Марина Серова

Сердце на замке

Глава 1 Двадцать месяцев спустя

Не знаю как для кого, но для меня самый лучший на свете праздник — Новый год. День рождения тоже, конечно, ничего, но все равно — с Новым годом ни в какое сравнение не идет. Может быть, потому, что день рождения слишком уж быстро проходит?

Только, казалось бы, гости собрались, только успеваешь подумать про еще один ушедший год жизни, раз — и все уже прошло.

А Новый год, по крайней мере в нашем городе Тарасове, празднуется долго — чуть ли не полтора месяца. Судите сами: весь декабрь — это не что иное, как длинное предисловие к Новому году, когда с каждым днем нарастает ощущение, что уже вот-вот, скоро… Наконец наступает сама новогодняя ночь. Ну а потом, понятное дело, долгие дни отдыха, Рождество, Старый Новый год, и лишь к пятнадцатому января народ возвращается в более-менее будничное, трудовое настроение. Да еще две недели при встречах и по телефону поздравляешь всех встречных и поперечных с Новым годом.

Вот сейчас — вроде бы до Нового года еще целая неделя, а ощущение такое, что уже сегодня, через несколько часов все будут вслушиваться в бой курантов, которые вообще-то звонят каждый день, но только раз в году это начинает живо интересовать сотни миллионов людей. Прохожих в этот воскресный день на главной улице Тарасова, которую называют с гордостью тарасовским «Арбатом», оказалось так много, будто собралась праздничная демонстрация или шествие паломников по лавочкам, будкам и супермаркетам. Я тоже вышла сегодня с благой целью заранее купить новогодние подарки всем своим родным и знакомым. Уж сколько раз бывало, когда именно на Новый год выпадало горячее дельце, и я лишь в самый последний момент успевала забежать в какой-нибудь круглосуточный магазин, чтобы скупить там все, что под руку попадется.

Нет-нет, сегодня я намерена спокойно прогуляться по нашему «Арбату» и «с чувством, с толком, с расстановкой» подготовиться к празднику. Правда, я не ожидала, что в это воскресенье такое количество тарасовцев заполонит магазины с точно такими же намерениями… Ну ничего, это меня не остановит.

Тем более что погода в этот воскресный день выдалась чудесная. Мороз не слишком сильный, щадящий, чуть пощипывает щеки. В воздухе серебрится снег, посыпая удивительными блестками даже задрипанные зимние шапки и куртки прохожих.

Витрины магазинов украшены елками, огоньками, фигурками Деда Мороза, Снегурочки и целым зоопарком всевозможного зверья. В окнах одной кондитерской выставлен огромный пластиковый (но совсем как настоящий) торт со свечами и гигантский приоткрытый пакет подарка с россыпью конфет и шоколада. Даже в витрине магазина охотничьих принадлежностей стоит Дед Мороз с ружьем за плечами. Диковатая, надо сказать, картина. Невольно думаешь: «Он что, Снегурочку, что ли, собрался отстреливать? Или детей-попрошаек, которые замучили его, выцыганивая подарки?» Нет, на мой взгляд, Дед Мороз со стволом — это все же слишком явный перебор. И потом, так хочется сегодня хоть на один день забыть, не думать об убийствах, преступлениях, погонях, чьих-то обидах и несчастьях. Можно и так подсчитать, сколько всякого разного за год приходится видеть частному детективу или простому участковому милиционеру.

Конечно, моя работа неплохо оплачивается. Точнее, я сама назначаю цену за свои услуги, на что чаще всего клиенты с ходу соглашаются. Ведь ко мне обращаются люди, которые уже не верят в помощь правоохранительных органов, или те, кто не хочет, чтоб в их дела совали нос разные там «инстанции». Только первое время, занявшись частным сыском, мне приходилось искать клиентов с помощью верного друга Володьки из этих самых «инстанций».

Теперь, наоборот, клиенты уже находят меня сами, так что несколько раз в этом году мне приходилось отказываться и от расследования, и от большого гонорара, когда предложение возникало в ходе раскрутки какого-нибудь незавершенного дела.

Я еще раз посмотрела на вооруженного и очень опасного Деда Мороза, выходя из магазина, где прикупила для своего дяди — фаната и зимней, и летней, и осенне-весенней рыбалки — несколько наборов крючков и снастей. Какое-то унылое лицо у этого Деда Мороза, не новогоднее. Вот у того, которого я видела только что в витрине магазина детских игрушек в окружении пупсиков, даже борода торчит по-другому, задорнее как-то. Может, потому, что рядом с ним стоит Снегурочка в белой мини-юбке, а этот сидит один с оружием среди елок, пеньков, повсюду расставленных капканов и хитроумных снастей для охоты и рыболовства?

И что этот Дед Мороз слишком заинтересовал меня сегодня?! Ну его к бесу! Надо идти дальше, да не забыть заскочить на только что открывшуюся выставку-продажу французской косметики — там наверняка всегда обнаружишь что-нибудь эдакое…

Я уж собралась было свернуть с нашего «Арбата» на соседнюю улочку, как чуть ли не лицом к лицу столкнулась с Виталиком, который мчался куда-то, никого не видя вокруг, и, натолкнувшись на меня, остановился передо мной с весьма странным, скорее даже ошалелым видом.

Надо же, как тесен мир! А точнее — как тесен городок Тарасов, особенно в предновогодние дни!

Виталика Ежкова я не встречала примерно года два. Но уж если быть точнее да подсчитать — не виделись мы ровно двадцать месяцев.

Откуда такая точность? Существуют вещи, которые с удивительной точностью и даже скрупулезностью помнит любая женщина. Дело в том, что одно время Виталик был моим близким другом, другими словами — замечательным любовником. Тогда он только начинал всерьез заниматься торговлей и специализировался на кондитерских изделиях. Так что тогда у нас был во всех отношениях сладкий период жизни. Вообще-то Виталий был в это время безумно занят, потому что постоянно мотался по командировкам, налаживая контакты с многочисленными, разбросанными по всей стране кондитерскими фабриками. Но раз в неделю он непременно являлся ко мне со сладкими дарами.

Кажется, столько конфет, шоколада, зефира, пастилы, халвы, сколько было съедено в период бурного нашего романа, я не видела всю свою предыдущую жизнь. Дом мой буквально ломился от сладостей всех видов, и я уж точно стала заправским дегустатором, различающим любые виды вафельных прослоек, ореховой крошки и всевозможных наполнителей в кондитерских изделиях с закрытыми глазами. Один раз Виталик даже привез, кажется, из Таганрога огромную коричневую глыбу шоколада, которая стояла на специальной тумбочке, и всем гостям разрешалось острыми предметами делать в ней ходы, отбивать куски и любыми иными способами истреблять шоколад в неограниченном количестве, как в какой-то детской сказке про город из шоколада. Вот была потеха! Еще немного — и я могла бы запросто отдать концы от сахарной передозировки, но к тому времени наши отношения и без того уж стали для обоих слишком приторными, а потом и вовсе пошли на убыль.

Виталик вскоре отладил сеть поставщиков и теперь, сидя в Тарасове, только рулил передвижениями сладостей на склады, а потом на оптовые рынки и куда-то там еще. Ассортимент, видно, тоже устоялся и стал однотипным — постепенно выяснилось, что выгодно привозить, а что не очень, а само слово «ассортимент» чересчур стало для меня перекликаться с названием конфет «Ассорти». Да и Виталик как-то перестал вдруг проявлять фантазию, начал превращаться в обыкновенного экономного бизнесмена и приходить ко мне в гости с одинаковой коробкой этих самых «Ассорти» под мышкой, не замечая, что в кухонном шкафу и без того уже образовался целый штабель этих бонбоньерок.

А потом он и вовсе стал заводить разговоры о том, что наши отношения ему очень нравятся, но между тем пришла пора жениться «по-настоящему», и раз я предпочитаю свободную жизнь, то… В общем, в таком примерно духе. Я прекрасно понимала, к чему он клонит. Виталику, как и многим мужчинам, очень хотелось бы завести семью, но вместе с тем оставить про запас «отдушину» — место, куда всегда в момент печали или в игривом состоянии можно завалиться с коробкой конфет и упаковкой презервативов. Особенно когда жена, беременная, будет вынашивать запланированное потомство.

Все это, конечно, неплохо, но — не для меня. Поэтому, как только начались осторожные беседы, я тут же предпочла расстаться со своим сладким любовником. По-хорошему, без взаимных обид — но сразу и бесповоротно. Хотя, честно говоря, некоторое время я еще вспоминала про Виталика. Особенно почему-то не выходили из памяти его сладкие, пахнущие клубничной карамелью губы. Или мне только так казалось?

Мы действительно не встречались двадцать месяцев, хотя я слышала от кого-то, что Виталий женился, дела с бизнесом у него тоже вроде бы идут неплохо. А тут вдруг раз — и встреча. Новогодний сюрприз.

