Марина Серова

Риск, засада, пистолет

* * *

— Очень приятно, давно мечтал с вами познакомиться! Вера мне много о вас рассказывала, Татьяна э-э… — Бородатый бегемот, галантно склонившийся над моей ручкой, вопросительно поднял глаза.

— Просто Таня. — Я постаралась вложить в улыбку как можно больше светскости. Ха, делать Верке больше нечего, как услаждать его историями о бывшей однокласснице и, как бы это по-русски сказать, — однопартнице, а ныне частном детективе Татьяне Ивановой. А посему получите, милейший, в ответ равноценную любезность: — Я тоже слышала о вас от Веры много хорошего.

Он растерянно заморгал. А я, между прочим, даже и не соврала почти. Много — не много, но кое-что Верка мне о нем успела рассказать, пока мы сюда шли.

— Да, конечно. Ведь вы тоже в некотором роде связаны… — он взмахнул рукой, — с искусством, я имею в виду.

Теперь пришла моя очередь растеряться. Вероятно, что-то в этой идее есть.

— Пожалуй, я согласна, частный сыск имеет нечто общее с искусством.

— Да-да, я всегда говорил то же самое! — Кажется, он обрадовался, что обязательная при знакомстве программа выполнена и можно благополучно свернуть нашу беседу. Еще раз мило улыбнувшись мне и взяв под руку эту змею — Веру, из-за которой я и оказалась на выставке, он извинился и отвел ее в сторону. — Верочка, ну что ты вытворяешь, зачем тебе это надо? Ты что, хочешь, чтобы Людмила устроила скандал, да? — громко зашептал он, осторожно кося глазами по сторонам. Его редкая бороденка тревожно топорщилась. — Тебе нужен скандал именно здесь и именно сейчас? Я же просил тебя!

— Ничего подобного. — Верка была великолепно спокойна. — Это публичная выставка, Игорь, она открыта для всех посетителей. И я имею такое же право прийти сюда с подругой, культурно провести время, как и все остальные.

— Верочка!.. — попытался перебить ее бегемот.

Но Верочка была не тем человеком, которого можно перебить.

— Между прочим, — покачала она головкой, — мы даже билеты купили. Так что твоя Людмила может возмущаться сколько угодно. Я пришла сюда осмотреть выставку, и я ее осмотрю, что бы ни думала по этому поводу твоя драгоценная половина.

Я отвернулась. Мне, честно говоря, были абсолютно неинтересны их проблемы и переживания. Вот когда его супруга надумает явиться ко мне с просьбой выследить ее бородатого бегемота-мужа, согласная платить за это удовольствие по моим отнюдь не слабым расценкам, тогда я обращу внимание на их театральные страсти. Возможно. А пока я тупо уставилась на какую-то статуэтку, имевшую несчастье оказаться прямо перед моим носом. Господи, да как это вообще случилось, что я, находясь в здравом уме и твердой памяти, забрела в такое экзотическое место, как художественная галерея Игоря Маслова! Да я и понятия не имела, что в нашем Тарасове есть какой-то Игорь Маслов и существуют такие высококультурные заведения, как эта его галерея.

Нет, конечно, я, как девочка из интеллигентной семьи, посещала в свое время в составе школьной экскурсии тарасовский художественный музей и вполне в состоянии сказать нежным голоском: «В живописи я, конечно, слабо разбираюсь, но Левитан!..» Знаю, как правильно произнести еще десяток фамилий художников. Особенно мне нравится упоминать в интеллектуальной беседе английскую школу и Констэбля. Я считаю, что это придает особый шик. Скажу больше, если меня подвести к стене, на которой будут висеть картина Матисса и картина Шишкина, даже не обязательно «Утро в сосновом лесу», я смогу разобраться, где чья. Разумеется, если меня сразу предупредят, что выбирать надо именно из этих двух художников. Но чтобы я по доброй воле пришла на открытие выставки какой-то там особенной скульптуры и каких-то рисунков о весне, сама себе не верю!

Хотя, если откровенно, моей доброй воли тут было совсем чуть-чуть. Единственное, что я сегодня утром сделала по доброй воле, это бросила гадальные кости. Ну да, есть у меня такая привычка — в трудные моменты жизни советоваться с магическими костями. Очень простой способ и, между прочим, здорово помогает в принятии решений и сохранении нервной системы. Задаешь вопрос, бросаешь три двенадцатигранных гадальных кубика и отыскиваешь в специальной книге ответ. Хотя память у меня феноменальная и я наизусть помню значения большинства возможных комбинаций. Теперь можно действовать. А если твои действия приводят к результату с точностью до наоборот, то это уже твои проблемы — не сумела верно понять мудрый совет судьбы, значит, сама дура.

Так что сегодня утром я задала очень важный для меня на текущий момент вопрос «Как жить дальше?», зажмурилась и метнула кости.

21+33+12 — «Положитесь на свою счастливую звезду и смело шагайте вперед. При этом пусть ничто вас не тревожит — желание ваше исполнится с некоторой задержкой».

А что, неплохо звучит. Правда, не совсем ясно, исполнение какого конкретно желания должно задержаться. Впрочем, это не важно, в последнее время все мои желания как-то не торопятся исполняться. Значит, понимаем все это так: собирайся ты, Танечка, гулять, шагай, как сказано, вперед по улицам родного города, на людей посмотри и себя покажи.

Сказано — сделано.

И вот гуляю я, настроение по-весеннему гнусное, как и положено для одинокой девушки с полным отсутствием личной жизни. Небо нахально сияет голубизной; солнце, мало того, что сверху глаза слепит, так еще и в каждой луже отражается. Голуби воркуют так, что реактивные самолеты заглушают; всюду парочки ошалевшие, небось с уроков посбегали, сопляки. В общем, всем понятно, что в таком состоянии человека можно брать голыми руками.

И в этот момент судьба вываливает на меня Верку Ширяеву. Нет, врагами мы с ней никогда не были — шесть лет за одной партой предполагают возможность мирного сосуществования, — но и подругами тоже. Верка вообще не видела необходимости в такой категории человечества, как друзья, а у меня эта неглупая красотка с повадками начинающей стервы тоже не вызывала энтузиазма. Возможно, именно благодаря этому равнодушному уважению друг к другу и сохранились наши с ней добрые отношения. Можно сказать, что эти отношения упрочились за последние пять лет, которые мы не виделись. И вот, вместо того чтобы броситься от нее прочь с воплями ужаса, что, как показали дальнейшие события, было бы самым разумным, я, как последняя идиотка, обрадовалась.

— Вера! — Я помахала ей рукой. Она, прищурившись — солнце светило ей в глаза, — вгляделась в меня и вдруг пришла в такой восторг, что я даже засомневалась, не перепутала ли она меня с кем. Но нет, Вера точно знала, с кем имеет дело.

— Танька! — взвизгивала она, оставляя следы помады на моих щеках. — Как здорово! Это же надо, столько лет не виделись, и именно сегодня!.. Ты-то мне как раз и нужна!

— С чего это вдруг сегодня на меня такой спрос? — Моя радость от встречи несколько пригасла. — Любовник, что ли, от тебя сбежал, отыскать срочно надо?

— Ну ты, Татьяна, даешь! — На Веркин хохот стали оборачиваться прохожие. — Погляди, разве я похожа на женщину, от которой может сбежать любовник?

Я поглядела. Да, высокая, не просто красивая, а эффектно-красивая, с копной золотых кудряшек, тщательно продуманным макияжем, да еще и одета явно не в «секонд» — от такой женщины любовник не убежит. Может, всю жизнь мечтать об этом будет, но не убежит. А она, скользнув по мне внимательным взглядом, слегка удивленно заметила:

— А ты неплохо смотришься, Иванова. Вполне, вполне…

Я немедленно воспряла духом. Уж если Верочка Ширяева благосклонно обронила «неплохо смотришься», значит, Шарон Стоун может пойти и тихо повеситься от зависти в каком-нибудь их американском сарае. Я настолько увлеклась, представляя себе кинодиву в поисках подходящего для этой цели сарая, что как-то упустила нить разговора.

— Постой, — спохватилась я. — Куда, ты сказала, мы сейчас пойдем?

— На выставку «Весна и Женщина». Там и скульптуры, и картины, и все о весне, — терпеливо, что было совсем не в ее характере, объяснила Вера. Видно, действительно очень хотела, чтобы я пошла с ней. — В галерею Игоря Маслова.

— А зачем нам туда?

— Как тебе это объяснить. — Взгляд Веры скользнул в сторону. — Мне очень хочется пойти на эту выставку, а одной будет неловко. Игорь начнет шипеть, и все такое. А ты самый подходящий вариант: и внешне на уровне, и беседу можешь поддержать. Выставка, между прочим, довольно интересная, там даже какая-то жутко ценная статуэтка есть. Игорь у частного коллекционера из Питера выклянчил, говорит, целый час на коленях ползал, страховку обалденную заплатил.

— А кто такой Игорь? — я обреченно осознала, что мы уже не стоим, а куда-то целеустремленно шагаем.

— Игорь? Ну, Маслов, хозяин галереи. — Она фыркнула. — Тот самый любовник, который не сбежит.

По дороге она попыталась объяснить, зачем затеяла этот культпоход, но, честно говоря, чтобы уловить смысл в ее действиях, нужно было обладать ее же логикой и характером. Я, конечно, тоже не Аленушка у пруда, но по сравнению с Верочкой, скажу я вам, Танька Иванова такая беленькая вся и пушистая. В общем, затеяно было все, чтобы позлить жену этого Игоря. Она, видите ли, имела наглость не одобрять присутствия Веры в жизни своего благоверного. То есть в курсе событий она была с самого начала, такую женщину, как Вера, не спрячешь, и неудовольствие свое демонстрировала постоянно, но в последнее время совершенно потеряла чувство меры. Из-за ее козней срывались планы совместного отдыха, что-то там Игорь не смог Вере купить очень желанное, поскольку супруга потратила все деньги. Одним словом, она вела себя так, словно имела право на единоличное владение мужем, совершенно не учитывая при этом Верины интересы. Так что Вера решила ей о себе напомнить. Уразумев все это, я начала притормаживать:

— Слушай, Верка, я думала, ты умнее. Мужик, сама говоришь, у тебя на жестком поводке, зачем тебе связываться с его дражайшей? Знаю я, чем кончаются подобные демонстрации — вы вцепитесь друг другу в волосы и расцарапаете физиономии. И если ты надеешься, что я стану вас разнимать, то забудь! В таких ситуациях разнимающему достается больше всех.

— Да что ты! — Веру искренне позабавило мое беспокойство. — Такие женщины, как мы с Людмилой, не могут позволить себе вульгарно таскать друг друга за волосы — наши прически дорого стоят. Тем более царапаться. Нет, у нас другие способы борьбы. Так что можешь ничего не опасаться. И вообще, мы уже пришли.

Так что улизнуть вовремя мне не удалось. И вот теперь я стою посреди большого зала, окруженная тремя десятками скульптур разного вида и размера, изображающих женщин. Дурацкая идея — собрать в одно место так много женских образов. Женщина существо штучное, и любоваться каждой из них надо особо, отдельно. А в такой толпе они просто мешают друг другу.

— Только «Девушки с веслом» не хватает, — хихикнула я и наконец обратила внимание на статуэтку, уже давно нахально торчащую перед моим носом. А вот в ней было что-то особенное. Небольшая, не больше пятидесяти сантиметров, она совершенно не была похожа на женскую фигуру — странная, неестественная поза, условно обозначенные руки и ноги, лица вообще нет, только волосы пышные, вьющиеся. И как скульптор добился такого эффекта легкости, почти невесомости, ведь это какой-то металл? Волосы эти доходили до середины спины, хотя и спины как таковой тоже не было. И при всем этом фигурка была несомненно женская — бесконечно грациозная и интригующая, неожиданная и совершенно удивительная.

— Сударыня, вы абсолютно правы, — услышала я рядом с собой приятный мужской голос. — Это действительно единственная вещь на этой выставке, на которую стоит обратить внимание.

— Она очень странная. Абсолютно неправильная и вместе с тем совершенно живая…

Я посмотрела на своего собеседника. Он производил очень благоприятное впечатление: лет шестьдесят — шестьдесят пять, средний рост, средняя полнота, волосы густые, зачесаны назад, темные, с проседью. Глаза серые, аккуратные усы и бородка клинышком, очень ухоженные. Особых примет нет. Покрой костюма несколько консервативен, но из хорошей ткани и явно сшит на заказ не в самом дешевом ателье. Из кармана пиджака виден кончик голубого платочка — под цвет галстука. В руках массивная трость с резным набалдашником. Слишком тяжелая и солидная, чтобы служить для опоры при ходьбе, так что носит он ее явно больше для создания собственного образа. Этот мужчина сразу напомнил мне дореволюционного преуспевающего врача, как его изображали в театре во времена социалистического реализма.

— Вы абсолютно не разбираетесь в скульптуре, но наделены тонким восприятием произведений искусства. — Что-то я и не поняла, комплимент он мне сказал или гадость. — Вам ведь, кажется, понравилась «Талия»?

Будем считать, что гадость… Ах, значит, я абсолютно не разбираюсь в скульптуре!.. Я и сама знаю, что не разбираюсь, но не намерена выслушивать подобные оценки от совершенно незнакомых людей.

— Да, скульптура мне понравилась, — сказала я совершенно спокойно, — но почему вы решили, что это «Талия»? Насколько я припоминаю, у «Талии» должна быть маска в левой руке, — вот такое я ему выдала из своего запаса культурных знаний и, чтобы окончательно его потрясти, добавила: — Кроме того, на голове у нее должен быть веночек, а в правой руке бубен… Все-таки — муза комедии…

— О-о, — потрясла я его, кажется, не особенно, но теперь он смотрел на меня с явным уважением. — Вы, конечно, в какой-то степени правы, но, понимаете ли, это не я ее такой задумал, а автор. Это работа Осипова, он жил в конце девятнадцатого века. Очень интересный скульптор и знаток древнегреческой мифологии. В свое время был довольно известен, но сейчас его подзабыли. Правда, на Западе, в кругу специалистов, он по-прежнему ценится. Осипов видел «Талию» именно такой, и нам приходится с его мнением считаться. Для него вообще не характерен традиционный подход, сами видите. Абстрактные линии, выражается сущность, содержание, а не формальные пропорции. Кстати, муз он сделал всех, но эта фигурка — последняя, оставшаяся в России. Остальные восемь давно осели в частных коллекциях в местах довольно отдаленных, за границей, — он показал рукой в сторону окна. Очевидно, там и находилась заграница.

— Вы, я вижу, действительно разбираетесь в скульптуре. — Поскольку он меня зауважал, я его простила.

— Пожалуй. Но это моя профессия, я искусствовед. Зато у вас свежесть восприятия дилетанта. — Он очень доброжелательно улыбнулся мне. — Вы смотрите на произведение искусства и наслаждаетесь впечатлением, которое оно производит. Думаю, ваше восприятие ближе к замыслу автора, чем мое.

— Спасибо. Вы говорите очень приятные вещи.

— Не для того же я с вами заговорил, чтобы нахамить. Просто увидел, что очень милая женщина заинтересовалась скульптурой, которая является украшением, можно сказать, гвоздем выставки. Мне показалось, что вы поняли всю прелесть «Талии», а единомышленника встретить всегда приятно. Вот я с вами и заговорил. Кстати, простите великодушно мою оплошность и позвольте представиться — Валентин Николаевич Шлиц. — Он вынул из нагрудного кармана картонный прямоугольник визитки и протянул мне.

— Очень приятно. Таня. — Я кокетливо улыбнулась и добавила: — Иванова.

Для завершения церемонии знакомства он галантно приложился к моей ручке.

«Всегда буду ходить на вернисажи, — поклялась себе я. — Здесь мужчины комплименты говорят и ручки целуют. Я уже забыла, когда мне руку целовали, а тут… Ни одной выставки больше не пропущу!»

— У Осипова не так много работ, — продолжил тем временем разговор Валентин Николаевич. Очевидно, ему было приятно поделиться сведениями с благодарным слушателем, и он своим хорошо поставленным профессорским голосом рассказывал: — Вы знаете, Танечка, он умер довольно молодым. Чахотка. И все его работы — это женские образы, причем не конкретные, а обобщенные, не портрет соседки Анны Петровны, а музы, грации, нимфы.

— Конечно, портретного сходства при его манере работы добиться трудно. Думаю, что конкретная Анна Петровна была бы недовольна таким своим изображением.

— Пожалуй. А муза… Кто знает, как выглядит муза? Художник имеет право на свое представление, и я бы сказал, его фигурки очень женственны, не так ли?

— По крайней мере, эта прелестна! — Я снова с удовольствием стала разглядывать «Талию».

— Рад, что вам нравится. Что ж, Танечка, извините великодушно, боюсь, я вам надоел, да и мне пора, дела.

— Что вы! — Я протянула руку для очередного поцелуя. — Вы так интересно рассказываете.

— Счастлив, что сумел доставить вам удовольствие. Вы не обидетесь, если я вас покину?

— Нет, конечно. Надо же посмотреть и другие скульптуры. Да и я здесь с подругой, не знаю, куда она подевалась.

Так, расшаркиваясь и обмениваясь любезностями, мы наконец распрощались, и Валентин Николаевич неторопливо удалился. Тут же около меня материализовалась Вера.

— Что ты тут застряла? Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.

Пара, к которой подвела меня Вера, производила странное впечатление. Мужчине было около тридцати, и больше всего он напоминал обмылок — невыразительные, стертые черты лица, редкие волосы, рассеянный, несфокусированный взгляд. Он стоял на месте, но тело его все время колебалось, словно он хотел рвануть в нескольких направлениях одновременно. Завершали картину замызганные джинсы и серый растянутый джемпер, из ворота которого торчала длинная тощая шея. На серой пряже джемпера очень четко выделялись какие-то беловатые пятна. Богема! Причем самая захудалая. А я-то переживала, что мои фирменные «варенки» и свитерок из уже не модной ангорки будут выглядеть не вполне комильфо на этом сборище.

Зато хрупкая спутница этого несуразного создания сразу заставила меня осознать свое убожество. Она была хороша какой-то завораживающей и одновременно ускользающей красотой. Наверное, был и макияж, и прическа, и костюм — конечно же, она была одета. Но я впервые в жизни не обратила внимание на то, во что одета женщина. Для нее это было несущественным, значение имели только нежность белой кожи, сияние фиалковых глаз, безупречная линия губ, чуть тронутых помадой… Уфф! Я словно вынырнула на поверхность, помада на губах — это уже не фея, не русалка, это нечто человеческое, земное.

— Петечка, Алина, познакомьтесь, это моя школьная подруга, Таня, — щебетала тем временем Вера. — Представляете, мы несколько лет не виделись, а сегодня совершенно случайно встретились!

Петечку с Алиной мало интересовала история случайной встречи Верочки со школьной подругой. И к знакомству с этой самой подругой они отнеслись без особого энтузиазма. Так что обменялись мы кивками и парой вежливых, ничего не значащих фраз и тут же благополучно разошлись. Интересно, что голоса моих новых знакомых удивительно соответствовали их внешности: у Петечки голос был каким-то тусклым, серым, как и джемпер, а у Алины звенел хрустальным колокольчиком.

— Зачем тебе понадобилось меня с ними знакомить? — поинтересовалась я у подруги. — Ты действительно считала, что скрасишь этим остаток моих дней?

— Дура ты, — Вера не ругалась, она ставила диагноз. — Петечка, конечно, ничтожество, но он бесплатное приложение. А знакомила я тебя с Алиной. Это такая художница… Через сто лет ты будешь гордиться тем, что была ее современницей!

— Ну, если через сто лет, — пробурчала я, с удивлением глядя на Веру. Такая пылкость чувств к ближним своим из человеческого рода была ей, в общем-то, не свойственна. — А что она рисует-то? Что-нибудь гениально-абстрактное?

— Цветы! Она всегда рисует только цветы! У нее даже сначала какие-то сложности были из-за этого, руководство Союза художников не одобряло. Но потом всем надоело с ней бороться, и от нее отстали. Пойдем, я покажу, здесь есть ее картина, правда, она в традиционной технике написана. Алина же какой-то новый мазок придумала, что-то там кистью делает по-особенному, она пыталась объяснить, да я не поняла. Но и эта чудо как хороша!

Я уже еле поспевала за стремительно двигающейся Верой, пытаясь на ходу объяснить, что не любительница я всяких натюрмортов и вазочек с цветочками. А вот жанровые картины мне вообще-то нравятся, я могу их долго разглядывать, пытаясь определить характеры людей, на них изображенных. Может быть, это от моей профессии… Но разные цветочки — на них художникам, по-моему, не стоить тратить ни времени, ни труда…

Тут Вера остановилась и торжественно ткнула пальцем:

— Смотри!

Я посмотрела. И… почувствовала слабый, но отчетливый запах нарциссов. Знаете, самые простые, желтенькие. Без всяких там белых середочек или красных каемочек, обыкновенные бледно-желтые хрупкие цветочки, которые в сезон идут у старушек дешевле семечек. Нарциссы стояли в простом граненом стакане на широком пыльном подоконнике и уже немного поникли, вода стала мутной. Было темновато, потому что плотная штора наполовину задернута, но ясно, что там, за окном, вовсю сияет весеннее солнце.

— Воду надо сменить, — машинально сказала я. — И пыль с подоконника вытереть.

— А?! Что я говорила! — торжествовала Вера.

— Это Алина рисовала? — спросила я почти с суеверным страхом. — Ты что, хочешь мне сказать, что нормальный, живой человек может такое изобразить?

— Насчет ее нормальности можно поспорить, но то, что Алинка живой человек, это точно. Сама видела, как она ликер «Амаретто» пила и яблочком заедала. — Вера засмеялась. Она была по-настоящему довольна тем, что сумела мне представить это чудо. На нее картина Алины тоже подействовала умиротворяюще. Подруга моя даже помолодела около этих нарциссов, исчезла куда-то женщина-вамп, опытная тигрица, а осталась Верочка Ширяева, юная, задорная. Тоже, конечно, стервочка, но всего лишь начинающая. Вот вам и благотворное влияние искусства.

— Да-а. Слушай, Верка, а можно, я буду гордиться тем, что я ее современница с сегодняшнего дня? Боюсь, что через сто лет это уже не доставит мне такого удовольствия.

— Простите, вам действительно нравится? — прозвучал за моей спиной хрустальный голосок.

Я обернулась. Ни тени кокетства, фиалковые глаза смотрят на меня напряженно, почти со страхом, тонкие пальцы нервно теребят ремешок сумочки.

— Ну, знаете, Алина! Я, конечно, не специалист в области искусства, но если вы не видите, что эта картина, — я все же проглотила слово «гениальна», — совершенно удивительна и уникальна, то вы понимаете в живописи еще меньше меня!

Господи, она расцвела так, будто я только что вручила ей Нобелевскую премию! Робко тронула меня за плечо и предложила:

— Если вам интересно, приезжайте ко мне в мастерскую, посмотрите. Правда, у меня только цветы. Но сначала позвоните, чтобы я вас встретила. Я ведь могу куда-нибудь выйти. Хотя обычно я весь день провожу в студии, — почти уговаривала она.

— А меня ты уже не зовешь? — спросила Вера.

— Ну что ты говоришь! Ты же знаешь, я тебе всегда рада! — Алина повернулась ко мне и пояснила: — Вы знаете, Верочка, как никто, тонко чувствует. Показывать ей свои работы — одно удовольствие.

От неожиданности я хмыкнула нечто неопределенное. Тонкость чувств и Ширяева… Вера ехидно улыбнулась:

— Вот так-то, Танечка! Сходишь на выставку и узнаешь столько нового и интересного! О, атас, девочки! Акт второй, картина третья, занавес поднимается: те же и Людмила. — Вера напряглась, беззаботная девчонка вместе с тонко чувствующей эстеткой исчезли, рядом со мной снова стояла тигрица.

Я взглянула в ту же сторону и в буквальном смысле слова остолбенела. Я человек с чрезвычайно здоровой психикой, и у меня никогда раньше не было ни галлюцинаций, ни миражей. И вот здесь, в тихом оазисе искусства, без всяких на то веских причин у меня, кажется, произошел сдвиг по фазе… В другом конце зала Игорь Маслов, еще более встрепанный, чем полчаса назад, выразительным шепотом ругался с моей Веркой!

Я опасливо покосилась вбок: Вера стояла рядом. Две Верки Ширяевы одновременно — это было многовато. Надо лечиться.

Говорят, что профессия накладывает отпечаток на характер человека. Это совершенно справедливо. В этот трудный для моей психики момент мне, видите ли, захотелось узнать, какая из них фантом, а какая настоящая. Такой вот проявился профессиональный интерес. Я еще раз посмотрела на ту Верку, потом на эту. Оказывается, галлюцинация очень интересное явление: та Верка была злая, и глаза ее метали молнии. Это было видно даже на таком расстоянии. А эта, что стояла возле меня, наоборот, ехидно улыбалась… Уж не знаю, как я буду объяснять это врачу. Он ведь все равно не поверит.

Костюмчик на моей Вере канареечного цвета. Удлиненный жакет и мини-юбка. А та Вера, что сейчас стояла рядом с Игорем, была в брючном костюме цвета мокрого песка… И вроде бы немного постарше.

Врач, кажется, откладывается — я обрадовалась и с облегчением вздохнула. Их все-таки было две! Я вполне могу и дальше заниматься своей любимой профессией. Да, их было две! Хотя, похоже, одевались они обе в одном и том же бутике. И оплачивали свои наряды из одного и того же кошелька. Когда я пришла в себя, разница между женщинами стала более заметной, но все равно, не знай я, что Вера единственная дочь у своих родителей, ни секунды бы не сомневалась, что это ее сестра-близнец. Этот Игорь, наверное, мазохист какой-то. Сколько раз я видела, что у мужика вторая жена похожа на первую, но чтобы жена с любовницей выглядели как родные сестры!

Характером эта Людмила тоже недалеко от Веры ушла. Мы стояли слишком далеко, и слов не было слышно, но выражение лиц было поистине достойно кисти живописца. Игорь по-прежнему воинственно топорщил бороденку и шипел на свою супругу, а она явно грозила ему всеми карами — небесными и земными. Трудно было понять, кто из них берет верх. Но мне показалось, что победителем в этом поединке все же вышла Людмила: в финале мизансцены она угрожающе потрясла пальцем перед носом мужа и, развернувшись, вышла из зала.

— Вы меня еще не знаете, но вы меня узнаете! Вы знали меня с хорошей стороны, а теперь узнаете с плохой стороны! — весело пропела Вера.

— Слушай, Вера, ты уверена, что надо было ее так доставать? — голос Алины звучал жалобно. — Она же теперь Игорю дышать не даст, со света сживет.

— Все нормально. — Ничто не могло испортить Верке удовольствия. — Он привычный, и жить будет, и дышать. Тем более у него есть к кому пойти поплакаться.

— Не люблю я скандалов, — виновато вздохнула Алина.

— Да ты у нас вообще душа-человек! — объявила Вера. — Танька, ты знаешь, почему она со своим талантом прозябает в неизвестности? Потому что сама она свои картины ни продать, ни выставить не умеет, а доверить кому-нибудь боится.

— Вера, перестань, — перебила ее погрустневшая сразу художница, — ты же знаешь, я на эту тему не разговариваю. Лучше я пойду Петечку поищу, куда он там пропал?

Алина попрощалась и скользнула в толпу, незаметно собравшуюся в зале. Мы проводили ее взглядом, потом я вопросительно посмотрела на Веру.

— Да я сама подробностей толком не знаю, — Вера пожала плечами. — Но она действительно жутко стеснительная, и такое простое дело, как отнести пару картин в салон на выставку-продажу, для нее… ну я не знаю, что-то вроде полета в космос. А два года назад одна сердобольная подруга решила ей помочь в этом деле. Она взяла картины и отнесла на продажу. Цветочки, естественно, ушли в тот же день, подруга получила деньги и поделила их, по своему разумению, очень даже честно, половину Алинке — за работу, половину себе — за хлопоты. Такая вот история.

— Молодец подруга! — не сдержалась я. — Честная девочка, могла ведь и девяносто процентов забрать.

— А она не хуже придумала. Она эти картины под своим именем сдала.

— Ничего себе!

— Вот-вот. Алиночке нашей это тоже показалось немного странным. Так что подругу эту она отлучила от студии и больше с ней не общается. Но разговоры на эту тему поддерживать отказывается. А картины по-прежнему стоят у нее в мастерской, и видят их только единицы, которым Алина еще доверяет.

— Да-а… — Рассказ Веры произвел на меня впечатление. — Это же надо, быть гениальной художницей и при этом в житейских делах такой…

— Кошелкой, — услужливо подсказала Вера. — Радость моя, а ты никогда не слыхала, что гениальность всегда однобока. Все мозги у нее на рисовалку пошли, а на нормальную жизнь ничего не осталось. Нам с тобой крупно повезло хоть в том, что мы не гении и можем жить по-человечески. Ладно, мы все-таки на выставку пришли. На людей уже посмотрели, давай, что ли, на скульптуры тоже посмотрим?

Через два дня мое настроение не только не улучшилось, оно упало ниже нулевой отметки. И что самое неприятное, винить мне, кроме себя самой, было некого. Я сидела в кресле, разглядывая свой сотовый телефон и пытаясь понять, замолчал он навеки или есть надежда его реанимировать. Но моих познаний в электронике было явно недостаточно для этого. То есть, что произошло, я понимала. Вследствие не предусмотренного конструкцией механического воздействия трубка телефона треснула, и он перестал выполнять свои функции переговорного устройства.

Грубо говоря, сегодня утром я села на свой мобильник и сломала его. Когда я была еще маленькой, мама мне очень часто говорила: «Всегда убирай вещи на место!» Когда я выросла, она продолжала говорить мне то же самое и с тем же успехом. Так что я вчера вечером бросила свой сотовый в кресло и забыла. А сегодня, после завтрака, решила выпить кофейку, приятно расслабившись в кресле, да со свежей газетой… Сами по себе ощущения человека, который садится на трубку сотового, довольно далеки от приятных, но когда при этом раздается подозрительный треск и выясняется, что ты осталась без мобильного средства связи!..

Телефон у меня дома, конечно, есть, хороший, с автоответчиком, с определителем номера. Но я же по роду своей деятельности дома не сижу! Мобильник для меня не роскошь, это средство производства!

Без всякой надежды я потрясла его, потыкала кнопочки, подергала антенну. Глухо. Главное, не так было бы обидно, если бы мой верный телефон пострадал от бандитской пули, от каких-нибудь вражьих происков. Но вот так глупо, пошло и вульгарно сесть на него! Даже никому не пожалуешься — засмеют.

