Марина Серова

Спелое яблоко раздора

Глава 1

Возможно, что история эта не вызовет ни доверия, ни напряженного интереса, который априори должны вызывать детективные истории, но так или иначе я расскажу то, что было на самом деле, не стремясь ее приукрасить. Воспоминания об этом происшествии, безусловно, бросают тень на мою репутацию сыщика экстра-класса, которому под силу любые закавыки. Но иногда случается то, чего, как мне представляется, боится каждый сыщик, — столкновение со злодеем, которого ты не можешь ни одолеть, ни переиграть. Так случилось и со мной в тот раз.

Вообще же если я не скажу, что пребывала тогда в меланхолической расслабленности и даже больше — эллегической грусти, то далеко не все будет понятно. Однако мне кажется, что уже сложилось предвзятое мнение, будто я, Татьяна Александровна Иванова, только и способна, что палить из пушки, сидеть в засаде, крепко выражаться и пинаться, когда надо и не надо. Можно подумать, это и есть мой предел. Но ведь это же не вся правда обо мне!

Я женщина, и ничто женское мне не чуждо. Иногда мне тоже свойственно погрустить, особенно в длинные осенние вечера, когда ничто не спасает от ощущения одиночества и неустройства. Возможно, что именно погода так разлагающе действовала тогда на меня, а может, причина была куда банальнее. Возможно, я грустила и потому еще, что не так давно рассталась с человеком, который был или казался мне дорогим и необыкновенным. Ну и, безусловно, не обошлось без обычной причины для хандры — безработицы. В тот момент у меня уже с месяц не было никаких дел, и объяснить, с чем связано такое положение, я никак не могла. Впрочем, и не старалась. Нужно ли?

Не то чтобы моя жизнь представлялась мне полосатым парнокопытным, скорее — чередой волнообразных колебаний, и я вполне уже научилась пережидать периоды затишья. Средства на то, чтобы полениться в свое удовольствие, у меня еще имелись, вот я и ленилась, запивая грусть элитным кофе и заедая бутербродами, практически не отрываясь от чтения любимых авторов и просмотра любимых фильмов. Полагаю, картина не будет завершена, если я не добавлю, что — о, ужас! — мне не хотелось даже краситься и из дома я выходила только по самой крайней необходимости. Словом, я вполне невинно занималась самым любимым женским делом, то есть не делала ничего.

Но в тот день мне просто нужно было в срочном порядке пополнить запасы продуктов и сигарет, и, не очень-то уделяя внимание своему туалету, облачившись в джинсы и куртку, я отправилась в ближайший магазин. Нагрузив полную корзину, я встала в очередь к кассе и столкнулась глазами с высоким молодым человеком. На первый взгляд он показался мне несколько сонным, на второй — высокомерным, и только с третьего, более внимательного взгляда я поняла, что если в чем и можно было его упрекнуть, то не в сонливости и высокомерии, а скорее в привычке скрывать свои переживания, поскольку его отрешенный вид никак не соответствовал его яркому синему взгляду, которым он буквально пронизывал меня. Вспышка мгновенно получила ответную реакцию, и я почувствовала, что и в моих глазах появился и почти сразу потух огонек… интереса. Если быть честной, то не интереса вовсе, а желания. Я будто воочию увидела нас с ним в довольно пикантной ситуации. Нахмурившись, я отвела глаза и стала рассчитываться, все-таки ругнув себя за то, что из косметики на моем лице была только гигиеническая помада.

Однако, когда я отошла от кассы с покупками и чеком, этот странный человек снова возник рядом. Правда, на этот раз в его глазах не было и следа той вспышки, которая произвела на меня столь сильное впечатление. Ощущение после нее было такое, что я сразу поняла, осознала и могла констатировать с полной уверенностью: этот человек будет в моей жизни. Кем или чем? Вряд ли стоило спрашивать — не знаю. Но сейчас он стоял передо мной, высокий, молодой, светловолосый, с правильными скандинавскими чертами продолговатого лица. Одет он был одинаково небрежно и хорошо, что давало представление о нем как о человеке со вкусом, а нарочитая растрепанность его выгоревших волос сообщала о дороговизне стрижки. Он молча наблюдал, как я перекладываю продукты в пакеты, а я уже предчувствовала, что сейчас он заговорит, и даже приготовила свою самую лучшую улыбку. К моему огорчению, он не заговорил, то есть заговорил, конечно, но не в магазине, а уже на улице.

— Простите, — сказал негромко незнакомец с характерной ленцой в голосе, выйдя следом за мной. Я обернулась, изобразив удивление. — Вы не скажете, откуда мне знакомо ваше лицо?

Честно признаться, я была несколько шокирована таким банальным приемом. Мне показалось, что от такого денди можно и даже следует ожидать чего-то не такого шаблонного. Но, всмотревшись внимательнее в его лицо, такое сосредоточенное, серьезное, я с неподдельным удивлением обнаружила, что он, похоже, действительно пытается вспомнить, где мы могли встречаться. Но я ничем не могла помочь, потому что, имея профессиональную память на лица, непременно запомнила бы его, если бы мы виделись хоть однажды.

— Боюсь, что не скажу, — вздохнула я. — Не думаю, что наши с вами пути когда-то пересекались. — Для достоверности я пожала плечами.

— Странно, — все так же лениво проговорил он и прищурился, — но я все равно вас откуда-то знаю. Только вот вспомнить не могу.

— А это так важно? — Я не знала, что еще можно сказать в такой глупой ситуации.

— Мне кажется, да, — на полном серьезе ответил незнакомец. — Может, тогда вы напомните мне, чем занимаетесь?

— А чем занимаетесь вы? — невежливо поинтересовалась я.

— Пишу, — просто ответил он. — Давайте помогу вам с сумками.

На мгновение у меня мелькнула нелепая мысль: уж не воришка ли он и не удерет ли с моими продуктами, но он как-то по-домашнему взял их у меня и предложил:

— Давайте я вас провожу.

— Спасибо, — немного растерявшись, пробормотала я и продолжила после некоторой паузы: — А что вы пишете?

— Стихи, — лаконично ответил он, вышагивая рядом.

— Так вы поэт? — Я даже притормозила немного, потому что еще никогда в жизни не встречалась с живым поэтом.

— Меня можно назвать и поэтом, правда, сам я не люблю себя так называть, — пояснил он, остановился, посмотрел на меня сбоку и, переложив мои пакеты в одну руку, протянул свою большую ладонь: — Сергей Белостоков.

— Татьяна Иванова. — Я не без опаски коснулась его руки, и снова мгновенно повторилось видение пикантной ситуации, а само прикосновение отдалось приятным покалыванием внутри.

Я заглянула в его глаза и поймала ту молниеносную вспышку. Это уже была какая-то метафизика чувств!

— Подождите-ка. — Огонек в глазах Сергея потух, он прищурился: — Так это о вас я читал на днях статью? Вы — частный сыщик!

— Да, — кивнула я. — Меня можно называть и так.

— Теперь я понял, откуда мне знакомо ваше лицо, там была фотография. — Он сдержанно улыбнулся и добавил: — В жизни вы куда обаятельней.

— Спасибо, — улыбнулась я, опять удивившись теперь уже его комплименту. Мужчины говорили мне разное, но вот обаяние как-то ни разу не удосужились отметить.

Мы молча шли, и я не без огорчения отметила, что тема разговора, собственно, исчерпана и теперь требуется приложить куда больше усилий для продолжения беседы. Однако ни он, ни я так ничего и не придумали, и, только оказавшись уже у моего дома, я сказала:

— Спасибо, что проводили, — и протянула руку за сумками.

Сергей не спешил их возвращать. Вместо этого он посмотрел на меня долго и изучающе и проговорил:

— Можете считать меня нахалом, но я все-таки скажу свое мнение. — Я промолчала, заинтригованная началом фразы. — По-моему, нам обоим вовсе не хочется так быстро расставаться. Мне кажется, мы не за этим познакомились.

Я бы согласилась, если бы не последняя ремарка. Полагаю, меня можно понять.

— А зачем? — спросила я.

— Еще не знаю, — как-то чересчур серьезно ответил он, чем озадачил меня основательно. — А что думаете вы?

— Мне это тем более неизвестно, — скрыла я правду.

Мы снова помолчали. Как бы там ни было, но в его глазах я не нашла и следа того похотливого огонька, по которому можно было бы предположить, конечно, если исходить только из его слов, где он неискренен. Да и потом, он был прав — расставаться не хотелось. К тому же я отчего-то была уверена, что встреча эта отнюдь не случайна, и, проникнувшись ее важностью, но еще не понимая, в чем она заключалась, я все-таки проговорила:

— Пожалуй, если хотите, я могла бы угостить вас кофе.

— Если можно, лучше чаем, — мягко улыбнувшись, согласился Сергей.

Я рассеянно кивнула и вошла в подъезд. Он — следом. Самое интересное, что я понимала всю странность или, я бы даже сказала, нехарактерность своего поведения. Те, кто знает меня ближе, согласились бы с тем, что я на сей раз просто не отдавала отчета в своих действиях и что, наверное, просто сошла с ума — так не свойственно было для меня это приглашение, да и интерес к первому встречному тоже.

Мы вошли в мою квартиру, а вышел из нее Сергей только вечером, когда на улице уже основательно стемнело. Расстались мы так, будто были знакомы по меньшей мере несколько лет, а не несколько часов. Время в его компании пролетело незаметно, возможно, именно потому, что он совершенно не был похож ни на одного из моих знакомых мужчин. Темы для разговора были неисчерпаемы. Сергей, правда, говорил охотно, но мало и только о себе, что подтверждало мое предположение — он скрытен. Он читал стихи не только чужие, но и свои, и они, по-моему, были будто не его. Впрочем, я давно догадывалась, что стихотворцы либо несравненно лучше своих созданий, либо несравненно хуже. Чтобы понять это, достаточно сопоставить биографию того или иного поэта и его творения. Если же говорить о Сергее, то его вирши были не лучше и не хуже, а просто разительно отличались от имиджа этого сдержанного блондина, говорящего охотно обо всем, кроме самого себя. Однако вполне вероятно, что я просто еще очень мало его знала, чтобы делать какие-то далеко идущие выводы.

Больше всего меня удивило одно: пока мы были рядом, все, что он делал и говорил, казалось совершенно естественным и не вызывало никакого удивления. И только когда Сергей ушел, я поняла, как непривычно галантно он держится и едва ли не неприлично умно выражается. Словом, это было нечто такое, с чем мне прежде не приходилось сталкиваться, по крайней мере, столь близко. И тем не менее я ничуть не жалела о своем приглашении, как и о том, что этот человек появился в моей жизни. Мне даже не приходило в голову как-то оправдывать нашу встречу.

Собственно, все, что я сказала до этого момента, является лишь предисловием к продолжению этой истории. А дальше, как и полагается, последует детективный сюжет. Однако если бы я не уделила столько внимания рассказу о нашей с Сергеем встрече, то не только бы не смогла объяснить то, что произошло после, но и этого самого «после» без нашей встречи, возможно, вообще не было бы. В любом случае я должна предупредить, что на этот раз детектив мало напоминал героический рассказ или, как принято говорить, детектив в стиле экшн. Но от этого он не перестал, на мой взгляд, быть произведением именно этого жанра хотя бы потому, что классический детектив отнюдь не всегда означает, что сыщик должен быть героически деятельным. Боюсь, испытывая терпение иных читателей, задеть за живое приверженцев чистоты жанра, но без нижеследующего замечания, которым рискую навлечь на себя гнев, дальнейшее повествование может оказаться менее понятным.

Итак, признаюсь, что не понимаю, почему история, начавшаяся как любовный роман, никак не может продолжиться как детектив, и уж вовсе ей не полагается иметь драматическую развязку. Как бы там ни было в книгах, но, наверное, мало кто не заметил, что в жизни именно так чаще всего и случается. Жизненные истории похожи не на сюжет одной книги, а на выдержки из разных произведений. Оттого-то мы и попадаем впросак, если ожидаем от жизни жанровости. Впрочем, я оставляю эти рассуждения, потому что если способность рассуждать вообще присуща сыщику, то вряд ли она настолько отвлеченна, хотя порой именно такие отвлеченные рассуждения и способны натолкнуть на разгадку преступления. Подозреваю, что в этом месте мой друг и помощник Киря, подполковник милиции Кирьянов, наверняка бы сказал: «Интеллектуальные закидоны, Танечка, не твой профиль». А что бы ответила на это я? Пожалуй, что учиться никогда не поздно. И непременно с едкой улыбочкой.

Что же касается моей истории, то детективная ее часть получила развитие на следующий же день. Началась она в послеобеденное время, когда я дочитывала классический детектив. Полагаю, ничего необычного в этом нет: у кого же и учиться, как не у книжных классиков? Собственно, завязка ее была более чем тривиальна, потому что ее озвучил телефонный звонок. Я даже немного удивилась, не предполагая, впрочем, что это и есть долгожданная работа.

— Слушаю, — сказала я, подняв трубку.

— Татьяна Александровна, — произнес низкий мужской голос, торопливо и как-то даже таинственно, — мне срочно нужно с вами увидеться. Срочно. У меня для вас важное дело. Можно, я приеду?

— Вы знаете мой адрес? — уточнила я.

— Да! — резко бросил голос.

— Хорошо, давайте договоримся, — согласилась я. Кто бы ни был этот человек, но тон его голоса свидетельствовал о том, что дело у него срочное и важное. — Скажем… — Я посмотрела на часы.

— Прямо сейчас! — не дал мне закончить собеседник. — Я не займу у вас много времени… Но это важно! А позже я не могу, честное слово, не могу!

— Ладно, — сдалась я. — Через сколько вас ждать?

— Минут через десять! — ответили мне.

— Хорошо, приезжайте!

Честно признаться, не очень-то и хотелось приступать к работе, лень действительно расхолаживает. Я даже поленилась встать с дивана, предпочитая дочитать детектив до конца — осталось несколько страниц. Времени до появления клиента на это как раз хватило. Я отложила книгу в тот самый момент, когда раздался другой звонок, на сей раз — в дверь.

Я открыла ее и увидела на пороге мужчину средних лет, одетого просто и как-то неряшливо. Телосложения он был могучего, с небритым лицом, однако серые глаза смотрели осмысленно, можно даже сказать, умно. Пепельного оттенка волосы уже тронула у висков седина, тонкие губы, большой нос и безвольный подбородок довершали портрет.

— Здравствуйте, — сказала я. — Это вы звонили?

— Татьяна Александровна? — радостно, словно встретил старую знакомую, приветствовал мужчина, но переступить порог не решался. Губы его лучились улыбкой, но столь скупой, что было понятно — человек улыбаться не умеет и делает это крайне редко.

— Заходите, — вздохнула я и посторонилась, чтобы пропустить великана.

— Это я вам звонил, — сказал он.

— Я поняла, поняла! — заверила я мужчину. — Проходите, пожалуйста, сюда, в гостиную. У вас ко мне дело?

— Да! — Он остановился и каким-то неловким движением выудил из внутреннего кармана своей куртки, которую, кстати сказать, так и не снял, несколько фотографий и белый конверт.

— Да вы проходите, — напомнила я, поскольку мы все еще стояли в прихожей. — Проходите и присаживайтесь.

Мужчина шагнул в комнату и как-то испуганно стал озираться.

Сел он, против обыкновения большинства моих гостей и клиентов, не на диван и даже не в кресло, а на один из стульев у дверей. Меня это тронуло, и я еле сдержала улыбку, глядя на его массивную фигуру, примостившуюся на краешке сиденья.

— Вы понимаете, тут такое дело! — заговорил он с характерным украинским акцентом, и при этом лицо его приняло извиняющееся выражение. — Я работаю в морге… патологоанатом, — представился он и слегка кивнул. Имени его я так и не узнала. — Понимаете, сегодня утром привозят ко мне одного клиента. — Я села в кресло и внимательно слушала посетителя. — Говорят, мол, самоубийство, ты его, того, приведи в божеский вид. Ну, я сначала и принялся за обычную работу, а потом глядь, я его знаю! — Посетитель глубоко вздохнул. — Точнее, знал. Оказался мой одноклассник, Сашка Колесников! — Он покачал головой. — Я его сто лет не видел, а тут такое… — Он протянул мне фотографии.

Я взяла их и внимательно рассмотрела. Фотографий было три.

На двух был запечатлен в профиль и анфас не слишком молодой мужчина со строгим и неприятно-лиловатым лицом, если уместно сказать такое, глядя на фотографии покойника. К тому же на шее мужчины явно выделялся тонкий темно-синий рубец, что несколько портило общую картину. Кстати, на третьей фотографии крупным планом была снята шея, и на ней, помимо синеющей полосы от удавки, отчетливо выделялись несколько небольших синяков, видимо, следы чьих-то пальцев.

— Чем это его? — спросила я. — Не похоже, чтобы веревкой, след слишком тонкий.

— Да, — кивнул патологоанатом. — Использовали электрический шнур.

— Понятно, — протянула я и заметила: — Но вряд ли он это сделал сам.

— Видите? — осторожно поинтересовался гость.

— Да, — кивнула я.

— Вот и я увидел. Но только не сразу. Синячки эти были замазаны тональным кремом. Это я после, как обмыли его, разглядел. — Я подняла глаза на посетителя: он явно нервничал, и это мне не нравилось. — Вот я и решил к вам сразу обратиться.

— А почему не в милицию? — поинтересовалась я.

— Так мне о вас подполковник Кирьянов сказал, — ответил гость, а я подумала, что непременно выражу личную благодарность товарищу подполковнику за заботу обо мне. — А что там, в милиции? Ну, показал бы я им, — продолжал между тем патологоанатом. — А они ответят, примем, мол, в разработку версию об убийстве. Да только как-то не очень уверенно они это сказали бы. Поэтому я к вам… — Он вздохнул, а потом снова заволновался: — Возьмите деньги, Татьяна Александровна, и найдите, кто его убил.

— А что вы знаете о покойном? — спросила я.

— Я же говорю, мы с ним давненько не видались. Вместе учились, а потом он уехал в Москву поступать в институт. Вот и все. Ну, я вам, конечно, скажу, где он учился, где жил. Вы только помогите. Знаете, какой это был человек? Он всегда меня и с праздниками поздравлял, и сынишке моему помог устроиться на работу в Москве. Мы с ним хоть и не виделись, но связь-то поддерживали. Я ему обязан многим! — В глазах моего гостя появилось отчаянное выражение.

— Ладно, да не волнуйтесь вы так, — вздохнула я. — Я сейчас ничего не могу обещать, но постараюсь помочь.

Что-то тронуло меня в этом неуклюжем большом человеке, так близко к сердцу принявшем гибель школьного друга.

— А вы уверены, что именно это он? — с некоторым сомнением спросила я, вернувшись взглядом к фотографиям.

— А как же! Я что же, Сашку Колесникова и не узнаю? — Он как-то весь сжался, покачал головой, а потом неловко протянул мне конверт, словно бы стесняясь. — Вот, мне сказали, сколько вам заплатить надо. Здесь не все, вы, говорят, сразу-то всю сумму и не берете. — Он глянул на меня исподлобья. — Тут же и адрес, и номер школы. Вы уж того, Татьяна Александровна, помогите…

— Хорошо, — заверила я, взяв конверт.

— Ну, тогда я пойду, не стану вас задерживать. — Он тяжело поднялся со стула. — Я вам позвоню, — говорил гость. — До свидания и спасибо вам большое.

Я открыла дверь, и патологоанатом ушел.

И, только оставшись одна и снова взглянув на фотографии, которые все еще держала в руке, я задумалась над тем, почему сразу согласилась взяться за это дело. Что я, в работе так сильно нуждалась? Нет ведь. Интерес профессиональный? Тоже нет. Тогда почему же я так безоговорочно влезла в это безнадежное с первого взгляда дело? Так и не поняв, почему и зачем, я вернулась в комнату, посмотрела на оставленные гостем деньги, на два адреса, написанные крупным нетвердым почерком на листке бумаги. Это было похоже на гипноз, честное слово. Ну уж если назвался груздем…

* * *

Я села и закурила, обдумывая свои дальнейшие действия. «Работа есть работа», — сказала я себе, зная, что почти все работающие люди говорят себе это, приступая к своим обязанностям. Да, работа есть работа, что тут добавить? Начинать нужно… Но тут я мыслями вернулась к личности патологоанатома и услышала внутри как бы первый тревожный звоночек, требующий разобраться, что именно смущает меня в данной ситуации. Однако я не удосужилась разобраться в причине. К тому же опять зазвонил телефон. Это оказался Сергей, и говорил он еще медленнее и тише, чем в нашу первую встречу:

— Таня, у нас тут случилось несчастье, и нужна профессиональная помощь. Ты не очень занята?

— Профессиональная помощь сыщика? — уточнила я, почти догадываясь, о чем идет речь.

— Да, — вздохнул Сергей. — Но это не по телефону, многое нужно объяснить.

— Приезжай, — пригласила я. — Если это в моих силах, помогу.

— Хорошо, — откликнулся Сергей и добавил: — Буду минут через двадцать.

На этот раз я времени не теряла, успев подкраситься и принарядиться к тому моменту, когда Сергей появился на пороге моей квартиры. Улыбаясь ему, я пригласила войти.

— Привет, — качнул он головой, и этот рассеянный жест согнал с моего лица улыбку. Что бы ни произошло, для него это явно было серьезно.

— Что случилось? — с ходу спросила я.

— Несчастье, — ответил он, опуская глаза. — Понимаешь, иначе это и не назовешь.

— Рассказывай, — попросила я, усаживаясь напротив Сергея за стол.

— Умер мой друг, — начал он после некоторой паузы. — Ты не замечала, Таня, что смерть близких до последнего момента кажется абсурдом? В нее просто не верится. — Он помолчал и закурил сигарету. Я сделала то же самое. — А тут вообще… — Сергей смотрел на свои руки.

Я подумала о том, что такими темпами мы и до утра не разберемся, в чем дело, и предложила коньяку. Сережа благодарно кивнул, и мы выпили. Конечно, это сдвинуло рассказ с мертвой точки, алкоголь почти всегда развязывает языки.

Не вставляя междометий, опуская описание Сережиного тяжелого взгляда и кучи самых разных вспомогательных жестов, лишних в книге, но совершенно неизбежных в жизни, изложу суть.

Нынешним утром в своем гостиничном номере был найден поэт Алекс Высотин. Мертвым. Точнее, удушенным. В качестве удавки использовался шнур электрической переноски. Использован шнур был довольно замысловатым способом — покойный сделал из него две петли: одну из них он надел на шею, а в другую продел отведенные назад руки. Затем, видимо, с силой дернул руки вниз, петля на шее затянулась, ну и результат налицо, как говорится. Я даже где-то читала о таком вот способе. Кажется, в каком-то детективном романе.

Поэту было сорок два года, он являлся президентом Фонда русской поэзии, а также наставником целой поросли молодых многообещающих стихотворцев, которых и созвал в Тарасов на поэтический семинар. Положение тела Высотина свидетельствовало о том, что задушил он сам себя, но мой клиент, а с этого момента, как вы понимаете, я имела полное право называть Сергея Белостокова своим клиентом, был совершенно убежден, что тут не обошлось без помощников, может быть, одного. Хотя у милиции не возникло никаких сомнений в том, что поэту просто расхотелось жить, Сергей настаивал на своей версии произошедшего.

Чтобы покончить жизнь самоубийством, считал он, должны существовать весьма веские причины: банкротство, несчастная любовь, травля врагов, шантаж или что-то в этом роде. Словом, человек должен попасть действительно в отчаянное положение, когда ему могло показаться, что смерть — самый легкий способ решения всех проблем. Однако, по мнению моего клиента, Высотин отнюдь не находился в безвыходном положении. Наоборот, банкротство ему не грозило, с женой ему повезло, шантажировать его было нечем, поскольку славился покойный достойной репутацией, но врагов имел… Дойдя до этого места, Сергей заявил, что сейчас выскажет не только свое мнение, но и мнение других учеников и просто близких поэту людей. У почитателей Высотина сложилась стойкая уверенность, что если кто и мог довести наставника до самоубийства, то только один человек — критик по фамилии Григорьев, который травил Высотина лет пятнадцать по меньшей мере.

Иван Иванович, так было имя критика, строчил злобные пасквили, и к этому даже привыкли. Однако последний сборник Высотина, вышедший за месяц до смерти, был этим критиком просто втоптан в грязь, хотя, по мнению тех же родственников и знакомых покойного, стихи, собранные в книге, явили талант Алекса в новом качестве и с новой силой. Отсюда нетрудно заключить, что такого удара душа поэта не вынесла. Тем более что критик Григорьев приехал зачем-то в Тарасов, хотя никто его не звал, и, скорее всего, встречался с Алексом перед смертью того… Конечно, продолжал Сергей, все это можно считать досужими вымыслами, но оклеветанное имя, а главное — стихи Высотина взывали к мести. Словом, моя задача заключалась в том, чтобы я нашла этого борзописца и узнала две вещи: о чем говорили два человека накануне трагической гибели одного и кто за этим самым критиком стоял. В том, что существовал наниматель, Сергей со товарищи ничуть не сомневались, зная продажность большей части подобного рода писак вообще и Григорьева в частности.

— Пойми, это нужно для того, чтобы предотвратить на будущее подобные случаи, — говорил Сергей с жаром, который трудно было в нем заподозрить, — чтобы не позволять продажным критикам травить поэтов, да и вообще людей искусства. Далеко не у всех психика может такое выдержать.

— Так ты полагаешь, — прищурилась я, — что у Высотина сдали нервы?

— Возможно, — тут же отреагировал он, — ничего в этом удивительного нет. Я сам, когда получил критический отзыв на стихотворение, за которое мне дали премию, чуть с ума не сошел!

— Не думала, что тебя так легко травмировать, — заметила я. — Ты производишь впечатление очень сильного человека, — польстила я, потому что очень хотелось сказать, что производит он впечатление человека равнодушно-высокомерного.

Сергей помолчал, злобно пыхтя сигаретой, видимо, уже сожалея, что открыл мне столь интимную подробность своего характера.

— Разве ты не знаешь, что словом можно ранить больнее, чем делом? — наконец сказал он в своей обычной холодновато-ленивой манере.

— Знаю, — согласилась я. — Не стану спорить и пытаться разубедить тебя в том, что чаще всего к самоубийству приводят более прозаические мотивы. И иногда слова. — Сергей красноречиво посмотрел на меня, но я продолжала, не давая ему возразить: — Тем более если речь идет о человеке, который вышел из сусально-идиллического периода своей жизни, то есть из отрочества. И потом, я заключила из твоих же слов, что он был человеком сложившимся и довольно сильной личностью. Поправь меня, если я не права.

— Да, — упрямей, чем следовало, подтвердил Сергей. — Да, он не был подвержен частой смене настроений и стихи писал по большей части позитивные.

— Вот видишь, — улыбнулась я. — Значит, твой поэт был оптимистом. И, может, я ошибаюсь, но все же осмелюсь предположить, что если кто его и загнал в угол, то вряд ли это сделал критик своими статейками. Впрочем, — тут же поправилась я, — от дела я, как ты понимаешь, не отказываюсь и постараюсь узнать все, о чем ты меня просишь.

— Спасибо, — вздохнул Сергей и как-то сразу расслабился и погас.

Он оставил мне аванс, мы договорились созвониться, и вроде бы все было решено, но только он задержался еще на часок. Мы просто сидели и попивали коньяк, слушали какую-то грустную музыку и почти не говорили. Точнее, мы просто вместе молчали. Иногда это бывает так же важно, как умный разговор.

К обоим расследованиям я приступила на следующий день. Наверное, нетрудно предположить, что сначала я все-таки поехала в гостиницу, где остановился Григорьев и где проживал Высотин. Что же касается друга патологоанатома, то я решила заехать по оставленному мне адресу на обратном пути.

Глава 2

Стрелки подошли к одиннадцати утра, когда я входила в освещенный множеством ламп холл. На улице было пасмурно, то и дело принимался идти выматывающий монотонностью дождь, и, видимо, чтобы развеять сумрачную тоску постояльцев, в гостинице пользовались электричеством. Что еще сказать об этом временном приюте достаточно богатых приезжающих? Если человек хоть раз останавливался в отелях, трижды помеченных звездочками, то всякие описания излишни. Ну а если иному крупно повезло и он избежал подобного приключения, следует посоветовать как-нибудь поселиться в таком вот дворце. Как говорится, скучно не будет.

У портье со стандартно-вежливой улыбкой я выяснила, что господин Григорьев в это время как раз завтракает в гостиничном ресторанчике, и, отблагодарив парня с забавным именем Вагиз и не менее забавной физиономией скромными чаевыми, чтобы молчал обо мне, направилась в ресторанчик. Завтракающих оказалось до обидного мало: то ли еще было рано для местной публики, то ли уже поздно. Дюжина из пятнадцати имеющихся столиков пустовала, зато среди посетителей я без труда вычислила Григорьева, просто потому, что он был единственным мужчиной, если, конечно, не считать молодого паренька, а его я не считала, справедливо предположив, что юнец вряд ли мог в течение пятнадцати лет терроризировать поэта Высотина: ему от силы можно было дать двадцать.

Заказав кофе, я села за столик напротив Григорьева и стала изучать: это был человек лет сорока пяти, по виду интеллигентного происхождения, о чем свидетельствовала породистая, хоть и непропорционально крупная седоватая голова с четким орлиным профилем и упрямо выступающим подбородком. Телосложения хилого, роста среднего, гладко выбритый, одетый в застегнутый на все пуговицы серый костюм-тройку. Ел он традиционную яичницу и пил кофе. Я пристально уставилась на Ивана Ивановича, и он, конечно же, не мог не почувствовать магического притяжения моих зеленых глаз: критик как-то странно дернул подбородком и поднял голову. Я смущенно улыбнулась и отвела глаза. Через пару минут мы снова проиграли ту же мизансцену, с тем лишь отличием, что теперь, поймав мой взгляд, улыбнулся и Иван Иванович. Видимо, он был крайне неравнодушен к женскому полу вообще, что и следовало ожидать, глядя на гордую посадку головы. Когда он в третий раз поймал мой взгляд, завтрак был окончен, и ничто не мешало ему присоединиться к понравившейся девушке, чем он и занялся.

Глядя на расслабленную походку этого джентльмена средних лет, я подумала, что не стоит так сразу его разочаровывать, демонстрируя свою лицензию — Иван Иванович скорее всего не принадлежал к робкому десятку. Он знает то, что знает, и вряд ли так просто это отдаст. Вот продать он, наверное, мог бы, но я пока не знала его цены. Впрочем, хищный огонек в глазах кое о чем свидетельствовал.

Я и раньше знала, что получить интересующую информацию проще и быстрее, если начать разговор с отвлеченной темы, не относящейся к цели разговора. Именно так я и поступила, когда Григорьев подплыл своей вальяжной походкой к моему столику.

— Доброе утро, — сказал он неприятным голосом, который можно было определить как очень громкий шепот или очень тихий сип. — Я не смущу вас, если предположу, что мы с вами знакомы или хотя бы когда-то виделись?

— Ничуть! — улыбнулась я сдержаннее, чем следовало бы. — Но мы действительно знакомы, по крайней мере я вас точно знаю.

— Вот как? — изогнул свои кустистые брови критик. — Вы позволите?

— Конечно, присаживайтесь, — кивнула я.

— Так откуда мы знакомы? — уточнил критик, заняв место за моим столиком.

— Я читаю толстые журналы, — ответила я. — И знаю, кто вы.

— В таком случае позвольте узнать, кто же вы, — польщенно улыбнулся Иван Иванович.

— А это пусть останется моим маленьким секретом, — ответила я с извиняющейся улыбкой. — Пока.

— О, вы любите казаться таинственной? — Его выцветшие, по-видимому, от спиртного и времени глаза живо блеснули.

— Да, люблю, — пожала я плечами. — Полагаю, женщине это простительно?

— Конечно, — проскрипел он, — особенно такой, как вы. Ну хотя бы намекните, чем занимаетесь или, вернее, чем вы интересуетесь?

— Наверное, правильнее поставить вопрос так: чем я развлекаюсь, — поправила я, а критик плотоядно ухмыльнулся. — Развлекаюсь многим. Вот сейчас, например, меня интересуют поэты. Всякие. Вы замечали, что поэты не похожи на свои стихи?

— Очень тонкое наблюдение, — подхватил он.

— Вот сравнением личности поэта и его стихов я и развлекаюсь.

— Что ж, могу сказать, у нас схожие интересы. Точнее, развлечения, — заметил он.

Потом мы познакомились, однако я не допустила, чтобы пустая болтовня превратилась в беседу. И главного я достигла — была приглашена на ужин. Сегодня. В его номер. Аргументировал он свое не слишком пристойное приглашение тем, что как раз работает сейчас над интересной статьей о молодых поэтах и у него есть несколько интересных сборников. А поскольку их авторов он знает лично, то и предложил за ужином провести сравнительный анализ. Я даже немного разочаровалась, что от меня потребовалось только чуть подтолкнуть этого любителя сладких вин и некапризных женщин в нужном направлении, и он тут же, как угодливая собачонка, схватил апорт. Мне так и хотелось воскликнуть: «Что мы, женщины, можем делать с мужчинами!»

Да, пора всерьез переходить на прикладную психологию, она дает несравненно быстрые результаты, чем владение оружием. Впрочем, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Мы расстались с Иваном Ивановичем в самых лучших отношениях, простившись до шести вечера, после чего я покинула гостиницу. Теперь мне следовало отыскать улицу Героев Революции, где до смерти проживала другая жертва моего расследования. Не представляя, что мне мог дать этот адрес, я все-таки поехала туда. Если уж я обещала патологоанатому, то надо было сделать хоть что-нибудь. По здравом размышлении я понимала, что дело, за которое я взялась чисто по глупости, относится к разряду самых безнадежных, но я была бы не я, если бы не попробовала. И потом, деньги-то я взяла. Словом, я отыскала стандартную серо-бетонную девятиэтажную коробку, в которой обитал некогда Александр Колесников. Лифт, разумеется, не работал, а квартира, принадлежавшая покойному, находилась, судя по всему, где-то на седьмом этаже.

Кое-как вскарабкавшись на эту вершину, я без всякой надежды нажала кнопку звонка. Послышались шаги и голос, который мог принадлежать только очень пожилому человеку, скорее всего женщине. Через секунду из-за двери осторожно поинтересовались:

— Кто?

— Следователь, — сказала я, не желая на весь подъезд объяснять, что я частный детектив.

— Кто?! — переспросили меня с неподдельным удивлением.

— Следователь, — твердо повторила я. — Корочки показать?

— Покажите, — позволили мне, и замки защелкали.

Я показала одно из своих удостоверений, которым пользовалась в таких вот случаях, протянув его в образовавшуюся щель. Через минуту оно вернулось, и дверь открылась, впуская меня в полутемную духоту квартиры. Хозяйку, женщину лет шестидесяти-семидесяти, хотя у нее и был дребезжащий старческий голос, старушкой я бы назвать не решилась. Она была величава и ухожена прямо-таки по экстра-классу. Когда я прошла в комнату и разглядела ее при свете, то меня поразили две детали: крашенные хной огненно-рыжие волосы и неестественно черные дуги бровей, тоже крашенных. На Варваре Михайловне, а мы познакомились, едва я шагнула за порог, был надет кокетливый цветастый халат с воланами, а морщинистые руки были унизаны перстнями. Первое, что она сделала, — это закурила, и я, посмотрев на нее, внутренне содрогнулась, представив, что так же шокирующе, наверное, буду выглядеть сама в ее возрасте, если не брошу курить и доживу до преклонных лет.

— Слушаю вас, — повелительно проговорила она, затягиваясь длинной дамской сигаретой.

— Дело в том, — начала я, бродя бесцельным взглядом по обстановке комнаты, чтобы только отвлечься от созерцания удручающей картины своего возможного будущего, — дело в том… — Но тут я осеклась.

На пианино, среди прочих фотографий в милых рамочках, я увидела лицо, показавшееся мне странно знакомым. Я так и впилась в него глазами, пытаясь вспомнить, кто же это такой. Хозяйка проследила за моим взглядом, вздохнула тяжело и шумно, взяла снимок в руки и проговорила:

— Так я и знала, что вы из-за Сашеньки…

«Александр! — вспыхнуло у меня в мозгу. — Александр Колесников!» — И я тут же увидела перед собой те три фотографии из морга.

На такую удачу я, признаться, и вовсе не рассчитывала. Погасив торжествующий блеск в глазах, я ровным голосом произнесла:

— Да, я пришла к вам как раз по этому поводу. Простите, Александр Колесников вам кем приходится?

— Племянником, — вздохнула Варвара Михайловна, ставя фотографию на стол.

— Позвольте? — Я взяла ее после утвердительного кивка и поняла, что не ошиблась.

Лицо у Александра было не лишено приятности: большие серые глаза, высокий лоб, тонкий нос, четкая линия рта, круглый подбородок и русые волосы. Видимо, снимок был сделан совсем недавно.

— Скажите, — спросила я после паузы, — а чем занимался Александр?

— Да у него было что-то вроде фирмы, — неопределенно ответила Варвара Михайловна. — А вас-то что интересует? Мне сказали, что он сам…

— Вообще-то мы даже в таких случаях все равно расследование проводим, — как можно уверенней проговорила я. — Сами понимаете, всякое может выясниться.

— Наверное, правильно, — качнула головой тетушка и снова замолчала.

Я вздохнула, почувствовав себя неловко. Ситуация осложнялась еще тем, что я ничего, кроме имени покойного и способа его ухода из этого мира, не знала.

— Итак, — начала я разговор, — как вы думаете, почему ваш племянник решил свести счеты с жизнью и были ли у него для этого причины? Или, может быть, вы знаете какие-то иные обстоятельства? Или у вас есть какие-то соображения насчет того, кто… хм-хм… мог бы…

— Нет, девушка. — Великосветская дама не выходила из своего образа, величаво покачивая неприлично рыжей шевелюрой. — Ничего такого я не знаю. Виделись мы с Сашенькой редко. Жил он в Москве, сюда приезжал нечасто. И на этот раз навестил меня за два дня до своей смерти, и было это после шестимесячного перерыва. Надеюсь, вы понимаете, что при такой интенсивности общения мы не были с ним близки. В проблемы свои Саша меня не посвящал. Словом, все наше общение сводилось к открыткам и редким встречам. Я даже жену его не видела, хотя он женат уже шестой год. — Варвара Михайловна затушила сигарету и, посмотрев на меня, добавила: — В общем, вряд ли я чем-то смогу помочь вашему расследованию.

— Понятно, — кивнула я, вовсе не собираясь так скоро сдаваться. — Может быть, в таком случае вы знаете, где останавливался ваш племянник или хотя бы где он остановился на этот раз?

— В гостинице, — ответила хозяйка дома. — А в какой?.. — Она выразительно пожала плечами, давая понять, что такие мелочи ее никогда не интересовали.

— Значит, — мрачнея лицом, уточнила я, — вы абсолютно ничего не знаете ни о его жизни, ни о его друзьях, ни о его проблемах?

— Вы совершенно правильно поняли, милочка, абсолютно ничего, — сказала дама и поднялась из-за круглого стола, за которым мы сидели во время этой неудачной, на мой взгляд, беседы.

— Жаль, — вздохнула я, тоже поднимаясь и направляясь к выходу.

— Ничего не поделаешь. — Варвара Михайловна проводила меня до дверей. — Ничего не могу вам рассказать. У нас с ним всегда были слишком разные интересы. До свидания. — И она закрыла за мной дверь.

— До свидания, — проговорила я запертой двери и уныло спустилась по лестнице.

При всей неласковости приема я не могла заподозрить эту чопорную старушенцию в том, что она чего-то недоговаривает. Эта мумия, скорее всего, наоборот, была слишком откровенна. И тем не менее фотография племянника стояла у нее на пианино… Я вздохнула. Конечно, надо было бы с патологоанатомом пообщаться, узнать, где был обнаружен труп… Стоп, стоп, стоп, а что говорил прозектор? Зачем его ко мне Киря отправил? Вот у кого можно разжиться информацией! Я радостно улыбнулась, села в машину и набрала Кирин рабочий номер. Но там мне сказали, что тот с сегодняшнего дня в двухнедельном отпуске, а дома — что он куда-то уехал. Я уже стала прикидывать, кому можно переадресовать свой вопрос, но тут взглянула на часы и в ужасе обнаружила, что до «времени Ч» у меня осталось всего каких-то два часа! О ужас, ведь нужно еще привести себя в порядок! «Завтра, завтра, не сегодня», — пробормотала я и поехала домой готовиться к свиданию с господином критиком, от которого я, признаться, ожидала гораздо больших результатов, нежели от утренней встречи.

* * *

Забегая вперед, могу похвалиться: господин критик меня не разочаровал. А все было так. Он встретил меня в своем номере, при полном параде и с букетом роз, удивительно гармонирующим с винно-красным оттенком моего платья. Жест был настолько же прекрасен, насколько нелеп.

При виде цветов я как-то неожиданно растрогалась, обстановка разрядилась, и мы сели ужинать. У Григорьева был номер люкс, то есть номер двухкомнатный. Мы уютно расположились в гостиной. А дверь, ведущая в спальню, замечу, была целомудренно прикрыта. Играла тихая музыка, мы говорили о стихах, то есть о стихах признанных и покойных авторов, и только после ужина, за ликером и сигаретами, перешли к обсуждению интересующего меня вопроса. Естественно, я и виду не подала, когда разговор коснулся покойного и признанного, хотя еще и не классика: Алекса Высотина.

— Вы слышали, что с ним случилось? — спросил меня Григорьев.

— Да, конечно, — ответила я. — Никогда не понимала самоубийц.

— Да, — согласился Иван Иванович. — К тому же мне трудно представить причину, из-за которой человек решает расстаться с жизнью.

Я вспомнила примерно такой же разговор с Сергеем и подхватила тему:

— А вы ведь знали Высотина? — Критик утвердительно кивнул. — Тогда, может быть, поделитесь своим мнением? Я хочу сказать, что у него не было причин для самоубийства, по крайней мере, чисто внешних. Так говорят, — поспешно добавила я.

— Внешних, да. Ну что такого могло случиться с Алексом? — Он пожал плечами. — Что ему грозило? Поруганная честь? — Я навострила уши. — Но это два века назад нельзя было пережить, а теперь… — Он сладко улыбнулся.

— Под поруганной честью вы имели в виду влияние ваших критических статей? — игриво поинтересовалась я.

— Нет, что вы, — отмахнулся Иван Иванович от моего предположения, как от пустяка. — Для Алекса они были замечательной рекламой. И он это прекрасно понимал. Под поруганной честью я имел в виду нечто другое, — таинственно проскрипел Григорьев и замолчал.

Я поняла, что он ждет уговоров с моей стороны и, приблизив лицо, прошептала:

— Но мне-то вы откроете эту маленькую тайну?

— Возможно, — просипел критик, утонув в моих глазах.

— Что нужно для этого сделать? — Мне не хотелось, конечно, перегибать палку, но Григорьева нужно было брать тепленьким.

Он близоруко заморгал, смутился, чего я от него никак не ожидала, и выдал:

— Мне кажется, торг неуместен. — Я сглотнула, испугавшись, что рыба сорвалась с крючка, но Иван Иванович благородно продолжал: — Сейчас я кое-что вам покажу.

Он порывисто поднялся с дивана, на котором мы так уютно расположились после ужина, и исчез в своей спальне. «Что бы это значило?» — пронеслось у меня в голове. Иван Иванович почти сразу вынырнул обратно, держа в руках какую-то папку. Видимо, он рассчитал, что лучшая цена за эту информацию — моя искренняя благодарность. Что ж, по-своему он был прав.

— Вот, смотрите, — с победоносным видом проговорил он, протягивая мне небольшую книгу. — Откройте страницу сорок третью.

Приняв томик — это был сборник стихов Алекса Высотина, по-видимому, тот самый, последний, — я послушно отыскала страницу.

— Прочтите стихотворение, — подсказал мне Григорьев, присаживаясь рядом. — Можете вслух.

— Хорошо, — улыбнулась я и прочла:

Но нет, не знали мы, не знали

И не умели разгадать,

Когда картины оживали,

Что рук нельзя нам разнимать.

Что нам нельзя разрушить сказку,

Ведь сказка рушится сама,

Когда мы придаем огласке

Любови первой имена.