Идет Виталий по проспекту, размахивает пакетом с какой-то коробкой конфет, спешит… Но, увидев меня, первым остановился, даже руки слегка раскинул по привычке… Нет уж, нет уж, придется тебе их убрать.

Признаться, мне очень не хотелось останавливаться и вести никому не нужные разговоры типа: «Как дела?», «Как жена?», «Как работа?», «Понятно, у меня тоже пока ничего», «Что надо — звони», «Пока…». Зачем тратить время зря, а заодно и портить самой себе настроение? Ну, было что-то хорошее — и слава богу, пусть себе было… Пусть уж лучше так и останутся в памяти сумасшедшая шоколадная гора и сладкие губы, чем вот это отчужденный, осунувшийся лицом Виталик, в котором я с большим трудом узнавала того, кому не так давно бросалась в дверях на шею.

Виталий действительно как-то чересчур изменился, и не в лучшую сторону. Весь его вид, напряженное выражение лица, испуганный взгляд невольно бросались в глаза на фоне беспечной, совсем уже праздничной по настроению городской толпы. Случилось у него что-то? Неужто семейная жизнь так доконала? Может, напомнить, как однажды мы всю ночь по различным рецептам готовили горячий шоколад, который тут же пробовали в постели — и этой затеи хватило до раннего утра? Кажется, тогда я где-то вычитала, что горячий шоколад в давние времена считался стимулятором сексуальной энергии, и мы решили на практике устроить проверку этой теории.

Или Виталик воспримет это как приглашение к продолжению романа, которое теперь уже никому не нужно?

— Ну как дела? — спросила я Виталика привычной скороговоркой, как и полагается случайному знакомому.

— Дела? Ну как сказать, — невесело промямлил Виталий. — А у тебя самой?

Он облизнул губы, которые показались мне какими-то землистыми, невкусными даже на вид. Да и веселые серые глаза моего Виталика с пушистыми, как у девочки, ресницами тоже были сейчас водянистыми, никакими. Непонятно, что с человеком сделали? Такое ощущение, будто он только что вырвался из застенков гестапо.

— Отлично. Смотри, какая погодка, снежок! — ответила я нарочито весело, приплясывая на месте. Но ведь и правда — все отлично, скоро Новый год, я вот, как Снегурочка, иду домой с полной сумкой подарков.

Мы стояли с Виталием в центре тарасовского «Арбата», и в витрине магазина «Часы» мне было приятно наблюдать свою короткую шубку, длинные ноги в белых колготках, белый берет на голове. Что-то и впрямь было сказочное в моем облике, праздничное — я даже чувствовала, как оживает, веселеет на глазах лицо Виталия и как останавливают на мне взгляды проходящие мимо мужчины.

— Смотри, какая ты… — почти что с завистью хрипло сказал Виталий.

— Какая?

— Да веселая…

— А чего мне грустить?

— Это хорошо, когда нечего, — вздохнул Виталий теперь вовсе уж многозначительно.

— Что-нибудь случилось? — спросила я его напрямую.

— Да так, — ответил он и вдруг что-то вспомнил, вопросительно уставился мне в лицо. — Слушай, а ты сейчас работаешь?

— Сейчас — нет. Сейчас я как раз гуляю, — засмеялась я, подмигивая в ответ дядьке с седыми усами, интеллигентной бородкой и в посеребренной снегом шапке, проходившему мимо. Этакий городской вариант Деда Мороза, спешащий с какой-нибудь университетской кафедры.

— Да нет, я серьезно. Я имею в виду… ты ведь была частным детективом. Ну, тогда… Помнишь?

«Еще бы мне не помнить, какой сладкий ты был леденец!» — подумала я, невольно возвращаясь в то время. Еще бы…

— Работаю, конечно, — ответила сдержанно. — А что, у тебя какое-то дело?

— Как бы это сказать… Не то чтобы дело… Но, в общем, проблемы, — опять как-то замялся Виталий.

Хоть морозец был и не слишком сильным, но, если стоять на одном месте, даже переминаясь с ноги на ногу, он так и норовил запустить свои руки под короткую шубку, негодник.

— Знаешь что, так стоять холодно. Пойдем посидим где-нибудь и поговорим спокойно. За чашечкой кофе, — предложила я Виталию. — Глядишь, я и сгожусь тебе на что-нибудь.

— Да ты чего. Я все время про тебя вспоминал, — почему-то застеснялся Виталий. — Ты же сама тогда первая от меня сбежала.

Виталий заметно приободрился и стал оглядываться на двери проспектовских кафешек, прикидывая, куда бы нам лучше податься. В этот воскресный зимний день везде было полно народа и очереди за пирожными были подлиннее, чем в иные времена за хлебом.

— Я знаю одно место, — объявил наконец Виталий и повел меня куда-то через арку, заводя в какой-то подъезд.

— Домой, что ли? — удивилась я.

— Да нет, домой нельзя. Ты извини, я бы пригласил…

— Ясно, жена заругает, — не удержалась я, чтоб не поддеть его.

— Да нет. Мы разошлись. Два месяца назад. Дома отец болеет.

— Быстро, однако, разошлись.

— А чего там? И так бывает. Я ж не виноват, что она дура. Но речь не об этом. Здесь у меня дружок живет. Тут у него вроде частного… отеля, — пояснил Виталий.

— Ты хотел сказать — борделя? — поняла я.

— А что такого? Самый центр, место бойкое. Но сейчас не до того. Здесь просто можно посидеть нормально, — смешался Виталик и совсем как прежде улыбнулся светло и ясно. — Не боишься?

— Я? Ты путаешь меня с кем-то. Знаешь, что с тобой будет, если начнешь приставать? Смотри. — И неожиданно для спутника я продемонстрировала приемчик карате, повалив Виталика в снег и усаживаясь на него верхом.

Виталик картинно лежал в сугробе — на его черных бровях и пушистых ресницах искрились снежинки, похожие на сахарную пудру. Ах, как он был похож на прежнего моего мальчика, еще не пришибленного житейскими проблемами.

Виталик попытался освободиться и тоже повалить меня в снег, у него получилось даже натереть мне снегом щеки. Честное слово, мы как дети дурачились в незнакомом дворе до тех пор, пока не принялась стучать в окно живущая на первом этаже бдительная бабулька.

— А ну-ка отпусти ее, а то милицию вызову! — прокричала она в форточку. — Повадились среди белого дня девок ломать… Смотри, я щас к телефону иду…

Но мы уже и так набесились вволю и теперь, раскрасневшиеся после схватки, пошли дальше своей дорогой.

Человек по имени Вахтанг, открывший дверь своего «отеля», с завистью поглядел на наши румяные физиономии.

— Ты зачем не предупредил? — по-свойски спросил он Виталика, и я поняла, что мой друг частый гость в этом заведении.

— Да мы так, на кухне только посидим посекретничаем, — сказал Виталий, снимая мою заснеженную шубку. — Погреемся немного.

— Греться не так надо, — философски заметил Вахтанг. — Тут уже… греются одни… В дальней комнате.

Я с интересом огляделась по сторонам. Наверное, когда-то квартира Вахтанга представляла собой огромную грязную коммуналку — еще стоя на пороге, я насчитала пять дверей, ведущих из просторного коридора в комнаты. Но теперь квартира была отделана по последнему писку моды: дорогие импортные обои, сногсшибательные светильники и ковры.

— Вот тут я и живу. Адын. Савсем адын, — поймал мой взгляд Вахтанг, немолодой, но сохраняющий былую статность грузин с орлиным носом, но, увы, вываливающимся из-под ремня объемистым животом любителя хорошего застолья.

Кухня здесь тоже была огромной, видимо, переделанной из комнаты, потому что в ней свободно помещались большой круглый стол, три высоких холодильника с пристроенными сверху морозильными камерами, пара печей СВЧ. В углу на отдельном столике я увидела электрошашлычницу, в которой аппетитно жарились куски мяса.

— Значит, говоришь, кофе? — переспросил Вахтанг. — А может, что покрепче?

Он открыл встроенный в стену зеркальный шкаф, который я сперва даже и не приметила, за ним оказался ряд разнокалиберных бутылок. — Коньячку с морозца? Или водочки?

— Давай коньячку, — согласился Виталий. — И шашлычку не помешает. Ты что, сегодня сам кулинаришь?

— Да вот, Русланчик в город отпросился, говорит, какие-то кассеты поменять к празднику надо, приходится самому, — широко улыбнулся Вахтанг, показывая по-молодецки белые зубы. Надо же, вдали от родных мест, в нашем Тарасове, этот грузин смог устроиться буквально по-царски. Интересно, сколько платят его клиенты и клиентки за возможность провести время в такой теплой, я бы даже сказала горячей, обстановке? Впрочем, здесь настолько было лучше, чем в любом, даже самом претенциозном ресторане Тарасова, не говоря уж о паршивеньких гостиницах, что никаких денег не жалко. Быстро же Вахтанг смекнул, чем в Тарасове можно сколотить хорошие деньги.