Теперь надо решить: попробовать починить или сразу выбросить и купить новый? Выбрасывать жалко, привыкла я уже к нему. Только вот где их чинят? Что-то я не слышала нигде о мастерских по ремонту сотовых телефонов. Очевидно, все равно придется ехать в магазин. А там, разумеется, выяснится, что самым разумным вариантом является покупка нового, суперсовременной конструкции мобильника. И продается он сегодня со скидкой. И только сегодня, по случаю дня рождения любимой собаки хозяина фирмы, к нему прилагается что-то совершенно бесплатно…

Вот бы сейчас раздался звонок в дверь и пришел бы телефонный мастер! Мечтать никто не запретит. Он бы взял в руки мой несчастный раздавленный мобильничек, укоризненно покачал бы головой, а потом сделал бы что-нибудь такое своими волшебными руками, и все сразу само собой исправилось бы!

В дверь позвонили. Но вряд ли это был телефонный мастер. Резкий, требовательный звонок мне не понравился. Люди, разбирающиеся в сотовых телефонах, так не звонят. И я пошла в коридор, не сомневаясь, что, кто бы там ни стоял за дверью, он пришел не для того, чтобы решать мои проблемы, скорее это мне сейчас придется взвалить на себя тяжкий груз чужих проблем.

Когда мы с Верой после выставки распрощались, то обе были искренне уверены, что следующая наша встреча произойдет еще лет через пять и так же случайно. Поэтому, открыв дверь и увидев ее напряженное лицо, я довольно глупо ляпнула:

— Ты чего?

— Чего-чего, — пробурчала Вера, проходя мимо меня в комнату. — Клиента тебе привела.

Тут я сообразила, что следом за ней протискивается тот самый Игорь Маслов с выставки. Самое странное, что он именно протискивался, хотя в моей довольно просторной прихожей места было достаточно даже для его крупной фигуры. Он, очевидно, и был клиентом.

— Прошу садиться, — официальным тоном сказала я. Раз пришел клиент, то и отношения с ним должны быть рабочими. — Чем могу быть полезна?

Вера зыркнула глазами по сторонам, уверенно направилась к самому удобному в моем доме креслу и опустилась в него, артистично демонстрируя ножки. Напрасно демонстрировала, оценить ее ножки было некому — меня ее внешние достоинства не интересовали, к тому же мои ножки ничуть не хуже, а Игорь, оставшийся стоять посреди комнаты, явно находился в состоянии тихой истерики и вообще слабо реагировал на окружающее. Я внимательно посмотрела на своего предполагаемого клиента. Собственно, он и на выставке не показался мне мужчиной моей мечты, но сегодня выглядел просто скверно. Бороденка, и так не отличавшаяся ухоженностью, торчала во все стороны, как старая дворницкая метла, пухлое лицо покрыли неровные красные пятна, волосы выглядели так, будто у него вырвали клок-другой. Он и на бегемота-то не был сейчас похож: только что-то большое, рыхлое и совершенно бесформенное. Внезапно он поднял руки, по-бабьи схватил себя за щеки и закачался, жалобно подвывая. Я вопросительно посмотрела на Веру.

— Игоря ограбили, — сварливо сказала она. — С выставки украли гвоздь программы. Ну, помнишь, я тебе говорила, самую ценную статуэтку, из частной коллекции.

— «Талию»! — ахнула я.

Игорь встрепенулся и, молитвенно сложив ладошки перед грудью, обратился ко мне с маловразумительным лепетом, в котором я разобрала только «честным словом клялся» и «на коленях ползал». На этих словах его, видимо, заклинило, и он рухнул на колени передо мной. Я, правда, не поняла, это он хотел продемонстрировать наглядно, как он вымаливал «Талию», или решил, что в этой позиции ему будет легче договориться со мной. Пришлось рявкнуть на него и пригрозить выгнать, если он не сядет на стул и внятно не ответит на мои вопросы.

Неуверенно поглядев на Веру, которая поддержала меня, добавив пару довольно злобных замечаний, Игорь резво вскочил с пола и послушно устроился на стуле, аккуратно сложив руки на коленях. Ну просто зайчик!

— Итак, — я старалась говорить четко и без эмоций, как учитель, объясняющий условие задачи. — Из вашей галереи с выставки похищена довольно ценная статуэтка работы Осипова, изображающая одну из муз, а конкретно Талию.

Игорь горестно закатил глаза и кивнул. Вера молча достала сигарету и щелкнула зажигалкой.

— «Талию» на время выставки вам предоставили из частной коллекции…

— У меня все бумаги оформлены. — Игорь аж подпрыгивал от усердия, но встать со стула не решился. — В нашем деле все должно быть аккуратно до мелочей… Страховка оплачена, все квитанции я сохранил… Кому она нужна, эта страховка! Я же клялся, честное слово давал — две недели, и я возвращаю «Талию» хозяину, — он схватился руками за волосы, но выдергивать их пока не стал. — Мне же дальше с людьми работать, кто же мне что даст, если у меня экспонаты пропадают!

— А я тебе говорю, что это твоя Людмила постаралась. — Жесткий тон Веры совершенно не вязался с ее расслабленным видом. Дамочка полулежала в кресле, в руке сигарета, глаза полузакрыты. — Она на это вполне способна.

— Но, Верочка, это совершенно, абсолютно невозможно! Она ни вчера, ни сегодня даже не заходила в галерею! И потом, сама подумай, зачем ей это нужно?

— А кто тебе угрожал, что устроит такую гадость, которую ты на всю жизнь запомнишь? Кто говорил, что ты еще слезами умоешься, не она, что ли! — огрызнулась Вера. — У нее хватит ума всю выставку утащить.

— Но ее же не было! — плачущим голосом завопил Игорь. — Она не приходила в галерею и не могла взять «Талию».

— Можно подумать…

— А ну кончайте галдеть! — Мне тоже пришлось несколько повысить голос, иначе эта парочка меня бы просто не услышала. — Значит, вы хотите нанять меня, чтобы я до закрытия выставки нашла украденную статуэтку…

Поскольку я не сводила глаз с Игоря, он молча закивал, преданно глядя мне в глаза. Интересно, насколько он платежеспособен. Несмотря на Веркину протекцию, бесплатно работать я не стану.

— Мой тариф двести долларов в день.

— Ого! — В голосе Веры отчетливо прозвучало уважение.

— Если вы согласны… — снова обратилась я к Игорю и остолбенела. Он вскочил и торопливо вытряхивал на стол содержимое бумажника. Стодолларовые и пятисотрублевые банкноты уже образовали в центре стола впечатляющую кучку. Беззвучно шевеля губами, он стал выворачивать карманы. Вместе с каким-то бумажным мусором, скрепками и начатым пакетиком жвачки на стол полетели купюры помельче. Наконец Игорь выгреб горсть мелочи, с недоумением на нее посмотрел и торопливо высыпал в общую кучу. Все это он стал тщательно сгребать в мою сторону с уверениями, что «на все согласен»!

— Все, что есть, — бормотал он. — Отдам все, что есть, только найдите «Талию».

Я примерно оценила стоимость этой кучи и покачала головой. Да, не слабо живут владельцы выставочных галерей, если, выходя поутру из дома, кидают в карман пару штук баксов на мелкие расходы! Могла бы и увеличить гонорар, вполне выдержал бы. Ладно, пусть пока будет так, посмотрим, как дело пойдет. Набрала из кучи десять тысяч пятисотрублевками.

— Это мой аванс. Если мне потребуются еще деньги, я вам сообщу.

— Я понимаю, я понимаю, — торопливо соглашался Игорь.

— По окончании работы я выпишу счет, с учетом всех расходов, и вы расплатитесь. А теперь убирайте свои сокровища с моего стола. Раз я берусь за дело, то прежде всего мне нужна от вас точная и полная информация. Рассказывайте всю правду, ничего не утаивая…

Надо отдать ему должное, несмотря на свой нелепый внешний вид, соображал Игорь хорошо и собираться умел моментально. Как только он уяснил, что время заламывания рук и закатывания глаз кончилось, он снова превратился в энергичного бегемота и стал очень толково излагать подробности.

— Вчера все было как обычно, ничего особенного… Выставку мы закрываем в шесть, уборщица прошлась шваброй, там было в общем чисто, у нас не особенно много народу бывает… Ну, мы с Петечкой еще посидели некоторое время в кабинете, поговорили о делах. Потом позвонила Люда, моя жена. — Он бросил взгляд в сторону Веры. Она сосредоточенно наблюдала за дымком от своей сигареты. Я подала ей пепельницу. Игорь прокашлялся и продолжил: — Так вот, Люда была недовольна, потому что к нам должны были прийти гости и я обещал вернуться пораньше. Я быстренько собрался и убежал, а Петечка остался, чтобы все закрыть.

— Кстати, Игорь, — перебила я его, — а почему он Петечка? Вроде уже давно не мальчик? Неужели он хотя бы до Пети не дорос? Я уж не говорю про Петра.

— Почему? — Игорь с недоумением посмотрел на меня и пожал плечами. — Бог его знает. Как-то так повелось: Петечка да Петечка. Не знаю, я как-то не задумывался.

— Ладно, это я так спросила, из любопытства. Значит, Петечка остался закрывать.

— Совершенно верно. Он прошелся по залам, проверил, все ли нормально, запер двери и включил сигнализацию. Потом отметился у охраны, сдал ключи. Мы ведь занимаем не все здание, на втором этаже еще конторы есть, так что охранник у нас общий, сидит у входной двери. Значит, Петечка расписался и спокойно ушел домой. А сегодня утром Елена Александровна…

— Извините, Елена Александровна — это кто?

— Наша служащая. Собственно, она у нас и кассир, и смотритель зала, и секретарь, и экскурсовод — по необходимости. Прекрасная женщина и очень добросовестная. — Тут он почему-то снова посмотрел на Веру. Вера с безучастным лицом разглядывала свои наманикюренные ногти. — Так вот, утром Елена Александровна сама открывает зал и, если есть посетители, занимается ими. Сегодня, как всегда, она отключила сигнализацию, открыла дверь и вошла в зал, чтобы форточки открыть, проветрить, цветочки полить… Она, конечно, сразу увидела, что «Талии» нет…

Игорь вздохнул, вытащил из кармана носовой платок и стал вытирать лоб. Я молча ждала продолжения.

— Она сначала растерялась, а потом позвонила мне и Петечке. Петечка раньше прибежал — он совсем рядом живет. И вот мы все собрались, стоим, а ее… нет. Исчезла неведомым образом. Тут я про вас вспомнил, я имею в виду вашу работу, ваш большой опыт, ваши успехи в этом деле и понял, что если кто-то сумеет сделать чудо, то только вы, Татьяна. Вы понимаете? Заехал к Вере, и вот мы вместе — к вам.

Маслов явно и откровенно льстил. Ничего он не знал ни о моей работе, ни о моем опыте, ни о моих успехах. И Вера ему ничего толкового сказать не могла. Она и сама ничего не знала. Видно, надеялся лестью подхлестнуть мое самолюбие. И напрасно. На недостаток самолюбия я не жалуюсь, самолюбия у меня и так вполне достаточно.

— В милицию сообщили?

— Что вы! — Игорь замахал на меня платком, который продолжал держать в руке. — Я, конечно, целиком и полностью доверяю нашей родной милиции, но сроки и огласка — вот что меня волнует! Мне нужно вернуть «Талию» до закрытия выставки, и, самое главное, чтобы никто об этой пропаже не узнал. Вы представляете, что будет с моей репутацией, если поползут слухи, что с моих выставок экспонаты воруют! Между прочим, сейчас я числюсь очень надежным партнером, с которым можно иметь дело. На взаимовыгодных условиях, — гордо подчеркнул он и тут же скис. — А теперь… меня занесут в черный список. И все — репутация, карьера, все будет кончено!

Он снова пустил в дело платок, потом поднял на меня умоляющие глаза.

— Таня, вы понимаете, что на вас вся надежда? На вас, и только на вас. Мое будущее сейчас в ваших руках!

Черт знает почему, но мне нравился этот человек. Было в нем какое-то трогательное обаяние, так что я сказала ему очень мягко:

— Я постараюсь, Игорь. Очень постараюсь. Сами понимаете, обещать можно все, но не все можно выполнить… Я сделаю все возможное. И думаю, что кое-какие шансы у нас есть. А теперь скажите, подозреваете вы кого-нибудь?

— Да кого же? — горестно всплеснул руками Игорь. — Bсе же свои, все вокруг галереи кормимся.

— Дома, под кроватью посмотри, — буркнула Вера.

Игорь вскочил со стула и шагнул к ней.

— Я прошу тебя, Вера! — крикнул он неожиданно тонким голосом. — Я прошу тебя, перестань обвинять Людмилу черт знает в чем! В конце концов, я прожил с этой женщиной четырнадцать лет и знаю ее лучше, чем ты. — Игорь обернулся ко мне и горячо продолжил: — Мало ли что она там угрожала… Да, она женщина горячая и энергичная. Когда она сердится, то наговорить может всякого! Но украсть, да еще так, нет, Люда не способна на такое. Она кристально честный человек…

Вера из своего кресла фыркнула. Я поторопилась прекратить разгорающуюся ссору.

— Понятно, — громко сказала я нарочито спокойным голосом. — О Людмиле мы поговорили. Вера, я приняла к сведению и твое мнение, теперь надо обсудить остальных. Елена Александровна?

Способность Игоря моментально концентрироваться начала меня восхищать. Он уже взял себя в руки и не задумываясь отрицательно покачал головой.

— Невозможно. Она уходит ровно в шесть, а в это время «Талия» была еще на месте. Я сам видел ее в полседьмого, перед уходом. А снова Елена Александровна пришла в галерею только утром. «Талии» к этому времени уже не было.

— С ее слов, — уточнила я.

— Как же я могу ей не верить! Так ведь… э-э-э… так ведь кого угодно можно заподозрить, — растерялся Игорь. — Петечка у нас оставался последним. Значит, он мог взять «Талию», когда закрывал…

— Совершенно верно, мог взять, — согласилась я. — И как вы думаете, взял он ее?

— Ерунда какая-то, чепуха и глупость! Не мог Петечка взять «Талию». Понимаете, он работник нашей галереи. Он ее любит, он ее бережет. И, вообще, зачем ему «Талия»? Куда он ее денет? Это ведь известная скульптура. Она в каталогах есть.

— Но, судя по всему, «Талию» вполне мог украсть кто-то из людей, имеющих постоянный доступ в галерею. Как вы думаете, почему не сработала сигнализация?

— Не знаю, — Игорь растерянно развел руками. — Нам давали гарантию, что если кто-то откроет дверь или окно, то сигнализация непременно сработает.

— А ведь не сработала.

— Не сработала… Может быть, в ней что-то сломалось. Знаете ли, когда дают гарантию, это еще не значит, что ничего не сломается. У нас гарантия обеспечивает только бесплатный ремонт, да и то не всегда.

— Согласна. Сигнализацию мы проверим. Ночью кто-нибудь в галерею приходил? Из своих или чужой?

— Охранник говорит, что никого не было.

— И это проверим. Какие-нибудь следы взлома?

— Откровенно говоря, я особенно не смотрел, не до этого было.

— Понятно, — значит, первым делом проверю окна и двери. — Еще что-нибудь пропало из галереи?

— Э-э… Кажется, нет. Честно говоря, когда я понял, что исчезла «Талия», то об остальных экспонатах как-то даже не подумал… Понимаете, «Талия» все-таки самое ценное. Но вроде все остальные работы были на своих местах.

— Что же, пока ясно только то, что ничего не ясно. — Я встала. — Значит, у нас в запасе неделя?

— Неделя. — Игорь опять жалобно посмотрел на меня. — Но хотелось бы получить «Талию» раньше. Понимаете, Татьяна, пойдут слухи… огласка… все это для меня равносильно катастрофе.

— Понятно. Начинаем работу. Поехали.

— Куда? — Очевидно, Игорь считал, что я его статуэтку буду искать у себя в комнате.

— На место преступления, куда же еще. Кстати, Игорь, не переживайте так по поводу моих вопросов о Пете и Елене Александровне. Моя работа — отыскать вора и статуэтку. По элементарным правилам сыска и всем существующим инструкциям я должна подозревать абсолютно всех, от кошки, которую прикармливает уборщица, до вас и вашей дорогой супруги включительно.

— И меня? Но как же… — Игорь так растерялся, что даже не стал обижаться. Вера наблюдала за ним с мрачным удовлетворением.

— Я тоже под подозрением, — усмехнулась она, — так что ты в большой и хорошей компании.

— Поехали, поехали, — поторопила я их. — Подозревать можно всех, но для доказательства вины нужны улики. Желательно застать преступника с украденной статуэткой в руках и собственноручно написанным признанием в содеянном, заверенным двумя свидетелями. Жаль только, что шансов на это маловато.

Игорь с Верой переглянулись и поспешили за мной.

…Аккуратная пластиковая табличка на дверях скромно, но с чувством собственного достоинства информировала: «Извините, галерея закрыта по техническим причинам». Нас это, разумеется, не остановило. Нам нужна была именно закрытая галерея.

— Я велел никого не пускать, — Игорь посмотрел в сторону выставочных залов и повернул налево. — А Елена Александровна с Петечкой и ночной охранник должны ждать нас в кабинете. — Он слабо улыбнулся мне. — Я же понимаю, что вы захотите со всеми поговорить. Вот я их и предупредил.

Троица в кабинете, сидя на длинном малиновом диване, безрадостно пила чай. Уже знакомый мне Петечка, в знакомом сером джемпере, увидев нас в дверях, резко вскочил, чуть не опрокинув на себя чашку, кинулся было к Игорю, всплеснул руками, отшатнулся от него и, наконец, застыл у окна в нелепой позе. Всю эту пантомиму он сопровождал невнятным кудахтаньем. Правда, кроме меня, никто на него особого внимания не обратил. Разве что охранник. Это был немолодой, уверенный в себе мужчина, камуфляжная форма придавала ему весьма мужественный вид. Наверно, он был полковником в отставке. Сейчас в охране, кажется, ниже майора не работают. Вот этот самый полковник наградил вскочившего Петечку очень неодобрительным взглядом. На наше же появление он отреагировал весьма спокойно: поздоровался и продолжал пить чай. А вот Елена Александровна, милая женщина, похоже, прикладывающая массу усилий, чтобы не выглядеть моложе своих пятидесяти лет, — густые, с заметной сединой волосы гладко зачесаны назад и собраны в аккуратный пучочек, на лице ни следа косметики, только губы чуть тронуты бледной помадой, классического покроя серый костюм с белой простой блузочкой, — она нервничала.

Когда Игорь представил меня, щеки у нее вспыхнули, потом кровь так же быстро отлила от ее лица. Елена Александровна встала и, не спрашивая, достала из небольшого шкафчика еще три чашки и банку растворимого кофе.

— Вы чай будете или кофе? А то мы тут все больше чай пьем, а Игорь Николаевич с Верой Петровной предпочитают кофе… — Она робко улыбнулась. Голос у нее тоже был очень приятный. Я вздохнула: по законам жанра самые приятные люди в конечном итоге оказываются самыми подозрительными.

Я взглянула на банку и решила, что от того, что здесь называют «кофе», я лучше воздержусь.

— Спасибо, мне ничего не нужно.

— Таня, вам как удобнее, поговорить со всеми сразу или лучше по одному? — спросил Игорь. — Если надо, мы можем выйти. Вообще-то, у нас есть еще две технические комнаты, но это что-то вроде кладовок, там неудобно…

— Наверное, поговорим сначала все вместе. Потом я осмотрю зал. Затем еще раз поговорим, возможно, и по одному.

Охранник доброжелательно улыбнулся мне и неожиданно подмигнул. Странно, обычно люди его возраста и профессии испытывают ко мне как минимум легкую неприязнь, а как максимум — сильное отвращение. Может, ему есть что мне рассказать, вот он и доволен?

— Начнем со вчерашнего вечера. Покажите пример, Игорь.

Игорь согласился показать пример и добросовестно повторил описание своих вчерашних действий. Единственным отличием от услышанного у меня дома было то, что ему не пришлось отвлекаться на ехидные реплики Веры. Она вообще не произнесла ни слова с тех пор, как мы зашли в кабинет, только обменивалась время от времени загадочными взглядами с Еленой Александровной.

— А сегодня утром мне позвонили, и я узнал ужасную новость… — Игорь развел руками и замолчал.

— Это я звонила, — нервно дернулась Елена Александровна.

— Ясно. Теперь вы, Пе…тя, — что хотите со мной делайте, но не могу я взрослого малознакомого мужика Петечкой называть!

— А я не понимаю, что я могу вам рассказать! — взвился Петечка. Все уставились на него, и это только подлило масла в огонь. — Я считаю это оскорбительным для себя и для всех остальных сотрудников галереи! В чем нас подозревают? В чем нас обвиняют, я не понимаю? Да, я закрывал вчера галерею и утверждаю, что все экспонаты были на месте! Вы слышите, все было нормально! А потом я ушел домой. А утром мне позвонила Елена Александровна. И вы не имеете никакого права…

— Петечка, — шепотом пыталась урезонить его Елена Александровна, — не нервничайте. Не надо.

Игорь действовал более жестко. Он подошел к Петечке, положил ладони ему на плечи и заставил сесть. Беспомощно дергающийся под его руками сотрудник выглядел жалко рядом с внушительной фигурой Игоря.

— Сядь и не пыли, надо искать «Талию». — Игорь был недоволен, но голос его оставался спокойным. Этот бегемот нравился мне все больше! — Тебе велели вспомнить все, что вчера делал, вот и вспоминай. И расскажи все подробно!

Петечка, трагически вскидывая брови, рассказал, как обошел вечером зал, ничего подозрительного не заметил, запер двери, сдал ключи охраннику… Тут он возмущенно ткнул пальцем в полковника, сидевшего с видом до того довольным, что на ум невольно приходил кот, прижавший лапой неосторожную канарейку. Что это он такой довольный? Статуэтку ведь украли в его дежурство, мог бы и понервничать…

— А утром мне позвонила Елена Александровна! — теперь его палец указывал на эту милую женщину.

Елена Александровна согласно кивнула:

— Разумеется, я посчитала необходимым немедленно поставить в известность весь руководящий состав.

Она произнесла эту жуткую фразу так естественно, что я восхитилась. Что значит человек старой школы, я бы вот так не смогла!

— И нечего на меня так смотреть! — взвизгнул Петечка. А на него никто и не смотрел. Чего он так дергается, боится, что ли? Вообще, из причастных к этому делу лиц он нравится мне меньше всех. Вот только… не нравится или вызывает подозрения? Пока, пожалуй, первое, но уж очень он ведет себя, как ни крути, подозрительно! Ладно, разберемся, все еще впереди… Разберемся мы с этим нервным Петенькой, дайте только срок. Я вздохнула, пожала плечами и повернулась к охраннику. Он по-прежнему, единственный в этой компании, представлял собой солидность и уверенность. Что ж, посмотрим, чем он дышит:

— Я понимаю, что вы сидели у входной двери, но тем не менее…

— У меня есть для вас конфиденциальная информация, — прогудел он хорошим баском.

Надо сказать, впечатление его слова произвели. Елена Александровна ахнула. Игорь снова молитвенно сложил ладони перед грудью, Вера вцепилась ему в плечо. А Петечка снова вскочил с дивана и громко всхлипнул.

— Моя фамилия Симонов, Симонов Сергей Васильевич. — Полковник пожал плечами, что явно относилось к новым временам, заставившим его отказаться от звания. — Я штатный сотрудник охранного агентства «Голиаф». Наше агентство заключило договор охраны на все здание, то есть мы установили сигнализацию на всех отдельных объектах внутри здания и обеспечиваем круглосуточную охрану у входных дверей. Вчера, в девятнадцать ноль пять, сотрудник галереи Леонтьев, — Сергей Васильевич небрежно кивнул в сторону Петечки, — сдал мне ключи, что зафиксировано в журнале дежурств, — теперь он кивнул в сторону огромного гроссбуха, лежащего на столе. — То, что двери заперты и сигнализация включена, я проконтролировал лично.

— Но вчера сигнализация не сработала.

— Не сработала. — Казалось, его очень радовал этот факт. — Прошу прощения, но дальше я хотел бы разговаривать с вами наедине.

Сотрудников галереи это его желание несколько шокировало. Я невольно фыркнула, ну как же, так мило сидели, почти по-семейному, и вдруг такой пассаж… Но все приняли этот удар довольно мужественно, кроме Петечки, разумеется. Он снова что-то залопотал, замахал руками, задергался. Не обращая на него никакого внимания, Симонов встал, осторожно обошел хрупкий стол.

— Давайте пройдем в зал, — предложил он.

Мы поднялись и направились к выходу из комнаты. За нашими спинами поднялся шум. Петечка что-то кричал, остальные, похоже, его успокаивали. Я не стала оборачиваться и оглянулась, уже зайдя в зал, и то потому, что услыхала топот ног в коридоре. Как раз в этот момент мимо распахнутых дверей, словно заяц, промчался Петечка. Я пожала плечами и посмотрела на Симонова. Он махнул рукой, словно говоря: «Что с него взять!» — и подвел меня к стене, на которой висела большая искусственная лиана.

— Прежде всего я хочу сказать, Татьяна Александровна, что наша фирма довольно давно имеет дело с подобными небольшими организациями. И у нас накопился некоторый опыт работы с ними. Дело в том, что рано или поздно, если есть что стянуть, сотрудники начинают воровать. — Он развел руками, сожалея о порочности человеческой натуры. — Время от времени у нас из-за этого возникали сложности и различные конфликты. В конечном итоге мы, чтобы облегчить жизнь себе и тем, кто разбирается потом в этих кражах, милиции или вашему брату, частному сыщику, — он снова дружески мне улыбнулся, — стали применять небольшую хитрость. Вот эта штука начинает работать сразу, как только включают сигнализацию.

Симонов встал на цыпочки, поднял руку и отодвинул лиану в сторону. На меня уставился миниатюрный глазок видеокамеры.

— Вот это да! — ахнула я. — А Маслов не знает?

— Видите ли, — он пожал плечами, — были прецеденты, когда руководитель тоже злоупотреблял положением… Так что эта часть нашей работы не афишируется. Невидимый фронт…

— Вы хотите сказать, что мы просто-напросто просмотрим пленку и увидим преступника, который ворует «Талию»!.. — До чего же техника дошла, ну, Танька, если и дальше так пойдет, то через год-другой без работы останешься, это точно. — А с этого места хорошо будет видно? — на всякий случай уточнила я.

— Так здесь ведь несколько камер, — сказал Симонов, не уточняя, правда, сколько и где они спрятаны. По крайней мере лиан на стенах больше не было. — Ведется перекрестная съемка. Так что, я думаю, все будет видно хорошо.

Он с легкой усмешкой наблюдал за тем, как я верчу головой, пытаясь отыскать остальные камеры. Потом осторожно тронул меня за плечо.

— Пленки сейчас у нас, в лаборатории. Я позвонил туда, попросил, чтобы сделали фотографии: первые в момент включения камер, остальные с шагом в один час. И последний снимок, когда Елена Александровна выключила сигнализацию. После этого камеры отключились. Посмотрите фотографии, и все станет ясно.

— А если кража произошла в промежутке между этими часами?..

— Никаких проблем, Татьяна Александровна, — успокоил он меня. — Если возникнут какие-нибудь неясности, посмотрим пленки. У нас все на уровне… А сейчас, извините, мне надо идти. Через пятнадцать минут в агентстве совещание. Опаздывать не могу.

— Дисциплина у вас, — с уважением отметила я.

— Обязательно, — подтвердил полковник. — Если дисциплины нет, люди расслабляются, а в нашем деле этого допускать никак нельзя, сами понимаете, одно дело делаем, — это он признал во мне своего человека, потому и вел себя так располагающе. — Если ко мне вопросов нет, то я пойду. Через двадцать минут у вас здесь будет курьер. Примете пакет с фотографиями и распишетесь.

Вопрос-то у меня как раз был. Широко рекламируемое чудо техники — сигнализация — почему-то не сработала. Тому, на мой взглад, могли быть две причины: или она испортилась, или ее отключили. А может быть, она сработала, а мой бдительный и дисциплинированный полковник не услышал. Отлучился в это время куда-нибудь по своим личным делам? Такой вот интересный у меня был вопрос.

— Как вы думаете, Сергей Васильевич, почему сигнализация не сработала. Она у вас исправна?

— А вот этого, Татьяна Александровна, я понять не могу. После происшествия я ее лично проверил: с сигнализацией все в порядке. При открытии двери или окна должна была сработать. Но не сработала. Фантасмагория какая-то. С этим надо разбираться.

— Отключить ее на время кражи никто не мог?

— Ни в коем случае. Я как раз сижу возле нее.

— А вы никуда во время дежурства не отлучались? Хоть ненадолго, на пару минут? Вспомните, пожалуйста.

Вот тут я его достала. Этим вопросом я его явно обидела. Из добродушного и доброжелательного собеседника мой полковник мгновенно превратился в сухого формального служаку.

— На дежурстве, Татьяна Александровна, я никуда не отлучаюсь. Никогда! — И было в его словах столько достоинства, что я немедленно поверила. Мне даже стало неудобно. Теперь этот вопрос показался мне глупым и бестактным.

— Простите, Сергей Васильевич, если я была слишком назойлива. Вы как никто должны меня понять, работа у меня такая. Она иногда требует задавать неприятные вопросы. Спасибо вам большое. — Я пожала ему руку. — А если мне потребуется ваш совет, как мне вас найти? Или если пленки понадобятся, где ваше агентство?

Теперь он смотрел на меня уже не так сурово. Очевидно, благотворно подействовали мои слова о «работе» и о том, что она «требует». «Работа» была для него понятием серьезным, и на ее требования обижаться не следовало.

— На столике дежурного, под стеклом, все адреса и телефоны.

На этом мы распрощались, и я осталась одна.

Здорово все-таки получилось, что у них здесь камеры стоят. О такой удаче я и мечтать не могла. Еще едва-едва приступила к расследованию, а дело это уже, кажется, можно считать законченным. Причем все оказалось так просто. Даже скучно как-то… Осмотреть, что ли, пока место преступления, все равно надо ждать курьера…

Считается, что осмотр места преступления дело чрезвычайной важности. Так оно иногда и бывает. Случается даже при этом обнаружить такое, что здорово помогает в дальнейшей работе. Но чаще всего после осмотра места преступления оперативник уходит в великом унынии. Вместо разгадок во время осмотра возникают десятки новых вопросов, ответы на которые получить совершенно невозможно. А от вещественных доказательств, если их удается обнаружить, как правило, никакого толка.

Я добросовестно осмотрела подставку, на которой стояла «Талия», и никакого намека на личность похитителя не обнаружила. Потом я три раза обошла вокруг этой подставки, чтобы убедиться, что и на полу преступник не оставил никаких следов.