— Отлично, не так ли? — заметил критик, когда я замолчала.

— Теперь смотрите сюда. — И он, как заправский фокусник, выудил из папки какую-то газетку. — Вот, а теперь прочтите это, — показал он на последнюю страницу. — Что вам это напоминает?

— Вслух? — спросила я.

— Лучше вслух, у вас хорошо получается, — похвалил меня Иван Иванович.

Я, благодарно улыбнувшись, посмотрела на страницу и, скрыв удивление, прочла:

ВОСЬМИСТИШИЕ

Но нет, не знали мы, не знали

И не умели разгадать,

Когда картины оживали,

Что рук нельзя нам разнимать;

Что нам нельзя разрушить сказку,

Ведь сказка рушится сама,

Когда мы придаем огласке

Того, кто в сказку нас позвал.

— Что скажете на этот раз? — хитро поинтересовался Григорьев.

— Но ведь это то же самое стихотворение, — я посмотрела на критика выжидательно, — хотя здесь и стоит имя какого-то Антона Бондаренко.

— Вы правы, стихотворение то же самое, — удовлетворенно кивнул Иван Иванович. — И что вы думаете по этому поводу? — пытал он меня, решив, видимо, разыгрывать из себя этакого Пинкертона или Шерлока Холмса, отведя мне почетную роль доктора Ватсона.

— Полагаю, что кто-то из этих двоих вор, — просто ответила я и едва удержалась, чтобы не добавить слово: «Холмс».

— И кто же? — с самым заговорщическим видом поинтересовался Григорьев. — Кто, по-вашему?

— Полагаю, что Высотин, — сказала я, с интересом глядя на него, и объяснила свою догадку: — Иначе вы не говорили бы о поруганной чести.

— Браво! — воскликнул Григорьев. — Вы совершенно правы: Алекс стянул этот стишок у молодого поэта.

— Но зачем, Иван Иванович? — задала я своевременный вопрос. — Зачем известному поэту воровать стих у поэта неизвестного? Не вижу в этом логики. Вот если бы наоборот… Кстати, — я посмотрела на выходные данные газетки, — вы не знаете, когда Высотин написал свое стихотворение?

— Я знаю другое, Танечка, — самодовольно ухмыльнувшись, ответил Иван Иванович. — Я знаю, что сборник вышел позже, чем газета.

— Вы правы, — вздохнула я, сверив даты выхода в свет книги и газеты. — Но можете ли вы доказать свою правоту?

— Полагаю, что да, — заверил меня критик. — Я нашел этого паренька и на днях собираюсь его посетить. Он живет, кстати говоря, в пригороде.

— И что же? Вы думаете, он предоставит вам доказательства? — Я пытливо прищурилась.

— Уверен. Больше того, хочу пригласить вас с собой. — Я подняла брови. — Если, конечно, вас заинтересовала вся эта история, — тут же добавил Иван Иванович.

— Заинтересовала! — хмыкнула я. — Я даже готова поспорить с вами, что вором окажется не Алекс, а мальчишка! — Мне нужно было подстегнуть этого борзописца.

— Согласен! — принял пари Иван Иванович. — Проигравший должен будет выполнить одно желание победителя, — нагло заявил он, поблескивая глазами.

— Отлично!

Мы заключили вполне циничное пари, так сказать, в духе времени. После этого договорились насчет поездки, и я распрощалась с господином критиком. Мне уже было о чем подумать.

* * *

Конечно, я могла бы сразу спросить его, не был ли он накануне смерти у Высотина, выполняя таким образом порученное мне задание, но подумала, что об этом я спросить могу всегда, а сейчас мне было куда интереснее совершить поездку с критиком, назначенную на послезавтра. К тому же я полагала, что обвинения в плагиате если и не главная причина, подтолкнувшая Высотина к самоубийству, то, скажем, одна из многих. Вполне может быть, что человек просто не выдержал прессинга. Иногда в жизни складываются такие ситуации, когда, за что ты ни берешься и что ни делаешь, ничего не получается, ничего не выходит и, кажется, ничего и никогда впредь уже не поправится. Нужно обладать порядочным мужеством, чтобы пережить такие вот периоды, и далеко не всем это под силу.

Кстати, надо бы узнать о Высотине побольше. Может, тут действительно целый букет. Мало того, что критические статьи-обвинения, так еще и измена, например, любимой жены, какие-нибудь неприятности в фонде. И надо еще узнать о том, сообщил ли Григорьев самому Высотину о своей находке. Я поставила себе «галочку» для памяти. Поставила и продолжала размышлять уже по дороге домой.

Безусловно, обвинение в плагиате меня не только удивило, но и порадовало. Я мало знала о душевных качествах покойного, но неумолимая логика подсказывала, что если кто и мог быть вором, то, скорее всего, все-таки Бондаренко. Глупо как-то было подозревать в этом Высотина. Только такому литературному агрессору, как Григорьев, могло подобное прийти в голову. Впрочем, я решила, что на эту тему нужно поговорить с Сергеем Белостоковым и другими друзьями поэта.

Но это было не главное, что меня волновало в данный момент. Конечно, я не могла не заметить некоторых совпадений в участи своих «подопечных», я имею в виду Александра Колесникова и Алекса Высотина. Совпадение первое — время смерти. Совпадение второе — очень похожие имена. Согласна, это ничего не значит, но меня это смущало. Совпадение третье и, на мой взгляд, самое серьезное — орудие и способ убийства. Оба были задушены электрическим шнуром. Правда, одному из них явно помогли, о чем свидетельствовали синяки на шее покойного; а насчет другого никаких сомнений вроде бы не возникало. Словом, невозможно было удержаться от сравнительного анализа. Чтобы успокоить себя, я позвонила все-таки в милицию и узнала, кто там занимается делом Высотина. Следователем оказался капитан Васечкин, который был наслышан о моих «заслугах перед отечеством» и вступил со мной в контакт. Разговор не занял и десяти минут.

Капитан заверил меня, что никаких подозрительных следов на теле покойного обнаружено не было, и в том, что это самоубийство, сомневаться не приходится. Что же касается морального давления на Высотина, то в его предсмертном письме, которое было обнаружено милицией, он черным по белому написал: «В моей смерти прошу никого не винить».

— А что он еще написал? — полюбопытствовала я.

— Сейчас, — сказал на это Васечкин, пошуршал бумажками и прочитал: — «Причины, по которым я ухожу из жизни, касаются только меня одного. В моей смерти прошу никого не винить. И, пожалуйста, не сплетничайте, покойник этого не любил. Лада, прости за то, что семейная лодка разбилась о быт. Алекс Высотин». Число и подпись.

— А Лада — это кто? — спросила я, борясь с назойливым ощущением, что нечто подобное мне где-то уже встречалось.

— Его жена, — ответил мне Васечкин.

— Слушайте, капитан, а вам не кажется, что письмо это какое-то странное? Ну, мне оно что-то напоминает, но что…

— Напоминает письмо Маяковского, — твердо выдал Васечкин.

— Да, — согласилась я, думая, как же я могла забыть про «лодку и быт» и про то, что «покойник не любил сплетен». — Что ж, спасибо за информацию, — поблагодарила я следователя. — А не подскажете, капитан, вы случайно не знаете, кто занимается расследованием смерти Александра Колесникова?

— Вот чего не знаю, того не знаю. А кто это?

— Этого я тоже пока не знаю, — призналась я. — Но он умер от удушения в то же утро, что и Высотин, тоже электрическим шнуром. Хотя ему, похоже, помогли.

— Нет, тут ничем не могу помочь. Попробуйте позвонить завтра.

— Хорошо. Спасибо, капитан, — еще раз поблагодарила я.

— Всего хорошего, — отозвался Васечкин и положил трубку.

Я остановила машину у киоска и вышла купить сигарет. Теперь у меня появилась еще кое-какая информация к размышлению — предсмертное письмо. Может, это какой-нибудь намек? Вокруг смерти Маяковского в свое время ходило немало слухов. Может, Высотин хотел что-то таким образом сообщить или намекнуть на что-то? Что за странный посыл? Не думаю, что у поэта просто не хватило фантазии на сочинение оригинальной предсмертной записки. Тогда почему именно Маяковский? Может быть, Владимир Владимирович был просто любимым поэтом Высотина? Тогда его письмо можно было бы как-то истолковать. А если все-таки это намек, то не на причины ли, побудившие в свое время покончить с жизнью и первого, и второго? Тогда логичнее было бы и способ такой же избрать — пистолет вместо удавки.

Словом, появление письма повлекло за собой кучу разных вопросов, и я даже забыла на время о Колесникове, чувствуя неслучайность фраз в этой записке и горя желанием разгадать головоломку. Вернувшись в машину, я закурила и позвонила Сергею.

— Слушаю, — ответил он мне через мгновение.

— Сережа, здравствуй, это Таня. У тебя есть немного времени? Мне нужно задать тебе кое-какие вопросы.

— Мне приехать?

— Нет, необязательно. Достаточно телефонного разговора, — успокоила я.

— Тогда я могу перезвонить тебе минут через десять? — поинтересовался Сергей.

— Хорошо, — согласилась я и поехала к дому, все еще раздумывая над тем, что же хотел сказать своим письмом Высотин, если хотел этого вообще. Был ли в нем скрытый смысл?

Сергей перезвонил мне, когда я уже поставила свою «девятку» в гараж. Я села на лавочку около дома, закурила и стала задавать ему вопросы:

— Значит, так, проведем блицопрос. Коротко и четко. Скажи, ты знаешь, кто был любимым поэтом Высотина?

— Гумилев, — без заминки ответил мне Сергей.

— Как относился Высотин к виду крови?

— О, с ним чуть истерика не случалась! Однажды… — начал он, но я перебила:

— Сережа, потом объяснишь. Какие отношения были у Высотина с женой?

— Нормальные, — чуть удивленно произнес Сергей.

— Она ему не изменяла? — поставила я вопрос иначе.

— Ну, Лада красивая женщина… — как-то смущенно произнес Сергей. — И разница у них в возрасте пятнадцать лет. И потом…

— Понятно, — прервала я, поняв по его тону, что факт измены вероятен, хотя и не установлен. Пока.

— Ты знаешь о предсмертном письме Высотина? — задала я последний вопрос.

— Да, знаю, что он просил никого не винить в своей смерти, но это как раз очень в его стиле.

— Спасибо, ты мне здорово помог, — сказала я. — Мне бы хотелось повидаться с Ладой.

— Она вчера приехала. Хоронить Алекса будут здесь, на родине.

— Ты не сказал мне, что он мой земляк, — заметила я.

— Извини, вылетело из головы.

— И еще ты ничего не сказал о его письме.

— Я его не читал и даже не видел. А в чем дело?

— Позвоню тебе завтра, хорошо? — пропустила я мимо ушей его вопрос.

— Ладно, только завтра похороны. В двенадцать.

— Учту. Пока. — И я отключила аппарат.

Я не стала говорить Сергею о возможности плагиата в жизни его друга, отложив эту новость до поездки к молодому поэту, после которой, я надеялась, у меня появятся какие-то доказательства его причастности или наоборот. Но зато я кое-что поняла из этого разговора. Например, то, что Высотин наверняка не случайно цитировал Владимира Владимировича. С этим предстояло разобраться. Родственники и знакомые хотели знать правду о смерти поэта. Что ж, они ее узнают, какой бы она ни оказалась. Татьяна Александровна Иванова умеет отрабатывать свой гонорар. Подумав о гонораре, я вспомнила и о злосчастном Колесникове: вот уж где мне придется с гонораром попрощаться. Впрочем, прежде чем возвращать деньги, я решила хотя бы обзвонить гостиницы, ведь надо же узнать, где он останавливался. Может, не все так безнадежно.

Однако здесь меня ждал полный провал. Ни в одном из городских отелей не регистрировался гражданин с фамилией Колесников. Были Колесовы, Колькины и даже один Колобесов, но ни одного Колесникова в течение последних двух недель. И патологоанатом, как назло, не оставил мне своего телефона. После этого я мысленно почти распрощалась с денежками и сосредоточилась на Высотине.

Глава 3

Сегодня я уже ничего делать не собиралась, хотела только выспаться и все остальные дела и размышления отложить до утра, которое, как известно, всегда мудренее вечера. Я вернулась домой и, поужинав, легла спать.

Утром я позвонила Сергею и спросила, когда мы сможем с ним встретиться.

— Таня, мы сейчас едем на похороны, — сказал он мне. — В принципе ты тоже можешь подъехать. Тут все будут…

— Ладно, — вздохнула я, — скоро буду.

Конечно, мне не хотелось этого делать, потому что к похоронам у меня была стойкая и давняя неприязнь, но только так я могла увидеться и познакомиться с вдовой умершего поэта и его друзьями.

Спешить я не собиралась, делать мне на панихиде было нечего. Я собиралась приехать туда попозже, чтобы избежать неприятной для моей психики сцены прощания. Поэтому и не торопилась; но собралась и прибыла на кладбище тогда, когда могилу уже засыпали землей. Вовремя, что называется, успела. Еще немного, и я могла бы никого не застать.

В последний путь поэта провожало человек двадцать, но я без труда в этой облаченной в черное толпе узнала высокую фигуру Белостокова и прямиком направилась к нему. В этот момент закапывали деревянный крест с именем и фотографией покойного. Сначала я пробралась к Сергею, стоящему между красивой, но мертвенно-бледной блондинкой и коренастым смуглым кавказцем.

— Сережа, — шепотом позвала я, оказавшись за спиной Белостокова.

Он повернулся на мой голос, и тут мой взгляд упал на фотографию на кресте…

— Таня? Ты все-таки приехала… — прошептал Белостоков. Он что-то там еще говорил, но я уже не слышала. Я смотрела, буквально пораженная увиденным. С фотографии на кресте на меня смотрел Александр Колесников.

* * *

— Таня, — тронул меня за плечо Сергей, — что с тобой?

— Ничего страшного, — сказала я, отводя глаза от портрета покойного.

Вот так финт! Первое, о чем я подумала, так это о том, что, может, не придется расставаться с деньгами, заплаченными мне патологоанатомом. Если я расследую дело одного и того же человека… Но тут же возникла другая мысль: почему мне в милиции твердо сказали, что Высотин-Колесников точно повесился сам, хотя на том фото явно были видны синяки? Это следовало уточнить в срочном порядке. Однако сначала нужно было назначить встречу с вдовой, которая сейчас смотрела на меня не без любопытства. Должно быть, видок у меня был еще тот!

— Сережа, — оправившись от шока, проговорила я. — Можно тебя на минуту?

— Конечно! — Он нахмурился и отошел со мной от могилы на несколько шагов. — Что-то случилось? У тебя такой вид, будто ты увидела…

— Привидение, — опередила я его догадку. — Можно сказать и так. Знаешь, у меня сейчас мало времени, но скажи, ты можешь устроить мне встречу с вдовой и самыми близкими людьми Высотина? Например, через час?

— Мы едем сейчас в гостиницу и все будем в номере, который занимал Алекс. Я предупрежу портье о твоем приходе.

— Отлично. Через час буду там. Ты уж подготовь их, пожалуйста, — попросила я. — Ну, чтобы оказывали мне всяческую помощь. Ладно?

— Хорошо, а ты что-то узнала?

— Сереженька, потом, меня ждет срочное дело. — Я пожала ему руку и скоренько ретировалась.

Терпения у меня хватило только на то, чтобы выйти с территории кладбища и сесть в машину. Уже по дороге я позвонила одному знакомому патологоанатому, работающему в судмедэкспертизе:

— Толик, здравствуй, это Иванова тебя беспокоит. Можешь уделить мне минут десять?

— Привет, Танюша, — откликнулся Толик. — Сейчас я занят и буду занят сегодня весь день. Только если вечерком. Устроит?

— Вечерком? — переспросила я растерянно. — Ладно, вечерком так вечерком. А ты где будешь-то?

— Да я сегодня дежурю, — вздохнув, сказал Толик. — Так что на месте и буду.

— Это меня вполне устраивает, — тут же согласилась я. — Ладно, вечером увидимся, я позвоню.

Толик что-то там еще мяукнул, мол, будет ждать меня, и все такое. Я отложила мобильный и просто сидела некоторое время в машине. Новое обстоятельство, настолько же неожиданное, насколько и ожидаемое, меня прямо шокировало. Увидев похоронную процессию, направляющуюся к выходу с кладбища, я завела мотор своей машины и поехала к гостинице. Конечно, я надеялась, что за этот час узнаю кое-что поподробнее о смерти Высотина-Колесникова, а уж после этого и пообщаюсь с его близкими. Но раз уж не вышло, буду ждать до вечера.

Добравшись до гостиницы и заняв место на стоянке, я закурила. Пусть они в номер поднимутся, тогда и я нагряну.

«Итак, что же получается? — спросила я себя. — Что Высотин-то и есть Колесников? Ведь фотографии, показанные патологоанатомом, и свидетельствуют о том, что ему кто-то помог умереть. Получается, никакое это не самоубийство, а как раз наоборот. Значит, тут не только и не столько дело в моральном давлении, а и в чем-то другом. Следовательно, есть пусть еще неизвестный, но настоящий злодей и убийца. А кто им может быть?»

В принципе, насколько мне известно, в Тарасове из литераторов в последнее время, не считая покойного, обитали еще несколько человек. Тот же Сергей, ну и, разумеется, тот же критик. Была ли у критика выгода избавиться от поэта? Следовало выяснить. А была ли выгода у того же Сергея? Это, разумеется, тоже выяснить следовало. И вообще, необходимо было узнать, у кого была выгода избавиться от Высотина-Колесникова, да еще таким образом, чтобы все были уверены в самоубийстве жертвы. Словом, следовало как можно больше узнать о личности покойного. Этим я и собиралась заняться прямо минут через пятнадцать.

Я увидела, как к гостинице подъехали три машины, из которых стали выходить близкие Высотина. Я решила, что пусть они поднимутся в номер, пропустят по одной, слегка расслабятся, а там появлюсь и я. Я закурила, чтобы скоротать время.

* * *

Через пятнадцать минут я вышла из своей «девятки» и отправилась в холл гостиницы. Затем подошла к портье, представилась. Он оказался в курсе и сообщил, как найти нужный номер.

Публику я застала там в полном сборе. Сережа предупредил портье, как обещал, и меня проводили в двухкомнатный номер люкс, который занимал Высотин. Здесь собралось человек восемь.

— Ну что, может, поделишься успехами в расследовании? — спросил Сергей, открыв мне дверь и приглашая войти в номер.

— Конечно, — кивнула я. — Правда, мне сначала хотелось бы поговорить с присутствующими. Надеюсь, ты их предупредил?

— Да, но предлагаю немного отложить разговор. Здесь есть люди, которым, как нам, его друзьям, кажется, вовсе не нужно знать, что расследованием занимается сыщик. Да и вообще о том, что ведется расследование…

— А почему, интересно? — Я внимательно посмотрела на Белостокова.

— Они, так сказать, посторонние, — как-то смущенно ответил Сергей. — А мне кажется, это очень личное горе, и говорить о нем нужно с теми, кто близко знал Алекса.

— А вот, кстати… — Я тут же вспомнила о своем открытии, сделанном на кладбище. — Почему ты не сказал мне, что у него был псевдоним?

— У кого? — удивился Сергей.

— У Алекса Высотина, — пояснила я. — Полагаю, что Высотин — это и есть псевдоним.

— Я ничего об этом не знал… — растерянно пробормотал Белостоков.

В этот момент к нам подошел уже виденный мною кавказский красавец и, улыбнувшись, поинтересовался, не помешает ли он.

— Ничуть, — не менее широко улыбнулась я в ответ и протянула ему руку: — Татьяна Иванова.

— О, простите, что не представился первым. — Он поцеловал мне руку, поднял свою породистую голову и проворковал: — Артур Гафизов.

Я сделала вывод, что он не такой уж и кавказец, фамилия больно нетипичная. Как позже выяснилось, я была права.

— О, так это вы тот самый знаменитый сыщик? — сверкнул влажными глазами Артур.

— Я! И, чтобы вы в этом вполне убедились окончательно, позвольте задать вопрос.

— Пожалуйста, — великодушно позволил Гафизов.

— Вы знали, что Высотин — это был псевдоним поэта?

— Нет, — покачал черноволосой головой Артур. — Понимаете, я общался с Алексом всего четыре последних года, это с Сергеем мы знакомы лет двенадцать. — Он элегантно оскалился в Сережину сторону.

— А сколько лет ты знаком с Высотиным? — повернулась я к Белостокову.

— Шесть, — бросил он, не сумев скрыть раздражения.

— Что ж, — вздохнула я, — в таком случае не знаете ли вы, кто в этой комнате был знаком с Алексом достаточно долго, чтобы суметь ответить на мой вопрос?

— Это… — начал было Белостоков, но Гафизов его бесцеремонно перебил:

— Это может быть только Пантелей.

— Пантелей? — недоуменно подняла я брови.

— Да, Игорь Владимирович Пантелеев. Уж он-то знал Алекса лет двадцать как минимум, — заявил Артур и добавил: — Видите, Танечка, вон тот седовласый господин у окна в компании с сигарой?

Я посмотрела в указанном направлении и увидела высокого мужчину примерно пятидесятилетнего возраста с залысинами и импозантной сединой, выразительными руками, в черном костюме-тройке и очках. Мужчина задумчиво смотрел в окно, и его профиль четко выделялся на фоне пасмурного неба.

— Вас представить? — предложил Артур.

— Желательно, — согласилась я.

Артур глянул на Сергея победоносно, а тот ответил ему взглядом, полным презрения. Это маленькое происшествие не ускользнуло от моего внимания и позволило сделать предположение, что между приятелями существует если не вражда, то соперничество. Еще одна «галочка»!

Я прошла с Артуром к окну, попутно пытаясь обнаружить Ладу Высотину, но, к сожалению, ее нигде не было. Пришлось довольствоваться господином Пантелеевым. Артур представил нас друг другу, Игорь Владимирович отреагировал доброжелательно и тут же взял инициативу в свои руки, предложив уединиться в соседней комнате.

— Чтобы нам не мешали, — улыбнувшись, пояснил он. — Полагаю, мне есть что вам рассказать.

— Тогда давайте уединимся, — кивнула я.

Мы прошли в спальню, Игорь Владимирович занял место в одном из кресел после того, как я расположилась в другом.

— Итак, кто начнет, я или вы? — спросил он у меня.

— Если хотите мне что-то сообщить, то, пожалуй, вы, — вежливо предложила я, решив, что до поры до времени я вообще не стану ничего сообщать ему.

— Знаю, Татьяна… Как вас по отчеству?

— Александровна, — подсказала я.

— Татьяна Александровна, хочу вам сразу сказать, что Алекса подтолкнули к самоубийству. — Я и бровью не повела, ничем не выдав своего сомнения в том, что это было самоубийство. — У него достаточно врагов, — продолжал между тем Игорь Владимирович, — в том числе и среди тех, кто считался его друзьями. От зависти, увы, не застрахованы даже воспитанные и интеллигентные люди.

— Вы полагаете, ему завидовали?

— О, нисколько не сомневаюсь в этом! Посудите сами, он — президент фонда русской поэзии, фонда, между нами говоря, очень престижного, благодаря которому существует премия, вручаемая молодым поэтам, в чем в первую очередь заслуга Алекса. И что еще немаловажно, фонда богатого… Потом карьера его самого как поэта. Сборники, которые расходятся наравне с бестселлерами, чего давно уже не случалось с поэтическими книгами. В личной жизни тоже достаточно повода для зависти. Жена — красавица и умница… Вы, кстати, с ней еще не знакомы?

— К сожалению, нет, — мягко ответила я.

— Сегодня познакомитесь, — пообещал Пантелеев. — Так что сами посудите, злопыхателей было предостаточно.

— Понятно. Значит, вы полагаете, что его мог подтолкнуть к самоубийству кто-то из завистников? Но каким образом?

— Думаю, что кто-то из завистников мог создать ситуацию, — мягко улыбаясь одними губами и холодно глядя проницательными светлыми глазами, пояснил Пантелеев, — в которой единственным решением могло быть самоубийство.

— Например?

— Например, история с последним сборником Алекса.

— Вы тоже полагаете, что здесь не обошлось без Григорьева?

— Что вы, Татьяна Александровна?! — развел руками Пантелеев. — Григорьев — всего лишь пешка. Хотя в какой-то степени без него действительно не обошлось. Но он куплен, и давно. Всем известно, что он куплен, но вот кем?

— Что-то никак не пойму вас, Игорь Владимирович, — перебила я господина как можно более вежливым тоном. — Вы тут сейчас мне пытаетесь что-то объяснить, но, простите, если покажусь непонятливой, смысл ваших речей от меня упорно ускользает. Скажите прямо, у вас есть версия случившегося?

— Хорошо, буду откровенен, — театрально вздохнул Пантелеев. — Если следовать логике расследования, то надо начинать с главного правила сыщиков: is fecit cui rodest, не так ли? — Я кивнула. — Так вот, кому могла быть выгодна смерть Высотина? Кто мог создать такую ситуацию, из которой Алекс не нашел лучшего выхода, кроме как самоубийство? — Пантелеев в ожидании смотрел на меня.

— Так кому? — послушно спросила я.

— Во-первых, тому, кто займет теперь его место президента, а это Сергей Белостоков. — Я еле удержалась от удивленного возгласа. Об этом Сергей мне тоже ничего не говорил! Впрочем, как и о многом другом. — Сейчас он становится полноправным хозяином фонда. Однако он не единственный, кому эта ситуация выгодна. Скажем, Артур Гафизов. Чем не кандидат в подозреваемые? — Пантелеев вальяжно откинулся в кресле и закинул ногу на ногу. — У того, правда, другая цель — Лада. Он давно уже испытывает слабость к ней, и для Алекса это не было секретом. Признаюсь, он даже подозревал измену, хотя лично я всегда отстаивал верность и честность Лады. Но тем не менее я не могу не признать, что сейчас у Гафизова есть все шансы заполучить запретный плод. Вы не станете, надеюсь, спорить, что женщинам, особенно в таких ситуациях, очень нужна мужская поддержка? Артур готов ее предоставить. Что же касается самой Лады… Я ее очень уважаю, но и она могла стать причиной. Да, да, причиной, — назидательно повторил он. — Я знаю, что за полгода до сегодняшнего дня Алекс узнал, что у него есть взрослый сын, которого он никогда не видел. Он сообщил об этом Ладе, а та, как женщина капризная и гордая, решила порвать с мужем. Пока Алекс мог ситуацию каким-то образом контролировать, она была рядом, но две недели назад она всерьез заговорила о разводе. Словом, вот такая у меня раскладка. Полагаю, излишне добавлять, что и Лада в данном случае может выступать заинтересованной стороной, ведь к ней переходит наследство мужа, а это, поверьте, не так уж мало.

— А что же вы делаете в этой ситуации? — не удержалась я.

— Выгляжу чистеньким? — ухмыльнулся Пантелеев. — Конечно, я не ангел, но мне от Алекса ничего не достается. Мы с ним дружили двенадцать лет, но десять лет назад наши интересы совершенно разошлись. Я бросил Литинститут, в котором мы с ним познакомились, и поступил в медицинский. С тех пор единственное, что нас связывало, — это дружба, — закончил он с милой улыбкой.

— А почему вы бросили Литературный?

— Муза ушла, — спокойно ответил Пантелеев. — Писал в молодости стишки, а потом все, как отрезало. Это случилось после аварии, в которую мы вместе с Алексом попали. На мотоцикле ехали после вечеринки, врезались в столб, у меня были множественные переломы и сотрясение мозга, у Алекса — перелом двух ребер. Правда, на нас это по-разному подействовало: ему только на пользу пошло, а мне… Но я не жалею, я тоже кое-чего добился, — кисловато улыбнулся Игорь Владимирович. — Как-никак доктор наук. Нет, не жалею о той ночи.

— А кто управлял мотоциклом?

— Он, — сказал Пантелеев. — Татьяна Александровна, не думайте, что я его за это виню. Скорее наоборот. Ну, был бы еще один никому не нужный поэт, а стал нужный многим людям врач. Сами посудите, разница огромная. Я себя чувствую востребованным. А сколько выпускников Лита остаются никому не известными? Таких, как Алекс, — единицы.

— Понятно. — Мы немного помолчали. — А что скажете насчет Белостокова и Гафизова?

— У Сережи иногда получаются сильные стихи, как мне кажется, но в большей степени неровные. Он мало себя этому отдает, все словно бережет для чего-то. А что касается Артура, так тот тоже, как и я, не доучился, бросил на третьем курсе, ушел в бизнес. Теперь он стал владельцем строительной фирмы. Но, между нами, стихи пописывает до сих пор. Сейчас, кстати, готовится сборник со вступительной статьей Алекса. Полагаю, в данный момент это Артуру только на пользу пойдет. Реклама у него — обзавидуешься. Вот еще один повод…

— Разве это повод? — не смогла не удивиться я.

— Не скажите, Татьяна Александровна, — мягко возразил он. — Порой такие, казалось бы, мелочи могут быть самым настоящим поводом.

— Игорь Владимирович! Вы ответили на все мои вопросы, несмотря на то, что я их практически не задавала. На все, кроме одного. — Пантелеев выразительно выгнул седые брови. — Скажите, давно ли Высотин взял псевдоним? И почему об этом не знают даже Белостоков с Гафизовым?

— Давно взял, — улыбнулся Пантелеев. — Еще в институте. Поменял фамилию в документах, взяв материнскую девичью.

— Спасибо за исчерпывающую информацию. Пожалуй, это все, что я хотела узнать, — вежливо поблагодарила я.

— Не за что, — улыбнувшись, проговорил Пантелеев. — Я только наметил круг. А что касается… способа, тут мне тоже есть о чем сказать.

— Слушаю.

— Как вы полагаете, как сыщик, что могло заставить Алекса воспользоваться удавкой? — Его интеллигентное худощавое лицо стало строгим.

— Позвольте переадресовать вопрос, — вежливо предложила я.

— Подумайте над возможностью шантажа. Мне это кажется самым вероятным. Хотя я и представить не могу, чем именно можно было шантажировать Алекса. И еще одно, немаловажное, наверное: он был болен. Рак.

— Что же вы сразу не сказали? — ахнула я.

— Вы думаете, это меняет дело? — удивился Пантелеев.

— И еще как!

— Сомневаюсь, Татьяна Александровна, — печально произнес тот. — Потому что форма рака была легкая, и он смело мог прожить еще десяток лет. Вряд ли это могло послужить поводом к самоубийству. Поэтому, уверен, причину искать нужно в другом.

Я помолчала, потом с позволения Игоря Владимировича закурила и наконец решилась задать самый щепетильный вопрос:

— А если это все-таки связано с Григорьевым, который собирается обвинить Высотина в плагиате?

— А он собирается сделать такую глупость? — изумился Пантелеев.

— Да, и полагает, что у него есть доказательства.

— Ну, это совсем было бы неразумно, хотя и могло стать причиной. В таком случае смерть Алекса была бы выгодна в первую очередь ему самому.

— Потому что сейчас никто не поверит обвинениям? — догадалась я.

— Да, потому что сейчас менее всего будут склонны принять это за правду, даже если это и правда.

— Согласна, — немного подумав, кивнула я. — Что же, спасибо, вы оказали мне большую помощь. — Я затушила сигарету. — Теперь позвольте попрощаться, мне следует кое-что уточнить.

— Надеюсь, с моей помощью вы выясните, что случилось на самом деле и что означало письмо Алекса?

— Надеюсь, — вздохнула я. — Хотя в своем письме, если я не ошибаюсь, он как раз говорит о том, что причина в личной жизни.

— Но все зависит от того, что понимать под «личной жизнью», — многозначительно заметил мой великодушный собеседник. — Для каждого это что-то свое.

— Вы снова правы. — Я поднялась, и Пантелеев сделал то же самое. — Спасибо еще раз. — Я протянула ему руку. — Скажите, вы здесь надолго?

— Я уезжаю завтра. Вот вам моя визитка, если вдруг понадоблюсь…

— С удовольствием к вам обращусь, — заверила я.

Я вышла из спальни в полной уверенности, что обрела союзника, который уже прояснил некоторые детали и, возможно, поможет еще кое в чем разобраться. Игорь Владимирович покорил меня своей искренностью. Я была склонна ему верить так, как верят только профессиональным психологам и независимым экспертам.

Сейчас же я понимала: следует сначала выяснить у Толика, было ли самоубийство самоубийством. И необходимо познакомиться с вдовой Высотина, составить о ней свое, так сказать, собственное мнение.

После разговора с Пантелеевым я полагала, что следует поинтересоваться и Сергеем, и Артуром, а также узнать, что они собой представляют на самом деле.

Едва я вышла ко всем, как Сергей тут же, буквально отчаянно, метнулся ко мне. Про себя я слегка усмехнулась.

— В чем дело, Сережа? — спросила я.

— Таня, пойдем, я хочу тебе кое-что сказать. — Вид у него был весьма загадочный.

— Хорошо, — сдалась я, краем глаза заметив Ладу рядом с Артуром. Эта парочка меня тоже интересовала, но в данный момент я не могла отказать Белостокову.

Мы вышли из номера и, пройдя по коридору, остановились перед лифтом.

— Поднимемся ко мне, это ненадолго.

— Хорошо.

Двумя этажами выше мы вошли в его номер, и только после этого Сергей заговорил с волнением, которое я уже однажды наблюдала у него.

— Полагаю, Пантелеев сказал, что у меня был мотив желать смерти Алексу? — без обиняков спросил Белостоков, едва закрылась за мной дверь.

— А у тебя был такой мотив? — спокойно поинтересовалась я. — Если да, то почему ты не сказал мне об этом сразу?

— Об этом давай поговорим в другой раз, — предложил он. — Что скажешь, если я приглашу тебя куда-нибудь?

Его предложение меня очень удивило. Я посмотрела на него внимательней. С чего бы это?

— Ну, что ты молчишь? — мягко, даже нежно спросил меня Сергей и придвинулся ближе. В его глазах появилось до боли знакомое выражение, чисто мужской интерес, я бы сказала.

— Деловой ужин? — решила уточнить я.

— Ну. — Сергей немного смущенно улыбнулся. — Если хочешь, назови это так.

«Интересно, — подумала я, — а как бы он хотел это назвать?» Однако вопрос этот я оставила при себе. Сергею, похоже, я нравилась, а это, при наличии небольшого ума, можно было бы использовать в своих корыстных целях.

— Ладно, — согласилась я. — Когда и где, говори.

— Предлагаешь мне назначить время? — улыбнулся он уже более игривым тоном.

— Предлагаю, — в тон ему откликнулась я.

— Отлично. Что скажешь насчет, скажем, семи вечера? — прищурился он. — Сегодня?

— Согласна, — кивнула я.

— Поужинаем. — Он потянулся, чмокнул в щеку, чем в очередной раз даже и удивил. Я тут же вспомнила о том самом, первом моменте, когда наши с ним глаза встретились. — Я позвоню, — добавил он и приласкал меня взглядом.

— Отлично. Если это все, то я пошла. — И мы с Сергеем заперли дверь его номера.

— О, я кое-что забыл! — спохватился он уже в коридоре. — Ладно, Танюша, до вечера. — И он вернулся к себе.

Я же решила опять заглянуть в номер Высотина и познакомиться наконец с Ладой.

Однако на этот раз меня перехватил Артур. Я столкнулась с ним, когда уже подходила к номеру. Артур, увидев меня, засиял своей белозубой улыбкой. Мне это почему-то показалось подозрительным.

— Танечка, — промурлыкал он, — пойдем подымим?

Я пожала плечами и кивнула.

Он тут же завладел моим локотком и увлек в глубь коридора, туда, где у окна стояли пара кресел и столик.

— Надеюсь, тут нам никто не помешает, — проворковал он, сияя своими большими карими глазами.

Я села в кресло и закурила. Артур опустился напротив и тоже закурил, прищурился, окинув меня оценивающим взглядом.

— Вообще-то, Таня, — заговорил он, выпуская струйку дыма, — я хотел бы с тобой поговорить.

— Слушаю, — сказала я.

— Но не здесь, — тут же сообщил он. — Что скажешь, если встретимся попозже?

— Сегодня? — Я приподняла бровь.

— Ну да, — кивнул он. — Во сколько, скажи.

Я задумалась. В семь мы встречались с Сергеем, и было бы просто невежливо, посидев с ним полчасика, бросить его и пойти на встречу с Артуром. Да и одного часа как-то тоже маловато. Как же поступить?..

— Сегодня я не могу, — твердо сказала я. — Давай договоримся так. Ты мне позвонишь. Скажем, завтра. Обещаю, вечер будет свободным.

— Завтра? — Он даже немного опешил. — У тебя занят вечер?

— Дела, дела, — извиняющимся тоном протянула я, выбрав самую обтекаемую и неопределенную формулировку.

— Ну хорошо, — как бы нехотя согласился он. — Признаться, я надеялся, что мы поужинаем…

— Ну и поужинаем, — проговорила я. — Просто не сегодня.

— Ладно, — сдался Артур. — Но только вот что я тебе скажу… Я бы не стал доверять Сергею.

— Ты это к чему? — переспросила я.

— Дело в том, что… Я вот тут подумал. — Он придвинулся немного ближе. — Словом, рассказываю как лицу незаинтересованному, то есть как лицу беспристрастному… Смотри сама, раз ты сыщик, расклад такой. У Сергея, говоря между нами, есть очень реальная выгода от смерти Алекса. К нему переходит президентство.

— Об этом уже наслышана. — И сам тон, и взгляд, да и слова Артура мне не понравились. Я не люблю, когда вот так наушничают, так же, как не люблю, когда меня считают глупее, чем я есть на самом деле.

— Значит, ты тоже понимаешь, что ему это выгодно… — многозначительно заметил Артур и сразу мне разонравился после этих слов. — И потом, я бы даже другое сказал… — Он сделал затяжку. — Я бы посоветовал сыщику узнать поподробнее, что за отношения у Сергея с Ладой.

Я посмотрела на него удивленно. Он намекает на связь? А вот Пантелеев тоже на связь намекает, но только имеет в виду при этом самого Артура. Забавно!

— Артур, а как ты сам к Сергею относишься? — спросила я, пусть даже и не совсем к месту.

— А при чем здесь мое к нему отношение? — надувшись, проворчал Артур. — Я говорю о том, что у Серого мог быть мотив. И все.

— Это я уже поняла, — сказала я, подавив улыбку. — И обещаю это учесть при расследовании.

— Ну и хорошо. — Он глянул на меня обиженно.

— Договор насчет звонка остается в силе? — на всякий случай уточнила я, а то, может, и на меня он решил обидеться.

— Конечно! — горячо заверил Артур. — Только вот номер твоего телефона…

— Это просто. — Я достала визитку. — Позвони, договорились?

— Да, надеюсь, что к тому времени, — многозначительно проговорил Артур, принимая визитку, — ты уже поймешь правоту моих слов насчет Сергея. Стоит только понаблюдать за ними, и все станет ясно.

Я про себя усмехнулась. Если Артур пытается навести мои подозрения на Сергея, то делает это по меньшей мере неумело. И зачем делает? Я и так поняла: что бы там на самом деле ни случилось, Сергей тут все равно каким-то образом принял участие. Ну, вот хотя бы потому уже, что нашел меня.

— Артур, — сказала я, — только давай так: если я не смогу завтра, перенесем встречу еще на денек? Или, если хочешь, я просто сама тебе позвоню. Тоже вариант.

Он посмотрел на меня как-то испытующе, потом слегка тряхнул головой и возразил:

— Нет, не откладывай, как говорится, на завтра то, что можешь сделать сегодня. Я тебе позвоню завтра ближе к вечеру.

Из его сентенции я заключила, что этот человек не привык менять свои планы. Раз уж настроился на меня, значит, мне не отвертеться. Ладно.

— Договорились, — сказала я, затушила сигарету и поднялась. — А теперь извини, но я бы еще хотела познакомиться с Ладой.

— О, в этом я тебе помогу, — тут же отреагировал Артур. — Пойдем. — И он поднялся с кресла.

Мы с ним вернулись в номер Высотина, где тут же столкнулись с Сергеем, посмотревшим на нас с явным неудовольствием, если не с укором. Я, конечно, проигнорировала его взгляд, а Артур подвел меня прямо к Ладе, сидящей с понурым видом в кресле у окна. Сергей продолжал ревниво следить за нами.

— Лада, — сказал Артур, — это Татьяна, она занимается расследованием.

Мы обменялись вежливо-заинтересованными взглядами и слегка друг другу кивнули.

— Сережа мне говорил, — тихо сказала она.

— Да, но он просил меня только узнать… — Я выразительно глянула на Артура, и тот, совершенно правильно расценив мой взгляд, тактично отошел, однако с таким видом, что я если бы даже и захотела, то ни за что не забыла бы о нашем с ним уговоре. Он как бы напоминал мне, что завтра у нас с ним встреча, поэтому он прощается, но ненадолго.

— Да вы присаживайтесь, — пригласила Лада. И я опустилась рядом на небольшой диванчик.

Вдова была красива. Она обладала той красотой, которой так приятно любоваться, красотой классической, поразительной, но при этом настолько холодной, насколько и завораживающей. Глубокие голубые глаза, натуральные светлые волосы, греческий профиль, мягкие губы, утонченность в каждой черточке бледного лица. И если добавить к этому великолепное физическое сложение, изящные руки, нежный голос, то перед нами предстанет одна из муз. Я любовалась ею, как произведением искусства, и недоумевала при мысли, что к этой мраморной полубогине можно относиться как к обычной женщине: прикасаться, обнимать, говорить непристойности, любить ее по ночам. Нет, это было выше моего разумения!..

Но, кажется, я отвлеклась. Правда, позволю себе еще одно замечание: черный цвет шел ей невероятно, он как бы оттенял ее бледность. Я незаметно вздохнула и продолжила:

— Так вот, Сергей просил меня узнать, встречался ли с вашим мужем Григорьев, он считает…

Лада сделала какой-то вялый жест, из чего я поняла, что сейчас ей не до обсуждения каких бы то ни было дел и обстоятельств. Она вымученно посмотрела на меня.

— Лада, — тут же сказала я, — я не стану ни на чем настаивать. Простите, что не вовремя решила с вами поговорить.

Лада изобразила благодарную улыбку и промолвила:

— Я здесь буду еще пару дней. Может быть, после…

— Хорошо, — тут же кивнула я в знак согласия и поднялась. Получалось, что больше мне здесь делать было нечего. И я решила отправиться домой, подвести промежуточный итог, а потом уже вновь пообщаться с Сергеем.

Попрощавшись с Ладой, я незаметно выскользнула из номера, пока Артур с Сергеем о чем-то говорили с высоким неопрятным шатеном. Должно быть, один из поэтов, впрочем, это не имело сейчас никакого значения.

Я уже поняла, что самыми близкими для покойного были эти трое: Пантелеев, Гафизов и Белостоков. Впрочем, убить ведь мог и необязательно близкий человек. Из этого сам собой напрашивался вывод: следовало узнать, кто из коллег или знакомых Высотина был в Тарасове вчера, в день его смерти. Я уже знала, что это сам Сергей и Григорьев, с которым мы встречаемся завтра. А кто еще был здесь? Следует разузнать.

Я спустилась вниз и решила пообщаться на эту тему с милым парнем Вагизом, запомнившим меня по прошлым щедрым чаевым. Я направилась прямо к нему с таким видом, что он тотчас все понял и заулыбался.

— Привет, — сказала я, пользуясь тем, что рядом никого не было, и облокотилась о стойку. — Можно кое о чем спросить?

— Смотря о чем, — все еще улыбаясь, ответил Вагиз, но вид его говорил о том, что спрашивать я могу о чем угодно, только бы платить не забывала.

Я ловко выудила из сумочки кошелек, а из него скромную зелененькую бумажку, при взгляде на которую Вагиз даже как-то внутренне весь подобрался.

— Меня интересуют поэты, — сказала я. — Из тех, что понаехали к нам на поэтический семинар.

— О, — тут же печально сказал он. — Для нас это все очень неприятно… Вы же слышали, что с одним из них, по-моему, даже самым главным, случилось? — Он цокнул языком и покачал головой. — Репутация наша, сами понимаете, пострадала…

— Слышала, — ответила я и продолжила: — Так вот, мне нужно узнать, кто приехал вместе с ним из поэтов?