Вахтанг, который сегодня сам заправлял своей национальной грузинской кухней, очень неторопливо, как это умеют настоящие грузины, разлил по широким пузатым бокалам коньяк, быстро достал откуда-то нарезанный лимон, а также вазочки и тарелочки с какими-то немыслимыми закусками, все время извиняясь за то, что мясо придется подождать еще минут семь. На наших глазах он щедро полил клубящиеся на шампурах куски мяса белым вином, посыпал пахучей зеленью и рубленым луком. Коньяк у Вахтанга оказался таким хорошим, что по телу мгновенно разлилась горячая волна.

— А кто там? — спросил Виталий, неопределенно кивая куда-то вдаль.

— Валерка зашел. С девочкой какой-то. Ну не гнать же на мороз, — артистически развел руками Вахтанг.

Ну артист! Я невольно любовалась, как ловко он священнодействует над шампурами с ароматным шашлыком, поворачивая подрумяненные помидоры…

— Слушай, Витек, у меня тут пастила закончилась и всякая прочая твоя шала-бала, — вспомнил Вахтанг. — Эти девочки шоколадки грызут — как белки орехи. И что в нем хорошего, а?

— Привезу, — пообещал Виталий. — Мы тут поговорить наедине хотели.

— Так идите в комнату, чего тут сидеть. Я пока осетрину на вечер пожарю. Семеныч звонил, сказал, что придет. Я вам все по первому разряду устрою, — упрашивал Вахтанг.

Ну как можно было спорить с таким симпатичным человеком? Хоть и занимался наш Вахтанг тем самым бизнесом, который на страницах рекламных газет обозначается, как «Досуг. Можем все». Зато как это у него получалось!

Природное грузинское гостеприимство, плюс определенное количество влиятельных богатых друзей, плюс отличная кухня, плюс его широкая улыбка… Впрочем, с этого я как раз начала перечисление всего того, что составляло успех нехитрого по идее предприятия Вахтанга, которое, похоже, приносило весьма ощутимые доходы.

Не дожидаясь моего окончательного согласия, Вахтанг артистично подхватил тарелочки и начал переставлять их на специальный столик на колесах, который должен был затем отправиться по проторенному маршруту в одну из дальних комнат. Наверное, он уже привык к тому, что скромное предисловие на кухне является лишь небольшой, но необходимой ритуальной частью дальнейшей основной программы развлечений.

— Одну минуточку, — извинился Вахтанг, отправляясь в путь по коридору. — Что-то вы слабо пьете…

Тем временем на кухню заглянул высокий черноволосый человек, который, увидев Виталика, точнее, нас с Виталиком, сразу передумал заходить, лишь торопливо кивнул на пороге и исчез в дверном проеме.

— Вахтанчик, мы ушли! — сказал он. — Я пришлю потом кого-нибудь расплатиться.

— Какой разговор, Валера! Какой может быть разговор, — кивнул Вахтанг, выруливая к нам пустой столик. — Будь здоров, дорогой! А если любишь женщин и вино, то куда ты от здоровья денешься…

— Это кто? — спросила я Виталика, когда хлопнула дверь. — Знакомое лицо какое-то.

— Валера Ходынский. Мы когда-то вместе начинали, да ты можешь его помнить. Он тогда и на день рождения ко мне приходил, точно… У него теперь своя фирма, но мы дружим, с ним-то как раз все нормально, — сказал Виталий.

«Что-то не похоже, что он тебе обрадовался», — подумала я про себя. Впрочем, чужой бизнес — тайна за семью печатями, с налета ничего понять невозможно.

— А с кем не нормально? — напомнила я Виталику то, чего ради мы и оказались сейчас в этом щедром грузинском раю. — Ты о чем-то хотел со мной посоветоваться…

— Ребята, там у вас все под рукой, — вмешался в наш разговор Вахтанг, громыхая пустой тележкой. — И вставать не придется.

— Да я же сказал, что мы сегодня по делу, — раздражился отчего-то Виталий. — Дело одно нужно обсудить в спокойной обстановке.

— Дело так дело — мне-то чего? — не обиделся Вахтанг. — Как будто любовь — это не дело. Да, красавица? И где ты только откопал такую девчонку? Я как ножки ее увидел, сам чуть последний ум не потерял. Вай-вай, какие ножки…

Но Виталик уже встал с места и пошел в коридор, к призывно распахнутым дверям одной из комнат. Я нисколько не пожалела, что мы переменили интерьер, потому что неожиданно в приготовленной для нас комнате оказался огромный аквариум с диковинными рыбками величиной с ладонь, ярко-красными кораллами и водорослями. Вот экзотика! У Вахтанга и в плане дизайна был отличный вкус. Весь пол комнаты покрывал мягкий пушистый ковер цвета морской волны, безукоризненно чистый. Я сразу вспомнила заляпанные коврики в гостиницах, которые, стоит лишь приглядеться повнимательнее, сразу выдают унылую бесхозность жилища.

Стульев почему-то совсем не было, и я поняла, что в «аквариумной» или «рыбацкой» положено валяться, сидеть или лежать прямо на ковре, на пушистых морских волнах. В углу стоял наготове музыкальный центр и виднелась целая стопа компакт-дисков. Вахтанг скатерть постелил прямо на полу, и это тоже было как-то неожиданно, моментально сбивало с мало-мальски официального настроя. В уголке стояла двуспальная кровать на очень низких ножках, так что при желании можно переползать на нее прямо из-за так называемого стола. А можно и не трудиться, не делать лишних движений.

Да, в «отеле» у Вахтанга все было устроено по высшему разряду, на пять звездочек. Интересно было бы взглянуть, как оборудованы соседние комнаты. Наверняка совсем по-другому и тоже необычно. Почему-то я уверена, что круглые окошки в виде иллюминаторов были только у нас, в «рыбацкой».

С большим удовольствием я присела, а потом уж и разлеглась на пушистом ковре, облокотившись на тут же подвернувшуюся под руку атласную подушечку-думочку, достала из вазы гроздь винограда, которая показалась мне ненастоящей из-за величины виноградин. Да нет — самый настоящий, сладкий. Такой же, какими когда-то казались мне губы Виталика.

Я покосилась на моего спутника, который скромно присел рядом и теперь задумчиво смотрел на рыб, обхватывая руками колени. Он что-то снова погрустнел, ушел в свои мысли.

— Хорошо на свете жить, а? — спросила я его, поднося к лицу виноградную гроздь.

Даже странно было, что где-то за окном выла зима, шел снег, набирал обороты мороз. Здесь было настоящее лето, этакий уик-энд на берегу океана в обществе фантастически красивых рыб.

— Чего? — вздрогнул Виталий от моего прикосновения.

— Ну что с тобой? Разве тебе здесь не хорошо?

— Хорошо. Просто меня скоро убьют, — произнес Виталий таким тоном, от которого теперь уже вздрогнула я. — Похоже, до Нового года мне не дожить.

Глава 2 Дед Мороз надеется только на Снегурочку

— Что-о-о? — переспросила я.

С меня моментально слетело расслабленное настроение, я быстро подобралась и вскочила на колени.

— То, что ты услышала, — подтвердил Виталик.

Он так и сидел, не расцепляя рук, словно окаменевший.

— Откуда ты знаешь? С чего такой пессимизм?

— В меня уже стреляли. Два раза. Но не попали. По всем законам, в третий раз точно попадут, — сообщил он без всякого выражения.

— Так-так, теперь давай все по порядку. Только постарайся не пропускать ничего, — я уселась поудобнее, враз забыв и о винограде, и о лете.

Такое ощущение, что даже морозом откуда-то дохнуло. Или просто мурашки пробежали по спине от неожиданности?

Виталик заговорил медленно, с такой интонацией, как будто он сам не до конца еще верит, что это происходит именно с ним реально, а не в каком-нибудь дурном сне или телевизионном боевике. Понятно: только что жизнь была вполне тихой и обыденной, с мелкими какими-то житейскими неурядицами, и тут…

Первый случай произошел в начале ноября, когда Виталий был на даче. Весь день они с отцом, пользуясь внезапно выпавшим теплым днем, достраивали на даче гараж для автомобиля, пригласив нескольких наемных рабочих. Ночью Виталик решил не возвращаться домой, а переночевать на даче, посидеть возле камина — бывшая жена Люська как раз в тот день должна была приехать за вещами, и вообще такое случилось настроение. Когда он сидел на кухне возле освещенного окна, раздался выстрел, и пуля лишь по счастливой случайности просвистела мимо уха. От неожиданности Виталий вскрикнул и быстро залег на пол, опасаясь повторной стрельбы. Но больше в тот вечер никто не стрелял, и все потуги найти хоть какие-то следы наутро или узнать что-либо от сторожа или соседей ни к чему не привели.