Убедившись в этом, я занялась осмотром окон и поняла, что окна эти не открывали по крайней мере полгода. Между двойными рамами пыли накопилось столько, что репу сеять можно. А больше осматривать в галерее было нечего: уж очень здесь было скудное поле для деятельности умного частного детектива.

Собственно, я и не рассчитывала найти что-нибудь важное, так что и не была разочарована. И осматривала все это для порядка, из профессиональной добросовестности. И чтобы время убить. А в действительности ожидала курьера с фотографиями, на которые и возлагала все надежды.

И вот он наконец явился. Молодой симпатичный блондин с голубыми глазами, тоже в камуфляже. Он лихо козырнул и пожелал удостовериться, что я именно и есть Татьяна Иванова. Дисциплина у них действительно основательная. Удостоверившись, что я — есть я, он отдал мне пакет из плотной коричневой бумаги. Потом попросил расписаться в получении, снова козырнул и убыл.

Я вынула из конверта стопку фотографий и положила на подоконник. На верхнем снимке в углу было пропечатано время съемки — девять часов четырнадцать минут. Почти в центре крупным планом была запечатлена пустая подставка с аккуратной табличкой «В. Осипов. „Талия“. 1896 г.». Ага, в девять четырнадцать Елена Александровна отключила сигнализацию и открыла дверь. Я взяла следующую фотографию. Изображение на снимке было то же, только цифры в углу были другие — восемь ноль пять.

— Найдите десять отличий на этих двух картинках, — вздохнула я, положив их рядом.

Я не стала рассматривать все фотографии по порядку: чувствовала, что главное должно быть в начале, а не в конце. И хотела побыстрей увидеть это главное. Так что я тут же достала нижний снимок, сделанный в момент включения сигнализации.

Да-а… Не то чтобы я этого совсем не ожидала, но все-таки… Цифры в углу — девятнадцать ноль пять. А «Талия»… Нет никакой «Талии». Пустая подставка с красивой табличкой «В. Осипов. „Талия“. 1896 г.» Точная копия всех последующих фотографий. Снимок сделан в тот момент, когда Петя закрыл дверь и включил сигнализацию. Ай да Петечка, ай да помощничка пригрел Игорь на своей широкой груди! Значит, когда закрывал, все было на местах? Я не слишком аккуратно сгребла снимки и запихала их обратно в конверт. Куда он там побежал, этот Петечка? Что-то у меня возникло сильное желание задать ему пару вопросов!

В кабинете были только Игорь и Елена Александровна. Они сидели на диване и что-то тихо обсуждали. Когда я вошла, оба повернули головы и напряженно уставились на меня.

— А где Вера? — Я спросила машинально, просто потому, что оставила человека в комнате, а вернулась, его нет.

— К Петечке пошла. Может, сумеет поговорить с ним… — грустно ответила Елена Александровна и пожала плечами. — И что это на него нашло? Перенервничал, наверное. Он благоговейно относился к «Талии» и очень расстроен ее пропажей.

— Понятно, а вообще-то он у вас всегда спокойный, выдержанный, голоса никогда не подымет, — сочувственно покивала я. Она улыбнулась. — Ладно, бог с ним и с его нервами, но у меня тоже возникло желание пообщаться с вашим Петечкой.

— Почему именно с Петечкой? — Игорь вскочил, хотя заглянуть мне в глаза при его росте было удобнее с дивана. — Что такое вам сказал охранник?

— Спокойно! — Я сунула руки в карманы и сурово нахмурилась. — Уясните себе сразу, Игорь. Вы, как мой наниматель, имеете право на полную и правдивую информацию по вашему делу. И вы всю эту информацию получите. Но, — я подняла палец, — только по завершении работы. Будет написан подробный отчет, в котором я дам ответы на все вопросы. К этому отчету будет приложен счет. Если же вы собираетесь непрерывно заглядывать мне через плечо и требовать объяснений, то нам лучше распрощаться немедленно. Надеюсь, вы меня поняли?

Игорь опустил голову и вздохнул. Потом привычно, как для молитвы, сложил ладошки и сказал проникновенным пионерским голосом:

— Честное слово, я больше не буду! Рта не раскрою! Говорите: к Петечке, поехали, отвезу вас к Петечке. Здесь совсем недалеко.

— Игорь, — мягко спросила я, — разве я сказала, что мы поедем вместе? В разговоре с Петечкой я вполне обойдусь без вас.

— Ну, Танечка, не прогоняйте меня, пожалуйста! Я не буду мешать, обещаю! И потом, вы же без машины. Я вас сюда привез, давайте и дальше буду за шофера. Вы же не представляете, как мне сейчас тяжело сидеть, ждать и ничего не делать!

— Но у вас есть текущая работа…

— А с этим Елена Александровна вполне справится, мы обо всем уже договорились! И потом, вы же знаете, мы временно закрыли выставочный зал. Танечка, ну я прошу, вы очень энергичная, и мне около вас как-то спокойнее… Находясь рядом с вами, я все-таки и сам что-то делаю, участвую, так сказать, в поисках!

— Только чтобы под ногами не путаться и в разговоры не лезть, — предупредила я. — Будете мешать — немедленно прогоню. А теперь поехали. С вашим Петечкой мне очень надо поговорить. И чем раньше, тем лучше.

…Действительно, заместитель директора жил недалеко. Не прошло и десяти минут, как мы уже входили в подъезд старого пятиэтажного дома.

— Какой этаж?

— Третий.

— И то слава богу. Не выношу, когда приходится карабкаться по лестнице под крышу.

Мы остановились перед железной дверью, и я позвонила. Никакой реакции, мертвая тишина.

— Может, он не домой побежал, а к Алине? — пробормотал Игорь и тоже нажал на кнопку звонка. С тем же результатом.

— К Алине? — Мои пальцы сами потянулись к массивной ручке и повернули ее. Дверь легко, без скрипа, качнулась, я тут же отдернула руку.

— Что, не заперто? — удивился Игорь. Все-таки не зря я с первого взгляда окрестила его бегемотом, такой же толстокожий. Железные двери делают не для того, чтобы держать их открытыми. А она открылась, и это настораживало. Не могу объяснить, но у меня мурашки по коже побежали. Игорю же хоть бы что…

— Свет в коридоре горит, — продолжал он удивляться и, пока я думала, как теперь быть, вошел в квартиру. — Эй, Петечка, ты дома?..

Он замер на пороге комнаты и громко икнул. Медленно повернулся ко мне, не обернулся, а именно повернулся всем телом. На пепельно-сером лице огромные испуганные глаза, бледные губы кривятся в безуспешной попытке выговорить хоть слово.

— Там, — он наконец справился с собой, хотя голос его звучал неестественно тонко, — там Петечка…

Игорь всхлипнул и прижался спиной к стене, чтобы я могла пройти мимо него по узкому коридору.

Я была уже готова к тому, что увидела. Комната размером метров двадцать казалась меньше из-за большого количества мебели, в основном книжных шкафов. Книг здесь было очень много. На небольшом свободном пространстве скорчился на полу Петечка. Лицо искажено странной гримасой: отчаяние, удивление, гнев, испуг? Или все вместе? Джемпер в крови, на левой стороне груди, там где сердце, заметная дыра. Огнестрельное ранение…

Я вздохнула и для очистки совести коснулась безжизненной руки. Она еще не остыла, но это уже не было тепло живого человека. Я выпрямилась и оглядела комнату: в кресле у окна брошена книга, на подоконнике чашка, кожура от банана. На стуле висит женская шерстяная кофточка, стол завален бумагами, какие-то бланки, письма. На тумбочке у дивана стопка газет, блюдце, на нем пепел и окурок сигареты, испачканный губной помадой. Обыденный житейский беспорядок запущенного холостяка. Никто здесь не рылся, и вещей никто не трогал, это ясно… Только телефон кто-то ахнул об пол так, что пластмассовые брызги разлетелись по всей комнате.

Я машинально сунула руку в нагрудный карман куртки, в котором обычно держала свой сотовый. Карман был пуст. Нет у меня больше мобильника. Чертыхнувшись, я вытащила руку и снова стала разглядывать комнату. Но сколько ни тяни время, звонить все равно надо, что же теперь, бежать автомат искать?

— Игорь, — тихо окликнула я, — мобильник есть?

— Что? — Он тупо смотрел на меня.

— Ты же у нас «новый русский», крутой, — объяснила я. — Тебе положено с сотовым ходить.

— А-а… На. — Он достал телефон из кармана и снова привалился к стене. Слушая длинные гудки, я смотрела на часы, Мельников должен быть на месте. Наконец я услышала его громкий голос.

— Мельников, ты мне нужен.

— Танька! — радостно изумился он. — С чего это ты вдруг про меня вспомнила? Или труп какой нашла беспризорный?

— Точно, с первого раза угадал. Пришла к человеку поговорить по делу, а он лежит с дыркой в сердце и на вопросы отвечать отказывается. — Все-таки мой голос немного дрожал.

— А ч-черт! Ты там одна?

— Нет. Со мной начальник покойного.

— Ладно, сидите где-нибудь в уголке, сейчас приедем. И руки держите в карманах, а то залапаете все вокруг, замучаемся ваши отпечатки выделять.

— Не учи. Ты приезжай побыстрей.

— Ничего, напомнить никогда не лишнее. А то ты там расслабилась на вольных хлебах да без начальства… — Он тоскливо вздохнул. — Эх, Танька, если бы ты знала, какой вечер ты мне испортила! Дернуло же тебя этот труп найти.

— Я что, нарочно? Мне он, можешь поверить, тоже живой больше пригодился бы.

— Рассказывай теперь. — Андрей повесил трубку.

Бледный Игорь не шевелясь стоял у стены. Мне пришлось самой засунуть телефон во внутренний карман его пиджака, он все еще находился в полуобморочном состоянии.

— Пойдем, — я ухватила его за рукав и поволокла на кухню, — посидим здесь.

Он покорно шел за мной, а я чувствовала себя буксирчиком, который тащит тяжелую баржу. Наконец он рухнул на табурет, поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях.

— Вот так-то, господин Маслов, — грустно сказала я, — напросился ты со мной на свою голову. А то сидел бы спокойно с Еленой Александровной, пил бы кофе…

— Таня, — голос Игоря звучал глухо, — у тебя что, всегда вот так?..

— Через раз, — усмехнулась я. — Что ж ты думаешь, я так по трупам и гуляю все время? Как правило, мои дела гораздо проще — ребенка, сбежавшего от любящих родителей, отыскать, вещичку какую-нибудь пропавшую найти, мужа загулявшего, — я нежно погладила его по плечу, — выследить…

— Чего меня выслеживать, — нервно дернулся под моей рукой Игорь. — Я вот он, весь тут.

— Уговорил, не буду я за тобой следить, — согласилась я. — А что касается Петечки, то теперь ясно, что влип он в очень гадкую историю. И вероятность того, что это не он украл «Талию», стремится к нулю с потрясающей скоростью.

Игорь убрал ладони от лица и уставился на меня.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— В общем, да. Понимаешь, я не то чтобы сразу заподозрила его, но мне очень не понравилось, как он себя вел сегодня. Эта его истерика, убежал почему-то… А потом охранник передал мне фотографии, ты не в курсе, там в систему сигнализации встроена видеокамера. Подробности не имеют значения, главное, что на снимке, сделанном в момент включения сигнализации, «Талии» уже не было.

— Петечка? — не поверил Игорь.

— А ты можешь предложить другой вариант? — спросила я. — Поэтому я и хотела с ним встретиться. А теперь у меня нет никаких сомнений, что кража — его рук дело.

— Тогда она здесь, — встрепенулся Игорь, — надо же ее найти. Пойдем! — И он попытался встать…

— Сиди смирно! С ума сошел. На месте убийства посторонним людям искать ничего нельзя, — стала я его просвещать. — Иначе они из свидетелей превращаются в преступников. Да и нет ее уже здесь наверняка.

— Я не посторонний. «Талия» моя! Ну, то есть не моя, а под моей ответственностью она находится, и я должен ее забрать!

Эх и клиентом наградила меня судьба…

— Мы с тобой здесь сейчас самые посторонние. Не посторонним является убийца, — продолжила я криминальный ликбез.

— А может быть… — не унимался клиент.

— Да ничего не может быть! Ты что думаешь — Петечку убили из-за того, что кому-то его пыльный джемпер не понравился? — Под моим суровым взглядом оживившийся было Игорь снова сник. — На сто процентов уверена, что «Талию» ему заказали. А дальше — одно из двух. Или заказчик приехал незадолго до нас, забрал статуэтку и убил исполнителя, чтобы оборвать след. Или Петечка передал «Талию» еще вчера, а сегодня после нашего разговора запаниковал и сам связался с заказчиком. Возможно, попробовал вернуть украденное.

— И его за это убили? Чтобы не мешал?

— Вот-вот, чтобы не мешал и не выдал заказчика. Видишь ли, Игорь, когда нервные интеллигентные люди пытаются заняться преступным бизнесом, это для них, как правило, кончается очень скверно. В лучшем случае их сажают в тюрьму, в худшем — убивают. Можешь мне поверить.

— Преступным бизнесом? — тупо повторил за мной Игорь. Видно, личность Петечки у него с этим понятием никак не увязывалась.

— А ты думал, он украл «Талию», чтобы у себя на комоде ее поставить и любоваться?

— У него комода нет…

— О господи, Игорь, ты сам слышишь, что ты говоришь? И вообще, сейчас сюда приедет милиция, начальник группы — Мельников, мы с ним когда-то работали вместе. Я считаю, что в данной ситуации он должен знать подробности дела.

— А я что, против? Ему же убийцу искать, я так понимаю.

— Нам тоже надо его искать, статуэтка у убийцы, я уверена.

— О-ох! — Игорь обхватил руками голову. — Теперь все погибло. Кражу еще можно было как-то скрыть, а Петечкину смерть не скроешь! Тань, — теперь он смотрел на меня с надеждой, — найди «Талию», а? Я же обещал человеку вернуть, ну что ему эта страховка, ему «Талия» нужна!

Наши тихие посиделки были прерваны топотом ног на лестнице. Мельников, ввалившийся в квартиру во главе опергруппы, смерил нас тяжелым взглядом:

— Здесь сидите? Молодцы! Убийца не забегал покаяться? А может быть, вы сами его пристукнули? Признавайтесь! Зачтем как добровольную явку с повинной.

Ну и шуточки у этого Мельникова. Хорошо, я привычная, а Игорь слегка остолбенел от его юмора.

— Семенов, — не умолкал мой Мельников, — быстро организуй понятых! Всем остальным — по местам! Я пока свидетелей потрясу…

Дальше дело покатилось по накатанной колее. Мы с Игорем дали показания, потом у него взяли отпечатки пальцев. От моих пальчиков Мельников небрежно отмахнулся:

— Этого добра у нас навалом. Показывайте лучше, где вы здесь наследили.

Мы старательно перечислили все, до чего дотрагивались, Андрей внимательно слушал и кивал головой.

— А выключатель в коридоре? — резко спросил он, когда мы закончили. Я посмотрела на Игоря.

— Я не трогал, — испуганно ответил он. — Когда мы зашли, свет уже горел.

— Ладно, — миролюбиво кивнул Андрей. — Ну что, пошли, посмотрим.

Мы зашли в комнату. Тело Петечки уже убрали в пластиковый мешок и унесли, остался только меловой силуэт на полу. Проходя мимо, Игорь покосился на него с плохо скрываемым страхом. Вообще-то держался мужик, с учетом всех обстоятельств, прекрасно. Хотя время от времени ужас накатывал на него парализующей волной, он оставался вполне вменяемым и не потерял способности мыслить. Были у меня знакомые, которые в подобной ситуации просто рассыпались на составные части. От этих размышлений меня отвлек голос Мельникова.

— Танька, ты откуда звонила? — спросил он, глядя на телефонное крошево на полу.

— У Игоря сотовый.

— Ясно. А зачем же они хороший телефон разгрохали? Этого я понять не могу.

Интересно, значит, все остальное он понимает. Мне бы его оптимизм.

— Товарищ Маслов, вы можете дать нам некоторые сведения о покойном? — не теряя темпа, продолжал Мельников. — Например, один он жил или нет. Судя по вещам, у него часто бывала женщина.

— Как это? — По тону вопроса чувствовалось, что Игоря опять заклинило. Кажется, я поторопилась хвалить его за самообладание.

— Понимаешь, в комнате имеются типично женские вещи, кофточка вон висит, губная помада валяется, значит, женщина здесь бывает достаточно часто. — Мои объяснения, кажется, доходили до его сознания. — Но если бы она жила в этой квартире, то ее вещей было бы гораздо больше. Вспомни, сколько барахла твоей жены у тебя по дому разбросано.

— А, так это Алина. — Глаза Игоря прояснились. — Они не то что живут вместе, а так… то он у нее переночует, то она у него. Им, наверно, так больше нравится.

— Говоришь, Алина? — Вот это меня удивило. Конечно, я видела их вместе на выставке, но всерьез считать, что Петечка и это неземное создание могут оказаться вместе не только по воле случая, но и по обоюдному желанию… Каких чудес только на свете не бывает.

Тем временем Андрей записал адрес Алины, задал Игорю несколько вопросов о ней, потом дал нам подписать протокол и глубоко задумался. Я посмотрела на усталое, осунувшееся лицо Игоря и посоветовала:

— Придешь домой, выпей полстакана коньяку и ложись спать. Тебе сегодня туго пришлось.

— Фирменное успокоительное а-ля Иванова, — очнулся Андрей. — Таньк, а как ты дозу определяешь, исходя из живого веса или по количеству увиденных трупов?

— Язва ты, Андрюша, — вздохнула я. — И чем дальше, тем хуже становишься.

— Еще бы! Без твоего-то облагораживающего влияния… Ладно. — Он полез в карман за сигаретами. Мы закурили, и Андрей, задумчиво глядя куда-то поверх моего плеча, продолжил: — Я так понял, что в кои-то веки ты решила не бегать от меня и не морочить мне голову, а честно поделиться информацией.

— Пожалуй, совсем честно не получится… Но в целом все правильно. Мне нужна статуэтка, тебе нужен убийца. Есть прямой смысл обмениваться новостями и шевелить мозгами вместе. — Я ностальгически улыбнулась. — Когда-то у нас это неплохо получалось.

— Это точно. — Улыбка Андрея была отражением моей. — Ладно, с лирикой закончили, взаимоотношения выяснили. Расскажи-ка ты мне, какое впечатление на тебя произвел покойный при жизни. Ты ведь успела с ним познакомиться?

— Угу. — Я задумалась, как точнее описать ту неприязнь, которую вызвал у меня Петечка с первого взгляда.

Потом мы с Андреем еще раз прошлись по всей истории с кражей, он внимательно просмотрел фотографии, подумал и согласился:

— Да, похоже, что, кроме него, эту самую музочку больше некому было увести. И знаешь, мне кажется, он отдал ее вчера. Вряд ли она еще была у него в руках сегодня… Он, должно быть, здорово напугался после встречи с тобой днем. После того вашего разговора в галерее он никому не отдал бы «Талию». Сунул бы потихоньку фигурку в мусорный бачок, уборщица ее завтра бы нашла, и списали бы все на чей-то дурацкий розыгрыш.

Ребята закончили работать в квартире и тихо рассосались по соседям, узнать, не видал ли кто чего подозрительного. Игорь скромно съежился в уголке дивана. Мне показалось, что он задремал.

— Кстати, у меня такое ощущение, что сегодня Алина была здесь утром или даже ночевала — уж присутствие женщины от меня не скроешь. Чашки на кухне, кофе явно пили двое… И кофта эта вряд ли долго здесь висит. Он убрал бы ее куда-нибудь.

Андрей согласно кивнул, глядя за мое плечо, и я продолжала рассуждать:

— Если только он не пил кофе с убийцей…

— Не думаю. Ты говоришь, что с того момента, как он убежал из галереи, и до того, как вы сюда явились, прошло около часа. На то, чтобы добраться до дома, назначить встречу, дождаться убийцу, поссориться с ним и на сам факт убийства времени вполне хватает, но на то, чтобы еще и кофейком побаловаться, уже нет.

— А если они не ссорились?

— Тогда тем более. Зачем убийце кофе пить, он ехал убивать. Пришел, застрелил, ушел. Чего лишнее время светиться? Ты правильно сказала, кофе покойный пил скорее всего с Алиной. Слушай, Танька, у меня другой вопрос. — Андрей наконец перевел взгляд на меня. — Маслов вроде сказал, что Алина не курит…

— Сказал, ну и что?

— А откуда тогда это? — Не вставая, он дотянулся до тумбочки и взял в руки блюдце с окурком.

Вот, оказывается, на что он таращился последние пять минут. Да, тут у меня промашка вышла. На этот окурок я внимания не обратила, а должна была. Плохо, Татьяна Александровна, очень плохо. Теряете нюх.

— И судя по следам помады… — Андрей внимательно посмотрел на мои губы, я молча показала ему кулак, он ухмыльнулся и продолжил: — Этот окурок не может принадлежать безвременно усопшему.

— Значит, или Алина закурила на нервной почве, или к Петечке забегала еще одна дама.

— Забегала покурить? Больше во всем Тарасове места не нашла, чтобы сигарету выкурить?

— Мало ли. Ты же знаешь, что у нас, у дам, разные причуды бывают.

— Танька, ты не финти! — Андрей насупился. — Говори, знаешь, чей окурок?

— Нет, честно, не знаю. Да не смотри ты на меня так, не вру я!

Мельников еще несколько секунд буравил меня глазами, потом вздохнул:

— Ладно, поверю на первый раз. Но смотри у меня!..

Он встал — два метра обаяния, — лениво потянулся. Взглянул на прикорнувшего в уголке дивана Игоря.

— Шли бы вы, ребятки, отсюда. Проку от вас больше никакого, только толпу будете создавать.

— И пойдем, все равно здесь ничего интересного уже не ожидается. — Я потрясла Игоря за плечо. — Игорь, вставай! Этот грубиян Мельников нас прогоняет, говорит — ты храпишь слишком громко, мешаешь ему анализировать обстановку.

Он дернулся, ошалело захлопал ресницами, потом медленно, шумно выдохнул.

— А мне показалось… — Игорь сглотнул. — А я подумал, что мне это приснилось.

— Увы! — Андрей с неожиданным сочувствием посмотрел на него. — Это не кошмар, а гораздо хуже. Это, к сожалению, наша обычная жизнь, трудовые, так сказать, будни.

— Философ, — покосилась я на него и снова дернула Игоря. — Поднимайся! Сказано — пошли, значит, пошли.

Мы уже подходили к дверям, когда Мельников окликнул меня:

— Тань!

Я обернулась. Он стоял, величественный, как статуя Командора, правая рука вытянута вперед, указательный палец направлен на меня. Я немедленно отрапортовала бодрой скороговоркой:

— Как только что-то увижу, услышу, узнаю, пронюхаю, немедленно звоню тебе!

— То-то. — Он удовлетворенно кивнул.

— Только я рассчитываю, что и ты будешь со мной делиться, мало ли что твои ребята накопают.

— Звони… — неопределенно улыбнулся Андрей и махнул рукой. — Ладно, Татьяна, все, проваливай!

На улице темнело. Все-таки до лета еще далеко, восьми часов нет, а уже сумерки.

— Тебя домой отвезти? — спросил Игорь, когда я забралась в машину.

— Не-а. — Ремень безопасности перекрутился, и меня это раздражало. Игорь равнодушно ждал, пока я устроюсь. Похоже, у него сработал некий нервный предохранитель и заблокировал все эмоции. — Надо работать, отрабатывать твои баксы. А для визитов еще не поздно, так что поехали к Алине… Она далеко отсюда живет?

— Да нет, не очень. — Он включил зажигание, и мы медленно вырулили со двора.

Алина жила в старой двухподъездной девятиэтажке. Въезд во двор был перегорожен здоровенной каменной плитой, и машину пришлось оставить на небольшом асфальтированном пятачке между домами.

Есть какая-то необыкновенная прелесть в этих старых дворах: верхушки тополей качаются на уровне пятого этажа, около самого толстого дерева стоит грубо сколоченный деревянный стол. Лет тридцать назад здесь по вечерам играли в домино, а теперь это наверняка клуб местных алкашей. В центре двора, конечно же, находилась огороженная невысоким штакетником крохотная детская площадка — пара качелей, грибок-песочница и облезлая карусель. Несмотря на то что уже почти стемнело, там все еще копошилась какая-то мелкота, и мы шли по двору под аккомпанемент их воплей и радостного визга.

Лампочка над подъездом уже горела, так что три старушки, сидевшие на лавочке, имели полную возможность бдительно изучить нас с Игорем. Забавно, но внутри подъезда света уже не было. Я достала зажигалку, и с ее помощью мы кое-как добрались до лифта. Это скрипящее и дребезжащее чудо не вызвало у меня никакого доверия, но я уже успела выяснить, что Алина живет на седьмом этаже. Подниматься на седьмой этаж само по себе удовольствие ниже среднего, но делать это в темноте… Одним словом, я мужественно шагнула в лифт. Игорь, по-моему, без всякого волнения последовал за мной.

Дверь Алина распахнула сразу, словно ждала в коридоре, я не успела даже снять палец с кнопки звонка. Но, увидев нас, она растерялась.

— Игорь? — Потом перевела взгляд на меня. — Вы? — Похоже, она не сразу узнала меня и не могла вспомнить моего имени. Поскольку Игорь не делал попытки заговорить, начинать беседу пришлось мне.

— Здравствуйте, Алина. Меня зовут Таня, нас познакомила Вера Ширяева на открытии выставки… — Алина молча кивнула, и я продолжила: — Можно мы зайдем в квартиру, нам надо поговорить с вами.

— О чем? — неожиданно агрессивно для такого эфирного создания спросила она.

— Петечка, — тихо сказал Игорь, глядя в пол. — Про него…

— Вот! Я так и знала! — В голосе ее звенели явные истерические нотки. — Я знала, что будет что-то вроде этого! Что этим все кончится! Имейте в виду все, примите к сведению! Я не желаю говорить о Петечке! Никогда! Ни с кем! — Она всхлипнула. Не знаю, как Игорь, но я изумленно таращилась на нее. А Алина, сделав глубокий вдох, снова закричала: — Все! Нет больше никакого Петечки! Он умер! Все! Нет его! И не говорите мне больше о нем никогда!

Сказать, что я потеряла дар речи, это значит — ничего не сказать. Она знает о смерти Петечки! Откуда она может это знать? Приходила к нему после убийства? Была там во время убийства? Свидетель? А может, участница?!

— Алиночка! Ты была там? — с ужасом спросил Игорь. Очевидно, в его голове пронеслись те же мысли.

— Где?

Просто сцена из фильма. На темной лестничной площадке смутно вырисовываются двое. Третья, хрупкая фигурка в прямоугольнике света, стоит в дверях. Все трое пялятся друг на друга в безуспешной попытке понять, к кому конкретно надо вызывать санитаров. Вот только на комедию это никак не тянет, скорее фильм ужасов. Гениальный Хичкок позеленел бы от зависти.

— Но ты же сама сказала, что Петечка умер, значит, ты знаешь… — сделал еще одну попытку Игорь.

Алина молча переводила взгляд с него на меня. Она, кажется, ничего не понимала. Или делала вид, что ничего не понимает. Знаю я, как эти русалки умеют притворяться…

— Он убит, — подошла моя очередь подавать реплику. — Застрелен сегодня около пяти вечера у себя дома. — Интересно, как она прореагирует на это.

Алина по-прежнему молчала. Несколько секунд она смотрела на меня, потом взгляд ее расфокусировался, колени подогнулись, и она стала медленно оседать на пол, так и не издав ни одного звука. Игорь быстро шагнул вперед, подхватил ее под мышки и потащил в комнату. Я закрыла дверь и пошла следом. Ощущение, что это происходит не с нами, что мы просто действующие лица в каком-то мрачном зарубежном фильме, не проходило. Когда я вошла в комнату, Игорь уже свалил Алину в кресло и теперь задумчиво смотрел на нее.

— Водой ее, что ли, побрызгать? — неуверенно спросил он. — Вообще-то я читал, что в таких случаях нашатырь надо нюхать…

Где тут, в чужой квартире, найдешь этот дурацкий нашатырь? Судя по дамским романам, когда-то каждая девица держала у себя на подобный случай запас нюхательной соли. А сейчас люди даже не знают, что это такое. Попроще пошел народ, без особых закидонов, и нюхательные соли исчезли. Что бы такого дать ей понюхать?

— Она же художница, посмотри, где ее краски-кисточки? Наверняка там найдется что-нибудь вонючее.

Пока Игорь гремел пузырьками в соседней комнате, я плюхнулась на короткий диванчик, с наслаждением вытянула ноги и закрыла глаза. Черт, как я устала, оказывается. И с чего бы это?

— Нашел! — Мой добровольный помощник стоял передо мной с «чебурашкой» темного стекла в руке. Физиономия его кривилась от отвращения. — Я понюхал, — доложил он. — Не знаю, что это такое, но воняет омерзительно. Должно подействовать.

— Раз должно, значит, подействует. — Я поднялась и взяла у него бутылку. Чуть приоткрыла пробку, в ноc ударила волна отвратительной вони. — Да уж, покойников оживлять можно.

Эффект превзошел все ожидания. Алина закашлялась, попробовала увернуться, но я упорно подсовывала ей под нос открытую бутылку. Наконец она пришла в себя настолько, что сумела слабо схватить меня за руку и отодвинуться.

— Не надо. Что вы со мной делаете?

Голос ее был таким же слабым, как тонкие пальцы, обхватившие мое запястье. Я с чувством выполненного долга заткнула пробку и перевела дыхание.

— Привожу вас в чувство. Что это за дрянь у вас в бутылке такая вонючая?

— Растворитель. Это для красок.

— А действует не хуже нашатыря, — подал голос Игорь.

Алина с трудом поднялась с кресла, неуверенно постояла, держась за подлокотник, потом решительно села обратно. Взгляд у нее прояснился, она откашлялась и строго спросила у Игоря:

— Что происходит? Что-то случилось? — Потом посмотрела на меня. — Мне показалась, что вы что-то сказали про… — голос ее сорвался, она всхлипнула, — про Петечку?

— Алина, — я неуверенно взяла ее за руку, — у вас выпивка есть? Что-нибудь покрепче, ну коньяк там или водка? Виски?

— В баре, кажется, что-то есть. Петечка… недавно принес, я не знаю, как называется. — Она оглянулась на Игоря. — Достань, пожалуйста. И стаканы возьми на кухне, ты знаешь.

Игорь кивнул и исчез на кухне. Вернулся с тремя тяжелыми хрустальными стаканами, открыл бар, внимательно изучил содержимое. Потом достал бутылку, показал мне.

— Годится?