— Ну… Вообще-то… Это не те сведения… — замялся парень.

— Успокойся, — сказала я и даже показала ему лицензию частного сыщика. — Мне можно. Сам понимаешь, это почти что милиция. Так что мне нужно знать, кто приехал и кто накануне смерти посещал самого главного поэта.

— Конечно, — вздохнув, сказал он. — Но давайте так, я посмотрю, — он окинул взглядом холл, — а потом передам вам…

— Подожду в баре, — лаконично ответила я, забрала лицензию, протянутую ему вместе со скромной зелененькой бумажкой, которая, естественно, ко мне не вернулась, и пошла в уже знакомый мне ресторан, где уселась за стойку бара.

Часы показывали начало третьего. Я заказала себе кофе и стала ждать Вагиза. Но Вагиза я не дождалась. Минут через десять пришел какой-то парень, одетый в спецформу обслуги и, пробежав взглядом по малочисленной публике, наткнулся на меня. Он сразу же направился ко мне и, вручив мне белый конвертик, сказал, что это «то, что вы просили», после чего так же быстро ретировался. Я даже и спасибо ему сказать не успела.

Открыв конверт, я обнаружила там листок бумаги, на котором наскоро неразборчивым почерком было написано, что вместе с Высотиным за два дня до его трагической гибели из Москвы прибыли: Сергей Белостоков, некий Павел Михайлов, некая Людмила Мильская, а также Иван Иванович Григорьев, который, кстати сказать, прибыл раньше честной компании всего на несколько часов. А вчерашним рейсом нагрянули и остальные: Лада, Пантелеев, Гафизов и еще двое людей под общей фамилией — Самойловы.

И наконец я обнаружила то, что больше всего меня интересовало. Кто же посещал Высотина? А никто. То есть никто у него из живущих не в гостинице не был. Слабенькая надежда на то, что вот таким простеньким способом мне удастся узнать, был ли накануне смерти у Высотина Иван Иванович, не оправдалась. Увы, придется все-таки спрашивать у него самого.

Собственно, из этой докладной записки я поняла, что следует выяснить, кто же такие Михайлов и Мильская, связаны ли они как-то с Высотиным и не могли ли быть заинтересованными в его смерти хоть каким-то образом. И вообще, кому это могло быть выгодно?

В том, что самоубийство на самом деле является настоящим убийством, что очень и очень вероятно, я не сомневалась. Конечно, было интересно узнать, что скажет по этому поводу мой друг, патологоанатом Толик. Однако факт оставался фактом: фотографии, где на шее у покойного явно заметны следы чьих-то пальцев. А если прибавить к этому вывод, сделанный тем же господином Пантелеевым, да и Сергеем, что у Высотина по большому счету и причин-то для самоубийства не было? Да наложить одно на другое? Тогда многое становится ясным. Искать нужно не причины, подтолкнувшие Высотина к самоубийству, а вполне конкретного человека, который помог поэту отправиться на тот свет, причем пытается представить это как самоубийство. Если бы не школьный друг покойного, план бы наверняка удался.

Я расплатилась за кофе и поехала домой, чтобы привести себя в порядок перед встречей.

Глава 4

Конечно, собиралась я очень тщательно, ожидая от этой встречи многого, но, как выяснилось, не того, что получилось на самом деле.

Сергей позвонил в шесть. Признаться, услышав его голос, я даже обрадовалась.

— Привет, Таня, это Сергей, — сказал он. — Еще не передумала насчет встречи? — В его голосе слышались вполне игривые нотки.

— Не дождетесь, — откликнулась я.

— Тогда, знаешь, я подумал, что, может, прямо в гостиничном ресторане и поужинаем? Что скажешь?

— Я не против, — сказала я таким тоном, по которому, пожалуй, нетрудно было догадаться, что на самом-то деле я против, и даже очень.

— Отлично, — не услышав моего укора, сказал Сергей. — Если хочешь, я за тобой заеду.

— Заезжай, — сказала в ответ я, хотя надобности в этом не было.

— Отлично, — снова проговорил Сергей. — Примерно без четверти семь я подъеду к твоему дому и позвоню.

— Договорились!

Я выбрала скромненький миленький синенький костюмчик — жакетик и юбочку до колена. Простенько и со вкусом. Да и на улице стояло все-таки не лето. Словом, я оделась и в ожидании звонка села покурить. У меня к Сергею было много вопросов, и я непременно собиралась их все задать.

Наконец он позвонил, сказал, что ждет меня внизу. Я спустилась и села в такси, в котором Сергей за мной приехал.

— Как настроение? — спросил он.

— Не хуже и не лучше, — ответила я.

— А новости есть?

— Об этом позже, — неопределенно проговорила я. — Есть вопросы.

— Об этом позже, — в тон мне заметил Сергей.

Мы, заключив таким образом нечто вроде соглашения, стали говорить о вещах, совершенно отвлеченных: погоде, кино, книгах…

Уже в гостиничном холле Сергей, вместо того чтобы свернуть направо, в ресторан, посмотрел на меня как-то странно и предложил:

— Может быть, поужинаем в моем номере?

Я еще ничего не успела сказать, как он тут же поспешил добавить:

— Ведь нам надо поговорить. Согласись, в моем номере обстановка для серьезного разговора куда более располагающая.

И я согласилась. Мы поднялись к нему. Его апартаменты оказались куда более скромными, чем у Высотина. Сергей позвонил и заказал ужин. Мы устроились в креслах.

— Вина? — спросил Сергей.

— Давай, — ответила я.

Когда вино было разлито по бокалам, я все-таки приступила к своим непосредственным обязанностям.

— Послушай, Сережа, — начала я, — а с кем вы приехали?

— В смысле? Сюда? — Я кивнула. — С нами было еще двое. Семинар ведь должен был начаться на следующей неделе, и приехало всего несколько человек. Мы с Алексом, секретарь нашего фонда и администратор.

— А как их фамилии? — поинтересовалась я.

— Людмила Мильская и Павел Михайлов.

— А вот интересно, Сережа, где вы все трое были в тот момент, когда Высотин…

— Но ведь он же сам… — как-то растерянно перебил меня Сергей.

— И все равно, — упрямо повторила я. — Неужели никто не поинтересовался вашим алиби?

— Поинтересовались, — вздохнув, проговорил он. — Но мы спали каждый в своем номере. Точнее, мы с Людой были в гостинице, а Павел поехал на турбазу договариваться насчет семинара.

— А что, Сережа, — снова заговорила я, — Алекс был состоятельным человеком?

— Интересуешься тем, что после него осталось? — усмехнулся он. — Но, Таня, ведь я просил тебя узнать только о том, встречался ли Алекс с Григорьевым.

— А почему ты решил, Сережа, что с просьбой о расследовании только ты один ко мне и обратился? — парировала я его выпад.

— А что, есть еще кто-то? — удивился Сергей.

— Ты мне лучше другое скажи, — проговорила я, — кто становится президентом фонда после всего…

— Я, — сказал Сергей. — Понимаю, куда ты клонишь, но, Таня…

В этот момент в дверь номера постучали. Выяснилось, что принесли заказанный ужин. Пока расставляли приборы и блюда, мы с Сергеем молчали, даже не смотрели друг на друга, но обстановочка как-то заметно накалилась, мне даже и есть расхотелось.

Наконец гостиничный официант удалился, пожелав приятного аппетита. Сергей закрыл за ним дверь, повернулся ко мне и промолвил:

— Тебя интересует, был ли у меня мотив?

Я снова кивнула.

— Внешне, Таня, — тяжело вздохнув, проговорил Сережа, — мотив был и есть — это фонд, президентом которого сейчас я могу стать. Но дело в том, что я не стану президентом. Я согласен был стать заместителем Алекса, но тащить на себе эту ношу… Нет, я не чувствую себя готовым и способным на такое.

Он пересек свои скромные апартаменты и остановился у окна. Обстановка почему-то сразу стала легче. Я посмотрела на него внимательней.

— Как только вернемся в Москву, я поставлю вопрос на голосование, — продолжил он, — а сам уйду в отставку. Так что…

— Так что у тебя не было мотива, — закончила я вместо него. — Но тогда чего ты испугался? — Я подошла к Сергею.

— Знаешь, чего я всегда боялся больше всего? — Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. — Сплетен. Есть люди, которые могут жить со шлейфом слухов, и их это не смущает. А есть другие. Может, я комплексую и не уверен в себе, но сплетни… Я всегда их боялся, и теперь…

— Понимаю. — Я осторожно коснулась его плеча. — Наверное, если бы тебя нельзя было заподозрить в желании занять место президента, ты бы не решил уйти в отставку и ноша не показалась бы тебе такой тяжелой?

— Возможно. Я об этом не думал, — покачал он головой. — В любом случае ситуация иная. Меня всегда поражало, как спокойно Алекс относится к разгромным статьям Григорьева. Меня критиковали только однажды, и после этого я впал в затяжную депрессию, потому что это была даже не критика, а самая настоящая ругань.

— Скажи, Сережа, — я провела рукой по его плечу, — а какие отношения у тебя с Артуром?

— Плохие у нас отношения, — горько усмехнулся Сергей. — Я так и знал, что Пантелей насплетничает. Между мной и Ариком настоящая конфронтация, и, с чего это началось, ни он, ни я уже не помним. Просто так было всегда. Когда мы были помоложе, это было мальчишеское соперничество, но теперь это уже просто манера общения.

— А почему же вы общаетесь?

— Нас связывал Алекс. Он как-то умел притушить нашу агрессию, потому что удостаивал нас обоих своей дружбой. — Белостоков замолчал, внимательней всмотрелся в мои глаза, а потом неожиданно продолжил: — У тебя кто-нибудь есть?

— Что? — Я даже не сразу поняла, о чем он.

— У тебя есть мужчина, друг, жених?

— Нет, но какое это?.. — Договорить он мне не дал, а просто и стремительно наклонился к моим губам.

Это было так же неожиданно, как и ожидаемо. Ожидаемо с самого первого момента нашей встречи. Да, именно этого я и ждала…

* * *

Примерно через полтора часа я поняла, что нарушила негласный этикет сыщиков. Понимание было ужасно, это было предательство самой себя как профессионала, но не менее ужасным стало осознание того, что я просто не могла устоять. Такое случается иногда, а причину, по которой происходят подобные вещи, можно искать всю жизнь, но так и не найти. Я просто чувствовала: произошло то, что и должно было произойти. Наверное, я именно это знала, когда решила про себя, только впервые встретившись с ним глазами, что этот человек будет в моей жизни. Какой смысл теперь предаваться рефлексии?

Я приняла душ, стараясь привести в порядок не только свой внешний вид, но, если возможно, достичь хоть минимальной внутренней гармонии. Случившегося не исправишь, но это не значит, что… А тут я подумала, что это как раз и значит, что Сергея я не подозреваю ни в чем. У меня даже мыслей никаких нет на этот счет. Значит, остаются Артур и Лада. Господи, пусть только Сережа окажется ни при чем! Я вышла из ванной, приняв неожиданное решение, освобождавшее меня от дальнейших мук совести.

— Знаешь, — сказала я, усаживаясь на край кровати, где все еще лежал Сергей, — полагаю, теперь я должна просто отказаться от этого дела.

— Почему? — Он погладил меня по руке. — Из-за того, что с нами случилось? Но какая связь?

— Связь очевидна, Сережа, — вздохнула я. — Я нарушила кодекс чести. Это как у врачей клятва Гиппократа, как у монахов целибат…

— А, — понимающе кивнул он и улыбнулся. — Ты оказалась в постели с подозреваемым?

— Хуже, с клиентом! Меня могут лишить лицензии!

— А мы никому не скажем, — пообещал Сергей.

— Дело не в этом. Я просто не имею права вести расследование, да и смысла, если честно, не вижу. Я ничего не понимаю и не хочу понимать.

— Таня, это важно, — посерьезнев, проговорил Сергей. — Важно установить правду. Ты должна это сделать.

Замолчав, я закурила. Сергей тоже взял сигарету.

— Но я не могу, Сережа, потому что теперь ты мой любовник.

— Как мы можем исправить ситуацию? — спросил он, придвигаясь ко мне ближе. — Ну, мы можем что-то сделать, чтобы не менять наши отношения и чтобы ты могла с чистой совестью продолжать расследование?

Я задумалась. А если я задумалась, то означало, что Таня Иванова не так уж сильно изменилась, как может показаться.

— Значит, ты собрался писать заявление и отказываться от президентства? — уточнила я через несколько минут.

— Собрался, — подтвердил Сергей.

— Что ж, тогда я могу тебя не подозревать, если, конечно, у тебя не предвидится никакой другой выгоды, — добавила я многозначительно. — Если наоборот, скажи сразу, я ведь все равно узнаю.

— Никакой, честно. Если ты захочешь, я даже могу переехать из Москвы в Тарасов. Правда, пока только временно. — Он затушил сигарету и посмотрел на меня.

— Ага. — Я тоже притушила свою. — В таком случае я, пожалуй, продолжу расследование, если это так важно. Но нам придется скрывать наши отношения, чтобы избежать сплетен.

— Придется пойти на такую большую жертву, но только не сейчас! — проворковал Сергей и обнял меня.

— Нет! — решительно отстранилась я от него. — С этого момента я снова только сыщик. Не мучай меня, если хочешь, чтобы я довела это расследование.

— Но… — попытался было возразить Сергей.

— Никаких «но», Сережа, — еще решительней отвергла я его объятия, боясь, что если дам слабину, то опять на ближайшие часы напрочь забуду обо всех расследованиях, вместе взятых. — Нельзя смешивать работу и личные отношения, — учительским тоном проговорила я. — Это никогда не доводит до добра. Знаю по собственному опыту. Сейчас что-нибудь поедим, а потом я поеду: мне еще нужно заглянуть в одно место. Это важно. Только не обижайся. — Я погладила его по щеке, добавив уже мягче: — Лучше помоги мне, чтобы все это скорее закончилось.

— Как? — серьезно поинтересовался Сергей. — Скажи, что нужно делать.

— В данный момент просто отпустить меня. — Я встала с кровати и начала одеваться. — Кстати, Иван Иванович собирается обвинить Алекса в плагиате.

— Что? — Сергей даже подскочил. — Алекса?! Ничего глупее не слышал! Откуда ты это знаешь?

— От него самого. — Я сдержала улыбку, посмотрев на взъерошенного Сережу. — Я говорила, что для меня в этой истории есть темные пятна, и плагиат — одно из них. Именно это я и собираюсь выяснить в ближайшие дни. Буквально завтра.

— Что именно? Не скажешь?

— Нет, — улыбнулась я.

— Ты мне не доверяешь? — обиделся Сережа.

— Я думала, тебе известно, — ответила я, все еще улыбаясь, — что это не та категория вопросов, которые следует задавать сыщикам.

Подойдя к Сергею, я чмокнула его в губы и повторила:

— Я ужасно проголодалась. Ты идешь?

Он нехотя выбрался из постели и, натянув брюки, сел за стол. Мы перекусили, поболтали о каких-то пустяках, не касаясь темы расследования. Только один раз он спросил, прищурившись:

— Так кто же все-таки еще интересуется этим делом?

— Да так, один человек, — неопределенно откликнулась я. — Ну все, мне пора. Не отключай мобильный, я тебе позвоню.

— Буду ждать, — заверил он меня, проводил до дверей и поцеловал на прощание.

Многое в этой истории мне действительно было неясным, но самое, пожалуй, главное, что меня смущало, так это то, что я вообще взялась за это дело. Почему друзья Высотина так стремятся выяснить обстоятельства его самоубийства, раз уж полагают, что это было самоубийство? Ну мало ли из-за чего человек устал жить. Может, для него болезнь казалась страшнее, чем удавка? Может, нервы не выдержали? Да и вообще, расследовать самоубийство так же практически невозможно, как прыгать с самолета без парашюта. Вернее, прыгнуть-то можно, а вот на благополучное приземление рассчитывать не приходится. Мне тоже сейчас не приходилось рассчитывать на благополучный исход. Но уж с плагиатом-то я вполне могла разобраться и даже приготовилась к тому, что Высотин мог своровать стишок; по крайней мере, тогда бы можно было закрыть это дело, предположив, что именно боязнь стать парией в глазах коллег подтолкнула его к самоубийству. И меня даже не смущало проигранное в этом случае пари: уж с Григорьевым-то я как-нибудь разобралась бы. В общем, мне просто очень хотелось как можно скорее завершить дело. Но, увы, моим надеждам не суждено было сбыться.

* * *

Я позвонила Толику. Он оказался, как и обещал, на месте.

— Конечно, Таня, через пятнадцать минут буду в твоем распоряжении, — лаконично ответил патологоанатом.

— Отлично, встретимся у входа?

Я заказала такси и поехала к Толику. Конечно, время было не самое подходящее, как-никак десять часов вечера, но он дежурил, а я после «ужина» с Сергеем спать и вовсе не хотела. Словом, я вышла из машины у серого здания судмедэкспертизы и увидела под фонарем долговязую Толькину фигуру.

— Привет еще раз, — просиял он глазами из-под очков. — Выглядишь замечательно, хотя тебя явно что-то тревожит. Чем тебе может помочь твой скромный поклонник?

— Толя, — улыбнулась я и чмокнула его в колючую щеку, — ты как раз-то и можешь помочь. Я бы сказала — только ты один.

— Польщен! Зайдем ко мне?

Мы прошли темным коридором в его кабинет, как всегда, заваленный кучей бумаг, с зелеными стенами, оклеенными фотографиями собак и детей. Толя считал, что это расслабляет. Как у всякого патологоанатома, у него были свои странности.

— Так в чем дело? — Он сел за стол и сплел свои тонкие музыкальные пальцы.

— Толя, — я опустилась на стул напротив, — скажи, ты можешь узнать, как фамилия человека, который проводил судмедэкспертизу над телом некоего Алекса Высотина?

— Легко, — ухмыльнулся Толя. — Это я.

— Ты? — Я обомлела от удивления. На ловца, как говорится… — И что?

— Что? Выражайся, пожалуйста, яснее, — попросил он.

— Ну что ты можешь сказать как эксперт? Он сам того…

— Причина смерти — удушение электрическим шнуром, — беззаботно произнес Толик. — Суицид. Сам он, Танечка, сам. Можешь не сомневаться.

— Тогда взгляни сюда. — Я порылась в сумке и извлекла фотографии, врученные мне пару дней назад.

Толя поправил очки, взял фотографии и изучал их в течение нескольких, томительных для меня минут.

— А что тебя именно интересует? — пожал он плечами.

— Как это что? — ахнула я. — Разве ты не видишь у трупа на шее синяки?

— А ты, Таня, сама разве не увидела, что это два разных человека? Вот это Высотин, таким его привезли. Это было еще до вскрытия. — Он протянул мне две фотографии общего плана. — А вот это шея какого-то неизвестного субъекта.

— Что? — не поверила я своим ушам.

— Да посмотри сама! — терпеливо показал мне Толик. — Вот тут ясно видно, что эта шея чужая. — Он положил фотографии рядом, чтобы я могла сравнить.

Я внимательно всмотрелась. Пожалуй, Толик был прав: шея, на которой ясно отпечатались синяки, была толще, след от удавки — шире, да и принадлежала она, наверное, более пожилому человеку. Правда, это я разглядела только сейчас, после подсказки. Чему ж удивляться, если я раньше на это и внимания не обратила. И все-таки как я этого не заметила?

— Интересно, кто делал снимки? — спросил меня Толя. — Ведь фотографировали-то у нас.

— Тебе лучше знать, Толя, — ответила я. Потом помолчала и, испытующе глядя ему в глаза, спросила: — А у вас не работает такой человек-шкаф с украинским акцентом?

— Шкаф? — усмехнулся Толик, потом перевел взгляд за окно и поинтересовался, кивнув туда: — Не этот ли?

Я осторожно выглянула: по двору наискосок шел уже знакомый мне субъект, который ранее представился Толькиным коллегой.

— Он самый!

— Санитар, — небрежно бросил Толик. — Значит, это он тебе снимочки принес?

— Он, да еще и твоим коллегой назвался, — вздохнула я. — И сразу он мне странным показался.

— Да, Таня, лажанулась ты, — беззлобно хохотнул Толик. — Ну ничего, бывает. Ты хоть знаешь, зачем он тебе голову дурит?

— В том-то и штука, что даже не догадываюсь, — мрачно проговорила я. — Мало того, что со снимками так… так он еще и фамилию мертвеца зачем-то другую назвал, мол, какой-то Колесников.

— Ладно, не хмурься, — посоветовал Толик. — Давай спиртику махнем?

— Нельзя, у меня сейчас не тот настрой, — отказалась я. — И потом, с санитаром надо побеседовать. Он увольняться не собирается?

— Нет вроде, но я уточню, — пообещал Толя.

— Я завтра заеду, — проговорила я, посмотрев на часы. — А сейчас пойду-ка я до дому, ты извини. Спасибо за помощь.

— Да уж, есть за что, — отозвался Толик. — Небось рухнула вся великолепно выстроенная версия?

— Что-то вроде того. — Я встала. — Ты завтра здесь?

— Здесь, и даже согласен оказать тебе всяческую помощь.

— Ты настоящий друг. Пока.

— Пока.

Я вышла из здания в совершенно подавленном состоянии. Допрос санитара требовал сил, которых у меня сейчас не было, поэтому я дала слабину, надеясь, что никуда он от меня не денется. Да даже если и денется, невелика потеря. Наверняка у него есть заказчик. Поэтому следовало придумать способ, чтобы расколоть этакого Франкенштейна. Я подозревала, что и здесь не обошлось без того самого «кого-то», кого я еще не знала. А для того, чтобы узнать этого «кого-то», нужно было еще многое выяснить, в том числе и насчет плагиата. Может, тогда что-нибудь прояснится.

В данный момент я пребывала в состоянии, близком к истерике. Чувство, что меня используют, появившееся после Толькиных слов о фотографиях и о личности самого заказчика-«патологоанатома», меня не покидало, но понять замысел злодея я не могла. Это напрягало больше всего. Зачем нужно было приносить мне фальшивые фотки и называть фальшивую фамилию? Зачем нужно было создавать иллюзию, что речь идет о двух разных людях? И как я могла купиться на такую чушь? Вот, казалось бы, аналогии на поверхности, и я даже что-то такое начала подозревать, но… Следовало признать, я лажанулась и сейчас предавалась понятным приступам рефлексии, чувствуя, что тут мой ум столкнулся с проблемой, которая была ему абсолютно не по силам, по крайней мере на данной стадии. Теперь приходилось надеяться на разговор с друзьями.

По дороге к остановке я свернула в какой-то дворик и, оккупировав лавочку, закурила, пытаясь обрести почву под ногами при помощи простого перечисления известных мне фактов. Итак, мы имеем смерть известного поэта. Причем это — самоубийство, на которое его кто-то подтолкнул, если исходить из умозаключений Сергея, которые я, признаться, разделяла. Кому могла быть выгодна смерть поэта? Например, критику Григорьеву в тандеме с поэтом Бондаренко. С ним мне еще предстояло познакомиться завтра. В общем, нельзя скидывать со счетов это молодое дарование. Ему-то вся эта история с плагиатом явно пойдет на пользу. А что собой представляет критик? Может, это он всем и рулит? Но какая ему выгода? Личная месть? Поставить галочку и узнать, не случалось ли между Высотиным и Григорьевым лет пятнадцать назад какой-нибудь распри. Высотин был президентом какого-то фонда. Кто автоматически становится преемником, я знаю, а вот кто, например, станет преемником, если Сергей откажется? И почему отказывается Сергей? Только ли потому, о чем сказал мне? Ну, допустим. Но ведь тот, кто станет на самом деле преемником, тоже автоматически вносится в список подозреваемых. Что еще? Выяснить, какие были у покойного отношения с женой. Версия разбитой любовной лодки тоже имеет право на существование. А пока мне что-то не до конца ясно, как все они жили-поживали. Шантаж, кстати, еще одна возможность. Но за что и кто — это другой вопрос. Еще мотивы?

В общем, кое-какие мысли бродили в моей голове, но при этом из всех умозаключений неприятно выбивалась история с лжепрозектором и лжеубийством. Кому-то нужно было пустить меня по ложному следу. Убедить в том, что совершено убийство. Но кому? И при чем здесь вообще я? Может, кто-то узнал, что друзья решили нанять меня для расследования, и захотел сбить с толку? Но тогда зачем нужна была другая фамилия? К чему этот туман?

Я докурила сигарету, поставила мысленно еще одну галочку и пошла к остановке. Вот, блин, вляпалась! Я тормознула попутку, которая довезла меня до моего дома. Назавтра предстояла поездка к молодому дарованию вместе с Иваном Ивановичем.

Глава 5

На следующее утро мы с Григорьевым на взятой напрокат машине поехали в маленький городишко, расположенный на территории нашей области. Критик был неприлично весел, предчувствуя свою победу в споре, а я была почти до такого же неприличия рассеянна. Рассеянность моя объяснялась тем, что я до полуночи читала биографию Маяковского. Мне просто хотелось понять, что привело его к решению покончить с собой. Благодаря последней экспертизе никто не сомневался — смерть поэта была самоубийством. Мой вывод был прост: любовная лодка действительно разбилась о быт, причем в тот самый момент, когда у поэта начался кризис среднего возраста.

— Ну что, Танечка, — вывел меня из задумчивости скрипучий голос спутника, — вы все еще надеетесь выиграть пари?

— Знаете, Иван Иванович, как это ни странно, но надеюсь, — ответила я с очаровательной улыбкой, вовремя вспомнив, что с ним я играю роль этакой эмансипированной лентяйки, которая от нечего делать интересуется поэзией и поэтами.

— Что же, боюсь вас разочаровывать, но меньше чем через полчаса, — проговорил он при въезде в городишко, — вы поймете всю тщетность ваших надежд.

— Откуда такая уверенность? — лениво поинтересовалась я.

— О, Танечка, я не первый год общаюсь с поэтами и очень хорошо знаю, на что способны эти, — он злобненько хохотнул, — моральные уродцы. Знаете ли вы, например, что слишком многие пииты завистливы до неприличия? Измельчали они, мало среди них колоссов, а те, что есть, все на глиняных ногах, вот как Высотин, царствие ему небесное!

— За что ж вы их этак безжалостно? — протянула я тем же равнодушным тоном.

— За тщеславие, Танечка. Тщеславие — вот их ахиллесова пята. Вот уж кто ради красного словца не пожалеет и отца, да и себя, кстати, тоже. Все напоказ, все на публику — и жизнь, как говорится, и слезы, и любовь. И даже смерть.

— Странно, — заметила я, — а я всегда думала, что так можно отозваться только о бульварных журналистах, но о поэтах… Мне кажется, вы несправедливы, Иван Иванович.

— Полагаете? — хитро глянул на меня Григорьев. — Что же, nulla regula sine exception, или, как говорится, нет правила без исключения.

— Благодарю за перевод, — не без язвительности ответила я.

Григорьев хитро улыбнулся и продолжил:

— Однако если вернуться к Высотину, то, надеюсь, вы не думаете, что он и есть то самое exception?

— Вот уж хватит! — отрезала я, устав от его болтовни. — Разве вы не знаете, что de mortus aut bene, aut nihil? Или, как говорится, — продолжила я саркастично, — о мертвых или хорошо, или ничего?

— А вы язва, Танечка, — ласково пожурил меня Григорьев, прежде чем рассмеяться неприятным скрипучим смехом.

— А вы циник, Иван Иванович, — в том же тоне ответила я.

Однако мне подумалось, что о смерти Высотина критик наверняка знает больше остальных. Или уж, по крайней мере, что-то он точно знает, иначе к чему бы все эти намеки? Впрочем, я не торопилась с выяснением, полагая, что не за горами то время, когда Иван Иванович сам с удовольствием мне все расскажет. Ведь потащил же он меня к этому Антону Бондаренко. И потом, у господина критика, судя по всему, была та же ахиллесова пята, что и у поэтов, если исходить из его версии. Тщеславие, тщеславие…

Мы подъехали к кирпичному домику, скрытому зеленым забором. Иван Иванович притормозил и, жутко скалясь, а это, как я уже заметила, являлось не чем иным, как дружеской улыбкой, заявил, что нам сюда. Я вышла из машины после того, как он галантно открыл передо мной дверцу, и последовала за своим гидом к дому. Калитка оказалась открытой, а двор был непривычно для частных домов пуст: ни курочки, ни даже собачки. Мы поднялись по крутым ступенькам крыльца, и Григорьев постучал кулаком в крашенную ядовито-коричневой краской дверь. Не дожидаясь ответа, он распахнул ее и поманил меня за собой. Складывалось впечатление, что Иван Иванович здесь бывал и раньше. Тогда зачем нужно было стучать? Я пожала плечами и шагнула в темные сени, а затем и в комнату, обставленную скудно и совсем по-деревенски — с печью, железной кроватью, столом и умывальником.

— Добрый день! — жизнерадостно просипел Григорьев кому-то, скрытому в другой комнате, отделенной от нас цветастой занавеской. — Антон, ты дома?

— Иду, — ответил тот как-то уж чересчур неохотно и появился в дверном проеме.

На первый взгляд ему можно было дать и двадцать, и тридцать лет. Этакий приятно-пухлый Илюша Обломов со смазливой бледной физиономией, на которой ярко выделялись детские губы и синие глаза. Пепельные волосы и трехдневная густая щетина на кругленьких щеках дополняли его образ. Он посмотрел на нас равнодушно, потом выдавил из себя:

— Здрасьте, проходите, — и показал на кровать.

— Вот, — суетливо засипел Григорьев, — приехал, как и обещал. По поводу стишка.

— Я понял, — поджал губы Антон и присел на табурет у стола.

Я осторожно опустилась на край кровати и впервые, пожалуй, ощутила, что происходящее как-то странно напоминает спектакль, в котором я выступаю в роли зрителя. Да, тогда эта мысль мелькнула впервые. Впрочем, я ее тут же прогнала и сосредоточилась на наблюдении. А понаблюдать было за чем. В том, что Григорьев здесь не впервые, я уже не сомневалась.

— Ну, Антон, давай рассказывай, — подсказал Григорьев.

— А что рассказывать? — вяло поинтересовался тот. — Вы же…

— Как все было, — сверкнул глазами Иван Иванович, не давая Антону высказаться.

— Хорошо, — вздохнул парень тяжело и обреченно. Потом посмотрел на меня и начал: — С полгода назад я отправил Высотину дюжины две стихотворений. Хотел узнать его мнение, ну и вообще… Высотин ответил мне, что стихи сырые, что я и сам, в общем-то, знал, потому что пишу всего-то какой-нибудь год… — Снова пауза. — В общем, посоветовал не бросать это занятие и пожелал успехов. Потом знакомые предложили выбрать троечку стихов в их газету. Я выбрал, их напечатали… — Антон опять замолчал. — А потом выяснилось, что Высотин одно из моих стихотворений напечатал в своем сборнике, поменяв только последнюю строку. Вот и все.

— Вот видите, Танечка? — как-то злорадно заявил Григорьев.

Я, честно говоря, ничего не видела, кроме парня, которого заставили рассказать всю эту чушь. Не поверила я ни на грамм, и снова вернулось неприятное ощущение, что все это какой-то фарс. Однако я кивнула Ивану Ивановичу, а потом спросила у Антона:

— У вас сохранилось письмо Высотина?

Антон как-то странно на меня посмотрел, потом глянул на Григорьева и пожал плечами:

— Ну, сохранилось…

— А можно на него взглянуть? — попросила я.

Антон получил слабый кивок от Ивана Ивановича и тяжело поднялся с табуретки. Через пару минут он принес мне из второй комнаты конверт. Я достала из него лист бумаги, исписанный мелким почерком. Антон не обманывал: Высотин, если, конечно, письмо было написано им, советовал не бросать поэзию, но при этом говорил, что стихи еще слишком слабы для напечатания, называя их дневниковыми записями. Я пробежала письмо глазами и отметила, что текст как-то странно обрывается на фразе: «Вот все, что могу сейчас сказать». Ни тебе «до свидания», ни тебе «с уважением»… В общем, у меня появилось подозрение, что было в этом письме что-то еще. Однако я промолчала, предположив, что вряд ли Антон откроет мне эту маленькую тайну в присутствии Григорьева. Я посмотрела на дату отправления и сделала вид, что осталась совершенно удовлетворена: иногда полезно изобразить дурочку.

— Что же, Иван Иванович, вы, пожалуй, правы… Но, — я улыбнулась. — Антон, не сочтите меня назойливой, если я еще поинтересуюсь и подборкой, которую вы отправляли Высотину.

— Конечно, — пожал плечами Антон и снова исчез в другой комнате.

Через минуту он вернулся с папкой перепечатанных на машинке стихов. Я пролистала их, обнаружила знакомое стихотворение, под которым стояла дата, свидетельствующая о том, что было оно написано аж восемь месяцев назад. Затем просмотрела остальные, пару даже прочла, решив, что Высотин был прав — стишки страшно похожи на дневниковые записи, и вернула папку хозяину.

— У вас пишущая машинка? — уточнила я.

— Да, — ответил Антон.

— И что вы намерены делать? Доказывать свое авторство?

— Ну… — Антон беспомощно посмотрел на Григорьева.

— Ну, конечно, Танечка! — ответил за поэта критик. — Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы доказать авторство этого стихотворения.

— Конечно, конечно, — проговорила я, сделав вид, что совершенно убеждена в его правоте. — А вы, Иван Иванович, стало быть, видели все это? И письмо, и папку?

— Конечно, видел! — всплеснул критик сухонькими ручками. — Неужели вы думаете, я приехал сюда, чтобы только посмотреть на это?

— Тогда зачем?

— Ну, у меня как раз дело к Антону насчет процесса… — многозначительно проговорил Григорьев.

— Что ж, не буду мешать. Пойду покурю на улице. Спасибо, Антон. — Я поднялась с кровати и протянула ему руку: — Надеюсь, справедливость восторжествует.

— Да, да, — растерянно пробормотал молодой поэт.

Я вышла на крыльцо и закурила. Требовалось подвести итоги и сделать выводы. Итак, ощущение, что меня притащили сюда специально, только окрепло. Но кому и зачем это понадобилось? В этом следовало разобраться. Я не привыкла, когда меня используют в своих целях, да еще втемную. Но сейчас важнее другое — письмо, в котором явно недостает страницы. Что на этой странице было написано? Стихотворение, вложенное в папку среди прочих, меня, конечно, ничуть не убедило. Я не видела причины, по которой Антон не мог напечатать его позже и вложить в эту папку. И потом, как-то уж оно особенно выделялось среди прочих сусально-слезливых стишков. Почему Антон скрытничает? Уж наверняка не обошлось тут без критика Григорьева. А зачем это критику? Уж наверняка кто-то платит за эту фальсификацию. Кто? Уж наверняка тот, кто платил ему и раньше и, вполне возможно, довел Высотина до самоубийства и теперь зачем-то срежиссировал сцену, зрителем которой я стала. Кто же этот таинственный «кто-то»? И какая ему от всего этого выгода? Вывод — отыскать этого таинственного «кого-то» для того, чтобы навестить Антона без провожатых и поговорить с родственниками и знакомыми Высотина. Я докурила сигарету, и тут из дома вышел Григорьев.

— Ну что, кто выиграл пари? — хитро прищурился он.

— Полагаю, ясно без слов, — ответила я, задаваясь только одним вопросом: неужели я произвожу впечатление человека, которого так легко провести? — Едем в город?

— Конечно, — ухмыльнулся Григорьев. — Надеюсь, вы помните об условиях нашего спора?

— Помню, Иван Иванович, — заверила я, улыбнувшись. — Только прошу вас об отсрочке всего лишь на двадцать четыре часа. У меня сейчас срочные дела.

Григорьев поморщился.

— И почему это женщины никогда не хотят держать данного слова? — капризно просипел он.

— Я не отказываюсь от своего слова, — холодней, чем следовало бы, парировала я, — а всего лишь прошу об отсрочке. Завтра в это же время, то есть в тринадцать часов, я буду у вас.

— Ловлю на слове, — двусмысленно проговорил Григорьев.

— В этом нет нужды, — откликнулась я.

На обратном пути мы большей частью молчали, погруженные каждый в свои мысли. Я прикидывала, с кем в первую очередь следует встретиться и о чем спрашивать, да и что теперь вообще делать. Иван Иванович, должно быть, строил планы мести мне, а может, и покойному. При въезде в город я попросила его остановиться, потому что захотелось поговорить с ним по душам, то есть спросить его напрямую, кто же все-таки заказывал ему статьи. Иван Иванович, решив, видимо, что я передумала насчет нашего с ним спора, остановился и, заглушив мотор, повернулся ко мне с самым забавным видом.

— Иван Иванович, — вздохнув и закурив, сказала я, — ситуация такая… — Я даже глазки потупила, мол, вот как неудобненько получается, но ничего, мол, поделать не могу. — Понимаете, ко мне тут с просьбой одной обратились, и только вы сможете мне помочь…

— В чем дело? — подняв кустистые брови, спросил он. — Говорите, Таня, должно быть, дело немаловажное, раз вам так неприятно о нем говорить.

— Неприятно это даже не то слово, — снова вздохнула я. — Понимаете, бывший друг Высотина, знавший его еще по школе, узнал о том, что случилось. А поскольку мы с ним знакомы и поскольку он узнал от меня, что я знакома с вами… Словом, Иван Иванович, давайте уж начистоту! Скажите, вы ведь его видели одним из последних. Он что, вел себя как-то странно?

Григорьев помолчал, а потом сказал:

— В общем-то, Танечка, вел он себя действительно необычно, но я бы ни за что не решил, что он задумал покончить с собой. Мы действительно виделись с ним накануне его смерти. То есть я был у него буквально вечером, часов в восемь. Признаться, я зашел сказать о том, что у меня есть кое-какие доказательства, и честно предупредил, чтобы он готовился к моей будущей разгромной статье.

— А он? — тоскливо глянув на Ивана Ивановича, спросила я.

— А он? — Григорьев усмехнулся. — Ему это было не впервой. Плечами пожал, пошутил, сказал, мол, валяй.

— То есть получается, что на самом деле его это даже не огорчило? — уточнила я.

— Да с чего вы вообще, милая моя, взяли, что его огорчали мои статьи? — с искренним недоумением спросил Иван Иванович. — Я ведь, кажется, говорил вам уже, для Алекса это была очень выгодная реклама. Может быть, благодаря моим разгромным статьям он так хорошо и держался на плаву, — как-то по-хитрому заметил критик.

— Значит, он не мог после вашей с ним встречи расстроиться так, чтобы… — не унималась я.

— Глупости какие! — фыркнул Григорьев. — Если уж вам так интересно, почему он решил петлю на шею накинуть, так я вам скажу свое мнение. Уж если что и послужило причиной, то, поверьте, искать надо в другом месте. Скажем, в его личной жизни искать. А насчет статей, это вы бросьте! Алекс никогда не принадлежал к людям, которые из-за этого в истерики впадают. Он действительно понимал свою выгоду.

— И вам так-таки этих статей никто не заказывал? — кокетливо напомнила я.

— Ну, может, и заказывал, — улыбнулся в ответ Иван Иванович.

Он хитро сверкнул на меня глазами, завел мотор и тронул машину с места с таким видом, что, мол, теперь, милая, додумывай и догадывайся сама. И я, конечно, догадалась. Но вот только одно не давало мне покоя. Кто-то ведь же хотел из самоубийства сделать убийство и кого-то подставить. Может, этого человека и должна была найти частный детектив Таня Иванова? Но раз уж убийства не было, то что теперь делать мне? Искать? Но кого?

Я подавила тяжелый вздох и отвернулась к окну.

— Куда вам? — спросил меня Григорьев.

— В центре высадите, — попросила его я.

Григорьев, напомнив о том, что будет ожидать меня завтра, остановил машину. Я одарила его многообещающей улыбкой и вышла из салона.

* * *

По дороге домой мне пришла в голову идея. Поскольку я ничего не понимала, что случилось на самом деле, и было как-то уж слишком много неясного, темного и непонятного, то подумала о том, чтобы попробовать раскрутить ситуацию в обратную сторону. Таким образом, я надеялась хоть в чем-то разобраться.

Я завернула в ближайший дворик и, сев на самую дальнюю лавочку, закурила.

Итак, известному поэту, президенту фонда, кто-то объявляет войну в прессе, причем «война» эта ему и самому выгодна в качестве бесплатной рекламы. Этот кто-то узнает о письме, написанном известным поэтом поэту неизвестному. Затем этот кто-то находит поэта неизвестного и предлагает напечатать его стихи. Знал ли этот кто-то о пробе пера, о том, что то самое стихотворение, написанное в послании мальчику, будет им слегка переработано? Наверное, знал.

А дальше у мальчика появляются «знакомые», которые предлагают ему напечатать несколько стишков в одной газетке. И мальчик среди прочих выбирает именно тот самый стишок, который и является камнем преткновения. Причем газетка выходит немного раньше, чем готовящийся сборник стихов поэта известного, в котором напечатано и то самое стихотворение. А после этого кто-то, воюющий с поэтом известным, посредством критика, подкупает мальчишку, чтобы обвинить известного поэта в плагиате. Но что же делает известный поэт? Он просто кончает жизнь самоубийством, вместо того чтобы пытаться каким-то образом отстоять свое честное имя. По всей видимости, тот, кто воевал с поэтом, такой вариант тоже предусмотрел, иначе откуда же тогда на следующий же день взялся патологоанатом с фальшивыми снимками и предложил мне заняться расследованием лжеубийства? Какую цель преследует этот неизвестный?

Может, его цель — Сергей, ведь у него был мотив — то самое президентство? Тогда логичнее всего было бы предположить, что воинственный кто-то — это Артур. Он мне и намекал, что дело тут не только в президентстве, но и в Ладе.

А что, если цель — Артур? Вот Пантелеев, например, говорил мне, что у самого Артура могла быть выгода — та же самая Лада.

Я выкинула окурок и нахмурилась. Все правильно, как говорится, все сходится. Но как же найти этого таинственного «кого-то», кому на самом деле выгодна нынешняя ситуация. Может быть, это сама Лада?

Нужно было срочно предпринять какой-то важный шаг, который бы показал этому неизвестному злоумышленнику, что идет все далеко не так, как он планировал, что все вот-вот выйдет у него из-под контроля. Надо было сделать что-то, что вынудило бы его каким-то образом объявить себя. Надо было его спровоцировать.

Обдумыванием этого немаловажного вопроса я и занялась, когда направилась к остановке.

Ничего более оригинального, чем просто позвонить возможным подозреваемым, я так и не придумала, к своему стыду. Собственно, это я и сделала, когда вернулась домой. Я позвонила Сергею. Он взял трубку, и я сразу ему сказала:

— Сережа, это Татьяна. Знаешь, а ведь у меня появились сведения о том, что именно ты заказывал Григорьеву статьи.

На том конце провода повисло напряженное молчание. Интересненько!..

— Сергей, ты меня слышишь? — позвала я.

— Слышу, — буркнул он. — Но лучше бы, наверное, не слышал!

— Ничего сказать мне не хочешь? — спросила его я.

— А ты думаешь, что я пришел бы к тебе с таким вот делом, если бы сам и заказывал эти чертовы статьи?!

— Случались и такие истории, — заметила я.

— Не знаю, что там у тебя еще случалось, но уж ко мне это явно не имеет никакого отношения!

— Уверен? — провокационно поинтересовалась я.

— Уверен в другом, — процедил Сергей сквозь зубы. — Можешь сказать ему, что я даже не удивлен. Я так и знал, что Артур… — Выплюнув последнее слово, он прервал сам себя на полуслове и добавил: — Можешь думать что угодно!

Сергей отключил мобильный.

Славно! Кто у нас следующий? Следующим был Артур. Я набрала его номерок.

— Артур, это Татьяна Иванова, — представилась я. — У меня появилась информация о том, что именно ты заказывал одному критику разгромные статьи о стихах Высотина.

— Что?! — ахнул Артур. — Таня, это просто какой-то бред! Повтори, что ты сказала!

— Ты прекрасно слышал, — заметила я. — Как думаешь отмазываться?

— Да не собираюсь я отмазываться! — вспылил мой собеседник. — Чушь все это полная! И я даже знаю, кто тебе такую чушь мог сказать! Белостокову передай, что я не удивлен! — зло проговорил он. — Я всегда знал, что только такого от него и можно ожидать!

