А зачем им это понадобилось?

— Чтобы никому ничего не платить, зачем же еще! Тебе известна сумма, которую рокеры запросили за дом? Нет? Может, сжечь его оказалось проще, чем расстаться с такими деньгами?

Красиво рассуждает, заслушаешься. Может, я и прислушалась бы к его доводу и приняла его во внимание, если бы не одно «но».

— Костенька, ведь этих рокеров можно просто не пустить во двор, всего лишь заперев калитку. Они нахрапом не лезут, серьезного скандала не хотят, только шумят. Я тому свидетельница. Не дешевле ли обошлось бы Семиродовым послать их далеко и надолго?

— Но дом-то сгорел? — настаивал он.

— Да. Со всеми потрохами. И, заметь, вовремя, строго по прогнозу Ивана, понимаешь?

— Нет, — ответил он честно. — Не понимаю. Запутанно все. Хватит, Татьянка, со мной, как с маленьким, разговаривать. Дом сгорел, и Иван знал, когда ему гореть, значит, или сам сжег, или поджигатель ему известен. И он нам его назовет.

Что ж, бывает, что и недооцениваю я Константина, а значит, временами отношусь к нему необъективно. Он меня убедил. Едем. Хотя, собственно, уже приехали…

Об одном я умолчала: не рассказала сэнсэю о собаке под одеялом. Деталь, если можно так сказать, наверняка немаловажная, но непонятная мне полностью. Объяснить этот факт ничем, кроме как буйным помешательством того, кто это сделал, я не могла, но это скорее всего не соответствовало действительности.

Я свернула на улицу, на которой меня вчера остановил Аладушкин.

— С какого дома начнем расспросы? — поинтересовалась я.

— Да хоть с этого. — Костя показал на крайний в ряду, но я проехала мимо.

— Давай попробум поискать не погорельцев — а то вдруг мы их спугнем, — а одного местного алкаша, Аладушкина. Он их прекрасно знает и вполне может помочь нам найти их. За бутылку он расспросит местных лучше нашего.

— Давай, но…

Договорить Костя не успел. Я резко затормозила, отчего он уперся рукой в лобовое стекло. На его возмущение я не обратила никакого внимания, потому что, высунувшись в окно, насколько это было можно, рассматривала человека в военной форме с папкой в руке, выходившего из дома, мимо которого мы только что проехали.

Костя пошипел еще немного и умолк, терпеливо ожидая, что я еще выкину.

— Не придется тебе изгаляться и уговаривать незнакомых людей рассказывать то, о чем они скорее всего и слыхом не слыхивали. Видишь вон того мужика, в форме, с папочкой?

— Ну?

— Это пожарный инспектор. Как ты думаешь, что он здесь делает? Правильно. Пожар оформляет! Вчера неподалеку сгорело строение, и он ищет очевидцев. А? — Я улыбнулась его недоуменному и все еще насупленному виду. — А с Семиродовыми, как с потерпевшими, он должен побеседовать в первую очередь. И в протоколе должен обязательно адрес указать, где потерпевшие прописаны. Ну как?

Бывает, что доходит до Кости не сразу, но если уж дошло, то накрепко, и дополнительных пояснений не требует. Не говоря ни слова, он открыл дверцу и уже собирался бежать за инспектором, но я придержала его, попросив оставаться на месте. Почему-то я решила, что у меня это получится лучше.

Минут через десять я уже вернулась с адресом Ивана Сергеевича Семиродова, записанным на клочке бумаги, и устной рекомендацией инспектора, данной мне как родственнице Семиродовых, приехавшей к ним в гости из ближнего зарубежья и растерявшейся при виде пожарища, поискать Ивана в мясных рядах центрального рынка, где он работает продавцом.

— Здорово! — оценил мой успех Костя. — Я бы так не смог.

— Ничего, Константин, твои подвиги еще впереди, — успокоила я его.

Без лишней спешки мы двинули к центру города, намереваясь посетить центральный рынок. Если нам не удастся сейчас же поговорить с Иваном, что могло быть вполне вероятным из-за многолюдности места, мы могли бы посмотреть на него со стороны, чтобы удостовериться в его принципиальной доступности для Костиных лап.

Когда на магистрали, ведущей в центру, мне наконец-то удалось пристроить машину в плотном потоке автотранспорта, мимо нас, пробираясь в таком же насыщенном встречном потоке, проплыла знакомая никелированная «Хонда» с наездницей без шлема, затянутой в черно-кожаный прикид, сидящий на ней как перчатка, подобранная по руке владельца.

— Красиво! — высказал Константин свое впечатление, проводив Лозовую почти восхищенным взглядом.

— Да, — согласилась я с очевидным фактом, не слишком довольная его интересом.

Прикинув, как лучше убраться с магистрали, чтобы не потратить много времени на возвращение, я решила попасть на объездную дорогу раньше Екатерины, знающей городские ходы-выходы хуже меня.

Вариант был найден, маршрут изменен, а на вопросительный взгляд Константина я ответила, что девица на зеркальном мотоцикле, которой он залюбовался столь беспардонно, есть не кто иная, как Екатерина Лозовая, та самая рокерша, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, и что сейчас будет полезней не устраивать бесполезные смотрины Ивану, а постараться поближе познакомиться с мотоциклистами и оправдать меня в их глазах, как не имеющую никакого отношения к пожару. Извиниться перед Лозовой за вчерашний невольный обман стоило и, возможно, даже было выгодно.

Заинтересовавшись моим предложением, Костя сразу согласился, но предупредил с виноватым видом, что эта операция будет на сегодня последней, потому что во второй половине дня ему нужно быть в спортзале, чтобы готовить своих ребят к соревнованиям.

С этим нельзя было не согласиться — бизнес есть бизнес.

— Ты уж меня извини, Танюш, график занятий мы еще неделю назад вывесили, люди придут…

Я не позволила ему извиняться слишком долго и, погладив по голове, постаралась вывести из покаянного настроения:

— За что ж ты прощения просишь, за то, что помог мне сегодня?

— Как? — Его недоумению, казалось, не было предела.

— Без тебя я едва ли имела бы сейчас адрес Ивана, вот как. А если еще и с рокерами удастся познакомиться, считай, что благодаря тебе все проблемы двинутся к разрешению чуть ли не сами собой. К тому же с тобой, Костенька, мне будет легче найти с ними общий язык. Эта публика хоть и не нахрапистая, но довольно буйная. Сам увидишь.

После этих слов своего я достигла полностью: из извиняющегося дилетанта Константин превратился в слегка напыщенного от сознания собственной значимости, уверенного в себе партнера, готового за не до конца ясные пока цели идти за мной в огонь и в воду. Именно таким мне и хотелось его сейчас видеть.

На объездную дорогу, ведущую к летному полю аэродрома, мы, как я и предполагала, попали раньше Екатерины. Выехав на дорогу, я развернула машину так, чтобы еще издалека, не утомляясь беспрестанным поглядыванием в зеркало заднего вида, увидеть, откуда появится рокерша. Вскоре она появилась. И не одна, а в компании своих товарищей. Уж не знаю, присоединились ли они к ней где-нибудь неподалеку, или мы прозевали их в городе, не заметив в дорожной сутолоке. Эти ребята любили быструю езду, и аппараты под ними были отменные. Они промчались мимо нас, как ветер, и, пока я разворачивала машину на пустынной в это время дороге, они успели почти скрыться из виду.

— Топи, Татьянка, топи! — подгонял меня вошедший в азарт Константин, и я выжала из «девятки» все, на что та была способна.

Моя «девятка» — машина классная, и мало-помалу мы стали нагонять мотоциклистов, пока не подозревающих о погоне.

— Второй раз они уходят от меня в ту сторону! — прокричала я, преодолевая вой мотора. — Наверное, квартируют где-нибудь неподалеку.

— В той стороне, на берегу Волги, дачи! — подсказал Константин, и я порадовалась его осведомленности.

Это, конечно, не конкретный адрес, но уже кое-что.

Рокеры заметили, что за ними на хорошей скорости следует машина, ненадолго сомкнули ряды для короткого совещания, а потом припустили так, что еще до поворота сумели увеличить расстояние между нами чуть ли не вдвое и скрылись из виду за лесополосой.

— Умеют ребята кататься! — восхитился Костя.

— Ковбои! — Я до отказа вдавила педаль газа. — За поворотом дорога прямая, сейчас мы их увидим!

Но за поворотом их не оказалось. Не могли же они оторваться от нас так далеко! Я сбросила газ, как только сообразила, в чем дело.

— В прятки играют, — озираясь, объяснил Костя. — Деревья, мать их!..

Но они и не думали играть в прятки, а просто пропускали нас вперед, съехав с дороги. Как только это произошло, они вновь появились уже позади и легко обогнали нашу неторопливо плетущуюся машину.

Если б было возможно, Костя, наверное, залез бы на крышу и матюкнул их как следует.

На сей раз рокеры не стали далеко отрываться, а, выстроившись друг за другом, с точностью выдерживали выбранное расстояние между нами.

Через некоторое время, не нарушая строя, мотоциклисты свернули с трассы на грунтовку, рассекающую лесополосу узким прогалом, и временно скрылись из глаз. Пришлось успокаивать занервничавшего опять Константина:

— Не уйдут. Кончилась игра в догонялки, Костя. Они приглашают нас следовать за собой, видишь?

Вся четверка, оглядываясь назад, медленно двигалась по грунтовке в сторону поля, за которым виднелись какие-то сельскохозяйственные строения. Увидев, что мы послушно и исправно движемся следом, рокеры резко увеличили скорость и очень скоро скрылись за деревьями.

— Хотел я сегодня на разборки, — Костя положил ладонь на мое колено, его глаза сияли, — и, похоже, судьба мне ее сейчас предоставит.

Я не могла с ним не согласиться.

— Да, намозолила я им глаза. — Причина предстоящего конфликта была очевидна.

— Так, что нам от них надо? — рационально подошел к предстоящему делу Костя, когда машина уже въезжала на широкую, хорошо утрамбованную площадку заброшенного деревенского двора с пробившейся кое-где по краям травкой.

— Дружбы между нами не получится, но хотелось бы, чтобы они рассказали все, что знают. Они приехали сюда за имуществом Екатерины, а дело обернулось пепелищем принадлежащего ей дома.

— Понял, — кивнул Костя. — Мордобой, если он состоится, буду проводить с максимальной деликатностью.

Я остановила машину поодаль. Ее сохранность волновала меня не меньше всех Лозовых и Семиродовых вместе взятых, и не хотелось подъезжать на ней к зоне возможных боевых действий. Поэтому к рокерам мы двинулись пешком.

Они уже успели спешиться, и их мотоциклы стояли возле какого-то сарая с сорванной крышей. Вся великолепная четверка была в сборе. Кроме Лозовой, в нее входили: добрый молодец с длинными, как у Екатерины, волосами, перехваченными на лбу черной лентой, в потертых, но чистых джинсах и такой же безрукавке, надетой на голое тело; еще один, стриженный наголо, с блестящим на солнце черепом, в темных брезентовых штанах и просторной рубахе, расстегнутой до пупа. Последний, стоявший впереди остальных, с гуцульскими усами, кончики которых свисали ниже подбородка, был одет в серую, измазанную машинным маслом футболку и джинсы, заправленные в щегольские короткие сапожки из тонкой коричневой кожи. По-моему, именно он атаковал вчера мою машину. Все в прекрасной форме — мускулистые и поджарые.

Мы остановились шагах в пяти от них, спокойные и собранные, готовые и к войне, и миру.

— Привет, ребята, — поздоровался Константин вполне дружелюбно, но ему не ответили.

— Это она? — спросил у Екатерины лысый, показывая на меня пальцем.

— Она, — девушка кивнула.

Гуцул двинулся было к нам, но волосатый остановил его. Он вышел вперед и спросил, обращаясь ко мне:

— Так кто дал тебе право задавать вопросы и как ты можешь влиять на события?

— Я могу объяснить, — предложила я, но он меня не слушал.

— И почему сразу после того, как она не захотела с тобой говорить, — волосатый махнул рукой в сторону Екатерины, — загорелся дом?

— Я могу объяснить, — повторила я, и добавила: — Если вы дадите…

— Не дадим, — ответила Екатерина. — Мы сейчас попросту отобьем у вас охоту лезть в наши дела.

Это прозвучало сигналом к действиям, которые незамедлительно последовали. Что ж, начало диалога мы с Костей предвидели.

Первым начал Гуцул. Он был чуть ниже меня, и, когда оказался почти вплотную ко мне, я обратила внимание на его бледно-голубые, почти серые глаза.

— И что? — спросила я Гуцула, но ответил мне Костя:

— Ничего. Посторонись только.

Я едва успела отскочить. Сэнсэй неожиданно взмахнул рукой и присев, подсек ею ногу усатого у щиколотки. Выпрямляясь, он вздернул ее назад и вверх. Проделано это было так стремительно и резко, что тот и дернуться не успел. Он грохнулся ничком на собственные локти, едва не задев меня. Костя, продолжая сжимать щиколотку усатого, с интересом взглянул на подошву сапога и бросил его ногу, как надоевшую вещь. Гуцул негромко охнул, видимо, поврежденная нога причиняла ему боль.

Лысый стоял дальше всех и использовал расстояние между собой и сэнсэем для короткого, буквально в пару шагов, разбега и мощного прыжка с выбросом ноги вверх. Костя играючи уклонился и, поддев его ногу снизу плавным, но сильным движением, подкинул ее предплечьем на высоту, недоступную лысому. Рокер упал навзничь и тоже не удержался от стона.

Тем временем волосатый оказался сзади Кости и ухватил его сгибом руки за шею и, поджав ноги, рванул назад всем своим весом. Константин, не сопротивляясь, откинулся, сильно прогнувшись, и упал бы спиной на волосатого, не встань тот на ноги. Сэнсэй извернулся и, освободившись от захвата, толчком руки опрокинул нападавшего через подставленную ногу. В этот момент поднявшийся Гуцул ударил его подошвой своего сапога сзади под колено. Получилось расчетливо, но неосмотрительно, потому что Костя упал, уперевшись коленом в живот лежащему на земле волосатому рокеру. Того скрючило от боли, а Костя, стремительно вскочив, влепил Гуцулу такую затрещину, что у того зазавенело в ушах. Поднявшегося было лысого он припечатал не сильным, но резким ударом ноги в грудь.

Драка закончилась неоспоримой победой моего сэнсэя.

Екатерину так и подмывало вмешаться, но она пока не решалась. Когда же Константин, пританцовывая, оказался рядом с нами, она не выдержала и со всей силой ударила его по ноге носком ботинка.

Не ожидавший нападения с ее стороны, Костя не успел сгруппироваться, и поэтому падение его было ужасным. Лысый и Гуцул, хотя и изрядно избитые, поспешили воспользоваться этим преимуществом и вдвоем навалились на него.

Пришел наконец-то мой черед «выходить на сцену».

Схватив Екатерину за плечо, я рывком развернула ее к себе и ударила в солнечное сплетение.

Мне показалось, что под комбинезоном у нее — лист фанеры, но мышцы я все-таки «пробила», и она, перестав дышать, согнулась от боли. Развивать свой успех я не стала, дала ей время, чтобы оклематься и решить, нужен ли ей этот поединок. Сама я, по известным причинам, в бой не рвалась.

Я «ушла» от удара и, низко присев, стремительно переместилась в сторону. Она была явно удивлена такой прыти с моей стороны.

Приподнявшись на цыпочки, я стала кружить вокруг Екатерины, вызывая на себя удар, и он последовал: мощный, внезапный — несмотря на ожидание — прямой удар ноги в грудь. Чистое карате, без всяких прибамбасов. Грамотное и жесткое. Я не успела увернуться и, не удержавшись на ногах, используя инерцию падения, сделала кувырок назад и приняла классическую стойку школы «Цай», дающую противнику ложную уверенность в своем превосходстве. Екатерина «клюнула» и спокойно шагнула ко мне, не ожидая никакого подвоха. Нагнув голову, я следила за ней. Когда она оказалась рядом, вознамерившись добить меня ударом кулака сверху, я, не вставая, крутанулась на три четверти оборота и, как плетью, хлестнула рукой по незащищенному боку, вскочив, добавила коленом все в то же солнечное сплетение.

Схватившись за живот обеими руками, Екатерина сложилась пополам и грохнулась на колени, уткнувшись лбом в землю.

— Жестко, Тань, чересчур жестко, зря ты так! Учить тебя еще и учить! — послышался сзади спокойный голос моего сэнсэя.

Оказалось, что все четверо мужиков, забыв о своих намерениях, мирно сидят на земле и с неодобрением поглядывают в мою сторону. У Константина была ободрана скула, а на лбу выросла шишка. Остальные, впрочем, были разукрашены не менее живописно.

Отвернувшись, я нагнулась к Екатерине. Да, пожалуй, она не в форме…

— Сейчас, Таня, подожди… — Костя встал позади нее и, запустив руку ей под грудь, нажал на какую-то точку.

Сделав глубокий вздох, Лозовая приподняла голову и посмотрела на меня злыми глазами.

— Извини, Екатерина, не сдержалась, — проговорила я, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться.

— Ну ты и бьешь, подруга! — похвалила она, все еще кривясь от боли. — Как жеребец копытом!

Костя тоже подал руку Гуцулу, рывком поднял его с земли, и они вдвоем помогли выпрямиться волосатому. Лысый уже бежал от мотоциклов, неся в руках пластиковую бутыль с водой.

— Зря вы, мужики, затеяли эту бодягу, — негромко укорил их Костя.

— Ну почему зря? — возразил волосатый. — Не будь ты такой крутой, надавали бы мы вам по мордам!

— По мордам! — передразнил гуцул и осведомился: — Ребра-то целы?

Он с подозрением поглядывал на Костю, который на всякий случай отошел немного в сторону. Как говорится: «Не спеши доверять побежденному противнику, даже если он выказывает смиренное дружелюбие».

Волосатый ощупал себя и поморщился.

— Ребра-то целы, вот только живот болит. А ведь это с твоей подачи, — он кивнул на Костю, — он меня так отделал!

— Ладно, хватит.

Глядя на них, таких мирных, спокойных и неторопливых, трудно было представить, что только что они принимали участие в жесточайшей драке.

Я взглянула на Лозовую. Гнев на милость она, похоже, менять не торопилась, хотя и признала себя побежденной. Оттолкнув мою руку, девушка поднялась сама и, морщась от боли, направилась в тень невысоких деревьев, увлекая за собой остальных.

— Давай поговорим, Екатерина, — предложила я в точности, как вчера на дороге. Правда, теперь преимущество было на моей стороне, так как она была не в седле и не могла упорхнуть по первому желанию.

— О чем? — спросила она неприязненно.

— Для начала я отвечу на те вопросы, которые задавал мне твой волосатый приятель, а после, если понадобится, на твой, хорошо?