Попытка нападения повторилась пару недель спустя, когда Виталий поехал на машине в райцентр на одну из расположенных там оптовых баз. Совершенно неожиданно их машину обогнала красная «девятка», и кто-то в черных очках на ходу два раза выстрелил в Виталия. Как нарочно, в этот день вместе с Виталиком напросился съездить в райцентр его отец, за какими-то редкими семенами, и одна из пуль попала ему в плечо, очень серьезно ранив. Старика срочно пришлось везти в ближайшую больницу — оперировать, добывать кровь и всячески бороться за его жизнь.

— А как сейчас его здоровье? — спросила я с сочувствием.

Я ведь хорошо помнила по рассказам отца Виталика и даже немного лично была знакома с Павлом Андреевичем Ежковым — милейшим человеком. Еще тогда я считала его образцово-показательным пенсионером и даже кое-кому ставила в пример.

Выйдя на пенсию, бывший школьный учитель истории Павел Андреевич Ежков продолжал вести на редкость активный образ жизни: сажал на даче какие-то редкие цветы и возделывал экзотические культуры, вел исторический кружок в школе и краеведческий в Доме культуры, участвовал в каких-то общественных мероприятиях. Надо же, как жалко, что он пострадал от этих бандюг!

— Сейчас уже нормально, — невольно улыбнулся Виталий, вспоминая об отце. — Из больницы вышел, можно сказать — сбежал, хотя рука все еще болит, я же вижу, как он мучается. Но представь себе! — вызвался вести какие-то утренники, изображает на елках Деда Мороза. Берет мешок в здоровую руку, опирается на свой посох — и вперед, с песнями!

— Да ему ж вредны еще такие нагрузки! — удивилась я.

— Попробуй только заикнуться об этом! И слушать не хочет. Говорит, что это его долг. Мол, в разных детдомах сейчас нет денег, чтобы приглашать платных артистов, а детям везде хочется праздника, Деда Мороза…

Честное слово, у меня даже в носу подозрительно зачесалось после этих последних слов. Я давно уже думала о том, что многие наши родители, бабушки и дедушки — это настоящие динозавры, вместе с которыми в повседневной жизни незаметно вымирает благородство и самоотдача, или мне так кажется, потому что частному детективу волей-неволей приходится иметь дело с самыми гнусными случаями, какие только можно вообразить? Как в каком-то фильме, где женщина, работающая в отделе разводов загса, была твердо убеждена, что все люди начинают совместную жизнь только затем, чтобы потом прийти к ней и развестись.

Но Павел Андреевич — во всех отношениях исключение. Помнится, он как-то целый день провел в библиотеке, подбирая литературу про наркоманов, когда я, совершенно случайно забежав к Виталику на чашку чая, обмолвилась, что столкнулась с загадочным для меня анашистом. Павел Андреевич ведь так и считает, что я работаю следователем в городском отделении милиции, после того как увидел мою фиктивную красную корочку. И хотя морально устаревшие книжки, бичующие наркоманов, мне тогда не пригодились, все же я хорошо помню чувство благодарности за ту молчаливо проявленную заботу. Не повезло же тебе, Дед Мороз, дожил ты до времени, когда запросто стреляют и убивают всех подряд — и хороших, и плохих. Но особенно часто почему-то все же людей приличных…

— И я чувствую, что это еще не все. Они доведут начатое дело до конца, это точно. И уже в этом году, — подвел итог своему невеселому рассказу Виталий.

— У тебя есть какие-то конкретные факты? Или это только предчувствия? — принялась допытываться я.

— Есть факты. Звонки по телефону. Чуть ли не каждый день звонят и молчат, кто-то тяжело дышит в трубку. Потом снова. Звонят — и молчат. Я уж дома находиться не могу. Думаю, пусть лучше пришьют где-нибудь на улице, все не так…

— Погоди. Ты в милицию обращался?

— Было. Когда отца ранили. Мы же его в хирургическое повезли, а пулевое ранение ни с чем не спутаешь. Но что они скажут? Говорят — ищем, ведем работу. Как будто я не знаю, как они ведут работу. Опознают в морге труп, напишут новую страничку, — махнул рукой Виталик.

— Погоди, что-то ты сам совсем уж махнул на себя рукой. Хоть сейчас ложись и помирай, — сказала я своему бывшему любовнику. — Что-то я совсем тебя не узнаю. Ты чего скис?

— И правда, когда отец чуть из-за меня не помер, я ж просто на грани был. Но что я могу сделать? Скажи?

— Первым найти тех, кто сейчас охотится за тобой. Опередить, чего тут трудного? — даже удивилась я тому, что женщине приходится говорить парню такие очевидные вещи. Или он и вправду сломался? Вообще-то Виталик всегда был склонен к философии, мистике и проповедовал фатализм — мол, чему быть, того не миновать.

— У тебя есть деньги? — спросила я Виталика напрямик.

— Есть! А зачем тебе? — удивился он неожиданному переходу.

— Все не просто, а очень просто, — объяснила я. — Ты знаешь, что твоя подруга Таня Иванова работает частным детективом, за услуги в сутки берет порядка двухсот долларов, и сейчас ты хочешь нанять ее на работу, раз сам разобраться в этой партии не можешь. Надеюсь, что уже до Нового года мы поймем, что тут за охотники на тебя объявились. По рукам?

— Да… Но… — что-то плохо соображал Виталик.

Он, конечно, хорошо знал о моей работе, но все равно всегда воспринимал меня как свою любовницу, и только. Ну, на худой конец — как друга и товарища, с которым обо всем можно поговорить. Но уж явно не воспринимал он меня как спасителя и своего могучего избавителя — это ясно читалось по выражению его лица.

— Или денег жалко? — поддразнила я. — Ну конечно, будешь лежать в гробу в белых тапочках и с пробитой головой, а в карман тебе положат пачку долларов, как фараону…

— Да я не про то. Ты и правда можешь что-то узнать? — Я в очередной раз убедилась, как преображает лицо человека появившаяся надежда. — Сколько понадобится дней?

— Насколько я поняла, действовать нужно быстро. А это во многом зависит от количества информации. Первое, о чем ты должен мне рассказать, это о твоей женитьбе и семейной жизни. Не думай, не ради любопытства, — добавила я, перехватив взгляд Виталия. — Картина должна быть как можно более полной. Затем про твоих конкурентов. Насколько я понимаю, сейчас, накануне Нового года, обстановка на продуктовом рыке особенно накалилась? Итак, все по порядку.

Виталик, морщась от волнения, начал говорить, а тем временем я принялась за виноград. Почему-то мне неприятно все же было слушать про его юную супругу Люську, которая оказалась вдруг не Люськой, а Люсьен — девчонкой какого-то бандита по кличке Штырь.

Виталик и сам толком не понял, откуда вдруг вылез и воткнулся в мирную семейную жизнь этот самый Штырь. Мой бывший любовник, задумавший остепениться, нарочно выбрал скромную девятнадцатилетнюю, как ему показалось, неиспорченную девочку, с которой познакомился на каком-то пикнике. И надо же, через год неожиданно у Люськи нашелся куда-то подевавшийся было так называемый друг, к которому она тут же и ускакала без оглядки.

— А где он был, этот Штырь? Сидел, что ли?

— Да я и сам толком не понял. Вроде не сидел, а отсиживался где-то, прятался, а все думали, что без вести пропал, как у этих друзей часто случается. И Люська тоже так думала, поспешила замуж… А он вдруг раз, и взялся откуда-то, — пояснил Виталий.

— Ладно, а теперь подумай, есть ли у этого Штыря повод за тобой охотиться? Или, может, бывшей жене зачем-то нужно тебя… устранить.

Я нарочно вставила под конец такое бесстрастное и одновременно злое словечко. Надо же, сколько уж раз я замечала, что моя женская природа вылезает в самый неподходящий момент. Приходится бороться, пусть и с переменным успехом. Хоть и давние были у нас с Виталиком сладкие дела, а все равно не укладывается в голове, чего нужно было еще мужчине, который и так раз в неделю признавался, что он был на верхушке счастья? Какую ему после этого еще Люську или Маньку надо?

— Да нет, ты что, — даже покраснел от моего предположения Виталий. — Что ты говоришь? Ну ушла — и ушла, я даже обрадовался. Правда, этот Штырь, говорят, кавказских кровей. Его Вахтанг наш немного знает. Но я так даже ни разу и не видел.

— На всякий случай эту линию нужно проверить, — сделала я вывод вслух. — На свете все бывает. Теперь о конкурентах!