«Чудненько», — сказала я себе, пока Артур злобно сопел в трубку. Он в отличие от Сергея не решался прерывать разговор.

— А почему ты решил, что я узнала об этом от Сергея? — спросила я.

— Таня, ну уж совсем-то дурака из меня не делай! — рявкнул Артур. — Больше никому бы такое просто в голову не пришло! Ладно, пока!

— Пока, — запоздало сказала я, когда в трубке уже послышались короткие гудки.

Но это было не все. Оставались еще Пантелеев и сама Лада, которая и вовсе являлась для меня до сих пор этакой темной лошадкой. Все только и делали, что ссылались на нее, но при этом ничего конкретного не говорили. Сначала я позвонила в гостиницу и попросила к телефону Игоря Владимировича, так как у меня не было номера его сотового. На врученной же визитке значились только рабочий и домашний телефоны — оба московские.

Через минуту меня соединили с его номером, и я услышала в трубке спокойный приятный мужской голос. Мне не хотелось высказывать Игорю Владимировичу все те обвинения, которые я уже изложила Сергею и Артуру, но ничего другого в голову не приходило. Если уж провоцировать, то всех, чтобы никому не было обидно.

— Игорь Владимирович, простите, что беспокою, — проговорила я. — Тут вот дело какое… Помните, мы говорили о критике и о заказных статьях?

— Конечно, помню, — согласился он.

— Так вот, у меня есть сведения, что именно вы заказывали ему эти самые статьи… — промолвила я и замолчала, ожидая очередного всплеска эмоций.

Но всплеска не последовало. На другом конце провода помолчали, а потом я услышала точно такой же, как минуту назад, ровный и спокойный голос:

— Таня, это очень глупый розыгрыш.

— Это не розыгрыш, — возразила я с некоторым сожалением и не без угрызений совести.

— Это розыгрыш, Татьяна, — упрямо повторил Пантелеев. — Потому что у меня не было и не могло быть на этот счет подобных мыслей. Вы зря заключили, что я мог мстить Алексу за ту стародавнюю историю с аварией. — Он вздохнул. — Но это ваша работа, не доверять всем и вся вокруг, а потому я вас даже понимаю. Если это все, то, извините, я занят.

— Все, — только и сказала я, чувствуя себя ужасно глупо.

Вот так потыкал носом в лужу, нечего сказать! И ведь как интеллигентно потыкал! Ничего ведь обидного и не сказал, но поставил на место. Молодец. Уважаю таких людей.

Последней оставалась Лада. Нужно позвонить ей, и план-минимум на сегодня можно будет считать выполненным. Я снова позвонила в гостиницу, на сей раз попросив соединить меня с Ладой.

— Слушаю, — сказала она так тихо и так печально, что мне, все еще не остывшей от разговора с предыдущими моими подозреваемыми, снова стало неловко. Но я все-таки представилась и ляпнула то, что собиралась. Сделала, так сказать, свое грязное дело.

— Лада, — сказала я. — Я, конечно, понимаю, что это не телефонный разговор, но я узнала кое-что… Это дело просто не терпит отлагательств.

— Понимаю, — проговорила она. — Слушаю.

— Будем считать, что с предисловием покончено, поэтому все говорю как есть. У меня появились сведения, — в очередной раз блефовала я, — что вы заказывали одному критику статьи о стихах вашего мужа.

— Нет, Татьяна, — немного помолчав, проговорила Лада. — Вас неправильно информировали. Статьи действительно были заказными, но только в роли заказчика выступала не я.

— В таком случае, — вымолвила я, — может быть, вам известно, кто на самом деле заказывал статьи?

— Может быть, — сказала Лада. — Может быть, мне действительно это известно, но, полагаю, это не единственный вопрос, который вам хотелось бы со мной обсудить…

— Вы правы, — вставила я ожидаемую от меня фразу.

— Поэтому вам, наверное, лучше приехать, — предложила Лада.

— Хорошо, я приеду, но только попозже, вы не против?

— Нисколько, — заверила она меня. — Приезжайте в любое удобное для вас время, Таня. Не бойтесь меня побеспокоить, я все равно не могу спать, — совсем уж тихо добавила она. — Тогда и поговорим.

— Отлично, — сказала я.

На том мы и попрощались.

Интересно, конечно, насколько разной может быть реакция людей. Еще интересней, что же сообщит мне Лада? И уж куда интересней, что произойдет дальше. Ну, если все-таки предположить, что кто-то из этих четверых действительно причастен к трагедии, случившейся с Высотиным? То этот человек просто должен каким-то образом себя проявить. Он не сможет сидеть сложа руки, ведь всем четверым я вполне определенно дала понять, что подобралась слишком близко к разгадке. Пусть это блеф, пусть даже человек это понимает. Но ведь он точно так же должен понимать и другое, что если я пока блефую, то это все равно означает, что в моей гениальной голове уже созревает кое-какой план.

Словом, посмотрю, как развернутся события. А пока поеду-ка навещу Антона без свидетелей, как и собиралась.

* * *

Я переоделась, поела, выкурила сигарету и поехала к молодому поэту. К его дому я прибыла, когда наступили сумерки. Свет в окнах горел. Я вошла во двор и точно так же, как минувшим утром сделал Иван Иванович, постучала кулаком по двери. Затем, не дождавшись ответа, вошла в сени, а потом и в комнату.

В комнате меня встретила милая старушка, которая месила тесто. Она удивленно уставилась на меня, когда я бесцеремонно ввалилась к ней в дом.

— Здрасьте, — проговорила я.

— Здрасьте, а вы кто? — Старушка вытерла руки фартуком и прислонилась к столу.

— Я? Я, понимаете ли, к Антону, — выдала я.

— Так его нет дома, он на работе, — ответила мне бабулька.

— А где он работает, не подскажете? — Я улыбнулась для приличия.

— В магазине, охранником, — пояснила старушка.

— Понятно, — протянула я. — Получается, что он работает ночным охранником?

— Ночным, ночным, — согласилась она. — А вы-то кто будете?

— Я из газеты, — зачем-то соврала я. — Меня Таней зовут. А вы мама Антона?

— Нет, что ты, милая, какая ж я ему мама! — с укором произнесла старушка. — Я ему бабушка. — Она слегка замешкалась, а потом все-таки представилась: — Мария Николаевна.

— Очень приятно.

— Да ты присаживайся, если из газеты. Небось опять Антошкины стишки пропечатать хотите? — Ее морщинистое лицо перекосилось.

— Да, как раз насчет стихов, — не решилась я разочаровывать Марию Николаевну. — Но мы еще хотели статью о нем написать. Может, вы согласитесь рассказать о своем внуке?

— Да неужели откажу? — ахнула бабуля. — Ты присаживайся, дочка, чайку попей. Снимай свою куртку.

— Спасибо. — Я послушалась бабушку и разделась.

— Ты туда, в горницу, проходи, я сейчас.

Я прошла в другую комнату гораздо больших размеров. Здесь был и хороший телевизор, и музыкальный центр. Правда, что касается мебели, то и шкаф, и диван, и круглый стол посередине — все они были, должно быть, если не бабулиными ровесниками, то уж точно Антошиными. На стенах в рамочках висели фотографии — лучшие рассказчики людской жизни. Я увлеченно разглядывала снимки.

— Это вот я с мужем-покойником, — входя в комнату, поведала мне Мария Николаевна. — А это вот дочка моя, Наташа, — Антошкина мамка.

— А где же она? — спросила я, разглядывая черно-белое фотографию привлекательной женщины.

— При родах умерла, — скучным голосом сказала хозяйка.

— Простите, — пробормотала я. — А как же отец Антона?

— Ну его! — махнула рукой бабушка и засуетилась у стола. — Наташка после школы в город поехала поступать. Там вот с ним и сошлась. А осенью вернулась. Он, значит, уехал, а она с пузом осталась.

— Вот как. А вы его никогда не видели? И Антон?

— Видели, как же! — Мария Николаевна села за стол и подперла по-бабьи щеку рукой. — Приезжал месяца два назад… В Москве тоже, значит, стихи пишет. Вот деньгами решил помочь. Только Антон не взял, так тот вместо этого технику приволок. — Она кивнула на телевизор и музыкальный центр.

— А его имя Алекс Высотин? — с грустной улыбкой спросила я.

— Высотин, Высотин. Только его Сашкой зовут, а не каким-то там Алексом, — подтвердила Мария Николаевна. — Да ты садись, дочка, садись.

«Что же, — подумала я, присаживаясь у стола, — кое-что проясняется. По крайней мере, не нужно искать таинственного сына. Но что же это? Неужели Антон так молод?»

— А сколько лет вашему внуку сейчас?

— Двадцать третий год пошел, — сморщилась в гордой улыбке Мария Николаевна. — В армии уже отслужил и техникум окончил. Вот, правда, стихи взялся писать, но это ничего, это тоже неплохо, если стихи-то хорошие. Ты как считаешь?

— Согласна, — кивнула я. — Значит, все эти годы Антон с вами жил?

— А с кем же еще? Вот мы с дедом его и воспитывали. Ничего, слава богу, воспитали. — Она вздохнула.

— А как же тогда его отец нашел? — осторожненько поинтересовалась я.

— Так это Антошка сам его сыскал, — вполне живо отреагировала бабуля. Может быть, история с поисками отца относилась к тем, которые никогда не устают рассказывать, хотя я, конечно, была уверена, что рассказывается она далеко не в первый и, скорее всего, не в последний раз. Но я слушала очень внимательно. — Когда стихи писать стал, так вот и начал спрашивать, кем отец был. Потом он куда-то в город ездил, а после уж письмо написал ему. Так, мол, и так, прочитайте стихи и скажите, передалось ли мне что от вас.

— И что же?

— Тот сначала ответ прислал, что писать Антону надо и надо ему в Москве в институт поступать, а после уж и сам пожаловал. Обещал пристроить следующим летом.

Мария Николаевна вела себя так, будто не знала о смерти Высотина, и я не осмеливалась, если честно, ее разочаровывать. Она так гордилась своим внуком, что жаль было лишать ее надежды о столичной судьбе молодого человека.

— Понятно. Стихи у Антона действительно хорошие. А то, что он сын известного поэта, ему это только на пользу пойдет, — сказала я и замолчала.

Появился еще один вариант, правда, почти сразу я его отвергла. Если Алекс сам хотел помочь своему сыну, то, скорее всего, Антон больше терял с его смертью, чем приобретал. В любом случае я узнала немаловажную деталь. Нужно было поскорее встретиться с самим Антоном.

Мы попили с Марией Николаевной чаю, продолжая нахваливать Антона дуэтом, а потом я узнала адрес магазина, где он работал, и, сердечно распрощавшись со старушкой, поехала туда.

— Здравствуй, Антон, — сказала я, войдя в освещенное помещение круглосуточного магазинчика, где не было ни одного покупателя, а только полусонная продавщица сидела за прилавком.

Антон посмотрел на меня тем же долгим и равнодушным взглядом.

— Надеюсь, ты меня узнал и расскажешь, что там на самом деле вышло с твоим стихотворением? Твое оно или твоего отца?

— Я сразу подумал, что вы все узнаете, — усмехнулся Антон, и глаза у него мгновенно прояснились. Да и сам он словно бы встрепенулся, теперь ничем не напоминая Илюшу Обломова, каким показался мне еще сегодня днем. — Читал про вас статью. Пойдемте покурим?

— Пойдемте, — улыбнулась я.

— Ира, я на крыльце покурю, — предупредил он продавщицу.

— Ладно, — ответила та, смерив меня таким взглядом, каким и умеют смотреть только равнодушно-сонные продавцы.

Мы с Антоном вышли из магазина.

— Татьяна Александровна, — все с той же усмешкой заговорил Антон, когда мы закурили, — вы полагаете, что это я стишок украл?

— Честно? Полагаю, что ты, — ответила я.

— Нет, не крали ни я, ни отец. Все было иначе.

— Может, расскажешь?

— Может, — вздохнул он. — Только сначала объясню, почему хочу рассказать.

— Отлично, я тебя внимательно слушаю.

— Конечно, я сегодня перед вами весь этот спектакль разыграл. Вы-то поняли, что это был спектакль?

— Если бы не поняла, — улыбнулась я, — наверное, меня сейчас бы здесь не было.

— Наверное, — понимающе ухмыльнулся Антон. — Знаете, кто режиссером был? — Я промолчала. — Мой отец. Правда, тогда я не думал, что все так обернется, да и вы изначально не должны были стать зрителем, — горько добавил Антон.

— Антон, может… — попыталась было спросить я, но он перебил меня:

— Конечно, я вам все расскажу с самого начала. Машина не ваша?

— Моя.

— Подгоните поближе к магазину и давайте сядем в нее. Наверное, разговор будет долгим, а мне все-таки надо внутри быть, если кто из покупателей зайдет.

— Хорошо. — Я послушно спустилась с невысокого крылечка и подогнала машину почти вплотную к магазину.

Антон сел рядом.

— Я стихи еще в школе начал писать, ну так, для себя, — заговорил он. — Как начитаюсь известных поэтов, так и тянет писать. И сейчас тянет. Потом техникум, армия — все как у всех. Стихи то пишутся, то нет. Я им и значения особенного не придавал, скрывал, стеснялся кому-то показывать, потому что несолидными они мне казались. А после армии вернулся домой и увидел по телику отца. Правда, я тогда не знал еще, что он мой отец. Просто он приезжал сюда и давал интервью. Между прочим, сказал, что есть такая премия, которую вручают начинающим поэтам. То, что он мой отец, мне об этом мамина подруга сказала. Встретил я ее через несколько дней после того, как увидел интервью, а она и говорит: вот, мол, Антон, ты смотрел такую-то передачу? Это твой папка. — Антон снова горько усмехнулся. — А я уже к тому времени даже хотел в передачу «Жди меня» написать. Хотелось мне, Татьяна Александровна, увидеть своего отца. Вы это можете понять?

— Могу, — серьезно ответила я.

— Вот, а тут он сам нашелся. Я и написал, мол, ни на что не претендую, только хочу увидеть да узнать, достоин ли такого отца. Он мне ответил… Но это не то письмо, которое вы видели. Точнее, это была только первая его часть, официальная. А дальше он мне писал, что скоро приедет и мы обязательно встретимся. Напоследок дал мне задание, вручил тот самый стишок, мол, смогу ли я, изменив одну строку, поменять смысл стиха полностью. Я и поменял. Видели, да? Иван Иваныч вам его показал, правда?

— Да, но при чем здесь Григорьев?

— Об этом позже. — Антон закурил следующую сигарету. — Приехал мой отец, мы с ним повидались, и он посоветовал мне поступать в Литинститут. Спросил, хочу ли я сам пробиваться туда или воспользуюсь его помощью? Я ответил, что самому как-то проще. А он сказал, что хочет меня признать, но тогда я могу на собственной карьере, то есть на себе как на поэте, крест поставить, потому что будут вставлять палки в колеса и не поверят, что я без помощи отца смог стать известным. Понимаете?

— Понимаю, — снова откликнулась я.

— В общем, мы решили, что отношения будем поддерживать, а официально он пока не станет меня признавать. Сказал, что похлопочет со своей стороны, и через месяц примерно написал письмо, в котором просил отправить стихи в газету, и тот, переделанный стих тоже. Я отправил, их напечатали. А вот сейчас, когда отец приехал, мы с ним встретились, и он меня познакомил с Иваном Ивановичем. Отец сказал, что теперь доверяет мою судьбу, так сказать, ему. Просил меня во всем его слушаться. И еще просил, чтобы я настаивал на своем авторстве того злополучного стиха. Я пообещал, но не знал, что он с собой так… — Антон осекся и замолчал.

— Значит, он сам хотел, чтобы его Григорьев обвинил в плагиате? — нахмурилась я. — Но зачем?.. — Антон молчал, глядя на улицу. — Послушай, получается, что твой отец был с Иваном Ивановичем в хороших отношениях?

— Да, — мрачно подтвердил Антон.

— А когда он приезжал к тебе с ним?

— За день до этого. А вчера приезжал Иван Иванович и начал меня учить, как я должен себя вести. Он сказал, что отец болен. О том, что мой отец покончил жизнь самоубийством, я узнал только два часа назад.

— Антон, как же так получилось?

— Купил газету, увидел некролог и сразу решил, что надо рассказать правду. Если бы вы сегодня не приехали, я бы завтра сам в милицию пошел… Знаете, о чем я думаю? — Антон повернулся ко мне. — Неужели он знал, что все так обернется?

— А ты в этом сомневаешься?

— Я его совсем не знал, а теперь и не узнаю.

— А что ты думаешь делать? — осторожно поинтересовалась я.

— Думаю, что надо говорить правду. Знаете, как противно сегодня было! И Иван Иваныч противным показался! Почему он мне ничего не сказал?

— Думаю, он хотел, чтобы ты сыграл ту роль, которая тебе предназначалась. И еще думаю, что твоя бабушка не зря тобой гордится. — Я ласково улыбнулась и пожала ему руку. Антон растерянно посмотрел на меня. — Ты хороший парень, это правда. Надеюсь, у тебя все получится. А теперь иди, к вам, кажется, покупатели пожаловали.

— Когда вы все узнаете, вы мне расскажете? — с каким-то отчаянием в голосе спросил Антон, уже выйдя из машины.

— Конечно, — пообещала я, подумав о том, какой же он еще мальчишка.

— Спасибо, Татьяна Александровна, — поблагодарил Антон и пошел в магазин.

Я включила зажигание, прокручивая разговор в голове. И только тут до меня дошло… Если Антон знал, что я сыщик, то об этом мог знать и Григорьев, раз уж он предупредил Антона о нашем визите? Я вытащила ключи и выскочила из машины.

— Антон, — ворвалась я в магазинчик как фурия, — что сказал тебе Иван Иваныч, когда предупреждал о нашей сегодняшней встрече? Кем он меня представил?

— Частным детективом, — пожимая плечами, ответил Антон. — Он сказал, что вы тоже интересуетесь этими стихами.

Двое покупателей и продавец уставились на нас с неподдельным интересом.

— Это точно? — переспросила я. — И тебя это не удивило?

— Точно, — подтвердил Антон. — Удивило. Но он обещал объяснить все потом, а отец просил его говорить вам то, что…

— Я поняла, Антон, пока! — Я вышла из магазина и села в машину.

Ай да я! Это же надо было так проколоться! Вот дура! Я покачала головой, включила зажигание и, рванув с места, решила не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. В конце концов это можно было расценить как личное дело. Я была задета в своих лучших чувствах. Более того, была задета моя профессиональная гордость. Я-то полагала, что вожу этого критика за нос, и вожу удачно, а на самом-то деле оказалось, это он обвел меня вокруг пальца! Нет, этого я стерпеть никак не могла и больше ни о чем сейчас не хотела думать, кроме мести.

Я так и представляла себе, как ворвусь сейчас к Григорьеву в номер и воскликну: «Маски прочь!» Нет, ворвусь и воскликну: «Иуда!» Нет, пересилив свой гнев, постучу и, войдя, скажу: «Полагаю, вы можете собой гордиться!» Или… Ну, в общем, я обдумывала меру и степень эффекта, который собралась произвести своим неожиданным появлением. К тому же мне все равно надо было ехать в гостиницу. Ведь мы договаривались о встрече с Ладой.

* * *

К гостинице я подъехала уже в одиннадцать вечера, порядком присмиревшая и остановившаяся на том, что сразить Григорьева следует холодностью, а никак не гневом. Портье на мой вопрос, у себя ли господин Григорьев, ответил утвердительно, и я уже хотела его попросить, чтобы он не звонил и не предупреждал о моем визите, приготовив для этого зеленую купюру, когда из ресторана вышел Сергей. При взгляде на меня его синие глаза мгновенно вспыхнули, я ощутила эту вспышку как откровенное прикосновение и одновременно как едва ли не пощечину. Должно быть, он все еще злился после моего телефонного звонка, а потому, увидев меня, вспомнил о проведенном вместе времени. Но уже через мгновение ему удалось потушить огонь в глазах, и ко мне он приблизился с вполне спокойным видом. Полагаю, сейчас нас трудно было заподозрить в каких-то отношениях, кроме приятельских.

— Добрый вечер, Таня. Ты уже сделала то, что хотела? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Да, — кивнула я.

— Наверное, хочешь рассказать? Поднимешься?

— Поднимусь, — тут же согласилась я, прикинув, что эта маленькая уловка поспособствует моему неожиданному визиту к господину критику. Я повернулась к портье и сказала: — Не стоит беспокоить господина Григорьева. Пожалуй, я навещу его утром.

Сергей тактично отвернулся и только в лифте одарил меня гневным взглядом.

— Ты что, собиралась к этому борзописцу?! — спросил он.

— Да, и собираюсь сейчас, — ответила я, выдерживая его взгляд. Я так и не решилась спросить Сергея, что он думает по поводу нашего телефонного разговора.

— В такое время? — ахнул Сергей. — И зачем?

— А не ты ли просил меня узнать, не встречался ли Высотин с ним накануне своей смерти? — задала я встречный вопрос.

— Я, — согласился Сергей. — И ты к нему пойдешь?

— Да, пойду.

— Я с тобой, — мрачно потребовал он.

— И не думай. Прежде всего дело, а в этом деле ты мне только помешаешь, — заявила я с самым решительным видом. — Твой этаж, выходи. Мне выше.

— Ты хотя бы зайдешь ко мне на обратном пути? — попросил Сережа, слегка коснувшись пальцами моей щеки.

— Нет, — вздохнула я. — Мы договаривались.

— Таня…

— Не канючь, — отрезала я и подтолкнула его к выходу. — Сегодня — нет!

— Тогда сначала это! — Он быстро поцеловал меня и только после этого вышел из лифта.

Я нажала кнопку нужного этажа, покачала головой, улыбнулась и подумала о том, что, наверное, не смогу все-таки не зайти к нему на обратном пути. Игорь Владимирович был прав, сказав, что женщины в стрессовых ситуациях очень нуждаются в мужской поддержке. А то, что общение с Иваном Ивановичем обещает мне стресс, я не сомневалась. Однако я и предположить не могла, какой характер будет иметь этот стресс…

Я вышла на нужном этаже и подошла к двери григорьевского номера, сразу заметив, что из-под двери пробивается слабая полоска света. На ручке висела стандартная записка с просьбой не беспокоить. Я не последовала этой просьбе и постучалась. Мне не ответили. Я постучала громче, но ответом мне была тишина.

— Иван Иванович! — позвала я, прислонившись к стене. — Иван Иванович, это Таня… Я пришла, чтобы выполнить обещание. Помните наше пари?

Однако за дверью было по-прежнему тихо. Посмотрев по сторонам, я выудила из сумочки булавку, которую всегда ношу с собой для таких вот особых случаев. Затем я постучала еще раз, предположив, что хозяин номера, может быть, находится в ванной. Потом подождала еще и все-таки вставила булавку в замочную скважину. Через секунду замок щелкнул, и я скользнула в номер.

В гостиной, где еще вчера мы с Григорьевым так мило ужинали, никого не было. Здесь царил полумрак, а свет шел из спальни, дверь в которую была полуоткрыта. Я шагнула по направлению к комнате и застыла на пороге. Видела такое не раз, но всякий раз это вызывает ужас и отвращение. Я увидела труп.

Глава 6

Труп лежал на кровати в неприятно, неестественно выгнутой позе. Первым делом я, конечно, проверила пульс, но надежды на спасение уже не было. А что касается позы… Григорьев был задушен электрическим шнуром и, насколько я могла сообразить, именно таким же способом, каким лишили жизни Высотина. Шнур был завязан двумя петлями, одна из которых затянулась на шее, а другая на кистях рук, продетых в петлю сзади. Такого поворота событий я никак не ожидала. Прежде чем пойти за милицией, я осмотрела комнату. На прикроватном столике лежал лист бумаги.

Я быстренько пробежала его глазами. Предсмертная записка, которая начиналась стандартной формулировкой, мол, покойный просит никого не винить в случившемся. А дальше было интереснее: «…Что же касается смерти Алекса Высотина, то вина за нее всецело лежит на мне. Возможно, я отчасти ее искуплю своим уходом». Далее следовали подпись и дата.

Не далее как сегодня я имела с покойным разговор, во время которого он признался в том, что был у Высотина накануне его смерти, но при этом заявил, что никак не мог Алекс после случившегося между ними разговора петельку себе на шею накинуть. И потом… Тут я подумала, не переборщила ли со своим блефом? Хотела спровоцировать злодея! Я посмотрела на несчастного покойника. Господи, но кто же мог подумать о таком повороте? Кто же вот такое-то мог предположить? Мне стало совсем плохо. А что, если я пусть косвенно, но виновата в случившемся? Ведь из-за меня злодей мог… Что же делать теперь?!

«Спокойно, Таня, не раскисать, — сказала я себе. — Позвонить в милицию — это первое, что ты должна сделать. А там уже видно будет».

Я нахмурилась и пошла в гостиную, чтобы позвонить в милицию и портье. Ребята в милиции отреагировали скорее, чем можно было ожидать. Прошло всего семь минут, а они уже были в гостинице. Благо группа приехала знакомая, а то я уже устала отбиваться от управляющего, досаждавшего мне расспросами о том, каким образом я попала в номер.

— Ну, гражданка Иванова, докладывайте, — обратился ко мне старший опергруппы майор Александр Александрович Михеев.

— А что докладывать? — устало отмахнулась я. — Сам видишь, какая мизансцена.

— Ты давай не умничай! — беззлобно рявкнул майор. — Что тут?

— Труп, письмо. Способ точно такой же, как у недавно умершего поэта Высотина. Я, собственно, хотела с ним как раз о Высотине и поговорить. Не открыл на стук. Я испугалась за него и решила…

— Ясно, — тяжело и шумно вздохнул Михеев. — Ничего не трогала?

— Только телефон. И дверь.

— Ясно. Пиши.

Я села и написала докладную записку, в которой подробно изложила обстоятельства обнаружения тела, но ничего, разумеется, не сообщила о том, что сама могла стать косвенной причиной случившегося. После этого меня отпустили, взяв обязательство по первому требованию явиться в органы.

— Обещаю, — кивнула я.

Правда, перед тем как распрощаться с «коллегами», я все-таки прокралась к судмедэксперту, чтобы узнать примерное время смерти Григорьева.

— Полагаю, где-то между десятью часами и половиной одиннадцатого вечера, — лаконично ответил мне тот.

— Спасибо, — поблагодарила я. И отозвала Александра Александровича в сторонку.

— Александр Александрович, тут такое дело…

Но Михеев сразу нахмурился и предложил выйти в коридор покурить. Когда мы с майором вышли и закурили у окна, я продолжила.

— В общем, расследование веду я, — сказала я.

— Это я уже понял, — недовольно пробурчал Михеев.

— Так вот, сегодня после обеда я звонила своим основным, так сказать, подозреваемым, — убитым тоном проговорила я. — Сказала им, что кое-что узнала…

— А на самом деле? — хмуро перебил меня Михеев.

— А на самом деле мне нужно было, чтобы тот, кто виноват в смерти Высотина, себя как-то проявил… — Я виновато взглянула на майора.

— Понятно. Продолжай, — разрешил майор, нахмурившись еще сильнее.

— Ну, так вот, похоже, что проявил, — выдохнула я.

— Кто эти люди? — Он выудил из кармана блокнотик и ручку.

Я продиктовала имена подозреваемых, а что, интересно, мне еще оставалось делать? И потом, я не привыкла что-то скрывать от родной милиции, тем более в таких вот неприглядных ситуациях.

— Что еще? — спросил меня Михеев, пряча ручку и блокнот.

— Да все вроде, — пожала я плечами. — Ничего толком сама еще не поняла.

— Поймешь, поставишь в известность, — сказал он.

— Конечно, — усмехнулась я.

На этом мы и распрощались. Состояние было на грани срыва, поэтому очень хотелось выпить чего-нибудь покрепче. И, конечно же, я спустилась к Сергею. Признаться, в самоубийство Григорьева я не верила и подозревала, что здесь не обошлось без вмешательства извне. Возможно, и в смерти Высотина было то же вмешательство. Но кому все это было нужно, я по-прежнему не знала и не могла понять. Хотя, с другой стороны, я все-таки уже предполагала, что это понадобилось кому-то из моих четверых москвичей.

Я постучала в дверь Сережиного номера. Он открыл сразу, из чего я сделала вывод, что спать он еще не ложился.

— Привет, — проговорила я. — К тебе можно?

— Конечно, — смущенно ответил он. — Заходи. Я не думал, что ты все-таки зайдешь. Ты ведь говорила…

— Да, — я прошла в комнату и села в кресло, — говорила, но кое-что изменилось. Появились новые обстоятельства. А ты один? — Этот вопрос я задала, потому что Сергей как-то нерешительно застыл у дверей.

— Один, — ответил он.

— Тогда ты, наверное, кого-то ждешь?

— Честно? Жду.

— Ну, тогда извини. — Я встала. — Мог бы сразу сказать, я бы не заходила.

Я встала и пошла к двери, решив направиться к Ладе.

— А ты что, даже не спросишь, кого я жду? — Сергей взял меня за руку.

— Если не хочешь говорить, не надо, — пожала я плечами. — Правда, у меня к тебе один вопрос.

— Да?

— Что ты делал с десяти до половины одиннадцатого?

— Сегодня? Ужинал в ресторане. Мы же там виделись с тобой.

— Во сколько ты туда спустился? — попыталась уточнить я.

— Где-то около десяти. А что случилось? У тебя какой-то подозрительный тон.

— Полагаю, это могут подтвердить официанты? — холодно поинтересовалась я.

— Полагаю, да. А в чем дело? — Сергей настороженно глядел на меня.

— Дело в том, что в это время кто-то помог господину Григорьеву расстаться с жизнью.

— Что? Григорьев мертв? — Сергей недоверчиво посмотрел на меня.

— Мертвее не бывает, — откликнулась я со вздохом. — Я подозреваю, что самоубийство было инсценировано.

— Самоубийство?

— Да, Сережа, способ такой же, каким воспользовался Алекс, то есть электрическим шнуром, затянутым на кистях рук и шее. И письмо предсмертное есть, в котором сказано, что не кто иной, как господин Григорьев, и помог Алексу умереть.

— Таня, это невозможно, — растерянно пробормотал Сергей.

— Почему же, Сережа? Разве не ты настаивал на том, что именно Григорьев подтолкнул Высотина к самоубийству? Вот, Григорьев и сам в этом признался. Что, дело можно закрывать? — задала я провокационный вопрос.

Сергей замолчал, глядя куда-то перед собой.

— Ну, ты пока обдумай ответ, а я покурю с твоего позволения. — Я выудила пачку сигарет из сумочки и закурила.

— Нет, здесь что-то не то, — наконец произнес Сережа, и тут в дверь постучали. Он вздрогнул от этого звука и распахнул ее. На пороге стояла Лада Высотина собственной персоной.

Мы с ней обменялись удивленными взглядами, говорящими о том, что уж кого-кого, а друг друга мы здесь застать не ожидали, и перевели глаза на Сергея, молчаливо требуя объяснений.

— Лада, ну что ты встала, заходи, — нахмурился Сергей и, закрыв за ней дверь, подошел к бару. — Выпьем?

— Пожалуй, — ответила я, а Лада промолчала, словно не решалась войти в номер. — Что ж. — Я решила взять инициативу в свои руки. — Лада, мы ведь все равно собирались с вами встретиться и поговорить, так, может, прямо здесь это и сделаем, если вам нечего скрывать от Сергея? — Я села в кресло и приняла предложенный Белостоковым коньяк. — Надеюсь, вы не против ответить на некоторые мои вопросы?

— Лада, да садись же ты. — Сергей протянул коньяк и ей, заставив сесть в кресло напротив, а сам устроился на полу. — Таня, сначала я должен сказать, что здесь делает Лада.

Я промолчала, прикусив язык, чтобы не отпустить язвительного замечания или хотя бы какого-то возгласа.

— Лада просит меня не отказываться от президентства, — пояснил Сергей. — Она пришла ко мне час назад, и перед самым твоим приходом она ненадолго возвращалась в свой номер: ей должна была звонить мама.

— Понятно, — улыбнулась я. — Знаете, Лада, я хочу задать вам сейчас только один вопрос. Вы хотите, чтобы я продолжала расследование?

— А почему вы должны его прекращать? — не поняла та.

— Потому что, — ответил за меня Сергей, — только что, как я понял, — он глянул на меня, — был обнаружен труп Григорьева и его письмо, в котором он признается в том, что это он подтолкнул Алекса к самоубийству.

— Этого не может быть, — пролепетала Лада, побледнев еще сильнее и сжав пузатую рюмку тонкими пальцами.

Мы помолчали.

— Объясните мне, — заговорила я, — а то я никак не пойму: как так получается, что, по мнению близких друзей, винить в смерти Алекса следовало именно Григорьева, но только до того момента, как сам Григорьев в этом признался. Вы вообще как считаете, критик был виновен или нет?

— Я думал, что без него не обошлось, — мрачно произнес Сергей. — Но до сегодняшнего вечера… — И он посмотрел на Ладу.

— Интересно получается, — фыркнула я.

— Иван Иванович не мог этого сделать, — тихо сказала Лада. — Потому что был другом Саши. Да, — повторила она. — Они были друзьями. Именно это я и хотела вам сказать.

— Простите? — Я уже знала, что Высотина и Григорьева связывали дружеские отношения, ведь об этом мне говорил и Антон, но мне хотелось узнать подробнее.

— Саша и был заказчиком статей, — пояснила Лада.

Теперь многое можно было объяснить. И историю с лжеплагиатом тоже. Да и сам Григорьев намекал на то, что именно Высотин и был заказчиком статей. Замечательный рекламный трюк! Но, с другой стороны, ведь кто-то же помог самому Григорьеву уйти из жизни? Или это так, совпадение, и уж я-то со своими телефонными звонками точно здесь ни при чем? Я даже испытала облегчение при таком вот повороте сюжета.

— Вы давно это знали? — спросила я Ладу.

— Нет, я поняла это совсем недавно, с полгода назад.

«Когда узнала о сыне», — додумала я за нее.

— А ты об этом знал? — обратилась я к Сергею.

— Догадывался, наверное. Но не знал, пока Лада сегодня мне об этом не сказала. — Сергей вздохнул. — А то, что я говорил о нем, нужно же было с чего-то начинать!

— Да, нужно, — задумчиво проговорила я. — Так что, расследование продолжаем?

Лада и Сергей переглянулись и решительно кивнули в ответ.

— Отлично, тогда возникают и другие вопросы. — Я выпила коньяк и закурила. — Подозреваю, что некоторые из них будут не совсем тактичными, но прошу вас, Лада, ничего не скрывайте, хорошо? Если вы действительно хотите разобраться в этом деле.

— Хорошо, я вас слушаю. — Лада тоже глотнула коньяку и постаралась собраться.

— Скажите, какие отношения у вас были с мужем последнее время? — начала я блицдопрос.

— Полгода назад я узнала, что у Саши есть сын, которого он никогда не видел. У нас нет детей, в этом моя вина, и, естественно, я запаниковала. Мне трудно было смириться с мыслью, что у мужа ребенок от другой женщины, даже если это было и давно. — Она сжала пальцы рук. — Понимаете, до этого момента мы были как бы в равном положении, а тут выясняется… В общем, я не могла этого принять. Начались размолвки. Я понимаю, что всему виной моя неврастения и во всем виновата я… Но мне уже тридцать, и я никогда не стану матерью, и эта мысль для меня была крайне тяжела. Может быть, нужно было потерпеть какое-то время, и я бы смирилась, но…

— Понятно, — мягко прервала я. — А как вы сами считаете, почему он пошел на такой шаг?

— Я не знаю, не понимаю этого. — Было заметно, как тяжело ей говорить. — Если бы я знала, Таня… Я виню себя, но…

— Вы его любили?

— Я к нему привыкла, — сказала женщина со вздохом.

— Вы разделяете мнение Сергея, что Алекса кто-то подтолкнул к этому? — Лада молча кивнула. — Вы знали, что ваш муж болен?

— Болен? — Лада тревожно подняла брови.

— Пантелеев мне сказал, что у вашего мужа была ранняя стадия рака.

Лада ничего не ответила, но и так по ее виду было понятно, что ей ничего об этом не было известно, так же, как, по-видимому, и Сергею.

— Болезнь была в начальной стадии, — попробовала я ее успокоить. — Пантелеев сказал, что ваш муж мог прожить еще как минимум лет десять. Поэтому не думаю, что это могло послужить причиной… Лада, скажите мне, пожалуйста, в последнее время, может быть, вы замечали, что его кто-то шантажирует, угрожает? Какие-то странности в поведении вашего мужа были?

— Странности были в моем поведении, — горько проговорила она. — Все это было связано с появлением его сына. А Саша проявлял большое терпение по отношению ко мне.

— Другой вопрос. Извините за него, но все же… Артур Гафизов. — В этом месте Сергей метнул на меня выразительный взгляд. — Какие вас с ним связывали отношения?

— Я понимаю, что вы хотите знать, и даже предполагаю, откуда у вас этот интерес. Игорь Владимирович, не так ли? — Она невесело усмехнулась. — Если кого и можно было заподозрить, то именно его, потому что Артур, несмотря на его чувство ко мне, которое ни для кого не является секретом, очень уважал моего мужа, а потому подозрения необоснованны. Для Артура Саша был учителем, и, наверное, чувство его ко мне — это просто проекция уважения и восхищения, которое Артур испытывал к Саше. Думаю, что нежные чувства Сережи, — она мягко улыбнулась и приласкала Сергея взглядом, — продиктованы тем же.

— А Пантелеев?

— Нет, для него Саша не был учителем и подобного чувства не вызывал. Я думаю, что они скорее были соперниками, чем друзьями.

Я посмотрела на Сергея.

— Тогда как вы объясните отношения Артура и Сережи?

— По-моему, то же самое мальчишество, — пожала плечами Лада и улыбнулась. — Мальчики не могут без соперничества. Это у них в крови. Мне кажется, все мужчины озабочены поисками соперника, а найдя его, всю жизнь с ним состязаются.

Сергей покачал головой и проворчал:

— Можно подумать, женщины не соперничают!

— Не отвлекай нас, — попросила я его с улыбкой. — Лада, а почему вы просили Сергея не отказываться от президентства?

— Потому что фонд — это Сашино детище, и я не хотела бы, чтобы он перешел к кому-то постороннему. Это скорее личное, понимаете?

Я кивнула.

— Знаете, что странно в этом деле? — произнесла я после паузы. — Ничего не могу понять про этого человека, про Алекса, — пояснила я. — Хотя я кое-что знаю о нем. У меня нет версий, кроме одной — он сделал это сам.

— А я настаиваю, что его к этому подтолкнули! — решительно проговорил Сергей. — И потом, что случилось с Григорьевым? Уж кто-кто, а Иван Иванович никогда не был склонен к самоубийству, большой был жизнелюб!

— А вот, кстати, — вспомнила я. — Лада, что вы делали с десяти до половины одиннадцатого вечера?

— У меня был Артур, — просто ответила она.

— Ладно, — вздохнула я. — Расследование мы, конечно, попробуем продолжить. Спасибо за помощь. Уже поздно, я поеду. — И поднялась.

— Таня, ну ты же только что сказала, что у тебя нет версий и ты не видишь перспектив, — высказался Сережа.

— Версии — дело наживное, — ответила я. — И потом, мне думается, что смерть Григорьева напрямую связана с нашим расследованием. Может быть, благодаря ей что-то и прояснится. Она сама по себе подозрительна. Но сейчас я ухожу. День выдался крайне тяжелый, нужно немного передохнуть. Не провожай, — улыбнулась я Сереже. — Когда вы уезжаете в Москву?

— Мы пробудем здесь по меньшей мере еще пару дней, — ответил Белостоков. — Или столько, сколько понадобится для расследования.

— Что же, это правильное решение, — поддержала я. — До свидания.

Я попрощалась и вышла из номера. В голове царила полная неразбериха, и хотелось только одного — спать. Буквально на автопилоте я добралась до дома и рухнула в постель, мгновенно погрузившись в сон.

Глава 7

Утром меня разбудил телефонный звонок. Часы показывали начало десятого, но я с трудом покинула постель и добрела до аппарата.

— Иванова, — вяло пробормотала я в трубку.

— Танюша, это Толя Евдокимов. Ты что, еще спишь? — услышала я бодрый голос патологоанатома.

— Спала, — поправила я его. — Пока ты не разбудил.

— Как ты можешь спать, когда такое утро и когда пропал Сипко?! — с наигранным ужасом воскликнул он.

— Какой Сипко? — не поняла я спросонья.

— Санитар, выдававший себя за патологоанатома, — великодушно пояснил Толик. — Не вышел на работу.

— Вот это да! — раздраженно бросила я. — Этого я и боялась! Сейчас приеду. Нет! Лучше так! — оборвала я себя. — Можешь сообщить мне его адрес?

— Легко, — откликнулся Толик. — Записывай или запоминай, как удобнее.

— Ручку возьму, подожди. — Я взяла ручку с блокнотом. — Диктуй.

Толик продиктовал мне адрес, я его записала, прикинув, что добираться до микрорайона, в котором жил Сипко, придется минут тридцать плюс двадцать на сборы, итого, у Сипко я буду примерно через час, если, конечно, повезет и не случится пробок на дороге.

— А ты знаешь, что неприлично начинать утро с таких новостей? — беззлобно укорила я Толика.

— Но это еще не все, — хохотнул он.

— Выкладывай, что там еще, — мрачно процедила я.

— Ничего особенного, просто я вчера забыл тебе сказать, что у Высотина был рак легких, — безмятежно сообщил Толик.

— Я знаю, что у него был рак, — выдохнула я. — Это все?

— Вроде все, — протянул он.

— Что еще, говори! — потребовала я, уловив нотку неуверенности в его голосе.

— Да тут нам ночью жмурика одного привезли. Жмурик как жмурик, самоубийца, по всей видимости. Правда, есть одна особенность: способ ухода из жизни он выбрал такой же, как и Высотин.

— Фамилия у него Григорьев?

— Ты и это знаешь?

— Знаю, — все так же мрачно произнесла я, — только не говори мне, что и у него был рак легких, а то я чокнусь от всех этих совпадений.

— Нет, рака легких не было, — радостно сообщил мне Толик. — У него было больное сердце, и случился обширный инфаркт.

— Что-что?! — ахнула я. — Ты хочешь сказать, что он не умер от удушья?!

— Я хочу сказать, — важно проговорил Толик, — что первопричиной его смерти стал инфаркт.

— Уточни!

— Видимо, сначала схватило сердце, а потом уже затянулась петля на шее. Сам он ее затянул или кто-то помог — это вопрос.

— Ответ знаешь?

— Полагаю, что помогли. Но это только мое мнение, — высказался Толик. — Инфаркт спровоцировал сильный стресс, по-видимому, так чаще всего и бывает. Какие-то сильные переживания, может, даже длительные. Хотя, Таня, сердце могло не выдержать и от того, что человек решился на самоубийство. Но тогда он вряд ли сумел бы сам затянуть петлю. Вот такие дела.

— Ясно, — вздохнула я. — Спасибо, что прибавил мне головной боли.

— Приезжай, поправим, — предложил Толик.

— Нет уж, сначала я навещу Сипко, — отказалась я. — Или хотя бы его квартиру. Очень надеюсь, что не застану там трупа.

— И я надеюсь.

— Спасибо, мне пора. На обратном пути позвоню или заеду. Я не прощаюсь.

— Договорились. — Толик положил трубку, и я сделала то же самое.

«Ну и ну!» — думала я по дороге в ванную, но даже развить эту мысль не смогла до тех пор, пока не умылась, не оделась и не сварила себе кофе. Только вооружившись сигареткой и чашкой крепкого, свежесваренного кофе, я попыталась логически выстроить свои мысли. По предположению патологоанатома, господина критика кто-то навестил и помог затянуть на его шее петлю. После этого вполне можно было бы предположить, что и с господином Высотиным поступили подобным образом. Но я предполагать подобное не осмелилась. Вместо этого я решила посоветоваться с косточками и извлекла заветный мешочек из ящика стола. Я затушила сигарету и, взяв двенадцатигранники в ладони, задумалась над судьбой Высотина, над его смертью и смертью Григорьева. Смогу ли я проследить одну и ту же карающую руку?