— «Белый аист»? Пойдет. Только вот что, Игорь, — выдала я ценное руководящее указание. — Ты Алине налей полстакана, мне плесни на два пальца, за компанию. А сам попей водички, ты за рулем и должен по такому случаю соблюдать… Алина, может быть, у тебя еще и минералка есть?

— В холодильнике, «Славяновская».

Игорь подал нам стаканы с коньяком, а сам потопал на кухню за минералкой и совершенно не к месту ехидно заявил:

— Мельников правду сказал, коньяк — это у тебя фирменное успокоительное.

— Между прочим, действительно помогает бороться со стрессом, — проворчала я. — А твоя порция тебя дома дожидается. Только, Алина, вы все сразу не пейте, нам как следует поговорить надо. Давайте глотните, чтоб мозги прочистить, и рассказывайте. Дело серьезное, так что выкладывайте все подробно и по порядку.

Она послушно сделала небольшой глоток и подняла на меня свои нежные фиалковые глаза.

— Что рассказывать?

— Все, с самого начала. Вы сегодня ночевали у Петечки?

— Нет, я утром к нему пришла, часов в восемь. Иногда я так делаю, завтрак приготовить, посуду помыть… — и без того тихий, ее голос упал до шепота.

— Хорошо, пришли вы утром и… что было дальше?

— Да ничего особенного. Он, правда, в плохом настроении был, все время ворчал на меня, но это с ним часто бывает. Позавтракали мы на кухне. Петечка начал собираться на работу, а я осталась, хотела попозже пройтись по магазинам. Я люблю по магазинам ходить. Потом, в начале десятого, позвонила Елена Александровна. Она в галерее всю техническую работу делает, и секретарь, и смотритель, и вообще… И сама по себе женщина очень славная, с ней всегда легко.

— Я сегодня познакомилась с Еленой Александровной, — мягко остановила я Алину, — так что давайте дальше, про утро. Что вы делали? Что делал Петя?

— Ну, она позвонила, и я, конечно, сразу поняла: что-то случилось. Потому что Петечка позеленел весь, схватил куртку и к дверям. Я хотела с ним, но он… в общем, он накричал на меня. Велел, чтобы я ехала домой, а в галерее чтобы не показывалась и не звонила туда, не мешала ему работать. С ним не так просто, он всегда несдержанный… был. — Она всхлипнула и сделала большой глоток из стакана. — А в этот раз он очень громко кричал и грубо. Ну я его и не послушалась. Понимаете, мне обидно стало, и я решила его дождаться, чтобы поговорить, нельзя же ведь так, правда?

— Как вам сказать… — Я неопределенно пожала плечами. — В принципе я давно пришла к выводу, что мужчины обращаются с нами так, как мы это им позволяем.

Игорь хмыкнул в свой стакан с минералкой. Мы с Алиной осуждающе на него посмотрели, потом переглянулись. Все-таки противостояние женщин и мужчин заложено на генетическом уровне. В эту минуту мы с Алиной были по одну сторону баррикады. А Игорь с покойным Петечкой — по другую.

— Одним словом, я никуда не ушла. — Она отставила недопитый коньяк в сторону, выпрямилась в кресле. — Позвонила Людмиле, она толком ничего не знала. Игорь сказал ей только, что что-то украли. И она тоже волновалась…

Последнюю фразу Алина сказала задумчиво, глядя на потолок. Игорь ахнул, вскочил и поспешил на кухню, на ходу вынимая из кармана мобильник. Явно побежал успокаивать свою Людмилу.

— Больше я ничем особенным не занималась. Репетировала, что я ему скажу, когда он придет, и что он мне ответит. И что я ему отвечу на это. Что буду делать, если он сразу попросит прощения, и что скажу, если сделает вид, будто ничего не произошло… — Она вздохнула, нервно сплела пальцы. — В общем, как это обычно бывает, все мои приготовления оказались бесполезными. Когда Петечка вернулся, он и не собирался делать вид, что все в порядке, и уж тем более просить прощения. С порога, увидев меня, он просто взбесился. Топал ногами, орал, что я не даю ему шагу ступить, что устроила какую-то слежку, что он видеть меня больше не может. В общем, такого наговорил… Я никогда его еще таким не видела. Одним словом, просто ужас! Вот. Что бы вы на моем месте сделали?

— Убила бы придурка! — бестактно, но совершенно искренне вырвалось у меня.

Алина беспомощно развела руками:

— А я просто ушла. Вы говорите, его все равно кто-то убил. Но это не я. Я не умею. — Она смотрела мне в глаза бесхитростным детским взглядом. И невозможно было не поверить ей. — А знаете, что странно, мне его не жалко. Но я уже и не злюсь. Как-то вообще ничего теперь не чувствую. Понимаете, он умер для меня еще тогда, когда кричал мне все эти гадкие вещи и топал ногами… Просто перестал существовать, понимаете? Я его вычеркнула!

— Понимаю, — вздохнула я. — Мне ведь тоже приходилось вот так… вычеркивать.

Мы немного посидели, глядя друг на друга с симпатией и вздыхая о своем, о девичьем.

— Ладно, вернемся к нашим баранам, — наконец очнулась я. — В целом я все поняла, только давайте уточним время. Во сколько вы ушли оттуда?

— Я, когда уходила, на часы не посмотрела. — Алина виновато пожала плечами. — Но в четыре его еще не было. А в полпятого… меня уже не было.

— Ясно. Что ж, значит, на убийство остается добрых полчаса. За это время можно запросто взвод перестрелять, не то что одного тощего Петечку. — Я поднялась. — Спасибо за помощь, Алина. Завтра вас, очевидно, вызовут в милицию как свидетеля. Не пугайтесь, расскажите все подробно. Не надо осложнять им работу. А сейчас допивайте коньяк и ложитесь в постель, может быть, уснете.

— А они не подумают, что это я? Меня в тюрьму не посадят? — Она совершенно неожиданно запаниковала.

Я только головой покачала: только что рядом сидел совершенно разумный человек, и вдруг на тебе! Ох уж эти художники, до чего же они далеки от жизни…

— Не думаю, вас ведь наверняка кто-нибудь из соседей видел, когда вы выходили.

— Да… На одну женщину я чуть не налетела в подъезде. И еще там парень с четвертого этажа гулял с собакой. Мы с ним не знакомы, но при встрече здороваемся.

— Видите, по крайней мере два незаинтересованных свидетеля подтвердят, что вы ушли, когда Петечка был еще жив. Так что не вздумайте делать глупости, не исчезайте и, как только вызовут, идите в милицию и расскажите им все как было. Там неглупые люди сидят, они все поймут.

Успокоив Алину, я позвала Игоря. Он выскочил с кухни все еще с телефоном в руке. На щеках снова горели нервные пятна. Мы распрощались с Алиной, и Игорь повез меня домой. Кажется, мой рабочий день наконец закончился. Когда я вышла из машины, он опустил стекло и робко спросил:

— Таня, а завтра как?

— Пока не знаю, — честно ответила я. — Ты езжай домой, отдыхай. Мне тоже надо выспаться, а то я уже ничего не соображаю. Завтра позвоню, хорошо?

Он грустно кивнул, помахал мне рукой и медленно поехал. Когда я уже поднималась по лестнице, мне вдруг стало смешно. Оказывается, мы с Игорем сами того не заметили, как перешли на «ты». Наверное, это случилось в Петечкиной квартире. Что ж, подтверждается известный тезис, что совместные испытания приводят к возникновению дружеских отношений. А почему бы и нет?

Будильник сработал ровно в восемь. Он добросовестно пищал минуты полторы, пока я вытащила себя из постели и прошлепала на другой конец комнаты, чтобы прекратить это безобразие. Я всегда ставлю эту визгливую пакость в самой дальней от дивана точке. Опытным путем доказано, что, когда будильник под рукой, я успеваю выключить его до того, как проснусь. А вот если мне приходится преодолевать некоторое расстояние, то есть надежда, что сознательность успеет взять верх над сонливостью.

Выключив будильник, я помахала немного гантелями — профессия требует держать себя в форме. Потом душ и легкий завтрак. Стандартно-нормальное утро деловой женщины. Позвонила Мельникову, но не узнала у него ничего интересного. Алину действительно видели, очень расстроенная, она выходила из подъезда минут десять-пятнадцать пятого. Я рассказала о своем визите к ней, и мы дружно согласились, что подозревать ее в убийстве нет никакого смысла. Андрей сказал мне, что патологоанатом уже поработал с Петей. Его убили из пистолета, пуля вошла прямо в сердце. Смерть была мгновенной. Пули из этого пистолета криминалистам еще ни разу не встречались. Так что их исследование нам пока ничего не давало. Потом Андрей велел мне заняться собственными делами и не мешать ему, дескать, у него еще опрос соседей не закончен и вообще это преступление не единственное, которое на нем висит.

Я поняла, что больше мне ничего от него не добиться, и последовала разумному совету, занялась своими делами. Сначала я отыскала визитку, которую вручил мне на открытии выставки наиинтеллигентнейший Валентин Николаевич. Пришло время поговорить со специалистом, получить, так сказать, квалифицированную консультацию по поводу украденной статуэтки. Я позвонила и попросила разрешения приехать.

— Танечка! — Он очень обрадовался мне. — Конечно, приезжайте, прямо сейчас, я буду счастлив вас видеть!

Ах, до чего же приятно! Я быстро подкрасилась, махнула щеткой по волосам и отправилась на встречу с Валентином Николаевичем.

— Сударыня, вы хорошеете с каждым днем, — радушно встретил он меня. — Весна вам к лицу, Танечка!

Все-таки не понимаю я феминисток. Нет, отстаивать свои права, конечно, необходимо, я сама этого чисто мужского пренебрежения к себе и своей работе нахлебалась полной ложкой! Но отказываться от комплиментов, не позволить снять с себя пальто, возмутиться тем, что тебя пропускают вперед, — нет, не понимаю. Да и не так уж часто мужчины балуют нас подобным вниманием. А может, это просто вид защитной реакции? Раз мужчины все равно за нами не ухаживают, то будем считать, что это мы сами требуем к себе такого отношения.

Но Валентин Николаевич, несомненно, был человеком старой школы. Сняв с меня куртку и ненавязчиво поддерживая под локоток, он проводил меня по длинному узкому коридору и деликатно пропустил в комнату.

Тут я, конечно, все испортила. Не знаю уж, что он обо мне подумал, но я просто застыла на пороге как зачарованная, разглядывая обстановку небольшой уютной комнаты. И рот у меня, наверно, был раскрыт от восторга. В центре стоял круглый стол, накрытый тяжелой, почти до пола оранжевой плюшевой скатертью с бахромой. Точно над столом висел настоящий шелковый абажур. Диван у стены был старинной конструкции, с очень высокой мягкой спинкой и узкой полочкой наверху. Вдоль другой стены стояла массивная, темного дерева горка, вся разукрашенная изумительной резьбой, каким-то плодово-ягодным орнаментом. А у окна, предел моих девичьих мечтаний, старинное кресло-качалка с небрежно переброшенным через ручку красивым чернo-зеленым пледом…

— Я такое только в кино видела! — выдохнула я наконец. — Как вам удалось сохранить всю эту красоту?

— А, не ожидали, что попадете в лавку старьевщика! — Хозяин расплылся в самодовольной улыбке. Он явно получал наслаждение от моего восторга.

— Ничего себе старье… Это же самый настоящий антиквариат — музейные ценности.

Все вещи действительно выглядели безупречно. Мебель сияла полировкой, царапины, если они когда-то и были, тщательно затерты. Тут я обратила внимание на фигурки, стоящие на диванной полочке, и подошла поближе. Передо мной, выстроившись по росту, стояли семь беленьких мраморных слоников.

— Ой! — сказала я. — Слоники. Семь мраморных слоников на диванной полочке — это к счастью! — Я подняла на Валентина Николаевича сияющие глаза. — Тот самый главный признак мещанского быта, который так долго и усердно обличали! Мне бабушка рассказывала. Это ведь они, правда?

— Разумеется, — благосклонно кивнул он.

— А фикуса у вас нет? — Он ведь тоже входил в непременный ассортимент мещанства.

— А вот фикуса нет. Знаете, сейчас это растение довольно трудно приобрести, редкость.

— Ничего, у вас и без фикуса очень интересно, как в музее…

— Но у меня, слава богу, все-таки не музей. И вообще я считаю, что вещи должны быть для человека, а не человек для вещей. Помните, наверно, замечательный лозунг был у нас одно время: «Все для человека!» Я и стараюсь его придерживаться. Так что можете здесь все трогать, брать, разглядывать… Любопытствуйте, а я пока на кухню, чаем займусь.

Позволением любопытствовать я воспользовалась в полной мере. Понянчив слоников, я поводила пальцем по резным виноградным гроздьям, украшающим горку, и чуть не умерла от зависти, разглядывая ее содержимое — посуду тончайшего фарфора. Пощупала абажур и подергала его за бахрому, погладила мягкий и упругий плюш скатерти и, на сладкое, упала в кресло-качалку.

Да, я никогда не сомневалась, что настоящее старинное кресло-качалка именно такое. Как это Валентин Николаевич сказал, «вещи для человека». Так вот, эта старинная вещь делалась в свое время именно для человека! Подставочка приняла мои ноги так, что они оказались в самом удобном положении, мягкий валик под поясницей не давил, а комфортно поддерживал, мои плечи, откинувшиеся на удобную спинку, расслабились. Легкое, мерное покачивание убаюкивало. Так что, когда счастливый хозяин этого чудеснейшего предмета мебели позвал меня из кухни, я только из чувства долга и полученного воспитания заставила себя покинуть самое уютное кресло в мире.

— Все, у меня теперь есть цель в жизни, — объявила я, появившись на кухне. — Я не успокоюсь, пока не обзаведусь таким же креслом-качалкой. Это что-то уникальное, наверняка его делал сам старик Страдивари, признавайтесь!

— Пожалуй, вы правы, Танечка. — Валентин Николаевич явно был польщен. — Мастер, изготовивший это кресло, может считаться Страдивари мебельного дела. А теперь, прошу, сейчас я вас побалую чайком, настоящим. Садитесь, кухня у меня просторная, так что давайте здесь останемся, не люблю я, честно говоря, с подносами по квартире дефилировать.

Кухня действительно была просторная и удивительно современная. Вдоль стены в одну общую панель встроены мойка, плита, стиральная машина, тумбочки и холодильник. Над плитой плоская вытяжка, на специальной тумбочке стоит СВЧ-печка. Все очень рационально и стерильно.

— Сейчас все пьют кофе, — продолжал ворковать Валентин Николаевич, — не понимая, что и генетически, и климатически, и исходя из общего состава питания, одним словом, исторически русскому человеку необходимо пить чай! Это ведь не случайно именно в нашей стране изобрели самовар. Учтите, еще триста лет назад наши с вами предки торжественно пили чай из самовара. А кофе что — плебейский напиток. Тем более тот, который употребляют у нас, — бросил в стакан ложку порошковой дряни, залил водой и пей. Это ведь и не кофе даже, а так, сплошной обман организма.

Аккуратно, экономными движениями достал из висячего шкафчика с дверцами из матового стекла фарфоровые чашечки, до того тонкие, просто полупрозрачные. Ополоснул их кипятком, поставил на стол.

— Обратите внимание, в народе бытует совершенно варварское представление, что заварочный чайник нужно укутывать. Накрывают полотенцами, сажают каких-то кошмарных ватных петухов, кукол… Запомните, Танечка, раз и навсегда, только льняная салфетка! — Валентин Николаевич сдернул с фарфорового чайничка квадратный кусок желтого полотна и помахал им передо мной. — Именно льняная салфетка удерживает летучие масла, но при этом не «запаривает» напиток. Вот, пожалуйста.

Он наполнил стоящие перед нами чашечки темной ароматной жидкостью.

— Настоящий чай надо заваривать именно так. Знаете, что говорят англичане? «В чайник надо положить по ложечке заварки для каждого и еще одну ложечку для господина Чайника». Эти, конечно, в свое время умели пить чай.

Валентин Николаевич поставил одну из чашечек передо мной, сам взял вторую и сел.

— Попробуйте. И вы согласитесь, что это просто грех перебивать вкус настоящего чая разными добавками!

Я осторожно взяла чашечку, поднесла к губам и на секунду замерла, вдыхая аромат. Судя по тому, каким довольным стало лицо Валентина Николаевича, он рассчитывал именно на это. Сделав маленький глоток, я прислушалась к своим ощущениям, потом кивнула:

— Вы правы, такой вкус нельзя портить добавками. Знаете, я еще никогда не пила такого чая.

— Ох, Танечка, приходите в гости почаще! Если бы вы знали, как приятно угостить человека, который может оценить вкус… А то, представляете, заходил ко мне недавно один знакомый, так он мало того, что попросил большую чашку, вот эту, — он резво вскочил с места и достал из шкафчика фаянсовый, граммов на четыреста бокал, украшенный аляповатыми розами, и со стуком поставил на стол. — Специально для таких невежд и держу! Так он еще и сахара туда положил, а потом сделал себе бутерброд с маслом и вареньем. И стал пить сладкий чай и есть этот бутерброд. Ужас какой-то! — Лицо Валентина Николаевича действительно выражало ужас.

— Не пускайте его больше в дом, — решительно посоветовала я, делая глоток.

— Не могу, к сожалению, — он комично развел руками. — Нас связывают некоторые общие интересы, приходится общаться. Но знаете, что я сделал? — Валентин Николаевич хитро улыбнулся и, наклонившись ко мне, зашептал: — Я купил коробку пакетикового чая «Принцесса Нури», пусть пьет как хочет. Эту труху уже ничем не испортишь!

— Соломоново решение, — одобрила я. — А знаете, Валентин Николаевич, я и не знала, что чай может быть таким вкусным. Я ведь тоже привыкла с конфетой какой-нибудь, с печеньем. А оказывается, вовсе не обязательно.

— Вы какой чай покупаете?

— Не знаю… какой попадется…

Он посмотрел на меня с таким осуждением, что мне стало стыдно.

— Последний раз, кажется, «Беседу» купила…

— Танечка, ну разве можно так к себе относиться? Кто же о вас еще позаботится, если не вы сами. — Валентин Николаевич хмурился и качал головой. — То, что мы пьем сейчас, это «Эрл Грей», причем я покупаю только маленькие пачки английской расфасовки. Согласен, он не всегда бывает в продаже, но «Беседой» зачем травиться?

— Признаю свои ошибки, с этой минуты считайте меня своим духовным последователем, перехожу в вашу истинную веру. — Я засмеялась и отсалютовала чашкой. — Сегодня же покупаю правильный чай, достаю из серванта парадную чайную пару — у меня есть старого фарфора, еще мама покупала, и больше никаких конфет и сахара! Оно и для здоровья полезнее будет.

— Ну разумеется! — просиял Валентин Николаевич. — И вы совершенно правильно поняли, пить надо только из приличной посуды. Что за смысл держать фарфор в серванте и не пользоваться им?

— Нет, я пользуюсь иногда… Если гости придут…

— А вам не кажется, что уж это совершенно бессмысленно, отказывать себе в удовольствии пользоваться хорошими и красивыми вещами, держать их только для других. Можете себе представить ситуацию, что вы не носите очень красивое платье из боязни испортить его, посадить пятно, например?

— Вы знаете, в ранней юности было у меня платье, которое я очень берегла и носила только по самым большим праздникам. — Я сделала последний глоток и отставила чашку в сторону. — В результате оно стало мне мало, а надевала я его раз десять от силы.

— Вот видите! А еще глупее было бы, если бы вы сами это платье не носили, но держали для подруг. А ведь с посудой вы делаете то же самое. Для себя жалеете, держите только для гостей.

— Валентин Николаевич, пощадите! — Я подняла руки вверх. Он неожиданно смутился.

— Ох, Таня, извините меня. Что это я вдруг взялся вас воспитывать, не сердитесь, пожалуйста!

— Да нет, наоборот, все это было очень… полезно.

— Но вы же хотели о чем-то со мной поговорить, а я тут со своими чайными церемониями. — Он тоже отодвинул свою чашку и внимательно посмотрел на меня. — Что вас интересует?

— У меня к вам просьба. Тогда, на выставке, мне показалось, что вы неплохо знаете творчество Осипова. Мне бы хотелось немного подробнее узнать о его работах.

— С чего вдруг такой интерес к Осипову? — весело удивился он.

— Та самая «Талия», которой мы с вами так восхищались, с выставки украдена. Кроме того, погиб один из сотрудников галереи, и есть все основания полагать, что он был причастен к краже.

— Ах вот как… — Валентин Николаевич нахмурился и забарабанил пальцами по столу. — Как это погиб?

— Застрелили его.

— И «Талия» исчезла? — переспросил он, как будто не поверил, что эту статуэтку можно украсть.

— Исчезла, Валентин Николаевич, исчезла в неизвестном направлении.

— Серьезные, значит, люди за дело взялись. Но, простите, Танечка, а при чем здесь вы?

— Маслов нанял меня найти статуэтку. Я частный сыщик. Работа у меня такая.

— Да-а? — Он внимательно посмотрел на меня, но комментарии оставил при себе. — Что ж, пойдемте, постараюсь вам помочь чем смогу.

Он провел меня через комнату в кабинет, и я в третий раз остановилась на пороге, потрясенная. Если разница в обстановке между гостиной и кухней составляла примерно сто лет, то кабинет находился вообще вне времени. Он был прост и функционален: вдоль стен стеллажи, забитые книгами, альбомами, папками. Возле одной стены стоял маленький, словно игрушечный, мягкий диванчик, около него торшер. У окна разместился просторный двухтумбовый письменный стол с удобным вертящимся креслом, на столе лежали аккуратные стопочки исписанной бумаги, почему-то том математической энциклопедии, без которой, как мне кажется, искусствовед вполне может обойтись, еще несколько книг с мудреными математическими названиями, какие-то справочники. Это-то все ему зачем?

— Сейчас-сейчас. — Валентин Николаевич уверенно остановился возле одного из стеллажей и начал рыться в папках.

Я тем временем подошла к столу: верхний лист аккуратной стопки бумаги был густо исписан какими-то длиннющими и совершенно дикими математическими формулами. Вот уж в чем не разбираюсь и никогда не разберусь. Я еще в школе убедилась в полном отсутствии у меня математического мышления. Неужели он в них что-то соображает?

— Валентин Николаевич, простите за любопытство, но я не понимаю, что это у вас тут?

— Где? — он оглянулся. — Ах это! Это я на досуге развлекаюсь. Знаете, есть такой термин, «спортивные математические задачи». Вот я над нами и работаю. Про теорему Ферма, надеюсь, слышали?

— Ничего себе! — Я искренне восхитилась. — Конечно, слышала. Правда, помню про нее только три вещи: что она называется Великая теорема Ферма, что она верна и что ее уже пятьсот лет доказать никто не может.

— Всего лишь триста, — с улыбкой поправил меня этот математик-любитель.

Он подошел к столу и стал рядом со мной.

— Валентин Николаевич, скажите честно, — я и не заметила, как скопировала любимый жест Игоря, ладони, молитвенно сложенные на груди, — а зачем вам эта самая теорема Ферма?

— Так интересно же, — он обезоруживающе улыбнулся. — Когда разбираешься с уже найденными доказательствами, это очень развивает и дисциплинирует ум.

— Но вы же сами сказали, что она не доказана! — Я совсем растерялась.

— Не доказана целиком, а для частных случаев доказательств очень много. Ведь в чем ее смысл? Грубо говоря, если не увлекаться написанием формул, то речь идет о том, что только сумма двух квадратов может быть тоже квадратом. — Он взглянул на меня и пояснил: — Под квадратом имеется в виду не геометрическая фигура, а возведение числа во вторую степень. А для всех остальных положительных целых чисел, для возведения в куб, в четвертую степень и так далее это равенство невозможно. К нашему времени теорема доказана вплоть до показателей, не превышающих семисот. Но для этого пришлось использовать совершенно новые системы и понятия чисел, гораздо более сложные, о них во времена самого Ферма и речи не могло быть.

— И вы, значит, так, между делом, отдыхая от искусствоведения, занимаетесь доказательствами теоремы Ферма! Валентин Николаевич, я бесконечно вами восхищаюсь.

— Ну, не только теоремой Ферма, это было бы несколько однообразно, вы не находите? Есть еще масса увлекательных задач, задача четырех красок, например. О том, что можно области любой плоской карты раскрасить в четыре цвета так, чтобы любые две соседние области были раскрашены в различные цвета. Эта задача сравнительно молодая, ее сформулировали в середине девятнадцатого века. А решение ее было найдено всего лет двадцать пять назад с помощь электронно-вычислительной техники. Или уравнение Гольдбаха, до сих пор не решенное. Казалось бы, чего проще — любое четное число можно представить в виде суммы двух простых чисел, а любое нечетное число в виде суммы трех простых чисел. Тем не менее математики над ним тоже без малого триста лет бьются. Между прочим, в Лондоне обещали миллион долларов тому, кто решит эту простенькую задачку.

— Жалко, что у меня нет математических способностей. Решила бы сейчас это самое уравнение и получила миллион долларов.

— Действительно жалко, — совершенно серьезно согласился Валентин Николаевич. — А может быть, еще не поздно подучиться, а? Математические способности, как говорит наука, есть у каждого, но надо их развивать. Бросайте свое сыскное дело, вспоминайте математику и развивайте свои способности, я вам помогу. Уверен, что у вас получится. Поверьте, решать математические задачи не менее интересно, чем ловить преступников.

— Я, конечно, вам верю, но вот этого, — я ткнула пальцем в замысловатую формулу, — мне никогда не понять. Из всего школьного курса у меня в голове только и осталось, что у Пифагора были какие-то сложности со штанами, и таблицу умножения еще помню. Так что спасибо за предложение, но лучше я буду ловить преступников.

— Что ж, вам виднее. — Он вернулся к папкам на полках, еще немного покопался, бормоча что-то себе под нос. — Ага, вот она! Здесь мы и найдем все, что нам нужно.

Мы сели на диванчик, и он развязал тесемочки. В папке лежала небольшая стопка фотографий размером двадцать четыре на тридцать шесть сантиметров.

— Здесь фотографии всех известных работ Осипова, — неторопливо стал рассказывать Валентин Николаевич. — В основном у него одиночные фигурки, но иногда он работал и над группами. Вот это, например, «Танцующие нимфы», — он положил мне на колени фотографию. Действительно, три фигурки, кружащиеся в хороводе, не вызывали сомнений, автор тот же, что и у «Талии».

— А где они сейчас?

— Во Франции, в частной коллекции. Приобрел какой-то аристократ, среди предков которого были русские, женщины в основном. Русские жены всегда были популярны на Западе. — Он улыбнулся. — Там же еще две фигурки, вот они: «Дриада» и «Грация».

Дриада стояла, прильнув к дереву. Непостижимым образом Осипов сумел в этой изогнутой, непропорциональной фигуре передать ощущение ранней весны. Казалось, дриада просыпается вместе с деревом после зимней спячки. А «Грация» почему-то напомнила мне одну знакомую, мастера спорта по художественной гимнастике. Однажды я была с ней на соревнованиях и там видела такие же прогнутые спинки, стремительно откинутые головки, выразительные, эффектные позы. Только там это была красота движения, а здесь застывшая красота.

— А это последняя работа Осипова, он закончил ее за полгода до смерти, «Отдыхающая Наяда». Она сейчас в Вашингтоне, в Национальной галерее.

На фотографии гибкая фигурка полулежала на берегу ручья. Голова ее склонилась к воде, волосы смешались со струями. То ли я стала привыкать к манере Осипова, то ли на меня подействовало странное очарование его скульптур, но эта полуабстрактность уже казалась мне не только естественной, но единственно возможной. Валентин Николаевич показал мне еще несколько фотографий, сопровождая каждую четкими комментариями, потом объявил торжественно:

— И самое главное, что вас интересует, Танечка, это музы! Вот они, полюбуйтесь, — он развернул веером девять снимков, потом по одному стал подавать мне. — «Клио», муза истории, выставлялась на торги на аукционе «Кристи» в семьдесят шестом году, куплена анонимным покупателем, с тех пор на выставках не появлялась.

«Евтерпа» — лирическая, поэзия и музыка, находилась у частного владельца в Израиле, украдена три года назад, и больше про нее ничего не слышно, ничего не известно. «Мельпомена», трагедия, и «Терпсихора», муза танца. Пропали из Смоленского художественного музея во время войны. — Валентин Николаевич отвлекся от фотографий и пояснил: — Осипов ведь родом из тех краев, так что завещал их музею. Дальше «Эрато», муза любовной поэзии. Эта исчезла из вида еще до революции, потом мелькнула на каком-то аукционе и снова пропала. «Полигимния», муза гимнов. Много лет находилась в Антверпене, в Королевском музее изящных искусств. Но в экспозиции музея ее уже давно нет, и на выставках она тоже не появляется. Однако о краже не было объявлено, может быть, лежит где-нибудь в запасниках.

— А это возможно? Я имею в виду, что скульптура или картина может лежать в запасниках годами и не появляться?

— Что вы, Танечка! — рассмеялся Валентин Николаевич. — В наши дни любой, самый захудалый музей это айсберг! На поверхности меньше одной десятой того, что есть в хранилищах. А «Полигимния» все-таки не статуя Свободы, места много не занимает, лежит себе в уголке, в коробочке.

— Или в уголке лежит пустая коробочка с этикеткой «Полигимния», — проворчала я.

— И это возможно, — спокойно согласился он. — Дальше у нас «Урания». Эту я лично видел. Я тогда как раз был в Москве, а в то время проходила очередная декада украинской культуры. Вы-то уже не застали, а когда-то это были регулярные мероприятия. Так вот, в рамках этой декады была выставка живописи и скульптуры из частных коллекций, и там я увидел «Уранию». Тоже довольно необычная трактовка. Как правило, ее изображают очень суровой девицей, а здесь, посмотрите, — он подал мне фотографию.

Я увидела совершенно юное существо, как только Осипову удавалось передавать это ощущение юности — при его-то нетрадиционном способе изображения? Но тем не менее я точно знала, что это скорее девочка, чем девушка. Присев на корточки, она играла, словно мамиными бусами, ожерельями из звезд и планет. Я тихо ахнула.

— Что тут поделаешь, ну не любил Осипов канонические изображения, был у него свой взгляд на то, как должна выглядеть муза. — Валентин Николаевич говорил об Осипове с восхищением. — Эта фигурка тогда принадлежала какому-то очень известному львовскому коллекционеру.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю. Года через два после этой декады его ограбили, вынесли все, что было в доме. Да еще жену убили, она раньше времени домой вернулась… Очень громкое было дело, но, кажется, так никого и не поймали, ничего не нашли. А сам владелец вскоре умер, человек уже пожилой был…

— Ужас какой! — искренне сказала я.