Она согласилась. А что ей еще оставалось? Ну наконец-то! Хоть какой-то сдвиг, а то, черт побери, вокруг одни покушения да мордобой. Я была рада и такому — спасибо Косте — успеху.

Я постаралась максимально кратко обрисовать ей свой истинный статус и объяснить причины, заставившие меня влезть действительно не в свои дела и наворочать в них наподобие слона в посудной лавке. Уж не знаю, насколько она мне поверила, однако взгляд ее смягчился, а тон перестал быть таким неприязненным. И тут, обрадованная успехом, я допустила ошибку — грубо, по-дилетантски просчиталась, решив щегольнуть своей мнимой осведомленностью еще раз.

— Не знаю, — проговорила я напоследок с деланным глубокомыслием, — возможно, разыгравшийся вестерн вам и Семиродовым и по душе, — участвуете вы в нем, по крайней мере, самозабвенно, — но мне кажется, что все это похоже на какую-то дешевую оперетку, незамысловатый сюжетик которой вертится вокруг непонятных полумифических капель.

Нет, Екатерина на мои слова никак не отреагировала. Она по-прежнему сидела возле меня, опустив голову. Первым взъерепенился лысый. И так неожиданно, что Костя вцепился в его руку.

— Оперетка?! — взвыл он, прожигая меня глазами. — Полумифических? Сказочных то есть?

— Замолчи-и! — процедила Лозовая сквозь зубы, но он не услышал.

— А дом спалить — это тебе оперетка? А труп в канаве — тоже оперетка?! Ах ты, весело как! Ничего себе «полусказочные капли»!

— Заткнись! — гаркнула Екатерина так грозно, что словесный понос у лысого сразу же прекратился. К моему глубокому сожалению, естественно.

— Чей труп? В какой канаве? — пролепетала я и прикусила губу.

Прикусила больно, почти до крови, потому что уже и так знала чей.

— Рядом с пожарищем, — неохотно ответила Лозовая, — в зарослях, возле канавы. Мы сегодня ездили туда, ну и наткнулись…

— Теперь нам дергать отсюда надо, и как можно быстрее, — ввязался в разговор усатый. — Пожар, труп — все на нас повесят. Отвертеться трудно будет.

— Почти невозможно. — подтвердила Екатерина со вздохом.

— Что ж, так и уедешь, ничего не добившись? — тихо спросила я.

— Так и уеду! — развела она беспомощно руками. — Обыграл нас Семиродов. А я до самого конца не верила…

— Погоди, Катя, дай мне пару дней от силы, — взмолилась я, возмущенная ее беспомощностью, — я Семиродовых наизнанку выверну, у меня к ним тоже претензии есть! Деньги за дом я из Кирилла вытрясу, из кишок достану, обещаю! Подожди.

Посовещавшись, рокеры подождать согласились. И даже рассказали, где их искать при необходимости. Все это время они снимали дачу у одного из здешних знакомых. Но выше этого уровень их доверия ко мне не поднялся. О пресловутых каплях никто больше не сказал ни слова. Да я и не спрашивала. Ничего, придет еще время…

Глава 4

Костя, Костенька, силач мой удалой! Сидишь рядом, грязный весь, со ссадинами на лице и смотришь прямо перед собой на стелющуюся под колесами дорогу. Нахмурился. То ли переживаешь свое позорное для мастера падение в драке (случившееся, кстати, не по твоей вине), то ли анализируешь по профессиональной привычке бой, то ли безуспешно понять пытаешься, что же все-таки вокруг нас происходит. Не пытайся, Костя, я еще и сама не до конца разобралась и в доброй половине событий в недоумении пребываю. Только-только обрела способность прогнозировать события с большой долей вероятности. Одно я знаю точно — стоять особняку Ганса на месте бандитской берлоги. Это моя работа, с которой нужно справиться во что бы то ни стало. Это для меня главное, но с сего момента — не единственное.

Зло, Костя. Зло, которое в нашем языке с недавних пор очень метко названо беспределом. Вот она, косыночка-то на шее. Думала, по ошибке меня Ванька… Уж простить хотела… Оплошность, если это на самом деле оплошность, простить еще можно, а вот зло, беспредел, труп в мокрой канаве, в которой я тоже побывала…

Если труп там до сих пор лежит, значит, дело сделано чисто, без свидетелей и очевидцев. А раз так, то менты почешут затылки и переведут дело в разряд нераскрытых. А я уж точно не поспешу посвятить их в детали, потому что у нас с ними, так сказать, цели и задачи разные. И будущие мои заказчики, особенно некоторые из них, десять раз подумают, прежде чем обратиться ко мне за помощью, если будут знать, что я — Татьяна Иванова, сотрудничаю с милицией.

Я накажу зло по-своему. Как Христос говорил? «Какою мерой меряете, такой и вам мерить будут». Золотые слова! Я с ними абсолютно согласна.

Я уже приняла решение, но для его оценки нуждалась в полезном совете. Остановив машину на обочине, я попросила Константина достать из «бардачка» замшевый мешочек с гадальными костями. Он иронично хмыкнул, но просьбу выполнил.

— Время ли сейчас, Таня, для развлечений? — снисходительно бросил он.

Я вежливо попросила его в ближайшие пять минут вести себя тихо. Он послушался, пробормотав едва слышно: «Причуда!»

Мужчинам время от времени полезно давать почувствовать, насколько они серьезнее нас, женщин. От этого они растут в собственных глазах.

1+14+31. «Желание порождает увлеченность желаемым и дает энергию для его достижения, правильное приложение которой приведет вас к цели, если не ошибетесь в средствах».

Верно! Цель не оправдывает средства, что бы ни бубнили по этому поводу последователи Лойолы.

Средства, которыми пользовались Семиродовы, — налицо, но цели их пока непонятны. Но, проанализировав их действия и употребляемые средства, можно догадаться и о цели. На эту тему надо подумать, как только выпадет свободная минутка.

— Ну что, все проблемы решила?

Костя с пренебрежением бросил мешочек обратно в «бардачок», и он мягко ударился о фотоаппарат-мыльницу, который я таскала с собой с незапамятных времен.

Я провела рукой по плечу сэнсэя, погладила его колючий подбородок.

— Если бы!

Он осторожно, будто боялся причинить боль, сжал мои пальцы и поцеловал их.

— Если бы все проблемы решались такими простыми средствами…

Упершись коленом на сиденье, я потянулась к Косте, и он нежно обнял меня. Я потерлась виском о его небритую щеку. Костя дотронулся до моей груди, крепко прижал и приник к моим губам долгим и жарким поцелуем, во время которого его руки неторопливо ласкали мое тело. Протестовать против такого эротического массажа было невозможно, и у меня возникло желание плюнуть на все, отогнать машину в какой-нибудь лесок и, откинув сиденья, заняться с Костей любовью. И, без сомнений, осуществила бы это, если б не сидевшая где-то на задворках сознания мысль о трупе в канаве. Поэтому я отодвинулась.

— У нас слишком мало времени и слишком много проблем. Помоги решить хотя бы одну из них.

Он грустно улыбнулся и, проявляя деликатность, настаивать не стал.

— Помогу, конечно, — согласился Константин и добавил: — Хоть в чем-нибудь помогу…

— Ты уже помог, не сомневайся, — нежно провела я рукой по ежику волос. — Без тебя не состоялось бы мое знакомство с Лозовой, а ты не представляешь, насколько оно для меня важно.

До города я вела машину молча, радуясь переменам, происшедшим с Константином после моих слов. Он явно повеселел, услышав такую оценку своей роли в состоявшейся заварушке.

Расставаясь, я взяла у него адрес фотостудии, которой заведовал один из его учеников. Костя гарантировал быструю обработку пленки и полное отсутствие интереса к ее содержанию, что было еще более важно. Я дала ему номер телефона Малышева — чтобы он от моего имени потребовал от него немедленной подготовки всего пакета документов на куплю-продажу дома без фамилии покупателя и передал еще более жесткое требование — быть на месте всю вторую половину дня и ждать моего визита, чтобы эти документы мне вручить.

— Тревожно мне что-то за тебя, Тань. — Он смотрел на меня так, словно видел в последний раз. — Может, послать все к черту и поехать с тобой?

Пришлось рассмеяться, и как можно более беззаботно.

— Все будет хорошо, сэнсэй. Иди прими душ и тренируй своих суперменов.

— Позвони вечером! — потребовал он, перед тем как захлопнуть дверцу.

— Обязательно! — пообещала я, одарив его самой обворожительной из своих улыбок.

Дорога обратно показалась мне очень длинной. Или я просто не горела желанием туда возвращаться? Шрам на шее, пожар, а теперь еще и труп не способствовали положительным эмоциям, и путешествие это было для меня на редкость неприятным.

Пристроив машину на автостоянке и прихватив с собою фотоаппарат, ключи и деньги — все это уместилось в сумке — «кенгуру», — я двинулась в сторону деревни почти налегке. Пришлось, правда, затянуть сумку потуже, чтоб не ерзала и не мешала свободно двигаться. События на пожарище могли принять оживленный и даже бурный характер. Там наверняка мародерствует местное население, и дай бог, чтобы они, увлеченные своим промыслом, не обратили на меня внимания. В противном случае фотолюбительством не оправдаешься, придется уносить ноги, и чем быстрее, тем лучше. Да и милиция может появиться в самый неподходящий момент. Константину стоит поторопиться со звонком Малышеву.

Поплутав по переулкам, я вышла к какому-то длинному забору. Обнаружив в нем щель, я просунула в нее голову и увидела пустырь, провонявший отбросами, а за ним дальнюю оконечность семиродовского парка. Поколебавшись напоследок и пожалев, что не надела сегодня утром что-нибудь менее приметное, чем светло-розовую футболку и голубые «кроссовские» джинсы, я двинулась к парку кратчайшим путем, через поросший веселенькой травкой пустырь, и вскоре оказалась возле высоких толстых вязов. Я не представляла, с какой стороны находится тот самый овраг, и поэтому двинулась наугад, надеясь на везение.

Долгое время стоявший без ухода парк превратился в непроходимую чащу. Поваленные деревья и разросшийся молодняк то и дело преграждали мне путь. И тут я услышала голоса, доносившиеся из-за поредевших впереди деревьев, и поняла, что вышла прямо к пожарищу, пройдя парк насквозь и не найдя нужного мне оврага. Не слишком высовываясь, я наблюдала из-за деревьев за двумя женщинами, суетившимися возле какой-то дыры, видимо, бывшего погреба, из которой они одну за другой доставали стеклянные, покрытые черной копотью банки с соленьями.

Стараясь не шуметь, я вернулась обратно в парк, пробираясь по зарослям в обход. В горле першило от запаха гари.

Я едва не свалилась в канаву, не заметив ее из-за кустов. Остановившись на краю, я достала сигарету и, рассудив, что на таком расстоянии женщины не учуят запаха дыма, закурила.

«Лезь, Танька, не тяни время. Ведь именно его у тебя не так уж и много!»

Эти слова, обращенные к самой себе, добавили мне решимости, и я заскользила вниз по склону.

Аладушкин лежал в ручье лицом вниз, и вода до половины заливала его уши. Одна нога, в рваном башмаке, была неестественно вывернута и покоилась на камне среди травы. Другая, согнутая в колене, почти вся утонула в жидкой грязи. Руки широко раскинуты, намокшая рубаха вздулась на спине пузырем.

Я сделала несколько снимков и отложила фотоаппарат. Дотянувшись до сухого места, я перевернула его на спину, потянув за плечо.

Его лицо, обезображенное предсмертной мукой, было неузнаваемо. Страшная улыбка предсмертного оскала явилась причиной того, что я на минуту забыла о фотоаппарате и присела рядом с телом. Мое внимание привлек ровный, сделанный как по линейке, тонкий разрез на шее Аладушкина. Это был след от мастерски затянутой стальной удавки. Большая черная муха, усевшаяся на багровую, с синевой по краям, полоску, пересекающую белую, как бумага, кожу, вызвала у меня приступ тошноты. Усилием воли подавив в себе неприятные ощущения, я сделала еще пару снимков и выкарабкалась наверх, забыв об осторожности. Продираясь сквозь колючий, высохший от недавнего пожара кустарник, я думала только об одном — поскорее покинуть это проклятое место. Не обращая внимания на женщин, увлеченных изучением чужого погреба, я проскочила мимо них на такой скорости, что они скорее всего даже не заметили меня.

По дороге, ведущей к шоссе, мне казалось, что косынка у меня на шее все время сползает или сбивается на сторону, и я то и дело поправляла ее, ругая себя за мнительность.

Мне и раньше приходилось видеть трупы. Не скрою, случалось даже превращать в них особо отпетых негодяев. Жизнь частного детектива порой изобилует неприятными неожиданностями, и на кисейную барышню похожа я меньше иного мужчины. Но труп Аладушкина просто потряс меня — до головной боли, до дрожи в коленках. Я не ожидала, что способ его отправки на тот свет окажется таким же, каким пытались препроводить туда же и меня. Не успей я тогда прикрыть горло рукой и не угоди так удачно подошвой ботинка Ивану между ног, лежало бы сейчас мое тело под слоем земли где-нибудь в этой паршивой приусадебной рощице. Я даже представила, как мое прекрасное во всех отношениях тело, запихнув в неглубокую, наспех вырытую яму, торопливо забрасывают землей и, утрамбовывая, топчутся сверху.

Неконтролируемое воображение способно показывать нам сны наяву. Мои сны обернулись кошмарами.

Выйдя на шоссе с намерением остановить попутку до города, я решила теперь не торопиться и немного пройтись пешком, чтобы развеяться и поразмышлять над увиденным.

О том, что в канаве лежит именно Аладушкин, я догадалась сразу, как только усатый рассказал нам о трупе. Помнится, я даже губу прикусила до боли. К самобичеванию склонности у меня никогда не было, но сейчас было досадно за собственные промахи. Ведь это убийство вполне можно было предотвратить. Уж слишком была велика его вероятность.

Ясно, что в поджоге участвовали двое. Один удалился из дома через окно, второй, удостоверившись, что это произошло, бросил из прихожей в коридор факел. Помнится, Аладушкин говорил, что Иван пригласил его прийти во второй половине дня для какой-то помощи. Вот такая помощь ему понадобилась.

Я обернулась — проклятое место выглядело отсюда вполне безобидной рощицей. Обугленных стволов и увядшей листвы не было видно. Как говорится, пейзаж, достойный кисти художника.

В общем, получается, что Аладушкина убил Иван. Хотя почему именно Иван? Убийцей вполне мог быть и Кирилл Федорович Семиродов.

Мне стало очень жаль следователя, которому предстояло разбираться в этом безнадежном для него и очевидном, как выеденное яйцо, для меня деле. Ведь убийцу необязательно искать — его можно вычислить.

Семиродовы сами для себя капкан поставили. Я была уверена, что держу в руках могучий рычаг, надавив на который без труда получу подпись Кирилла на купчей, которую оформлял сейчас господин Мальцев. А дальше? В любом случае Семиродов-старший должен ответить, за что он лишил жизни безвинного человека. А в том, что именно он автор этого страшного сценария, я не сомневалась.

Очередная машина накатывала сзади, шурша колесами по разогретому асфальту. Я подняла руку, и бежевый «Опель», взвизгнув тормозами, остановился, проскочив вперед метров тридцать.

— Садись, подруга, поехали, хватит ноги тереть! — прозвучало жизнерадостно, едва я открыла дверь.

За рулем оказался молодой крепкий парень в светлых шортах и футболке какой-то дикарской расцветки. Пока я усаживалась, он не отводил от меня жадных, нагловатых глаз и плотоядно улыбался пухлыми губами. А когда захлопнулась дверца, он придавил педаль газа так лихо, что с места взяли мы с пробуксовкой колес. «Крутой, ничего не скажешь», — улыбнулась я про себя.

— Куда вам, мадам? — спросил он, переключая передачи.

— Погоняйте, месье, я скажу, когда доедем.

Я посмотрела на него повнимательнее. Годика двадцать два — двадцать три от силы. И всем доволен — собой, машиной и попутчицей, которую бог послал, в комплект, не слабую.

— Музыку, мадам?

— Нет.

— Напитки?

— Смотря какие.

— Шампанского со льдом у меня нет, а баночку пива — пожалуйста.

— Шампанское бывает со льда, аристократ, — я отсалютовала ему открытой банкой, — а со льдом подают виски и коктейли.

— Разве? — удивился он. — А вино?

Пришлось кивнуть, чтобы не начинать дискуссию.

— Но только не шампанское.

— Я все же включу радио, ладно?

Он протянул руку к панели магнитолы, и в машине застучало, загрохотало что-то попсово-приблатненное и хриплоголосое. Увидев, как я морщусь, он убавил громкость.

— Напрасно! — он с сожалением пожал плечами. — Лирику надо любить. Лирику и развлечения. А то смолоду состаришься. Ты как считаешь?

— Люблю я лирику и стареть раньше времени не собираюсь.

— Вот и отлично! — обрадовался он. — Кстати, насчет развлечений. Я тут знаю неподалеку такое место — ахнешь, когда увидишь! Едем? «Только ты, только я…» — пропел он фальшиво и весело, наклоняясь ко мне.

— Держи руль! — одернула я его. — Мне нужно в город. Если у тебя другие планы — останови…

— В го-ород! — передразнил он. — Останови-и! Таким ножкам пешком ходить противопоказано. Я тебя и в город отвезу, и к дому доставлю, и на этаж подниму.

— И в ванну уложишь?

Он взглянул на меня загоревшимися глазами и подкинул газку.

— И в ванну, и в кровать — тоже. И служить тебе буду до утра, неистово и верно!

— Ах ты крендель с маком! — рассмеялась я его скоморошеству.

— Со смаком! — поправил он, поворачивая в другую сторону от города.

— Все равно — крендель, — настаивала я. — Возвращайся, тебе меня не соблазнить. Не получится.

— Получится, ох как получится!

Он свернул на тихую безлюдную улочку.

— Поворачивай, — вежливо попросила я, — а то мне тебя обижать придется.

— А не хочется обижать-то?

— Не хочется, — согласилась я. — Но придется.

— И не надо!

Чтобы меня разозлить, ему не хватало наглости. А на глупость не то что злиться, обижаться и то не стоит, особенно на такую жизнерадостную. Но ехать с ним дальше — значило бы посмеяться над его надеждами.

Я быстрым движением выдернула ключ из замка зажигания.

— Ты что! — воскликнул он, теряя дар речи от возмущения.

Машина еще не остановилась, а я уже выскочила наружу и, обежав, оказалась возле парня в тот момент, когда он только открывал дверцу.

— Ты что? — теперь уже растерянно спросил он.

— Садись на мое место, — потребовала я вполне миролюбиво, — очень хочется «Опель» поводить. Ни разу не пробовала.