— Я так думаю, что все дело как раз в «Гноме»…

— Погоди, в каком еще гноме? Ты давай из сказки выдвигайся поближе к жизни…

— Ага, ты не знаешь! — вспомнил Виталий. — Фирма одна так называется — «Гном», главный наш конкурент. Моя, как ты помнишь — «Сказка», а у Кривина — «Гном». Этот Кривин как танк пошел по моим следам, даже из поставщиков кое-кого отбил. Едет внаглую и говорит, что у него условия лучше. Правда, основные люди все равно со мной остались, мы ведь уже несколько лет нормально работаем, без обмана. Но все равно. Я как-то пригрозил — и Кривин вроде как притих. Но когда в конце ноября вся эта ерунда началась, я почему-то первым делом на него подумал.

— Хочешь сказать, что «Гному» выгодно, чтобы не было твоей «Сказки»? — спросила я и невольно засмеялась. Таким забавным, прямо-таки из области детских утренников получился вопрос частного сыщика.

— Само собой. Еще как, — кивнул Виталий.

— Хорошо, значит, «Гномом» я тоже займусь, — поставила я в уме очередную заметку. — Думай, что может быть еще.

Но больше Виталик ничего рассказать не мог.

— Слушай, а чего ты куда-нибудь на время не затарился, если чувствовал, что грозит опасность? — задала я тогда вопрос, который с самого начала крутился у меня на языке.

— Ты скажешь тоже, — удивился Виталий. — Отец из-за меня в реанимации валяется на краю жизни и смерти, а мне на Кипр, что ли, мотануть? Или на Мальту? Нет уж, от судьбы не уйдешь.

Все правильно. Виталий Ежков был хоть и типичным представителем нового поколения, которое выбирает торговлю и блага жизни в «отеле» Вахтанга, но тем не менее также и сыном своего отца, бывшего учителя истории Павла Андреевича Ежкова. Через некоторые вещи Виталик точно переступить не мог, хоть и постарался двигаться в ногу со временем, как это получилось с его нелепой женитьбой на первой попавшейся юной особе. За это-то Виталий мне и нравился, не только за одни бархатные ресницы.

— Все понятно, — подытожила я. — Но только лучше, если ты еще немного побудешь живым. Ты можешь, пока я ищу концы, хотя бы денька на три где-нибудь отсидеться? Насколько я понимаю, Павел Андреевич чувствует себя уже вполне сносно, если может изображать Деда Мороза. Хотя бы здесь, у Вахтанга. Почему бы и нет?

Меня так и подмывало сказать, что желательно без женского общества, но этого добавлять я не стала. Какое мне до этого, собственно, теперь дело? Я выполняю свою работу, зарабатываю деньги, в конце концов. Все как обычно, без дополнительных акцентов. Ведь невозможно влезть назад в прошлое, лучше даже и не пытаться. Еще наследишь в нем грязными ботинками.

— Договорились, — сказал Виталя. — Я сегодня позвоню отцу и побуду пока здесь. Только ты появляйся хотя бы… держи меня в курсе дела, ладно?

— Разумеется, без твоих пояснений мне все равно не обойтись, — произнесла я официальным тоном, стараясь не замечать, что Виталя уже привалился на подушку и что-то разливает по рюмкам. Смотри-ка, нашел себе телохранителя в короткой юбочке и сразу обрадовался. Нет уж, друг ситцевый, тебе тоже как следует придется поработать, чтобы вернуться к спокойной жизни. Лежа на боку, ничего у тебя не получится… Раз пока что ты ходячая мишень, то пуля в лоб может прилететь из любого места и в самое непредсказуемое время.

— Вот повезло все же, что я тебя сегодня встретил. А, Танюш? — заглянул мне в глаза Виталик и нежно убрал со лба челку. Пододвинул в сторону этаким привычным жестом, который я сразу же не могла не вспомнить и упрямо, жестко тряхнула головой.

— Все. Теперь ты мой клиент. У меня принцип — никаких отношений с клиентами, кроме товарно-денежных, — сказала я, вставая с теплого, словно июльская морская волна, ковра. — С этой минуты я начинаю работать.

— А нельзя через полчаса? Какая разница? — удивился Виталик.

— Большая. Полчаса — срок большой. Больше, чем многие думают. Попроси Вахтанга, чтоб он выпустил меня.

Когда я вышла на улицу, было уже темно — кромешная ночь в декабре вообще рано наступает. Теперь в сумке у меня была пачка денег — гонорар, полученный от Виталия, так сказать, предоплата, а в голове — неотвязные мысли о том, с чего же начинать новое дело. Без труда я снова выбралась на тарасовский «Арбат», который, несмотря на разноцветную новогоднюю иллюминацию и разгоревшиеся, совсем столичные по виду фонари, из-за которых, собственно, улица и получила свое устойчивое народное название, сейчас казался мне каким-то безрадостным и тревожным. То тут, то там с грохотом взрывались петарды — любимое новогоднее развлечение детей, и несколько раз я невольно вздрагивала от неожиданности. Черт возьми, вот так же — хлоп — способен выстрелить один человек в другого из-за денег или, например, дурной ревности. Но чаще всего все-таки из-за денег — таких вот зеленых банкнот с изображением американского дядюшки, которые лежат в моей сумке.

Ба-бах — и нет человека со сладкими губами. Или Тани Ивановой, изображение которой в витрине так было похоже на Снегурочку. Ну уж нет, не выйдет…

Я отчего-то так разозлилась, что даже пожалела о том, что воскресенье никак не желало заканчиваться и все основные дела придется начинать только завтра с утра. Позвонить другу Володьке в милицию? Вполне возможно ведь, что за это время удалось выяснить хоть какие-то подробности нападения на машину Ежковых.

Фирма «Гном», наверное, в воскресенье вечером закрыта на замок. Люськи, которой я попыталась дозвониться перед выходом из «отеля», тоже дома не оказалось — где-нибудь гуляет. А я уже и предлог придумала, чтоб договориться с Люськой о встрече и разузнать о ее настроениях. Может, надо было остаться на притягивающем ковре в гостеприимном домике Вахтанга? Но начинать с этого значит на пятьдесят, а то даже на все восемьдесят процентов завалить задание. Про этот кодекс нигде ничего не написано, но он все равно существует в голове любого частного детектива, особенно женского пола, причем всего двадцати семи лет от роду. Начиная любое дело, следует, наоборот, собраться в кулак и призвать на помощь все мыслимые и немыслимые силы…

Ага, и немыслимые тоже…

Я сразу же вспомнила о магических костях — особом роде гадания, который нередко подсказывал мне направление поиска. Вот они, три обыкновенные на вид двенадцатисторонние кости, испещренные цифрами. Но в том и секрет, что всякий раз выпадают совершенно разные цифры, и сумма их дает короткий, но верный вектор на пути к намеченной цели.

Ну что, казалось бы, в них особенного! Я уж и забыла, кто первый показал мне это гадание по цифровым костям. Кажется, все-таки Света, самая близкая из подруг, которая в период обустройства личной жизни испробовала вначале все мыслимые гадания — и на картах, и на костях, и на кофейной гуще, чтобы потом с легкостью все отбросить. А вот в моей жизни косточки гадальные прижились, потому что сразу же помогли в одном запутанном деле, над которым я безуспешно билась тогда. И с тех пор пошло, пошло… Впрочем, стараюсь никому не говорить лишний раз про своих помощников, чтобы не объясняться всем и каждому по поводу своего «заскока», как это кажется людям непосвященным.

Вспомнив про магическое гадание, я завернула в первое попавшееся кафе, которое оказалось практически безлюдным. Понятное дело — все пирожные съедены, в ассортименте остались только жиденький кофеек да дорогие импортные шоколадки, которыми тарасовцы давно объелись. И спиртного опять-таки не наливают. Под вечер гуляющий по городу люд резко переместился в район питейных заведений, дабы продолжить выходной день не по-детски, всерьез.

Купив для порядка стакан коричневой жидкости, которую было страшно даже пробовать на вкус, я устроилась за столиком и бросила перед собой три гадальные кости. Итак, что мы имеем?

Странные, очень странные на этот раз выпали предсказания. Первая фишка предрекала неудачу в делах, связанную с тем, что я включилась в пустые хлопоты. Ничего себе, пустые. Виталику вот-вот пробьют пулей голову, а тут, понимаете ли, нужно отказаться от хлопот. Но скорее всего это относится не ко мне, а к чему-то другому, ведь в начале гадания я задала только один конкретный вопрос, связанный с конкурирующей фирмой «Гном».

«Осторожно со спиртными напитками и сладостями», — гласила сумма цифр 8+20+27. Я уж давно наизусть помнила расшифровку всех возможных цифровых комбинаций, потому мне хватило на гадание всего несколько минут.

И вот снова предупреждение. «Грядут трудности, но вы сумеете овладеть ситуацией».

Да, непонятная задачка выпала мне на столе, накрытом плохо протертой клеенкой, — врагу не пожелаешь. Но надо все же суметь овладеть ситуацией, раз я все-таки взялась за это.

Впереди был целый вечер и потом ночь, но мне не хотелось терять время понапрасну. Чем больше накопится любой имеющей отношение к делу информации, тем легче потом будет складываться правильный узор. И я решила навестить для начала дом Павла Андреевича Ежкова. Вдруг он помнит что-то, особенно о машине, из которой стреляли, и вообще о том дне, когда было совершено нападение?