— Чего хорошего, — согласился Валентин Николаевич. — Так что местонахождение «Урании» на данный момент тоже неизвестно. Дальше восьмая, «Каллиопа», муза эпоса. Эта бродяжка. Сколько она хозяев сменила, я вам сказать не могу! Ее покупали, воровали, продавали, теряли и, для разнообразия, даже выбрасывали на помойку.

— Как это на помойку?

— Так ведь у владельца была жена, а дело происходило в Италии, где женщины обладают чрезвычайно горячим темпераментом. И вот каждый раз после ссоры с мужем она часть его коллекции выбрасывала в мусор — из вредности. Мстить так мстить, бить так по самому больному! Обычно он успевал порыться в мешке до прихода мусорщиков, а тут что-то его отвлекло, и, когда он спохватился, мусор уже увезли. Бедный парень исползал все городские свалки, объявил награду за находку…

— А жена что?

— С женой он тут же начал процесс о разводе. Вся эта история широко освещалась в прессе, так что тысячи людей рванули на поиски «Каллиопы». Ее нашли, отмыли и вернули хозяину. Тот выплатил обещанное вознаграждение, развелся с женой и провозгласил, что отныне посвятит свою жизнь исключительно искусству. Самое смешное, что не прошло и двух лет, как он распродал и раздарил всю свою коллекцию и снова женился на своей прежней жене.

— Очевидно, любовь к ней оказалась сильнее его любви к искусству, — позавидовала я итальянке. — Значит, где сейчас «Каллиопа», тоже неизвестно?

— Увы! — Валентин Николаевич развел руками. — Я же говорю вам, бродяжка! И последняя, ваша подружка «Талия». Принадлежит, точнее, до сегодняшнего дня принадлежала коллекционеру из Санкт-Петербурга, некоему Андриевскому. Он дальний родственник Осипова. Его отец чуть ли не из рук в руки получил «Талию» от автора в подарок. Так что вот они, все девять муз скульптора Осипова. Рассказывали, что когда он закончил работу над музами, то хотел сделать еще их покровителя, Аполлона. Но ничего у него не получилось, не смог. Женские фигурки у него превосходно получались, а мужская никак! Такая вот особенность в его творчестве.

— Бывает… — Я рассеянно перебирала фотографии. — Валентин Николаевич, что же получается, теперь, когда «Талию» украли, ни об одной из муз нельзя точно сказать, где она находится? Они все или украдены, или просто пропали?

— Похоже, что так. — Он откинулся на спинку дивана и, сощурившись, смотрел на меня.

— Скажите, а насколько бредовой, с вашей точки зрения, выглядит мысль, что это не случайность, что кто-то по всему миру собирает, скупает, ворует статуэтку муз работы Осипова?

— Возможно и такое, — пожал плечами Валентин Николаевич. — В мире искусства все возможно, а в мире коллекционеров — тем более. Но как-то это немного притянуто за уши, вам не кажется, Танечка? Ведь Мельпомена с Терпсихорой пропали еще во время войны, а Эрато и того раньше. Что же, этот ваш ненормальный коллекционер начал собирать муз Осипова шестьдесят лет назад?

Он остановился, ожидая моих возражений, но я промолчала. А что тут возразишь, даже если не шестьдесят, а пятьдесят, ладно, сорок лет, все равно слишком долго.

— Кроме того, фигурки пропадают из самых разных стран, подумайте сами — Россия, Израиль, Италия…

— Нидерланды, — поддакнула я. Лучше бы уж молчала.

— Та-анечка, — укоризненно посмотрел на меня Валентин Николаевич, — ваша ошибка, конечно, понятна, Антверпен стоит у самой границы с Нидерландами, но все-таки это Бельгия. Так вот, значит, еще и Бельгия. И кто-то с упорством маньяка рыщет по всем этим странам больше пятидесяти лет? — Он выразительно покачал головой. — Но меня здесь смущает не только время и расстояние. Ведь это же еще и очень большие деньги. Отыскать статуэтку, купить ее или организовать кражу, затем переправить через границу, все это довольно дорого, я думаю. А ведь мы ведем речь не о Родене или Фальконе. Осипов, конечно, довольно известен, но в узком кругу, и стоимость муз… я бы сказал, не окупила бы подобных затрат.

— Трудно не согласиться, — вздохнула я. — И все равно это подозрительно.

— Это у вас профессиональное, — хмыкнул он. — Сыскное дело приучает людей искать во всем причинно-следственную связь.

— Возможно. Но должна сказать, что эту причинно-следственную связь, как правило, находят. Вполне может быть, человек просто хочет иметь в своих руках все девять муз? Не из-за денег даже, а из суеверия, из любви к искусству, для полноты коллекции, наконец! — Почему я продолжала цепляться за эту дикую мысль?

— Как вам сказать, — Валентин Николаевич разглядывал меня, словно диковинное насекомое. — Какое-то благородное безумие в вашей идее, несомненно, есть. Для достижения полноты коллекции человек способен на многое. Людям свойственно стремиться к целостности, знаете ли. Достижение целого числа придает делам некую завершенность. Многие могут назвать это односторонним подходом к жизни. Но не исключено, что именно в этом как раз и есть истина.

— Кажется, я понимаю.

Он встал и прошелся по комнате.

— Самое забавное, что математика не отдает предпочтения ни одной категории чисел, — палец его описал круг над бумагами, лежащими на столе. — Положительные, отрицательные, комплексные, реальные, мнимые, целые, дробные — все они равно важны для науки и равно необходимы. А вот для некоторых людей имеют решающее значение именно целые числа. И если говорить о вашем гипотетическом коллекционере осиповских муз, то, несомненно, целым числом для него будет только число девять!

— Фанатик?

— Конечно. И вычислить такого коллекционера вряд ли возможно. Думаю, что он находится весьма далеко. Здесь, Татьяна Александровна, с точки зрения элементарной логики, должна существовать цепь: коллекционер, непосредственный заказчик, так сказать, связующее звено между коллекционером и похитителем и сам похититель.

— Полностью с вами согласна. — Он очень точно высказал то, что я и сама думала. — Похититель нам теперь известен. Коллекционера нам не вычислить, здесь вы тоже правы. Осталось определить связующее звено. Вот этого нам непременно надо вычислить и найти. Как вы думаете, кто бы это мог быть? С точки зрения элементарной логики.

— Гм… Ну что ж, давайте поразмышляем. — Валентин Николаевич снова прошелся по комнате, потом остановился возле меня: — Я бы, наверно, в первую очередь проверил этого ленинградского Андриевского, владельца «Талии».

— Уж ему-то зачем воровать? — прикинулась я дурочкой. Я и сама думала об Андриевском, но мне интересно было услышать, что скажет Валентин Николаевич. — «Талия» и так его.

— Не скажите, Татьяна Александровна, не скажите. Насколько я знаю, финансовое состояние Андриевского далеко не блестящее. А коллекционеру всегда нужны деньги. Надо пополнять свои сокровища. Так что вполне можно допустить, что ему захотелось и страховку получить, и «Талию» продать. Так сказать, получить за нее двойную цену. Такое нельзя исключить, нельзя.

— Значит, вы думаете, что связующее звено Андриевский.

— Да что вы, Татьяна Александровна, это только одна из версий. Чрезвычайно удобная, но только версия. Мне кажется, ее следовало бы проверить. А вообще-то связующим звеном мог быть кто угодно.

— Например, охранник Симонов, — подсказала я. Интересно было, как он к этому отнесется.

— Врял ли, — не согласился Валентин Николаевич, и это было вполне созвучно моим мыслям. — Вряд ли охранник мог быть связующим звеном.

— Значит, охранника Симонова вычеркиваем?

— Я бы не стал с этим торопиться. Вычеркнуть его вы всегда успеете… Не думаю, что он является связующим звеном, но соучастником вполне может оказаться.

— Поясните, — потребовала я. Мне не хотелось, чтобы Симонов оказался соучастником. Симонов мне нравился.

— А как вы объясните, что сотрудник свободно вынес «Талию» из галереи? И именно в дежурство Симонова. Не в кармане же он ее вынес. Здесь вполне возможен сговор.

— Возможен, — вынуждена была я признать, но все равно не поверила в то, что мой симпатичный полковник участвовал в этой грязной истории. — А еще кто, по-вашему, мог быть замешан в этом деле?

— Хозяин галереи или его супруга. Не исключено и то, что они провели эту операцию вместе.

— А им зачем воровать из своей собственной галереи, с которой они кормятся? — снова притворилась я дурочкой. Интересно он рассуждал, в логике ему не откажешь. Но я не верила, что эти люди, Симонов и Масловы, причастны к краже. В то, что Петечка украл, я поверила безоговорочно.

— Танечка, вы ведь сыщик, нельзя же вам быть такой наивной. Так вы себе лаврового венка не заслужите. — Много он знает, чего я заслуживаю, а чего не заслуживаю… — «Талия» больших денег стоит. И расчет можно построить на том, что самого хозяина галереи в краже никто не заподозрит… Вы ведь эту версию сразу отбросили, не задумываясь. Может быть, он и взял ее у Андриевского уже после того, как получил заказ… Здесь, Таня, большими деньгами пахнет…

— Хорошо, а жена что, соучастница?

— Кто разберется в тайнах женской души. Может, и соучастница. А может быть, решила за что-нибудь отомстить своему благоверному. Помните историю с Каллиопой, музой эпоса, которую жена коллекционера просто выбросила, без всякой корысти. Русские женщины могут быть не менее темпераментными, чем итальянки. Если у них, конечно, есть для этого повод.

А я подумала, что повод для проявления темперамента у Людмилы Масловой, конечно же, есть…

— Получилось столько подозреваемых, что здесь разбираться и разбираться, — взгрустнула я. — А меня время поджимает…

— Так это ведь, Танечка, еще не все, — обрадовал он меня. — Вполне возможно, что существуют и другие фигуранты, нам с вами пока неизвестные. И работы у вас действительно немало. Откровенно говоря, я вам не завидую. Подумайте, может быть, все-таки стоит сменить профессию… Как говорил Остап Бендер, переквалифицироваться в управдомы.

— Может быть, и стоит.

Это я вслух согласилась, для него согласилась. А про себя подумала: черта с два я буду менять свою профессию. Она, конечно, не мед, но мне нравится. И эту чертову «Талию» я найду назло всем и вопреки бесперспективной картине, которую очень даже четко нарисовал для меня высокоэрудированный Валентин Николаевич. И вообще, мне пора было уходить. Разговор с Валентином Николаевичем был для меня, конечно, полезным, но доллары мне платят не за разговоры, а за работу. Я здесь хорошо отдохнула, кое-что полезное узнала — и пора было браться за дело… Так что я поблагодарила хозяина и стала собираться.

— Надеюсь, я вам помог хоть немного? — спросил он, провожая меня к дверям и помогая надеть куртку.

— Не сомневаюсь. Вы рассказали мне очень много интересного, и большое вам спасибо за все. Я теперь знаю, кто такой Осипов и какие у него замечательные скульптуры. И ваши рассуждения о похитителях «Талии» мне было очень полезно услышать. А за чудесный чай я вам благодарна особо.

Наконец я распрощалась и покинула этот гостеприимный дом. Уже сидя в машине, я некоторое время размышляла, куда ехать в первую очередь. Больше всего хотелось домой, кинуть гадальные кости и попытаться понять, в чем причина моего тревожного состояния. Но победило чувство долга, и я решила сначала объехать подозреваемых. А может быть, они вовсе и не подозреваемые, а только свидетели. И тут я сообразила, что Валентин Николаевич фактически набросал мне план работы: Андриевский, Симонов, супруги Масловы… Ай да Валентин Николаевич! А я ведь сразу и не сообразила. Но я не люблю, когда кто-нибудь думает за меня и составляет для меня план работы. Это была одна из причин, по которой я ушла из милиции. Как это там у Брэдбери? «Если тебе дали линованную бумагу, пиши поперек». Вот я и буду действовать «поперек», поеду к Вере.

Вера в галерее не работает, но бывает там часто и всех хорошо знает. Она там свой человек, так что у нее кое-что узнать можно. Вчера она сказала, что кражу организовала жена Игоря. Ну-ну… А есть ли у нее для этого какие-нибудь основания или только эмоции?.. Кстати, почему она вчера сбежала вслед за Петей? Интересный вопрос. Рассуждая подобным образом и прикидывая, что я могу узнать у бывшей одноклассницы, я не заметила, как доехала до Верочкиного дома. К сожалению, вся моя подготовительная работа оказалась напрасной — Веры дома не было.

Потоптавшись у ее дверей минут пять, я убедилась в полной бесполезности поднятого трезвона и удалилась. В конце концов, паниковать вроде бы не было никаких оснований. Она могла быть на работе, забежать к кому-нибудь из своих подруг, могла просто пойти в магазин. Решила, что заеду к ней несколько позже. Куда же ехать сейчас? Получалось, что надо действовать по плану, составленному Валентином Николаевичем. Я вернулась в машину, достала записную книжку, нашла адрес Игоря и отправилась туда. Не столько к нему, сколько к его драгоценной супруге.

Наверно через полминуты после моего звонка дверь открылась. Жена Игоря изучающе смотрела на меня, вопросительно приподняв брови. Все-таки она очень похожа на Веру, и тоже весьма эффектная женщина. И дело даже не во внешней привлекательности, мало ли хорошеньких мордашек, не это главное! Главное было в умении держаться, в таланте подать себя.

Я застала ее, можно сказать, врасплох, средь бела дня, одну дома. И что? Обычно, если неожиданно врываешься в такое время, тебя встречает тетка в халате и в шлепанцах, бледная, ненакрашенная и с бигуди в волосах. А здесь меня встретила женщина в черных шелковых брючках и бежевой шифоновой блузе навыпуск, на шее тонкая золотая цепочка, произведение ювелирного искусства, никакой вульгарности! По паркету цокают каблучки домашних туфелек, черная замша расшита черным же бисером. Естественно, на улицу в таких не выйдешь, даже до машины не добежишь — такие шикарные туфельки будут безнадежно испорчены. Прическа — волосок к волоску, макияж, осанка… Вот что называется эффектная женщина! Я еще раз подумала, что зарабатывает ее Игорь очень неплохо. Впрочем, хватит мне ее разглядывать, пора и рот открыть. Надо же объяснить, кто я такая и что мне, собственно говоря, нужно.

— Добрый день. Я Татьяна Иванова, работаю по поручению вашего мужа. — Она кивнула, давая понять, что знает обо мне. — Мне хотелось бы поговорить, можно зайти?

— Игоря нет дома, — предупредила она. Голос у нее был низкий, красивый, хорошо поставленный. Несомненно, она занималась вокалом, возможно, и сейчас продолжает. Я не слишком хорошо знаю городскую музыкальную жизнь.

— Но я хотела поговорить именно с вами… — Я нарочито помедлила. В конце концов, нас никто не представлял друг другу.

— Люда. — Она холодно улыбнулась хорошо отрепетированной улыбкой. — Проходите сюда, пожалуйста.

Я зашла и огляделась. Типовая квартира, несомненно, подверглась переделке, какие-то стены снесли, какие-то передвинули, так что сразу после короткого коридорчика я попала в небольшой и уютный холл. Мягкие кресла, диван с кучей разного размера подушечек в пестрых шелковых наволочках с оборочками, низкий журнальный столик. Вся обстановка располагала к неспешной приятной беседе. Видеодвойка фирмы «Сони» стояла в углу, готовая заполнить досуг в случае отсутствия собеседника. Куда вели пять плотно закрытых дверей, выходящих в холл, было неизвестно. Ну, допустим, спальня, кабинет, столовая, гостиная… но ведь в таких квартирах бывают еще всякие кладовки, кухня, туалет, ванная, наконец! Собственно, не настолько мне это интересно, чтобы спрашивать или самой начать открывать эти двери. Я с удовольствием устроилась в мягком кресле. Очень громоздкое с виду, оно оказалось необычайно удобным.

— Кофе, чай? — равнодушно предложила Людмила.

— Нет, спасибо, ничего не хочу. — Я улыбнулась ей. Она снисходительно взглянула на меня и грациозно опустилась на диван, подложила себе под спину одну из подушечек, откинулась назад.

— Даже не знаю, с чего начать, — я развела руками. Разумеется, я прекрасно знала, и с чего хочу начать, и чем закончить, и что спросить в середине, но мне показалось, что такое начало разговора произведет на Людмилу благоприятное впечатление и придаст больше искренности нашей беседе. Зря казалось. Она воспользовалась паузой и спокойно предложила:

— А вы начните с того, что спросите у меня, не я ли украла фигурку с выставки мужа.

— Совершенно бесполезный вопрос, — так же спокойно ответила я. — В любом случает вы ответите, что ничего не брали. А почему вы думаете, что я должна начинать именно с этого?

— Видите ли, Тарасов ведь, в сущности, очень небольшой город, вы не замечали? Любые два человека, случайно встретившиеся, если разговорятся, обязательно выяснят, что у них есть какие-то общие знакомые, согласны?

— Разумеется, согласна, сама с этим сколько раз сталкивалась!

— А круг людей, занимающихся у нас в городе музеями, живописью, скульптурой, еще более узок, так что здесь все про всех всё всегда знают. — Ей понравилась эта фраза, и улыбка стала не такой замороженной. — А уж как бурлят сплетни и с какой скоростью разносятся слухи, это только люди творческих профессий могут представить, музыканты или артисты. — Она склонила голову, секунду подумала и, очевидно, желая быть справедливой, добавила: — В школе еще, возможно, в учительском коллективе.

— Вы хотите сказать, что в ваших кругах пустили слух…

— Конечно. Мне уже четыре человека… нет, пятеро звонили. Сообщили, что Вера Ширяева обвинила в пропаже статуэтки меня. — Улыбка ее стала еще веселее. — Спрашивали, что я теперь собираюсь с ней делать.

— С Верой или с «Талией»?

— А с обеими! — Она не выдержала и рассмеялась. Смех у нее тоже был изумительно красивый, мелодичный, какой-то журчащий. Я с некоторым удивлением смотрела на нее, не понимая причины такого веселья.

— Господи, но ведь никому, кто меня знает, и в голову не придет, что в этом есть хоть доля правды! — наконец решила она меня просветить. — Все в восторге именно от потрясающей нелепости этого обвинения. Так что все это действительно очень забавно.

— Но Вера сказала, что вы угрожали Игорю и могли это сделать из ревности.

Людмила снова превратилась в Снежную королеву и пожала плечами.

— Вы извините меня, если мы не будем обсуждать, что говорит и что думает… эта особа. Я стараюсь избавить себя от встреч с ней и уж тем более от разговоров о ней.

— И удается? — Я была заинтригована.

— Легко! — Снова эта снисходительность во взгляде, даже с примесью жалости. — Это проблема Игоря, в моей жизни она не присутствует. Мы с ней находимся в разных плоскостях реальности. Если вам нужно, я могу вспомнить, где я была и что делала, какое время вас интересует? Это даже забавно, никогда в жизни не приходилось доказывать, что у меня есть алиби.

— А знаете, придется ведь доказывать. Кража и убийство — это серьезно. В милиции непременно спросят, где вы были позавчера с девятнадцати до двадцати и вчера с шестнадцати до семнадцати, — очень спокойно и буднично сообщила я ей. — Это, конечно, простая формальность, проверяются все причастные. Но очень хорошо, что у вас есть алиби. Потому что если вы были дома одна, то подтвердить это никто не сумеет.

— Одна дома я бываю совсем недолго, — нисколько не смутилась она. — Я веду довольно насыщенный образ жизни, так что почти все время на людях.

— А чем вы занимаетесь? Я не для алиби, мне просто интересно. Ведь вы не работаете? Куда можно девать столько времени?

— Понимаю. Кроме спонтанных визитов к подругам и практически ежедневных походов по магазинам, — жалости в ее взгляде еще добавилось, — два раза в неделю парикмахер, два раза фитнес-центр, два раза бассейн, три раза в неделю шейпинг, раз в неделю сауна, раз в две недели театр или концерт, если нет какого-нибудь фестиваля или конкурса. В такое время, разумеется, чаще. Портниха. Массаж. Раз в неделю занятия вокалом с частным педагогом и ежедневные самостоятельные занятия. Несколько раз в году я пою на благотворительных концертах. Сами видите, скучать не приходится.

Господи, эта женщина явно жалела меня, как существо, занимающее более низкое общественное положение. Ведь у меня не хватило ни красоты, ни способностей на то, чтобы выйти замуж за человека, который обеспечил бы мне достойное существование. В достойное существование включались, как необходимая составная часть, все эти фитнесы, шейпинги, салоны красоты, отдых на курорте за границей — не ближе Египта (Турцию не предлагать), украшения от Картье и еще много всяких приятных мелочей. А я, страшно сказать, была вынуждена работать, чтобы содержать себя, да и работа какая-то почти неприличная, настоящие леди этим не занимаются! Как же ей меня не пожалеть!

— Кроме того, раз в неделю, по средам, мы принимаем. Это что-то вроде салона, собираются творческие люди, беседуют, обмениваются новостями, показывают новые работы. — Она посмотрела на меня и воздержалась от приглашения вроде «заходите как-нибудь и вы, будем рады». Вместо этого продолжила: — В последний раз главный режиссер драмтеатра был, рассказывал о премьере, которую готовит. Должно быть что-то выдающееся.

Очевидно, осознание всех преимуществ своего положения привело Людмилу в самое лучшее расположение духа. Она захотела мне помочь. Довольно искренне захотела, пожалела невезучую девчонку, не нашедшую себе места в жизни.

— Вы знаете, Таня, я не уверена, что смогу вам чем-нибудь помочь, уверяю вас, что понятия не имею, кто причастен к краже и к смерти Петечки, но тем не менее. Спрашивайте, может, что-нибудь полезное я вам расскажу.

— Мне было бы интересно услышать от вас характеристики участников этих событий, — откровенно призналась я. Ее алиби меня не интересовало, с этим успешно разберутся в милиции. — И кто, по вашему мнению, мог бы, как вы говорите, быть причастен? И что вы думаете о Петечке? Мне показалось, что вас не особенно взволновала его смерть.

— Нет, совсем не взволновала, — Людмила пожала плечами. — Я его не любила, он отвечал мне взаимностью, мы старались не общаться, и нам это, в общем-то, удавалось. — Она взглянула на меня и ответила на невысказанный вопрос: — А за что мне его было любить? Ничтожество, нытик, оставшийся щенком, несмотря на возраст, с неудавшейся карьерой и незаладившейся личной жизнью. Я знаю, Игорь считал его хорошим специалистом, ничего не могу сказать по этому поводу. Но это абсолютное неумение держать себя в руках, постоянные истерики, нервные срывы, претензии на значительность! Боже, эти манеры непризнанного гения, этот взгляд Наполеона в изгнании! Скажу вам честно, Таня, я просто не выношу таких мужчин. Я не могу сказать, что он мешал мне. Я вовсе не рада его смерти, но и надевать траур по нему тоже не собираюсь.

Внимательно слушая ее, я вытащила из кармана пачку сигарет, зажигалку, поискала глазами пепельницу.

— Вообще-то мы с Игорем не курим, это вредно для здоровья. — Строгий вид, ледяной взгляд. Но тут она вспомнила, что такое жалкое существо, как я, нуждается в снисхождении, и сделала поправку на мой низкий социальный статус: — Впрочем, если вам это необходимо, то пожалуйста.

— А ведь вы совершенно правы! — Я лениво улыбнулась ей, неторопливо положила сигареты и зажигалку обратно в карман. Мне и курить расхотелось от ее ледяного взгляда. Ну и стерва, прямо насквозь прожигает. Верка по сравнению с ней ангел. — Действительно, это вредно для здоровья. Тоже надо бросать! Просто времени не хватает.

— Понимаю. — Я снова заслужила благосклонный кивок. — Так вот, о Петечке. К тем людям, которые его, не знаю, жалели, что ли, или терпели, одним словом, к тем, кто не против был с ним общаться, он присасывался, как некий эмоциональный вампир. Для хорошего самочувствия ему нужно было устроить скандал пошумнее, ощутить себя несчастным, неоцененным и всеми обиженным.

— Знаю таких. — Характеристику Петечке она дала довольно точную. — Мало того, что такой человек сам считает, что перед ним весь мир в долгу, он старается и остальных в этом убедить.

— Вот-вот. А сколько он у Алины крови выпил! Это же удивительное создание, только она и могла его терпеть столько лет. Кстати, если у вас есть хоть какая-то мысль о ее причастности ко всей этой истории, забудьте сразу! Она настолько не от мира сего…

— Мы с ней познакомились. И я видела ее картину, где нарциссы.

— А, значит, вы понимаете. А ведь она чуть рисовать не бросила из-за него, спасибо Елена Александровна вмешалась. Вообще с ним, по-моему, только одна Елена Александровна и могла справиться.

— Что вы говорите? Мне показалось — она такая… мягкая, спокойная. Да и должность у нее в галерее какая-то вроде быть на подхвате.

— При чем здесь должность? Елена Александровна человек старой закалки и старой школы. Исключительная честность, порядочность, при этом стальные нервы, потрясающая выдержка, умнейшая голова и золотой характер. Она у нас этакий доморощенный психолог-практик. Со всеми проблемами, домашними, рабочими, все к ней бегут. Удивительно умеет гасить конфликты, улаживать все ссоры. Мы ее на свои среды часто приглашаем, она умеет одним своим присутствием создать такую доброжелательную атмосферу… Уникальная женщина!

— Люда, вы думаете, мне с ней тоже надо поговорить?

— Поговорите, конечно, только имейте в виду, она как священник, знаете, у них тайна исповеди. Все, что ей рассказывается, она держит под грифом «совершенно секретно». И еще раз скажу вам, она человек исключительной честности и в этой истории никак не может быть замешана.

— У меня тоже нет оснований в ней сомневаться.

— Значит, кто у нас без характеристики остался, Игорь? Никогда не поверю. Для него галерея как ребенок, он сам ее создавал. Репутация без единого пятнышка ему жизненно необходима. Кроме того, мы ведь говорим не только о краже, но и об убийстве. Вы знаете Игоря и, положа руку на сердце, скажите, он способен на убийство, как по-вашему?

— Звучит нелепо, — согласилась я. — А что вы можете сказать про Веру?

— Ничего. Я уже говорила, что я с ней не общаюсь, значит, не знаю, на что она способна. Никаких предположений делать я не хочу и обсуждать ее не собираюсь. В конце концов, она ваша подруга и вам лучше знать, на что она способна.

Людмила потеряла интерес к нашей беседе. Очевидно, сочла, что оказала гуманитарную помощь в достаточном объеме и аудиенцию можно заканчивать. Она выразительно взглянула на часы. Я сразу вспомнила, как кролик вежливо спрашивал у Винни-Пуха с Пятачком: «Уже уходите?» — и улыбнулась. Она вопросительно подняла брови. Я встала с кресла и направилась к дверям. Извинилась за беспокойство, изысканно поблагодарила за помощь, получила в ответ равнодушный кивок, и дверь за мной захлопнулась.

Кажется, я успела сделать несколько шагов вниз по ступенькам, а может, это я скатилась вниз, когда упала. Честно говоря, не помню толком ни удара, ни падения. Пожалуй, какое-то движение за своей спиной я почувствовала, но ни обернуться, ни тем более принять меры не успела. Да, верно, так все и было. Легкое колебание воздуха, потом на мою голову обрушилось что-то очень твердое и тяжелое, так что я захлебнулась от боли, а потом все скрыла серая пелена.

В себя я пришла от того, что кто-то отчаянно тряс меня за плечи.

— Не надо, — я попробовала отодвинуться в сторону, но уперлась в холодную стену. Чей-то голос позвал меня: «Таня, Таня, что с вами? Таня, вы живы?»

— Жи-ва, — старательно, по слогам, потому что губы меня не слушались, выдавила я. В голове, несмотря на боль, стало немного проясняться, к тому же мне удалось открыть глаза. Так, очень интересно. Я лежу на лестнице, в подъезде, надо мной склонилась испуганная Людмила. Она все еще держит меня за плечи, губы ее дрожат. — Что случилось?

— Не знаю, — Люда всхлипнула. — Господи, страшно-то как! Таня, давайте поднимайтесь, уйдем отсюда.

Что тут скажешь, не в том я была состоянии, чтобы возражать. Потихонечку, постепенно сумела принять положение, которое условно можно было назвать вертикальным. Опираясь на ее плечо, с двумя привалами, я поднялась по бесконечным семи ступенькам. В квартире было уже проще, до дивана я доползла, можно сказать, живенько. Свалившись на него, я немедленно закрыла глаза и постаралась не дышать, пока пульсирующая боль в голове не утихнет.

— Таня! — с тревогой вскрикнула Людмила.

— Здесь я, — шепот удавался мне как-то лучше. — Сейчас, отдышусь немного, и посмотрите, что у меня с головой.

Через пару минут я почувствовала себя достаточно восстановившей силы, и Людмила осторожно приподняла мои волосы. Я приготовилась к новому приступу жуткой боли, но она умудрилась ничего не задеть.

— Шишка! — радостно доложила она мне результаты своего обследования. — Здоровенная! А крови вроде нет.

— Да уж, хватит с меня и шишки, — я, осторожно касаясь, определяла новую форму своей головы, — тем более такой. Ее же в Книгу рекордов Гиннесса можно заносить! Я бы даже сказала, что не на каждой голове такая шишка поместится.

— Я сейчас, подождите, — неожиданно вскинулась Люда, и я снова закрыла глаза, потому что стук ее каблучков очень больно отдавался в моей голове. Раздался какой-то непонятный шум — стук, шорох, потом она вернулась — очень довольная.

— Вот, — Людмила подала мне плотный пластиковый пакет, набитый снегом и льдом и крепко завязанный. — Из холодильника выгребла, приложите.

Пока я держала этот импровизированный пузырь со льдом и приходила в себя, она торопливо, взахлеб, рассказывала:

— Все моя привычка дурацкая, когда кто из дома выходит, обязательно в окно смотрю. Ну Игорю там, друзьям рукой помашешь, и вообще, говорю, привычка. А тут стою у окна, минута, другая — никого. То есть люди выходят, а вас нет. Может, думаю, к кому-нибудь из соседей пошла? Любопытно стало, вот и выглянула из квартиры. Смотрю, а там… — Она всплеснула руками и совсем как Игорь сложила ладони на груди. — Я так испугалась! Вы такая бледная и почти не дышите, а я не знаю, что делать! Вы как себя чувствуете сейчас, может, все-таки «Скорую» вызвать?

В общем, мне же еще пришлось ее и успокаивать. Окончательно она пришла в себя, когда я, сурово нахмурившись, сказала, что мне надо выпить кофе, а ей валерьянки. Не споря со мной, она ахнула сорок капель, мне дала две таблетка баралгина, потом приготовила крепчайший кофе, и мы выпили его без сахара. Вскоре я опытным путем определила, что могу держаться на ногах без посторонней помощи и даже в состоянии сесть за руль. Люда честно уговаривала меня полежать еще на мягком диване, но я была непреклонна, а на долю ее нервной системы выпали сегодня слишком сильные испытания. Так что она со старательно скрываемым облегчением проводила меня до машины, убедилась, что я не потеряю сознание за рулем, и мы с ней расстались лучшими подругами. Опрос свидетелей я, естественно, временно отложила и отправилась домой.