— Ну, нет! Отдай ключи, — потребовал он, вылезая. — Отдай ключи, я сказал!

— Не буянь, а? — попросила я его по-свойски. — А то вот этими ножками, которые тебе так приглянулись, я надаю тебе по ушам.

Он посмотрел так изумленно, что выдержка мне изменила и я расхохоталась. Ну прямо большой ребенок! Через некоторое время, оценив комизм происходящего, он ко мне присоединился.

— Ладно, садись. Посмотрим, как ты управляешься с техникой.

«Опель», конечно, машина классная, но нисколько не лучше моей «девятки». Тут действует пословица: «В гостях хорошо, а дома — лучше».

Заплатив на автостоянке за место (злющие здесь оказались цены), я обнаружила, что за эти дни изрядно поиздержалась. Если и дальше так пойдет, придется экономить на мелочах. Вся надежда на Ганса, я должна его увидеть в самом скором времени. Надо бы заявиться к нему серьезной и деловой, но получится ли выдержать тон? Развеселил меня соблазнитель, а несерьезная потасовка с ним послужила для меня хорошей разминкой, прибавила бодрости и даже пробудила аппетит. Как там выпало? «Желание порождает увлеченность?..» Направляя машину в район набережной, где в подвальчике одного из старых домов располагалось нужное мне фотоателье, я увлеченно и с удовольствием думала о еде.

Фотоателье я нашла без труда. Константин настолько подробно объяснил мне до него путь-дорогу, что плутать было бы непростительно. Меня сразу же приняли — Константин позаботился и об этом.

— Вы хотите присутствовать при обработке материала? — спросила молоденькая симпатичная приемщица, беря у меня кассету с пленкой. — Подождите, пожалуйста, несколько минут.

Она поднялась, чтобы отнести пленку в фотолабораторию.

— Иванова? Татьяна?

Выглянувший из-за двери мужчина обратился ко мне приветливо, как к знакомой. По-моему, я видела его когда-то в спортзале у Кости.

— Сейчас все устроим, проходите.

Он провел меня в проявочную, объясняя по пути, что сейчас у операторов обеденный перерыв и поэтому обработкой займется сам. Это меня устраивало.

Вся процедура заняла не более тридцати минут. Пока проявочный автомат, журча и пощелкивая, готовил драгоценную для меня пленку, мы попили кофейку, приготовленного здесь же, на электроплитке, выкурили по сигарете и очень мило побеседовали на разные темы. Например, почему бы властям не разрешить предпринимателям открыть в городе несколько фотолабораторий, действующих по принципу самообслуживания. Ведь это и в самом деле несложно, процессы проявки пленки и печать фотографий происходят автоматически, управляет всем электроника, а заправить пленку и ребенок сможет.

— Понимаете, Татьяна, — объяснял он мне увлеченно, — люди, бывает, снимают сцены из своей частной жизни, и далеко не все решаются сдавать подобные материалы в лаборатории типа нашей. А имей они доступ к проявочному автомату, проблема была бы решена очень просто. У нас прибавилось бы клиентуры, поднялся доход, увеличились налоговые отчисления, и всем было бы хорошо.

Я слушала его, улыбаясь. Он наверняка думает, что моя пленка с интимом, и я торчу здесь, следя, чтобы фотографии не попали в чужие руки. Впрочем, насчет чужих рук он был прав. Что же касается интима… Передавая мне готовые снимки, он мельком взглянул на них и побледнел от неожиданности. Да, уважаемый господин фотограф, этот интим совсем другого рода, и вряд ли прельстится подобным любитель домашней порнографии.

Несмотря на упорное, прямо-таки отчаянное сопротивление Костиного приятеля, я в качестве благодарности за услугу оставила в ателье добрую половину имевшейся у меня наличности.

Гансу я позвонила из дома, куда заскочила перекусить и переодеться.

— Да, да, я на месте, — подтвердил Малышев. — Документы скоро принесут. Все, как вы говорили, без подписи покупателя, но со всеми печатями. Татьяна Александровна, вы — волшебница!

По-моему, Игорь задохнулся от восторга. Я даже позавидовала его по-детски неуемной радости.

— Я просто преклоняюсь перед вашей способностью творить чудеса. Стоило нам переговорить о возможности пожара — помните наш последний телефонный разговор, — как вот вам, пожалуйста…

— Не будем сейчас об этом, — перебила я его, чтобы не наболтал лишнего. Все-таки сидел он сейчас не на лавочке в сквере, а в том самом кабинете, где во время нашей первой встречи опасался говорить о делах и, возможно, небезосновательно.

— А о деньгах вам ничего не передавали? — решила поинтересоваться я.

— О каких деньгах? Нет. Впервые слышу. Позвонил мне какой-то гангстер и потребовал, чтобы документы были немедленно готовы. Я вначале даже не понял, кто, что, какие документы и для кого, но он не дал мне и рта раскрыть. Ты, говорит, не крути, а готовь документы для Татьяны Ивановой, она скоро за ними приедет, и чтоб никаких осложнений! Ну прямо Брюс Уиллис!

Мы с Гансом рассмеялись. Я вспомнила, что толком не объяснила Косте, что за человек его будущий абонент, вот он и не церемонился.

— Мне срочно нужна сумма, определенная нами как накладные расходы. Я должна получить ее вместе с документами, — я опять перешла к делу.

— Вы когда приедете, Татьяна Александровна?

— В течение часа. Ганс, я не советую вам задерживать меня. Еще ничего не утряслось окончательно, и от быстроты моих действий зависит многое, — добавила я ложку дегтя в его бочку меда.

— Ну, не знаю, я постараюсь, конечно…

Если б было можно, он бы мне отказал решительно и бесповоротно. Прижимист все-таки Ганс до неприличия.

Не услышав моего ответа, он пообещал:

— Ладно, сделаю. Приезжайте.

Последние его слова мне понравились.

Еще вчера косынка на шее меня раздражала, а сегодня я поняла, что отношусь к ней, как к необходимой части туалета. Даже платье подбирала так, чтобы гармонировало с этим украшением.

Было уже за полдень, а дел на сегодня предстояло еще немало. Но, как ни дорого было время, я не удержалась от искушения еще раз бросить кости. Ведь ситуация была пока довольна зыбка, и гадание могло принести ощутимую пользу, хотя бы в выборе линии поведения. На этот раз комбинация выпала следующая:

10+14+25. «Череда событий напоминает реку, потоки которой несут пловца, отбирая у него силы. Умение плавать заключается не в упрямой борьбе с течением, а в умении использовать его. Не сопротивляйтесь событиям, мучаясь их оценкой, а действуйте в соответствии с обстоятельствами, и тогда про вас скажут: „Он удачлив в достижении цели“».

Как-то один из моих высокопоставленных недругов высказал свое мнение в отношении моего профессионализма и методов, которыми я предпочитаю пользоваться в делах. Помнится, в тот момент его мнение интересовало меня куда меньше собственной безопасности, но я выслушала его внимательно, потому что он сам был профессионалом высшего класса.

«Вы действуете, используя слабости и примитивность окружающих вас людей, — сказал он мне тогда, бравируя собственным могуществом, которому очень скоро пришел конец. — Вы играете на этом, доводя порой игру до уровня простейшей интриги. Ваши успехи объясняются способностью в нужном месте и в нужное время пользоваться обстоятельствами. В этом — ваша незаурядность».

Ну, в общем, то, что выдали мне на этот раз гадальные кости, я, обдумав формулировку, сжала для себя всего до двух, но весьма емких слов: «Действуй, Танечка!» Вот так, и без промедлений!

Перекусив и приведя себя в порядок, я прямиком направилась на фирму Ганса, полная решимости трясти его, как грушу, пока не вытрясу денег на карманные расходы, несмотря на его прижимистость.

Охранник, стоящий возле учреждения Ганса, без возражений предоставил в мое распоряжение телефон.

— Господин Малышев? — спросила я, услышав его голос. — Это Иванова. Будьте любезны спуститься вниз, я жду вас на выходе.

Не дав ему опомниться, повесила трубку и не спеша вышла из стеклянных дверей на свежий воздух.

Через несколько минут из тех же дверей вышел Ганс. Прижимая к боку папку с бумагами, он заспешил в мою сторону.

— Что стряслось, Татьяна Александровна? — Он был немного удивлен. — Вы говорили со мной таким тоном…

— Ничего особенного, просто нам нужно срочно поговорить.

Он обернулся и, нахмурившись, посмотрел назад, а я предложила:

— Пойдемте в сквер, там и поговорим.

Он с готовностью зашагал рядом, вежливо взяв меня под руку.

Мы нашли место на лавочке, неподалеку от входа в сквер, рядом с пушистой голубой елью.

— Бумаги готовы полностью. Вот они.

Ганс зашуршал листами договора, подробно объясняя, где и как должны стоять подписи, чтобы эти бумаги стали юридически грамотными документами. Я вникала с большим вниманием, потому что получать подписи Семиродовых придется мне.

— У вас есть куда это положить? — спросил Малышев, передавая мне несколько экземпляров договора.

— Да, в машину, — ответила я, скручивая в трубку листы. — Что с деньгами?

— С деньгами сложность, — покачал головой Ганс. — Бухгалтер фирмы пытается их получить, но пока — безуспешно. Предупредили бы меня за день-два или хотя бы в прошлую нашу встречу.

— Ганс, меня не интересуют ваши затруднения, как вас наверняка не интересуют мои, не правда ли?

Он безнадежно развел руками.

— Вы деловая женщина, Татьяна Александровна, вы должны понимать, что такое наличные и как бывает непросто достать нужную сумму. Поверьте на слово, я делаю все, что в моих силах, и думаю, что через два-три дня…

Он вешал мне лапшу на уши, как хорошо заученное стихотворение, а я ждала, пока он выговорится.

— Игорь, а как вы будете рассчитываться, когда я привезу вам уже готовые документы? Шестьдесят тысяч «зеленых» достать намного сложнее, чем сегодняшний мизер. Или опять лекцию прочтете о трудностях с наличностью?

Он не смутился. Вздохнул с улыбкой и взглянул на меня хитрыми глазками.

— Вы знаете, всему свое время, — проговорил задумчиво, решив ограничиться ничего не значащей фразой, но такой ответ меня не устраивал.

— А знаете, как я поступлю? Я отдам вам бумаги, чтобы предотвратить возможность судебного разбирательства. Оно, как вы правильно полагаете, не может быть мне выгодным по ряду обстоятельств. Поэтому я отдам их вам в тот день, как только оформлю подписи. Но в тот же день я начну изучение деятельности вашей на удивление прибыльной фирмы. Надеюсь, в моих способностях и возможностях вы не сомневаетесь?

Судя по тому, как он задышал открытым ртом, ему стало нехорошо. Ну что ж, никогда не стоит рассчитывать, что твой партнер глупее тебя.

— Более того, — остановила я его, когда он попытался что-то сказать в свое оправдание, — я, по примеру деятелей из криминальной среды, включу для вас счетчик. Что вы скажете насчет, скажем, двух процентов в день от основной суммы? Мои шестьдесят тысяч будут приносить мне по тысяче двести рублей ежедневно, пока вы не рассчитаетесь со мною сполна. Наличными, Игорь, наличными!

Малышев покраснел, как созревший помидор, не в силах произнести ни слова. А с фирмой-то его, видать, не все в порядке. Пованивает его фирма, если я уже сейчас чувствую запашок нехорошего пота, исходивший от Ганса.

— Хотите сигарету? — предложила я ему как ни в чем не бывало.

— Нет, — мотнул он головой, — я пойду.

— Куда? — поинтересовалась я, прикуривая.

— За деньгами.

Ганс принес деньги. Я едва успела сделать несколько затяжек, как он уже вернулся — все такой же потный и красный, будто в парной побывал. Интересно, о чем подумали его подчиненные, глядя на него?

— Вот, свои отдаю! — соврал он, пряча глаза.

— Мои, Ганс, — поправила я его, забирая причитающуюся мне сумму.

Расстались мы на этот раз без церемоний, не прощаясь. Направляясь к выходу из сквера, я услышала за спиной:

— Деловая женщина, ничего не скажешь!

Это было приятней любого комплимента.

Я очень надеялась застать Ивана Семиродова на своем рабочем месте. Нужно было торопиться. Оставив машину на стоянке возле муниципалитета, дальше я решила идти пешком. Дворами и переулками я доберусь до рынка быстрее, чем на колесах. К тому же в это время дня улицы забиты транспортом. Стуча каблучками по асфальту, я размышляла о том, каким на удивление богатым на события выдался сегодняшний день, и пока все складывается довольно удачно для меня.

И лишь одно не укладывалось в общую картину происходящего, пугало своей кажущейся бессмысленностью. Речь не о тех «каплях», из-за которых Екатерина Лозовая лишилась и дома, и денег. Объяснение этому найдется не сегодня-завтра, и все прояснится само собой, пока же голову ломать над этим из-за недостатка информации бессмысленно. Меня беспокоила собака со вспоротым животом. Та самая, под одеялом, в спальне, где я едва не сгорела заживо. Воспоминания об этом не давали мне покоя. Я чувствовала, что-то ускользнуло от моего внимания и выпало из логической цепочки рассуждений, сделав этот факт диким и необъяснимым.

Было похоже, что ее зарезал какой-то маньяк, ошалевший от жажды крови. Допускаю также, что это сделал Аладушкин, хлебнувший, скажем, лишку и сделавшийся от этого буйным и кровожадным. Но почему на кровати?.. И зачем прятать ее труп под одеялом? Чтоб меня не шокировать? Стоп!

Я остановилась, окинув улицу невидящим взглядом. В голове промелькнула какая-то мысль или воспоминание, но настолько слабое…

Некто в припадке бешенства зарезал собаку и, бросив ее на кровать, укрыл одеялом от посторонних глаз.

Вот оно! Наконец-то! Нет, не прав Малышев. Ты, Танечка, не просто деловая женщина, ты — гений, что бы о тебе ни говорили!

Собаку убили перед моим появлением, потому что кровь еще не успела впитаться в матрас. Я увидела это, откинув одеяло. Я даже содрогнулась — настолько ярко в памяти всплыла душераздирающая картина — собака в луже собственной крови.

Человек, чьи шаги я тогда услышала, забрался в облитый бензином дом и убил собаку. Сделал он это быстро и жестоко. А снаружи — и преступник это знал — его дожидался другой, готовый поджечь факел в любую минуту.

Ой, как это не похоже на припадок пьяного буйства! И слишком уж бессмысленно. Подготовить веселенькое аутодафе и задержаться с его началом из-за такого…

Рыночная толкотня вывела меня из задумчивости. Тут надо смотреть в оба, чтоб ни с кем не столкнуться или не наступить кому-то на ногу. Я не люблю толпу, она всегда действует на меня раздражающе. Толпа — всегда потенциально опасна: плечом к плечу, бок о бок, а каждый всегда сам по себе, и надо, задирая нос, делать вид, что тебе не просто нет дела до других, но и вообще находишься здесь чуть ли не в гордом одиночестве и озабочен настоящим, не чета другим, прочим, которые вокруг мельтешат.

Потолкавшись по рынку, я влилась в очередной людской поток и, отдавшись на его волю, а по-другому было нельзя, медленно вплыла вместе с ним под высокие застекленные своды основного здания рынка. Здесь опять каждый был сам за себя и суетился, стараясь пробиться к нужным товарам.

Моей целью были мясные ряды, и едва я начала прокладывать туда дорогу, мое внимание привлекла незначительная деталь, находящаяся в руках продавщицы одного из прилавков.

— Присмотрели что-нибудь? — весело и бойко обратилась она ко мне, разрезая огромный куб масла.

— Да, — ответила я, с интересом наблюдая, как ловко она управляется со стальной струной с деревянными перекладинками на концах.

Точно такими же перекладинками я лупцевала Ивана по голове в темном коридоре его дома и такую же точно струну бросила перед ним на стол под матерчатым абажуром. Семиродовская гаротта! Еще тогда она мне показалась мне знакомой.

— Маслица желаете? Отличное маслице!..

Приветливая продавщица расхваливала качество товара, а я, рассеянно слушая ее, занималась самокритикой.

«Нет, Танька, никакой ты не гений. Гаротта, гаротта… Тоже мне, Сицилия! Да у нас гароттой вполне может стать кусок бельевой веревки с петлями на концах или вот, приспособление для разрезания больших кусков масла. Можно было и раньше догадаться о ее происхождении и понять, где и кем работает Ваня», — ругала я себя.

Хотя, конечно, я была тогда в том состоянии, которое не способствовало наблюдательности.

— Сколько взвесить? — прервала продавщица мои мысли.

— Я готова заплатить вот за эту проволоку как за килограмм масла.

— А чем же я работать буду? — удивилась она.

«Ножом и руками будешь работать, пока мужики новую не сделают. А теперь, в виде исключения, поработай головой — цену я даю за эту дрянь бешеную!»

Эта мысль, видимо, отразилась на моем лице и дошла до нее довольно быстро.

— Сейчас я вам ее тряпочкой оботру.

Она быстро глянула по сторонам и, скрутив струну спиралью, отдала ее мне в обмен на пятидесятирублевую купюру.

Весь набор вещдоков теперь лежал в моей сумочке! Пакет с жуткими фотографиями и орудие убийства. Пора припирать Ивана к стенке.

Мясные ряды — это кошмар для вегетарианца. Желтые свиные ножки с выскобленными копытцами, коровьи головы со снятой шкурой, пялящиеся на покупателей вытаращенными мертвыми глазами, и леденящий душу звук удара топора, врубающегося в податливую тушу. И кругом мясо, мясо, мясо…

Я дважды прошла мимо прилавков, всматриваясь в лица продавцов. Ивана среди них не было. Приняв это бесстрастно, как факт, я направилась к выходу, подумывая об адресе, полученном от пожарного инспектора.

Для того чтобы попасть из мясных рядов на улицу, мне необязательно было идти обратно к главному входу. Я воспользовалась запасным выходом, через который грузчики завозили товар в здание.

Проходя через узкий коридорчик, пришлось посторониться и встать вплотную к стене, чтобы пропустить тележку с мясом, подталкиваемую двумя хмурыми грузчиками в белых окровавленных халатах. Проходя, они беззлобно обругали меня за то, что «хожу, где не полагается». На улице в тени деревьев курили еще трое таких же мужиков. Они негромко беседовали о своем, и я решила обратиться к ним с вопросом.

Приняв образ хитроватой, разбитной бабенки, я спросила, обращаясь ко всем сразу:

— Ребята, Семиродова не видали?

— Ваньку, что ли? — с готовностью отозвался самый старший. — Не-а. Должен быть за прилавком.

— Нет его там! — Я в возмущении пожала плечами. — Вот ведь черт какой! И утром опоздал чуть ли не на полдня, и вечером смылся раньше времени.