…Такого я не ожидала — Павел Андреевич открыл мне дверь… в костюме Деда Мороза. Правда, без посоха и бороды, зато в красном кафтане до пола и с нагримированными чем-то красным щеками. Оказывается, после проведенных в это воскресенье нескольких детских елок у Деда Мороза так разболелось плечо, что он не мог даже раздеться самостоятельно.

«Вот они, настоящие герои!» — подумала я в очередной раз, пытаясь скрыть свое растерянное восхищение спасительной иронией. Динозавры. Старики-разбойники. Интересно, сколько же всего Дедов Морозов игрушечных и живых, рядом с которыми на каждом шагу предлагали сниматься уличные фотографы, прошло у меня перед глазами? Но этот был самый что ни на есть настоящий, из доброго, сказочного мира. Павел Андреевич, конечно, сразу же узнал меня и не слишком удивился визиту. Особенно когда услышал, что я пришла по чисто милицейским делам. Другой бы диву дался: чего это служивый люд по воскресеньям таскается? Но для моего Деда Мороза не существовало в жизни выходных и вообще каких-то дней отдыха.

Павел Андреевич пригласил меня к столу, предложил чаю, открыл знакомую коробку конфет «Ассорти», которых я с некоторых пор даже видеть не могла, не то что пробовать.

— Не знаю, кому мой Виталик мог дорогу перейти, — удивлялся Павел Андреевич, который, как оказалось, ровным счетом ничего не смог прибавить к тому, что я уже знала. В тот момент, когда машину обгоняла красная «девятка», он вообще задремал на заднем сиденье и проснулся только от шума и резкой боли в плече.

— Вот и хорошо, что в меня, — сказал отец Виталика. — Молодым жить да жить, а я-то что уж…

Глядя на стеллажи книг в комнате учителя истории, я могла бы возразить Павлу Андреевичу, но в его обществе ни о чем не хотелось спорить, отстаивать свое мнение — а только слушать, слушать…

— Знаете что, Танечка, найдите все-таки этих негодяев, которые стреляли в Виталика. Я чувствую, у вас это как раз получится, — сказал на прощание Павел Андреевич, пытаясь засунуть мне в руки детский подарок с конфетами и яблоками. — Его фирма, «Сказка», в этом году стольких ребятишек порадовала бесплатными подарками, я уж и не знаю на какую сумму, спрашивать боюсь… И такая несправедливость…

Что я могла пообещать? Только, что постараюсь. Про гонорар и сделку Павлу Андреевичу говорить не хотелось — это реалии нашего, современного мира. Но удивительно, что после встречи с настоящим Дедом Морозом в голове у меня наконец-то выстроился четкий план действий и появилась та самая, особая решительность, что почти всегда предрекает успех. Даже несмотря на предупреждение магических костей.

Глава 3 Среди гномов и великанов

В понедельник, примерно часов в десять утра, я решительно открыла дверь фирмы «Гном», о чем свидетельствовала прибитая к стене дома табличка, и оказалась в каком-то сарае.

И без того узкий коридор «Гнома» был к тому же заставлен ящиками и коробками, тусклая лампочка еле-еле освещала облупившиеся стены и перекошенные, закрытые на амбарные замки двери. Чувствовалось, что хозяева «Гнома» не слишком были озабочены имиджем и тем, как выглядит их фирма в чужих глазах, — наверное, все их заботы сводились к барышам насущным, и только. Одна из дверей оказалась открытой, и я ввалилась в крошечную комнату, которая скорее всего и служила в фирме чем-то вроде приемной. Правда, ни компьютера, ни каких-либо деловых бумаг в комнате не наблюдалось. Зато за столом сидела густо накрашенная немолодая тетенька в короткой юбке и сосредоточенно чистила на газете вяленую рыбу.

— Тебе что? — спросила она не слишком вежливо и встала со своего места. Я подумала, что это она мне навстречу, но оказалось, что ей просто понадобилось взять еще одну газету для рыбной шелухи. Тетенька была низенького роста, зато в сапогах-ботфортах, которые еще больше подчеркивали ее кривые ноги.

— Мне — директора.

— Это которого? — поинтересовалась секретарша, больше смахивающая на официантку привокзального буфета. К вопросу я была готова. С утра пораньше навела справки и узнала, что главным ее хозяином официально является Владимир Кривин, а второй, Анатолий, выполняет функции мальчика для битья.

— Кривина, кого же еще, — сказала я небрежно, давая понять, что прекрасно ориентируюсь в здешней иерархии.

Я уже приготовилась объяснять, кто я и откуда, как было бы в любом мало-мальски цивильном офисе, но других вопросов не последовало.

— Володька, открой, тут к тебе! — постучала женщина крепким кулаком в стенку. — Давай, я тут тебе рыбу почистила.

— Ща… — раздался из-за стены хриплый голос. — Чаю давай, дура. Сколько можно ждать?

В двери наконец-то щелкнула задвижка, и я устремилась к приоткрытой щели, удивляясь, что удалось проникнуть к боссу столь неестественно быстро. Как в сказке. Современная сказка про «Гнома», да и только.

Хозяин фирмы «Гном» Володька Кривин сидел — да нет, чего там, — лежал в кресле со страдальческим видом. Не нужно быть частным детективом, чтобы с первого взгляда понять, что вчера Кривин пил. Сильно пил, до посинения. Его необъятное лицо с утра и впрямь имело фиолетовый оттенок, а взгляд выражал почти полное отсутствие присутствия в здешнем мире. При виде хозяина «Гнома» я едва удержалась от смеха. Ну надо же, кто б мог придумать столь забавное название для его фирмы, какой неведомый насмешник?

Володька Кривин оказался огромным, могучим мужиком — скорее великаном, чем гномом. Или монстром? Все в нем было необъятным, каким-то сказочно избыточным — шея, губы, щеки, живот, толстые ляжки ног, глаза навыкате. И все это вместе и по отдельности маялось сейчас с похмелья. Возле Володьки стоял пластмассовый бочонок с пивом «Балтика», уже ополовиненный. Такие бочонки часто продаются в коммерческих магазинах, и пару раз у меня даже мелькала мысль: неужто можно пить пиво в таких количествах? Оказывается, такие вот великаны, как Кривин, похмеляются им — для них этот бочонок что-то вроде бутылки…

— Чего надо? — спросил Володька, наставив на меня свои большие, тяжелые глаза. — Ты откуда?

— Я из газеты «Тарасовский вестник», отдел рекламы. Мы с вами созванивались. Вы хотели разместить у нас рекламу к Новому году. Кажется, насчет новогодних детских подарков, — заговорила я без остановки, подражая бойкой напористой речи всяких менеджеров и дистрибьюторов, которые последнее время просто прохода не дают тарасовцам — цепляются на проспекте за рукава, вваливаются в офисы и даже просто ходят по квартирам.

— Реклама? Подарки? — Кривин нахмурил лоб, по которому волнами прокатились две большущие морщины. Мне даже показалось, что в комнате стало слышно, как внутри его головы с трудом задвигались какие-то извилины-шестеренки.

— А! — громко воскликнул Володька и снова замолчал, тяжело задумался. — Ага! — сообразил он со второго раза. — Так ты ж с Сергеичем говорила, так? С Томилиным, что ли?

Я видела, как Кривин мечтает от меня отделаться. Ведь я проникла в его царство-государство совершенно случайно. Просочилась вместе с вяленой воблой, которую принесла, завернутой в газетку, и положила перед начальником тетка в ботфортах.

Вначале, узнав, что в фирме «Гном» два директора, я и сама думала ссылаться в разговоре с одним на другого, чтобы таким образом хоть что-нибудь узнать. Но, оценив утреннее состояние Володьки, я решила резко изменить тактику.

— Конечно, сначала я говорила с Анатолием Сергеевичем Томилиным, но потом он переадресовал меня к вам, и мы с вами говорили. Два раза. Вы назначили на сегодня встречу, вот моя визитка. — Я торопливо достала из сумочки заранее приготовленную визитку, на которой я называлась Дарьей Мирошиной, главным менеджером отдела рекламы газеты «Тарасовский вестник».

Девочка с такой фамилией в газете действительно работает, по телефону «Вестника» это подтвердит каждый — вот только выглядит она несколько по-другому. Прямо скажем, менее эффектно, чем я.