Дома меня встретил мигающий огонек автоответчика, но я, не обращая на него внимания, схватилась за мешочек с гадальными костями. Бросила кубики, даже не задав вопроса.

4+24+25 — «Позор и бесчестье падут на ваш дом, если вы не сумеете критично оценить положение вещей».

— Ничего себе! — Я была несколько ошарашена. — А в чем, собственно, дело-то?

Гадальные двенадцатигранники снова полетели на стол.

2+18+27 — «Если вас ничто не тревожит, готовьтесь к скорым волнениям». Тоже неплохо. Меня много что тревожит, и, кажется, к волнениям надо готовиться основательно. Я сунула кости в мешочек; когда они в таком настроении, лучше обходиться своими силами. Подошла к автоответчику, нажала на кнопку, тут же раздался нервный голос Игоря:

— Таня, куда ты пропала, ты срочно нужна! Приезжай в милицию, твой Мельников арестовал Веру! Танечка, я совсем потерял голову, не знаю, что делать. Приезжай сразу, я в машине около милиции жду, Таня, быстрее, пожалуйста!

Да что же это на Игоря все валится — статуэтку с выставки украли, помощника убили, любовницу арестовали! Вот если еще жена его ограбит и сбежит с любовником, тогда будет полный комплект. А Андрей чего разошелся, зачем ему Верку арестовывать? Я схватилась за телефон, набрала номер Мельникова. Занято. Ругнувшись, я снова натянула куртку и побрела к дверям. Как там было сказано: «Готовьтесь к скорым волнениям»?

Я, постанывая, спустилась по лестнице. Интересно, когда поднималась по ней, голова совершенно не болела, а сейчас, когда спускалась, каждый шаг отдавался в затылке, в моей драгоценной шишке. В машину я садилась осторожно, чтобы не задеть ничего головой. А потом помчалась… Первое, что я увидела, подъезжая к зданию милиции, был Игорь. Он топтался около своей машины, уныло оглядываясь по сторонам.

— Таня! — Игорь рванулся ко мне и вцепился в мой рукав, словно в спасательный круг. — Что так долго! Я весь извелся уже! Вера там больше часа, а меня не пускают…

— Спокойно, спокойно! Я только что приехала домой, прослушала твое сообщение и сразу сюда. Да не дергайся ты так и не тащи меня, ничего страшного с твоей Верой не сделают, скажи лучше, что произошло, как все было?

— Как было? — дрожащим голосом повторил Игорь. — Ну как было? Я с утра решил заехать к Вере, а то она вчера как ушла, так и пропала. Приехал, а она расстроенная такая, просто трясет ее всю… Я ей про Петечку стал рассказывать, она еще больше расстроилась, истерику закатила. Я в таких случаях теряюсь. — Он преданно посмотрел мне в глаза и доложил: — По твоему рецепту я ей полстакана коньяку налил, но она не стала пить.

— О господи, Игорь, — простонала я, — ты что, правда решил, что это универсальное лекарство? Ладно, дальше что было?

— Дальше ничего не было, — сник Игорь. — Приехал этот Мельников и сказал: «Гражданка Ширяева, следуйте за мной, я должен вас допросить». Вера на это ничего не сказала, она еще сильнее расплакалась, и они уехали. А я поехал за ними, а потом стал звонить тебе. Но тебя все дома не было, тогда я оставил сообщение и стал ждать. Что теперь делать, Таня?

— Тебе садиться в свою машину и продолжать ждать. И не маячь тут, сиди смирно. А я поднимусь к Мельникову, разберусь, что он вдруг к Верке привязался. И вовсе он ее не арестовал, успокойся, допрос — это еще не арест… — Я замерла. Кажется, я поняла, почему Мельникову так срочно захотелось пообщаться с Верой. — Игорь, а ты спрашивал у нее, куда она вчера вечером подевалась?

— Спросил, но она только плакала. А что, это так важно?

— Солнышко мое, — нежно проворковала я, — а не ты ли мне вчера сказал, что она поехала к Петечке?

Игорь открыл рот, потом закрыл, не сказав ни слова, и тупо уставился на меня.

— Окурок помнишь? На блюдечке окурок лежал, и помада на нем была такая же, как у Веры. Так что кажется мне, что эта дурища все-таки побывала вчера у Петечки. Интересно мне очень, когда она там была и что видела? Думаю, что и у Мельникова те же мысли возникли, вот ему и захотелось с Верочкой пообщаться.

Игорь снова открыл рот. На этот раз он, кажется, собирался что-то сказать. Но я не дала ему произнести ни звука.

— Сидеть! — Я повелительно указала пальцем на сиденье, и он послушно полез в машину. — И не шевелиться! Дышать можно. Жди меня и не влипай хоть ты ни в какие приключения. Хватит пока с меня волнений!

В кабинете Мельникова было накурено. Андрей, откинувшись на спинку стула, мрачно сверлил взглядом заплаканную Верочку. Оба сразу повернули ко мне головы, Верочка с надеждой, а Андрей с явным отвращением.

— Прибежала, — процедил Мельников, — подружку выручать!

— Ладно тебе, — отмахнулась я, — что она тебе рассказала? Была она там? Ее окурок?

— Ты откуда знаешь? — подобрался Андрей. — Почему мне сразу не рассказала?

— Да только сейчас, внизу сообразила, старая дура! Когда пыталась понять, зачем тебе Вера понадобилась.

— Ладно. — Он снова откинулся на спинку стула, вытянул ноги. — В таком случае расскажите, пожалуйста, гражданка Ширяева, что вы делали вчера, после шестнадцати часов.

— Я ведь уже все рассказала, — всхлипнула Вера.

Да, вид у моей Верочки был ни в сказке сказать, ни пером описать. Глаза красные, и вокруг них черно от расплывшейся туши. Губки распухли. Нос тоже распух и покраснел. С таким носиком в театр не пойдешь… Я ей сочувствовала, попала она в историю. Но, не скрою, мне приятно было видеть высокомерную Верку с распухшим красным носом. Для полного счастья мне захотелось увидеть в таком состоянии еще и Людмилу. Она, конечно, помогла мне, посочувствовала, притащила лед. Спасибо ей за это. Но если бы она сейчас сидела рядом с Веркой и тоже хлюпала, мне больше уже ничего не нужно было бы. Спокойно доживала бы свой век, никому не завидуя.

— А вы еще раз. У нас, барышня, допрос идет. Слышали ведь, подруга ваша интересуется! А она сейчас лицо официальное. Имеет полное право участвовать в допросе. — Господи, как хорошо ему удается говорить таким противным голосом.

— Хватит тебе, Андрей, — все-таки пожалела я Веру. — А ты, Вера, давай рассказывай, не тяни.

Вера высморкалась, вздохнула и, глядя на меня несчастными глазами, начала:

— Когда ты с этим охранником ушла в зал шептаться, Петечка словно взбесился. Он и так все время дергался, ты видела, а тут устроил форменную истерику. Понес совсем уж какую-то чушь, что заговор против него, что ли… В общем, мы с Игорем даже растерялись. Елена Александровна попробовала его успокоить, чаем отпоить. — Она нервно хихикнула. — Она всегда, как только напряжение какое-нибудь, всех начинает чаем поить, это у нее способ такой гасить конфликты.

— И помогает? — с неожиданным интересом спросил Мельников. Очевидно, ему Вера про чаетерапию Елены Александровны не рассказывала.

— Как вам сказать, — Вера пожала плечами. — В целом помогает, сложно ведь ругаться, когда чай пьешь. Основная трудность — это усадить за стол скандалистов. Ну вот… Петечка и на нее накричал, потом схватил свой портфель и убежал. А мы сидим, как дураки, и смотрим друг на друга. Тут я и подумала, что странно это все. Он, конечно, натура творческая, нервная, поскандалить всегда любил с размахом, с удовольствием. Но то, что он вчера вытворял, это уже ни в какие ворота… Раньше он себе такого не позволял. Вот я и подумала…

Она потянулась к пачке, лежащей на столе, достала сигарету. Я последовала ее примеру. Андрей зажег нам спичку, потом тоже закурил.

— Вот я и подумала, что странно он себя ведет, — продолжила Вера, — и решила пойти к нему, поговорить, он там рядом живет. Выясню, думаю, в чем дело, может, он видел что подозрительное, может, сам какую-нибудь глупость сделал… — Вера затянулась сигаретой и замолчала.

— Дальше! — потребовал Андрей.

— Пришла я к нему, — покорно продолжила Вера, — хотела позвонить, а дверь открыта. Я удивилась очень. Дверь у него железная, тяжеленная, как у сейфа. Вообще, те, у кого такие двери стоят, закрывать их не забывают, а Петечка же музейный работник, у них у всех к дверям и запорам отношение трепетное. — Голос ее дрогнул. — Они же на безопасности помешаны все.

— Кстати, а почему убийца не захлопнул за собой эту самую дверь? — спросила я. — Пока бы разобрались, что Петечка исчез, пока бы догадались взломать дверь, сколько времени прошло бы.

— А ею хлопай не хлопай, наглухо не закроется, там собачки нет, — пояснил Андрей. — Она с обеих сторон закрывается только на ключ. В замке он не торчал, а искать по карманам покойника у убийцы времени не было. Продолжайте, Вера Петровна.

— Я зашла, окликнула Петечку, а он не ответил. Потопталась немного на месте, потом включила свет в коридоре, там темно было. Пошла в комнату, а там… — Вера закрыла глаза и продолжила глухим голосом: — Я не помню, что дальше было, честно. Помню только, что сидела, смотрела на Петечку и курила. — Она повернулась к Андрею. — Я не помню, где я взяла блюдце, на кухне или оно в комнате стояло, действительно не знаю!

— Долго ты там курила? — спросила я.

— Не знаю. Нет, — Вера пожала плечами. — Минуты две-три. Потом встала и ушла.

— Куда?

— В парк. Ходила там.

Я обменялась взглядом с Мельниковым. Он вздохнул и развел руками.

— Верочка, душа моя, — ласково спросила я, — а ты никогда не слышала, что в таких случаях не худо было бы вызвать милицию?

— Таня, честное слово! Я когда немного пришла в себя, сразу об этом подумала. Но когда пошла назад, то увидела, что у дома уже полно ме… милиции. Ну я и ушла…

Андрей отвернулся к окну и что-то пробурчал. Явно не стихи. Потом снова сощурился на Веру.

— Теперь, пожалуйста, еще раз расскажите, кого вы там видели.

— Во дворе я ни на кого не обратила внимания, о своем думала, — она виновато посмотрела на меня, потом на Андрея. — А когда в подъезд входила, то женщину встретила, с ребенком. Симпатичный пацанчик, года четыре ему. Он яблоко грыз, а женщина несла машинку, здоровый такой самосвал. Потом, уже на первом этаже, мужчина мне навстречу спускался. Так, маленький, плюгавенький, ничего особенного. Плащ серый, ботинки коричневые… — Вера пожала плечами, давая понять, что подобных мужчин она не разглядывает.

— Верочка, но у него же и лицо было, наверное? Вспомни, — попросила я.

— Какое там лицо, кукиш вместо физиономии, — она небрежно махнула рукой. — И волосенки дыбом.

— Как это? — подал голос Андрей.

— Ну стрижка такая, вроде «ежика». Гоблины всякие часто так стригутся.

— Ясно тебе, Иванова, с чем приходится работать? — картинно вздохнул Андрей. — Будем теперь искать хмыря с мордой кукишем, в сером плаще и коричневых ботинках! Ах да! Еще и «волосенки дыбом». Как бы не забыть.

— Вы что… вы думаете, что это он Петечку? — Вера начала стремительно бледнеть.

— Вот только припадков мне здесь не хватало! — вскинулся Мельников. — Подписывайте протокол, гражданка Ширяева. Танька, забирай ты ее отсюда, Христа ради! Глаза б мои на нее не смотрели, это же надо додуматься, «морда кукишем»!

Я показывала пальцем, и Верочка быстро черкала ручкой. Подписанный протокол я подала Андрею, а он сунул мне пропуск и снова рявкнул на нее:

— И чтоб из города ни ногой! Чтоб по первому слову моему здесь быть! Ясно?

— Ясно, ясно, чего она не поняла, я объясню, — проворчала я, выволакивая перепуганную Верочку в коридор. Сама остановилась в дверях. — Я тебе нужна или мне тоже убираться?

— А у тебя есть что мне сказать?

Я подумала и покачала головой:

— Пока, пожалуй, нечего.

— Тогда убирайся, — вынес решение Андрей.

— Старших я всегда слушаюсь. — Я показала капитану Мельникову язык и, махнув ему рукой, закрыла за собой дверь.

Когда мы с Верой вышли на улицу, Игорь был уже в полуобморочном состоянии. Он даже не вышел из машины, сидел за рулем и жалобно смотрел на нас. Я открыла дверцу и подтолкнула Веру вперед, она безропотно плюхнулась на сиденье. Теперь они оба смотрели на меня.

— Значит, так, — сказала я внушительно и прокашлялась для солидности. — Временно все свободны. Игорь, вези ее сейчас домой, пусть отдыхает, приходит в себя. Что касается работы… — Я с сомнением посмотрела на поникшую Верочку: — Слушай, ты ведь работаешь где-нибудь?

— В газете. — Она назвала бульварный листок, который я несколько раз видела в киосках, но ни разу не покупала. — Веду колонку «Культурная жизнь Тарасова»

— Ты? — Согласна, мое удивление было довольно бестактным.

Верочка обиженно поджала губки.

— Между прочим, за то время, что мы не виделись, я успела закончить университет. Филологический факультет. И вообще, не помню, чтобы меня когда-нибудь считали дурой.

— Что ты, Вера, извини, это я просто… от неожиданности. Значит, каждый день ходить на службу у тебя нет необходимости.

— Нет, — сухо ответила она. — Но надо отпроситься.

— Ну и славно. Вот и отпросись, скажи, что работаешь над каким-нибудь срочным материалом, и сиди дома. И, я тебя умоляю, Вера, без приключений! А то, не дай бог, сорвешься в бега от большого-то ума.

— Да ладно, за кого ты меня принимаешь! — она окончательно обиделась. И это было хорошо, это было ей полезно: теперь она уж точно будет сидеть дома.

Наконец они уехали. Я вернулась в свою машину.

Итак, что же мы имеем, кроме головной боли? Имеем то, что Петечка на следующий день после кражи вел себя гораздо более нервно, чем обычно; знающим его людям это бросилось в глаза. Скорее всего он не меньше нервничал и во время кражи. Пожалуй, стоит еще раз встретиться с Сергеем Васильевичем. Может быть, он и вспомнит что-нибудь существенное. Ведь Петечка должен был отдать ему ключи, значит, разговаривал с ним. Не выносил ли он что-нибудь? А если выносил, то почему его не задержали? Тут до меня дошло, что я не стала записывать телефон и адрес Симонова, он сказал мне тогда, что все сведения на вахтовом столе. Елена Александровна еще должна быть в галерее. Вернуться в кабинет Мельникова и позвонить ей оттуда? А ну его, проще доехать самой до галереи. Я решительно повернула ключ в замке зажигания.

Елена Александровна прилаживала фотографию Петечки с траурной лентой у дверей зала и тихо плакала. Честно говоря, я удивилась, при первом знакомстве мне показалось, что она его недолюбливает.

— Не надо плакать, Елена Александровна! — не удержалась я. — Этим вы ему уже не поможете.

— Знаю, что не помогу, — согласилась она. — Просто жалко человека.

— А с ним, говорят, было нелегко?

— Конечно, он был сложным человеком. — Она смахнула со щеки слезинку, но на ее место тут же скатилась другая. — Особенно Алиночке тяжело с ним приходилось. Но специалист он был хороший и работник очень добросовестный. Это уже немало. — Елена Александровна отошла на пару шагов, склонила голову к плечу и посмотрела на портрет. — А потом, знаете, это всегда тяжело — был живой человек, а теперь его не стало. Родителям еще надо сообщить, они у него где-то в районе живут… Представляете, матери каково будет узнать! Все это так ужасно!

Елена Александровна снова всхлипнула и, достав платочек, промокнула глаза.

Мне было неловко. Я понимала, о чем она говорит, но сама ничего такого не чувствовала. Может быть, потому, что я видела его всего пару раз, Петечка оставался для меня абсолютно чужим, довольно неприятным человеком. Кроме того, я знала, что гибель его не была случайной. Я знала, что он украл «Талию».

— Это еще и возрастное, — она вздохнула. — Другое отношение и к жизни, и к смерти. Лет через тридцать вам тоже будет жаль даже незнакомых людей.

— Может быть, — неуверенно согласилась я. Честно говоря, я просто не знала, что ей ответить.

— А вы приехали… вам поговорить с кем-то нужно? — заинтересовалась она наконец причиной моего появления.

— Да нет, просто я вчера сделала глупость, не записала телефон охранника, Сергея Васильевича Симонова. Он сказал, что его данные здесь есть, а я хочу с ним встретиться.

— Так это на вахте, вы мимо прошли, пойдемте.

Мы спустились в просторный вестибюль, подошли к столу, стоящему чуть в стороне от дверей. Прямо оттуда я и позвонила Симонову и уже через полчаса была у него дома.

— Извините, давайте пройдем на кухню. — Сергей Васильевич провел меня по коридору, мимо плотно закрытой двери в комнату. Оттуда доносились звуки пианино. — Супруга моя в музыкальной школе работает, сейчас ученицу к конкурсу готовит.

— А что это они играют? Что-то знакомое, а вспомнить не могу. Может быть, Шопен?

— Может быть, — равнодушно подтвердил Симонов. — У меня музыкальная память слабая, а за тридцать лет я столько этой музыки наслушался, что уже не обращаю внимания. Чайку выпьете, составите мне компанию?

— Составлю, — согласилась я.

Очень неторопливо, спокойно он накрыл на стол. Поставил два больших фаянсовых бокала, близких родственников того, что с таким возмущением демонстрировал мне Валентин Николаевич. Достал из шкафчика сахарницу, вазочку с мелкими крекерами, ложечки, опустил в чашки по пакетику чая и залил кипятком.

— Это «Принцесса Нури»? — спросила я с тихим восторгом.

— Да. Хороший чай. Мы всегда его покупаем. — Он положил себе три ложечки сахара и начал методично его размешивать. Я последовала его примеру.

— Так тоже очень вкусно, — оценила я, сунув в рот крекер. — А мне сегодня объясняли, что чай надо пить без сахара, без печенья, просто одну заварку. И что сладкое вообще вредно.

— Так сразу и вредно, — Симонов слегка улыбнулся, пожал плечами. — Сахар увеличивает мозговую активность. Просто все хорошо в разумных пределах.

— Тоже верно. Вот сейчас увеличим мозговую активность, и я стану приставать к вам с вопросами.

— Да ради бога, вы же за этим и приехали. — Он сделал пару глотков, внимательно посмотрел на меня. — Я заходил в агентство и посмотрел фотографии. Судя по всему, пропавшую статуэтку мог взять только Леонтьев.

— Какой Леонтьев? — растерянно спросила я. — Кто такой Леонтьев?

— Так Петечка же, он и есть — Леонтьев П. А. Его все по имени называют, а он, когда ключи сдает, фамилией в журнале расписывается.

— Ой, а я ведь забыла его фамилию, глупость какая! — я сокрушенно покачала головой. — Правда, теперь это и не важно. Да, я тоже думаю, что это он. Но, к сожалению, дело на этом не остановилось. Когда мы вчера вечером приехали к Леонтьеву домой, он был мертв.

— Умер или убили? — честное слово, он даже не пошевелился, только брови поползли вверх.

— Убили. Его застрелили незадолго до нашего приезда. Украденной статуэтки, сами понимаете, в квартире не нашли.

— Понятно. И очень разумно со стороны заказчика. Теперь до него добраться будет довольно сложно. Вы, очевидно, хотите, чтобы я вспомнил, не было ли чего странного в поведении Леонтьева, когда он сдавал ключи?

Ну как же мне было не относиться к этому человеку с симпатией!

— Со всеми подробностями, пожалуйста, Сергей Bасильевич!

— Дело было так… — Симонов положил на стол ладони своих больших и сильных рук. — Леонтьев спустился, как обычно, где-то в восемнадцать тридцать. Нервничал. Но он всегда нервничал, суетился не по делу. Часто забывал что-нибудь в галерее, возвращался, отключал сигнализацию, потом забывал включить, снова возвращался… — Симонов поморщился. — Одним словом, бестолковый был человек, вот и погиб бестолково. Так что если он в тот день и дергался сильнее обычного, то я на это не обратил внимания. Он и на этот раз повертелся в вестибюле, даже за дверь выглянул и опять ушел в галерею. Появился опять ровно в девятнадцать. И теперь не медлил. Все быстро-быстро делал, я даже удивился. Запер дверь, включил сигнализацию, сдал ключи. В девятнадцать ноль пять расписался в журнале и быстро, не оглядываясь, ушел. Вот так все это происходило.

— В руках у него что было, когда уходил?

— Как всегда, портфель. Он с этим портфелем постоянно носится. Все время за собой таскает. На обед уходит тоже с портфелем.

— А можно было в нем фигурку незаметно вынести?

— В этом бауле можно было полвыставки унести, и никто бы не заметил.

— Понятно. И это все, что вы можете сказать?

— Да нет, не все. Сейчас припомню, что было дальше. — Сергей Васильевич прищурил глаза, стараясь сосредоточиться, посидел так немного, потом кивнул мне, как будто мы только что встретились, и продолжил: — У нас ведь дверь стеклянная и окна большие, так что хорошо видно все, что на крыльце делается да и на улице. Значит, вышел этот Леонтьев на крыльцо, постоял, повертел головой и двинулся к заборчику — там телефон-автомат висит. Подошел он к этому телефону, снял трубку и стал звонить. Я еще удивился, почему от меня не позвонил, телефон ведь на столе стоит, у нас с этим строгостей нет… Разговор у него был короткий, секунд двадцать, не больше. Он что-то сказал, потом послушал, кивнул пару раз и повесил трубку.

— Позвонил заказчику. — Я машинально крошила крекер в пустую чашку.

— Скорее всего. Потом огляделся, забавно так, как в шпионских фильмах подпольщики осматриваются, и пошел за угол. Быстро пошел, вприпрыжку. А портфель все время к груди прижимал. Все. Больше ничего не видел. Я ведь на его фортели никакого внимания не обратил. Мало ли что, может быть, он к девушке на свидание побежал. Но в свете текущих событий, конечно…

— Да-а, я тоже думаю, что не девушке он звонил. Спасибо, Сергей Васильевич, вы очень помогли.

— Чем могу… — Он развел руками. — Жаль, что ничего более конкретного не знаю. Там по улице, куда он пошел, дальше магазинчик круглосуточный есть, мороженщица стоит, парень с лотка видеокассеты продает — много народа. Походите, поспрашивайте, может, кто из них его видел? Это как раз после девятнадцати было…

— Еще раз спасибо! — искренне поблагодарила я. — От телефона он по улице направо пошел или налево?

— Налево. Удачи вам!

Да, вот уж что не помешает в этом деле, так это удача. И все-таки у меня в руках была ниточка. Тоненькая, ненадежная, но была!

Я медленно ехала по улице. Ага, вот и круглосуточный мини-маркет, про который говорил Симонов. Рядом с ним лоток мороженщицы, а дальше, почти у самого перекрестка, стоит парень возле стенда с видеокассетами. Стеклянные стены магазинчика так густо залеплены рекламой колы, сигарет и сникерсов, что сразу ясно: ничего из происходящего на улице изнутри не видно. И пошла я туда только в силу старой привычки опрашивать всех потенциальных свидетелей. На всякий случай. А вдруг повезет.

Поднявшись на невысокое крыльцо, потянула на себя тугую дверь, украшенную лаконичной табличкой «открыто». Продавщица, очень молоденькая и очень миленькая, этакая феечка, отчаянно скучающая в одиночестве, была искренне рада мне. Она с сочувствием покивала в ответ на мою довольно дикую историю про дальнего родственника из провинции, с которым мы якобы договорились встретиться позавчера здесь, на углу. А я, по не зависящим от меня причинам, приехать не смогла, а он теперь мне не звонит, может, обиделся, но твердо знает, что я теперь его должна разыскивать. Так вот, не появлялся ли позавчера вечером у нее в магазине человек… и дальше подробное описание Петечки с особым упором на нервный вид и большой портфель.

Девочка мудро не обратила внимания на всю нелепость моей истории, только сказала:

— Ну да, родственники… С ними всякое случается.

Кроме сочувствия, она больше ничего не могла мне предложить. В магазин никто, похожий на моего гипотетического родственника, не заходил.

— А что касается улицы, сами видите, — она указала на плотно заклеенные витрины. — Чтобы хоть что-нибудь увидеть, на корточки надо присаживаться. Знаете, вы попробуйте у Лени спросить, он с кассетами на углу стоит. Этот все видит и все знает. — Улыбка на ее лице предназначалась явно не мне, а всезнающему Лене, стоящему на углу.

Поблагодарив милую девочку, я направилась к выходу.

— А если этот ваш родственник все-таки появится, может, ему что передать? — неожиданно остановила она меня.

К такому вопросу я была не готова. Говорить ей, что человек, так подробно описанный мной, никогда не появится в ее владениях, поскольку переселился в мир иной, было несколько бестактно. И что, если он все-таки придет, ему передать, я не могла сообразить.

— Скажите, пожалуйста, чтобы он позвонил мне на работу, телефон он знает, — ничего умней я не придумала.

Спускаясь с крыльца, я ругала себя последними словами. Ясно было, что моя легенда о пропавшем родственнике не выдерживала никакой критики, но придумывать что-то новое было некогда, лоток с мороженым стоял в двух шагах от магазина. Продавщица, хмурая полная женщина, разгадывала сканворд и никак на мое появление не отреагировала.

— Извините, пожалуйста, можно у вас спросить?

— Все цены указаны, — буркнула она, не поднимая головы.

— Да нет, я хотела узнать, вы были здесь позавчера, примерно…

— Не была, мы меняемся. — Она вписала слово и мрачно застыла над клеточками. После беседы с любезной девочкой из мини-маркета мне стало обидно, что тетка даже не взглянула на меня, и я молча повернулась и пошла к перекрестку… Ну разумеется, я уже у лотка с видеокассетами, а план разговора опять не готов. Пришлось с умным видом уставиться на выставленные образцы видеопродукции, пытаясь собраться с мыслями.

— Что вас интересует, девушка? — профессионально-жизнерадостный голос продавца невозможно было игнорировать. — Боевики, мелодрамы, комедии? Вот довольно свежий фильм, «Тринадцатый воин», мистический боевик с Антонио Бандерасом. Очень многие покупают.

— Да нет, спасибо, я к Бандерасу как-то равнодушна. А вы здесь каждый день стоите?

— Стою, куда мне деваться, от зари до зари. Раз Бандерас вам не нравится, значит, Ди Каприо можно не предлагать… Хотите фантастику, ужастики какие? Недавно «Чужие-4» вышли.

— Нет, уж этого точно не надо. Я предпочитаю что-нибудь повеселее. А позавчера, примерно в это время, чуть попозже, вы тоже еще работали?

— Повеселее, говорите, — его рука скользила по целлофановым обложкам. — Позавчера не то что попозже, вообще до темноты стоял, у ребят колесо спустило, еле дождался, пока они за мной приедут. Просто комедии или веселенький боевичок? С Джекки Чаном?

— Боевичок лучше, только с Чаном я все, что хотела, уже купила. А вы в это время, позавчера вечером, не видели здесь парня, длинного такого?..

— Ну да, Чан сдал за последнее время, — согласился продавец. — Жидковатые фильмы стали. А вот «Правдивая ложь» со Шварцем, не новинка, конечно, но фильм классный — и весело, и круто.

— Я его уже года три, как купила. Не видели ли вы вчера вечером здесь на углу парня: длинный такой, неухоженный, с портфелем или свертком каким-нибудь? — стояла я на своем.

— А как же, видел. Выплясывал тут один хмырь под фонарем, — рассеянно сказал он. — Может, раз вы со Шварцем фильмы смотрите, «Конец света» возьмете? Правда, не слишком веселая, зато свежачок.

— Видела, мура, — отрезала я. — Каша совершенно несъедобная. Слушай, друг, ты мне лучше про этого мужика под фонарем расскажи! Куплю я у тебя все, что ты захочешь, но мне очень нужно знать, кого он здесь ждал!

— А почему вы у меня это спрашиваете? — парень растерялся и заосторожничал.

— Мне продавщица из мини-маркета посоветовала с вами поговорить, — до меня вдруг дошло, что я сгоряча перешла на «ты» с незнакомым человеком, и аккуратно отъехала назад. Глупое это занятие, свидетелю хамить. — Вы ведь Леня, правда? Мне позарез нужно об этом человеке все узнать. А она сказала, что вы очень наблюдательный и наверняка что-нибудь видели.

— Так это Лариса вас послала! — Он расцвел. Знакомство с феечкой из мини-маркета превратило меня если и не в задушевную подругу, то, по крайней мере, в заслуживающего доверия собеседника. — А зачем вам про того мужика?

— Понимаете, Леня, нужно, очень нужно.

— Важное дело?

— Очень важное, и от того, что вы видели, многое зависит.

— Понял. — Хорошим парнем был этот Леня. — Видел, конечно. Длинный такой, в старом джемпере. Он?

— Точно. Что он здесь делал?

— Сейчас, раз такое дело, то я все по порядочку… Ребята, я уже говорил, задержались, я собрал все, упаковался и стою, как дурак. Делать нечего, глазею по сторонам. А уже почти совсем темно стало, фонарь зажегся на углу. Я ведь еще почему на него внимание обратил, очень забавно было, мужик этот мимо меня галопом проскакал, а под фонарем остановился и топтаться начал. Я на него и смотрел, больше не на что было.

— А в руках он что-нибудь держал?

— Портфель здоровый. По виду пустой, но, с другой стороны, у одного моего друга похожий есть, так в нем четыре пива по дну катаются, никто и не заметит. Ручка у него оборвана была. — Леня секунду подумал и уточнил: — Я так думаю. Мне, конечно, не видно было, но мужик этот свой портфель не в руке держал, как обычно, а вот так, к груди прижимал.

— И что потом? Долго он здесь стоял? — Меня начала бить мелкая дрожь. Господи, сделай так, чтобы этот славный Леня видел что-то важное, мне так нужна сейчас улика, примета, хоть что-нибудь!