— Не опаздывал он сегодня, — удивился мужик.

— Точно, не опаздывал, — поддержали его остальные.

— А ты в подсобку загляни, может, он там. — Мне указали все на тот же проход и велели спуститься вниз по лестнице.

Благодарно махнув им рукой, я стала спускаться по крутым ступенькам, освещаемым лишь тусклым светом лампочки.

Иван действительно оказался в подвале. К моей удаче, он был один. Сидя на лавке за грязным столом, он потягивал черный горячий чай из граненого стакана. При виде меня он не удивился, только рука со стаканом на пару секунд задержалась по пути ко рту.

— Как ты меня нашла? — спросил он вместо приветствия.

Плотно притворив за собою дверь, я вошла, села напротив и, положив сумку на стол, смахнула с него крошки.

— Я же обещала, что приду. И тебе, и Кириллу, — объяснила, заглядывая в его усталое после трудового дня лицо. — Дома вашего больше нет. Пришлось сюда заявиться.

— Почему ко мне, а не к Кириллу Федоровичу?

Надо же, дядьку даже за глаза по имени-отчеству величает!

— Так проще. Ты, Иван, на виду. А с Кириллом ты мне поможешь встречу устроить.

Он поставил на стол недопитый стакан и стал заворачивать рукава халата, оголив до локтей руки со вздутыми венами. Этим рукам хорошо были знакомы и топор для мяса, и удавка для людей. Мясник, одно слово!

— Чайку налить? — спросил он, взглянув исподлобья.

— Нет, — отказалась я. — Я не чаи с тобой гонять пришла.

— Зачем тебе Кирилл Федорович? Ведь это я перед тобой виноват.

Он долил себе кипятка из горячей литровой банки, достав ее откуда-то снизу и придерживая тряпкой под дно и за горловину. Закрыв банку крышкой, опустил на место. Я ждала, пока закончатся чайные церемонии, и прикидывала, как построить наш разговор таким образом, чтобы появление вещдоков из моей сумочки произошло наиболее эффектно.

— Да, виноват, — согласилась я с ним, — но Кирилл виноват больше, потому что именно он, без сомнений, является вдохновителем всех твоих безобразий. Я не говорю пока про его собственные поступки. И как быть с Лозовой?

Он отодвинул стакан и, подавшись ко мне, облокотился о стол.

— Скажи мне, не Кириллу, мне скажи, ну чего ты в наши дела вяжешься, чего тебе от нас…

— А как быть с Аладушкиным? — перебила я его.

Он замер, приоткрыв рот.

— Кем бы ни был твой дядька, а беспредел творить и ему не позволено.

— С каким еще Аладушкиным! — возмутился Иван запоздало.

— Хватит! — прикрикнула я на него, хлопнув по столу ладонью. — Дурака перед ментами валять будешь! Труп ханыги сейчас в морг везут с такой же вот, — я сорвала с шеи косынку, — как у меня, отметиной.

— А ты видала? — пролепетал он растерянно.

— Видала, — заверила я спокойно и даже устало. — Видала я всякое.

Наступила очередь фотографий. Достав из сумки, я бросила их перед Иваном. Он отшатнулся и побледнел.

— За что ты его, а?

Его глаза забегали с фотографий на меня и обратно, а когда я достала из сумки проволоку с деревянными ручками и принялась не спеша ее раскручивать, он побледнел еще больше.

— Это не я! — сказал, как выдохнул.

Все, признание состоялось! Взял Иван убийство на свою фамилию. Если не он, значит, Кирилл.

— За что? — настаивала я. — За что, Иван?

Он спрятал лицо в ладони — этот жест я уже видела — и, наморщив под пальцами лоб, согласился:

— За собаку.

— Человека за собаку убивать нельзя, это беспредел. И меня вы убить пытались… Во второй раз уже, Иван! Ведь ты же видел, что я в дом вошла, зачем же поджег?

— Нет, нет! — он поднял голову. — Я знал, там окно открыто, ты выскочить успеешь. Ханыга и тот вылез.

Как некстати из коридора послышались голоса и загрохотали шаги за дверью! Иван встрепенулся и с надеждой посмотрел мимо меня.

— Ванька! — закричали там неистово. — Иван, язви твою мать! Работать надо, Сергевна тебя заждалась, слюной вся изошла, аж брызжет из нее!..

В дверь просунулась чья-то ехидная рожа, но, увидев меня, осеклась на полуслове.

— Ох, е-мое, да ты не один здесь, пардон!

Дверь закрылась, а я придержала за рукав привставшего уже было Ивана.

— Ты с семьей живешь?

— Нет, — ответил он растерянно, опускаясь на место.

— Сегодня вечером в твоей квартире я буду говорить с Кириллом. Ты устроишь мне эту встречу.

— Ладно.

Я сгребла со стола фотографии, бросила их вместе с пакетом в сумку и вышла, оставив пятидесятирублевую гаротту ему на память. Хотелось мне на прощание облить его чаем из стакана, но я сдержалась. Человек, он потому и человек, что даже со свиньями ведет себя подобающим образом.

Глава 5

Поднявшись из подвала наверх, я направилась не на улицу, а в торговый зал, рассудив, что будет полезным определить рабочее место Ивана, чтобы в следующий раз, если возникнет необходимость, не тратить времени на его поиски в этом столпотворении. А необходимость может возникнуть завтра же, если Кирилл пренебрежет моим желанием встретиться с ним и на свидание не явится. Что ж, он старик — хотя и старик не совсем обычный, — и ему простительно проигнорировать просьбу даже такой женщины, как Татьяна Иванова. В этом случае буду доставать его настойчивостью. Дожидаясь Ивана, имело смысл заняться чем-нибудь, не привлекающим внимания окружающих. Проще всего было действовать по одному из двух вариантов. Вариант первый: демонстрируя деловитую занятость, курсировать от прилавка к прилавку, прицениваться, торговаться, общаться с покупателями, обсуждая качество продуктов и цены, не находя, естественно, ничего для себя подходящего. Вариант второй: приняв образ рассеянной простушки, подолгу задерживаться в каждом месте, растерянно рассматривать товары и безропотно уступать место более уверенным в себе согражданам. И при этом ни на минуту не упускать из виду проем двери, ведущей через узкий коридор в местное подземелье.

Но был еще и третий вариант… У бабульки, притулившейся в тихом закутке, я купила несколько пирожков домашней выпечки и, выбрав подходящее место, где толпа не могла причинить мне вреда, принялась жевать, дожидаясь Семиродова.

За этим занятием тянуть время можно было не бесконечно, но довольно долго.

Дома я перекусила наспех, пирожки оказались съедобными, и тянуть таким образом время было терпимо. Даже нужно. Потому что Иван к своему рабочему месту явно не торопился, несмотря на предупреждение о том, что в ожидании его некто Сергеевна уже изошла соком от нетерпения.

Постепенно лица людей и звуки, слившись в нечто единое и бездушное, перестали привлекать мое внимание. Толпа стала серой и монотонной.

С посещением рынка полностью подтвердилось еще одно из имевшихся у меня предположений, способное сыграть важную роль в планировании дальнейших действий. Убийца Аладушкина — Кирилл Семиродов. Это однозначно и не требует дополнительных доказательств. Сегодня утром специалисты из пожарной охраны наверняка побывали на пожарище и осмотрели место, включая и парк. Трупа там еще не было. Рокеры же приезжали туда перед тем, как встретиться с нами, но значительно позже пожарных. И нашли труп. В этот-то промежуток времени и было совершено убийство. Почерк семиродовский: удавку твердой рукой на шею… А Иван сегодня на работу не опоздал, биндюжникам врать не было смысла. Значит, остается один Кирилл Федорович. Он и есть убийца.

Следователю из «органов», возможно, этого было бы мало. Ему потребовались бы еще факты, свидетели, признания и правильно оформленные бумаги. Мне же достаточно убежденности, основанной на знании и непредвзятости. Когда есть знание — можно работать дальше.

Итак, сегодня вечером я встречаюсь с человеком, который не далее как сегодня утром совершил убийство. Интересно!

— Интересно, а что ты здесь делаешь? — прозвучало негромко возле меня.

— А ты? — спросила я машинально, все еще находясь в состоянии задумчивости. — Я пирожок ем.

— А я мясо на шашлык выбираю.

Ох, е-мое, да это Усатый! Высмотрел меня в моем закутке и решил заговорить, надо же!

— Гуцул! — признала я его вслух.

— Где гуцул? — завертел он головой, делая вид, что не понимает, о чем я.

Не удивительно, что я его сразу не узнала. Куда делись его замасленная, выгоревшая футболка и потертые джинсы! Передо мной стоял во всех отношениях прилично одетый мужичок. И ковбойские сапожки из рыжей кожи он сменил на вполне заурядные плетенки.

— Ты Гуцул, — ответила я, сунув ему в руку последний оставшийся у меня пирожок.

Он, будто и не ожидал иного, отхватил от него сразу половину и с аппетитом зажевал, причмокивая.

— Я не гуцул, — возразил он, стараясь внятно выговаривать слова. — Меня зовут Геннадий. А для друзей просто Кеша.

Проглотив, поправил усы, свисающие до подбородка.

— До драки, — он усмехнулся, как над детской шалостью, — мы завтрашним утром отвалить отсюда хотели, а сегодня прощальный ужин решили организовать. С пивом, винишком и шашлыком. Отпраздновать неудачу. Но тут явилась ты со своим Тарзаном. Слушай, кто он такой в самом деле?

Гуцул, то есть Кеша, затолкал в рот остаток пирожка и, работая челюстями, вопросительно уставился на меня светлыми глазами. Я смотрела на него с улыбкой.

— Знали мы, что в Тарасове резвые ребята есть, и сами вроде не промах, но таких Джеки Чанов нам встречать не приходилось, правда.

Мой ответ был ему не обязателен, и он его не дожидался.

— Кэт уперлась после вашего отъезда — не свернуть. Поживем, говорит, еще пару дней, рискнем, останемся. А вдруг что и выйдет у этой Ивановой. Уж больно она, говорит, хорошо вприсядку пляшет и коленками дерется. И нам понравилось, ей-богу! Ты где таким фокусам выучилась? Неужели в Тарасове?.. В общем, решили остаться. Но праздник устраиваем. Поминки по Катькиному наследству. Хочешь — приезжай. Приезжай с Тарзаном, мы будем рады.

— Спасибо за приглашение, Кеша.

В проеме показалась наконец долгожданная фигура. Я хорошо различила ее сквозь людское мельтешение.

— Мне бы хотелось приехать, провести вечер с такими милыми людьми, но обещать я не могу. Дела, Гуцул. И Тарзан сегодня тоже занят.

— Жаль. Ну если освободишься…

Он, как это часто бывает с собеседниками, машинально проследил за моим взглядом. Увидев Ивана, он насторожился, подобрался весь и стал похож на кота, обнаружившего рядом с собой зазевавшегося воробья.

— А вот и шашлычок! — проговорил он вкрадчиво и двинулся в сторону Семиродова, даже не попрощавшись со мной.

— Стой, стой, Гуцул! — Я вцепилась в его запястье — впору за ворот его удерживать, — а когда он дернулся, попытавшись освободиться, прошипела ему в самое ухо: — Это не только твой, но и мой шашлычок тоже.

Он смотрел на меня взбешенным взглядом. Горячий парень, прямо как мотоцикл с хорошо отрегулированным движком и заводится с пол-оборота. Но и я не лыком шита. Хватку не ослабила. Еще не хватало, чтобы мои планы разрушились из-за рокера Кеши!

— Чего?!

— Ничего! Баранина в другой стороне продается. Во-он там. Пошли, провожу. — И, видя его злое выражение лица, добавила для ясности, но уже мягче: — Я сюда, Кеша, не пирожки есть пришла.

Должно быть, он рассудил, что Семиродов никуда не денется, а будет где-нибудь поблизости, и его вполне можно будет отыскать позже, после того, как удастся отвязаться от меня. Поколебавшись, он все же пошел за мной, хотя с видимым неудовольствием.

Мы купили хороший кусок баранины и вышли на улицу под ручку, как дружная семейная пара. Вот только под локоток его держала я. Низковат он был — почти на полголовы ниже меня, а я в этом отношении консервативна — люблю высоких.

— Ты на мотоцикле сюда добирался? Где он?

— Там! — махнул он рукой куда-то вбок. — На соседней улице. Но я не тороплюсь.

— Вот что, Геннадий, вы сегодня Ивана не трогайте, ладно? Не мешайте мне. Я тебе прямо скажу, сегодня вечером он устраивает мне встречу со стариком. А я кое-что обещала Екатерине. Неужели забыл?

— Все я помню.

У рокера испортилось настроение, от его веселости не осталось и следа. Он выглядел сейчас так же ершисто, как тогда перед дракой, когда Косте пришлось свалить его на землю.

— Мы и не хотели его сегодня шлифовать, планировали сделать это перед отъездом. И отшлифуем. Хоть так отыграемся. А сейчас просто сердце взыграло!

— Про Кирилла не забудьте, — напомнила я, и он скривился, как от зубной боли.

— Нет! Сдохнет еще, старый черт.

— Уезжай к своим, Гуцул, и на рынок не возвращайся, — попросила я его по-человечески. — А я, если смогу, приеду на ваш праздник, расскажу свежие новости о делишках дядьки с племянником.

— Не вернусь, ладно, — пообещал мне Кеша и улыбнулся: — А то еще мясо протухнет на такой-то жаре. А ты приезжай, хоть и без Тарзана. Так даже лучше будет, сердцем чую!

— Игривое оно у тебя, сердце.

Урожайный день на мужиков у меня выдался. Если с Костей, то Гуцул уже третий. Правда, самый маленький.

На этом мы расстались, вполне довольные друг другом. Отойдя с десяток-полтора шагов, он обернулся и отсалютовал мне рукой. Я едва ответила ему, обдумывая возможности воздействия на Семиродовых для получения подписи Кирилла на Гансовой купчей.

Как поступил бы на моем месте обычный агент из фирмы, занимающейся махинациями с недвижимостью? После пары слов о невыгодном для погорельцев упрямстве он разложил бы перед Кириллом бумаги и, щелкнув ручкой, объяснил бы, где нужно поставить подпись и дату. Старый вурдалак послал бы его подальше быстро и конкретно.

Юрист от «братвы» — озаботься они вдруг тем же самым, — тоже не стал бы тратить время на долгие убеждения, а предложил бы за подпись деньги, обещав за них спокойствие, душевное и физическое. В таком случае Кирилл мог бы вспомнить старые зоновские связи, подсуетившись, поискать поддержки, что в конечном итоге тоже должно сыграть в его пользу.

Я же поражений не приемлю в принципе и поэтому обставлю дело так, что продажа пепелища со всеми головешками будет для старика Семиродова не просто выгодна — на выгоду он плевать хотел, — а окажется для него единственным приемлемым выходом из той непростой ситуации, в которой он скоро окажется не без моей помощи.

Потому и не буду спешить раскладывать перед ним бумаги. Возможно, сегодня и не дойдет до них очередь. Может быть, завтра. Как там в гадании выпало? «Действуй в соответствии с обстоятельствами и будешь удачлив в достижении цели». Значит, утро вечера мудренее. Но это справедливо в том случае, когда утренняя мудрость основана на вечернем разумном действии.

Во двор Ивановой пятиэтажки машину я загнала уже в сумерках. А до этого минут тридцать кружила по району пешком, отыскивая дом с нужным мне номером. Нагулявшись досыта, я, как полагается, поволновалась перед ответственным событием, но, рассудив, что предугадать, как все обернется, невозможно и поэтому бесполезно заранее сочинять какие бы то ни было варианты, пугая себя всякими сложностями, успокоилась.

Собственно, двора как такового не было. Был дом и асфальтовая полоса перед подъездами, ограниченная с другой стороны высоким зеленым забором, общим для нескольких частных домов, чудом сохранившихся между рядами многоэтажек.

Машина хорошо поместилась у навеса над одним из подъездов. Заперев ее, я постояла, с сомнением глядя наверх — а не шарахнут ли по ней шутки ради с какого-нибудь балкона пустой бутылкой. Но другого такого же удобного места в этом, с позволения сказать, дворе не было, а оставлять ее в соседнем мне не хотелось. Прибыв на встречу с убийцей, машину надо иметь поблизости.

Квартира Ивана оказалась на пятом этаже. На мой стук никто не отозвался. Кнопки звонка на косяке не оказалось, и стучать пришлось еще и еще раз. Уговаривая себя не огорчаться неудачей, а набраться терпения и ждать хозяев, я вернулась на улицу.

Машина была пока в порядке, уличные фонари еще не загорелись, а у забора нашлась симпатичная лавочка, на которой, как на завалинке, сидели несколько человек, видимо, из местных. При моем приближении они подвинулись, предоставив мне место с краю, и я поблагодарила их за любезность.

— Ты к кому приехала, дочка? — сочным голосом спросила меня дородная пенсионерка, оказавшаяся рядом.

— К Семиродовым.

Она кивнула:

— К Ванюше, значит. А к нему вчера жена приходила.

И посмотрела на меня так, что понять ее можно без слов: вот, мол, на тебе, каково? Я не отреагировала на ее слова, и ей стало неинтересно. Шумно зевнув, пенсионерка включилась в обсуждение внутренней политики нашего государства с соседями по лавочке. Не по душе была им эта политика.

Из подъезда то и дело выходили и входили в него люди. Старые и молодые, большие и маленькие, но Ивана среди них не было. Уже стемнело, и наконец-то зажглись фонари. Сидевшие рядом соседки разбрелись по домам, и я осталась в одиночестве, кипевшая от долгого ожидания, как вода в забытом на огне чайнике. А буквально через минуту, вынырнув из темноты между домами, ко мне подошел Кирилл Федорович.

— Терпеливая, давно ждешь? Здравствуй, — проговорил он, усаживаясь рядом.

Я смотрела на него зло и удивленно, еле сдерживаясь, чтобы не нахамить. Но претензию все-таки высказала:

— Зачем в прятки-то играешь?

— А зачем сидела? Не могла встать и пройтись? Я бы тебя окликнул.

«Бирюк ты нелюдимый!» — обругала я его про себя, но вслух сказала:

— А ты что, людей боишься? Окликнул бы при них, я бы не обиделась.

— Ладно! — прервал он меня с досадой. — Вам бы, бабам, лишь бы отношения выяснять.

Эти слова меня охладили. Ведь он прав — мои претензии не имеют к делу никакого отношения.

Света здесь было маловато, и полумрак скрадывал уродливость его обезображенного лица. А белеющая в темноте копна седых курчавых волос, нимбом венчающая голову старика, была даже по-своему красива.

«Как к нему обращаться?» — подумала я, пока мы молча разглядывали друг друга. Оказалось, что думали об одном и том же.

— Как твое имя, муха назойливая?