Кости выдали следующее: «7+21+25». Это означало: «Предостережение против человека, который не ответил когда-то на удар и утверждение. Этот человек не забыл обиды и не позволил себя простить». Знак был многообещающим. Вот только бы еще разгадать, что он означает.

Я со вздохом отложила кости. Как нередко случалось, далеко не сразу я поняла смысл послания, а порой бывало, что понимала его и вовсе слишком поздно. Но в любом случае можно было сделать вывод, что косточки указывали на кого-то, кому был нанесен удар.

Допив кофе, я оделась и вышла из квартиры, направляясь в сторону Юбилейного поселка и стараясь ни о чем не думать. Иногда, для того чтобы понять происходящее, которое в данном случае оставалось для меня тайной за семью печатями, полезно расслабить мозги. Нередко разгадка приходит сама в моменты, когда меньше всего этого ждешь.

Правда, по дороге никакая гениальная идея меня не осенила. Однако я постаралась не расстраиваться. Оставив машину у единственного подъезда, я поднялась на третий этаж и позвонила в дверь под номером двенадцать. Мне никто не ответил, что меня не удивило. Я позвонила еще раз, потом — еще. Я звонила так настойчиво, что, окажись в квартире кто живой, он непременно не выдержал бы, но увы — никто за дверью и не шелохнулся, что заставляло думать, что никого дома нет, по крайней мере никого живого. На этот раз я воспользовалась предусмотрительно захваченными из дома отмычками и, надев перчатки, приступила к взлому, как настоящий вор-домушник. Дверь была добротная, прочная, хотя и не железная, а вот замки оказались плохие, открылись только минуты через две. Я проскользнула внутрь, осторожно прикрыв дверь за собой.

Передо мной оказалась обычная двухкомнатная квартира, небогато обставленная, что вполне понятно, ведь у санитара морга зарплата небольшая. Кто же все-таки его ко мне подослал и зачем? Как-то я до сих пор об этом не задумывалась…

Я заглянула в гостиную, потом на кухню, отметив, что женщины здесь вряд ли обитают или, по крайней мере, задерживаются ненадолго: запущенная квартирка, истинно холостяцкая. В спальню я заглянула в самую последнюю очередь, боясь, что оправдаются мои самые неприятные ожидания. Даже в ванную с туалетом сунула нос, только бы оттянуть этот миг! Но куда там!

Толкнув дверь спальни, я тут же закрыла лицо руками и выругалась про себя. Сипко лежал поперек заправленной кровати на животе в неестественной позе, скорчившись, будто от сильной боли. Лица его не было видно. Я подошла ближе. На тумбочке белела записка, первые слова которой чуть не повергли меня в суеверный ужас, потому что это опять была просьба никого не винить в случившемся. А дальше следовало небольшое дополнение: «Просто устал жить», подпись и сегодняшняя дата. Значит, он умер ночью. Я пожала плечами, осторожно наклонилась к телу, преодолевая отвращение. На кровати рядом с телом лежал пустой шприц, на руке покойного виднелся след от укола. Вкололи прямо в вену. Голова трупа была вывернута, руки откинуты назад, стеклянные глаза, серое лицо, а у раскрытых губ застыла пена. Я справилась с естественным позывом и вышла из спальни. Надо было звонить в милицию.

Я набрала номер и сообщила о трупе. Сказала, что буду ждать, а потом, в ожидании приезда милиции, решила осмотреть квартиру более тщательно. Забегая вперед, признаюсь, что ничего подозрительного или хотя бы занимательного я не обнаружила. Позже и милиции не удалось найти никаких отпечатков пальцев. Что же касается милиции, то, оказывается, не я одна ее вызвала. Мое вторжение было замечено вездесущей соседкой напротив, и среагировала она очень оперативно. Уже через пять минут я услышала звук открываемой двери — ведь я ее только прикрыла, и в следующее мгновение на меня было направлено два пистолетных дула.

— Руки за голову! — рявкнул молодой паренек в форме.

— Ребята, — миролюбиво произнесла я, поднимая все же руки, — вы не поняли. Это я вам звонила.

— Что? — недоверчиво протянул второй опер.

— Это я вам звонила насчет трупа, — деликатно пояснила я. — Он там, в соседней комнате.

— Какой труп? Это ограбление! — не поверили мне парни с пистолетами. — Что? Так еще и убийство?

— Это не ограбление и не убийство. Это — самоубийство, — сказала я. — Можете проверить сами.

Один из оперов пошел все-таки в спальню, а другой по-прежнему целился в меня.

— Серый, я не понял, — парень вернулся бледный и растерянный. — Там действительно труп.

— А вы кто? — грозно спросил меня Серый.

Пришлось объяснять, кто я и что здесь делаю. Потом пришлось показывать лицензию и просить узнать обо мне хотя бы у того же майора Михеева, раз уж подполковник Кирьянов в отпуске. Парни, к которым присоединились еще двое, караулящих вора-домушника у окон на площадке, не желали мне верить до тех пор, пока не приехала вызванная мною группа и пока майор Михеев, которому все-таки позвонили, не рассказал им, кто я такая и какие у меня заслуги перед родной милицией. После этого началась обычная процедура с докладной запиской, с понятыми, одним из которых стала та самая сознательная тетушка из квартиры напротив. В общем, картина казалась ясной — самоубийство. Смерть наступила в промежутке между половиной одиннадцатого и полночью.

— А не позже? — подозрительно уточнила я. — На записке-то сегодняшняя дата.

— Ну, если и позже, — заверил меня эксперт, — то ненамного.

Я согласно кивнула и обратилась к свидетельнице.

— Извините, — отвела я в сторонку наблюдательную гражданку. — А вы не видели, может, к нему кто-то приходил? Ночью? Или поздно вечером?

— Да нет, не видела, — покачала та головой.

— Тогда извините, — сказала я еще раз. — Ну, я пойду?

— Идите, гражданка Иванова, — разрешили мне вдогонку.

Машину я завела не сразу, а еще какое-то время сидела и курила, тупо глядя перед собой и думая только о том, что не может быть столько самоубийств за такой короткий промежуток времени. Тем более самоубийств, связанных друг с другом. Пожалуй, теперь я меньше, чем когда-либо, сомневалась в том, что у всех этих смертей был один режиссер. Я буквально осязала чью-то разрушающую силу за всеми этими событиями, но все еще никак не могла предположить, кто это может быть, не могла соединить разрозненные картинки сложной мозаики. И еще я боялась, что сама являюсь игрушкой в чьих-то руках, будто, того не подозревая, исполняю кем-то придуманную роль, находя этих несчастных и ощущая свою полную несостоятельность как сыщика. Это меня убивало.

Зацепиться было абсолютно не за что. Мне оставалось только констатировать факты, увы, совершенно неутешительные: я зашла в тупик и не знала, что мне делать. Очень хотелось бросить все и куда-нибудь уехать. Такого со мной давненько не случалось.

Я поехала было домой, но по дороге вспомнила, что обещала Толику заглянуть к нему, и свернула к зданию морга, оставив машину во дворе.

— Привет еще раз, — вяло произнесла я, входя в кабинет Евдокимова.

— Привет, привет, — улыбнулся он. — Вижу по твоим глазам, что случилось самое страшное.

— Точно. — Я без сил опустилась на стул. — Случилось то, чего я так боялась. Но самое страшное во всем этом — я совершенно не знаю, что делать, и хочу просто бросить все. Толя, наверное, мне пора на пенсию!

— Что?! — хохотнул Толик. — Куда тебе пора?!

— Ничего смешного, — беззлобно огрызнулась я, чувствуя, что у меня нет сил даже на то, чтобы хорошенько разозлиться. — Я в ступоре, в кризисе. В общем, я облажалась по полной программе.

— Ты что, упустила злодея? — сочувствующе уточнил Толик. Похоже, друг все же проникся моим состоянием.

— Хуже! — махнула я рукой. — Я его не нашла и вряд ли найду. Я даже предположить не могу, кто он, и ничего не могу понять!

— Танюша, — ласково заговорил Толик, подойдя ко мне. — Ну что ты? Не расстраивайся так, может, все еще образуется. Хочешь, расскажи мне все подробно. Иногда стоит посвятить кого-то в свои проблемы, чтобы побыстрее найти выход. Помнишь, когда ты билась над делом Дятла? Тогда тоже…

— Нет, — отмахнулась я. — На сей раз не поможет.

— Почему? — не унимался Толик.

— Потому, — упрямо твердила я. — Здесь другое. Понимаешь, я даже не знаю, сами они или… — Тут я прищурилась и замолчала. — Знаешь, на что это похоже? На клуб самоубийц! — Я отвернулась от участливых глаз Толика и погрузилась в глубокое раздумье.

Какое-то смутное беспокойство, какое бывает тогда, когда силишься что-то припомнить, поселилось у меня в душе. Мне срочно нужно было кое-что набросать. Я боялась, что упущу этот момент озарения и уж тогда точно ничего не смогу понять.

— Толик! — в нетерпении бросила я. — Дай мне лист бумаги и ручку!

Евдокимов, хорошо зная меня, ничуть не удивился, протянул бумагу, ручку и пошел к дверям, пробормотав на ходу:

— Минут через десять вернусь.

Нахмурившись, я кивнула в ответ и принялась набрасывать схему. Она была простой и ничего, наверное, особенного для постороннего глаза не значила. Просто я должна была последовательно выстроить схему, которая никак не складывалась в моей голове, зафиксировать на листе бумаги события последних дней. Однако у меня получалось, что в смерти Высотина никто, кроме него самого, не мог быть заинтересован, если человек вообще может быть как-то заинтересован в своей смерти. Другое дело, что та же Лада и тот же Сергей кое-что от этой смерти выигрывали, если учесть, что Ладе удастся уговорить Белостокова не отказываться от президентства. Кстати, ведь и не факт, что он на самом-то деле собирается от него отказываться…

Дальше получалось следующее. Критика, каким бы он там ни был, устранили. Значит, тут все-таки нужно искать кого-то, кто что-то мог заиметь со смертью Григорьева, выданной за самоубийство. Но самый логичный вывод, который следовал из моей схемы, — это тот, что критика все же убили. Может, знал он что-то или мешал кому-то.

И потом, что со смертью Сипко? Если рассматривать ее как одну из звеньев цепи, которую я пыталась выстраивать, то санитара, вполне может быть, просто устранили за ненадобностью. Наняли человека, чтобы пришел к частному детективу, сказал, что надо, и все. Однако перед тем, как нанять этого человека, заказчик если и не знал, то должен был узнать, что у Высотина был псевдоним. Да и адрес его тетки должен был быть ему известен. Ведь далеко не все из высотинских друзей знали о том, что у него псевдоним. Собственно, только Пантелееву это и было известно.

Итак, вернемся к санитару. Понятно, что его убили как свидетеля, если, конечно, убили. Ведь он наверняка знал в лицо своего заказчика и мог его выдать. А после того, как вмешалась не в меру активная сыщица, злодей решил основательно почистить за собой ходы. И не только избавился от санитара, но и от критика. Сразу от Григорьева, может, сюда и поехал.

Так, а кто же из подозреваемых отсутствовал вчера вечером в гостинице? Ну, скажем, избегал людных мест с десяти вечера до полуночи? Сергей отпадает, если, конечно, официанты подтвердят, что он действительно был в ресторане. В любом случае и он, и Лада были в гостинице, когда предполагаемый злодей должен был быть у Сипко.

Остается проверить Пантелеева и Гафизова.

Примерно через полчаса, когда Толик вернулся, я встала со стула и сказала:

— Спасибо, что помог. Мне пора.

— Таня, ты куда-то собралась? — удивился он.

— Мне нужно ехать, — решительно заявила я. — Ты правда очень помог, но сейчас мне пора.

— Ладно, только знаешь что? Хочу сообщить тебе еще кое-что: Сипко ввел себе воздух в вену, — многозначительно сообщил Толик. — Его уже привезли, и это установлено.

Я никак не отреагировала.

— Ты не слышала, что я сказал? — поинтересовался у меня Толик.

— Слышала, — ответила я. — Скажи другое. Он сам это сделал?

— А вот это, Татьяна Александровна, — с самым важным видом сообщил мне друг Толька, — предстоит установить вам. Ну, в крайнем случае, милиционерам.

— Понятно, — вздохнула я. — Тогда я пошла.

— Не объяснишь, в чем дело? — прищурился Толик.

— Нет, не объясню, — мрачно ответила я и, улыбнувшись на прощание, вышла из кабинета.

В кармане у меня лежал лист бумаги с простенькой схемкой, а в голове было ясно от одной, такой же простенькой мысли. Словом, я снова собиралась направиться в гостиницу. Но сначала решила все-таки позвонить Михееву. А вдруг он уже узнал то, что меня интересует? Плохо, конечно, что Киря в отпуске, тот бы уж наверняка все, что требуется, вызнал и снабдил бы меня добытой информацией. Ну ладно, попробуем дозвониться до Михеева. Я набрала номер и подозвала майора к трубке.

— Добрый день, Александр Александрович, — сказала я. — Это Татьяна Иванова.

— А-а-а, — протянул Михеев. — Ну, привет. Что там у тебя на этот раз случилось?

— Да вот хотела поинтересоваться у вас насчет моих подозреваемых…

— А-а-а, — снова протянул майор.

Признаться, я в его присутствии всегда робела, и даже телефонный разговор с ним давался мне непросто, хотя ведь и не девочка уже. Да и что, собственно, такое, майор милиции? Киря, например, подполковник, а я с ним особенно не церемонюсь. Дело тут, очевидно, было не в чине. Просто сам по себе Михеев относился к тем немногочисленным людям, в присутствии которых хочется взять под козырек и отвечать только на поставленные вопросы. И уж ни в коем случае не беспокоить его своими. Ну а если все-таки побеспокоила, то смирись с его манерой разговора, терпи и не вздумай слово поперек молвить, потому что признает только один тон собеседника — просяще-извиняющийся.

— Ну, конечно, — проговорил тем временем майор. И сказал он это таким тоном, что я сразу поняла, каким будет продолжение фразы: мол, конечно, зачем ты еще могла позвонить.

— Ну, конечно, — мягко сказала я, как бы извиняясь и соглашаясь с ним на все сто процентов. — Куда же я без вас…

— Ладно, — благодушно отозвался майор. — Опрашивали мы их…

— И? — подсказала я.

— И, — хмыкнул Михеев, — оказалось, что в нужное нам время на месте не было двоих. В смысле, никто не смог подтвердить, что они были в гостинице или у себя в номере. Этого… — Он, по всей видимости, полистал какой-то журнал. — В общем, не было Гафизова и Пантелеева.

— А где они были?

— Гафизов сказал, что вышел на полчаса прогуляться по городу.

Я тут же вспомнила слова Лады о том, что Артур был у нее. Интересненько!

— А Пантелеев, — продолжил тем временем майор, — сказал, что навещал в это время тетку своего друга. Какого-то Высотина.

— Так поздно? — удивилась я и тут же подумала, что именно Игорь Владимирович может знать адрес тетки Высотина. Это наводило на мысль…

— А что тебя удивляет? — прервал мои размышления майор. — Может, там тетка такая…

— Если это та, про кого я думаю, то она не такая, — сказала я.

— Не умничай, — тут же оборвал меня Михеев. — Короче, еще двое. Этот, как его, Белостоков ужинал в ресторане, что подтвердили местные официанты. Пришел он туда без десяти минут десять. А женщина, вдова Высотина, была у себя в номере. Ей как раз туда приносили ужин.

— Это точно была она? — уточнила я.

— Насколько нам известно, — со всей доступной ему язвительностью проговорил Михеев, — по показаниям, она была одна.

— Хорошо, — вздохнула я, понимая, что разговаривать с майором крайне сложно. — А вот во сколько те двое вернулись?

— Один, — снова пошуршав бумажками, сказал Михеев, — после одиннадцати. Точнее, десять минут двенадцатого. А второй вернулся уже за полночь.

— И кто же из них вернулся первым? — елейным голоском спросила я.

— Гафизов вернулся раньше, — лаконично ответил майор.

— Понятно, — улыбнулась я. — Все, спасибо большое.

— Точно все? — не поверил Михеев.

— Точно, точно, Александр Александрович, — заверила его я, поблагодарила за помощь и попрощалась.

Значит, во «время Ч» господин Пантелеев отсутствовал. Он был у Варвары Михайловны, к тому же знал о псевдониме Высотина. Ну и чего же нам еще не хватает? По-моему, все логично и все расставилось по своим местам.

Теперь требовалось доказать, что именно Пантелеев был у Григорьева, а затем и у Сипко. Эх, все-таки не бывают люди откровенно белыми и пушистыми. Но какая у Пантелеева выгода в этой ситуации? Неужели все-таки та самая авария? Месть как мотив? Может быть, может быть… Ну а выгода-то какая?

Я вздохнула, закурила и надолго задумалась.

Глава 8

Мне пришлось все-таки тащиться в гостиницу, потому что иного способа решить эти вопросы не было. Да и какой другой способ может быть наиболее простым и эффективным, чем способ лично все проверить самой? Только я все еще не знала, как же мне извернуться так, чтобы припереть Пантелеева к стенке, а в том, что зачинщиком всего или практически всего происходящего в последнее время был Игорь Владимирович, я как-то уже и не сомневалась.

Хотя ведь вот сколько раз бывало такое, что и улики есть, и мотив… Ну, скажем, мотив можно отыскать, но на самом деле человек оказывается ни при чем. В любом случае его следовало проверить, а заодно и навестить остальных. Например, Ладу. О ней я по-прежнему знала крайне мало, но мне казалось, что Лада — это та самая темная лошадка, от которой можно много чего ожидать. И потом, все трое: и Артур, и Пантелеев, и Сергей, — все они, будто сговорившись, нет-нет да и проронят, что мотивом могло быть право стать очередным мужем Лады, ну, или, на худой конец, любовником. Это ведь тоже необходимо учитывать.

Я вполне могла представить, что за обладание такой женщиной, как Лада, некоторые мужчины способны были натворить немало разных глупостей, вплоть до смертоубийства ее супруга, например.

Но ведь она сама категорически отрицает тот простой факт, что весь сыр-бор мог разгореться из-за нее. Ведь она говорит, что, мол, мальчики не испытывают к ней ничего, кроме самой нежной, самой что ни на есть приятельской привязанности — проекция, так сказать, тех чувств, того уважения и восхищения, которое они испытывали к ее супругу. Ну, ладно, допустим, я поверю, что и с Сергеем это вполне возможно, и даже с Артуром, раз уж они так боготворили Высотина. Допустим. Но ведь тот же Пантелеев знал Высотина много лет и ему-то не было смысла боготворить старого приятеля?

Значит, необходимо было пообщаться с Ладой, причем в первую очередь и без всяких свидетелей. Так напрямую у нее и спросить, мол, не домогались ли ее друзья супруга?

Рассуждая таким образом, я добралась до гостиницы, вошла в холл, поинтересовалась, у себя ли госпожа Высотина. И, к своему удивлению, услышала, что Лада рассчиталась за номер и уехала. Такого я никак не ожидала и очень расстроилась. Однако решила не отступать и выяснить, у себя ли Пантелеев. Но, по словам портье, того тоже не было дома. После этого я расстроилась окончательно и спросила, есть ли кто-нибудь вообще в гостинице из московско-поэтической публики. На это мне сказали, что в гостинице в данный момент есть лишь Сергей и Людмила Мильская. Последнее меня немного прибодрило. С секретарем фонда мне все как-то не доводилось до сих пор общаться. А, между прочим, кто может рассказать более откровенно о женщине, как не другая женщина? Так что я напросилась к Мильской. Меня с ней соединили по телефону, и я прямо так и заявила, что я — детектив и горю желанием поговорить с ней. Мильская слегка растерялась, но меня к себе пригласила.

Я поднялась на третий этаж, где жила Людмила. Признаться, я не могла бы точно сказать, как себе представляла секретаря поэта, но хотелось, конечно, чтобы это была этакая миленькая болтушка, желательно помоложе и полегкомысленнее. Стереотип, созданный подавляющим большинством секретарей, должно быть, сработал. И потом, я на собственном опыте знала, что вот от таких миленьких дурочек и можно узнать самые интересные подробности.

Лифт открылся, я вышла, поискала глазами нужный номер, а найдя, направилась к нему и постучалась. Дверь мне открыла женщина средних лет, что уже не соответствовало моему желаемому представлению: ей можно было бы одинаково дать и двадцать пять лет, и сорок пять. Бывают, знаете, такие люди. При одном освещении — вполне молодые, при другом — вполне зрелые. Сейчас она выглядела на все сорок с гаком. Не слишком короткая, но слишком аккуратная стрижка, прямо волосок к волоску. Отлично сделанное мелирование. Лицо самое обыкновенное, возможно, просто потому, что в данный момент на нем не замечалось и следа косметики. А вот если бы она подкрасилась, то я не сомневалась, что выглядела бы очень эффектно. Довольно большие голубые глаза смотрели на меня печально и без энтузиазма. А пухлые губы чуть дрогнули, не то в улыбке, не то в презрительной усмешке. В общем, вся она была какая-то — не пойми какая. Разочаровала меня, честно скажу.

Я подавила вздох и представилась с мыслью: вряд ли удастся выудить у нее то, что меня интересует. Похоже, болтушкой ее не назовешь. Она скорее себе на уме. С такими общаться далеко не просто. Никогда не знаешь, чего от них ожидать и как себя вести, особенно если хочешь добиться желаемых результатов.

— Проходите, — сказала она и пригласила меня в свой номер.

Номер был одноместным, такой же, как у Сергея. Я прошла, села в предложенное кресло и решила вести себя крайне вежливо и тактично, стараясь в разговоре не скатиться до женской болтовни. Эта женщина вряд ли такое приемлет.

— У меня к вам, Людмила… э-э-э… — Я выразительно посмотрела на нее, ожидая подсказки.

Мильская опустилась в кресло напротив и устало махнула рукой, мол, не надо никаких отчеств.

— Просто Люда, — добавила она.

— Хорошо. — Я вздохнула. — Так вот, Люда, у меня к вам разговор по существу.

— Касается Алекса? — тут же спросила она. Я кивнула. — Хорошо. В тот вечер я видела его, — начала говорить она. — Часов в семь. Мы вместе поужинали. Потом он поднялся в свой номер, а мы с Сергеем остались внизу, в ресторане. Обсуждали детали проведения предстоящего семинара. Нам звонил Павел. — Она сделала небольшую паузу, на тот случай, если бы я поинтересовалась и спросила: кто такой Павел? Но я промолчала, и она, наверное, сочтя, что о Павле я уже знаю, продолжила: — Нам звонил Павел, он как раз заканчивал последние приготовления. Приглашенные на семинар должны были съехаться как раз сегодня…

— Скажите, — спросила я, почувствовав паузу, — а почему вы решили отменить семинар? Ведь он отменен?

— Не совсем, — как-то не слишком уверенно ответила Мильская. — Он перенесен на месяц.

— И кто же будет его организатором?

— Все остается в силе, — сказала она. — Просто этот месяц нужен для того, чтобы выбрать нового президента фонда.

— Но разве не очевидно, — приподняв брови, спросила я, — что новым президентом станет Белостоков?

— Да, наверное, — еще более неуверенно промолвила Людмила и потянулась к пачке тонких дамских сигарет. Это не прошло не замеченным для меня: похоже, тема о новом президенте секретаря нервировала.

— Скажите, — я тоже закурила, — а что, есть другие кандидатуры? Я слышала о том, что Белостоков собирается отказаться от президентства. По крайней мере, как я поняла, у него нет особого желания им стать.

— Знаете, — уклончиво сказала Людмила, — Сергей поставит нас в очень неудобное положение, если откажется. Конечно, есть и другие кандидатуры, но он, как никто, знает о делах фонда, и его не надо, по сути, посвящать в детали нашей деятельности. Хотя это решать самому Сергею.

— И когда же? — уточнила я.

— По всей видимости, как только мы все вернемся в Москву. Но думаю, что не раньше следующей недели. — Мильская вздохнула и затянулась сигаретой.

— Понятно, — проговорила я. — Так что произошло в тот вечер?

— Больше ничего, — пожала она плечами. — Мы посидели часов до десяти в ресторане. Потом каждый поднялся к себе. А утром узнали… — Она покачала головой и опустила глаза, всем своим видом выражая, как была потрясена случившимся.

— Люда, а вы ничего странного не заметили в поведении Алекса? — задала я вполне стандартный вопрос.

— Нет. — Она посмотрела на меня. — Именно поэтому мы и решили, что он не сам… Точнее, за те ночные часы случилось что-то, что заставило его совершить этот поступок, — нахмурившись, добавила она.

— И что это могло быть? — тут же вставила я. Она посмотрела на меня удивленно. — Ну, на ваш взгляд? — поправилась я. — Ведь вы его неплохо знали?

— Я работала с ним года четыре, — прищурившись, ответила Людмила. — Но… — Она заколебалась.

— Люда, я ведь не из праздного любопытства спрашиваю, — доверительно проговорила я, уловив нотку неуверенности в голосе и глазах собеседницы.

— Я понимаю, — протянула она. — Словом, я не уверена, и вы, может быть, сочтете это глупостью… И вообще, наверное, не надо так говорить и думать… И потом, мне не так уж много известно… — лепетала она, а я постаралась скрыть свое маленькое торжество. Клиент дозрел, как говорится, нужно теперь ее только чуть-чуть подбодрить, и, глядишь, выплывут наружу весьма интересные детали. Людмиле и самой хочется высказаться, что теперь стало совершенно очевидным.

— Знаете, — сказала я все так же доверительно, — по-моему, у Алекса были серьезные проблемы в личной жизни…

— Да, — согласно закивала она. — Вы ведь тоже так думаете? — Я кивнула. — Вам, как человеку незаинтересованному, это не могло просто показаться?

Я в ответ энергично закивала, мол, нет, конечно же, нет!

— Вот и мне так же казалось, — промолвила Мильская. — И знаете что? — Она сделала большие глаза. — Она его, по-моему, не любила никогда…

Я выразительно промолчала.

— Ну, согласитесь же, такое всегда заметно, видно, как друг к другу относятся супруги. Вот Алекс, он всегда о ней заботился, а Лада… — Люда неопределенно покачала головой. — Может, у нее характер такой. Не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я как-то предвзято к ней отношусь. На самом деле это не так. У нас с Ладой просто приятельские отношения, но мне всегда казалось, что, может, такой была Клеопатра… — Я удивленно подняла брови. — И потом, если бы видели, какой она всегда, особенно последнее время, была в присутствии Алекса и как вела себя с другими мужчинами… просто даже общаясь с ним, то вы бы, наверное, не удивлялись.

— Это касалось всех без исключения посторонних мужчин? — спросила я.

— Посторонних? — переспросила Мильская. — Но эти мужчины и не были посторонними. Они все были если и не друзьями Алекса, то его приятелями. Однако она явно отдавала предпочтение Сергею и Артуру. И потом, просто если вот так, отвлеченно посмотреть на ситуацию… — она застенчиво улыбнулась, — то разве не Лада получает сейчас не только все, что прежде делила с Алексом, но и свободу от него?

— Это так, — согласилась я. — Полагаете, он решил ее таким образом освободить?

— Может быть, — вздохнув, промолвила Людмила. — Я бы не удивилась, если бы все именно так и обстояло. — А помолчав, даже оживилась: — Кстати, Татьяна, это ведь может быть и так… Потому что Алекс в тот вечер и поднялся к себе раньше, потому что Лада должна была ему звонить.

— Хорошо, я проверю, — только и сказала я. — У меня тогда к вам, наверное, последний вопрос. Я понимаю, он, может, и глупый, но только ответьте мне.

— Хорошо.

— Люда, скажите, а где вы были вчера вечером часиков с десяти вечера до полуночи?

— Это вы из-за Григорьева? — устало улыбнувшись, уточнила она. — Я была у себя. Мы созванивались с Павлом, потом я готовила документы для переноса семинара.

— А Павел сейчас где?

— Сегодня он приезжает из пансионата, и мы поедем в Москву.

— Все ясно, спасибо вам большое, — сказала я и встала, чтобы уйти.

Мы попрощались с Людой в дверях. Пока я спускалась вниз, то подумала, что как ни крути, а надо пообщаться с Ладой. Я села в машину, поехала домой, собрала наскоро сумку и, оставив запись на автоответчике, что буду через пару дней, поехала в аэропорт. Итак, моей целью был город-герой Москва.

* * *

Зачем, спрашивается, я туда отправилась? Об этом до поры до времени умолчу. Пусть так и будет, расскажу все по порядку. Итак, что же такого интересного со мной случилось в Москве, куда изредка мне приходится наведываться именно вот в таких ситуациях, то есть из-за особенностей расследования.

Во-первых, я приехала в аэропорт, чтобы купить билет. Безусловно, на поезде было бы дешевле, но при этом я потеряла бы кучу времени, а потому решила не экономить.

Итак, я купила билет на ближайший рейс и, поскольку у меня впереди оставалось еще сорок минут, решила скоротать время в кафе. Я зашла туда, села за столик и оглядела публику.

Народу в кафе было немного, но столики оказались заняты почти все. Я еще немного посидела, раздумывая, что бы такое заказать, потом решила ограничиться лишь кофе. Однако я подозревала, что кофе окажется не самым лучшим. Что ж, так оно и случилось. Я сделала один глоток и больше не отважилась пить эту темно-коричневую жидкость.

Напротив меня за соседним столиком сидел мужчина. Я взглянула на него без особенного интереса, но его взгляд, обращенный на меня, был куда выразительней и даже наглее. Я не стала отводить глаза, надеясь, что он поймет всю недопустимость подобного поведения. Но нет, он глаза не отвел. Я выразительно подняла брови, дескать, чего вам надо от меня, дядечка? Он сделал то же самое. Я хмыкнула, смерила его полупрезрительным взглядом и отвернулась.

Мужчина вообще-то был ничего, симпатичный. Одет хорошо, да и внешность вполне в моем вкусе: высок, атлетически сложен, к тому же брюнет. Я всегда испытывала слабость к брюнетам. Может быть, не будь Сергея, я бы даже и позволила ему подойти и познакомиться…

— Позвольте? — услышала я вдруг низкий мужской голос и подняла глаза. Он стоял передо мной и улыбался.

— А если не позволю? — нагло спросила я.

— Вы меня, наверное, не так поняли, — начал он.

Я выразительно вздохнула, чем, видимо, смутила его окончательно, потому что он даже мило покраснел. Вот здорово, никогда прежде не видела, чтобы такие породистые самцы от одного моего вздоха краснели!

— А как я должна вас понимать? — поинтересовалась я нехотя.

— Ну, вы, наверное, подумали, что я к вам буду приставать, — извиняющимся тоном промолвил он.

— А вы что, не будете? — спросила я.

— Нет-нет, — заверил меня незнакомец.

— Нет-нет? — язвительно переспросила я с таким видом, будто и вовсе разговаривать не собиралась. Признаться, я даже слегка забавлялась ситуацией, ну, надо же было мне чем-то в оставшееся до самолета время поразвлечься.

Незнакомец тяжело вздохнул, слегка кивнул — решился, наверное, сел без разрешения за мой столик и заговорил:

— Я знаю, что вы частный детектив.

— Что из того, и я это знаю, — ответила я. — Что дальше? У вас ко мне какое-то дело?

— Дело, — устало проронил он.

— Значит, дело, — заговорила я, — могу и оскорбиться.

— С вами тяжело говорить, — констатировал собеседник. — Давайте сделаем так. Вы можете меня выслушать? — спросил он с беспокойством.

Я посмотрела на часы:

— Если вы уложитесь в десять минут, то у вас есть шанс. Только по существу.

— Встречаете кого-то? Или сами?.. — смущенно улыбнувшись, поинтересовался мой собеседник.

Я пропустила вопрос мимо ушей и сочувствующе напомнила:

— Время-то пошло.

— Хорошо. — Он снова вздохнул. — Значит, так. Меня зовут Анатолий Мещеряков. Я, — он снова смущенно улыбнулся, — попал в затруднительное положение, и мне, наверное, нужна ваша помощь.

— Наверное или наверняка? — уточнила я уже без прежней язвительности.

— Наверняка, конечно, наверняка! — поспешно заверил меня Мещеряков. — Просто дело довольно деликатное…

Он выговорил это таким тоном, что мне стоило большого труда не усмехнуться.

— И я бы хотел его с вами обсудить.

— Дело в том, — заговорила я вполне деловым тоном, — что, во-первых, я уже веду в настоящее время одно расследование. А во-вторых, через двадцать минут начинается посадка на самолет. Сколько меня не будет в Тарасове, я сказать вам точно не могу.

— Вы улетаете в Москву? — с надеждой спросил Анатолий Мещеряков, посмотрев на часы. — Но и я туда же! Может быть, поговорим во время полета?

Я подумала и решила, что, выслушав его, все равно ничего не теряю, всегда можно сказать «нет», а на время полета опять-таки есть чем себя занять. Точнее, есть кому меня занять рассказом о своем житье-бытье, поэтому ответила согласием.

Мы помолчали. Потом у меня зазвонил сотовый. Я вытащила его из сумочки и с удивлением посмотрела на незнакомый номер, возникший на экране.

— Алло, — сказала я и не без удивления услышала Сережин взволнованный голос:

— Таня, ты где?

— Не в городе, — сказала я, поглядывая на моего деликатно отвернувшегося собеседника.

— Мне срочно нужно тебя увидеть, — едва ли не требовательно заявил Сергей.

— Нет, никак не получится, — покачала я головой.

— Таня, это действительно важно, неужели, ты думаешь, я стал бы беспокоить тебя по пустякам?! — По его голосу очень просто было заключить, что парень явно в каком-то тревожном состоянии.

— А что случилось? Только покороче! — поинтересовалась я уже серьезней, подумав, что он, наверное, и впрямь не стал бы беспокоить меня по пустякам.

— Покороче? — повторил Сережа. — Короче случилось то, что Лада…

Но тут послышались короткие гудки, и я с удивлением посмотрела на свой мобильный. Что такое? Внутри неприятно кольнуло. Что-то случилось в этот момент с Сережей или просто связь оборвалась? Я набрала определившийся номер, но услышала те же короткие гудки. Я поставила аппарат на повторение вызова и посмотрела на Мещерякова. Через десять минут начиналась посадка на самолет, поэтому мне в срочном порядке следовало решить, лететь ли в Москву, так и не выяснив, что случилось с Сергеем, или сдавать билет и ехать выяснять, что к чему. Видимо, на моем лице отразились эти сомнения, потому что Анатолий посмотрел на меня сочувствующе и вздохнул:

— Что ж, вижу, у вас дела…

— Да, похоже, что так, — рассеянно кивнула я, с тревогой ожидая, когда же линия освободится и я узнаю, откуда Сережа звонил.

— Значит, не полетите? — не унимался Мещеряков.

— Сделаем так, — сказала я, прикинув уже, что в Москву я могу попасть в любое другое время, а что случилось с Белостоковым, требуется выяснять немедленно. — Вот моя визитка, — протянула я небольшую белую карточку. — Позвоните мне, когда освободитесь, если, конечно, ваше дело может потерпеть. Я вас выслушаю и постараюсь помочь, но, увы, не сейчас. — Дисплей по-прежнему давал сигнал: линия занята. — А сейчас, извините, мне пора. — Я встала из-за столика.

— Но… Татьяна Александровна… — протянул Мещеряков.

— Может быть, я уже сегодня буду в Москве, — нетерпеливо проговорила я. — Вы надолго в столицу?

— На неделю…

— Хорошо, если хотите, я сама вам позвоню, — предложила я.

Он засуетился, протянул свою визитку со словами, что будет очень ждать моего звонка. Я еще раз пообещала позвонить, как только прилечу в Москву. После этого, прихватив сумку, я пошла сдавать билет. А когда сдала, то решила не таскаться с поклажей туда-сюда, а просто оставила ее в камере хранения. Пусть полежит, не надо будет заново собирать. И снова глянула на дисплей. Мой сотовый безрезультатно продолжал дозваниваться. Я вышла из здания аэропорта, поймала такси и по дороге в город решила все-таки проверить, что же это за номер высветился на моем экране. Я позвонила одному из своих многочисленных знакомых, Андрею Мельникову, зная, что Андрей как раз и мог мне помочь.

— Андрей, привет, это Таня Иванова, — сказала я, услышав не слишком довольный голос приятеля. — Я тебя ни от чего не отвлекаю?

— Отвлекаешь, — уже теплее проговорил Андрей. — Но раз уж отвлекла, говори, что там стряслось?

— Да вот нужно определить один номер…

— Таня, Таня, — глубоко вздохнув, промолвил Андрей. — Опять ты за старое? Сколько же можно телефонным хулиганством заниматься?

— До пенсии, — в тон ему ответила я. — Поможешь?

— Что с тобой делать! Давай свой номер.

Я назвала комбинацию цифр. Андрей записал, а потом в трубке повисло напряженное молчание.

— Что такое? — спросила я. — Андре-ей, ты там живой?

— Живой я, живой, — через некоторое время откликнулся Андрей совершенно другим тоном. — Ты действительно не знаешь, чей телефончик только что продиктовала?

— Правда не знаю, — заверила я.

— Это телефон одного человека, — загадочно протянул Андрей.

— Андрюша, — теряя терпение, проговорила я. — Я понимаю, что это телефон одного человека. Ну а что за человек-то?

— Танюша, — вздохнув в очередной раз, промолвил Андрей. — Поверь, я бы с радостью сказал тебе, кто это, но…

— Что «но»? — уже разозлившись от всей этой таинственности окончательно, спросила я.

— Словом, это один бандит, — выдал Андрей.

— Кто? — переспросила я, подумав о том, что вот бандитов мне сейчас только и не хватало. — Ты можешь назвать мне его имя?! — возмутилась я.

— Это Гвоздь, — сдался Андрей.

— Ах, вот так? — удивилась я.

Дело в том, что с господином Гвоздем, а по паспорту с Вадимом Сергеевичем Горенко, нас некогда связывало не только дело, но и роман. Поэтому я еще больше удивилась теперь, когда этот самый тип, — а я имела все основания называть его типом, — всплыл ни с того ни с сего, словно из небытия.

— Ты и правда не знала, да? — уточнил Андрей, будучи в курсе нашего общего с Гвоздем прошлого.

— Правда, — вздохнула я. — Даже не ожидала, что через столько лет он опять появится. Давай говори адрес. Надо его навестить.

— Уверена? Может, тебе в помощь кого отрядить? — обеспокоенно поинтересовался Андрей.

— Не надо, сама справлюсь, — отрезала я.

— Ну, смотри, — опять вздохнул Андрей. — Тогда перезвони мне минут через десять.

— Слушай, Андрей, а ты сам-то откуда знаешь этот номер?

— Ну, он мне недавно звонил…

— Интересно, — заметила я. — Очень интересно.

— У него ко мне был один небольшой вопросик, я ему кое в чем помог, — извиняющимся тоном проговорил Андрей.

— Это ваши дела, — смирилась я. — Тоже небось по определителю знаешь о его номере?

— Нет, он мне его оставлял, я после перезвонил.

— Ладно, и я после перезвоню, — сказала я и отключила мобильный.

В это время мы уже въехали в Тарасов, и я нервно поерзала на сиденье. Куда теперь-то? К Гвоздю? Я, признаться, не ожидала, что он меня встретит ласково, потому что расстались мы с Вадимом врагами в надежде, что никогда больше наши пути не пересекутся. Он, кажется, даже уехал из Тарасова, а теперь, видимо, вернулся. Интересно, как это Сережу угораздило с Гвоздем связаться и чем, интересно, тот сейчас промышляет? В прежние-то времена он действительно был самым что ни на есть отъявленным бандитом. А теперь? Времена таких вот отморозков, слава богу, миновали, и многим пришлось переквалифицироваться. В кого переквалифицировался Вадим? В бизнесмена, как многие? Ну, ладно, посмотрим-посмотрим.

А любовник он был что надо. Настоящий мачо! Роман у нас был бурный, но, как и все бурные романы, до обидного короткий. А начался он с того, что Гвоздь оказался одним из моих подозреваемых. И только когда я с блеском провела расследование, мы с ним перешли на другую стадию наших отношений. Никогда себе прежде не позволяла так расслабляться, как в этот раз с Сергеем… Вспомнив о Белостокове, я нахмурилась. Что же там такое случилось с ним? Главное, не опоздать бы!

— Куда теперь? — спросил у меня непривычно хмурый водитель-таксист.

— Минутку, сейчас уточню, — улыбнулась я и перезвонила Андрею. Тот сразу же дал мне адрес. — Спасибо, Андрей, — поблагодарила я, выслушав при этом пожелания удачи. Впрочем, от предложения помочь я опять отказалась и, обратившись к водителю, сказала: — Теперь в центр, на Вольскую. Пересечение с Рабочей.

Как я поняла, полученный номер был телефоном офиса. Я, может, и испытала некоторое разочарование, что телефончик не домашний, но по здравом размышлении решила, что, наоборот, это намного лучше. Узнаем, чем занимается теперь господин Гвоздь. Пока мы ехали, я еще раз набрала загадочный номер, но снова ничего, кроме коротких гудков, не услышала. А жаль.

Пока добирались до центра города, раздражение только нарастало; я попыталась, конечно, взять себя в руки, но настрой оставался крайне боевой, такой, что чуть услышу не понравившееся мне слово, так сразу же отвечу хуком справа. Или слева. Тоже неплохо получается. «Что это вы злобничаете, Татьяна Александровна?» — спросила я себя. И поняла, что злобничаю оттого, что просто очень боюсь встречи с Вадимом.

Наконец мы доехали до центра, свернули на Вольскую и добрались до Рабочей.

— Куда дальше? — все так же хмуро спросил водитель.

— Остановитесь здесь, — сказала я, расплатилась и вышла из машины.

Я огляделась, решая, куда теперь направиться. Поискала глазами вывеску с номером дома. Ага, вот она! Обычное каменное здание в три этажа. Я поднялась по ступенькам и толкнула деревянные двустворчатые двери. Причем над ними было несколько табличек, по которым можно заключить, что здесь располагаются юридическая консультация, нотариус, а также еще несколько, видимо, небольших фирмочек, чьи названия ни о чем мне не говорили. Итак, я вошла. Внизу меня встретила такая же хмурая, как водитель такси, тетка-вахтерша. Она зыркнула на меня и спросила:

— Вы куда это, девушка?

Я остановилась, улыбнулась и очень вежливо ответила:

— Знаете, мне нужен триста пятый офис. Это где?

— А документы? Покажите документы и запишитесь, — потребовала она.

Я достала из сумочки свою «палочку-выручалочку», то есть удостоверение сотрудника уголовного розыска, и показала его тетке. Но та, вместо того чтобы тут же преисполниться ко мне доверием и уважением, скомандовала:

— Дайте-ка мне его, девушка!

Я не смутилась тем фактом, что удостоверение-то у меня просроченное, и с самым уверенным видом протянула его вахтерше, очень надеясь, что тетка не разглядит и не распознает, что срок-то моей «ксивы» истек давным-давно. Я изобразила равнодушие, чтобы не привлекать к себе особого внимания. Может, надо было ограничиться паспортом? Или, на худой конец, лицензией частного сыщика? Или вообще, как только она его потребовала, надо было тут же сказать, мол, извините, ошиблась, смущенно улыбнуться и достать чего-нибудь попроще, вроде того же паспорта?

Впрочем, теперь уже поздно было что-либо менять: тетка-вахтерша сосредоточенно изучала мои «корочки». Я ждала, якобы сгорая от нетерпения, а на самом деле думала, только бы пронесло… Не пронесло.

— Что это вы мне дали, де-вуш-ка?! — возопила эта сторожевая фурия, по слогам выговаривая последнее слово.

— А что? — с самым невинным видом поинтересовалась я.

— Оно же прос-ро-чен-ное! — возмутилась она.

— Да? — Я изобразила на лице удивление. — Ах, ну конечно! — и выразительно хлопнула себя по лбу. — Я же не ту сумочку взяла! И как я могла забыть?! — Я огорченно скорчилась и полезла выуживать другой документ — паспорт, затем протянула его тетеньке и жалостливо улыбнулась: мол, простите, недоразуменьице вышло.

Паспорт мой она взяла, недовольно что-то фыркнув себе под нос, рассматривала его до крайности долго и пристально, а потом, вернув мне документ, сказала:

— Так какой вам надо офис-то?

— Триста пятый, — вежливо ответила я.