С тех пор как я открыла для себя необъяснимый феномен визитных карточек, в моем доме появился отдельный ящик стола, заполненный визитками на все случаи жизни. Обыкновенные на вид — белые, голубые и серебристые бумажки, которые по дешевке отпечатал хороший человек Саня, работающий в одной рекламной фирме, — ничего особенного. Правда, я потратила тогда целый вечер, чтобы сочинить разные фамилии и вспомнить, какие фирмы могут в будущем особенно пригодиться, но зато работа эта давно окупилась десятикратно. Тот же Саня подсказал мне несколько имен рекламных дамочек из разных местных изданий, радиостанций и рекламных агентств, чья работа — «доставать» директоров крупных фирм и предприятий, а также раскручивать их на предмет рекламы. Саня — молодец, грамотно сработал. Все телефоны, факсы, адреса на визитках — самые настоящие, можно смело ходить и раздавать начальству направо и налево, и называться кем угодно, хоть миссионером ордена «Белые братья», и просить благотворительной помощи в особо крупных размерах.

Но больше всего меня поражает, как меняется отношение человека к собеседнику и даже просителю, когда он берет в руки эту маленькую фиктивную бумажку. Ей-богу, непостижимо! Наверное, советское благоговейное отношение к различного рода пропускам, паспортам, карточкам, ордерам и прочим бумажным документам настолько глубоко проникло в гены, что волей-неволей переносится и на такое буржуазное излишество, как визитная карточка. Она ведь и придумана для удобства, чтобы человек не утруждал себя запоминанием нового имени, но мои собеседники, как правило, читают сей документ долго и серьезно; изучают «прописку» предъявляемой фирмы, делают вывод о твоем общественном положении, а если указан номер пейджера или мобильного — то заодно и о благополучии, прикидывают по объему золотого тиснения на бумаге возможную выгоду от встречи — и так далее и тому подобное.

Вот и Володька Кривин, взяв визитную карточку менеджера «Тарасовского вестника», которая сразу затерялась в его великанской ладони, принялся читать ее так вдумчиво и усердно, словно взялся прямо сейчас, с похмелья, за роман «Преступление и наказание».

— Со мной? Я назначил встречу? — удивленно ткнул себе в грудь Володька, наконец-то отрываясь от изучения моей, а точнее — Санькиной визитки. — Сегодня? Я?

— Вы. Ведь вы Владимир Михайлович Кривин, так? Вы обещали уделить мне несколько минут. Не зря ж я ехала через весь город! — слегка поднаперла я на хозяина «Гнома», давая понять, что теперь уж так просто не отступлю.

— Вот что, куколка. Сейчас Толик подъедет… Б-р-р… Анатолий Сергеевич, то бишь — и с ним обо всем покалякай. Я тут случайно сегодня, звонок один важный. Брат ко мне приехал с Украины, полгода не виделись, так что я все равно сейчас смываюсь…

— Именно сейчас, в предновогодние дни, эффект от рекламной кампании вашей фирмы просчитывается наиболее легко, и поэтому не стоит терять ни одного дня и даже ни минуты. По мнению специалистов, вам нужна именно крупномасштабная рекламная кампания, — заговорила я, притворяясь глухонемой. Одна знакомая, которая закончила краткосрочные курсы дистрибьюторов, рассказывала, что нужно научиться не обращать внимания на желания, возражения и пожелания клиента и с упорством душевнобольного насаждать свое. Ведь говорят же в народе, что вода и камень точит, а словесная вода — примерно таким же образом действует на человеческие нервы.

— Черт… Тамарка, ты где? — во весь голос заорал Володька, так что в этой избушке барачного типа стекла задрожали. — Иди сюда.

Толстенькая женщина в сапогах до ушей, которая и оказалась Тамаркой, нехотя зашла в комнату начальника и встала в живописной позе, выпятив зад.

— Ты, что ли, рекламами всякими занимаешься? Разберись с этой пока. Меня Славка уже и так заждался. Только быстро — сейчас уже едем.

— Да сроду я этим не занималась. Толька все звонит куда-то, я ничего знать не знаю, — моментально отбрехалась Тамарка. — Так баню-то заказывать или как?

— Обещал Славке охоту… Черт, а Толян все ходит? Я его убью…

— С утра по каким-то сельмагам поехал. Звонил из Ржановки, сказал, к двенадцати должен быть.

— Понял. Слышала? — повернулся ко мне Володька, снова скосил глаза на визитку. — Ты, Дарья, к двенадцати позвони или подойди. А я распоряжусь, чтобы тебе все там сделали, не знаю, чего тебе надо.

— Сейчас все фирмы, специализирующиеся на торговле кондитерскими изделиями, занимаются рекламными акциями. Вот, например, «Сказка» — они не пожалели денег на новогоднюю рекламу, дают информацию о предпраздничных скидках, — продолжала я тарахтеть, как испорченный будильник со сломанной кнопкой. — Я вчера встречалась с руководителем фирмы «Сказка» — Виталием Ежковым, который показался мне прогрессивно мыслящим человеком…

— Как ты сказала? Этот мудила? — вскричал великан, пораженный в самое сердце. — Да он нам в подметки не годится. Скажи, Том? Его песенка спета. Ишь ты, тоже мне, рекламный батя. Караганда и то с нами уже работает — скажи, Том? Ну, ты чего тут выставилась? Собирайся живо! Едем…

Володька совсем было разбушевался и начал приводить себя в чувство большими глотками пива из стакана — я почему-то была уверена, что он заливает живительную влагу себе в нутро прямо из бочонка. А я лихорадочно соображала: что делать? Сейчас они с Тамаркой смоются продолжать гулянку, и неизвестно когда еще я смогу с глазу на глаз встретиться с хозяином «Гнома», который наверняка что-то знает. Что он имеет в виду, говоря, что песенка Виталия спета? Тем более сейчас Володька был в таком расслабленном состоянии, когда любая информация выуживается без особого труда, все, что угодно можно вытянуть. Что же делать? Я уже слышала, как Тамарка хлопает дверцами шкафа — наверное, одевается. Володька сидел в распахнутой куртке, а мохнатая рыжая шапка, как большая, клубком свернувшаяся лиса, валялась на столе возле телефона — сейчас на башку нахлобучит и…

— Ой, какие у вас конфетки! Надо же, какие все коробки красивые, — сказала я, завороженно застыв возле шкафа, где валялась груда запыленных конфетных коробок. — Наверное, образцы для оптовиков?.. Вы знаете, а я с самого детства коробки и фантики собираю. Можно посмотрю, а? Ну, пожалуйста.

Любой нормальный человек, наверное, подумал бы: вот идиотка! Фантики и обертки от шоколада она собирает… Я даже слегка прикусила губу, чтобы сохранить серьезное и восторженное выражение лица, которое выделяет истинных фанатов-коллекционеров из среды простых смертных.

— Ха, фантики, говоришь? — совсем не удивился моему восторгу Володька. — Смотри, только мухой. Я как раз пока пиво допью…

Открыв шкаф, я с умным видом углубилась в изучение пустых коробок, чувствуя на себе тяжелый взгляд Володьки Кривина и лихорадочно соображая: что делать дальше? Может, попробовать с ним сейчас увязаться? А что?..

Кажется, я весьма удачно села перед Володькой вполоборота, потому что задравшаяся короткая юбчонка открыла почти целиком мои длинные, воспетые многими мужчинами ноги. Да и фантики — это как раз то, что надо: вполне доступное увлечение.

— Ой, а это такой целый набор конфет «Мишки в лесу», да? — спросила я Володьку сладким голоском. — Или вафельный тортик? Какая картинка! А я вот никогда на охоте не была. Вы что, на медведей охотиться поедете?

Я почувствовала, что щеки мои по-настоящему залила краска стыда — похоже, слишком уж переигрывала, строя из себя дуру. Какие еще медведи в нашей Тарасовской области? Куда меня занесло? Хорошо бы хоть собаку бродячую в лесу встретить или пролетающую ворону для живой мишени. Но Володька расценил внезапный румянец по-своему и нисколько не удивился моим диким, дремучим речам.

— Ну уж да! Это в тайге полно медведей. Мы как-то даже ходили на косолапого с одним егерем знакомым… с Михалычем. А тут я больше на людей охочусь. Ха-ха, на людей! — развеселился отчего-то Володька. — Хочешь, поехали, посмотришь! Славка просил ему подружку получше привести, а то вчера какая-то психованная попалась… Поедешь?

— Но я не такая, чтоб сразу… — притворно потупилась я для приличия. — Я просто сказала, что — мишки, интересно…

— А кто говорит, что сразу? Мы в домик охотничий поедем, в лесу побродим, то-се. Пожрем — там еще ребята будут, и девки другие. Смотри — как хочешь…

— Вообще-то я сейчас свободна. Только а как же реклама? — промямлила я, соображая, что в любом случае с пьяными мужиками, если что, всегда справлюсь. Даже с великанами. Не зря же несколько лет изучала приемы карате. А за день в такой компании — ой-ей сколько узнать можно, может быть, сразу и отыщутся охотники на моего Виталю.

— Да ладно, брось! Праздник же, Новый год. И братан приехал. Едем, — подвел итог Володька, ставя пустой стакан на стол и засовывая рыбу в карман куртки. Я уж не стала уточнять, что Новый год наступит только через неделю, да и братан тоже не мой — чего умничать девочке, которая любовно держит в руках пустую конфетную коробку из-под «Мишек», изображая, что она ей дороже всего на свете.