Ладно, прощу я ему «муху», из уважения к седой копне не обращу внимания на это презрительное обращение. Но ответить надо в тон, чтобы лишить его хамовитого преимущества.

— Называй меня Татьяной, Керя.

Он повернулся всем телом и, посмотрев в упор, коротко просопел:

— Таня так Таня.

Значит, не обиделся и рассчитала я верно. «Керя» — дружески-уменьшительное от несомненно близкого ему «кореш». И по имени подходит. Проглотил, не поперхнулся.

— Зачем ты сжег дом, Кирилл?

Он вздохнул и коротко рассмеялся, тряхнув седыми кудрями.

— Хлопотлива ты не в меру. Ну, баба, тут уж ничего не поделаешь. Сразу, с ходу — за рога старого беса. А?

— Говори, говори, я слушаю.

— Не-ет! — он все еще посмеивался. — Сначала ты расскажи, кто ты, от кого и почему я должен отвечать на твои вопросы.

Пришло мое время усмехнуться.

— Был бы ты, Керя, помоложе годков на двадцать, ударила бы я тебя по кудрявой головушке, несмотря на твою лихость, затолкала бы в машину, отвезла бы туда, где люди редко бывают, и все, что надо, из тебя выколотила. — Он было дернулся, но я повысила голос, не давая себя перебить. — Это если бы сама в форме и в настроении была. А если нет, отдала бы тебя специалистам.

— Хлопотлива ты, я же сказал. И ответить на мой вопрос не хочешь, виляешь. А придется ответить-то. Не ты мне, а я тебе нужен. Вот и говори, Таня.

Да это все равно что голодному консервную банку грызть! Кирилла еще суметь распечатать надо. Один-ноль, ведет он. Заставил меня представиться, а теперь допрашивает, настойчиво и спокойно. Далеко племяннику до дядьки!

— Если я хлопотлива, то ты любопытен не по теперешнему твоему чину. Много ты о себе представляешь и много чего лишнего взял на себя за последние дни. Хорошо, я тебе отвечу, хотя по делам твоим имею право забыть, что ты уже стар, и спросить с тебя в другом месте и по-другому. Я не из «конторы», это понятно. А озабочена одним — проследить, чтобы имущество покойного старика Лозового досталось его внучке, Екатерине. Кто я — тебе сказано, Татьяна, а от кого и почему спрашиваю, думаю, сам понимаешь. В прошлом ты слыл умным, Кирилл Федорович.

— Эхе-хе! — вздохнул он, сгорбившись. — В прошлом много кой-чего было.

— Да, пожар, например, — не отступала я от своего.

— Разве его забудешь, прошлое-то. Разве в прошлом такая, как ты, Татьяна, могла с меня спрашивать?

Куда только его стройность и сила подевались. Рядом со мной сидел согнутый годами и жизненными бедами старик и вспоминал о своем прошлом, шлепая тонкими губами кривого рта.

— Вот ты, Таня, едва меня увидела, сразу про пожар. А нет чтобы поговорить со стариком, уважить его, представиться, от старых друзей привет передать, рассказать, как живут они, может, помер кто уже от какой болезни. Много ли мне надо? Уважение окажи, а потом и спрашивай. А ты сразу обвинять! Зачем дом сжег! А может, я и не виноват ни в чем? А?

Он глянул на меня искоса, насмешливо, будто предлагал перебить себя, но не дождался и продолжил все так же жалостно:

— Одним порадовала — стародавней моей кликухой уши обласкала. Ее и Ванька-то уж забыл, наверное. Если б не это, я бы с тобой совсем разговаривать не стал, послал бы туда, откуда явилась. А если и пришлось бы ответ держать, то перед кем-нибудь поумней тебя. Хотя вам, молодым, сейчас один хер… Ну тогда дерите шкуру на барабан, не жалко, отжил уже, но с разговорами не лезьте, не делайте вид, что по «понятиям» поступать пытаетесь.

Сработало, черт возьми! Керя принял меня то ли за представительницу какого-то бывшего, но до сих пор сохранившего силу авторитета, то ли еще за кого-то из их гнилой среды, и все это благодаря кличке, на которую я наткнулась случайно, по какому-то сверхъестественному чутью. Полномочия я свои пока еще не подтвердила, еще не время, весь серьезный разговор впереди, но заявку на них сделала. И она им была принята.

Я почувствовала азарт оттого, что одурачила старого урку, и поняла, что одного неосторожного слова будет сейчас достаточно, чтобы испортить все дело.

— Почему Катька о тебе ничего не говорила? И почему объявилась ты только сейчас, а не раньше? Приехали-то вы вместе?

— Ох, сколько вопросов, Кирилл Федорович!

Он отбросил свою старческую растерянность и опять стал крепким и волевым стариком. Я же была сейчас сама любезность с плавными жестами и елейным голосом.

— Спрашивал бы до того, как Ванька твой меня в коридоре задушить пытался. За эти дни вы с ним столько натворить успели, что не мне, а тебе отвечать надо.

Кирилл промолчал, только фыркнул. Достав сигарету, настороженно покосился, когда я полезла в сумку за тем же самым.

— Лозовая обо мне только вчера узнала, когда возникла необходимость разобраться со всей этой историей. И то, думаю, она не до конца поняла, кто я такая. Да ей это и ни к чему. Заявилась я, как ты изволил выразиться, не сейчас, а в тот момент, когда все еще на лад можно было повернуть, то есть в самое время. И приехали мы с Лозовой не вместе. Дед ее уважаемым человеком был, ты сам знаешь. И знаешь, что последнюю волю такого человека надо выполнить. Надо, Семиродов, а? Так пусть внучка его получит все, что ей дедом завещано. Получит и живет дальше, как сможет, потому что сама по себе она ни для кого интереса не представляет.

— Складно ты говорить умеешь. — Кирилл Федорович сдвинул брови и, не поднимая головы, выпускал дым из ноздрей искалеченного носа. — Умная ты, видно, баба. Ну да на такое дело дуру не пошлют. Слушай, зачем я дом сжег. И тебе говорю, и тем людям, что тебя послали. Как на духу, Таня. Керя никогда крысой не был, никогда чужое, а уж тем более общаковое к рукам не прибирал. Лозовой меня знал. Он мне верил и поэтому дом свой здешний поручил моей совести. И Катька меня видела, когда еще малышкой была. Сколько раз при ней Лозовой говорил, что все тарасовское ей должно отойти. А я дом-то сжег. Вот так, Таня, жизнь шутить-то может. Думаешь, мне просто было на такое решиться? Эхе-хе!

Он замолчал, задумавшись о чем-то тягостном, и я ему не мешала, не поторапливала, а терпеливо дожидалась продолжения. Хотя и любопытно было донельзя, как старик будет врать и как объяснит убийство Аладушкина. О том, что я о нем знаю, ему наверняка уже Иван рассказал. У Кирилла было достаточно времени, чтобы все прокрутить в голове и составить свой вариант произошедшего. Похоже, я добилась-таки чести выслушать его версию.

Вранье скрывает правду, но в любом вранье есть и ее доля. Моя задача выслушать Кирилла молча, без разоблачений — бесполезны они сегодня, — и по его вранью уточнить свои представления о правде, а в будущем этой правдой его и прихлопнуть, заставить расписаться на купчей и, если повезет, заставить заплатить Лозовой за сожженный дом. Впрочем, будем действовать по обстоятельствам.

— Я ведь все по чести хотел, как полагается.

Он бросил сигарету под ноги, растоптав тлеющий в темноте окурок.

— Зачем Катьке дом в Тарасове? Да еще старый? Я давал за него хорошие деньги, и она их согласилась взять, а меня оставить в покое, чтоб доживал на привычном месте. Так я, Таня, «закон» хотел исполнить, ведь дом-то на меня записан был. Ну ты об этом должна знать. А Лозовой-то как раз — хоть о покойниках плохо говорить не следует — «закона» плохо держался. Сколько его знаю, всю жизнь заботился о своих карманах. Но человек он все же был хороший, справедливый, потому воры и уважали его. А что побрякушки золотые покупал, так не на общаковые. И отдавал, бывало, их на «грев» для общества. Поэтому и терпели это его пристрастие. И только раз попытались на правеж вытянуть, здесь, в Тарасове. — Кирилл взглянул на меня, видно, ожидая от меня каких-то вопросов, но, не дождавшись, продолжил: — За дом и за побрякушки с камешками! Дом-то отгрохал по тем временам — аховый! Не знаю я, — развел он руками, — может, напоследок он из ума выжил, может, раньше его лишился, а только сказал он внучке перед своей кончиной, что помимо дома ей принадлежат еще и горсти «рыжья», золота то есть. Главное, Таня, живу я здесь давно, к нему не раз ездил и с отчетами, и в гости, а никогда он ни при внучке, ни без нее не заговаривал ни о чем таком, кроме хозяйства, и поручений на этот счет не давал.

В общем, пока я деньги за дом доставал, моча ей в голову ударила. Приходит и заводит речь о золоте. Я говорю, ты что, мол, родимая, опомнись! Сама подумай, побрякушки — не дом, их при себе иметь можно. Если и сохранилось что, поищи у деда в имении, где он помер. Ответила она мне грубо. Вроде тебя, такая же горячая. А главное, послушай, какую дуру задвинула. Я, говорит, деньги за дом получу, все сто восемьдесят тысяч, здесь ты никуда не денешься, а потом этот дом вместе с тобой, хрычом старым, сожгу, если не отдашь все остальное. И это после того, как я столько лет дом для нее берег!

Кирилл даже прослезился — до того расчувствовался.

— Обидела она меня так, что напился я в тот вечер, как давно себе не позволял. А наутро решил этот дом спалить. Ты пойми, Таня, — он возмущенно постучал себя в грудь, — она не только меня, она память деда своего обидела. Он-то мне верил, а уж на что был человек опытный!

Вот и сжег я дом, туда ему и дорога! Суди меня, если право имеешь. Но и про нее не забудь!

— Не забуду, Кирилл Федорович, — пообещала я, задумавшись на короткое время больше для приличия. На самом деле меня интересовал один-единственный вопрос — при чем здесь «капли», о которых говорили Иван и Екатерина Лозовая.

— А какие «капли» она с тебя требовала, Кирилл?

— Что? — Он достал новую сигарету. — Вот именно, «капли»! Камушки это. В золоте. Лозовой их так называл. Из-за этих-то «капель» и вся неприятность, мать их так!

Ну вот, добрались наконец мы до сути. Аккуратно старый врет, правдоподобно. Впору поучиться у него, себе в пример поставить. Порой бывает полезно вовремя соврать.

— И много «капель» Лозовая с тебя требует?

Старик задумался, глядя на сигарету, и решительно затолкал ее обратно в пачку.

— А того хмыря, что у тебя на фотографиях, я убил, а не Ванька.

Я даже вздрогнула — настолько неожиданно прозвучало это признание, понадеялась, что в темноте он не заметил моей слабости.

— Ванька по глупости его, пьянь синюшную, в помощники взял. Он и начал болтать по округе, что это мы сами дом спалили, а не Лозовая с дружками. А хотелось нам это дело на нее повесить. Ну и попал мне под горячую руку. — Он скрипнул зубами.

«У этого волка даже зубы свои сохранились. — подумала я. — Удивительно! Протезами так не получится».

Кирилл вдруг рассмеялся. Не стариковским «хе-хе», как до этого, а вполне нормально. Мне даже жутковато стало от близости этого матерого хищника.

— Плохо, Кирилл, смеяться тут нечему, — осадила я его. — Поджог — это мелочь. Вы свое спалили, не чужое. По бумагам-то так? Дело на вас за это в «конторе» заводить не станут. Страховку не отдадут, и только. А вот убийство — это погано. Вполне может статься, что уже завтра займутся и тобой, и Иваном, если Аладушкин рассказал пожарникам о своем участии в поджоге.

— Нет! — убежденно ответил мне Кирилл. — Пожарник меня после Ваньки допрашивал, и я на этот счет у него все вызнал. Они не слыхали об алкаше. По бумагам получается, что мы с Ваней одни действовали. А чего это ты, Таня, за алкаша впрягаешься? Чудно это, а?

Мне опять пришлось напрячь мозги, чтобы ответить достойно и не выйти из образа. Требовалось срочно найти причину своего интереса к убийству Аладушкина, и я ее нашла.

— Нельзя, Керя, тебе с племянником сейчас к ментам попадать, — ответила я как можно равнодушнее и естественнее. — Нельзя вам на нары, пока вы Лозовой за дом не заплатите. Платить надо по-любому, так что дом вы сожгли зря.

— Как знать, как знать. Может, и не зря.

Я ждала от него слов возмущения, даже грубости, но, похоже, Кириллу стало вдруг весело. И чем я ему настроение подняла?

— А возьмет Катька деньги, как думаешь?

— Возьмет, — пообещала я.

— Возьмет и отвалит?

В его голосе зазвучала самая настоящая надежда, настолько искренняя, что я почти готова была ему посочувствовать.

— Ведь я чему радуюсь? Если получится, то, значит, все по справедливости, и мы с Ванькой хоть и дураки, что дом сожгли, а никому ничего не должны. Это ценно.

— Хорошо, Кирилл Федорович. — Я сделала вид, что рада его решению. — Не ожидала, что ты так легко согласишься.

С этого момента он стал похож на обыкновенного деда, даже милого в своем старческом добродушии, и симпатичного, особенно если не обращать внимания на его плохо различимое в полутьме лицо. Но сейчас я не верила ему более, чем когда-либо за время нашего разговора, и поэтому делала вид, что довольна. Без особой надежды, впрочем, на то, что и он мне поверит…

— Вот только видеть я ее, Катьку, не хочу. Без меня ей деньги передашь, ладно? Я тебе, а ты — ей.

— Прекрасно, Кирилл Федорович. А чтобы ты не усомнился…

— Не-ет! — возмутился он, но я настояла.

— Чтобы у тебя не возникло сомнений, что деньги попали в ее руки, при этом пусть Иван присутствует. Собственно, он и сам это сделать может. Но тогда уже при мне.

— Отдашь ты, — настаивал Керя. — От Ивана она не примет, и получится еще один базар. А он нам не нужен.

Резон в его словах был немалый, и я согласилась.

— Когда?

— Да хоть завтра. Как приготовил я деньги, так они у меня и лежат — нетронутые, в пакетике. Только мне съездить за ними надо. Давай так…

Мы быстро условились, куда и к какому времени мне подъехать, чтобы забрать Ивана, который будет сопровождать меня к Кириллу.

— Сколько с Катьки в общак-то возьмете? — спросил Семиродов, когда я уже открыла дверцу машины.

— Вопрос не ко мне, — я решила не усугублять свое и без того осложнившееся к концу разговора положение. — Не мне решать.

— Понятно, — согласился Кирилл. — Ну, езжай, дочка. Гладкой тебе дорожки и спокойного сна этой ночью.

Я поблагодарила его за пожелание.

Выведя машину на дорогу, я поехала к дому, не торопясь, что было для меня большой редкостью. Сейчас я делала все медленно, размеренно, пытаясь успокоиться и не допустить сумбура в голове. Необходимо придумать на завтра какой-нибудь отчаянно-ловкий ход, неожиданный для старого живодера, который обеспечит мне и безопасность, и удачу в операции с деньгами Екатерины. Предстояла партия почище, чем в преферансе, и очень хотелось остаться в выигрыше. Хотелось настолько, что даже интересы Ганса отодвинулись на второй план, и я позволила себе на время забыть о них, рассудив, что все взаимосвязано, а раз так, то, добиваясь одного, можно добиться и другого и не следует гнаться за двумя зайцами сразу.

Темные улицы, разноцветные огни светофоров, свет фонарей, пробивающийся сквозь листву деревьев, негромко звучащая музыка из радиоприемника… Что может быть лучше для перемены настроения на более спокойное… Как по заказу небо послало мне мелкий моросящий дождь, прибивший пыль и отглянцевавший асфальт до блеска. Воздух наполнился приятной свежестью и ароматом газонных цветов.

Я отказалась от поездки по центру и выбрала окружной путь, чтобы подольше колесить по опустевшим улицам и продлить себе удовольствие от расслабляющего одиночества и размеренного движения. Приятное окончание для такого дня, как сегодняшний.

Странно, что Кирилл развеселился сразу после того, как прозвучала тема о «каплях», а до этого был хмур, угрюм и даже иногда резок, а временами разыгрывал старческую немощность. И вдруг обрадовался. Чему? А моему промаху, не иначе. В чем-то я ошиблась. В чем-то, что касается этих треклятых камешков в золоте.

В чем, в чем! Он сам подкинул мне расшифровку, объяснил, что такое «капли», а я, по своей роли обязанная быть всезнайкой, хоть и пыталась осторожничать, но наверняка вляпалась в какую-нибудь несуразицу. Кере стало весело, потому что мое всезнайство полетело к черту, а вместе с ним под большой вопрос встал образ воровской «Маши». Раскусил меня Кирилл Федорович и от этого развеселился. Стал покладистым, вежливым и согласился отдать деньги. Провел меня, старый хрыч! Завтра придется очень внимательно приглядываться к «моим друзьям», а то как бы не затянулась на моей еще не вполне зажившей шейке новая гаротта.

Я помнила о приглашении усатого Кеши, но на рокерский праздник не поехала. Не хочется мне принимать участие в поминках по наследству Екатерины, потому что считаю их преждевременными. Да и рассказывать им о новых подробностях семиродовского дела — а именно это я обещала Гуцулу — мне пока было нечего.

Не праздника мне хотелось, а отдыха.

* * *

Дождь шел всю ночь, не прекращаясь, временами переходя в настоящий летний ливень. Просыпаясь от стука капель по стеклу, я понимала, что сплю плохо и тревожно. Уж если такой пустяк способен меня разбудить…

Утро принесло с собой тишину и пасмурное, затянутое тучами небо.

Кое-как размявшись и без аппетита позавтракав, я вспомнила, что вчера не позвонила Константину. Забыла. Мне стало совестно, и, несмотря на то что со временем у меня была напряженка, я взялась за трубку. Нужно попросить прощения и доложить, что жива-здорова и прошедший день закончился, в принципе, без осложнений.

— Да, слушаю вас, — пропищал тонкий женский голос.

Любопытно!

То, что Костя называл своим кабинетом, была небольшая комнатенка размером с кладовку, в которой помещались сейф, два стула, диван и стол под большим немытым окном. Не слишком презентабельное помещение, и посторонних в нем никогда не бывало.

— Чекменева мне! — рявкнула я в трубку.

— Минуточку! — пропищали на том конце провода и после минутной паузы осведомились тем же противным голосом: — Он сейчас внизу, в спортзале, к тренировке готовится. Я его позову, если хотите. А кто его спрашивает?

— Любовница! — снова рявкнула я и бросила трубку.