— Вот здесь напишите. — Она ткнула пальцем в открытую большую тетрадь, лежавшую перед ней на столе. — Кто вы и куда вам надо. И время, время не забудьте! — указывала она грозно, пока я наскоро выводила свои данные.

— Что еще? — поинтересовалась я.

— Поднимайтесь на третий этаж, — проворчала тетенька и махнула рукой в направлении лестницы.

Миновав наконец этот опасный участок с грозным часовым, я прошла к лестнице, признаться, не без облегчения оставив позади этого цербера в юбке. Да, мимо такой не прошмыгнешь, знает человек свое дело. Очень даже знает. Я стала подниматься по пологой широкой лестнице, чувствуя, что мой запас злобной энергии, который я так тщательно копила по дороге сюда, заметно израсходовался. На втором этаже, увидев табличку «место для курения», я завернула туда, стала доставать сигареты: неплохо перед визитом собраться с мыслями, настроиться на предстоящую встречу. И только подошла к окошку и выудила из сумочки пачку, как увидела: сверху, с третьего этажа, спускался… Сергей Белостоков собственной персоной. Я так и замерла с сигаретой в руке. Сергей тоже, надо признаться, изменился в лице, потому как, похоже, никак не ожидал меня здесь увидеть. Мы стояли, как два идиота, глядя друг другу в глаза. Первым опомнился он. Я, правда, к этому моменту тоже уже пришла в себя.

— Не ожидал такой оперативности. — Сергей подошел ко мне и выдавил из себя некое подобие улыбки.

— Да, — сказала я, не мигая глядя ему в глаза. — Я такая, я и броситься могу!

— Запомню, — криво усмехнувшись, кивнул он.

Я закурила, он последовал моему примеру. Помолчали. Следуя восточной стратегии, я делала вид, что ничего не желаю от него узнавать: пусть сам заговорит, в конце концов, это ведь он мне звонил и настаивал на встрече. Пусть и объясняется теперь.

— Я тебе звонил, — сказал Сергей, так и не дождавшись моих расспросов.

— Да, — вполне равнодушно подтвердила я и посмотрела на него.

— Я хотел с тобой встретиться, — продолжил он в том же духе.

— Да, — снова сказала я и отвела глаза.

— Дело в том, что Лада кое-что узнала, — проговорил он, но я не изобразила на лице и в этот раз нетерпения. Кто, в конце концов, заинтересован в расследовании? Кто из нас клиент и заказчик, а кто сыщик? Пусть сам все выкладывает. — Так вот, — повторил Сергей, — Лада кое-что узнала. И это касается Алекса. Тот парень, ну, про которого ты, помнишь, говорила, молодой поэт и сын… Так вот, он не сын.

Я посмотрела на Сергея, вспоминая, а говорила ли я ему что-нибудь про Антона? Правда говорила? Именно про Антона? Я прищурилась. Нет, не припоминаю. Конечно, разговор касался как темы плагиата, так и темы появившегося сына. Но чтобы я конкретное что-то сболтнула? Что, мол, и молодой поэт, и сын — одно лицо. Не было такого. Не было! Расстройством же памяти я не страдаю. До сих пор не страдала, по крайней мере. И потом, себе я доверяю куда больше, чем… Я посмотрела на Сергея и кивнула. Не стану его разубеждать. Посмотрим, что будет дальше. Посмотрим.

— Так вот, он не сын. Оказалось, что…

— А как вы узнали? — спросила я, по-моему, это был самый закономерный вопрос.

— Ну. — Сергей улыбнулся и даже как-то просветлел лицом.

— Лада решила, что раз Алекс сам отсюда, то, должно быть, и сын его здешний. Она нашла где-то в его документах адрес тетки, с которой они раньше не встречались, и навестила ее… — Я поставила очередную галочку, потому что мне показалось, что было бы куда проще спросить, где живет высотинская родственница, у Пантелеева, чем перерывать столько бумаг.

— Поговорила с ней и от нее и узнала всю эту историю с сыном, — продолжил Сергей. — А потом она пошла в загс того района, где мальчик родился, и попросила показать запись о рождении… — Тут я поставила вторую галочку, потому что у меня сложилось твердое мнение о том, что Антон родился в пригороде, а там у них, наверное, и свой роддом имеется. Надо выяснить.

— Выяснилось, — между тем не умолкал Сергей, — что там записан другой человек, ну, как отец, понимаешь? Александр Чередниченко. Ну, там еще кое-что есть, например, мы…

Я поставила себе третью галочку, потому что крайне интересно узнать, кто это «мы», если Лада уже в Москве. Уж не с Гвоздем ли в компании нашли они этого самого Александра Чередниченко?..

— Так что все это блеф, — заключил Сергей. — Не было у Алекса никакого сына, это мальчишка, похоже, сам узнал каким-то образом…

Я согласно то и дело покачивала головой, делая вид, что совершенно ему доверяю, и стараясь не глядеть ему в глаза, чтобы не просек того, что на самом деле я прекрасно понимала, если слово «блеф» и можно к чему-то применить в данной ситуации, то именно к тому, в чем он меня сейчас пытался убедить. Но вида не подала. А когда он наконец замолчал, я затушила сигарету и, улыбнувшись, сказала:

— Что ж, Сереженька, все это важно. Я рада, что вы такие молодцы. Может, мне прекратить свои попытки что-то наконец выяснить?

— Ну… — протянул он, закуривая новую сигарету. — Знаешь, мы что-то так подумали-подумали и решили, что ты, наверное, права. А чем дальше, тем, может, еще больше смертей будет? — как-то суеверно спросил он. — Не надо. Чего уж, человек в земле, и так уж слишком много тайн открылось. Хватит.

— Хорошо, — улыбнулась я еще шире, но, пожалуй, и неискренней. — Ты, наверное, прав. Я тоже что-то подустала от всего этого. Закрываем так закрываем.

— Да, насчет гонорара ты не волнуйся, я заплачу. — И он тут же, на лестнице, полез в карман за портмоне, вытащил из него причитающиеся мне остатки гонорара.

Кивнув, я взяла деньги, убрала их в кошелек и опять улыбнулась.

— Что ж, как говорится, кто платит, тот и девушку танцует. Значит, все? — спросила я, заглянув ему в глаза.

Сережа вдруг как-то стушевался, побледнел, потом покраснел, выкинул сигарету в окно, а потом неожиданно и резко прижал меня к себе и, глядя в глаза, прошептал:

— А теперь поедем к тебе… Или ко мне, если хочешь?

Я с минуту подумала-подумала, а потом решила для себя, что не нужны мне больше никакие хлопоты по этому делу, да и совесть моя на сей раз чиста — клиент сам отказался продолжать расследование, какой с меня спрос? Так вот, я заглушила нехорошее подозрение внутри себя, появившееся после пространных Сережиных объяснений, махнула рукой на расследование и сказала:

— Поедем ко мне!

Он поцеловал меня долго и нежно, и мы спустились по лестнице, благополучно миновав злобную вахтершу.

Кошки, конечно, у меня на душе скреблись — поступала я неправильно и знала это наверняка, но только на несколько часов так хотелось забыть обо всем этом и просто любить этого высокого блондинистого поэта. Захотелось себя, знаете ли, побаловать. Ну и побаловала…

Глава 9

Денек у меня выдался насыщенный. Уже вечером, когда мы с Сережей просто валялись в постели, а часы показывали начало восьмого, зазвонил мой сотовый. Я удивилась, посмотрела на определившийся номер и, пожав плечами, так как он мне ни о чем не говорил, по крайней мере вот так, сразу, поднесла трубку к своему уху.

— Иванова, — откликнулась я лениво.

— Татьяна? — Я услышала низкий мужской голос с еле заметным акцентом. Голос показался мне смутно знакомым.

— Да, — подтвердила я и встала с постели, где мы и расположились с подносом и закусками.

— Татьяна, это Артур Гафизов, — представился голос.

«Опаньки!» — сказала я про себя и вышла из комнаты. Чего это ему понадобилось? Неужели вспомнил о нашем договоре?

— Танюша, если ты свободна, то нам не мешало бы встретиться, — добавил он, не дождавшись моего удивленного возгласа. — Это касается расследования. Ты обещала, помнишь?

И тут я, конечно, могла бы ему сказать, что ни к какому расследованию я теперь не имею ни малейшего отношения, но захотелось мне его послушать. Честно. Прежний азарт, казалось, благополучно усыпленный, вновь взыграл в моей детективной крови. И я, может, еще до того, как успела подумать, тут же ответила ему согласием:

— Хорошо, где и когда?

— Сейчас четверть восьмого, в восемь будет нормально? — поинтересовался он.

— Нормально, — заверила я. — Только вот где?

— О, ну я тут один ресторанчик отрыл, — усмехнувшись, проговорил Артур. — Называется «Пигмалион», знаешь, где это? В центре вашего города.

— Название претенциозное, — заметила я и услышала одобрительный смешок Артура.

— Я тоже так подумал, решил заглянуть, а там ничего, прилично кормят, да и обстановка… Так найдешь?

— Найду! Я там, кстати, тоже как-то бывала. Значит, в восемь?

— Ну да. Конечно, ты можешь опоздать, — с улыбкой добавил он. — В смысле, ты можешь не торопиться.

— Это что, таким образом проявляется мужской шовинизм? — съехидничала я.

— Что-то вроде того, — засмеялся Артур. — Ладно, жду тебя.

— Хорошо, — сказала я, отключая телефон.

Я вернулась в спальню, где Сережа встретил меня каким-то подозрительным взглядом. «Чего доброго, — подумала я, — сейчас начнет выпытывать, кто это мне звонил. И это тоже будет доказательством мужского шовинизма».

— Кто звонил? — не разочаровал меня Сережа.

«Вот, — у меня вырвался вздох, — именно поэтому я и не горю желанием выйти замуж. Будто у меня не может быть своей жизни и телефонных разговоров, о каждом расскажи, да еще в подробностях…»

— Мне нужно уехать, — объяснила я коротко и пошла в ванную.

Когда я вышла из нее, посвежевшая и чистенькая, Сережа был уже одет и стоял в прихожей, мучаясь с дверным замком. Я посмотрела на его тщетные попытки, вздохнула, отперла дверь и даже открыла ее перед ним.

— Ничего не скажешь? — Сергей шагнул за порог и нерешительно задержался.

Я погладила его по щеке и проговорила:

— Береги себя, Сереженька.

Он фыркнул, дернул подбородком и, резко развернувшись, стал спускаться по лестнице. Я посмотрела ему вслед, вздохнула еще раз и закрыла дверь.

«А, собственно, чего он ожидал? — подумала я, устроившись на диване и начав красить правый глаз. — Что я после всего буду ему на шею вешаться? Или того хлеще, скажу, что теперь после всего, что было, он, как честный человек, обязан на мне жениться? Да что мне от него еще надо? — Признаться, я была обижена. Обижена тем, что Сережа вот так сразу решил уйти. — Подумайте, какая цаца! Ну и пусть чешет в свою Москву!» Вспомнив о Москве, я вспомнила и о том, что туда, наверное, теперь уже не попаду… Впрочем, это будет зависеть от того, что мне сообщит Гафизов. А Сергей? Что ж, с глаз долой — из сердца вон.

Я завершила свой макияж, осталась довольна, встала и пошла в спальню одеваться. Но перед этим позвонила и вызвала такси. Долго и придирчиво я выбирала туалет, прикидывая, что уместнее надеть. А потом решила, при чем здесь уместность? Я иду в неплохой ресторан на ужин, к тому же с красивым мужчиной. И для того, чтобы чувствовать себя на высоте, должна и выглядеть соответствующе. Люблю я, когда на меня обращают внимание, провожают восхищенными взглядами, а потом смотрят на моего спутника и завидуют ему, что такая женщина рядом. Счастливец!

Словом, я выбрала длинное платье глубокого вишневого оттенка, с замечательным декольте и довольно высоким разрезом сбоку. Волосы подобрала наверх, выпустила игривый «локон страсти», оглядела себя. Достала в тон платью туфли, сумочку и еще раз полюбовалась собой в зеркало, после чего осталась весьма довольна. Да, на такую женщину невозможно не обратить внимания. Я надеялась, что ужин с Артуром поможет мне забыть хоть ненадолго о неприятном осадке, оставшемся после ухода Сергея.

В ожидании вызванного такси я закурила. Наконец мне позвонили, сказали, что машина у подъезда. Я затушила сигарету, побрызгалась слегка своими любимыми духами — «Сладкой жизнью» и, глянув на часы, которые показывали почти восемь, вышла из дома.

К ресторану я подъехала в четверть девятого, вошла в стеклянные двери. Охранник посмотрел на меня оценивающе, я продефилировала мимо, направляясь в зал. Ко мне тут же подскочил шустрый метрдотель, а я оглядывала тускло освещенный зал, отыскивая глазами Артура. Увидела его за угловым столиком. Он приподнялся, улыбнулся, махнул рукой. А потом не выдержал, пошел мне навстречу, причем с букетом винных роз, которые ждали меня на столике.

— Танечка! Ты обворожительна! — Он протянул мне цветы и взял под локоток, провожая к месту.

Признаюсь, мне было приятно: такие мелочи всегда поднимают у женщин настроение. К тому же я обратила внимание и на присутствующих, они бросали на нас восхищенно-завистливые взгляды. И Артур, надо заметить, меня не подвел. На нем был замечательный темно-синий костюм, синяя рубашка и интересное дополнение — белый галстук. Все это ему очень шло. Щеголь парень, да и только!

Мы сели за столик, официант предложил меню, и я заказала коктейль, а Артур — коньяк. Я выбрала фирменное блюдо, называющееся как-то больно мудрено и представляющее собой сомятину, приготовленную каким-то особым способом. Артур же предпочел мясное. Потом мы еще заказали по салатику, а на десерт я не удержалась и решила побаловать себя порцией фирменного мороженого. Словом, оба настроились на то, что ужин будет довольно продолжительным.

— Танечка, — проворковал Артур, не сводя с меня черных красивых глаз и только что не улыбаясь плотоядно — я, похоже, ему нравилась, это ведь всегда чувствуется, — я пригласил тебя, чтобы поговорить о деле, но вот… — он театрально вздохнул, — сейчас смотрю на тебя, и что-то о деле вовсе говорить не хочется…

Я улыбнулась, подумав, куда он клонит, понятно, пожалуй, и без слов. Однако прекрасный ужин в хорошем ресторане с элегантным мужчиной еще не означает, что вечер закончится в одной с ним постели. Хотя, согласна, предполагает и такой вариант. Но не на сей раз, решила я для себя. Нет-нет-нет. Дело — прежде всего. Да и потом, не настолько уж он мне нравится. Да к тому же не настолько я и нуждалась в мужчине. Да и вообще…

Я посмотрела на Артура, чуть прищурившись, и сказала:

— И тем не менее…

— Тем не менее дело — прежде всего, — улыбнулся он. Я кивнула. — Что ж, мы с тобой деловые люди. Знаешь, о чем я хотел поговорить, о чем конкретно?

— Догадываюсь, — проговорила я. — Но все-таки…

— Ладно, дело значит дело. — Артур положил руки на стол, придвинулся и заговорил действительно деловым тоном: — Ситуация такая… Лада, ну ты ведь ее видела? — Я кивнула. — Так вот, Лада говорит, что нашла этого мальчишку, который якобы был сыном Алекса. Но дело в том, что он не сын.

Я подавила разочарованный вздох. Об этом я, к сожалению, уже знала. Видимо, любопытный огонек в моих глазах потух, потому что Артур сразу же продолжил:

— Тебе это известно? — Я промолчала. Он хмыкнул весьма многозначительно. — Что ж, даже предполагаю, от кого. Но это еще не все. Потому что, хоть и нашлись документы, по которым сын — не сын, а так… на самом деле все-таки что-то там другое… — Он выдержал паузу. Я стойко хранила молчание. Пусть сам все скажет. — Так вот, у меня есть человечек, который может подтвердить, что сынуля все-таки сынуля, а все остальное, так сказать, — Артур усмехнулся, — происки врагов…

— Интересно, каких? — спросила я, полагая, что под «врагами» он подразумевает Ладу и Сергея. Так, что ли?

— Ну, той же Ладе, говоря между нами, доказать, что сын — не сын, выгодно, не находишь?

— Нахожу, — легко согласилась я, что-то не совсем понимая, к чему он, собственно, клонит. Ведь получалось, что Артур-то как раз должен бы блюсти Ладины интересы, если уж он питает к ней самые нежные чувства, о чем знают все. В том числе и сама Лада. Тогда зачем он сейчас подставляет ее?

— Но Лада… она такая. — Артур вздохнул. — Она поддается чужому влиянию очень легко… — Тут я сделала вывод, что если кого Артур и хотел бы подставить, то уж явно не Ладу, а… — Я имею в виду того, — продолжил Артур, — кто станет президентом фонда. — «Ну, конечно», — подумала я. — И вообще… Ты ведь уже думала о том, что Сергею вполне выгодна нынешняя ситуация? Тем более что и с Ладой у них отношения… х-м… скажем, не просто дружеские.

— Ты намекаешь на то, что у них роман? — спросила я, ощутив почему-то от слов Артура неприятный холодок внутри.

— А ты видела их вместе? — парировал Артур.

Я вспомнила, что видела. И подумала, что, может, он и прав. По крайней мере, такую возможность совсем нельзя исключать.

Снова почувствовав, что обижена на Сергея, я вздохнула и посмотрела на Гафизова.

— Так вот, — продолжил он. — Можно с тобой немного посплетничать?

— Посплетничать? — Я улыбнулась. — А разве это мужское занятие?

— Ну, в смысле, посекретничать, по-моему, это все-таки одно и то же. — Артур обезоруживающе улыбнулся. — Так вот, говоря между нами, все, что происходит последнее время, и я имею в виду даже не последние дни после смерти Алекса, а последние месяцы, все это как-то странно… — задумчиво проговорил он. — Знаешь, меня всегда поражало, что Алекс носится с Серегой как с писаной торбой. — Артур откинулся на стуле и закурил, я последовала его примеру, благо в ресторане курить разрешалось. — Ну, сказать, что Сергей — хороший поэт?.. — Артур пожал плечами и, не удержавшись, поморщился-таки. — По-моему, когда мы учились, у нас на курсе были люди и поталантливей. А вообще-то ты его стихи читала? — поинтересовался Артур.

— Слышала, — ответила я, а про себя добавила, что и у Высотина стихи, по-моему, тоже не бог весть какие, хотя не мне судить, я в поэзии мало чего смыслю, но Артура я слушала внимательно.

— Ну, не знаю, — снова пожал плечами Гафизов. — Чем таким Серега Алекса заинтересовал? Мне всегда это было непонятно. Но у Серого открылся другой талант, и с этим я полностью согласен, талант организатора. Поэтому он и стал правой рукой Алекса, когда появился фонд. Но Сергей — человек амбициозный, думаю, что в какой-то момент его просто перестало устраивать занимаемое положение, захотелось чего-то большего и лучшего.

Я, признаться, удивилась таким откровениям, потому что, на мой взгляд, Сергей был вовсе не таким уж амбициозным, да и вообще чувство появилось такое, будто Артур вообще говорит про какого-то другого человека, хотя… Ну что я, собственно, знала о Белостокове? Совсем немного. Это так. Может, и стоит послушать Артура, как-никак они-то с Сергеем знакомы не первый год.

— И потом, — продолжал между тем Гафизов, — Лада… О, это прямо камень преткновения какой-то! — восхищенно вздохнул он. — Я и сам однажды не удержался и, несмотря на то, что питал к Алексу такие чувства, какие сын может к отцу только питать, но… Созн?юсь тебе, был грешок, однажды пришел к ним, а она одна, ну я на колени… — Артур вполне искренне засмущался и покрылся нежным румянцем, чего уж я никак от него не ожидала. — Говорю: «Лада! Я ваш навеки!» — У меня вырвался смешок, а Артур довольно улыбнулся. — Ну а она мне, как и полагается, мол, встаньте с колен и забудем то, что вы сейчас сказали. Забудем, и тогда мы сможем по-прежнему быть друзьями и вы будете в нашем доме частым гостем. — Говоря это, Артур напустил на себя самый скорбный вид. — Честное слово, вот в таких высокопарных выражениях меня и отшила! — Он покачал головой, вспоминая, как все было. — Ну, я поднялся с колен, вздохнул, всплакнул потихоньку в ванной, а потом, как и полагается верному рыцарю, забыл все, что было, и остался своим человеком в доме, просто другом. Настаивать не стал. — Артур посмотрел на меня. — Знаешь почему? Потому что она не из тех женщин, которые, прежде чем согласиться, скажут «нет». Странно, хотя вообще-то женщинам именно это и свойственно. Помучить нас, прежде чем сказать «да».

Я улыбнулась: такое у нас в крови, что поделаешь.

— Вот, а Серега, тот… — Артур вздохнул. — У них с Ладой отношения куда более тесные, — выговорил он.

Я посмотрела на него несколько удивленно. Надо же, а ведь мне говорили совсем другое. Тот же Пантелеев намекал. Да и сам Сергей. Запутанные у вас отношения, господа хорошие. Высокие, я бы сказала… И как-то ненароком тут же вспомнила о господине Гвозде. Интересно, каким боком он все-таки оказался замешан в эту историю?

Вспомнив о Гвозде, я подумала, что не мешало бы задать Артуру вопросик на эту тему. Очень может быть, что именно Гвоздь и оказался тем самым человеком, который так помог Ладе установить, что сын — не сын. А что? Если вспомнить, чем раньше промышлял господин Горенко, вполне возможно предположить, что он и помог. Но ведь Артур говорит, что все это просто ерунда. Что же, придется опять все выяснять самой?

Но тут я вспомнила, что в принципе этим делом больше не занимаюсь. Я вздохнула и сказала Артуру:

— Все это очень интересно, но, знаешь, ведь я больше не занимаюсь этим.

— Что? — Он удивился. Правда, вполне натурально удивился. Потому что подался вперед и так и вперился в меня горящими глазами. — Таня?! Как же так? Почему?

— А ты что, — спросила я, — не в курсе, что ли, что меня сегодня рассчитали?

— Кто? Нет. — Он покачал головой.

— Сергей Белостоков, мой заказчик. Он выплатил мне причитающийся остаток гонорара и сказал, что расследование могу не продолжать. — Я равнодушно пожала плечами. — Так что, Артур, ты слегка запоздал со своими интересными подробностями.

Он помолчал. Насупился, откинулся на спинку стула, нахмурился и закурил. Тут нам принесли наш заказ, и я позволила себе увлечься замечательно приготовленной сомятиной, Артур же на мясо никак не отреагировал. Я с удовольствием ела и поглядывала на него. Он сидел по-прежнему хмурый.

— Таня, если так, — наконец выговорил он, уже докурив, а я к тому времени расправилась с сомятиной, — то у меня к тебе предложение.

— Интересно, какое? — Я отодвинула тарелку, которую тут же унес официант, заодно сменивший нам пепельницу и принявший от меня заказ еще на один коктейль.

— Я хотел бы, чтобы ты все-таки довела это дело до конца, — выговорил он.

— Что? — переспросила я. — Ты в самом деле этого хочешь?

— Да, — твердо сказал он. — Потому что я не верю. Не верю Сергею и не верю, что Алекс сам. Не может этого быть.

— И ты, что же, — насмешливо уточнила я, — подозреваешь в убийстве Белостокова? Поэтому и собираешься меня нанять, чтобы я доказала, что это он? Так, что ли?

— Не совсем, — процедил Артур. — Я хочу, чтобы ты наконец-то выяснила всю правду, все, что случилось с Алексом, все, что происходило и до и после.

— Задача сложная, — усмехнулась я, закуривая. — Я несколько дней пыталась этим заниматься, но, понимаешь, Артур, я мало что узнала. Наоборот, чем дальше, тем сильнее все запутывается.

— Так ты что, не хочешь? — ахнул он. — Ты отказываешься? Но ты должна меня выслушать! Я действительно подозреваю, что здесь не обошлось без участия Сергея. — Он вздохнул. — И это не потому, что я испытываю к нему, скажем, не слишком теплые чувства. Это потому, что у него был мотив. И, может, Таня, здесь и без Лады не обошлось. И уж точно, одной из причин был этот мальчишка, то есть сын.

— Интересное кино, — вздохнула я. — А ты в курсе этой истории с лжеплагиатом?

— В курсе, — кивнул Артур. — И, на мой взгляд, это все нормально, я Алекса хорошо знал и вполне могу предположить, что он мог так поступить.

— Но, Артур, не кажется ли тебе, что он так решил поступить именно потому, что собирался покончить с собой?

— А Григорьев? — прищурившись, возразил Артур. — Что скажешь? Уж этот-то жук точно не собирался на себя руки накладывать!

А я вспомнила еще и о лжепатологоанатоме. Интересно, что там-то было на самом деле? И тут же все эти смерти, до странности похожие какие-то, до странности совпавшие, встали передо мной, так сказать, немым укором.

Я думала, и Артур не мешал мне, решив уделить пока внимание мясу. Я потягивала второй коктейль, поглядывала на него и хранила молчание. Мне нужно было выстроить логическую цепочку, но она не выстраивалась. Ничего я в этом деле не понимала. А сейчас вот Артур мне прямо так и говорит, что подозревать я должна Сергея. Еще и об этом я думала. Что ж, вполне можно было предположить, что он причастен. Но тогда зачем нанимал меня? И вообще, зачем я им? Они что, со своими дворянскими фанабериями решили моими руками друг с другом поквитаться? Не выйдет, господа хорошие!

— Не хочу, — сказала ему я. — Не хочу, ты меня понял?

Он даже жевать перестал.

— Не буду я с вами больше связываться. Надоели вы мне все хуже горькой редьки! Давайте сами друг с другом разбирайтесь, а я умываю руки, — устало договорила я и, в сердцах выудив из кошелька деньги, кинула их на стол.

— Таня! Не уходи! — тут же подскочил Артур, мало того, что подскочил, так еще и за руку меня схватить умудрился. — Помоги мне!

Я выразительно посмотрела на его руку, потом перевела взгляд на него самого.

— Нет, — сказала я, равнодушно покачав головой. — Я решила, что нет. Ничего о вас слышать не желаю. Достали. Убери руку!

— Это твое последнее слово? — уточнил он.

— Последнее, — решительно ответила я.

Он нехотя отпустил меня, и я ушла. Даже розы не взяла. Вышла из ресторана и решила прогуляться. Истинная правда! Достали они меня! Ну что ж, фиаско так фиаско, пусть это будет единственное расследование в моей карьере, которое я не довела до конца. Деньги я получила, так что не внакладе. А там… Ну и пусть уезжают в свою Москву, я уж как-нибудь здесь, по старинке.

Без работы не останусь. Я вспомнила про сегодняшнего дяденьку в аэропорту. Плевать на всех! Я была зла, разочарована, обижена и, похоже, изрядно пьяна. Хотя с чего бы это? Всего какая-то пара коктейлей.

Ладно, свежий воздух бодрит. И погодка замечательная. И не слишком поздно еще, только десять часов вечера. Прогуляемся немножко, потом такси возьмем. Народу в центре прямо как днем. Все гуляют. Я так и шла по проспекту. Просто шла, гуляла. Ни о чем не думала, старалась не думать. Особенно о Сергее. Достали меня все эти поэты. Ну их! Как с нормальными людьми, с ними нельзя. Не подерешься опять же, не выругаешься. Что за жизнь такая пошла?

Пусть сами разгребают все! А мне бы погони, да драки, да слежки. Вот это по-нашему, по-ивановски.

Я остановилась и, решив покурить, села на ближайшую лавочку, достала сигареты, вздыхая тяжело и сокрушенно. Что делать-то? Этому, как его, Мещерякову, что ли, звонить, чтобы отвлечься от неприятных мыслей? Дело на полдороге я уже бросила, да к тому же умудрилась стать любовницей заказчика. Зашибись они, отличилась по полной программе! Старею, что ли?

Я докурила и пошла в одну из подворотен, где, знала я, было «место для девочек». И только я туда завернула, а подворотня, к слову сказать, была неосвещенной, лишь лампочка небольшая на пятачке с голубой кабинкой, как сзади кто-то дыхнул мне в затылок, и не успела я даже обернуться — коктейли сделали свое дело, чтоб их! — как ощутила сильную боль в шее, и все… Амба, в глазах потемнело. Упала, так сказать, очнулась, гипс…

* * *

Конечно, когда очнулась, то гипса никакого не было. А были банальные веревки. «Вот это по-нашему», — подумала я, оглядывая свои ловко скрученные руки и ноги. И даже улыбнулась.

Я была мастерски привязана к стулу. Вот это я понимаю! Что, вспомним времена нашей молодости, Татьяна Александровна? Во рту, конечно, была какая-то гадость. Кляп то есть. Тоже довольно мастерски заткнутый. Профессионалы, наловчились, видать. Я оглядела помещение, назначенное мне тюрьмой. Ничего не поняла. Темно, только из окна за моей спиной лился неяркий свет уличных фонарей.

Комнатка небольшая. Из мебели — стол в одном углу, стул, на котором я сижу, в другом углу кушетка. Стены светлыми обоями оклеены. Интересно, где это я? Давешнего хмеля как не бывало. Вроде ничего не свидетельствовало об учиненном надо мной, бессознательной, насилии. Уже радует. Если не издевались и не убили, значит, чего-то от меня еще надо. А если чего-то надо, значит, можно поторговаться. Есть надежда остаться в живых.

От таких мыслей даже настроение поднялось. Теперь можно отвлечься от всяких там поэтических интриг и заняться делом куда поинтереснее — например, хотя бы попробовать высвободиться. А что? Идея хорошая. Сначала я, разумеется, попробовала выплюнуть тряпку, которая причиняла мне, пожалуй, самый большой дискомфорт. Увы, как-то не очень получилось. Ладно, что дальше?

Я поерзала на стуле, подергала веревки, плотно, но не туго стягивающие мои руки, заведенные за спинку, и ноги, привязанные к ножкам стула. Хм… Как бы так изловчиться-то? Я снова поозиралась по сторонам. Надо, надо освобождаться, а то я нервничаю, когда нахожусь в таком положении. Я попробовала подняться вместе со стулом. Как-то не очень получилось. Точнее, стул-то получилось сдвинуть, но только вместо того, чтобы подняться вместе с ним, я, пошатнувшись, вместе с ним упала, издав шум, на который и явились мои тюремщики. Собственно, один, но, как я поняла, самый главный. Ну, хоть чего-то добилась! А то как-то тоскливо сидеть в таком привязанном положении, с кляпом во рту и полном одиночестве. Напрягает.

Так вот, дверь открылась, ослепив меня светом. Я зажмурилась, выждала несколько секунд, чтобы глаза привыкли. Открыла их и посмотрела на мужскую, судя по габаритам, фигуру.

— А мы пытались сбежать, — ласково и насмешливо констатировал этот мерзавец, подходя ко мне. Голос показался до странности знакомым.

Он подошел, рывком поднял меня вместе со стулом и поставил на прежнее место. Не меня, разумеется, а стул. Я пригляделась к нему. Несмотря на то что источник света был за его спиной, когда он меня поднимал, все-таки попал в полосу от уличных фонарей. И кто бы сомневался, что раз уж он всплыл в этой истории, то мне рано или поздно с ним придется столкнуться! Кто бы сомневался, но только не я. Правда, по-другому я себе представляла наше свидание после стольких лет разлуки.

— А ты не изменилась, детка, — проговорил он и нахально поправил мне прическу, пользуясь тем, что я связана, да и рот заткнут.

Во мне заклокотало холодное бешенство, окатившее меня ледяной волной. Я вздохнула как можно глубже. А он, наглец, пристально вглядывался в мое лицо. Потом отвернулся, отошел к столу, зажег настольную лампу, я еще раз окинула комнату быстрым, оценивающим взглядом. А на него смотреть не стала. Вот не стала, и все тут!

Он вразвалочку вернулся ко мне и осторожно развязал узел, я тут же выплюнула ненавистный кляп, отдышалась, сглотнула, но говорить ему ничего не стала. Если он ожидал от меня потока ругательств, то здорово ошибся, а, судя по всему, приготовился к ним.

— Ну, здравствуй, — проговорил он, выдержав паузу. Точнее, паузу-то, конечно, выдержала я.

Я скривила губы, но промолчала. Пусть сам говорит, за каким он меня сюда приволок, да еще и связал. Дурак какой-то!

Посмотрев на него, я вздохнула, ожидая продолжения. Он качнул головой, присел на стол.

— Ну что будем делать? — спросил он ласково и по-прежнему чуть насмешливо. Но я и на этот раз промолчала, в буквальном смысле прикусив язык, потому что высказаться ой как хотелось.

— Нет, — заметил он, — я ошибся, ты все-таки изменилась. Раньше ты бы ни за что не выдержала, уж я бы понаслушался…

Я зло сверкнула на него глазами, но опять-таки промолчала, едва ли не скрипя зубами. А потом подумала: а чего это я, собственно, злюсь-то так? Это ему от меня что-то надо, и все эти веревки и кляпы не что иное, как способ меня вывести из равновесия. На что я и ведусь. А если не вестись? И я в который уж раз вздохнула как можно глубже, досчитала про себя до десяти и расслабилась. Даже на спинку стула немного откинулась и уставилась на него нагло, даже с вызовом. Так, будто он сидел передо мной, скрученный веревками. Он же молчал, наблюдая за мной внимательно и даже подозрительно, спросил:

— Закурить не хочешь?

Курить мне и правда очень хотелось. Но не хотелось хоть в чем-то с ним соглашаться. Раз уж решила молчать, как партизан на допросе, надо гнуть свою линию до конца. И я снова скривила губы.

— Так у нас с тобой разговор не получится, — заметил он разочарованно. — Что ж, посиди, подумай. Ты, наверное, ситуацией еще не прониклась. — Он встал и пошел к выходу. — Вот как проникнешься, тогда и позовешь. Поговорим.

И с этими словами скрылся за дверью. Я осталась в гордом одиночестве. Ну не хотела я ему доставлять удовольствия и звать обратно, мол, подожди, Гвоздь, я вполне прониклась и согласна на переговоры. Мы с террористами переговоров не ведем! Не дождутся.

И все-таки интересно, каким таким боком он во всем этом замешан? И что ему от меня-то надо? Лучше бы по-хорошему, спокойно приехал ко мне и все выложил. А то вот, посмотрите-ка, похитить надо было, связать, запереть. Методы устаревшие! Ну да что с бандитов возьмешь? Но что дальше-то делать? Уже ведь не только курить хотелось, но и пить, и, пардон, писать. Тем более что меня и выловили по дороге к интимному местечку. Следили, что ли? А чего же это я тогда не просекла? Ну да, во-первых, я и не подозревала, что могу быть интересна кому-то в плане слежки. Ну а во-вторых, пьяна была, да. Поговорить с ним, что ли?

— Гвоздь! — крикнула я.

За дверью — тишина. Я сердито помолчала.

— Вадим!!! — крикнула еще громче.

Дверь открылась, и он снова возник в дверном проеме. На этот раз не один. За ним маячила еще одна фигура, не меньших габаритов, даже наоборот.

— Заложников, между прочим, — проговорила я как можно холодней, — принято поить, кормить и в туалет пускать.

— Это да, — усмехнулся он. — А что, девочкам пи-пи хочется?

— Хватит издеваться, — сдалась я. — Дай сделать свои дела, тогда и поговорим. И вообще все это, — я выразительно кивнула на веревки, — лишнее. Не находишь?

— Да кто же спорит? — хмыкнул Гвоздь, подходя ко мне. — Я вот тоже думаю, чтобы ты со мной и без этих декораций побеседовала. Но…

— Но заказчик так не думал? — догадалась я. — А ты, значит, все старым промышляешь?

— Иногда, — загадочный и довольный собой, ответил он, развязывая мне руки. — Только ты не дергайся.

— И не собираюсь, — заверила я. — По-моему, мы с тобой, как старые боевые товарищи, — я решила подлизаться, — сможем потолковать и в мирной обстановке.

— Можем, — согласился он. И стал развязывать мне ноги.

Признаться, был большой соблазн садануть его. Но я сдержалась, покосилась на парня за его спиной. Ладно, попробуем по-человечески, без жертв. И потом, мне же все-таки очень интересно, кому это я так понадобилась?

Вадим развязал мне ноги, я вытянула их не без удовольствия.

— Давай показывай, где тут у вас местечко для девочек, — проговорила я, поднимаясь со стула.

Гвоздь повел меня. По пути, впрочем, выяснилось, что мы в обычной трехкомнатной квартире, небогато обставленной. Ну, самой что ни на есть обыкновенной. Только вот в какой части города, я пока не знала. Ну, ладно, посмотрим, что там дальше будет. Кроме самого Гвоздя и того, второго, в квартире никого больше не было, и я вздохнула на сей раз не без облегчения. Двое против меня — пустяки. Я зашла в туалет, оттуда — в ванную. А потом, посвежевшая, вышла к мужикам и спросила:

— А где моя сумочка?

— Да вот она, Танюша, — показал мне Гвоздь на мою миленькую красненькую сумочку, лежащую на кресле. — Ты садись. Поговорим наконец-то.

Я плюхнулась в кресло, выудила сигарету, закурила, закинула ногу на ногу и спросила его:

— Вадик, милый, ну и скажи мне, на фига тебе понадобилось меня связывать, волочь куда-то, держать взаперти?

— Да я бы и не стал, — нехотя выдавил из себя Вадим, — но пришлось. Санек, поди на кухню, — сказал он верзиле, и тот лениво ретировался.

Мы с Вадимом остались вдвоем в хорошо освещенной гостиной. Сидели: я — в кресле, он — на диване. Курили. Потом он закрыл дверь, пересел ближе и заговорил тихо, доверительно:

— Таня, несмотря на то что расстались мы с тобой, можно сказать, как враги, — я кивнула, — но я на тебя зла не держу. Не сделал бы ничего, чтобы тебе вред причинить. Можешь, конечно, не верить. Но когда ко мне обратились с такой вот просьбочкой относительно тебя, я подумал, что уж лучше я, чем кто-то другой, кто на самом деле на тебя зуб имеет. Согласна?

— Согласна, — тут же кивнула я, прикинув, сколько же, интересно, в Тарасове желающих поквитаться со мной.

— Ну, думаю, сделаю так, как хотят, покажу, что, мол, все в порядке, а потом уж мы с тобой сами тут разберемся.

— Это ты хорошо придумал, — похвалила я. — Ты что, правда не злишься?

— Да бог с тобой! — воскликнул Вадим. — Чего мне на тебя злиться-то? Это ж все было так давно!

Мы помолчали, припоминая, как все было.

— Ну? — сказала я, докурив сигарету и затушив окурок в пепельнице. — Рассказывай.

— Ну вот. Обратился ко мне один человечек. Не местный. Он-то ведь не в курсе наших с тобой былых отношений, а то бы, может, сразу к кому другому сунулся. Ну, говорит, так и так, чего-то ты там ему помешала. Мол, говорит, припугнуть ее надо как следует.

— А зачем? — спросила я. — Зачем меня припугивать? Чтобы я не мешала или чтобы я…

— Ты в Москву собиралась? — вместо ответа спросил Гвоздь, посмотрев на меня как-то встревоженно.

— Собиралась, — ответила я. — И что?

— Ну вот, а этот человек не хотел, чтобы ты туда попала. И потом, ты вроде как должна была прекратить какое-то свое расследование.

Я уже вполне поняла, какой такой человек, который не хотел, чтобы я в Москву попала. Сереженька, не иначе.

— Так я его и прекратила, — честно призналась я Вадиму.

— Да? — недоверчиво переспросил он. — А зачем ты тогда с этим парнем встречалась в ресторане?

— А что, — пожала я плечами, — мне уже нельзя и с парнями в ресторан ходить?

— Короче, — помолчав, заговорил Гвоздь и нахмурился. — Этот парень, с которым ты сегодня ужинала, он как раз в этом деле и замешан. Мне велели тебе кое-что передать.

— Что же, например? — Я снова закурила. Нет, не от нервности, чего мне рядом с Вадимом было нервничать-то? Уже нечего, в этом я убедилась.

— Что же, например, то, что у парня этого был мотив и желание избавиться от того, кто тут у вас, типа, скончался. Поэт, что ли, какой.

— Какой мотив? Тебе не сказали? — прищурившись, спросила я, а про себя даже усмехнулась. Ну чего они меня в покое никак не оставят?

— Мотив в жене покойного, так вот мне и сказали, — выдал Гвоздь.

— А что тебе еще сказали? — поинтересовалась я.

— Сказали, что тебе не надо ему доверять. Что и вообще… — Он нахмурился еще сильнее. — Таня, может, съездим куда-нибудь? — как-то очень уж без перехода спросил он. — Ну, в смысле, ты и я?..

Я посмотрела на него как на мальчика-дауна.

— Таня, я серьезно, — повторил он. — Может, съездим куда-нибудь вместе? Отдохнем?

— Что?! — Такого я, конечно, не ожидала. — Вадик, ты что? Ты сам-то понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, — ответил он. — Прекрасно понимаю. Может, съездим куда-нибудь отдохнуть? Ну, пока тут все утрясется. А то волнуюсь я за тебя. — И погладил меня по щеке.

Я чуть не расхохоталась ему в лицо, но сумела сдержаться. Гвоздь, он такой, он мягкий и пушистый, но стоит его взбесить, что нетрудно, и все… В гневе он ужасен. Еще ужаснее, чем я. Честное слово. Так что незачем дразнить.

— Это очень неожиданно. Я должна подумать, — вот что я смогла ему ответить. — А сейчас, извини, я бы предпочла попасть домой. Баиньки хочется.

— Да, я тебя отвезу, — покладисто проговорил Гвоздь.

— Только, Таня, я не шучу. Чего-то этому фраерку столичному от тебя надо. Я и сам не понял. Зачем ему тебя было похищать? Это ведь хорошо, что ко мне обратился. А если бы к кому другому? Представляешь?

— Примерно, — хмыкнула я и подумала, что и правда как-то все нелогично.

Сергею я пообещала, что расследованием больше заниматься не буду. Да и Артуру о том же сказала. Так в чем дело-то? Ничего не понятно! Ну ладно, поживем — увидим.

— Поехали, что ли? — спросила я.

— Да, — сказал Вадим и поднялся. — Только ты учти, по договоренности, я должен был тебе связать руки, ноги, глаза и кляп обеспечить. А потом продержать тебя ночь здесь, а под утро выкинуть где-нибудь в пригороде.

— Что за чушь? — фыркнула я. — Кто это до такой ерунды додумался?

— Заказчик, — усмехнулся Гвоздь. — Приезжал, смотрел на тебя, пока ты в отключке была.

— Слушай. — Я прищурилась. — А он какой? Такой высокий блондин?

— Нет, — покачал головой Гвоздь. — Такой дядька вполне солидный.

Я удивилась. Значит, не Сергей?

— И не тот, с которым я сегодня ужинала? — все-таки спросила я.

— Нет, не тот, — чуть язвительно заметил Вадим.

Значит, и не Артур. Но кто еще мог? Солидный дядька? Из всех, кого я видела на похоронах, солидным дядькой мог быть только Пантелеев. Значит, надо выяснить, где он. Все еще в Тарасове? Получается, что так. Значит, Пантелеев…

— Но высокого блондина-то ты видел? Не он ли сегодня у тебя в конторе был? На Рабочей?

— Дались тебе эти блондины, — поморщился Вадим. — Мало ли кто у меня в той конторе бывает.

— Так он же звонил оттуда!

— Ну? — Вадим пожал плечами. — Меня там и не бывает почти. У меня, между прочим, там ничего криминального, там агентство по недвижимости. Понятия не имею.

— Зашибись, — процедила я. — Ладно, поехали.

Вадим что-то сказал на кухне Саньку, и мы вышли из квартиры.

— Хорошо ведь, что это оказался я, да? — еще раз спросил меня Гвоздь, когда мы уже спускались вниз на лифте.

— Очень хорошо, — улыбнулась я ему. — Даже и не ожидала от тебя такого благородства после нашего расставания…

— Ничего не могу с собой поделать, — вздохнул он. — Как заноза ты у меня. — Он грустно улыбнулся, и мне даже стало его жаль. Неужели помнил меня все это время? Надо же, вот уж не ожидала!

— Я подумаю над твоим предложением, — вполне искренне заверила я Вадима.

— Мне позвонить?

Я кивнула.