— Да нет, не особенно. Пяти минут не прошло. — Он улыбнулся. — Но дальше самый цирк и начался! Подъезжает к перекрестку «мерс», вишневый, точь-в-точь как у нашего шефа. Я обрадовался, думал, за мной. Он иногда, когда рабочая «газелька» ломается, сам нас собирает. А «мерс» мимо меня и тормозит около этого мужика. Я удивился, как же так, думаю, он что, сдурел? Потом на номера посмотрел — похоже, но на одну цифру отличается и буквы другие. И левая задняя дверь немного помята.

— Номер! Номер помните? — выдохнула я.

— Так я же говорю, у шефа вишневый «мерс» Е 687 АВ, а этот подъехал, тоже вишневый «мерс», только вместо семерки был ноль, а последние две буквы… СТ, точно! Значит, получается номер у него Е 68 °CТ, головой ручаюсь, у меня на номера память железная.

— Е 68 °CТ, — повторила я. — Леня, вы гений! У вас совершенно удивительная память. А дальше что было? Они уехали?

— Нет, тот, что в «мерсе» сидел, дверцу открыл, а этот, что подпрыгивал, достал из портфеля сверток какой-то и отдал ему.

— Вот такой примерно сверток? — я показала приблизительные размеры «Талии».

— Да, — он кивнул. — А потом «мерс» сразу уехал, и этот мужик ушел. Медленно так побрел, словно из него воздух выпустили. А что такое, воры они, что ли? А вы их ищете?

— В общем, что-то в этом роде. Леня, а в машине никого, кроме водителя, не было?

— Нет, он один был. Правда, я его плохо разглядел. Под фонарем, конечно, светло, но он же в машине сидел. Мелькнуло лицо, когда высунулся сверток взять. Так, урод какой-то.

— Маленький, плюгавенький, — усмехнулась я, вспомнив Верочкино описание мужчины, который встретился ей около Петечкиной квартиры. Везет мне на свидетельские описания подозреваемых. Все уроды, вот тебе и особые приметы. — Морда кукишем, волосенки дыбом.

— Точно! — неожиданно поддержал меня Леня. — Так вы его знаете?

— Кого? — я как-то потеряла нить разговора.

— Этого мужика из «мерса»! У него, и верно, физиономия кукишем. И стрижка такая, что волосы вверх. Сразу ясно, что бандит.

— Что вы, Леня, разве можно так судить, — мне стало смешно. Удача, конечно, дама капризная, но, похоже, сейчас она решила повернуться ко мне лицом. — Был у меня один знакомый, так ему за лицо можно было сразу пожизненное заключение давать, а милейший был человек, артист кукольного театра. Ладно, бог с ними, с физиономиями, Леня, давайте, я что-нибудь куплю у вас, вы мне так здорово помогли. Любую кассету, какую хотите. Самую дорогую.

— Ну вот еще. — Парень неожиданно насупился. — Я что, за деньги вам тут все рассказывал. Я просто… почему не помочь хорошему человеку. А если вам ничего не нужно, так нечего вам и деньги тратить.

Везет мне сегодня бесконечно. И номер «мерса» узнала, и в хорошие люди попала.

— Леня! — проникновенно сказала я. — Я очень хочу купить у тебя кассету. И не может быть, чтобы у тебя не нашлось того, о чем я давно мечтала. Что у тебя из музыкалки есть?

— А-а, — он сразу оживился. — О чем речь, лучший выбор в городе! Наша или зарубежная?

— Давай зарубежную.

— Вот, смотрите, вся классика: «Пинк Флойд», «Роллинги», «Битлз», «Статус кво»…

— А что у «Битлз»? — перебила я его.

— Новинка тридцатилетней давности! — расцвел Леня. — «Желтая подводная лодка». Потрясающий мульт, поверить невозможно, что они тридцать лет назад такое могли делать. Теперь его еще технически подновили, звук почистили… Конфетка, а не мультик получился!

— Вот, это и есть предмет моих полуночных мечтаний! — твердо сказала я. — Поверите, Леня, я много слышала про эту подводную лодку, песни из нее знаю, а сам фильм никогда не видела. Хочу его иметь!

— Нет проблем! — Леня ловко выудил кассету, обратил мое внимание: — Смотрите, обложка какая, это вам не картонка!

— Да, — с уважением согласилась я, разглядывая пластиковый футляр, украшенный портретами ливерпульской четверки: нарисованными, из мультфильма, и фотографиями.

Я расплатилась, засунула кассету в один из карманов куртки, терпеть не могу таскаться с кошелками, поэтому всегда покупаю куртки с большим количеством карманов разного размера, чтобы можно было рассовать все, от тюбика с помадой до газового пистолета. Пообещала Лене, что теперь покупать все фильмы буду только у него, и распрощалась. Уже от машины оглянулась. Он стоял, глядя в небо, потом посмотрел на часы, махнул рукой и начал потихоньку упаковывать свою фильмотеку. Пожалуй, пора, согласилась я с ним, уже снова темнеет. Как дни летят!

Я медленно ехала по улице, но теперь не смотрела по сторонам, а решала, куда мне сейчас отправиться. Первым делом необходимо было как можно скорее отловить Мельникова и сообщить ему номер вишневого «Мерседеса», в котором разъезжал по городу подозрительный «кукиш». Номер я для верности записала, а то вдруг начнутся провалы в памяти.

Пока что вся картина участия этого малопривлекательного субъекта складывается довольно убедительно: позавчера он забрал у Петечки украденную «Талию», а вчера его видела Верочка, сразу после убийства… Господи, только бы машина была не ворованная и не в угоне, а числилась бы за хозяином, и хозяином этим был бы сам «кукиш». Неужели я прошу у Всевышнего слишком много? Некоторые богатства просят, красоты, а я всего-то, чтобы эта машина была личной машиной «кукиша». Такую скромную просьбу можно бы и удовлетворить…

И все-таки, куда теперь ехать? Рассмотрев все варианты, я проголосовала за возвращение домой. Во-первых, как я уже упоминала, начало темнеть, следовательно, можно было сделать вывод, что день кончился и наступил вечер. Во-вторых, я страшно устала и проголодалась, что было неудивительно, поскольку непрерывная беготня и разговоры истощают организм, а чай, пусть даже и хорошо заваренный, и с печеньем, не является полноценной заменой обеду и ужину. В-третьих, больная голова все настойчивее требовала покоя, а с головой, как известно, надо дружить. Что же касается первоочередной задачи, поиска Мельникова, мне было даже удобнее делать это из дома, по телефону. Решено, еду домой, уж очень есть хочется!

Андрея нигде не было. Я безуспешно пыталась дозвониться ему уже полчаса. Зато еды оказалось навалом. Я обнаружила банку консервированной фасоли в томате, два яйца, засохший кусочек сыра, вполне достойный кусок колбасы, половинку черствого батона и открытый пакет молока. Кроме того, в моем распоряжении было сколько угодно лука и одна хилая морковка. Я снова взяла телефонную трубку, но тут раздался звонок в дверь. Вот уж чего мне сейчас не хотелось, так это общаться с кем бы то ни было. Ругнувшись про себя, я открыла дверь. Андрей влетел в квартиру с возгласом:

— Танька, я есть хочу, умираю! Проезжал мимо, дай, думаю, забегу к Ивановой, может, накормит по старой памяти. А то ведь до дома живой не доеду!

Я молча поманила его на кухню и указала пальцем на стол, где во всем своем великолепии были разложены мои продуктовые запасы. Осмотрев стол, он укоризненно на меня покосился и пошел к холодильнику. Я не препятствовала. Распахнув дверцу, Мельников внимательно изучил пустые полки.

— М-да… ужасы нашего городка… Тань, а тебе никто не рассказывал, что в нашем славном городе встречаются такие заведения, продуктовые магазины называются. И там можно сто-о-лько всякой еды купить!

— Подожди, — встрепенулась я, — у меня же еще в морозилке что-то было!

Из морозилки я извлекла охапку открытых пакетов с замороженными овощами. В каждом из них болтались какие-то остатки. Там было немного цветной капусты, брокколи, горсть стручковой фасоли и смерзшийся комок шампиньонов величиной с кулак. Мельников грустно смотрел, как я вытряхиваю все это в миску.

— Танька, ну ты же все-таки женщина! А женщины должны уметь! Сочини что-нибудь из всего этого, а то есть охота, сил нет. У меня дома вообще ничего нет. Я вчера искал, ничего найти не смог.

— Ладно, я все поняла. Но согласно уставу ты дома должен иметь неприкосновенный запас.

— Ясное дело, что должен. Он же у меня был. Так я еще на прошлой неделе к нему прикоснулся… А к тебе я случайно попал, просто мимо проезжал.

— Кстати, где тебя носило, я битый час дозвониться пыталась, — пробурчала я, не дожидаясь ответа. — Пошли в комнату, я тебе мультфильм поставлю, посмотришь, пока готовить буду. Так и быть, накормлю тебя, голодающее Поволжье.

— Ты что, Иванова, какие мультфильмы, ты мне еще книжку с картинками предложи посмотреть… Ух ты, где взяла? — Он схватил небрежно брошенную на диван кассету.

— Купила сегодня. Кстати, в приложение к этой кассете получила ценные сведения по интересующему нас делу. Так что, когда поедим, будет о чем поговорить. А пока включай видик и сделай погромче, я с кухни слушать буду.

К этому времени у меня уже созрела гениальная идея по поводу ужина. Все-таки мои родители не зря приучали меня с детства к художественной литературе, герои книг часто подсказывают выход из сложных жизненных ситуаций. Итак, да здравствует Джером К. Джером и «Трое в одной лодке…», на ужин у меня будет ирландское рагу!

Согласно классическому рецепту я мелко накрошила лук, колбасу и морковку, кинула их на сковородку и начала постепенно подбрасывать остальное — грибы и мороженые овощи. Из черствого батона решила сделать гренки. Поставила на огонь вторую сковородку. Одно яйцо разбила, смешала с молоком и, нарезав батон на аккуратные ломтики, обмакивала их в эту смесь и жарила. Все это пританцовывая под музыку, доносящуюся из комнаты. Горка поджаренного хлеба быстро росла. Я открыла банку фасоли в томате и выложила содержимое в рагу. Основное достоинство этого блюда в том, что туда можно класть все.

— Тань, можно, я дверь закрою, а то запах! Я же сейчас слюной захлебнусь… — раздался из комнаты жалобный голос.

— Ни за что, я тоже слушаю! Да ты не страдай, через семь минут будет готово.

Сыр засох настолько, что натереть его было довольно сложной задачей. Он скрипел и крошился, но все-таки я его победила. Разбила в рагу оставшееся яйцо, высыпала сыр, помешала, попробовала. Посолила, добавила какие-то специи. Коробочку с этими специями мне подарили в прошлом году. Что это такое, никто не знал, арабскую вязь, покрывавшую упаковку, расшифровать было невозможно. Но пахло вполне прилично, и я эту штуку активно использовала. Вид у месива в сковородке был не слишком привлекательный, но на вкус было очень даже неплохо. С хлебом возиться я уже закончила, так что можно было приступать к ужину. Поставив на огонь чайник, я вернулась в комнату и, очистив журнальный столик, принесла посуду, салфетки, тарелочку с гренками. При виде сковородки Андрей завертел носом.

— Это и на еду-то не похоже!

— Тебе что нужно, шашечек или ехать? — огрызнулась я, накладывая ему полную тарелку. — Это ирландское рагу, на него не смотрят, его едят!

— Ну-ну, а это что такое? — Он осторожно, двумя пальцами, взял поджаренный кусочек хлеба.

— Это гренки.

— Гренки не такие. Я знаю, гренки — это подсушенные ломтики хлеба.

— Андрюша, я тебя сейчас ударю, — честно предупредила я. — Подсушенные ломтики хлеба — это тосты, а вот это, — я сердито ткнула пальцем, — в нашем доме всегда называлось гренками и будет так называться впредь, независимо от твоего мнения, ясно? А сейчас заткнись и ешь, иначе выгоню!

Мельников послушно набил рот, я сосредоточилась на своей тарелке. Некоторое время мы молча жевали, не сводя глаз с экрана, где мельтешили нарисованные битлы. Андрей доел первым и потянулся за добавкой.

— Танька, ты чудо, — удовлетворенно вздохнул он. — Я на тебе женюсь.

— Еще чего! Тебя не прокормишь, всю жизнь у плиты стоять придется. — Я успела цапнуть один из двух остававшихся кусочков хлеба. Андрей укоризненно посмотрел на меня и выскреб в свою тарелку остатки из сковороды.

— Между прочим, тезис о том, что меня не прокормишь, это даже не тезис, а гнусная клевета. — Он держался с достоинством принца-консорта в изгнании. — Я вообще почти ничего не ем, так, поклюю немножко и сыт. А кофе пить будем?

Я вздохнула, собрала грязную посуду и пошла на кухню. Чайник уже закипел. Доставать парадные чашки для плебейского напитка мне показалось бессмысленным, поэтому мы пили кофе из расходных. Мультфильм кончился, и я выключила видик.

— А теперь, душа моя, давай поговорим. Ты, когда ко мне ввалился, ни о чем, кроме еды, думать не мог, так что даже не обратил внимания на мои слова, что я тебя разыскивала. Теперь, когда ты подкрепил свои угасающие силы, будь добр, напряги свой могучий интеллект и скажи, как ты думаешь, зачем я тебя искала?

— Судя по твоему противному тону, ты что-то узнала. — Андрей сыто развалился, откинувшись на спинку дивана и вытянув длинные ноги почти до середины комнаты. — И узнала что-то важное. Докладывай, Иванова.

Я не стала докладывать. Я просто достала записную книжку, вырвала из нее страницу и молча подала ему.

— «Е 68 °CТ», — прочитал вслух Андрей и посмотрел на меня. — Ну и что?

— Согласно показаниям свидетеля, — скромно опустила я глазки, — этот номер принадлежит вишневому «Мерседесу», левая задняя дверь немного помята, который позавчера, незадолго до восьми вечера, подъехал к ожидавшему его Леонтьеву П. А. Водитель «Мерседеса» получил из рук означенного Леонтьева сверток, размером соответствующий украденной из галереи Маслова статуэтке, после чего немедленно уехал. Внешность водителя свидетель описать затруднился, однако на предположение, что морда у того была кукишем, а волосенки дыбом, свидетель подтвердил, что описание внешности полностью соответствует увиденному им типу.

— Черт побери! Что же ты молчала? — Андрей вскочил и сердито посмотрел на меня.

— Я не молчала. Я тебе звонила, это ты шлялся неизвестно где.

— Куда ты звонила?

— Как куда? На работу, домой, куда я еще могу звонить? — Я действительно не понимала, чего он от меня хочет!

— На сотовый, балда! Он у меня всегда с собой!

— А ты мне про него говорил? Ты мне номер дал? И вообще, где ты его взял?

— Один благодарный бизнесмен несколько штук отделу выделил. — Он рассмеялся. — На него крутые ребятки наезжали, а мы их повязали. По другому делу, правда, но бизнесмен все равно был нам жутко благодарен. Вот и выдал сотовый. — Андрей вспомнил, что сердится на меня, и снова нахмурился. — Все равно, надо было мне сразу сказать, как только пришел.

— Андрей, перестань. Ты и пришел час назад. — Я указала на темноту за окном: — В любом случае уже почти ночь, куда ты побежишь с этим номером?

— Ладно, завтра утром первым делом… Если только машину не угнали, то мы что же, выходим сразу на заказчика?

— Сомневаюсь, — я забралась на диван с ногами, устроилась поудобнее, закурила. — Если это действительно тот самый, которого Вера встретила, то это он застрелил Петечку.

— Ну и что? Ты считаешь, что тот, кто заказал украсть статуэтку, не может быть убийцей? — Андрей снова сел и тоже потянулся за сигаретами.

— В принципе может, конечно. Но все-таки… специализация разная. Понимаешь, я тут получила небольшую искусствоведческую консультацию. Статуэтка эта довольно дорогая. Но у нас за нее настоящей цены не получишь, надо переправлять на Запад. Зато там, на Диком Западе, за нее можно получить большие деньги.

— Думаешь, заказ пришел оттуда?

— Не знаю. Но я не понимаю, зачем было воровать «Талию», если не попытаться ее вывезти. У нас на Осипове много не заработаешь.

— А может, мошенничество со страховкой? — предположил Мельников.

— Тогда за всем этим должен стоять Игорь. Но ему проще было стащить статуэтку самому, чем заставлять это делать Петечку. И потом убивать его.

— Согласен. И «кукиш» в этом случае вообще не нужен. Они и так каждый день виделись, зачем им посредник.

— А если это ленинградский владелец «Талии»? — вспомнила я список гипотетических похитителей, любезно составленный для меня Валентином Николаевичем. — Вышел через «кукиша» на Петечку, уговорил, купил, заставил, мало ли способов воздействия. А теперь у него и статуэтка, и страховка за нее?

— Вряд ли. — Андрей с сомнением покачал головой. — Если это владелец, то он теперь своей «Талией» только в погребе любоваться сможет. Ему это надо? Но я, конечно, завтра с утра позвоню в Питер, пусть пришлют сводку, может, есть что-то на него. Проверим…

— Все-таки мне не дает покоя идея с психом-коллекционером на Западе. Я тебе говорила, что из девяти муз работы Осипова «Талия» была последней, чье местоположение было известно? Остальные все постепенно пропали из поля зрения.

— Постепенно это как?

— С довоенных времен и по наши дни.

— Тоже сложно получается. У психа-коллекционера тогда должны быть связи в нашем городе. Мы не криминальная столица, преступный элемент из-за бугра к нам не ломится…

— Слушай, а может, наводка как раз из Питера была? — Я даже привстала. — Кто-то давно на эту фигурку целился, но из хозяйской квартиры украсть не удавалось. А тут просто подарок судьбы, выставка в провинциальном городе, как приглашение…

— А охрана, сигнализация, необходимость быстро найти подходящих людей для кражи — это все для твоего ворюги мелочи, — не согласился Андрей.

— Да, заказчик, или соучастник, должен крутиться где-то рядом все время, чтобы быть в курсе дел.

— С чего ты решила?

— С того, что сегодня, когда я выходила из квартиры Масловых, после разговора с Людмилой, женой хозяина галереи, кто-то тюкнул меня по темечку так, что если бы не эта самая Людмила, то я бы, может, до сих пор там валялась. Следовательно, кто-то в курсе моих передвижений и намекнул, что в моих интересах передвигаться не столь активно.

Андрей уже стоял около меня и, наклонив мою голову, осторожно ощупывал шишку, направил свет от настольной лампы и пару минут внимательно разглядывал. Потом облегченно вздохнул:

— Жить будешь.

— Петь никогда, — продолжила я.

Он улыбнулся, но глаза оставались серьезными.

— Не дури, Танька. Одного они уже убили, так что ты поосторожнее. Черт, значит, кто-то из этой теплой компании здесь завязан…

— Знаешь, Мельников, у меня такое ощущение, что мы все время пытаемся дергать не за те ниточки. — Я взяла вторую сигарету. — Вот ты скажи мне, почему статуэтку украл именно Петечка? Брал не для себя, это ясно, ведь минут через двадцать он уже передал ее «кукишу». Тогда зачем? Деньги? Шантаж? Ты что-нибудь узнал?

— Копаем, — неохотно сказал Андрей. — Пока пусто. Друзей близких не имел, со знакомыми общался только в пределах деловых контактов. Поддерживал связь с этой художницей, Алиной, но тоже довольно вяло. Она о его делах ничего не знает. Зарплата небольшая, но прожить можно, в злоупотреблениях не замечен, карты, выпивка, женщины, наркотики — все чисто…

— Что, нормальный человек встал как-то однажды утречком и сказал себе: «А пойду-ка я стибрю статуэтку работы Осипова с выставки в галерее, где я работаю. А то что-то скучновато жить стало!» — Я с недоумением пожала плечами. — А как он вообще в тот день выглядел?

— Плохо он выглядел. С утра его вообще не было. Пришел уже после обеда, в полуобморочном состоянии, совсем никакой. У них накануне вечером небольшой банкет для узкого круга был, и парень перебрал. Не так чтобы очень здорово — после банкета он сам за руль сел и Алину домой отвез, — но по его меркам прилично. Вообще-то он малопьющий. Так что его жуткий вид все спокойно отнесли на счет похмелья. — Андрей посмотрел на часы и поднялся. — Ладно, Тань, пойду я. Спасибо за ужин, не дала погибнуть во цвете лет.

— Устал? — сочувственно спросила я.

— Как собака, — кивнул Мельников. — Да и ты, я думаю, притомилась малость.

Проводив его, я поплелась на кухню. Грустно осмотрела посуду, громоздящуюся в мойке. Господи, всего-то два человека поужинали, и на тебе: тарелки, сковородки, всякие чашки, вилки-ложки! Было, конечно, желание залить все это водой и оставить до завтра. Но еще много лет назад я прочитала рассказ (кстати, опять о влиянии литературы на нашу жизнь), где героиня никогда не оставляла грязную посуду на ночь, считала это непозволительным для уважающей себя женщины. Стакан из-под молока — и тот обязательно мыла и убирала. На меня это тогда произвело большое впечатление. Так что в моей квартире может быть не убрано, я могу забыть купить продукты, у меня может быть миллион других недостатков, но грязная посуда на моей кухне не водится!

Пока я мыла посуду, в голове продолжали крутиться мысли о странной связи между Петечкой и «кукишем». Когда они познакомились? Какое влияние «кукиш» мог иметь на Петечку? А влияние, несомненно, было сильное, что он не задумываясь пошел на преступление. Или задумываясь? Наверняка, когда он психанул в галерее и убежал домой, Петечка попытался вернуть «Талию». Возможно, пригрозил, что пойдет в милицию. «Кукишу» необходимо было действовать быстро. И, в общем-то, скорость его действий и их эффективность говорят о том, что он далеко не дилетант. Но он явно брал «Талию» не для себя. Он, я в этом не сомневалась, передаточное звено. Звено в цепи, связывающей похитителя и заказчика. Так кому, черт побери, так необходима была статуэтка?

Напоследок я вымыла раковину, подмела на кухне и пошла спать. Хорошо, что мне никогда не снятся сны!

Будильник я завести забыла, так что вульгарно проспала. Неторопливо занимаясь мелкими утренними делами, я поглядывала на часы и пыталась вспомнить, обещал мне Андрей позвонить, когда узнает данные на владельца вишневого «мерседеса», или имелось в виду, что я сама позвоню ему. Время шло, а телефон молчал. Наконец я не выдержала, не убьет же он меня, в конце концов, и набрала его номер.

— Слушаю, — голос в трубке был резкий, довольно злой.

— Андрюша, — подхалимский тон получился у меня очень здорово, — я тут сижу жду, может быть, ты что узнал про этот номер?

— Вот и жди, — хмуро ответил он. — Разбираются еще, на это тоже время нужно. Как выяснят, позвоню. Не раньше чем через полчаса.

— А ты точно позвонишь?

— Когда я тебя обманывал? Не дергайся, Танька, и не мешай, мне некогда! — Андрей положил трубку.

Что ж, привычки обманывать меня у него действительно нет. Я снова посмотрела на часы. Имеет смысл сгонять быстренько в магазин, восстановить запасы.

Когда я с пакетами вернулась из супермаркета, под дверью ждал Игорь. Он жалобно смотрел на меня.

— Тань, ты что-нибудь узнала? Вчера вечером владелец «Талии» из Питера звонил, до него какие-то слухи дошли.

— И что ты ему сказал? — Мы зашли в квартиру, и я сразу направилась на кухню, вывалила свои покупки на стол.

— Ничего не сказал. Я телефон отключил. — Игорь грустно сопел у меня за спиной.

— Как отключил? Зачем?

— Ну он поздно звонил, по домашнему телефону. Сразу стал спрашивать… А что я могу ему сказать? Я на полуслове и выдернул вилку из розетки. Так что дома у меня телефон отключен. А в галерею я Елене Александровне позвонил и тоже велел отключить.

— Игорь, но он же может тебя достать по сотовому.

— Не-а. — Он неожиданно расплылся в улыбке. — Я ему номера не давал и вообще речи не заходило, что у меня сотовый есть.

— И долго ты собираешься от него прятаться?

— Пока «Талия» не найдется, — твердо сказал Игорь. И тут же снова заглянул мне в глаза. — Таня, отыщешь ты ее, как ты думаешь?

— Надежда есть, — попыталась я его успокоить. — Ты завтракать будешь?

От завтрака Игорь отказался, а кофе мы выпили вместе. Я велела ему рассказать про Петечку все, полную историю их совместной работы, и теперь слушала сбивчивые воспоминания, начиная со знакомства. По рассказу Игоря, Петечка был именно таким, каким я его себе и представляла. Закомплексованный, невыдержанный, обиженный на весь мир.

— Ты понимаешь, Таня, он же хорошим музейным работником был. Знающий искусствовед, языком владел хорошо. Мог и экспозицию разработать, и буклеты подготовить. Пояснительные статьи писал. Экскурсию мог провести виртуозно, люди в восторг приходили. Правда, мог и запороть все, человек настроения. — Я с пониманием кивнула. Уж то, что Петечка целиком зависел от своего настроения, было видно, как говорится, без очков. — У него, можно сказать, трагедия в жизни была, он пытался рисовать, а ничего не получалось. Образного видения у него не было. Представляет картину перед собой, а перенести на холст не может. Пытается что-то сделать, но он же специалист, сам видит, что мазня, и советоваться ни с кем не надо… — Игорь вздохнул, нервно почесал бороденку. — У них и с Алиной, я так думаю, ничего не получалось поэтому. Не мог он ей простить, что она может рисовать, а ему не дано…

Наконец монолог Игоря прервал телефонный звонок. Я схватила трубку.

— Иванова, хочешь прогуляться с нами, поглядеть на хозяина «Мерседеса»? — Голос Андрея вибрировал от нетерпения. — Диктую адрес!

Положив трубку, я скользнула взглядом по замершему с приоткрытым ртом Игорю и махнула рукой.

— Поехали!

Все-таки когда в тебя так верят, это лестно. Не знаю, чем уж я произвела на него столь сильное впечатление, но он, не задумываясь, не задав ни одного вопроса, двинулся за мной.

На улице я несколько секунд колебалась, какой машине отдать предпочтение, потом все-таки села за руль своей. Игорь устроился рядом, и мы рванули. По дороге я прикидывала, что мне делать, если я окажусь на месте раньше Мельникова. Вряд ли, конечно, Андрей не станет мне большую фору давать. Квартала за два до места я сбросила скорость, ехала, поглядывая на номера домов. Впереди из какого-то двора плавно выехал «Мерседес» и покатил мне навстречу. Вишневый. Мимо меня мелькнула помятая задняя дверца. В эту минуту я прочувствовала выражение «не верить своим глазам». Не веря своим глазам, я смотрела на удаляющийся номер «Е 68 °CТ». Аккуратненько развернулась, не привлекая внимания, и двинулась следом. Игорь с недоумением наблюдал за моими маневрами, но молчал. Я сжалилась и объяснила:

— Возможно, что в этом «мерсе» едет человек, причастный к краже. — Про убийство я говорить не стала, зачем пугать человека. — Это к нему мы ехали, но раз он куда-то собрался, поедем за ним, посмотрим.

Игорь молча кивнул, дескать, понял. Поерзал, устраиваясь удобнее, вцепился обеими руками в сиденье и напряженно уставился вперед, не спуская глаз с «мерса». Приготовился, одним словом, к погоне. К счастью, «Мерседес» ехал спокойно, не нарушая правил, следить за ним было одно удовольствие. Минут через десять Игорь расслабился. А места вскоре пошли знакомые. Вчера утром я была в этом районе, когда приезжала к Валентину Николаевичу.

Один поворот, другой… «Мерседес», помигав поворотником, вильнул во двор. Я осторожно въехала следом. «Мерс» был припаркован на три метра правее места, где я вчера оставляла свою машину. Мужчина в сером плаще и со стрижкой «ежиком» входил в подъезд, в который вчера утром вошла я. Проехав чуть дальше во двор, я остановила машину и бессильно уронила руки на колени. У меня появился нехороший привкус во рту. Прежде всего надо было привести мысли в порядок. Нет, прежде всего надо позвонить Андрею. Я повернулась к Игорю, он выжидающе смотрел на меня. Щелкнула пальцами, протянула руку ладонью вверх. Он сразу полез в карман, вытащил сотовый, подал мне.

— Игорь, ты прелесть. — Я слабо улыбнулась. — Теперь я понимаю, почему тебя так любят женщины.

— Ладно тебе. — Он отвел глаза. Честное слово, он смутился, даже порозовел, вот не ожидала.

Номер телефона Мельникова я, естественно, еще не помнила, пришлось лезть за записной книжкой. Трубку взяли сразу.

— Слушаю, — каркнул Андрей. Как ему это удалось, без единой-то буквы «р» в слове? Врожденный талант, наверное.

— Мельников, не злись, сейчас я тебе настроение исправлю!

— Танька, ты где носишься? Мы здесь во дворе за гаражами встали, клиента дома нет.

— Это я знаю, что его дома нет, я тут его машину караулю, а сам он куда-то в гости пошел.

— Танька! — рявкнул Андрей. — Если ты…

— Да ничего подобного, — совершенно искренне возмутилась я. — Просто мне повезло, я ехала к вам, а по дороге увидела нужный «мерс». Я и пристроилась ему в хвост. Так что диктую адрес и жду вас.

— А куда сам пошел? — подозрительно спросил меня Андрей, записав адрес. Судя по звукам, они уже ехали.

— Ну ты даешь! В какой подъезд вошел, я успела заметить. Но в доме девять этажей, на этаже по шесть квартир. Хочешь, чтобы я начала проверку?

— Сиди смирно и жди нас. Черт, уехал на другой конец города, мотайся за ним. Ладно, Танька, смотри у меня, без фокусов!

— О чем речь, начальник!

Я отдала телефон Игорю. У меня действительно было намерение дождаться Андрея с ребятами, это было самое разумное в данной ситуции. И секунд сорок я их честно ждала, на большее меня не хватило. В конце концов должна же я была выяснить, кто поил меня вчера изумительно вкусным чаем — организатор кражи и убийства или честный искусствовед!

— Игорь! — торжественно обратилась я к нему. Он сразу встрепенулся, отвел глаза от вишневого «Мерседеса», преданно уставился на меня. — Я сейчас пойду в шестьдесят седьмую квартиру. Возможно, человек, который нас интересует, находится там. Если нет, я сразу вернусь, по другим квартирам шастать не буду. А если он там, то… одним словом, посмотрим. Мельников с бригадой едет сюда. Сколько мы добирались, почти полчаса? Значит, они будут минут через двадцать. Скажешь тогда, чтобы сразу поднимались в шестьдесят седьмую. Это восьмой этаж, направо. Все понял?