По времени Константин вполне мог быть уже в зале. Он частенько приезжает пораньше и использует утреннее свободное время для самосовершенствования. Это для него — святое, и отказаться от этого он способен только ради меня. Донельзя странным показалось мне присутствие утром в его кабинете какой-то девицы, тем более когда его самого там не было.

Какое-то время я провела в неподвижности, разглядывая телефон. Так кошка, спокойно вышагивающая по полу, замирает, когда слышит незнакомый звук.

Поисками ответов на вопросы типа «стоит ли соваться не в свое дело?» я себя утруждать не стала, а набрала еще один номер. Это был номер тренажерного зала. Трубку подняли, и на этот раз я услышала голос сэнсэя, запыхавшегося, судя по учащенному дыханию.

— Алло! Танюха! Черт побери, ты куда пропала! Я ждал, что ты позвонишь. Сам звонил, тебя дома не было. Что случилось?

— Ничего, — ответила я. — Пока все благополучно. А как у тебя?

— Нормально. Что это ты, родимая, мной интересуешься? С чего мне такая честь выпала?

В ответ я шмыгнула носом и услышала, как он сказал кому-то:

— Подождите, ребята, дайте поговорить. Сейчас я вами займусь. Переодевайтесь пока. Да, Татьянка, слушаю! — опять обратился он ко мне.

Нет, не могла я представить другую женщину на диване в его кладовке. Мой это был диван, весь мой, вдоль и поперек!

— Костя!.. — начала было я, но продолжить не смогла и сказала свосем другое: — А меня вчера рокеры на дачу приглашали, с ночевкой.

— Когда это? — удивился он.

— Ближе к вечеру. Я на рынке усатого встретила. Ну того, что в ковбойских сапогах был.

— В ковбойских? — спросил он в задумчивости. — Как это на ночь? Без меня? Я покажу тебе — на ночь! — пригрозил со смехом. — Картонными нунчаками выпорю!

— Костя, что за девица в твоем кабинете? — наконец решилась я и почувствовала, что начинаю безудержно краснеть и злиться на всех — на девушку, на него да и на себя тоже.

— Где? — он будто не понял. — Кто? Ха! Эй, девица! — крикнул он опять в сторону. — Кто мне звонил-то, не разобрал я. Любовница?

Косте стало смешно, и мне пришлось ждать, пока у него закончится приступ веселья, сгорая со стыда за свою глупость. Хотелось проглотить свой язык и, аккуратно положив трубку, бежать на все четыре стороны.

— Татьянка, милая, — проговорил он так нежно, как умеет только он. — Этой девице тринадцать лет. Я ее специально у себя посадил, чтобы во время тренировки у телефона подежурила — вдруг ты позвонишь…

Трубку я положила, умирая от счастья…

Я должна была подобрать Ивана неподалеку от входа в городской парк, так мы условились с Кириллом Федоровичем. Приехала я вовремя. Пришлось, правда, поторопиться и гнать на всех парах по лужам и мокрому асфальту. Но все было напрасно — Ивана на месте не оказалось. Не появился он и через пять минут. Я отогнала машину в более удобное место, откуда арка парковых ворот была видна как на ладони, а брызги, летящие из-под колес проезжающих мимо машин, не попадали в открытое окно. Я решила ждать до последнего.

Включив приемник, я занялась путешествием по диапазонам. Услышав великолепного Армстронга, я прибавила громкость до уровня, когда басы мягкой колотушкой бьют в уши и воздух дрожит, будто оживая.

Ей-богу, как только в машине зазвучал блюз, на сером небе появились голубые проплешины.

Переложив фотоаппарат, я достала из «бардачка» мешочек с гадальными костями. Утро требовало от меня традиционного ритуала.

9+17+26. «Ложь во спасение. Зло во благо. Справедливая жестокость и жестокая справедливость. Много найдено людьми оправданий своим бесчинствам. Их кажущаяся справедливость давно уничтожена словами Христа: „Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом — закон“. Соразмеряйте свои поступки со словами Учителя человечества».

Я в задумчивости смотрела на кости, перекатывая их на ладони. Луи рычал про улицу Бэсин, а на небе ширились голубые просветы, в которые то и дело проглядывало солнце.

Что же мне сегодня предстоит? Слова Христа торжественно-предостерегающи и полны высшей справедливости. А то, что я задумала вчера вечером и намерена проделать сегодня, не соответствует их смыслу. Хотя с какой стороны на это посмотреть… Ну да! Зло во благо, так это называется, если не врать самой себе. Но от задуманного я не отступлю, иначе события могут обернуться злом без блага, а из двух зол, как известно, выбирают меньшее.

Пора, однако, прекращать философствовать… Пора выключать Армстронга, заводить машину и двигать потихоньку к сегодняшнему благому злу. Уже с минуту, не меньше, у ворот парка стоял Иван и вертел головой, высматривая меня.

— Здравствуй, Таня, извини за опоздание.

Он уселся рядом, улыбнулся, и я ответила, неприязненно посматривая на его башмаки с ошметками грязи на подошвах. Придется после Ивана машину мыть…

— На работу пришлось съездить, чтобы отпроситься, — оправдывался он, хотя я и ни о чем не спрашивала. — А там без подмены отпускать не хотели. Словом, пока то да се… — он махнул рукой. — Едем к очистным сооружениям.

— К каким? — не поняла я.

— К городским, — уточнил он. — К городским очистным сооружениям. Там Кирилл Федорович работает. Ждать он нас там будет.

— Он еще и работает? — фыркнула я пренебрежительно. — Тоже мне, вор в законе!

— А как же! — Иван опять оправдывался. — Жить-то надо на что-то, а пенсии, ты сама понимаешь, он не заработал. Трудового стажа маловато.

Он осклабился, а когда я неожиданно свернула вправо, удивился:

— Э, нам не сюда! Нам в другую сторону!

— Знаю я, куда нам надо. Не хуже тебя.

Только теперь удостоила я его взглядом, и то мимолетным, с едва заметной улыбкой.

— Ну, ну. Давай, — согласился он, заметно нервничая.

Мы свернули еще раз, выбрались на заваленные мусором задворки строящегося многоэтажного дома и остановились.

— Успокойся, — посоветовала я ему. — Сейчас мы поедем к твоему дядьке. Поедем вместе, если ты убедишь меня, что будешь тихо сидеть в машине во время нашей встречи, если расскажешь, какую подлость заготовил твой старый бес, и вообще, будешь со мной откровенен. И постарайся, Иван Семиродов, чтоб я тебе поверила, иначе придется поступить с тобой жестоко.

Испугался он отчаянно. Струсил так, что губы побелели и затряслись руки.

— Ива-ан! — окликнула я его, пока он дергал негнущимися пальцами защелку дверцы. — Одумайся! Возьми себя в руки, мужик!

Это на него слабо, но подействовало.

— Ты же не такая! — пробормотал он, и дернувшаяся щека перекосила его физиономию. — Ты же не та… не эта… мне Кирилл сказал, что ты простая…

— А если та, ты меня послушаешься? Оставь в покое защелку и сядь прямо. Оставь защелку, я говорю!

Он выпрямился, глядя вперед. Было видно, как его колотит. Наверное, вообразил бог знает что, если так перепугался. С таким воображением лечиться надо, а не работать подручным у вурдалака. Убить я бы его не смогла, но и жалости никакой к нему не испытывала.

— Как ты, Ванька, дядьке своему веришь? А ведь он старый, мозги уже не те. В этом возрасте мозги уже набекрень… Радовался вчера Керя, когда на ерунде меня поймал. Я тоже была рада, что лопухнулась и нашла-таки ему повод для сомнений.

— Зачем? — спросил он быстро. — Зачем ты это сделала?

— Кто из нас кому мозги запудрил, ты сам сообразишь, я дам тебе для этого время. Да не бойся ты! — пришлось прикрикнуть, а то у него опять глаза забегали. — Давай успокаивайся и подробненько все расскажи. О каплях, о собаке, из-за которой Керя Аладушкина задушил. Я действительно об этом почти ничего не знаю. А надо!

— Надо? — переспросил он, и я подумала, что мужество вернулось к нему. Или, на худой конец, благоразумие.

До него дошло, что калечить, а тем более убивать его никто не собирается, и что завезла я его в безлюдное место, чтоб нашей беседе, а возможно, и допросу с пристрастием, не помешали посторонние. Но получилось все иначе.

Иван рванул защелку с такой силой, что едва не оторвал ее, и вывалился в распахнувшуюся дверцу. Вздохнув с сожалением, я вылезла из машины и рванула вдогонку.

Бежал он неловко, петляя и спотыкаясь на обломках кирпичей. Размахивая верхними конечностями, он был похож на четвероногое животное, неожиданно вставшее на задние лапы. Догнала я его быстро, но останавливать не стала, отпустила от себя еще на несколько метров, на более удобное место. Бежит-то, то и дело в грязь попадая. Вываляется весь, а мне везти его в своей машине.

Далеко он не ушел, видно, силы кончились или решил, что я отстала. Остановился у дощатых мостков, выложенных по краю здоровенной лужи, по другую сторону от которой виднелся какой-то навес. Я решила взять его именно под навесом. Там было посуше.

Иван обернулся, а я, вытянув в его сторону руку, гаркнула во все горло:

— Стой, сволочь, стрелять буду!

К нему вернулась былая прыть, и, спотыкаясь, он изо всех сил бросился бежать по ровным доскам. Я сопровождала его в некотором отдалении и, когда он едва не свалился в лужу, крикнула:

— Осторожнее!

Останавливать Ивана более убедительными методами не потребовалось, потому что он остановился. С трудом переведя дух, он привалился плечом к какой-то ржавой трубе.

— Ух! Переволновался! — сообщил он, когда я оказалась рядом, и добавил: — Это я от дурости… Пошли обратно.

А что ему еще оставалось?

— Не бунтуй больше, — попросила я, подведя его к машине. — И не заставляй меня поступать с тобой грубо.

— А сможешь? — спросил он с наглой улыбкой, усаживаясь на сиденье.

Смотри-ка, как быстро он пришел в себя!

Для острастки я ткнула его пальцами в солнечное сплетение, и он, обмякнув, ткнулся лбом в колени, хрипя от безуспешных попыток вздохнуть. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы сковать его руки под коленями наручниками.

Сегодня, выходя из дома, я очень торопилась. Наручники-то я нашла, а на поиски ключа к ним не оставалось времени, и сейчас я плохо представляла, что буду делать, если не удастся чем-либо заменить его. Но очень уж не хотелось видеть Ивана резвящимся на перекрестке, когда зажжется красный сигнал светофора.

Итак, вариант с содержанием Ивана в машине отпадал, учитывая его склонность к беспокойному поведению. Я ему это сообщила, стараясь выбирать выражения помягче, чтобы не напугать еще больше. Надо же было как-то объяснить ему, почему мы направляемся за город, совсем в другую сторону.

— Побудешь на природе, в одиночестве, но в безопасности, — успокоила я его. — А как освобожусь, я за тобой приеду.

— Кирилл Федорович мне такую баню устроит! Он нас вдвоем ожидает.

— Это не мои проблемы, — усмехнулась я. — В детстве тебя, видно, мало пороли. Пусть дядька хоть сейчас займется твоим воспитанием. После меня.

Он покосился в мою сторону:

— Бить будешь?

Ну трус, спасу нет! И как его хватило, чтобы удавку в руки взять? Наверное, был твердо уверен в беззащитности своей жертвы. В таких случаях трусы всегда становятся жестокими.

— Бить? — переспросила я. — Ну не убивать же! Живи. И бить не буду, Ваня, если правдиво ответишь на вопросы. Давай начнем прямо сейчас.

Но его волновало, похоже, совсем другое.

— Едем лучше к нему. С тобой одной он разговаривать не станет и деньги не отдаст. Я не выдумываю, он сам так сказал. И еще он…

Выходит, предвидел Керя этот ход — нейтрализацию Ивана. Надо же! А я-то изобрела его не сразу и долго обдумывала, прикидывая, какой в результате возникнет расклад сил.

— Нет, Ваня, — прервала я его нудное бормотание. — Все будет так, как я сказала. Не улыбается мне воевать с двумя мужиками сразу, один из которых к тому же может быть вооружен. Есть у Кирилла оружие?

— Он тебе деньги отдать хочет, а ты…

— А я хочу, чтобы произошло это как можно более спокойно, без эксцессов. Короче, Иван, прекращай болтовню и отвечай спокойно и ясно. Как мне найти Кирилла?

— На очистных, я же говорил. Он там оператором в насосной работает.

Иван с удрученным видом объяснил, как лучше подъехать на территорию предприятия и как пройти до нужного места. А после понес прежнюю ерунду, нудно рассказывая, что произойдет, если явлюсь я к Кириллу одна. Нет, не получалось у нас разговора по-доброму, несмотря на все мое терпение. Когда оно все же кончилось, я перестала сдерживаться и грубо посоветовала ему замолчать и больше меня не раздражать. Он повиновался. А когда на одном из перекрестков, включив левый поворот, я перестроилась в средний ряд, справа, с его стороны, почти вплотную к нам оказалась патрульная машина милиции. Этот идиот задергался — руки-то у него под коленками были скованы, — замотал головой и заорал что-то о помощи. Пришлось легонько, так, чтобы не сильно разбить губы, ударить его тыльной стороной кисти наотмашь по лицу. Он некрасиво захлебнулся слюнями, а мент из патрульной машины состроил удивленную рожу и стукнул кулаком о кулак. Видно, принял инцидент за продолжение милых семейных разборок. Я в ответ развела руками — приходится, мол! После этого мы продолжили путь в тишине и вскоре оказались в пункте назначения — на том самом заброшенном колхозном дворе, где вчера состоялась стычка с рокерами. Просторное и уединенное место, пригодное не только для драки. Ивану тут будет спокойно и нестрашно. Пусть не говорит потом, что я о нем не позаботилась.

Плотно утрамбованная земляная поверхность площадки совсем не пострадала от ночного дождя и успела подсохнуть под ранним солнышком. Прогнав машину, как по автодрому, я лихо затормозила у ржаво-металлических и серо-дощатых строений на противоположной ее стороне. При торможении Ивана швырнуло вперед, и он едва не слетел с сиденья. Ничего, перенес. Только прогундел что-то окровавленными, успевшими раздуться губами.

Хотелось закурить и полежать на травке под деревьями. И почему подобные желания приходят в самое неподходящее для них время?

Обойдя машину, я открыла дверцу и за шиворот потянула Ивана наружу. Руки у него были скованы, и он уперся ногами. Чудак! Совсем разум потерял, что ли?

Сейчас хорошо бы разозлиться, чтобы в пять минут управиться с разговором. Для начала, схватив Ивана обеими руками за шею, я выкинула его из машины. Он упал на колени, едва не перекувырнувшись, ударился головой и задергался, поджимая ноги. Я пнула его еще раз для острастки, захлопнула дверцу и присела рядом. Жалкое зрелище! Хорошо, что обратно мы будем добираться порознь и можно больше не заботиться о чистоте его одежды.

— Руки больно! — пожаловался он, глядя на меня снизу вверх, по-собачьи.

«Поступайте с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами!» — вспомнила я и сжалилась.

Пока я копалась в тех немногих инструментах, которые ездят со мной везде и всюду, подыскивая что-нибудь подходящее, Иван сумел сесть и, похоже, готовился встать на ноги.

— Подожди! — крикнула я, и он повиновался.

Тоненькой отверткой я расстегнула замок одного из браслетов, освободила ему руки.

— А-а! — простонал он, растирая запястья.

Вцепившись ему в волосы, запрокинула его голову назад и проговорила, стараясь, чтобы голос звучал как можно жестче:

— Времени на уговоры у меня не остается — Кирилл ждет. Ты будешь говорить без мордобоя?

— Буду, — тупо пообещал он. Устал, видно, нервничать.

— У Кирилла есть оружие? — спросила я, заходя спереди.

— Н-не… не видел! — промямлил он.

Врет? Или действительно не знает? Так, значит, оружие не исключается.

— Действительно ли Керя приготовил сегодня деньги?

— Да, да! — От желания меня убедить Иван даже подпрыгнул.

— Где он будет их держать?

— Кого? — не понял он, и я четко, как можно медленнее повторила вопрос:

— При себе ли Кирилл намерен держать деньги или он спрячет их в укромном месте?

— Да, деньги! — дошло до него. — Нет, не при себе. Он сказал, что сходит за ними и принесет, если отдавать придется.

Разумно урка придумал. И я бы так поступила. Из осторожности. Хотелось уточнить, что значит «если отдавать придется», но время было дорого. На месте разберемся.

— А теперь, Иван, перестань дрейфить, ничего страшного тебе на самом деле не грозит. Соберись, если сможешь, и ответь внятно: что такое «капли»? Отвечай! — прикрикнула я, видя, что он опять колеблется.

— Как же не грозит! — заканючил он и заерзал, пытаясь отодвинуться от меня подальше. — Кирилл Федорович мне грозил! Убьет он меня, ей-богу убьет!

— Не убьет. Я не буду тебя подставлять, ни к чему мне это.

— Драгоценности это. Такие, каких ты и не видывала! Камешки, чтоб им пусто было!

— Где они? У Кирилла?

— При нем, при нем, они всегда при нем. Он их от себя никуда не отпускает.

Вот так. Значит, «капли» все-таки существуют. И находятся у Кирилла. Любопытно!

Теперь не мешало бы закурить. Я шагнула к машине и, не выпуская Ивана из поля зрения, задала последний вопрос:

— Теперь давай о собаке. Зачем Аладушкин ее зарезал? И почему после этого понадобилось его убить?

Думая, что Иван молчит, собираясь с мыслями, я спокойно достала из бардачка моток тонкой, крепкой веревки, прикурила сигарету и только тогда повернулась. Непростительная для профессионала потеря бдительности! Иван, не оглядываясь, улепетывал со всей доступной ему скоростью и был уже возле деревьев, под которыми мы вчера с Костей выясняли отношения с рокерами. Ни кирпичей, ни грязи под ногами здесь не было, и Иван бежал намного быстрее, чем на стройке.

Догнала я его молча, не утруждая себя окликами и угрозами. Услышав за спиной шорох, он заверещал по-заячьи и, подхватив с земли толстую с зазубринами палку, обернулся ко мне.

— Зашибу, Танька, не подходи, зашибу! — взвизгнул он, дико вращая выпученными глазами.

«А ведь зашибет!» — подумала я и осторожно, боком двинулась вперед.

Замахивался он медленно, широко расставив ноги и покачиваясь из стороны в сторону.

Я вскинула вверх ногу и подошвой кроссовки встретила опускавшуюся на мою голову дубину. Неприятное ощущение — когда настроена на жесткий удар, а получаешь вместо него нечто легкое и поддающееся. Палка оказалась трухлявой и рассыпалась при первом прикосновении. Я потеряла равновесие.