Мы вышли из лифта и из подъезда. Оказалось, что квартира Гвоздя — в центре.

— Вон моя машина. — Он показал на вишневую «Audi». — Идем. — Я по достоинству оценила тачку, но только качнула головой.

— Домой? — спросил Вадим, когда мы погрузились в удобный салон. Да, моей старушке с такой красоткой не тягаться.

— Нет, сначала давай заедем в гостиницу. На минутку. Ты не против?

— Таня, — возразил он, — ты что?

— Ну тогда сам узнаешь все, если не хочешь, чтобы я кому-то на глаза попадалась. Узнаешь? Дело-то плевое, минутное. Просто спросишь у портье об одном человеке, и все.

— Ладно, — сдался Вадим, и поневоле напрашивалась мысль, что, похоже, он и правда питает ко мне какие-то чувства, иначе не возился бы так со мной.

Мы поехали к гостинице, и по пути я подумала, что мне и правда там лучше не светиться, потому что все: и Сергей, и Артур, и Пантелеев — в ней живут.

— О ком спросить? — поинтересовался Вадим, когда притормозил у освещенного здания.

— О Пантелееве Игоре Владимировиче, — сказала я. — Узнай, здесь ли он. Почти наверняка здесь.

— Ладно, только ты не вылезай из машины. Не подставляй нас обоих.

— Хорошо, — пообещала я.

Вадим вошел в стеклянные двери и вышел минут через пять. Я успела за это время как раз покурить.

— Ну, какие новости? — Я почти стопроцентно могла предсказать его ответ, однако ошиблась.

— Он выехал, — сообщил мне Вадим, сев за руль. — Еще вчера. Да, выехал. Билет ему, между прочим, заказывали отсюда. До Москвы.

— Это-то ты откуда узнал?

— А ты что, думаешь, только у тебя везде знакомые? — хмыкнул Вадим и завел машину. — Ну, все! Домой?

— Домой, — согласилась я и откинулась на спинку сиденья, пахнущего кожей.

Мы добрались до моего дома минут через пятнадцать, все время пути как-то живенько болтая ни о чем и обо всем. Выяснилось, что Гвоздя с год в Тарасове не было, но потом он решил вернуться. Ну, там много чего еще выяснилось, что, собственно, к делу не имело никакого отношения, так что промолчу. Довез он меня до дома, но этого ему показалось мало. Он поднялся со мной и только у моей двери на прощание осторожно поцеловал в щеку, сказал, что позвонит через пару деньков. Я согласилась. На том и простились. Даже не выразил желания заглянуть на чашку кофе. Это меня, признаться, удивило. Похоже, парень за прошедшее время заметно изменился. И не в худшую сторону.

Я наконец-то вошла в свою квартиру, закрыла за собой дверь, от усталости с трудом разделась, доплелась кое-как до спальни, на ходу глянув на часы, показывающие начало третьего ночи, плюхнулась в постель и уснула, оставив разгадывание всех загадок минувшего дня до утра.

Глава 10

Утром меня, как ни странно, никто не разбудил. Обычно-то меня будят телефонными или дверными звонками, но на этот раз обошлось и без тех, и без других. Я проснулась сама, повернула голову, лениво посмотрела на начавшийся день за окном. Солнца не было. Шел дождь. Я вздохнула, перевернулась на другой бок и подумала все так же лениво: «Не пойду сегодня на пляж…»

Потом потихоньку стала припоминать все, что случилось вчера. Признаться, воспоминания как-то не добавили мне хорошего настроения. А даже наоборот. Что же все-таки происходило?

Повернувшись на спину, я уставилась в потолок, по-прежнему не понимая, чего таинственный заказчик добивался, когда пожелал похитить меня, подержать взаперти, а потом выкинуть где-то за городом. Зачем все эти глупости? Напугать меня хотели? Так такими детскими забавами меня не напугаешь. Только запутаешь. Может, именно запутать-то и хотели? Но зачем? Я и так запуталась прямо по самую макушку и все выпутаться не могу. Чего хотели-то? Чтобы я от расследования отступилась? Так я и отступилась. Или, может, наоборот, чтобы я не отступалась?.. Я вздохнула и пожала плечами. Чего пристали?

Настроение от всех этих мыслей испортилось окончательно, и я поняла, что день, видно, не задался, что называется, с утра. И что больше нет сил валяться. Я встала, накинула на себя шелковый халатик и поплелась на кухню, чтобы сварить кофе. Потом, решила я, после душа и кофе, наверное, следует посоветоваться с косточками.

Словом, я зарядила кофеварку и пошла в душ. Ну а потом, вооружившись кофе и сигаретой, расположилась в своем любимом кресле. И только задумалась над ситуацией, только потянулась к заветному мешочку, как тут же зазвонил сотовый телефон. Я посмотрела на часы: начало одиннадцатого. Но к телефону даже не потянулась. Кому надо, перезвонят еще раз, а кому не надо — да ну их всех, только с мысли сбивают. Сотовый замолчал, я удовлетворенно кивнула, хлебнула кофейку, сделала затяжку и теперь уже на самом деле протянула руку к мешочку. А тут опять звонок. Я взяла трубку, нехотя произнесла:

— Иванова.

— Таня, — услышала я виновато-тихий Сережин голос, — привет, это я.

— Привет, — отстраненно ответила я и замолчала.

— Таня, ты дома? Дел на сегодня нет? Может, я заеду? — все это он спросил сразу, монотонно, без перехода.

— Дома, нет, заезжай, — столь же монотонно ответила я и положила трубку. Пожала плечами. Взяла мешочек, еще раз подумала как следует над тем, что происходит вокруг меня и, главное, что мне делать. Как себя вести? Что думать? Разбираться-то как? Подумала так и метнула косточки на столик. Комбинация выпала забавная: «21+33+8», что, по памяти, означало примерно следующее: «Если при разговоре с вами, оправдываясь, человек скажет, что это всего лишь вымысел, — не верьте! Это самый настоящий замысел».

«Так, интересно, — подумала я и пошла переодеваться. — Но при чем тут я? — крутилось в голове, когда натягивала майку и джинсы. — И что теперь делать?» Что — я так и не поняла, а между тем в мою дверь позвонили. Сергей, что ли? Оперативно, ничего не скажешь. Видно, опять что-то стряслось. «Ну и юли», как говорится, я больше в ваши игры не играю, хотя, конечно, посмотрю и послушаю, что скажет, и пошла открывать.

— Привет еще раз, — сказал Белостоков, переступая порог моего жилища. Я впустила его в прихожую, но в дверях гостиной встала, скрестив руки. — Не хочешь пропускать? — тут же отреагировал он. — Обиделась, что ли?

Я молчала, выжидательно на него глядя.

— Таня, а ведь это я должен бы обижаться, — тут же завелся он. — А если Артур тебе чего-то про нас с Ладой наговорил? Знай, все это полнейшая чушь, вымысел чистой воды! Его вымысел.

Я посмотрела на Сергея внимательней, усмехнулась. Вот, значит, о чем косточки предупреждали. Понятно! Значит, Сергей участвует в каком-то замысле? Косточкам я привыкла доверять, в отличие от симпатичных парней, эти и соврут — недорого возьмут, уж мне ли по собственному и чужому опыту об этом не знать?

— Проходи, — сказала я, на сей раз решив, что все, хватит с меня загадок, постараюсь теперь вытащить из него все, что возможно. Раз здесь заговор, то есть «замысел», то я с этим разберусь, иначе, похоже, меня в покое и не оставят.

— Кстати, — спросила я, усаживаясь в кресло и глядя, как Сергей устраивается напротив, — ты откуда знаешь, что я вчера с Артуром встречалась?

— От него, — пожав плечами, ответил он.

— Странные у вас отношения, мальчики, — вздохнула я. — Но мне это все равно. Я другого, Сережа, не пойму, чего вам от меня-то надо? Чего вы ко мне привязались?

— Кто привязался? — тут же встрепенулся Сергей и даже, я видела, обиделся.

— Да все вы! То расследуй дело, то не расследуй, то снова расследуй… Вы бы уж как-нибудь определились.

— А ты как себя чувствуешь? — вдруг спросил он.

— Нормально я себя чувствую, Сережа, — ответила я довольно индифферентно. — Но ты мой вопрос оставил без ответа.

— Не надо продолжать, — вздохнул он. — Просто хочу сказать, что у Артура тоже был мотив…

Я в недоумении подняла брови.

— Да… И зовут этот мотив Лада…

При этих его словах я откинулась в кресле и самым беспардонным образом расхохоталась ему в лицо. Господи, ну и достали же все они меня! От одного только ее имени начинается истерика!

Сережа ждал, когда я отсмеюсь, причем, естественно, лицо его приняло еще более озабоченное выражение. Просмеявшись, я выдавила из себя:

— Ну, извини.

— Ничего смешного во всем этом не вижу, — холодно заметил он.

— Еще бы! — снова хохотнула я. — А ты чего пришел-то?

— Помириться, — буркнул он, окончательно разобидевшись. — Я вчера квартиру себе тут присмотрел, хотел с тобой посоветоваться, но…

— Сережа, ты что? Остаться, что ли, решил? По-взрослому? — Я была очень удивлена, впрочем, тут же и объяснилось, чего он у Гвоздя в офисе делал.

— Я, между прочим, — едко ответил Сергей, закурив, — слов на ветер не бросаю. И потом, — он выпустил струю дыма, — вчера я был не прав, погорячился. У тебя есть своя жизнь. Профессиональная к тому же. Я вчера зря ушел.

Я помолчала. А что тут скажешь?

— Сережа, а ты чего вчера мне звонил от риелторов? — спросила я, потому что была какая-то неувязочка в том, что, имея мобильный, он позвонил из конторы.

— Денежка кончилась, — отмахнулся он. — Я потом заплатил, когда от тебя ушел.

— Понятно, — кивнула я и замолчала.

— А ты знаешь, — подал голос Сергей, — что Артур по-прежнему стишки пишет?

— Ну и что? — довольно рассеянно ответила я. Потом посмотрела на него внимательней. — Сережа, ты многого мне недоговариваешь. И вообще, я что-то запуталась окончательно со всеми вашими поэтами, их стишками, сынами-не-сынами поэтов, а главное, не поняла, Сережа, зачем меня-то было похищать?

— Что? — Он пристально посмотрел на меня.

— Похищать меня, — повторила я и глазом не моргнув. — Зачем надо было дяденьку бандита нанимать, зачем надо было меня ночь на привязи держать? Ну, скажи, к чему все это? И кто из вас все это затеял?

— Не я, — тут же отрезал он. Потом подумал, прищурился, закурил, а следом выдал: — Таня, тебя вчера Артур уговаривал за дело по новой взяться?

— Уговаривал, — пожала я плечами.

— А ты что? Отказалась?

— Отказалась, — все так же спокойно ответила я.

— Это он, — мрачным голосом проговорил Сергей. — Это он, Таня. Я его давно знаю. Это он нанял бандита.

— Нет, — не поверила я. — Бандит сказал, что нанял его вполне солидный дяденька.

Серега задумался, но потом сказал:

— Ну, мало ли в Тарасове солидных дяденек? Кого-нибудь нанял — Артур, я имею в виду. Трудно, что ли?

Об этом я, конечно, не подумала. Впрочем, такое вполне могло произойти.

— А зачем ему надо, чтобы я снова во всю эту кашу влезла? — спросила я Сергея.

— Он, наверное, меня хочет подставить, — мрачнея все более, ответил Белостоков. — И считает, что если я был заказчиком, то, значит, и я должен был его подставить.

— А алиби-то у вас есть, мальчики? — как-то поздновато спохватилась я.

— Да я спал у себя! — хмуро сказал Сергей.

— А он приехал позже, — проговорила я.

— Не факт! — тут же парировал Сергей. — Он мог ведь и раньше приехать, просто потом мог вернуться самолетом.

— Ты его тоже, что ли, подставляешь? — спросила я.

— Да нет, но…

— Что «но»? — разозлилась я. — То, что ты мне про него говоришь, можно как-то по-другому назвать? Более интеллигентное слово, что ли, подобрать? Нет, Сереженька, это самая что ни на есть подстава.

— А он?! — запальчиво выговорил Сергей. — Только не говори мне, Таня, что он не пытался меня подставить!

— Пытался, — честно призналась я. — Вот поэтому-то я и не пойму, что вы, мальчики, делаете? Зачем вам все это и кто вас надоумил? — Думала, что попала пальцем в небо, однако от моей совсем нелепой догадки Сергей как-то смутился. — Ну-ка, ну-ка… Сережа, — я подалась вперед, — колись! Что, и правда кто-то надоумил?

— Понимаешь… — Сергей вздохнул и замялся, а у меня внутри радостно запрыгало от приятного предчувствия, что если сейчас не сплоховать, потянуть за ниточку осторожненько, то клубочек-то и распутается. — Не знаю, как все случилось… Как я на это поймался? — Сергей в полнейшем замешательстве пожал плечами. — Не знаю. Я всегда думал, что на такое не способен…

Я вздохнула, а потом командным голосом выдала:

— Отставить вступления! Говори по существу, кто?

— Пантелеев, — выдохнул Сергей с самым разнесчастным видом.

— Та-а-ак, — протянула я. — И что? Что конкретно он тебе посоветовал?

— Да ничего конкретного! — Сергей вскочил, стал прохаживаться по комнате. — Когда приехал, мы с ним говорили, и он мне: ты разве сам не понимаешь, что у Артура был мотив, что он мог подтолкнуть, что…

— А дальше, значит, ты сам додумал? — спросила я. — Сядь, не мельтеши, в глазах рябит, — добавила я уже спокойнее.

— Понимаю, что это плохо, — затянул он по новой. — И не понимаю, как все это…

— У тебя телефон Артура есть? — спросила я, потому что искать его визитку было лень. Но я понимала, что выяснять надо все по горячим следам.

— Есть, — растерянно ответил Сергей. — А что?

— Давай его сюда. — Он выудил сотовый, порылся в нем и продиктовал мне номер. Я его тут же набрала и, услышав голос Артура, сказала:

— Привет, это Таня. Ты извини, что так вчера получилось. Я тут на досуге подумала, ты прав. Я поторопилась отказаться от дела. Сможешь сейчас ко мне приехать?

— Да, — ответил он оживленно, выслушав мою тираду. — А твой адрес?

Я продиктовала свой адрес, положила трубку, сказав, что очень его жду, после чего посмотрела на Белостокова.

— Ну, чего ты так на меня уставился, Сережа? — спросила я, закуривая сигарету. — Сейчас мы все и выясним.

— Нет, — холодно заметил он. — У нас с ним в последнее время сложились такие отношения, что я его видеть не могу, не то что выяснять с ним что-то…

— Дурачок, — ласково сказала я, — ведь если вы сейчас ничего не выясните, то так и будете бычиться друг на друга. И потом, я вам подраться не позволю, если что, оба по апперкоту от меня схлопочете, — пообещала я вполне дружелюбно.

— Нет! — повторил Сергей и даже поднялся. — Не хочу я его видеть!

— Успокойся и сядь! — рявкнула я так, что он в растерянности снова сел. — И сиди, не дергайся. Надо в конце концов покончить со всем этим! А другого выхода я не вижу.

Он помолчал, сердито посопел, но потом, видно, согласился со мной, потому что остался сидеть в кресле.

— Кофе будешь? — спросила я и, получив утвердительный кивок, потащила его за собой на кухню, чтобы под шумок не улизнул.

Пока в гробовой тишине мы варили кофе, я раздумывала над тем, что главным злодеем у нас может оказаться как раз душка Игорь Владимирович. И Вадим Гвоздь о солидном дядьке толковал. Только вот выгоды от смерти Высотина для него я никакой не видела. И потом, что сказать по поводу смерти Григорьева? Ведь и она как-то связана с гибелью Высотина. А как же санитар Сипко? Ну, положим, последний мог и сам, но первые-то два? И кого же это не было в гостинице тогда, когда оба последних с жизнью расставались? Да и вообще…

Я налила кофе в чашки и села за стол напротив Сергея. Но тут позвонили в дверь, и я пошла открывать, предупредив Сережу о том, что живу я довольно высоковато, так что пусть уж лучше не рискует выбираться из окна: шанс остаться живым и непокалеченным крайне невелик.

Он ответил мне сердитым взглядом, я потрепала его по волосам и сказала:

— Не дуйся, Сережа, тебе не идет. И потом, есть вещи неприятные, но необходимые.

И пошла открывать. Артур снова поразил меня — он был замечательно одет и держал в руках замечательный букет. Мне даже неловко стало, что я в домашних джинсах и видавшей виды маечке, да и ненакрашенная.

— Артур, — покачала я головой, принимая цветы, — предупреждать надо. А то вот дама не готова и будет комплексовать.

— Да брось ты, — легко, с улыбкой отмахнулся он. — Ты в любом наряде хороша.

— Мерси за комплимент, пойдем на кухню. У меня там для тебя сюрприз приготовлен.

— Не люблю сюрпризы, — как-то сразу изменился Артур.

— Но они иногда случаются, — сказала я. — Кофе будешь?

— Да. — Он вздохнул.

Мы вошли в кухню, где, увидев Сергея, занявшего, так сказать, «красный» угол и недовольно смотрящего на нас, Артур нахмурился.

— Хороший сюрприз, — процедил он сквозь зубы и сделал движение, чтобы уйти, но я его остановила:

— Дверь я заперла, мальчики. Потому что это касается вас обоих. Будем разговаривать. А нам, то есть вам, есть что обсудить. Выяснить. Артур, ты присаживайся.

Он метнул на меня злобный взгляд, но на табуретку опустился. Я налила ему кофе, поставила цветы в вазу и села между мужчинами.

— Значит, так, мои дорогие, — начала я. — Накопилось множество вопросов, и открылось множество деталей. Каким-то боком все это касается и меня, а то, поверьте, я бы вмешиваться не стала. Но и меня уже все это достало. — Я помолчала, закурила. — Как вы понимаете, с предисловиями покончено, приступаем к делу. На повестке дня личность, вам обоим известная, — Игорь Владимирович. Хотелось бы услышать, что он вам одному и другому наговорил. Высказывайтесь, пожалуйста, поподробнее, друзья мои. Поподробнее…

Оба смотрели на меня с таким видом, что я ни капельки не сомневалась, что у обоих было сейчас только одно желание — раздавить меня, как последнюю гадину.

— И нечего на меня пялиться! — рявкнула я. — Не придуривайтесь, господа, и не делайте вида, что не соображаете, о чем я тут говорю.

Оба по-прежнему молчали.

— Ладно, не хотите сами, начну я! Артур! Ты в курсе, что Сергею на тебя насплетничал Игорь Владимирович?

— Не понял, — проговорил Гафизов, но как-то не слишком уверенно.

— Да все ты понял! — отмахнулась я. — Больше того, у меня есть нехорошее подозрение, что и тебе насплетничали на Сергея. И все тот же драгоценный Пантелеев.

Артур посмотрел на Белостокова, потом на меня.

— Ну, так и есть, — вздохнула я. — Что, наверное, говорил, что у Сереги был мотив? Ладу приплел? — Я посмотрела на них, сказала: — Ребята, а ведь он вас, как последних лошков, развел. Он даже ничего нового выдумывать не стал, просто воспользовался вашим соперничеством да и теми же самыми словами…

— Я этого так не оставлю, — мстительно процедил Артур, и я поняла, что передо мной настоящий горец. Только вот пришлось остудить его горский пыл.

— О «мести» будем потом думать, вы мне сначала другое скажите: ему-то это зачем?

Парни переглянулись, на сей раз уже без кипящей ненависти, но зато с одинаковым удивлением.

— Только не говорите, что все дело в Ладе, я этого не вынесу, — сразу предупредила я. — Да вот, кстати, заодно уж скажите мне, мальчики, как вы себя по отношению к ней вели, что про каждого из вас смело можно было утверждать, что мотивом и главной причиной желать смерти вашему другу и учителю была его красавица жена?

— Я тебе, Таня, все рассказал, — гордо заметил Артур, и я удовлетворенно кивнула, посмотрев на Сергея.

— А мне и говорить нечего, — в тон Артуру и тоже, значит, гордо ответил Сергей. — Мы с Ладой просто друзья. И ничего между нами больше не было и быть не может… И не могло, — добавил он, чтобы уж окончательно закрыть тему.

— Да, в принципе, — прищурившись, сказал Артур, — Пантелеев все больше на фонд тянул, мол, президентство Сергею достанется, и все такое…

— Понятно! Я тоже все это от него слышала. И про Ладу, и про фонд, и про вас обоих, дорогие мальчики. Урок вам будет на всю оставшуюся жизнь.

Теперь я поняла, что драка не состоится, и со спокойной душой встала из-за стола, таким образом демонстрируя, что разговор окончен. Парни же пребывали явно в подавленном состоянии.

— По-моему, — вздохнула я, — надо бы вам друг другу лапы пожать да и извиниться друг перед другом. Потому что вы оба виноваты. Одинаково.

Они смотрели исподлобья, нерешительно.

— Ну, давайте же, миритесь! — скомандовала я. — Вы что, так и не собираетесь умнеть, мальчики?

Оба вздохнули, но протянули друг другу руки. Пожали.

— Сейчас слезу пущу, — сказала я и улыбнулась. — Трогательная сцена!

— А не хлопнуть ли нам по рюмашке? — стараясь преодолеть неловкость минуты, предложил Артур.

— Заметьте, — вздохнула я, — не я это предложила. — Потом посмотрела на них, сказала: — Ну, мальчишки, я вами горжусь.

— Это надо отметить, — делая вид, что ничего особенного не случилось, промолвил наконец Сергей.

— Надо, — согласилась я. — У меня есть коньяк.

— Отставить «у меня», — возразил Артур. — Таня, Сергей, давайте одевайтесь, поедем куда-нибудь посидим.

Я только на минуту задумалась, а потом сразу согласилась. Почему бы не поехать? Я быстро, минут за сорок, собралась, и мы все трое решили посетить ближайший ресторанчик. Посетили. Посидели. Помирились окончательно. С брудершафтами. Так набрудершафтились мои парни, что я неимоверными усилиями отговорила их от попытки побрататься, вовремя спрятав все колюще-режущие предметы.

Они как-то быстренько «назюзюкались», а я все никак не могла расслабиться, и три коктейля не произвели на меня никакого действия. Я была практически трезва, по крайней мере сохраняла ясность ума и трезвость мысли. И еще я заметила одну интересную вещь. «Вещью» этой был до странности знакомых габаритов парень, сидевший довольно долгое время в самом углу не такого уж и большого зала и время от времени поглядывающий в нашу сторону. Пить он не пил, ел, правда, много. Я подумала, что Вадим зря так волнуется, вовсе было необязательно приставлять ко мне персонального охранника. Правда, он потом ушел. Но когда мы уже ближе к вечеру вышли из ресторана, я заметила его в скромной «семерке» на стоянке.

— Требую продолжения банкета! — сказал Артур, как-то посвежевший от прохлады дождливого дня.

— Нет, это без меня, — отрезала я. — Вы идите погуляйте, но ведите себя прилично.

— А я никуда не собираюсь, — заявил Сергей, слегка пошатываясь, но не сводя с меня томно-пьяного взгляда. — То есть от Тани я теперь никуда. — И он сделал попытку меня приобнять. — Что поделаешь, Арик, — сказал он приятелю, когда не обнял, а чуть ли не повис на мне, — влюбился.

— И я, — тут же сказал Арик. — Я тоже. Значит, никуда не пойдем. — И повис на мне с другой стороны.

Я, конечно, могла запросто их в гостиницу отправить на такси, но до моего дома было рукой подать, поэтому я их пожалела, решила не обижать, мы дошли до моей квартиры, где они попытались, каждый на свой манер, продемонстрировать мне свои чувства, получили от меня по затылкам и послушно улеглись спать. В гостиной, на моем диване.

А я выпила какую-то шипучую гадость, прогнавшую остатки хмеля, и села у окна покурить. Получалось, что надо было свидеться с Игорем Владимировичем. И установить, где он находился в момент смерти Высотина, Григорьева, Сипко. Да и, кстати, не он ли был тем самым «солидным дядькой»… Накопились у меня к нему вопросы. Наверное, судьба мне в Москву ехать. Судьба.

* * *

Решив, что все-таки мне придется отправляться в столицу, я позвонила в аэропорт и заказала билет на утро следующего дня. Парни мирно дрыхли, Сергей даже похрапывал. Я посмотрела на них с улыбкой и пошла в свою комнату. Спать захотелось, время было уже вполне ночное. Да и рейс был самый первый, то есть в семь утра. Словом, я решила выспаться, а завтра в столице повидаться и с Ладой, и с Пантелеевым.

Утром меня поднял будильник, едва только стало светать. Я встала, пошла на кухню, поставила вариться кофе и приняла душ. После этого стала будить парней.

— Подъем! — сказала я. — На первый-второй рассчитайсь! В порядке очередности проходим в ванную комнату, умываемся и идем на кухню завтракать!

Они заворочались, открыли заспанные глазенки, что-то пробурчали, весьма недовольно, но я их слушать не стала, а вместо этого пошла на кухню, откуда уже разносился по дому божественный аромат свежесваренного кофе, только бросив на ходу:

— Повторять не буду. Но учтите, что через час я ухожу, так что территорию придется освобождать!

— Таня! — умирающим голосом промолвил Сергей. — Ты сегодня невероятно хороша!

— И строга невероятно! — в тон ему дополнил Артур, поднимаясь с дивана.

Я фыркнула и оставила их подниматься и одеваться.

Минут через двадцать оба сидели на кухне, помятые, заспанные и, похоже, слегка страдающие от похмелья. Я вручила каждому по стакану с чудо-шипучкой, после чего им полегчало, и оба наконец стали воспринимать действительность более осознанно.

— Таня, — подал голос Сережа, — а ты куда в такую рань-то?

— Уезжаю, — коротко ответила я.

— Уезжаешь? — Он посмотрел на Артура: — Арик, она нас бросает.

— Таня, а надолго? — спросил Арик.

— Не знаю, — честно ответила я. — И даже не скажу, зачем и куда еду. Только могу слегка намекнуть: все это касается нашего с вами дела. Ладно, вы тут допивайте кофе, доедайте бутерброды, а я пошла собираться.

Парни проводили меня тоскливыми взглядами. Ну и, естественно, стоило мне только войти в спальню, как следом за мной туда притащился и Серега. Вид у него был жалостливый. Он присел на кровать, наблюдая за тем, как я крашусь.

— Вообще-то, — заметила я, — не люблю, когда за мной в такие моменты подсматривают.

— Я отвернусь, — покорно проговорил он и отвернулся. — Я только хотел у тебя кое-что спросить.

— Что?

— Таня, так мне остаться? В Тарасове? Будет так, как ты скажешь.

— Сережа, — я вздохнула и повернулась к нему, — это тебе решать, а не мне. Если ты этого хочешь, если это не помешает твоим планам… Тебе, словом, решать. Я тут ни при чем.

— Но ты будешь рада, если я останусь? — зашел он с другой стороны. — Мне, собственно, и хотелось это выяснить.

Я задумалась. Привязанности к нему особенной я не испытывала и уже поняла, что мальчики, они, в общем-то, все одинаковые. Есть даже не вполне приличная, но очень русская поговорка на эту тему, и очень, кстати, точная. Поэтому я и не знала, буду ли я рада, если он останется. Честно. Я не была против, но рада ли?..

— Сережа, решать тебе, — повторила я. — Я одинаково приму и то и другое твое решение. Если уедешь, увы, плакать не стану. А если останешься…

— Увы, — продолжил он за меня, — и радоваться не стану, да? — прищурился Белостоков обидчиво.

— Мне тебя всегда приятно видеть, — сказала я ему. — Привыкнуть к тебе я не успела, потому и расставание переживу легко. Не переживу другого, если ты вообразишь себе меня этакой домашней клушкой, торчащей весь день у плиты за приготовлением обеда и ужина в ожидании тебя, любимого. Этого не будет, сразу говорю.

— Я все понял, — сказал он и поднялся. — И все усек.

Больше ничего не сказав, он вышел из спальни. Я вздохнула, переоделась в джинсы и свитер, потому что на улице опять погода была самая что ни на есть осенняя, и ни о каком бабьем лете и речи не шло, потом, покидав кое-какие причиндалы в сумочку, вышла.

— Мальчики, мне пора! Я вас до гостиницы подброшу.

Мальчики не возражали. Мы вышли из дома под мелкий, противно моросящий дождик, добрались до гаража и погрузились в мою машину. Кстати, тут же заметила и давешнюю «семерку» с Саньком, он следовал за нами на приличном, правда, расстоянии. Надо будет Вадиму отдельное спасибо за личную охрану сказать. Забегая вперед, скажу, что парень проводил меня до самого аэропорта.

Серега намеренно не глядел в мою сторону, я же была занята размышлениями о предстоящей встрече с Пантелеевым и Ладой; собственно, мыслями была уже в столице. Артур попытался было нас разговорить, но, поняв тщету своих попыток, тоже замолчал и нахохлился. Так доехали до гостиницы, где парни выгрузились, сказали, что завтра, наверное, тоже уезжают.

— Тогда пока, — сказала я. — Может, и не увидимся больше. То есть здесь, — поправилась я. — Берегите себя, мальчики, не ссорьтесь. Сами видите, как все это глупо.

Они там чего-то пробормотали в ответ, я кивнула и поехала в аэропорт, где купила билет, забрала сумку из камеры хранения и снова решила скоротать время до посадки в самолет в уже знакомом кафе. Все повторялось, только не было на сей раз за соседним столиком никакого Анатолия Мещерякова. Зато я о нем вспомнила и решила по приезде, точнее — по прилете в столицу, ему позвонить. Даже порылась в сумочке в поисках его визитки. Заодно отыскалась и визитка Пантелеева. Я очень надеялась, что после разговора с Игорем Владимировичем я и правда могу считать, что дело закрыто. Хотя все-таки возможен, ну, теоретически, такой вариант, что я так и не выясню, сам Высотин покончил с жизнью или кто-то ему помог. Так же, как не смогу, наверное, выяснить, сам Григорьев это сделал или не сам. А уж про санитара из морга и вовсе говорить нечего. Ясное дело, как говорится, что дело темное. Я вздохнула.

Объявили мой рейс, я покурила, подождала, когда пройдут контроль самые нетерпеливые, а потом прошла и сама. Сдала багаж, вошла в автобус, который подвез нас к трапу самолета, потом наконец заняла место в салоне и расслабилась. Пристегнулась, закрыла глаза и решила немного подремать.

Странно, но продремала я до самой Москвы. Что-то со мной не то, если я так много в последнее время дрыхну, хотя вообще-то я любительница поспать. Но не дрыхнуть же как сурок! Я открыла глаза, когда стюардесса сообщила о том, что мы приближаемся к Москве, и попросила пристегнуться. Я потянулась, нашарила защелкнутый замок ремня безопасности. Посмотрела на соседа. Просто дядька. Оглянулась. Потянулась еще раз.

В порядке очередности мы выбрались из самолета, когда он приземлился. Получили багаж, причем тот самый парень куда-то опять запропал, и больше я его в тот день не видела. А день у меня выдался опять-таки насыщенный. Первым делом я, конечно, поехала в гостиницу, не так чтобы уж самую замечательную, так, средненькую гостиницу на окраине Москвы, каких теперь здесь немало, где и цены, и обстановка не пятизвездочного отеля, понятно, но все-таки вполне приемлемые и приличные. Потом, заняв номер и даже не утруждая себя разбором вещей, села сразу звонить Пантелееву, потому что Ладиного телефона у меня не было, а искать его по справочнику было лень.

Позвонила ему на работу, там мне сказали, что у него сегодня выходной. Я позвонила домой, где трубочку взяли почти сразу.

— Добрый день, Игорь Владимирович, — сказала я, — это Татьяна Иванова вас беспокоит. Нам бы встретиться.

— А вы где? — растерянно спросил он.

— В Москве, разумеется, — ответила я. — Потому и встречу вам предлагаю.

— Ну… Не уверен… Но, впрочем… Хорошо… — согласился он. — А где?

— Да где вам удобно, — предложила я. — Только разговор серьезный, и лучше, чтобы обстановка располагала. Понимаете меня?

— Но разве вы все еще занимаетесь расследованием? — вдруг спросил он.

— Разве, — ответила я. — Так где?

— Ну, если хотите, приезжайте ко мне. Адрес сначала запишите, потом объясню вам, как добраться.

— Вы мне, главное, координаты сообщите, а разыскать вас я и сама разыщу, не переживайте. Как-никак не первый год замужем, да и в Москве тоже.

— Ладно, записывайте.

Он продиктовал адрес. Я записала, прикинула, посмотрев на схему Московского метрополитена, и сказала, что буду минут через сорок.

— Ладно, я вас жду, — вздохнул он как-то обреченно.

Я положила трубку и закурила. Что ж, побеседуем, Игорь Владимирович. Побеседуем.

* * *

К его высотке, расположенной в так называемом спальном районе — одном из многих, — я подошла на пять минут позже. Поднялась на второй этаж и позвонила в его квартиру. Пантелеев открыл дверь.

— Заходите, Таня, — пригласил он.

Мы прошли в гостиную, обставленную очень даже мило. Я села в кресло, на которое мне указал хозяин дома.

— Так о чем вы хотели поговорить? — Игорь Владимирович выглядел каким-то уставшим; он опустился в другое кресло, снял очки и закурил.

— Я хотела узнать у вас, Игорь Владимирович, зачем вы натравили глупых мальчишек друг на друга? — спросила его я сразу, без обиняков.

Он усмехнулся, вздохнул и ответил:

— А интересно было.

— То есть? — не поняла я. — Вы убедили их подставлять друг друга, потому что вам, — я повысила голос, — было интересно?

— Ну да, — все с той же усталой усмешкой согласился он. — Насколько мне известно, никакого наказания за это Уголовный кодекс не предусматривает. Не были бы такими дурачками, не клюнули бы наживку. Я их только подтолкнул.

— Но зачем?

— Знаете, Таня, — он откинулся на спинку кресла, — мне всегда было интересно наблюдать. Я вот, помню, в детстве, на даче у деда с бабкой ловил пауков, сажал их в банку и смотрел, как они потом друг с другом расправляются.

Я поморщилась.

— Да ладно вам, девочка, — махнул он рукой. — Что вас еще интересует?

— Выгода, — сказала я. — Ваша. Сроду не поверю, что вы подстрекали их, не имея никакой выгоды. А если бы, допустим, и я попалась на это?

— Да какая там выгода? — Он пожал плечами. — Просто развлечение.

— Вы уж простите, — снова повторила я, — но я вам не верю. И вообще я во всей этой истории ничего не могу понять.

— А чего тут понимать-то, Танечка? — спросил он.

— Вы, кстати, когда в Москву вернулись?

— Да пару деньков назад, — ответил он.

— А где были в момент смерти Высотина и Григорьева?

— Пустое, меня об этом уже доблестные стражи порядка спрашивали! Когда погиб Алекс, я был в Москве, и это очень легко доказать. А вот когда с Иваном Ивановичем все это случилось, тут да, каюсь, был в Тарасове. Но у тетушки Алекса. И она это подтвердила.

— И все же? Все же, Игорь Владимирович, слишком тут много странного…

— И непонятного, — проговорил он. — Но знаете, что понятнее всего? — Я посмотрела на него вопросительно. — Я понимаю, что выгода, самая прямая, которую и доказывать, и разыскивать не надо, она только у одного человека…

На сей раз я глянула на него уже гораздо выразительней.

— Да, как ни крути, а больше всех выиграла от всей этой истории Лада, — сказал Пантелеев. — Никто столько не получил!

— А что, большое наследство? — поинтересовалась я.

— Не то слово! Алекс был не бедным человеком. К тому же этот фонд, который он организовал при содействии какого-то своего земляка-бизнесмена. Кстати, вы вот знаете, что на счетах фонда почти ничего нет? И что он вот-вот обанкротится? — Я с недоумением покачала головой. — Так что я бы Сереженьке не советовал принимать президентство, затаскают потом по всяким организациям.

А я подумала о том, что Лада уговаривала Сергея как раз не отступаться. Значит, все дело в ней?

— Ну, так и что там с наследством? — напомнила я.

— А что? — Он пожал плечами. — Недвижимость в Москве, и в Греции вилла. Счет наверняка где-нибудь. И солидный. Все авторские права на издания. Имя, наконец.

Я помолчала.

— Ну, Игорь Владимирович, почему бы вам было не рассказать мне об этом с самого начала?

— Да потому, что я с самого начала и сам не хотел так думать, — вздохнул он. — Я ведь и Ладу, и тем более Алекса знаю не первый год. Мы с ним частенько ссорились, бывало, подолгу сердились друг на друга и месяцами не разговаривали, но… Думаю, что появление в его жизни сына во многом определило то, что произошло. В любом случае больше, чем знает правду сама Лада, никто не знает.

«Впрочем, я думала примерно так же, — молча кивнула я. — Только отчего-то так вот серьезно мне про Ладу не думалось. Почему? Может, потому, что в момент смерти Высотина его жена была в Москве? Может, и поэтому. А еще почему? Ну, ладно, что толку-то сейчас рефлексировать? Надо дело делать. Дошла очередь и до Лады. И потом, сам Пантелеев… Не хочется мне его так оставлять. Не хочется!»

Я посмотрела на него внимательней.

— Знаете, Игорь Владимирович, меня по-прежнему смущает, что вы на общем фоне выглядите таким белым и пушистым. Это несколько напрягает.

— Да бросьте, Таня, я не белый и не пушистый… Вот Ладе предложение сделал. Причем сначала, по глупости своей старческой, взял да и про парней ей наговорил… Ну, все, что им самим друг про друга говорил, то же повторил и ей. Чтобы как раз белым и пушистым выглядеть. А она меня, естественно, отшила. Отказала то есть.

— Хотели на деньгах жениться? — спросила я.

— Не только на деньгах. На Ладе. То есть, собственно, на ней, денег-то и у меня хватает.

— А чем она аргументировала отказ, простите? — уточнила я.

— Тем, что я старый, — усмехнулся Пантелеев и заметил: — Алекс для нее старым не был.

Я тут же сделала вывод о возможном претенденте на руку небедной вдовушки. Кто же он наконец? Артур или Сергей? Или кто-то третий?

Словом, пора было поближе познакомиться с Ладой и, не спугнув, выяснить все. С ней, я была стопроцентно уверена, такой номер с появлением и откровенным разговором не пройдет. Только почему-то я была уверена и в другом: с Пантелеевым только такой номер и мог пройти. Может, я не права? Ладно, посмотрим, что будет дальше.

— Игорь Владимирович, — сказала я, — а вы-то хотели бы докопаться до истины?

— Хотел бы, — как-то упрямо заявил он. — И очень хотел бы. Теперь особенно.

«Это после того, как Лада дала отставку! — подумала я. — Что ж, вполне даже логично. Может, раньше-то его это и не особенно интересовало, сам ведь рот разинул на вдову и наследство. Зато теперь… Понятно-понятно».

— Таня, а вы все еще ведете расследование? — будто спохватившись, спросил Пантелеев.

— Знаете, Сергей, ведь это он меня нанимал, — напомнила я, — так вот, Сергей решил, что пора все это прекращать, но…

— Он перестал платить? — уточнил Пантелеев. Я кивнула. — Но вы бы все-таки не отступились от расследования, если бы появился человек, который продолжал бы оплачивать его? — Я немного подумала и снова кивнула. — Так, может, я и стану этим человеком? Что скажете?

Я еще раз подумала и решила согласиться. Потому что чувствовала, что меня будет все это тяготить и мучить, если не воспользуюсь этим, может, последним шансом, не реабилитируюсь в собственных глазах и не доведу это дело до конца. А то как-то больно уж несправедливо получается. Меня, значит, втягивают кому не лень, а я что, и зубок не имею?

— Игорь Владимирович, я согласна, потому что получается, что меня эта история тоже коснулась напрямую.

— Тогда считайте, что с сегодняшнего дня вы работаете на меня, — сказал он. — Как вам платить? Всю сумму сразу?

Мы обсудили с ним условия, и я, обзаведясь московскими адресами Лады, Сергея и Артура, ушла от Пантелеева с чувством выполненного долга. Предстояло сосредоточиться на Ладе. Что ж, если долго мучиться, что-нибудь получится. Настроение у меня поднялось, и я подумала, что, возможно, на сей раз я наконец-то зайду с нужной стороны, не стану больше терзаться, а просто возьму и раскрою эти злобные замыслы, о которых предупреждали меня косточки.

Я вернулась к себе в номер и хотела позвонить Сергею, но потом почему-то передумала. Решила, что мой вопрос о том, когда он вернется в Москву, может быть воспринят как желание от него поскорее избавиться. Незачем травмировать парня. Позвоню-ка лучше Арику, с ним личных отношений нет, проще общаться. Так что я набрала сотовый Гафизова и спросила его:

— Артур, это Таня, ты когда в Москву возвращаешься?

— О, ты как раз вовремя, мы только что билеты купили. Завтра вернемся. А ты откуда?

— Сказала бы, что от верблюда, но ведь не поверишь, — ответила я.

— Нет. — Он усмехнулся. — Как я понял, ты нас уже ждешь?

— Жду, но только это сюрприз. Надеюсь, ты понял, для кого именно, потому и прошу, помолчи, не порть сцену встречи.

— Ладно, обещаю. Мы поездом, по старинке. Будем в столице в пять вечера. Все поняла?

— Все, давай, до встречи!

— Ну, давай, — довольно игриво сказал Артур и отключил телефон.

Так, значит, у меня в запасе как минимум сутки. А что, если наведаться к Ладе в гости? Прямо так, без предупреждения?

Мне показалось, что это вполне удачная мысль. Глядишь, просто потому, что она меня никак не ждет, что-нибудь и выгорит. Просто сработает эффект неожиданности.

Я решила не дожидаться вечера и совершить маленькое путешествие, заранее прикинув свой маршрут. Ну а сначала позвонила, чтобы уточнить, дома ли она. Трубку никто не взял. Однако я не стала менять своих планов и намерений, собралась и поехала в гости…

Глава 11

…Уже ближе к вечеру, то есть часиков этак в восемь, я вышла из гостиницы и дошла до ближайшей станции метро. Высотины, судя по адресу, данному мне Пантелеевым, жили в Марьиной Роще. Туда я добралась с пересадками примерно через часок. Милый микрорайончик. На улице было по-осеннему пасмурно, да и темнеть уже начало. Я поплутала немного, отыскивая одну из многочисленных высоток. Нашла ее и, вычислив нужный подъезд, вошла в него.

Квартира, по моим прикидкам, располагалась где-то на четвертом этаже, и я решила подняться по лестнице. Дверь, как и полагается, металлическая. Я позвонила, но мне никто не открыл, а проникать на чужую территорию, зная, что хозяйка ее может вернуться в любой момент, я не рискнула. Хотя, конечно, соблазн был, и немалый.

Я спустилась вниз и, отойдя к соседнему подъезду, заняла наблюдательный пункт на лавочке с тем расчетом, чтобы увидеть Ладу и чтобы она при этом меня не заметила. Идея неожиданного появления меня не оставляла.

Так я просидела минут пятнадцать, заскучала изрядно и уже засомневалась. Но потом решила, что я упрямая и дождусь. Что мне, впервой в засаде сидеть? Так прошли еще десять томительных минут. От скуки я позвонила Мещерякову, благо наши мобильные были подключены к одному оператору, в услуги которого входил и внутрисетевой роуминг.

— Да! — услышала я нервный мужской голос.

Я поинтересовалась, Мещеряков ли это, и, услышав положительный ответ, представилась.

— О, я очень рад, что вы позвонили! — Тон сразу сменился. — Я и не надеялся. Вы где, в Москве, да?

— Да, — сказала я. — Можем встретиться.

— Знаете, я сейчас еду домой… — заговорил он.

— А я сейчас в Марьиной Роще, — перебила его я. — И не знаю, сколько здесь пробуду.

— А вы очень заняты? — тут же отреагировал Мещеряков.

— Не очень, — честно призналась я. — Просто отлучиться не могу.

— Так это не страшно, — вновь повеселел он. — Я могу сам заехать. Мне почти по пути.

— Ну так приезжайте. Номер дома такой-то, — я назвала номер. — Только скажите, какая у вас машина.