— Все. Таня, а может, не надо? — Он тревожно смотрел на меня. — Подождем остальных?

— Наверное, не надо. Но очень хочется!

Я подмигнула ему и выбралась из машины. Потом обернулась.

— Слушай, Игорь, на всякий случай, запиши номер телефона Мельникова! Вдруг я ошибаюсь, и, пока буду тут гулять, хозяин «мерса» выйдет. Ты тогда сам потихоньку езжай за ним, меня не жди. И сразу позвонишь Мельникову. Только, ради бога, из машины не высовывайся, на приключения не нарывайся! Не вздумай попытаться задержать его сам, ладно? Езжай за ним тихонечко и звони Мельникову, договорились? Ну и ладно! Пока!

С одной стороны, я очень долго, целый век, шла к подъезду да еще два века поднималась на лифте на восьмой этаж. А с другой стороны, я так быстро оказалась перед дверью шестьдесят седьмой квартиры, что не успела приготовиться к разговору, собраться с мыслями. М-да, что-то много времени у меня стало уходить на концентрацию, старею, что ли? Позвонила, за дверью раздались неторопливые, уверенные шаги. Валентин Николаевич удивленно смотрел на меня с порога:

— Танечка?

Он стоял очень неудачно, точнее, неудачно с моей точки зрения, загораживая проход и не давая мне возможности пройти. Похоже, он был не слишком рад мне и не собирался приглашать в квартиру. Но меня уже несло. Защебетав что-то жизнерадостно о срочной необходимости с ним пообщаться, я сделала шаг к нему и влево, словно пытаясь пройти. Валентин Николаевич автоматически сдвинулся в сторону, перекрывая дорогу, я лихо скользнула в образовавшийся просвет справа, продолжая щебетать, проскочила коридор и влетела в комнату.

Прорвавшись в комнату, я сразу замолчала. Прямо передо мной, за столом, накрытым плюшевой скатертью, сидел мужчина. Плащ он снял, но в том, что именно этого человека встретила Верочка, сомнений быть не могло. Его маленькое морщинистое личико с острым коротким носиком действительно больше всего напоминало кукиш. Рука моя сама потянулась к очень болезненной шишке на голове. Задев ее, я поморщилась. Мы молча смотрели друг на друга, и, честное слово, я не знала, что делать.

— И что же дальше? — Валентин Николаевич прошел мимо меня, опустился в кресло-качалку.

— Значит, «Талия» у вас? — Я перевела взгляд на него. — И вчера была у вас, когда вы мне рассказывали про Осипова, показывали фотографии, она все время была у вас?

— Пока у меня. — Он лениво качнулся. — А хотите на нее посмотреть? Толя, достань, пожалуйста.

«Кукиш», которого, оказывается, родители в свое время назвали Толей, широко улыбнулся, что вовсе не сделало его симпатичнее, наклонился, выдвинул нижний ящик старинного комода, достал оттуда большую картонную коробку и поставил на стол.

— Прошу, — сказал он громко.

Валентин Николаевич строго на него взглянул, и Толя моментально стушевался, смирно вернулся на свой стул, ссутулился и безразлично прикрыл глаза, словно задремал. Я сняла крышку, вытащила статуэтку, развернула фланелевую тряпку. Да, это была «Талия», никаких сомнений! Она оказалась тяжелее, чем я ожидала. Я поставила статуэтку на стол, убрала на пол коробку и фланель. Я поискала глазами стул, придвинула к себе, села. Мелькнувшая мысль, что сегодня хозяин не слишком гостеприимен и чаю мне не дождаться, вызвала у меня улыбку. Мужчины молча наблюдали за мной.

— Зачем? — наконец спросила я. — Валентин Николаевич, зачем, объясните, бога ради?!

— Наивный вопрос. — Он серьезно смотрел на меня. — Право, не ожидал от вас, Танечка. Разумеется, ради денег. Я, видите ли, привык к комфорту, сами видите. Чтобы поддерживать этот комфорт, необходимы средства, и довольно существенные. Законными способами заработать в наше время, сами понимаете… А менять привычки в моем возрасте сложно и болезненно.

— Конечно, проще совершить одно-два преступления.

— Разумеется, проще, — снисходительно улыбнулся Валентин Николаевич. — Хотя, поверьте мне, это тоже серьезная работа, требующая значительных усилий. И потом, преступление, которое невозможно доказать, вовсе не является преступлением.

— Интересная теория, но несколько устаревшая, — я старалась говорить как можно ехиднее. Честно говоря, мне просто было очень обидно, ведь Валентин Николаевич так мне понравился! Ручку целовал, чаем поил, картинки показывал… А оказался банальным преступником. И я, как дура, советовалась с ним по поводу предполагаемого заказчика! Кстати… — Кстати, Валентин Николаевич, а какова ваша роль в этой истории? Мне слабо верится, что фигурку вы украли для себя.

— Давайте будем точны, Танечка, я ничего не крал! — Он поднял ладонь, отгораживаясь от моих слов. — Спланировал похищение, не спорю. Естественно, мне «Талия» не нужна. Милая вещичка, но последнее время предметы искусства интересуют меня в основном в выражении денежных знаков. А поскольку есть человек, готовый обменять на нее то количество этих самых дензнаков, которое я считаю удовлетворительным, то это произведение скоро будет у своего нового хозяина. Вот ему она действительно необходима. Помните, мы говорили о магии целых чисел? Так вот, «восемь» для этого человека число дробное, не имеющее никакой прелести, а «девять» то самое целое число, означающее полноту и завершенность коллекции.

— Значит, существует некто, кто с самого начала хотел ее получить. Я так и думала, что заказчик все-таки был.

— Разумеется, такие вещи на авось не делаются. — Валентин Николаевич даже слегка обиделся, словно я усомнилась в его профессиональной пригодности.

— А откуда заказчик? Из Питера или дальше, из-за бугра?

— Зачем вы меня об этом спрашиваете, Танечка? Или вам показалось, что вы нас уже арестовали? — мягко пожурил он меня.

Толя поднял голову и посмотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Мне это не понравилось. Мне вообще не нравилась вся ситуация. Почему они так спокойны, словно я не представляю для них никакой опасности? Или действительно не представляю, может, у них козырный туз в рукаве? И почему до сих пор нет Мельникова, он что, заблудился?

— Боюсь, вы не очень четко понимаете ситуацию, — продолжал тем временем Валентин Николаевич. — Это меня интересует, каким образом вам удалось найти нас.

— Случайно, — буркнула я.

— Охотно верю, — согласился он. — Как все хорошо ни продумывай, а от случайности не убережешься. Ну что ж, я так понимаю, вы ждете от меня разрешения проблемы, пусть будет так. Каково ваше предложение?

— Полное признание, подписанное при свидетелях. Можно оформить явку с повинной.

Валентин Николаевич засмеялся. Толя не поддержал его, но теперь в глазах его вместо пустоты светился живой интерес. Я старалась не обращать на него внимания.

— Танечка, вы прелесть! Нет, я имел в виду совсем другое, какой процент вас устроит?

— А почему вы решили, что я соглашусь на процент? — машинально спросила я.

— Потому что деньги всем нужны. То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги. А то, что не продается и за большие деньги, продается за очень большие деньги, — осчастливил он меня выдержками из сокровищницы житейской мудрости. — Лозунг «кадры решают все» это чушь собачья! Все решают деньги! А теперь прикиньте, если статуэтка стоит полмиллиона, больше мне за нее вряд ли удастся получить, то один процент — это пять тысяч долларов. Я предлагаю вам… — Он на секунду задержался, окинул меня внимательным взглядом и, явно увеличив после осмотра сумму, твердо сказал: — Десять процентов.

Толе эта идея явно не понравилась. Похоже, у него имелось собственное мнение, сколько процентов я заслуживаю, но пока он сдерживался. Господи, вот влипла! Ведь наверняка это он убил Петечку. Мельников, где тебя носит?!

— Десять процентов — это пятьдесят тысяч долларов, сумма очень достойная, — продолжал упиваться своей щедростью Валентин Николаевич, — кроме того, вы получите ее наличными, налогообложению эти деньги не подлежат, сами понимаете. Кстати, на будущее, я думаю, что стану вашим постоянным клиентом. В целом вы произвели на меня благоприятное впечатление, работы хватит… Танечка, вы будете иметь такие деньги, о которых и мечтать не могли!

— Не зна-а-ю, — нахальная улыбка приклеилась к моему лицу. — Я женщина дорогая, я много о чем могу мечтать. Кроме того, я много хочу знать.

— Многие знания таят многие печали, — поморщился он. — Зачем вам это надо?

— Некоторые особенности моего характера, увы, ничего не могу с собой поделать! Хочу знать подробности этой истории. — Мельников, где ты?!

Толя снова принял рассеянный вид и стал разглядывать свои ногти. На руке блеснули большие, похоже золотые, часы. Незаметно я посмотрела на стрелки — боже, и пятнадцати минут не прошло! Это же еще минут десять его ждать, как минимум! Андрей, поторопись!

— Мне интересна вся эта история. С самого начала, с момента заказа.

— Ага, с фамилиями, кличками и адресами, — неожиданно подал голос Толя.

— Да уж вы, Танечка, палку-то не перегибайте, — поддержал его шеф. — Кое-что я, конечно, могу вам рассказать… Например, про покойного Леонтьева. Хотите знать, как его заставили статуэтку украсть?

— А его все-таки пришлось заставлять? — уточнила я. — И почему именно его?

— Наиболее подходящим кандидатом оказался. Я ведь на открытии выставки не только «Талию» разглядывал, но и к сотрудникам присматривался. Зачем самому куда-то лезть, когда все можно сделать руками людей, имеющих доступ к необходимому тебе предмету. А этот Леонтьев, Петечка, нервный тип, с неустойчивой психикой, поддающийся шантажу и легко ломающийся при определенном давлении.

— Так что же вы с ним делали, шантажировали или ломали? — не слишком любезно спросила я.

— И того и другого понемножку. Вы знаете, Танечка, эту часть работы проделал Толя, и проделал, надо признать, виртуозно.

Я невольно взглянула на виртуоза. Он выглядел мрачно и, похоже, вполне обошелся бы без публичных похвал его способностям к шантажу и принуждению. Руки он теперь держал в карманах.

— Все было просто и гениально. Вы в курсе, что после открытия выставки состоялся небольшой банкет? — Я кивнула, и Валентин Николаевич продолжил: — Естественно, человек слаб и на подобном мероприятии хоть символические сто грамм, но выпьет. А среди определенной категории людей практикуется своеобразный автомобильный рэкет. Знаете, аккуратно подставить свою машину под удар машины выбранной жертвы, а потом потребовать возмещения убытков. Машина Леонтьева стояла на стоянке для сотрудников, так что Толя просто подождал, когда он поедет домой. Был, правда, неприятный момент, когда выяснилось, что он не один, а со своей дамой, с Алиной, прекрасная художница, кстати, вы не находите?

— Нахожу, — сухо сказала я. — Итак, вам повезло, Петечка не остался у Алины, а поехал домой. Подставить «Мерседес» под удар было делом техники. Из помятого «Мерседеса» вылезает агрессивный водитель, а Петечка еще и выпил… Перепугался он, наверное, до родимчика!

— Он вообще склонен к паникерству, — не менее сухо заметил Валентин Николаевич. — Конечно, Толе пришлось приложить некоторые усилия, прежде чем он сумел убедить Леонтьева, что передача нам «Талии» будет оптимальным решением всех проблем. Знаете эти пионерские предрассудки — чужое брать нехорошо, я не умею воровать! Но он справился. Знаете, Таня, наш Толя умеет быть очень убедительным!

— Представляю. У меня такое ощущение, — я снова погладила шишку на голове, — что меня этот ваш Толя тоже пробовал убедить. В подъезде, когда я от Масловой выходила.

— Представления не имею, о чем вы говорите. — Он старательно округлил глаза. А этот гад Толя даже притворяться не стал, только ухмыльнулся.

— Разумеется. Значит, Петечку Толя убедил. А когда на следующий день я явилась в галерею, склонный к паникерству Петечка стал требовать «Талию» обратно и пугать милицией, не так ли? И нашему Толе пришлось поехать и убедить его окончательно. Я видела тело.

— Правда? Как это было неприятно, наверное… Но вы же понимаете, что мы представления не имеем, о чем вы говорите… Танечка, по-моему, я проявил достаточно доброй воли, предложил существенную сумму и удовлетворил ваше любопытство по поводу кражи. Не пора ли вам сделать какие-нибудь встречные ходы? Вы согласны на десять процентов или хотите поторговаться?

— Хочу поторговаться, — вздохнула я. — Я стою гораздо больше десяти процентов.

— Жадность фраера сгубила, — угрожающе проворчал Толя. Я старалась не смотреть на него.

— Та-а-нечка! Куда уж больше?! Вы ведь сами сказали, что ваше появление здесь — это дело случая. За простое везение получить пятьдесят тысяч — и вам еще мало? В конце концов, это не Монте-Карло!

— Мало. Мне нужна явка с повинной. Пишите чистосердечное признание, а я пока позвоню в милицию.

— Фи, — брезгливо сказал Валентин Николаевич. — Фи. Такая милая, такая смышленая девушка… Я был о вас лучшего мнения, Танечка. Оказывается, вы просто дура. Вы же не можете не понимать, что теперь вам придется исчезнуть.

Толя ничего не говорил. Одно плавное движение, и в руке его появился пистолет. И направлен он был прямо на меня. И рука не дрожала. Действительно, все было чертовски убедительно. Я почувствовала себя довольно глупо. Если Мельников опоздает…

— А почему вы, собственно, думаете, что я могу исчезнуть просто так? — спросила я с нахальством храброго зайца. Надеюсь, что голос не слишком сильно дрожал. — Мои друзья знают, что я здесь. И, может, сейчас к дому подъезжает милиция?

— Как это пошло — пугать людей. — Валентин Николаевич потерял ко мне всякий интерес. — Вы еще скажите: «Ой, кто это у вас за спиной стоит!» Нет, зря вы занялись этой работой, сыщик из вас, Танечка, никудышный.

Он встал с кресла, подошел к горке, повозился с каким-то ящичком и вернулся ко мне, держа в руках наручники. Новенькие блестящие наручники. Вот так, у меня, сыщика, наручников нет, не положено. А у него, искусствоведа, — есть.

Наручники эти настолько не соответствовали обстановке комнаты: плюшу, абажуру, слоникам, что я онемела.

— Руки, — жестко приказал он.

Что я могу сказать? Если бы я была Никита, я бы сейчас с воплем ударила его одной ногой в пах, другой ногой перевернула бы стол прямо на Толю, сделала бы сальто, отобрала у него пистолет и, тряхнув челкой, небрежно сказала бы им, корчащимся на полу… Что там она говорит в таких случаях? Я вздохнула, обматерила про себя Мельникова и протянула руки.

— Толя, ты мне здесь не пачкай, — заботливо сказал Валентин Николаевич. — Ты ее куда-нибудь за город увези, на свежий воздух, в лесочек или на свалку.

— Ладно. — Толе было все равно.

— А мое мнение вас уже не интересует?

— Храбритесь, Танечка? Нет, больше не интересует. — Снова аккуратно завернув «Талию» во фланель, он положил ее в коробку и убрал на комод. — Поймите, мне в тюрьму никак нельзя. Я ведь говорил, что комфорт люблю, а там ничего этого, — он показал на свое удивительное кресло-качалку, — нет, я проверял. Не надо вам было соваться в мужские игры, целее были бы. А теперь, как мне…

В дверь позвонили. Мы, все трое, замерли. Они не знали, кто там. Я была уверена, что это Андрей. Вообще-то, голос у меня громкий, и, если бы я успела заорать, ребята за дверью меня бы услышали, но у Толи оказалась молниеносная реакция. Я еще толком не открыла рот, как он одним ударом сбил меня с ног, и, пока я, пытаясь вдохнуть, валялась на полу, забил мне в рот какую-то мягкую дрянь, когда только он успел схватить эту тряпку? Потом этот террорист сдернул со стола плюшевую скатерть, и через пару секунд я могла вполне ясно представить себе ощущения личинки на стадии куколки. После этого меня не слишком нежно подхватили и куда-то сунули. Или кинули, разница невелика. В дверь уже не только звонили, но и стучали, судя по шуму, ногами. А может, ее уже выламывали. Я барахталась в своем плюшевом коконе, но этот гад, похоже, успел навязать узлов, выпутаться не удавалось.

Тем временем события продолжали развиваться, и, хотя я была лишена возможности непосредственно в них участвовать, слышно мне было хорошо. Я не поняла, взломали они все-таки дверь или Валентин Николаевич сам открыл, но ввалились ребята с грохотом. Я услышала бешеный крик Мельникова «Танька!», хлопанье дверей, вскрики, кого-то повалили на пол… Андрей матерился так, что я даже перестала ерзать, замерла, чтобы лучше слышно было. Если бы могла, непременно смахнула бы умиленную слезу со щеки, — как он обо мне беспокоится! А вот так и надо ему, нечего опаздывать. Он где-то ездит, видите ли, а я из-за него такого страха натерпелась! Да меня вообще чуть на свалку не увезли! Наконец я додумалась стучать по полу ногами. Звук, хотя и приглушенный плюшем, был услышан. Меня вытащили из какого-то чуланчика и вытряхнули прямо на пол. Первое, что я увидела, это тревожные глаза Мельникова, присевшего рядом со мной.

— Жива, — с облегчением выдохнул он. Осторожно помогая мне избавиться от кляпа, это оказалась одна из салфеточек, в изобилии украшавших жилище Валентина Николаевича, Андрей ругался: — Зараза, я тебе что велел? Сидеть, ждать меня! Ты куда поперлась? Без оружия, без поддержки! В Джеймса Бонда поиграть захотелось? По башке давно не получала? Вот и доигралась! Эт-то еще что?! — теперь он увидел мои руки, скованные наручниками. Лицо его стремительно бледнело. — Ну, Танька, ну всего я от тебя мог ожидать, но такого! — Ха, можно подумать, я сама выклянчила себе эти браслеты.

Он встал и обернулся в сторону окна, где смирно стояли Валентин Николаевич и основательно помятый Толя.

— Ключ! — рявкнул Мельников. Да так, что даже я пригнулась. Ничего себе командный голос мой дружок выработал!

Валентин Николаевич демонстративно отвернулся.

— Ключ! — повторил Андрей.

— Да там он, — просипел Толя, похоже, его не только помяли, но и слегка придушили. — В горке, в нижнем отделении маленький ящик.

— Леша, посмотри.

Один из ребят, приехавших с Мельниковым, мы с ним были немного знакомы, выдвинул ящик, порылся в нем.

— Ага, есть. Держи, — он подал Андрею маленький ключик, и мне наконец освободили руки.

— Ф-фу… Андрюша, ты мой спаситель, — сказала я, с трудом шевеля языком. — Я за тебя замуж выйду.

— Иди к черту! — В его взгляде были забавно перемешаны гнев и нежность. — И так напугала меня до полусмерти, а теперь вообще хочешь до инфаркта довести!

— Ты ведь вчера вечером меня замуж звал. Так что я согласна.

— Так я же есть хотел, а с голодухи чего не сболтнешь, лишь бы накормили, — не сдавался он.

Леша фыркнул, и Андрей повернулся к нему:

— В чем дело? Где Семенов?

— Как обычно, за понятыми пошел. Надо же все здесь оформлять.

— Ладно. — Он внимательно стал разглядывать меня. — Ты же не станешь меня каждый день настоящими обедами кормить, скажи честно!

— Честно? — Я вздохнула. — Если честно, то, конечно, не стану, скорее сбегу.

— То-то! — Мельников был доволен. — А теперь, Танька, сядь в угол и не отсвечивай, видеть тебя не могу! Нам работать надо.

А я что, я возражать не стала, мне приключений на сегодня хватило, спасибо, больше не хочется. Дальше все было очень мило, пришел Семенов с понятыми, ребята работали, я сидела в уголке и приходила в себя.

— Я требую, чтобы в протоколе было зафиксировано, что в мой дом вломились без предъявления необходимых документов, это вопиющее нарушение Уголовно-процессуального кодекса! — дребезжал голос Валентина Николаевича. — Ни ордера на обыск, ни постановления об аресте, ничего нет, полный произвол! Я не понимаю, что мне вообще инкриминируют?

— Для начала вам будет предъявлено обвинение в нападении на гражданку Иванову и насильственное лишение ее свободы, — спокойно объяснил Андрей. — Или скажете, что вы здесь в прятки играли? А вам, кроме того, — он посмотрел на Толю, — обвинение в убийстве гражданина Леонтьева. Пистолетик ваш мы изучим и докажем, что именно из него убит Леонтьев.

Понятые, сидевшие на диване затаив дыхание, хором ахнули. Две немолодые женщины, очень похожие, наверно, сестры, обе в домашних халатиках и в шлепанцах. Они вертели головами, полные любопытства и немного испуганные. Я подумала, что теперь не меньше недели они будут главными героинями посиделок на лавочке у подъезда, рассказывая, как в шестьдесят седьмую приходила милиция и арестовала хозяина и его гостя за какие-то жуткие преступления, похищения и убийства.

Толя сплюнул на пол и, злобно сверля меня глазами, разразился речью, смысл которой был в том, что ему было бы очень приятно самолично искрошить меня на мелкие кусочки и он весьма сожалеет о том, что теперь не сможет доставить себе этого удовольствия. Из цензурных в его словах было только выражение «ведьма крашеная».

— Добро пожаловать в клуб поклонников Татьяны Ивановой! — ухмыльнулся Андрей. — Слыхала, Тань, ты становишься все популярнее.

— Слыхала. Только это гнусная клевета, вовсе я не крашеная, — я посчитала необходимым обидеться. — Просто чуть-чуть цвет волос подправила.

В открытую дверь осторожно, бочком, просочился Игорь, на цыпочках подошел ко мне, зашептал:

— Таня, у тебя все нормально?

— В конечном итоге все. Хотя перетрухнула здорово.

— А я… Представляешь, сижу, тебя нет, Мельников не едет, что делать, не знаю! А когда они приехали наконец, Таня, он так ругался, ты не представляешь!

— Представляю, я тоже имела возможность его послушать. Ладно, Игорь, видишь на комоде коробка стоит, подай ее сюда, а то у меня сил нет подняться.

Игорь послушно снял картонку и поставил мне на колени. Не вынимая «Талию» из коробки, я развернула ее и показала Игорю. Он тихо всхлипнул и протянул к ней руки.

— Что это тут у вас? — Нет, у этого Мельникова явно на пару глаз и пару ушей больше, чем у всех остальных представителей рода человеческого! Ведь мы с Игорем шептались, а он был на другом конце комнаты. И вот он уже вытаскивает своими лапами из коробки «Талию».

— Так-так, это, значит, и есть та самая музочка, из-за которой весь сыр-бор разгорелся? — Надо сказать, что вертел Андрей в руках статуэтку без всякого уважения. Никакого священного трепета перед вечным искусством. И на меня поглядывал оч-чень нехорошо. — И почему это у меня, Иванова, такое странное подозрение на твой счет, будто ты не очень хотела мне ее показывать?

— Да что ты, и в мыслях не было ничего подобного! — очень натурально возмутилась я.

— Знаю я твои мысли. Хотела тихо слямзить статуэтку, чтобы вернуть хозяину?

— А что, это было бы здорово! Я имею в виду вернуть. Андрей, ну ты же сам понимаешь, приобщишь ты ее к делу, как вещдок, хозяин ее еще сто лет не получит. Будет вместо скульптуры на твою расписку любоваться. А если бы ты отдал «Талию», то законный хозяин получил бы принадлежащую ему вещь без лишней волокиты.

— Ну, Танька, ты, похоже, совсем одичала, даже не знаю, как тебя обругать, — вздохнул Мельников. — Порядок забыла, все обвинение развалить мне хочешь?

— Можно подумать, у тебя улик не хватает! И пистолет нашел, и я, живая жертва нападения. А человек «Талию» у хозяина под честное слово брал, обещал через две недели вернуть. — Я незаметно толкнула Игоря, чтобы не стоял столбом, а тоже принял участие.

Он тут же сложил ладошки и затянул жалобно:

— На коленях ползал…

Я, собственно, и не ожидала от этого никакого результата, Мельникова такими штучками не проймешь. Так что, честно говоря, немного удивилась, когда, послушав, с некоторым даже интересом, Игоревы завывания, Андрей сказал:

— Вот что, господин Маслов, приходите ко мне завтра, часов в одиннадцать, попробуем решить вопрос. — И тут же повернулся ко мне, шепнул с ехидной улыбочкой: — Я его на начальство напущу, пусть тоже развлекутся.

Он небрежно снова замотал статуэтку во фланель и сунул ее обратно в коробку. А коробку поставил перед Семеновым.

— Оформи изъятие.

Минут через десять, когда Игорь уже стал счастливым обладателем автографа Мельникова на бумаге, подтверждающей, что скульптура работы Осипова, изображающая музу «Талия», изъята в квартире гражданина Шлица В. Н. и приобщена к делу в качестве вещественного доказательства, и выпровожен за дверь, я окликнула Андрея:

— Слушай, Мельников, ничего, если я пойду, или я тебе еще нужна буду?

— Да ладно, иди, я тебе позвоню или сам с бумагами заеду. — Он внимательно посмотрел на меня. — Ты как, в порядке, машину вести можешь? А то Леша тебя отвезет.

— Не надо, все нормально, я уже оклемалась.

— Ты, Иванова, придешь домой, выпей полстакана коньяку и ложись спать. Очень помогает в стрессовых ситуациях, — подмигнул Андрей.

— Язва ты, — привычно осудила я его. — Мне сейчас и целая бутылка не поможет после такого стресса.

— А нечего было поперек батьки в пекло лезть! Не могла подождать, как человек.

— Я ждала! А потом просто решила проверить, действительно этот тип сюда пошел или нет. Я же знала, что вы вот-вот подъедете. Лучше скажи, где тебя носило.

— Где носило, где носило! Торопились очень, по короткой дороге поехали. А там пробки такие… мы полпути, как на велосипеде, по тротуару шмыгали. Ладно, иди отдыхай.

Игорь сидел в машине и разглядывал расписку. Когда я села рядом с ним за руль, он поднял на меня глаза.

— Как ты думаешь, отдадут?

— Рано или поздно обязательно.

— Да нет, я имею в виду завтра?

— А-а… Не знаю. Но ты все равно сходи, вдруг получится. А если нет, тоже ничего страшного, главное, что «Талия» цела. И у Мельникова, уж будь уверен, она никуда не пропадет. А пока береги его расписку, это сейчас самый главный в твоей жизни документ!

— Только бы отдали, — с тоской сказал Игорь.

Меня неожиданно начал пробирать нервный смех.

— Неблагодарное ты существо, Игорь! Ты только подумай, за два дня «Талию» нашли, убийцу Петечки арестовали! А ведь статуэтка махонькая, ее могли вывезти из страны, продать неизвестно кому, ищи ее тогда по белу свету! А теперь она будет в надежном месте, под охраной! После суда ее в любом случае вернут владельцу. Так что не гневи бога, Игорь!

— Действительно, когда ты говоришь, вроде все правильно, даже радоваться надо, — несмело улыбнулся он. — Танечка, ты не думай, я все понимаю, и как мне повезло, что я именно к тебе обратился… просто… ты правда думаешь, все будет хорошо?

— Все будет прекрасно. — Нет, смеяться я не могла, голова слишком болела. — Одним словом, выше бороду! Кстати о бороде, а почему ты ее не сбреешь?

— Людмиле нравится, — он пожал плечами, — и Вере тоже. Если бы не они, давно сбрил бы, мне-то от нее одни хлопоты.

Я только вздохнула и включила мотор. А что тут скажешь, у каждого свои причуды.

— Тебя куда забросить, домой или в галерею? — Я поморщилась от звука собственного голоса, он показался мне слишком громким.

— В галерею, я думаю. Елена Александровна там и вообще дела…

Около галереи я тоже вышла из машины. Просто так, воздуха вдохнуть. Очевидно, пережитый стресс все же подействовал, голова кружилась и болела, мир вокруг меня становился все более неустойчивым и зыбким. Не хватало только опять без сознания грохнуться! Игорь говорил мне что-то, вдруг лицо его изменилось, он встревоженно подался ко мне и левой рукой подхватил меня под локоть.

— Что с тобой? Тебе плохо? Таня, ты же зеленая совсем!

— Все нормально, Игорь, перестань меня хватать, а то уронишь. Просто я устала очень и пить хочу, — я безуспешно попыталась облизнуть сухим языком сухие губы.

— Так пойдем к нам, сейчас Елена Александровна сделает чай, или кофе выпьешь, — он уже тянул меня к массивным дверям.

— Не надо ничего, я лучше домой сейчас поеду, — остановила я его.

— Может, мне тебя подбросить? Вид у тебя…

— Доберусь сама. Просто голова разболелась. Ты мне позвони завтра вечером. Я отчет напишу, счет составлю, оформим окончание дела.

— Как скажешь, Танечка, — похоже, Игорь постепенно начал приходить в себя. — Я тебе так благодарен… Я же понимаю, что если бы не ты…

— Ладно, ладно, поняла я все. — Я села в машину. Игорь стоял и смотрел на меня. Я махнула ему рукой и улыбнулась. — Все в порядке, буду ждать твоего звонка. Счастливо!

Дома было тихо. Я зашла в ванную, умылась, потом на кухне достала из холодильника бутылку минералки, попила прямо из горлышка. Проглотила таблетку аспирина, подумав, добавила еще одну. Тишина угнетала, так что для создания звукового фона я включила телевизор. На экране молодой Царев в роли профессора Хиггинса возмущался: «Вы, жалкое насекомое! И я трачу на вас сокровища своего разума!» Всегда любила Бернарда Шоу, всегда любила «Пигмалиона». Сварила себе кофе, настоящего, из зерен. Достала парадную кофейную чашечку, настоящий фарфор, мой любимый рисунок — геометрический орнамент, цвета кобальт с золотом. Взяла пакетик сушеного инжира, вы когда-нибудь пили кофе с инжиром? Очень рекомендую попробовать. Только тогда сахар в кофе класть ни в коем случае не надо. Залезла с ногами на диван, откинулась на подушку. Глоток кофе, инжир в рот, что еще нужно девчонке для счастья… Ну, вообще-то, кое-что можно было бы придумать…

Медленно, растягивая удовольствие, я достала из мешочка гадальные кости, потрясла в кулаке, кинула.

30+12+22. Нет, эту комбинацию придется смотреть в книге, я такую не помню. Еще глоток кофе, еще инжир, открыть книгу, вот и нужная страница… Ну знаете!

«Если вы занимаетесь сельским хозяйством, вас ждут успехи в животноводстве».

Content

Марина Серова
Риск, засада, пистолет