Свалившись, я едва успела отбить рукой отломившийся кусок, полетевший мне прямо в голову. Вскочить на ноги не успела — зарычав по-звериному, Иван кинулся на меня, держа перед собой оставшийся в его руках огрызок дубины. Прикрыв голову руками, я получила скользящий удар по плечу и застонала от навалившейся на меня тяжести. Не выпуская палку из рук, он прижал меня к земле, а затем надавил ее мне на шею изо всех сил. Если б это у него получилось, думаю, ему удалось бы на сей раз меня задушить. Я даже почувствовала приближение паники, но тут наручники, так и болтавшиеся на одном из его запястий, раскрытым браслетом больно ударили меня по лбу. Вместо паники меня обуяла неистовая злость, и я почувствовала, как свирепею.

Опять меня убивают, и это несмотря на все мои попытки быть корректной с этим охламоном!

Мне наконец удалось освободить из-под него ноги. Согнув их в коленях и уперевшись стопами в землю, я резко подбросила его кверху тазом и мгновенно сдвинулась в сторону. Тело на две трети оказалось свободным, и, сделав резкий выпад, я коленом достала его затылок. Он врезался лбом в обломок дерева, которым все еще надавливал мне на плечо, и, пока он приходил в себя от неожиданости, я сбросила с себя его руки и ладонями жестко врезала ему по ушам. Теперь, если не медлить, освободиться было не сложно.

Жалости во мне не было, сдержанность мне отказала, и, оказавшись на коленях над ним, я резко ударила его кулаком в спину, пониже правой лопатки.

Я почти не тренировалась на поражение болевых точек, предпочитая отрабатывать сильные, сокрушающие удары, но сейчас попала именно в такую. Руки Ивана подогнулись, и, еще раз ткнувшись лицом в палку, он застонал от нестерпимой боли.

Все! С дракой надо было заканчивать, хоть злости хватило бы еще на одну.

Усевшись верхом ему на спину, я заломила ему руки и в очередной раз сковала их наручниками. Он всхлипывал и шмыгал носом.

Я поднялась и, поставив ему на затылок ногу, пошевелила его голову.

— Вставай, убийца!

Поднимался Иван тяжело, медленно, глядя на меня с ненавистью. Я ему не помогала. Стояла в сторонке и ждала, стараясь припомнить, куда бросила недокуренную сигарету.

Я втолкнула Ивана в какой-то дощатый сарайчик без двери и достала из кармана моток веревки. Связала надежно, как полагается — руки к ногам и за шею, чтобы любое мало-мальски резкое движение мешало ему дышать, — и затолкала ему в рот его же собственные носки, возясь с которыми испытывала крайнее омерзение. После всего этого здесь же, не обращая внимания на его присутствие (он был для меня не мужчиной!), скинула футболку, джинсы и осмотрела их со всех сторон. К счастью, состоявшийся поединок заметных следов на одежде не оставил. К его, Иванову, счастью…

О-ох, с каким удовольствием я закурила, перед тем как включить двигатель и рвануть отсюда к чертовой матери! И с каким вожделением вспомнила ванную в своей квартире! Чистую, белоснежную, прохладную. Принять сейчас душ — это как заново родиться. Но, увы. Столько времени бездарно угрохано на никчемную возню с Ванюшей, что придется извиняться перед Кириллом Федоровичем за задержку. Надо будет объясниться, но надеюсь, поймет. Он должен быть понятливым в таких вопросах.

Городские очистные сооружения — это место, куда меня судьба не заводила еще ни разу. Знаю только понаслышке, что здесь весьма хитроумно и малокачественно очищают городские стоки от всевозможной дряни, и полученную якобы чистую воду сливают в Волгу. А куда девается оставшаяся дрянь — вопрос, не требующий для меня ответа. Подходящее место нашел себе Кирилл Федорович Семиродов!

Здесь было все как полагается для солидного промышленного предприятия. Дорога с неплохо сохранившимся покрытием, заросшая деревьями территория, обнесенная глухой бетонной стеной, проходная с задвинутыми решетчатыми воротами. А рядом небольшая автостоянка, на которой сейчас отдыхал бледно-зеленый «Запорожец», скромно прижавшийся к бордюру. Видимо, на территорию на машинах не пропускали. А пешком, интересно, можно?

Решив уважать здешние правила, я спешилась и, оставив «девятку» знакомиться с «Запорожцем», вошла в проходную.

За стеклянной перегородкой сидела немолодая женщина в синей форменной рубашке. Услышав шаги, она подняла голову от книги и посмотрела на меня устало и равнодушно. Внизу, под полом, что-то звякнуло, и освобожденный от стопора турникет шевельнул передо мной блестящими крылышками. Пропускали сюда, похоже, без лишних вопросов.

Но вопрос все-таки прозвучал, и обращен он был, несомненно, ко мне, потому что никого, кроме меня, в проходной не было.

— Вам пропуск нужен? — спросила вахтерша и потянулась к полке на стене. — Вы из какого цеха?

— Нет, спасибо, обойдусь, — отказалась я поспешно. — Я не надолго. В отпуске я.

Она тут же потеряла ко мне интерес и вновь уткнулась в книгу.

Я отправилась на поиски Кирилла, повторяя про себя путеводные объяснения Ивана.

Он объяснил мне все хоть и косноязычно, но подробно и правильно, поэтому грязевые бассейны (или как они здесь называются) я нашла быстро.

Большие бетонные резервуары, разделенные такими же перегородками с тонкими металлическими перильцами, были заполнены иссиня-черной бурлящей грязью разной степени густоты. Здесь, как нигде на всей территории, ощущалось канализационное зловоние.

То ли начальства тут побаивались, то ли порядок любили, но вокруг канализационных бассейнов чистота была идеальная. Даже трава производила впечатление подстриженной.

Постояв недолго в раздумье, я двинулась через вонючее, булькающее озеро к белоснежному домику с плоской крышей, стоявшему по другую сторону перегородок. Едва я ступила на противоположный берег, как из-за двери высунулась здоровенная собачья морда и зашлась в припадке хриплого лая.

Похоже, Кирилл Федорович и здесь собачку держит. А вот и он, легок на помине.

Из дома вышел Керя и, прищурившись, смотрел на меня. Я остановилась поодаль и приветливо махнула ему рукой.

— Иди, Таня! — крикнул он, и я едва расслышала голос из-за собачьего бреха. — Она на цепи, не бойся!

Вообще-то собак я боюсь. Особенно больших и мохнатых, как эта.

— Ты отвечаешь за нее, Кирилл! — Я потихоньку двинулась вперед.

Подойдя к зверю, старик шлепнул пса по уху, чтобы тот унялся, и потряс железной цепью, демонстрируя ее надежность.

Изнутри домик выглядел гораздо вместительнее, чем снаружи. Пол оказался ниже уровня земли, и к нему пришлось спускаться по железной лестнице. Большая часть пространства была выложена толстыми, выкрашенными в черный цвет трубами, пересекавшими комнату по периметру. На трубах — манометры с дрожащими под стеклами стрелками… И все это хозяйство издавало негромкое позвякиванье, утробное бульканье и загадочное постукиванье. Постороннему человеку вроде меня находиться здесь ночью было жутковато. Стол представлял собой настоящий пульт управления с кнопками и переключателями.

— Добро пожаловать! — поприветствовал Кирилл, спускаясь вслед за мной по лестнице. — А где Иван задержался?

— Его не будет. Он теперь — мой заложник, гарант моей безопасности. Да и твоей тоже…

— Ты что же, боишься меня, старого?

— Опасаюсь твоей непредсказуемости. К тому же защищаясь, я могу тебя покалечить. Поэтому лучше, если бы ты не нападал. Иван находится в надежном месте, и я его освобожу сразу, как только уйду отсюда. А кроме меня, освободить его будет некому, имей это в виду.

— Я тебе верю, — сказал он и после непродолжительного молчания добавил: — Давай присядем.

Мы сели по разные стороны стола, и с улыбкой, сделавшей его уродливое лицо еще отвратительней, он спросил:

— А может, достать мне ножичек, простой складничок и отрезать от тебя по кусочку, пока ты мне не скажешь, где Ваню спрятала, а заодно и про себя в подробностях расскажешь.

По его глазам я видела, что, имей он такую возможность, воспользовался бы ею не задумываясь. С ним следовало держать ухо востро и ни в коем случае не поворачиваться к нему спиной.

— Не дури, Кирилл! Не советую.

— А почему бы и нет? — недобро усмехнулся он.

— А почему бы мне не заняться тем же самым? — попыталась я «перевести стрелки».

— Ты не сможешь. Косточка у тебя не та.

— Про мою косточку ты у племянника узнай. Хватит, Кирилл, врать и угрожать! Не обмануть нам друг друга и не напугать. Я это понимаю, а ты? Если нет, то ты или всегда был дураком, или с годами из ума выжил.

Он сжал губы, опустил глаза и замолчал, переваривая неожиданное оскорбление. Я дала ему для этого время.

Вообще-то я не люблю грубить людям, даже когда они этого заслуживают, и предпочитаю вежливое, в крайнем случае иронично-вежливое обращение. Но есть определенный сорт людей — а именно такой сидел сейчас передо мной, положив на стол руки с наколками на пальцах в виде перстней — знаками зоновского уважения, — общаться с которыми, а уж тем более добиться от них чего-либо можно только с позиции силы. Причем обязательным признаком силы они считают грубость, а вежливость принимают за форму подобострастия. Это моральные уроды, и, что самое интересное, некоторые из них свое уродство осознают.

— Значит, ты меня со всех сторон обложила? — заговорил, справившись с собой, Керя. — Зачем, я не понимаю?!

— Тебе ль не понимать!

— Нет! — настаивал он. — Я же согласился отдать деньги. Договорились же вчера с тобой обо всем. Объясни!

— А отдал бы деньги-то, будь Иван здесь? Не морочь голову, Кирилл, скажи правду.

— А как же!

Глаза его и лицо прямо светились от честности.

— Как я мог не отдать? Ведь ты знаешь все подробности наших с Ванькой дел. Да стукни ты ментам, нас завтра же возьмут за хибон и приволокут в «контору». Ну что ты, Таня!

— Какие менты! — улыбалась я, не веря ни одному его слову. — Что ты опять дурака-то валяешь? Если вы меня убьете, ни одного свидетеля ваших делишек не останется. И почему я должна верить вам? Потому что дом сожгли? Так не чужой же, свой собственный. Только страховку за него не получите — вот и все наказание. Потому что Аладушкина убили? Так вас никто не видел за этим занятием. А может, это я с Лозовой скорешилась и придумала план, как задушить алкаша и подкинуть его труп в твой двор. Лишь след от удавочки на своей шее изобразила — и вперед к ментам, если угрозы не сделают тебя покладистым. Хватит, Кирилл, дурковать, и давай играть в открытую. Пора тебе со мной договариваться. Из-за моей осведомленности в ваших с Ванькой делах, да и ради самого Ивана — тоже.

— За твою осведомленность тебе легче тыкву расколоть, — проговорил он задумчиво.

— Это еще суметь надо. Я тебе не алкаш какой-нибудь. А если и расколешь, Ваньке твоему — кранты!

— То-то и оно! — вздохнул он. — Дурак, а все же свой, родной. На старости лет это большое значение имеет. Сама убедишься, если доживешь.

Засим последовала ненужная мне лирика, но я молчала, уважая прорезавшиеся в нем родственные чувства. Наконец он выговорился.

— Ушедшего не воротишь, сделанного не изменишь, а потому доживай свой век спокойно, черт с тобой…

— И Ваньку отдашь? — перебил он меня, полагая, что знает все мои условия.

— Несомненно, — заверила я его. — Я получаю от тебя деньги за дом и отдаю их Екатерине. Да отдам, не боись! — заверила я, увидев его сомнение. — И эти же деньги тебе возвращаю. Как? Ты продаешь мне участок с пепелищем и въезжаешь в новую квартиру.

Не берусь описывать выражение его лица после моих слов, хотя изменилось оно поразительно.

— Но это не все. Ты отдашь Лозовой «капли». Не твои они, Кирилл, не тебе ими и владеть. Да ты, урка старый, и продать-то их не сможешь! — не удержалась я от насмешки. — Грохнут тебя, как пить дать, как только явишь их на свет божий. И Ивана убьют, не задумаются, если он окажется поблизости от этого дела. Да что я тебе объясняю!

Все! Один-ноль в мою пользу, а если вспомнить про вчерашний счет, то один-один и никак иначе. Молчит Кирилл, задумался. Пальцы с наколками расцепил и в кулаки сжал. Сидит смирно, зубы стиснул, лишь желваками играет.

Когда он вставил в зубы сигарету и чиркнул зажигалкой, снаружи, возле двери, опять загавкал пес. Кирилл выронил зажигалку и саданул кулаком по столу. Собака не успокаивалась, и он, не выдержав, рявкнул:

— Молчать!

Аж в ушах зазвенело. Слушается его псина, видно, боится. Он закурил и уже спокойно обратился ко мне:

— Пойдем, Таня, я тебе деньги отдам.

Все правильно. Иван говорил, что деньги у него будут не при себе.

— Может, мне здесь подождать?

Меня все еще точил червячок сомнения, но при виде его презрительной ухмылки я поднялась, отбросив все колебания.

Семиродов привел меня в просторный сарай, в середине которого был установлен транспортер. По бокам конвеерной ленты высились кучи темно-коричневой глины. Свет проникал сюда сквозь узкие, напоминающие бойницы, незастекленные окошки. Здесь тоже, хотя и меньше, чем у бассейнов, стоял отвратительный запах. Света было мало, и пройти за Кириллом я решилась, только когда глаза привыкли к полумраку.

— Таня! — окликнул меня Семиродов из глубины сарая.

Он сидел на куче вонючей глинистой гадости, напоминавшей подсохшее дерьмо, и, глядя на его поникшие плечи, я подумала, что здесь ему самое место.

— Вон они, деньги, в щели между досками, — проговорил он, не поднимая головы. — Бери их.

Я отыскала взглядом полиэтиленовый мешок, засунутый в щель вместо оторванной доски.

Ах, как не хочется вурдалаку расставаться с денежками!

Привстав на цыпочки, я с трудом — поскольку было высоковато — выдернула из щели увесистый сверток и в это мгновение получила такой удар по затылку, что впечаталась лбом в дощатую стену. Из глаз брызнули искры, и меня приняла мягкая, теплая пустота…

Будь проклята эта пагубная страсть людей к деньгам, золоту и драгоценным камням! Ведь именно она, эта страсть, заставляет терять голову даже самых благоразумных и наиболее здравомыслящих. И теряют они ее в самом прямом смысле этого слова.

Очнувшись, я обнаружила, что опутана веревкой с головы до ног. Проклиная деньги вообще и семиродовские — в частности, я не стеснялась в выражениях. Это помогло мне окончательно прийти в себя.

Я лежала в тишине и одиночестве, спиной на голой земле. Связана хоть и крепко, но не профессионально — руки за спиной к туловищу примотаны, а ноги в коленях и щиколотках скручены до онемения. Шея же была свободна. Такая вязка оставляла возможность найти какой-нибудь гвоздь, торчащий из стены, и попробовать освободиться, воспользовавшись острием.

Вот черт! А ведь давала же себе слово не поворачиваться спиной к старому урке! Нужно освободиться во что бы то ни стало. Чересчур реальна становится его угроза быть разрезанной на кусочки складным ножом.

Чем же он меня так «приласкал»? В руках у него ничего вроде не было, да и рядом ничего подходящего не валялось. Лежало бы возле него что угодно, хоть сухая легкая дощечка, я бы уже насторожилась и не была так по-глупому беспечна.

Я потерлась затылком о землю — череп цел. Уже хорошо.

Боже мой, как это унизительно, получить от старика тяжелым куском полусырого дерьма по голове! Такого я не забуду и не прощу себе еще долго!

Мелкие посторонние элементики (не буду приводить их исконно русского названия), являющиеся порождением удара по голове, перестали наконец мельтешить у меня перед глазами. Я кое-как села и осмотрелась. Кругом по-прежнему тихо, влажно и омерзительно. Возле стенки пакет с деньгами валяется. Значит, сейчас Керя вернется свое подлое дело доделывать. Не за складным ли ножичком побежал, сволочь? Вновь опрокинувшись на спину, я, извиваясь по-змеиному и отталкиваясь подошвами кроссовок, подползла к стене. Осмотрев ее, я обнаружила, что торчащих гвоздей в ней было достаточно, и добрая половина из них вполне подходила для моих целей. Я принялась экспериментировать, и получилось обнадеживающе. Освобождение стало бы возможным, задержись Кирилл хотя бы на несколько минут. Но он не задержался.

Черт бы побрал его, старого козла! Явился! И не один, а в компании своей дворняжки размером с теленка.

«Нет, Керя, уж лучше резать по кусочку, чем откусывать!» — едва не крикнула я при виде пса.

Кирилл вел собаку, намотав цепь на руку, и она ластилась к нему не переставая. Когда они приблизились настолько, что пес учуял среди царившего здесь зловония мой запах, он рванулся в мою сторону и залаял с обычной своей свирепостью. Рука Кирилла дернулась. Сумка, висевшая на плече, съехала и чуть не угодила в ведро с водой, которое он нес в другой руке. Вода плеснула ему на штанину.

Кирилл гаркнул на собаку. Та притихла.

— Тань, ты живая? — добродушно спросил старик, обматывая цепь вокруг торчащего из земли куска трубы, и мне стало страшно от этого добродушия. Ведро он переставил подальше от собаки и бросил рядом с ним сумку.

— Ты уж извини меня, пришлось!.. — проговорил он, направляясь ко мне, и его голос прозвучал торжествующе. Победил, мол, я тебя, «Маша» липовая!

Я молча ждала, что будет дальше. Не дойдя до меня нескольких метров, он нагнулся и поднял с земли злосчастный пакет. Осмотрев его со всех сторон, удовлетворенно хмыкнул и аккуратно положил в сумку.

— Что ты собираешься делать? — спросила я, наблюдая, как он по очереди вынимает из сумки какие-то тряпки, застиранный синий халат, резиновые перчатки и — о боже! — большой складной нож.

— Вот теперь ты меня боишься! — ухмыльнулся он.

Я не стала ему возражать, промолчала.

— Придется мне, Таня, благодаря твоим стараниям, как говорится, на дно лечь, затаиться на время. Может, даже в другой город уеду. А как это нехорошо, в моем-то возрасте! А все оттого, что не верю я ни тебе, ни Катьке, что оставите вы меня в покое, даже если отдам я вам все — и деньги, и «капли Христовы», и последнюю рубашку с тела. Ну что ж, корову, которая доится, надо доить. А которая не доится, надо раздаивать. Вот вы меня и раздаиваете. Ни хрена у вас не выйдет, ничего вы не получите! А где Ивана спрятала, ты мне лучше сразу скажи, а то примусь я за тебя по-другому. Вот только с собачкой управлюсь.