Оказалось, что «SAAB» темно-синий. Мещеряков сказал, что приедет минут через двадцать, и ждать с этого момента было уже не так скучно: занятие казалось не настолько бесполезным.

К тому же Мещеряков оказался очень пунктуальным человеком, и ровно через двадцать минут я увидела темно-синюю иномарку, въезжающую во двор. Иномарка остановилась, и я направилась к ней. Анатолий узнал меня и вышел из машины.

— Здравствуйте еще раз, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответила я. — Может, сядем в вашу машину? — светиться как-то не хотелось.

— Да, конечно, — откликнулся он и галантно открыл передо мной дверцу.

Я уселась в комфортабельное кожаное кресло и, дождавшись, когда Мещеряков устроится рядом, спросила:

— Так что там с вашим делом? Я вас внимательно слушаю.

— Собственно, я даже и своим-то его назвать не могу, — вздохнул он. — Просто, понимаете, я случайно стал свидетелем одного разговора, и с тех пор он не дает мне покоя. К тому же уже позже я кое-что узнал, и это кое-что имеет к тому разговору самое непосредственное отношение. Понимаете, как это? — Он глянул на меня вопросительно.

— В общем, конечно, — кивнула я.

— И потом, признаться, я нервничаю, что это может затронуть и меня. Возможно, что человек, которого я, так получилось, подслушал, он об этом узнал. И, понимаете…

— В таком случае, — сказала я, — вам бы охрану нанять, а вы к сыщику обращаетесь.

— Возможно, — вздохнул он. — Но возможно, что это и не так. Давайте я вам хоть расскажу для начала, — предложил наконец Мещеряков.

— Давайте, — сдалась я.

Все равно ведь надо было Ладу дождаться. Честное слово, я никак не ожидала, что этот разговор может иметь столь непосредственное отношение к делу, которое я так бездарно и бесполезно крутила последние дни. Бывает же такое. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

— У меня есть компаньон, — начал Мещеряков. — Мы знаем друг друга не первый год, и я прекрасно знал, что прежде он занимался делами нелегальными. Но тогда многие этим промышляли, и даже у меня остался грешок на душе. Словом, деньги, которые мой компаньон вложил в наше дело, были явно добыты нечестным путем. Но это ладно. Пять лет назад мы с ним потихоньку начали делать бизнес, и на удивление все пошло хорошо. Сейчас у нас не просто одна фирма, а уже концерн, то есть много фирм в самых разных областях.

Я понимающе кивнула.

— И вот года два назад мой компаньон решил вложить часть своих средств в один фонд. Продал мне часть своей доли, и теперь мы владеем концерном не на равных, как было раньше, а мне принадлежит, скажем, две трети капитала.

— Что, разве фонды с некоторых пор выгодней, чем концерны? — удивилась я.

— Боюсь, он таким образом отмывает деньги, потому что, по-моему, о нелегальном бизнесе он все эти пять лет не забывал.

— А тогда зачем вам продал часть своей доли? — что-то не поняла я.

— Сказал, что больно много мороки, что хочет себя немного разгрузить, ну и еще что-то в том же роде, — пожал плечами Мещеряков. — Но я-то думаю, что дело в чем-то другом, просто он говорить не захотел.

— Ладно, дальше-то что?

— Недавно, — продолжал мой собеседник, — буквально пару месяцев назад, я случайно подслушал его разговор. — Тут он вздохнул с самым скорбным видом. Мол, да лучше бы этого и не было никогда! — Говорил он с женщиной. Как я понял из разговора, отношения их связывали давние и близкие. Это всегда понятно. И потом, по всей видимости, она была замужем, потому что он говорил «твой муженек». А потом он обронил фразу о том, что у него все готово, что все будет так, как они договорились, и что никто ни о чем не догадается, она станет свободна и все достанется ей. Понимаете?

— Намекал? — уточнила я.

— Намекал, — невесело вздохнул Мещеряков.

— А что-нибудь конкретное? — спросила я.

— Только одно сказал, что это будет в Тарасове, потому что мы оба были в тот момент там. И сказал, что это произойдет еще до какого-то семинара.

Если до сих пор я слушала эту историю вполуха, то с этого момента у меня словно шоры с глаз упали. Я посмотрела на Мещерякова куда более внимательней, прокрутила в голове еще раз все им сказанное и поняла, что, оказывается, этому человеку известно, кто был режиссером случившегося с Алексом Высотиным. Вывод вовсе не сделанный наспех, потому что предположить, что в Тарасове проходит еще какой-то семинар, вполне можно, но вот чтобы еще и фонд тут присутствовал, и жена, и любовник…

— И кто же ваш компаньон, скажите? — спросила я Мещерякова.

Он, уловив перемену в моем настроении, посмотрел на меня как-то удивленно и озадаченно, а потом открыл было рот, но тут — о чудо! — появилась Лада. В очень интересном сопровождении. Совершенно для меня неожиданном, но объясняющем многое…

* * *

Внимательный читатель, наверное, уже понял, с кем именно была Лада. Она приехала на пижонском джипе, вышла из него, и Гвоздь — а это был он! — по-хозяйски приобняв ее, вошел с ней в подъезд. Мне было их хорошо видно, потому что под козырьком горела лампа, так что ошибиться я никак не могла. Это была Лада. И рядом с ней был Вадим Сергеевич Горенко, а попросту Гвоздь. Такого поворота я никак не ожидала! Но не одна я, потому что при виде «сладкой парочки» вытянулось не только мое лицо, но и лицо моего собеседника.

— Татьяна… — выдавил он, едва эти двое вошли в подъезд, и растерянно посмотрел на меня. — Татьяна, это невероятно, но это он…

— Кто он? — все-таки переспросила я, хотя, конечно, все уже поняла. Но настолько все это было неожиданно, что мне требовалось вербальное подтверждение.

— Компаньон, — выдавил из себя потрясенный Мещеряков, хлопая ресницами. — Горенко.

Мы помолчали. Потом, не сговариваясь, закурили. И тут я стала прикидывать, что если все это натворил Гвоздь — ну, все не все, однако какое-то участие он все-таки принимал во всей этой истории, ведь это-то очевидно! — то отыскать тому подтверждение вполне реально. Только надо вернуться в Тарасов, а уж там-то я развернусь, эх и развернусь! У меня даже руки зачесались в предвкушении. Ну, теперь-то вы от меня, голубчики, никуда не денетесь! Я взбодрилась, передумала идти к Ладе, так как на данный момент у меня все-таки не имелось никаких доказательств тому, что Горенко принимал активное участие в злодействах… или хотя бы в одном из них, и обратилась к Мещерякову с пустяковой просьбочкой:

— Не подбросите меня до гостиницы?

— А? — Мещеряков очнулся, словно от транса. — Извините, я просто не ожидал его здесь встретить. Я полагал, что он в Тарасове.

— И я полагала, — усмехнулась я.

— Так вы его знаете? — не удержался он от очередного вопроса.

— Знаю, — сказала я. — И давненько. Просто тоже никак не ожидала его здесь встретить… Так вы меня подбросите?

— Конечно. — Мещеряков завел мотор, и мы выехали со двора.

— Знаете, — сказала я Анатолию, — боюсь, то, что вы мне сообщили, имеет самое непосредственное отношение к расследованию, над которым я так безуспешно бьюсь последние дни. Это удивительно, но так.

— Тогда скажите, что все-таки случилось? — с тревогой поинтересовался мой собеседник.

— Случилось, — вздохнула я. — С мужем той самой женщины, которую вы видели только что вместе с Горенко.

— И что?

— Он умер в Тарасове, причем именно он был президентом Фонда русской поэзии, который к тому же организовал на паях с одним тарасовским бизнесменом.

— А как он умер? — помрачнев, продолжал допытываться Анатолий.

— Это странно, — вздохнула я. — Все слишком похоже на самоубийство. Так, что мой знакомый патологоанатом, например, ничуть не сомневается в этом, и у меня есть все основания ему доверять.

Мещеряков немного помолчал, а потом спросил:

— А что с наследством?

— С наследством? — переспросила я и загадочно улыбнулась. — О, с наследством там целая эпопея!..

— И что же теперь? — Мещеряков глянул на меня.

— А теперь, — вполне довольная, улыбнулась я, — знаете, теперь я очень надеюсь, что дело сдвинется с мертвой точки.

— Значит, я вам помог? — с облегчением поинтересовался Анатолий.

— Очень! — согласилась я, подумав о том, что, конечно, Ладу в сопровождении Гвоздя я бы все равно сегодня увидела, но Мещеряков избавил меня от одного, но очень неприятного момента — мне не надо было думать и гадать, что это тут Гвоздь делает и в каких он отношениях с Ладой. Может, все это я и сама бы выяснила, но сколько опять-таки времени понадобилось бы, да и нервов! Зато теперь… И каков мерзавец! Он ведь еще и меня с собой звал в столицу! Ну, Вадик, погоди, как говорится.

Мы подъехали к гостинице, в которой я остановилась, тепло распрощалась с Мещеряковым, обещали друг другу если что, то звонить, да и вообще… и все такое.

Я поднялась к себе, открыла дверь ключом и не успела шагнуть в темный, по позднему времени, номер, как кто-то резким движением рванул меня за руку, втащил в комнату, и в следующее мгновение я ощутила довольно увесистый удар в солнечное сплетение. Благо вовремя успела сообразить, как это всегда бывает у меня, — в какую-то долю секунды я словно предугадала следующее действие противника и хоть как-то успела сгруппироваться. Удар был ощутимый, но несокрушительный, как того ожидал мой невидимый враг.

Не раздумывая, я сделала почти то же самое — то есть лягнула его коленом повыше желудка. А попала, должно быть, пониже, о чем свидетельствовал сдавленный стон, и я тут же сделала вывод, что враг — мужчина и он заметно выше меня ростом. В комнате стояла такая темнота, хоть глаз выколи, и этот мерзавец, похоже, поджидал меня, успев подготовиться — плотно задернуть висящие на окне темные шторы.

Но раздумывать было некогда, и я продолжила атаку парочкой хуков. Но и он уже справился с неожиданной агрессией, запыхтел и, изловчившись, двинул меня по скуле. Я разозлилась окончательно и решила, что ни за что не пощажу его. Изловчившись, я воспользовалась своим излюбленным приемом, занесла ногу и устроила ему маваши-гири по полной программе. То есть одним ударом не ограничилась, а повторила его, хотя и сложно было — темно все-таки. Но враг так злобно пыхтел, что определить его местонахождение было, в общем-то, нетрудно. А после моих коронных ударов не только запыхтел, но и грязно выругался.

Я удовлетворенно хмыкнула и провела еще серию ударов, заканчивающуюся еще одним коронным приемом, в простонародье называемым йоко-гири. Вот, собственно, и все. Он скис, и мне оставалось свалить его с ног простой подсечкой, и подсеченный так оглушительно рухнул на пол, что я даже перепугалась, как бы соседи снизу не решили, что землетрясение началось.

Я метнулась к выключателю и, когда комната осветилась электричеством, разглядела поверженного. Это был Санек собственной персоной. Лежит себе на пузе, еле шевелится. Это, впрочем, меня не удивило. Я склонилась к нему и сочувствующе спросила:

— Ну что? Продолжать будем или поговорим для разнообразия?

Он что-то там промычал, по тону я поняла, что сдаваться он не собирается, наоборот даже, собирается подняться и продолжить в том же духе. Он нецензурно выругался, чтобы, видимо, у меня не оставалось сомнений в его намерениях, и попытался встать. Но его попытки я пресекла на корню, просто нажала на ту секретную точечку на шее, которой этот верзила воспользовался еще в прошлый раз, когда приволок меня к Гвоздю. Что поделать? Не хотят сами разговаривать, придется выбивать признания. А именно с Саньком и следовало пообщаться. Санек обмяк, вырубился, а я тем временем пошукала по номеру в поисках подходящей веревки. Веревки не нашлось, и пришлось воспользоваться полотенцем. Я завела его руки за спину и скрутила их полотенцем. Потом и ноги скрутила, а то мало ли что, может, придет в себя и к нему силы вернутся.

А потом села и закурила, ожидая, когда парень очухается. По моим подсчетам, минут через пятнадцать.

Так, подумалось мне, значит, это я, наивная женщина, решила, что Вадим мне охрану в лице этого мастодонта назначил? А оказалось, что никакая это не охрана, а банальная слежка. Кстати, идея неплохая, слежку охраной завуалировать. Так вот, значит, Санек меня до аэропорта «довел», а потом что? Вадиму позвонил? Но если так, значит, Вадим в курсе, что я в Москве, и даже знает, где именно. Кто, как не он, в таком случае отправил сюда своего эмиссара?

Хорошо, что я к Ладе все-таки не пошла, а то сюрприз вряд ли бы удался. Ладно, посмотрим, что нам скажет поверженный, когда придет в себя. Я заскучала было, но потом решила взбодриться кофейком. Спать сегодня все равно вряд ли получится. Я заказала кофе и пару бутербродов, и, когда мне их принесли, Санек все еще был в отключке. Я сама приняла поднос из рук официанта, не пожелала его впускать к себе. Он, конечно, подозрительно на меня при этом покосился, но я сунула ему в руку приличные чаевые, и парень успокоился.

А вот, кстати, очень интересно бы узнать, каким таким образом Санек ко мне в номер попал? Ладно, придет время, узнаем. Я подкрепилась, выпила кофе и закурила снова, когда мастодонт начал подавать признаки жизни.

— Ну что? — поинтересовалась я, едва только он открыл глаза и его взгляд стал более-менее осмысленным. — Мы теперь с тобой, почитай, в расчете?

Он презрительно скривил толстые губы.

— Не хочешь, не разговаривай, но имей в виду, — предупредила я, — что в таком случае тебе не светит ни питье, ни еда, ни даже туалет.

— Сама задохнешься! — фыркнул он.

— И не угадал, — усмехнулась я. — Я здесь задерживаться не собираюсь. И потом учти, в данном случае правда на моей стороне, это ты залез в мой номер. — Я ткнула в него пальцем. — Кстати, как ты это сделал?

— А что, думаешь, трудно было? — хмыкнул Санек. — Всего-то десятка. Ну и ссылка на то, что я твой бойфренд, хочу сюрприз устроить.

Я покачала головой. Так дешево — за десять баксов — я еще никому не доставалась.

— Ладно, давай по существу, — предложила я, — тем более что полдела уже знаю. И остальное все равно узнаю. Вадим тебе что, меня укокошить велел? — Санек насупился. — Да хорош же ты, — вздохнула я. — Я ведь понимаю, что не укокошить, потому что вот такими детскими штучками это не удастся, и он это знает сам. Что, опять попугать хотел? Как в прошлый раз? — Санек продолжал хранить молчание. — Ну не хочешь, — пожала я плечами, — не говори. Я сама буду говорить.

Значит, так. — Я закурила и выпустила струю дыма. — Не уверена, что ты, Санек, в курсе всех обстоятельств, но, полагаю, общие черты тебе известны. Итак, порассуждаем. Твой босс, или кто он там тебе? Впрочем, неважно, — отмахнулась я. — Так вот, твой босс завязал романчик с замужней теткой. До поры до времени и ее и его это вполне устраивало. Или, — немного подумав, сказала я, — может, как вариант, ей уже к тому времени надоел ее супруг, потому и любовником обзавелась. Ну, это детали, сейчас не о них. Итак, отношения развивались, о них, очень может быть, прознал и сам супруг и, скажем, пригрозил женушке. Или сказал, что разведется. — Я помолчала, пожав плечами. — Но может, и не так. Может, просто у него, то есть у обманутого мужа, объявился сын. Претендент на наследство. Может, это и послужило причиной, толчком, так сказать. Вот, — многозначительно протянула я.

— …Вот, — я продолжила через минутку. — И в головах наших любовников стал созревать хитроумный план, как, избавившись от мужа, получить наследство, при этом оставив мальчишку без оного. Да еще и так все это сделать, чтобы, естественно, никаких подозрений на них не упало. А еще лучше, сделать бы все это так, чтобы походило на самоубийство. Как именно все это происходило, — вставила я, — я узнаю в самом ближайшем будущем. Обещаю. Слово скаута, — пришлось добавить, потому что Санек смотрел на меня как-то уж больно недоверчиво. — Ну вот. — Я вздохнула. — И сделали. У жены — типа, железное алиби, она же в другом городе была. А о том, что в этом замешан твой босс, мало кто знал, может, только покойный. Ах да, — вспомнила я, — тут ведь еще дела фонда… Ну, с фондом, допустим, понятно. Если он на грани банкротства, то лучше бы кого-нибудь подставить. Того же Сергея, пусть он и разгребает… — Все это я добавила уже намного тише, для себя. — Ну а потом? Допустим, Гвоздь узнал о том, что Сергей меня нанял. Так, — я сама себе кивнула, — а зная меня, Гвоздь мог вполне предположить, что я все равно докопаюсь. Раз уж в самоубийство так трудно поверить, то Гвоздь и решил мне помочь… Подкинул версию. Прислал подставного патологоанатома, Сипко, от которого потом и избавился… Санек, — обратилась я к поверженному, — ты-то хоть участия во всех этих безобразиях не принимал? А то ведь как соучастник пойдешь. — Парень насупился. — Ну ладно, это мы, конечно, тоже выясним. А дальше-то что? Вот, например, с критиком Григорьевым? Неужели этот старый пройдоха что-то вызнал? Наверняка, иначе был бы и сейчас живее всех живых. Ну а потом… Вот тоже интересно, Пантелеев с какого боку припека? Больно уж на руку злодеям действовал со своими подначками. Или просто решил ситуацией воспользоваться? Посмотрим. — Я снова вздохнула. — То, что Антон не сын, — это все, конечно, полная чушь. Лада, наверное, и Сергею всю эту ерунду наговорила, которую он мне пересказал… Короче, Санек, ситуевина такая. Я сейчас в милицию звоню, пусть приезжают и забирают тебя. Потом в Тарасов перешлют, а я пока…

— Не надо, — процедил Санек.

— Почему? — удивилась я. — Под присмотром будешь. Ничего с тобой не случится. И я буду за тебя спокойна, а то, чего доброго, Гвоздю нажалуешься. Кстати, не было ведь никакого заказчика? Вернее, им и был Гвоздь… «солидный дядечка», — фыркнула я. — Нашел дурочку! — Я потянулась к телефону, решив, что сначала в Тарасов позвоню, там меня все-таки каждая собака знает, так пусть по своей линии свяжутся с московскими и Санька подержат тут хотя бы трое суток.

— Не звони, — снова выдавил из себя Санек.

— Проблемы с органами? — поинтересовалась я.

— Да, — нехотя признался он.

— О, ну тогда выбирай, с кем дело будешь иметь. Со мной или с ними? Альтернатива налицо. — Он засопел. — Выбирай, а я пока в одно место отлучусь.

Минут через пять, когда я вернулась, Санек уже все решил. Потому что, стоило мне только войти в комнату, как он, тяжело вздохнув, сказал:

— Ладно, давай поговорим.

— А я передумала, — нагло сказала я в ответ. — Чего мне теперь с тобой разговаривать-то? Я и так все знаю, ну или почти все. Сам ведь слышал.

— Не все, — хмыкнул Санек. — Есть кое-что, что тебе неизвестно и чего ты никак больше не узнаешь.

— Правда? — Я внимательно посмотрела на него. — А по-моему, ничего такого нет. — И пожала плечами.

— Есть, — смелея, заявил этот мастодонт.

— Говори, — велела я.

— Развяжи, — попросил он.

— Парень, ты наглеешь на глазах! — возразила я. — Ты, на мой взгляд, не в том положении, чтобы еще и торговаться. Скажи сначала, а я подумаю, стоит ли тебя после этого развязывать.

Он помолчал, а потом, видно, все-таки рассудил, если он был способен как-то рассуждать, что лучше иметь дело со мной. Видно, проблемы у него с родной милицией были нешуточные, что ж, мне такое всегда только на руку.

— Ладно, скажу тебе кое-что, — как бы нехотя проговорил Санек. — Ты, конечно, правильно все рассудила, что Гвоздь с бабой замужней связался, и все такое. Конечно, это личное дело каждого, и все такое. Но вот только с тех пор, как он с этой стервой связался, — недовольно покачав головой, продолжил Санек, — он и сам изменился очень. Совсем стал не похож на того Гвоздя, с которым я пару лет до этого очень плотно общался. Не знаю, как она ему мозги запудрила, но стал он вести себя по-другому, — повторил он настойчивей, явно в ожидании моего вопроса на тему: а в чем это, собственно, проявлялось? Но я, конечно же, не собиралась доставлять ему такого удовольствия, хотя вопросик все-таки задала.

— Скажи, а сколько они с Ладой?

— Ну, — тут же оживился Санек, очевидно, до него окончательно дошло, что это он заинтересован в моем добром расположении духа, а не наоборот, — последний год точно. Я даже скажу тебе точней… — Он прищурился. — Они познакомились здесь, в Москве, как раз прошлым летом. В августе. Гвоздь тогда вернулся в Тарасов весь уже какой-то другой. Глаза горели, говорил, что с потрясающей женщиной роман закрутил. — Санек выразительно посмотрел на меня. — Может, все-таки позволишь мне хотя бы сесть? А то как-то неудобно мне с тобой общаться…

— Еще чего, — фыркнула я. — Я тебя, значит, развяжу, а ты тут же со своими неумелыми приемами полезешь?

— Не полезу, — обидчиво проговорил Санек. — Руки даже можешь не развязывать.

— Эх, ну что с тобой поделаешь, — вздохнула я. — Ладно, пожалею. Только ты уж давай, начал говорить, так все в подробностях выкладывай. — Я распутала полотенце у него на ногах и помогла, кое-как поднимая его тушу, усесться на стул.

— Спасибо, — поблагодарил образумившийся парень. — Ладно, дальше. Сигаретку дай. Во внутреннем кармане куртки.

Я достала ему сигарету, помогла прикурить, и так, прищурившись, походя на Кутузова, с дымящейся сигаретой во рту, он продолжал свой рассказ:

— Ладно, стал он со своей кралей встречаться примерно раз в месяц, ездил сюда. Перезванивались. Я, признаться, думал, что пройдет это у него, ну пусть не за месяц, но за полгода-то точно должно было пройти. Нет, дальше — больше. А потом я как-то… мы с ним подпили крепко, — как бы в скобках заметил Санек, — от него услышал о том, что муж у нее старше намного и что муж больной, ну, в смысле, какая-то там у него болезнь, — он пожал плечами, — рак, что ли… Короче, что-то серьезное. Ну вот, и что у мужа этого обнаружился взрослый сын, и что муж, узнав о том, что жена ему изменяет, сказал ей, что ничего она от него не получит и что он с ней разведется и все, что у него есть, он оставит сыну. Может, мужик попугать ее так хотел? Чтобы приструнить. — Он опять пожал плечами. — Но только Гвоздь втемяшил себе в голову, что надо от мужа избавляться…

— Погоди, — сказала я, — а чем Гвоздь последнее время занимался? Разве он не был компаньоном этого самого мужа? Фонда у него не было никакого?

— Фонда? — задумался Санек. — Да, может, и был. Точнее, был наверняка, но мы с ним не по этой линии пересеклись. У него много чего есть, может, и фонд какой-нибудь тоже. Мне, собственно, до этого дела нет. Я у него в должности, типа, охранник-шофер-советник-секретарь…

— Короче, подай-поднеси, — оборвала я.

— Только вот не говори «шестерка», — тут же предупредил Санек.

— Не буду, — пообещала я.

— Ну вот, о чем это я? Так вот. — Санек сморщился сильнее и попросил: — Сигарету забери. — Я послушно вынула сигарету из его рта и затушила. — Вот, значит, Гвоздь втемяшил себе, что от дедка этого надо избавляться. Честно, я думал, что это он так, по пьяни, а он по-настоящему решил его грохнуть.

— Ничего нового ты мне пока не рассказал, — заскучав, выдала я.

— Да ты дальше слушай, — не смутившись моим замечанием, мотнул головой Санек. — Короче, ему эта его баба сказала, что, мол, супруг этот ее отправляется в Тарасов по каким-то там делам…

Я посмотрела на Санька с сочувствием и сказала твердо и решительно:

— Надоел ты мне. Ничего, я вижу, от тебя нового не узнать. Скажи хоть, как там со мной дело было?

— А что с тобой? — оживленней проговорил Санек. — Я тебя выследил, уж откуда Гвоздь о твоих передвижениях знал?.. — Он в очередной раз пожал плечами. — Но я тебя выследил, проводил до подворотни, воспользовался одним приемчиком, а потом Гвоздь тачку подогнал, мы тебя туда загрузили, типа, девушке плохо, в больничку надо, и привезли в квартиру. Потом связали, ну а потом Гвоздь сказал, что с остальным он сам справится. И все. Ты очухалась, он с тобой пошел говорить, потом…

— Потом я знаю, — отрезала я. — Никакого заказчика, который приезжал смотреть на меня, бессознательную, не было?

— Да какой там заказчик! — фыркнул Санек.

— Ладно, — вздохнула я. — Остальное в принципе понятно. Так что мне надо вернуться в Тарасов и кое-какие делишки еще закончить… Хотя… — Я вспомнила, что завтра как раз прибывает остальная поэтическая братия. Тогда, может быть, просто собрать всех в одном месте и устроить что-нибудь типа очной ставки? Но ведь у меня нет никаких доказательств. Ни отпечатков… Отпечатки? Надо позвонить Михееву, что ли? Узнать, а были ли чьи-нибудь отпечатки в квартире Сипко и у Григорьева с Высотиным в номерах? Чьи-нибудь, кроме покойных и, понятное дело, обслуги в гостинице.

И совершенно не обращая больше внимания на Санька, я набрала номер Михеева. Несмотря на позднее время, он оказался еще на работе, и я смогла с ним поговорить.

— Александр Александрович, — сказала я, — это снова Иванова. У меня к вам несколько вопросов. Выручите?

— Смотря какие вопросы, — устало, но не зло ответил Михеев.

— Ну, во-первых, скажите мне, как там у нас делишки обстоят с отпечатками? Я имею в виду в номерах у Высотина и Григорьева и в квартире, помните, того санитара, Сипко. Я вам еще звонила…

— Помню, — вздохнул Михеев. — Только тебе лучше перезвонить попозже.

— Тогда уж заодно узнайте еще кое-что, — набравшись наглости, попросила я. — Меня интересует ночная смена в гостинице, работающая в те сутки, когда поэт Высотин покончил с жизнью. Точнее, тут такое дело. Всплыл Гвоздь. — На этих словах я услышала легкий удивленный возглас Михеева. — Вы не ослышались, — подтвердила я. — Вот как бы так узнать, не посещал ли он гостиницу либо прямо накануне смерти Высотина, а также Григорьева, либо, может, прямо в это самое время.

— А что, Татьяна, Гвоздь прямо так капитально в этом деле? — не слишком-то, видно, поверив мне, уточнил майор.

— Александр Александрович, капитальнее, похоже, некуда. Только вот хитрый лис так все продумал, что зацепиться не за что.

— Ну, ему это не впервой, — хмыкнул Михеев. — Я, кстати, слышал, что он теперь у нас крутой бизнесмен.

— Не без этого, — усмехнулась я. — Так когда я могу узнать о том, что там у нас с отпечаточками и визитами?

— Не раньше утра, — сказал Михеев.

— Ладно, тогда пробейте там еще насчет одного парня, сейчас, минутку. — Я обратилась к Саньку: — Слушай, а как твоя фамилия? И год рождения давай.

— Это еще зачем? — ощетинился было он.

— Да ты не боись, — вполне миролюбиво пообещала я, — солдат ребенка не обидит.

— Ментам сдавать собралась? — все еще не верил мне Санек.

Я прикрыла трубку ладонью.

— Разве это менты? — спросила я его. — Ты настоящих ментов, что ли, не знаешь? Это так, друзья из правоохранительных органов. Так что лучше давай не вредничай.

— Ладно, — сдался Санек. — Александров моя фамилия. Имя-отчество — Станислав Сергеевич, тысяча девятьсот семидесятого года рождения.

— Так ты и не Санек вовсе? — удивилась я и, открыв трубку, все повторила Михееву. — До завтра, Александр Александрович. Утром, часов в десять, если позвоню, нормально?

— Звони в одиннадцать, — скомандовал майор, и я покорно согласилась.

— Что же мне теперь с тобой делать? — задалась я вопросом. — На ночь тебя связанным оставлять? Как-то жалко. Развяжешь тебя — сбежишь. А всю правду про тебя можно только утром узнать. — Я сладко потянулась. — Может, тебя в ванную спать отправить? Дверь там ничего, крепенькая.

Санек, слушая мои рассуждения вслух, сидел и все более мрачнел.

Но я все-таки отправила его спать в ванную, даже подушечкой поделилась.

А наутро я позвонила Михееву. И, конечно, он сказал, что найдены отпечатки в квартире Сипко: на прикроватной тумбочке. И насчет гостиницы тоже новости появились, причем самые интересные и тоже, к слову, вполне неожиданные. Словом, теперь у меня были доказательства, что Гвоздь действительно увяз в этом деле по уши. Оставалось узнать самую малость.

Санек обронил мимоходом фразу о наследстве. А интересно, как обстояли у покойного дела с завещанием, потому что до сих пор эта тема как-то нигде не обсуждалась и даже не всплывала.

Я позвонила Пантелееву и спросила у него напрямую, у кого мог оформить свое завещание Высотин. Пантелеев, немного подумав, назвал мне адрес и телефон нотариальной конторы и, кстати, сообщил еще новость:

— Знаете, Татьяна, я ведь вчера встречался с одним человеком. Это адвокат, мы оба его с Алексом знали лет сто. Так вот, представьте мое удивление, когда он мне сказал о том, что Высотин, оказывается, готовил документы для развода. И к тому же собирался все-таки признать своего сына. Но только решил отложить эти дела до своего возвращения.

— А жаль, Игорь Владимирович, — сказала ему я. — Потому что, не отложи он их, может, был бы жив.

— Вот как? — удивился Пантелеев.

— Так, — подтвердила я. — Но я вам сейчас ничего говорить не буду. Давайте так: вечером я вам позвоню.

— Ну хорошо, — согласился Пантелеев.

Кстати, о Саньке. Он не раз привлекался по самым разным статьям, но все как-то до суда дело не доходило. Поскольку и на сей раз никто не подтвердил того простого факта, что он засветился в неположенном месте в неположенное время, то я решила, что ладно, пусть живет. Хотя, может, следовало с ним обойтись и построже. Но он сказал, что сам предпочтет свалить. Хотя бы в Тарасов вернуться, только бы оказаться подальше во время разборок с его боссом. Я его отпустила с одним условием, чтобы он начальничку своему позвонил и узнал, сколько времени тот еще собирается тут провести. И заодно уж успокоить насчет меня: мол, поколотил я ее от души, босс, и она сейчас в больничке. Ну или что-нибудь в этом роде.

Санек все послушно исполнил. Не уверена, что Гвоздь так уж ему и поверил, что я в больничке, потому что допытывался страшно, но Санек твердил, как попугай, что он все сделал и что теперь я уже не помешаю.

— Главное, чтобы она еще пару дней под ногами не путалась, — сказал ему на это Гвоздь, из чего мы с Саньком позже сделали вывод, что через пару дней сладкая парочка собирается покинуть город. Ну, мне так много времени и не надо было. Мы с Саньком отправились по своим делам: он — на вокзал, я — к нотариусу.

Отыскала контору далеко не сразу, поплутала прилично, потому что она располагалась в одном из бесчисленных переулков, коих в Москве великое множество, но к обеду как раз отыскалась. Я вошла и представилась. Лицензию показала, все честь по чести, и спросила, у кого тут господин Высотин завещание оформлял.

Мне показали на одну из дверей, я постучалась и обнаружила за ней небольшого старичка в очках и коричневом костюме. Именно так, по моим представлениям, и должен был выглядеть настоящий нотариус.

— Здравствуйте, — сказала я, — я к вам вот по какому делу…

Когда он меня дослушал, то горестно вздохнул и покачал головой:

— Да, действительно, господин Высотин решил поменять свое завещание. Мы вместе составили новый текст, по которому его жене доставалась определенная сумма и московская квартира. А все остальное, в том числе и вилла в Греции, и авторские отчисления, и авторские права, — все должно было перейти к его наследнику, усыновить которого он собирался по возвращении из Тарасова.

— А на новый текст взглянуть можно? — спросила я.

— Но он не имеет юридической силы, — развел руками нотариус, — ведь Алекс не успел его подписать. Так что сейчас вступило в силу его прежнее завещание, по которому все, совершенно все переходит к его вдове.

— И все-таки, — попросила я.

— К сожалению, — нотариус вздохнул. — К сожалению, текста не сохранилось. Но я могу подтвердить свои слова под присягой, — и приложил руку к груди.

— Хорошо, в таком случае я буду иметь это в виду, — пообещала я и попрощалась с милым старичком.

Ну вот, собственно, все было готово к встрече. У меня оставалось пара часов до вечернего поезда, на котором прибывала из Тарасова остальная публика. И в принципе большая часть случившегося была мне ясна, но темным местом оставалось только одно — за что пострадал Григорьев. Наверное, что-то узнал, другого объяснения у меня просто не имелось. Впрочем, я надеялась, что это объяснят мне сами злодеи.

Единственно, в чем я сомневалась, так это в том, что они захотят говорить что-либо в присутствии большого скопления народа. Но народ должен был узнать и послушать. И тогда я решила, что встречу всех, объясню вкратце ситуацию и воспользуюсь микрофончиком. Спрячу его где-нибудь у себя, а они пускай послушают. В том, что Гвоздь меня не постесняется, я не сомневалась, наверное, даже убить захочет. Но мне к этому не привыкать.

А потом я позаботилась о том, чтобы все нужные люди были в нужном месте в нужное время. И, кстати, милиции тоже не мешало бы поучаствовать, об этом я уже и Михеева попросила, чтобы организовал задержание по всем правилам.

Конечно, все могло сорваться по какой-нибудь пустяковой причине, но я решила, что лучше подготовиться поосновательней. А вдруг не сорвется? Поэтому вызвала милицию, назначив место и время встречи. То есть, конечно, не подразделение «Альфа», а так, пару следаков, только чтобы слышали тоже. А потом поехала прямо в Марьину Рощу, тем более что время приближалось к семи вечера, когда приходил тарасовский поезд.

Благо свет в окнах уже горел, мне и вовсе не трудно было понять, дома ли Лада. К тому же я заметила во дворе давешний пижонский джип. Конечно, теперь этой сладкой парочке пугаться было нечего: я, типа, на больничной койке, Пантелееву — отставка дана, а парни, возвращающиеся из Тарасова, пусть даже и позвонят Ладе, но ведь не поедут же к ней прямо с поезда. Так что можно жить в свое удовольствие.

Свет, кстати, горел на кухне и в гостиной. Ужинают, что ли? Я присела на знакомую уже лавочку, закурила. Потом позвонила Пантелееву, попросила подъехать. А потом, когда по времени поезд уже должен был прийти, позвонила Артуру на мобильный и просила приехать их с Сергеем сюда же, прямо с вокзала, не задерживаться нигде.

Моя просьба удивила его чрезвычайно, но обещание получить объяснения на месте, конечно, сработало. И я стала ждать, надеясь только на одно — что эти двое никуда не улизнут.

Они и не успели улизнуть. Первыми прибыли менты на «семерке», потом Пантелеев подтянулся на своем «Volvo», ну а после, на такси, приехали и Арик с Сергеем. Надеясь, что из окон за нашими передвижениями никто не наблюдает, я созвала всех в ментовскую тачку и сказала:

— Значит, так. Микрофон на мне. Здесь собрались только те, кто заинтересован. Ну все, я пошла. Если что, считайте меня погибшей при исполнении служебных обязанностей.

И пошла.

Глава 12

Я позвонила в дверь. Закрыла, по старинному обычаю, «глазок» пальцем, услышала приглушенный вопрос:

— Кто там?

Лада, поняла я и ответила:

— Это ваша соседка, у нас тут лампочка перегорела, а я хотела занять соли.

— Соли? — удивилась Лада, но дверь открыла.

А большего мне было и не надо. Я поставила ногу на порог и сказала очень вежливо:

— Вечер добрый, Лада. Сюрприз! Удался?

Удался. Это я видела по ее лицу. Она как-то неуверенно отступила назад и, покосившись куда-то вбок, прошептала:

— Вадим…

Но Вадим не услышал. Поэтому я вошла, прикрыла за собой дверь и, все так же вежливо улыбаясь, позвала его сама:

— Вадим, иди гостей встречать!

Он появился в дверном проеме, и по его лицу я тоже поняла, что сюрприз и в самом деле удался.

— Ладно, дорогие хозяева. — Я не дала им времени опомниться, хотя они уже успели обменяться многозначительными взглядами. — Я к вам, собственно, ненадолго. Пойдемте поговорим, и я сразу же уйду.

— О чем? — спросила упавшим голосом Лада.

— Действительно, — пожал плечами Гвоздь, — если ты здесь и знала, что здесь буду и я, то ты и так все знаешь.

— Почти, — подтвердила я. — И все равно, остались кое-какие вопросы.

— Лада, — меняясь в лице, проговорил Вадим, — проводи гостью в комнату.

Она посмотрела на него как-то беспомощно.

— Проводи, — с нажимом повторил он. — Она так все равно не уйдет.

Лада покорно сказала:

— Проходите.

Такой я не ожидала ее увидеть. Видимо, этот мужчина сумел ее приручить. Впрочем, у него вообще был такой дар — приручать женщин.

Как я поняла, Вадик решил дверь запереть, а потом присоединиться к нам. Но Ладе снова сказал:

— Пойди свари нам кофе. Мы тут поговорим, вопросы, как я понимаю, в основном ко мне. — Он улыбнулся.

— Угадал, — улыбнулась в ответ и я. — И их немало.

— Лада, тебе незачем это слышать, — сказал он ей и легонько подтолкнул к двери.

Когда Лада ушла, Гвоздь прикрыл дверь и сел напротив меня.

— Значит, так, Татьяна, я прекрасно понимаю, что ты просто так и в полном одиночестве сюда не явилась бы. Я угадал?

— Ты неплохо меня знаешь, — пришлось констатировать мне.

— Неплохо, — подтвердил он. — Я и Саньку не особо поверил, что ты в больнице. Ну, да ладно. Значит, о большей части ты догадываешься, а сейчас пришла за деталями. Наверное, внизу тебя ждет какой-нибудь отряд ОМОНа.

— Почти угадал, — уклончиво ответила я.

— Значит, давай договоримся так, — сказал он мне. — Я расскажу тебе о деталях, а ты взамен оставишь Ладу в покое.

— То есть ты собираешься ее выгородить? — уточнила я.

— Хорошо, — как-то сдался Гвоздь. Как-то уж больно подозрительно сдался. — Расскажу тебе, как все было, а ты решай сама.

Промолчав в ответ, я всем своим видом показывала, что слушаю.

— Я ее люблю, — сказал он мне первым делом. — Тебе это говорю, потому что знаю, что ты на такие слова не обидишься, несмотря на наше прошлое и на то, что я такими словами нередко спекулировал. — Гвоздь хищно улыбнулся. — Но с ней все не так. Не знаю, откуда тебе стало про нас известно, но дело было так. Мы познакомились с ней через самого Высотина. Он как раз носился с идеей организации этого своего фонда. Искал, кто даст денег, ему чего-то там не хватало. Ну, вышел на меня. А я, честно тебе признаюсь, подписался под этим делом, потому что увидел ее и все внутри перевернулось. Обхаживал ее… — Гвоздь выразительно покачал головой, давая мне понять, что обхаживал, как только мог. — И она согласилась, рассказала мне о том, что представляет собой этот гениальный поэт, ее муж. Извращенец! — высказался он брезгливо.

А я подумала, что, мол, кто ж сомневался, что муж обязательно скотиной и извращенцем окажется. Никто не сомневался. Но я все-таки спросила:

— А в чем это выражалось-то?

— Знаешь, какими гадостями он заставлял ее заниматься?

И он рассказал. Оказалось, и в самом деле гадости. Но я не поверила: вряд ли нормальная женщина жила бы с таким. А Лада жила и даже разводиться не собиралась. Ну, ладно, то, что Лада врать умеет, — я не сомневалась. Чего, например, стоила та история о лже-сыне, которую я слышала от Сергея.

— Ладно, — вздохнула я, сделав вид, что поверила. — И что, ты решил помочь ей?

— Да, — спокойно ответил Вадим. — Особенно после того, как Высотин узнал, что она ему изменяет. И сказал, что разведется, что ничего ей не оставит, а все отпишет какому-то своему сыну. Тогда нам, то есть мне, конечно, — тут же поправился он, — и пришла в голову эта мысль.

— И как же ты его?.. — спросила я.

— А мне ничего и делать не пришлось. Он сам. Честно. Можешь мне, конечно, не верить. Просто в тот вечер ему Лада позвонила и сказала, что я приду поговорить. А я хотел не поговорить, а… Ну, сама понимаешь.

— И что, он тебя опередил, что ли?

— Нет, почему же, — сказал Вадим. — Мы с ним поговорили. Я просил ее отпустить…

И тут я посмотрела удивленно на Вадима.

— Я все поняла. А что там с критиком вышло? — Я решила не тратить больше на Гвоздя времени: ведь он врал самым безбожным образом. Столько промахов, что я просто поражалась.

— Он узнал, — мрачно проговорил Вадим. — Как — не знаю. Но он узнал, что я был у Высотина.

— Понятно, и сделал вывод, что это ты его?.. — решила «подсказать» я, чтобы опять-таки не терять времени. — А с санитаром?

— О, так ты и об этом знаешь? — Я кивнула. — Ну, тот просто деньги начал требовать, а то, говорит, пойду в милицию и все расскажу, всех сдам…

— Ну и последний вопрос. Документы, которые якобы нашла Лада, подтверждающие, что Антон не сын Высотина?

— Ну, подобное не так уж невыполнимо, — чуть засмущавшись, ответил Вадим.

— Ладно, все поняла. — Я вздохнула. — Можно кое о чем спросить Ладу?

— О чем? — поинтересовался он.

— Ну, так, по мелочи. Не волнуйся. Просто дай нам пару минут посекретничать.

— Ладно.

Я пошла на кухню и прямо с порога спросила:

— Лада, в тот вечер… что ты сказала мужу, когда пришла к нему в номер?

— Что-что? — Она подняла на меня удивленные глаза.

— Что ты ему сказала? Или, может, угрожала ему? И еще: что случилось в номере у Григорьева?

— Но…

— Лада, мне известно, что вы вместе с Вадимом были в ту ночь у Высотина. Что на тебе был парик и очки. И несмотря на то, что знакомые Вадима провели вас в номер к Высотину, они ведь тебя запомнили.

— Я была в тот день в Москве, — твердо ответила она.

— А кто это может подтвердить? — спросила я.

— Я ничего не знаю.

— Но зато я знаю, что в номере твоего мужа найдены твои отпечатки. Что там произошло?

— У тебя нет доказательств! — выпалила Лада.

— Есть, — спокойно сказала я. — Твои отпечатки, отсутствие алиби и мотив. Развод, которым он тебе грозил, и новое завещание. А также наличие другого прямого наследника. Сына.

— Мы были вдвоем, — процедила она, — и Алекс…

— Одного не пойму, как он вам дался? — заметила я.

— Он в тот вечер выпил снотворное, которое, как мне сказали, не оставляет следов и действует короткое время. Он спал.

— Удивительно. — Я пожала плечами. — А с Григорьевым-то что?

— Он нас видел. Он знал, в каких мы отношениях с Алексом. — Она сильно побледнела и сжала губы. — И Вадим сказал, что все сам решит.

— Но у критика было больное сердце, может, он его просто припугнул?.. А кто придумал этого санитара найти?

— Вадим… Он сказал, что тебя надо как-то отвлечь, на что-то переключить твое внимание.

— Все понятно. Теперь действительно понятно все.

Я повернулась и увидела стоящего в дверях Вадима.

— Только не говори мне, что я отсюда не выйду, — устало сказала я.

— Но…

— Все, что я сейчас услышала от вас, слышали и внизу сидящие в машине люди. Не чужие твоему покойному мужу. — Я обернулась к Ладе: — Скажи, неужели он действительно был таким уж монстром?

Лада, отведя от меня взгляд больших виноватых глаз, посмотрела на Вадима.

Content

Марина Серова
Спелое яблоко раздора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12