Он облачился в халат и, раскрыв нож, всадил его в деревянный столб. Подойдя к собаке, он рванул цепь, затянув так, что собачья голова оказалась прижатой к земле. Пес громко взвизгнул и затих. Кирилл почесал его за ухом и закрепил цепь потуже.

— Я не шучу, Таня, говори. Сейчас я пока что в сомнении, как с тобой поступить, а вот когда изуродую тебя до неузнаваемости, тут уж никуда не денешься…

Опасность оказалась настолько реальной, что с пассивным поведением пора было заканчивать.

— Скажу, Кирилл, — согласилась я, стараясь говорить как можно беззаботней. — Обязательно скажу, хотя и не надеюсь, что моя покладистость тебя разжалобит.

— Ха! Покладистость! Под ножом-то!

«Прикинься овцой, Танька, — приказала я себе. — Сделай вид, что веришь в то, что он оставит тебя в живых!»

— Иван сейчас у рокеров, — «отдала» я секрет, повысив голос. — У Екатерины Лозовой твой Иван. В целости и сохранности, дожидается меня и денег.

— Вот и ладненько! — обрадовался Керя, гладя повизгивающего пса. — Сейчас я с собачкой управлюсь, и ты расскажешь, как туда добраться. Машинка-то твоя где?

— Керя! — Я улыбнулась его глупости. — Их там четверо вокруг Ваньки сидит. Куда ты ехать собрался?

— А у меня пистолетик есть, — глянул он на меня хитрыми глазками. — С «волыной» — то оно, Тань, надежно.

— Старый, смотри на вещи реально, — фыркнула я в ответ. — Для того чтобы перешлепать из пистолета четверых решительных и не склонных к панике людей, мало быть ворошиловским стрелком, надо еще и поддержкой чьей-то заручиться. Ну где тебе, старому, с ними справиться! Если не зацепишь никого, надают они тебе по черепу и все обо мне выспросят. А если, не дай бог, положишь кого, утопят вас с Ванькой в Волге.

Керя засопел и от злости сжал в кулаке собачье ухо. Пес завизжал жалобно и пронзительно, прося пощады у своего хозяина. Будто в досаде на его жалобу, Кирилл подобрал с земли глиняный ком и, взвесив его на руке, с размаху шарахнул им собаку по голове. Глиняные обломки разлетелись в разные стороны.

Пес растянулся у ног хозяина и громко и часто задышал. Настолько громко, что мне даже издалека хорошо был слышен каждый его вздох. Кирилл поднял ком больше прежнего и опять обрушил его на голову несчастного животного. Пес затих. Керя взял резиновые перчатки и, натянув их с неприятным треском, выдернул из столба нож.

Я мгновенно догадалась, что должно сейчас произойти, и зажмурилась, не желая на это смотреть. Память предательски развернула перед глазами яркую, как наяву, картину: кровать, а на ней собака с вывернутыми окровавленными внутренностями. Я попыталась отвлечься и представить себе что-нибудь нейтральное, но мне не удалось — звуки происходящего возвращали меня к этому отвратительному зрелищу. Хрипы, шорохи, судорожные поскребывания собачьих когтей и шлепки ладоней по чему-то мокрому… А немного погодя нос уловил новый оттенок в здешнем, ставшем уже привычным зловонии — запах крови…

— Вот они, вот они! — послышалось довольное бормотание старого упыря. — Далеко прошли, но застряли все-таки!

Послышался всплеск воды, я приподняла веки и тут же ощутила приступ тошноты от увиденного. Все оказалось в точности как в моих воспоминаниях. А Семиродов, нагнувшись над ведром, ополаскивал в нем руки, нож и что-то еще. Смотрел на это что-то, положив на ладонь, и вновь опускал в воду, пыхтя от удовольствия.

Теперь я знала все досконально, включая причину убийства Аладушкина.

— Вот они, «капли Христовы» — так их покойный Лозовой называл. Хочешь посмотреть?

Через минуту он поднес к моему лицу то, что достал из собачьих кишок. На его ладони с растопыренными, но в любой момент готовыми сжаться пальцами лежала большая брошь. Центральное место в ней занимали два крупных темно-красных камня, действительно напоминавшие кровь.

Я не стала ее подробно рассматривать, мне было не до нее, поскольку в другой руке Керя держал нож.

Итак, с собачкой он управился. Что дальше?

— Эх ты! — огорчился он на мое равнодушие. — А еще баба!

Зажав брошь в кулаке, он нагнулся и, подцепив ножом веревку вокруг моего живота, рывком перерезал ее.

— Развязывайся, а я соберусь пока.

Возиться с веревками мне пришлось долго.

Кирилл вылил воду и закинул ведро за ближайшую кучу. Что он сделал с тряпьем, халатом и всем остальным — не знаю, я не присматривалась. Видела лишь, как он завернул брошь в комок ваты и, бережно затолкав в жестянку из-под чая, опустил ее в сумку. Управился он намного раньше меня, и к тому времени, когда я оказалась на ногах, он уже стоял у стены, сжимая в одной руке лямку сумки, накинутую на плечо, а в другой — направленный на меня пистолет.

— Я все поняла.

— Хорошо. Иди вперед. Впереди все время будешь. А «волыну» я в карман положу. И запомни, шмальну не задумываясь.

Я в этом не сомневалась.

— Куда идти-то? — спросила я, вспомнив о собственном приказе прикидываться овцой.

— Как куда? К машине! — удивился он моей бестолковости. — К Катьке с тобой сейчас поедем, за Иваном.

Я шла впереди. Он, держа руку с оружием в кармане, — сзади, на расстоянии, исключающем возможность внезапного нападения с моей стороны.

— Как приедем туда, — инструктировал меня на ходу Керя, — ты не рыпайся. Во-от. Позовем Ивана. А как придет он, сразу уедем. Чтоб без разговоров, ясно? А пока дожидаться его будем, я тебя, извини уж, под «волыной» держать буду.

Я оглянулась. Ах ты, скотина!

— Ничего не бойся, — понял он по-своему мое телодвижение. — Я добрый, ничего плохого тебе не сделаю. Увезешь нас оттуда, вылезай из машины и чеши куда захочешь. А до города мы сами доберемся.

Хрен тебе в глотку, старый хрыч! Тут-то ты меня и пристукнешь, если все будет так, как ты задумал. Я брошь видела и, значит, по твоим представлениям, жить дальше права не имею. Для тебя каждый видевший камни — охотник за твоим сокровищем, следовательно, твой потенциальный убийца.

От удара меня подташнивало, к тому же в области затылка болела голова. Всего раз я подняла руку, чтобы дотронуться до больного места, и тут же услышала предостерегающее: «Но, но!» Значит, бдит Кирилл, не расслабляется.

Таким образом мы дошли до бассейна с жидкой грязью, не встретив по пути ничего такого, что могло бы сыграть роль отвлекающего элемента для моего конвоира. А люди вообще как будто вымерли. Выходной у них не по воскресеньям, что ли? Тропинка, по которой мы шли, оканчивалась у бетонной перегородки и начиналась вновь на той стороне. Извиваясь между кустов, вела к производственным корпусам и дальше — к проходной с блестящим турникетом. Я не стала обходить бассейн по берегу, а двинулась проторенным путем — по узкой бетонной полосе с жиденьким односторонним ограждением над бурлящей зловонной жижей. После всего, что я увидела, это зрелище не вызвало у меня никаких эмоций. Только раз, когда я споткнулась о какую-то стальную проволоку, проходящую поперек дорожки и слегка выступающую над поверхностью, в легком испуге трепыхнулось сердце. «Какой хам, мог бы поддержать женщину! — подумала я. — Случись с ним такое, я ему тоже не помогу».

Все-таки есть на свете провидение! Фатальность, рок, судьба — как хотите называйте. Бросая гадальные кости, я каждый день убеждаюсь в этом. Сегодня госпожа Удача была на моей стороне и не иначе шествовала сейчас рядом, потому, как только я восстановила равновесие, эта самая проволока подвернулась под ноги Кириллу. Он вскрикнул и крепко выругался. Я обернулась и похолодела. Если бы он не держал руку в кармане на рукоятке пистолета, то, без сомнения, успел бы ухватиться за ограждение. Уже падая, он извернулся и попытался сделать это другой рукой, но в этот момент с плеча сорвалась сумка. Она упала вниз, а сам Семиродов, коротко вскрикнув, полетел по другую сторону грязевого бассейна.

Кирилл погрузился в грязь с головой, но сумел вынырнуть, весь черный, как бес, которым так любил себя называть. Я, встав на колени и уцепившись за арматуру перил, тянула к нему руку. В этот момент я не соображала, что делаю. Сработал инстинкт — тонет человек!

— Сумка! — прохрипел он, с трудом шевеля слипшимися губами. — Сумку спасай!

Легкая, полупустая сумка болталась на поверхности жижи с другой стороны перегородки. Она была совсем рядом, и, подцепив лямку, я выдернула ее на бетон рядом с собой. Я обернулась к Кириллу… Все было кончено. Грязевая трясина затянула его вглубь. Возня с сумкой отняла у меня всего несколько секунд, но их оказалось достаточно, чтобы вурдалака поглотила зловонная бездна. От увиденного меня прошиб холодный пот.

Старый Семиродов умер молча, без крика, и смерть его была такой же отвратительной, как и жизнь.

Когда я выходила из дверей проходной, из-за стеклянной перегородки меня окликнула вахтерша:

— Девушка! — Ее веселый голос гулким эхом отозвался в пустом помещении. — У вас вся спина в грязи, вы знаете?

— Это всего лишь футболка, — ответила я обернувшись. — А спина у меня чистая.

Направляясь к машине, я услышала, как она захихикала.

Спасенную сумку я забросила в багажник. Не хватало еще везти такую грязь в салоне!..

Глава 6

Опутанный веревками, в наручниках и с носком во рту, Иван ждал меня на том же месте, где я его и оставила. Штаны его ниже пояса были мокры насквозь, аж блестели. Не выдержал, бедолага, недотерпел.

Я стояла в проеме, на месте отсутствующей двери, и с отвращением смотрела на валяющегося у моих ног семиродовского племянника. Глаза закрыты, то ли спит, то ли сомлел от усталости. Может, помер с перепугу? Присев рядом, я вгляделась в его лицо. Нет, вроде дышит. Выдохнув в сторону сигаретный дым, я осторожно дотронулась до его шеи и ощутила ровное биение пульса.

— Ива-ан! — окликнула я и, не дождавшись ответной реакции, слегка ущипнула его за мочку уха — самую чистую в данный момент часть тела.

Он дернулся и, то ли простонав, то ли промычав что-то в ответ, открыл глаза и уставился на меня в недоумении.

— Просыпайся, Ваня, жизнь продолжается.

Зажав в зубах сигарету, я с большим трудом выдернула носок у него изо рта. Он глубоко и судорожно задышал. Лицевые мускулы онемели, и от этого он не мог закрыть рот. Шлепнув его по челюсти, я захлопнула его рот и занялась веревкой. Вскоре он был свободен.

После нескольких мучительных попыток Ивану удалось встать на ноги. Я не стала ему помогать и ждала в сторонке, докуривая сигарету.

Наконец он появился в дверном проеме и, ухватившись за косяк обеими руками, щурился от солнечного света.

— Кирилл! — простонал он и, не дождавшись ответа, повторил еще громче: — Кирилл Федорович!

— Перестань орать, — скомандовала я, чуть подождав. — Хватит орать сегодня. Разотри лучше конечности и разомнись, а то едва на ногах держишься.

— Кирилл Федорович! — не унимался он, с надеждой глядя в сторону машины.

— И не стыдно!.. — Я отвернулась, не в силах больше выдержать столь удручающее зрелище.

Что он там делал и как разминался, я не видела, но подошел он ко мне, уже вполне сносно передвигая ноги. Иван плюхнулся рядом, но я тут же отодвинулась — от него несло, как из выгребной ямы. Ну что за день сегодня такой ароматный! Вернусь домой, приму ванну и весь вечер буду нюхать флакон с французскими духами.

— А где Кирилл Федорович? — спросил он по-идиотски.

— Нет его, Ваня.

— А где он?

— Его теперь совсем нет, — втолковывала я. — И больше никогда не будет.

— Да ну! — поразился он, и в его глазах мелькнула первая живая мысль. — Вот, значит, как все обошлось.

Я поднялась и пошла к машине. А когда вернулась, держа в руках купчую Игоря Малышева, он уже сидел, обхватив руками колени, и бойко досмаливал мой окурок.

Я угостила его сигаретой и, щелкнув ручкой, объяснила, где ему надо поставить подпись без проставления даты, а где с обязательным ее указыванием.

— Что это? — запоздало поинтересовался он, возвращая мне ручку.

— Это твоя, Иван, свобода. Кирилл составлял завещание на случай своей смерти?

— Да. Оно у меня дома.

— Очень скоро, Иван, может быть, даже завтра, придет юрист и введет тебя в права наследования. Ты только отдашь ему завещание Кирилла, предъявишь паспорт и распишешься, где он укажет. И тогда получишь деньги за пепелище своего упокоившегося дядюшки. После этого ты ни разу нигде не обмолвишься о новопреставленном и забудешь дорогу к месту, где стоял его дом. Ты меня хорошо понял?

Он несколько раз кивнул и очень серьезно произнес:

— Да, я понял тебя хорошо. А сколько денег он мне даст?

— Не переживай, — посоветовала я. — Сколько бы ни давал, бери, не раздумывай. А я заеду через несколько дней вечерком и проверю, не обидели ли тебя с деньгами.

— Понял. — Он еще раз кивнул. — Все понял. Спасибо.

Он пошел за мной к машине, видимо надеясь, что я возьму его с собой. Мне пришлось вежливо, но со всей категоричностью отказать ему.

— Нет, Иван, нам с тобой не по пути. Добирайся пешком, пожалуйста. И постарайся держаться солнечной стороны, чтобы просохли штаны.

Уже из машины, глядя, как он босиком, в грязной, выбившейся из-под ремня рубашке, бредет по дороге, я не выдержала:

— Вернись и поищи ботинки, они должны быть где-нибудь неподалеку!

В зеркале заднего вида увидела, как он остановился, в недоумении рассматривая свои босые ноги.

* * *

А рокеров мне и искать не пришлось. Они попались мне по дороге навстречу. Я заметила их еще издали и сразу заподозрила неладное — каждый из мотоциклов был загружен, как ишак Ходжи Насреддина. Двигались они достаточно быстро, но без лишней резвости. Еще до того, как нам поравняться, я успела остановить машину и выбраться из нее. Но рокеры, пребывая в молчаливом сосредоточении, не обращали на меня внимания и один за другим проскакивали мимо. Для того чтобы опять не затевать надоевшую донельзя игру в догонялки, пришлось махать руками и кричать во все горло.

— Лозовая! — взывала я к никелированной «Хонде», замыкающей колонну. — Катя!

«Хонда» остановилась, не доехав до меня с десяток метров.

— Татьяна?! — удивилась Лозовая, освобождаясь от шлема.

Обтягивающий комбинезон из черной кожи красиво блестел на солнце, а прямые, рассыпавшиеся по плечам волосы отливали темной рыжиной. Современная амазонка, ну просто слов нет!

— Привет, воительница! — поздоровалась она, заглушив двигатель, и мы улыбнулись друг другу, как добрые знакомые. — Домой уезжаем, — объяснила она то, что и так было понятно. — Ловить здесь больше нечего. Пора. А ты куда направляешься?

— Да так, дело у меня здесь неподалеку было, — ответила я неопределенно. — Едва не сорвалось дело-то. Но теперь, похоже, выгорит.

— Рада за тебя.

Катерина привстала, поставила ногу на рычаг кикстартера…

— Погоди, погоди! — остановила я ее. — К тебе у меня дело-то.

— Которое чуть не сорвалось? — рассмеялась рокерша.

Я не ответила, потому что почти бегом заспешила к машине, за сумкой, болтавшейся где-то в багажнике.

— Вытяни вперед руки! — потребовала я, вернувшись.

Она повиновалась, и я вложила ей в руки пакет с деньгами и жестянку из-под чая, а сумку, размахнувшись, забросила с глаз долой в придорожную канаву.

— Деньги? — спросила она настороженно.

— Деньги, — подтвердила я.

Лозовая присвистнула.

— Почти двести тысяч деревянных! — Девушка посмотрела на меня с уважением. — Не ожидала, Татьяна. А это что?

— А это — «капли Христовы».

Рокерша вскрикнула, бросила деньги на бензобак и, открыв жестянку, осторожно достала вату с завернутой в нее брошью.

— Я ее никогда не видела, — произнесла она, выкладывая украшение на ладонь.

Камни были по-настоящему великолепны. Два огромных рубина, обработанные по-старинному, когда драгоценности еще не подвергали огранке, каплевидные и гладкие, они горели на солнце невыразимым темно-красным оттенком в окружении ледяных искр мелких бриллиантов. Тонкая ажурная оправа из золота и платины была почти не заметна.

Думаю, что опытный ювелир сразу оценил бы стоимость броши. Я же могла сказать только одно — цена ее была баснословна.

— Не «капли Христовы», — проговорила Екатерина, не в силах оторвать взгляда от украшения. — «Капли крови из ран Христовых», вот как она называется. Вещь старинная. Дед рассказывал, что после революции, когда большевики для своих нужд чистили церковные закрома, брошь оттуда попала в Гохран и ее готовили к отправке за границу. Каким-то чудом исчезла из Гохрана и оказалась в руках блатных. Ну а каким путем ее мой дед добыл — это тайна, покрытая мраком. В сгоревшем доме был тайник. Дед уверял, что, кроме него, о нем никто не знал, но он ошибался.

— А не спокойнее ли было держать брошь при себе? — спросила я осторожно.

— Как раз наоборот. Сразу убили бы! — она улыбнулась. — Это же больше, чем наследство, Татьяна!

Обернув брошь ватой, Лозовая положила ее в нагрудный карман и застегнула его на «молнию». Повесив шлем на руку, рванула кикстартер и, стараясь перекричать рев мотора, воскликнула:

— Счастья тебе, Танюша!

«Хонда» тронулась с места и не спеша покатила мне навстречу. Поравнявшись с моей «девяткой», Екатерина внезапно бросила в открытую дверцу машины пакет с деньгами и, врубив газ, полетела вдогонку за своими друзьями.

Я провожала ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась за далеким поворотом.

После ее отъезда на дороге стало тихо. Стрекотали кузнечики, неподалеку щебетала какая-то пичуга, и, дрожа над разогретым асфальтом, слоился воздух.

Хорошо здесь, но пора возвращаться в город — нужно еще до вечера позвонить Гансу.

Content

Марина Серова
Поддавки с убийцей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6