Володька встал с кресла, и я снова поразилась его размерам. Я сама-то девушка высокая, но этот «гном» был на две головы выше меня и в два раза шире. Неужто и братец его имеет схожие габариты?

— Томуська, ты Ленке не звони тогда — надоела. С нами вот эта куколка поедет, — объявил Володька громко. — Забыл, как звать?

— Даша, — сказала я скромно. — Дарья.

— Вот, хоть имя нормальное. А то, помнишь, была какая-то на хер Снежанка, или как-то… А Даша — это по-человечески. Ты конфетку-то девке дала или сама все спорола?

— Прям уж! Вот, — поджала губы Тамара, протягивая мне коробку с «Ассорти».

О боже! Ну что же мне так не везет!

И все это ты, Виталик, со своим сладким романом, незаметно перешедшим в жанр конкретного детектива. Что ж, придется есть. Я зажмурилась и положила конфету в рот.

— Смотри, аж глаза закрыла. Ты бери, бери еще. Давно, наверное, не ела, — умилился Володька-садист. — Хватит ломаться, клади в рот целиком…

Лучше бы соленой рыбки, ей-богу. Ну ничего, я на тебе отыграюсь, дорогой друг.

— Ой, я с собой возьму, можно? — придумала я, беря под мышку вторую конфетную коробку. — В лесу съем, на охоте.

— Да там до фига всего будет! Сейчас сама увидишь. Поехали! — распорядился Володька, и через несколько минут фирма «Гном» — или, точнее, склад пустых коробок — обезлюдела окончательно.

Я правильно догадалась — Тамара была куда больше, чем секретарша Володьки Кривина. Эта «маленькая» женщина знала великана как свои пять пальцев. Сразу же уложила его на заднее сиденье автомобиля, сама села за руль, а меня посадила рядом, доподлинно зная, что иначе подвыпивший Володька сразу же беззастенчиво примется меня лапать. Она даже не спрашивала, куда ехать, — сама была уверена в маршруте. На меня Тамара внимания вовсе не обращала, привыкшая к постоянному соседству приблудных поблядушек.

Уж сколько таких девиц перебывало в саунах, на дачах, на охотах и где-либо еще, и все они потом бесследно исчезали из поля зрения да и из жизни Володьки Кривина, а она, не совсем уже молодая, ярко накрашенная женщина Тамара была неизменным верным спутником всех праздников и будней хозяина фирмы «Гном». По крайней мере, мне так показалось, когда я смотрела, как с одинаковой женской хозяйственностью Тамара крутит баранку руля, подкладывает под голову Володьки взявшуюся откуда-то подушечку и, тормознув у коммерческого ларька, покупает для него новую флягу пива. Похоже, и любовью Тамара занимается с такой же деловитостью и осознанием того, что делает полезное дело. Если, конечно, она еще занимается этим.

— Слышь, Томк, а надоела ты мне — хуже горькой редьки. И чего я тебя с собой взял? — пьяно забормотал на заднем сиденье Володька. — Вон бабенок сколько ма-а-алоденькы-ы-ы-х…

По тому, что Тамарка никак не отреагировала на его слова, было видно, что Володька завел старую, изрядно надоевшую песню, так сказать, домашний фольклор, неизменный в ежедневном репертуаре.

— Смотри, вон на перекрестке новый щит рекламный появился. Сейчас к Новому году все щиты ставят. Вы не собираетесь? — Я прямо-таки по уши влезла в роль рекламного агента, даже сама себе стала удивляться. — А Ежков из фирмы «Сказка» очень большой щит заказал. Нет, даже два. На одном вот так, в углу, будут коробки с конфетами, типа дома из коробок, и название фирмы, а на другом — такой сказочный сюжет с…

— Да забудь про «Сказку» свою и про Ежа. Он труп. Вот и все дела… — После этих слов Володька странно всхлипнул и захрапел, неожиданно тонко и мелодично для такой махины.

— Ой, а что он имел в виду? — спросила я Тамару.

— Ничего, — ответила та сурово.

— А я слышала, что в Ежкова стреляли…

— Кто тебе сказал?

— Девчонка одна знакомая с фирмы. Это что же получается… ой. — Я испуганно прикрыла ладошкой лоб, вроде бы как от страшной догадки.

В слегка горбоносом профиле Тамары и ее хищных, ярко накрашенных губах и впрямь было что-то лихое, бандитское. Особенно когда она усмехнулась, сверкнув золотой коронкой.

— Не боись, — сказала Тамара. — Мы сами всех боимся. А жить-то надо. Вон видала — этот опять в запой пошел. Теперь до Нового года не просохнет. А там, может, и дольше. Вот и возись с ним теперь, а то пьяный сгинет где-нибудь.

— Но кому, кому нужно трогать Виталю? — не сбивалась я со своего вопроса. — Уму непостижимо. Ведь он такой… хороший и красивый… Он такой… еще молодой.

— Втрескалась, что ли? — вновь усмехнулась Тамара. — Не советую. Как хочешь, конечно, но чисто по-женски не рекомендую.

— Почему? А вы… тоже? Или как? — В паре с многоопытной Тамарой легко было разыгрывать из себя наивную дурочку, любительницу мальчиков и шоколадок и под это дело задавать любые вопросы.

— Я? Ну ты скажешь. Я с соплями делов не имею.

— Но почему тогда не надо? Он уже приглашал меня в одно место, нам так хорошо было… — Мысленным взором я увидела аквариум в комнате у Вахтанга, вспомнила пушистый ковер. Надо же, такое ощущение, что у нас с Виталиком и правда там что-то такое было. Или все настолько ярко нарисовалось в воображении, что запомнилось сильнее, чем некоторые эпизоды из реальности, которые сразу бесследно исчезают из памяти? — Очень, очень хорошо…

— Смотри. Я предупредила. Часто бывает, целят в одного, а попадают в другого. Бах — дырка в башке у Дашеньки. Забыла — так тебя, что ли?..

— Так…

— Ты, я вижу, приключений на свою жопу ищешь? Мало тебе, что ли, приключений? Эх, была б ты моя дочь — надрала бы я тебе задницу. Но у меня, слава богу, сынище. Вон и этот — хуже маленького, — показала Тамара на своего детину.

Ну что мне было ей сказать? Не рассказывать же, что, мол, я, Таня Иванова — частный детектив и еду с мужиками в лес, чтобы… Нет уж, пусть думает, что эта девушка только и мечтает, к кому бы пристроиться, вытянуть побольше денег и урвать кусок красивой жизни. Не зря же я так трогательно обнялась с пустыми конфетными коробками и наивно хлопаю ресницами.

— Мне учиться не на что… — прошептала я тихо. — А я в школе отличницей была…

— Ладно, знаем мы эти истории, — покачала головой Тамара. — Ух, сука, убью! — закричала она ни с того ни с сего, так что я даже подпрыгнула и приняла оборонительную позу.

Но Тамара высунулась в окно и выпустила очередь отборных ругательств во владельца замызганного «жигуленка», который неловко обогнал ее, чуть не задев крыло.

— Так бы и пришибла гада, — сообщила Тамара, вновь поворачивая ко мне свое покрытое толстым слоем пудры лицо. — Ты тогда хоть не прогадай. У Славки, братца Вовкиного, денег — полно. Если ему понравишься — а ты девка ничего, — назначай сумму побольше, не стесняясь. Чего уж зря-то трахаться? Ты, как я погляжу, глупая еще…

Я лишь покорно вздохнула. Это точно — глупая, совсем потерянная. Нравится один, в лес еду — с другими. Ох уж эта девичья рассеянность! И все из-за конфеток, из-за «Мишек в лесу».

— Вы конфетку будете? — предложила я Тамаре.

— Ты чо? Меня от сладкого блевать сразу тянет. Ниче, щас приедем, шашлычки наладим. Ленка, жалко, расстроится, что не взяли. Ей мать лечить нечем. Но тут уж ничего не поделаешь. Сама виноватая — напилась и начала вчера ныть — и лекарства ей какие-то надо, и сапоги прохудились, и за квартиру полгода не плачено, — хоть святых выноси. Думала, ее мужики в бассейне утопят, такую тоску нагнала. А ты, главное, не ной. Сама понимать должна — кому какое дело до твоих болячек? Ешь, пей и настроение не порть. Люди отдыхать собрались… А ты на учебу копи.

— Спасибо, — сказала я, и впрямь чувствуя благодарность к своей наставнице. Простая баба, не сволочуга по крайней мере — и то хорошо. Похоже, знает много чего интересного по делу Виталика.

Наконец-то доехали до большого коттеджа. Тамара вышла из машины и вошла в дом.

Володька Кривин бесформенной кучей лежал на заднем сиденье машины и выводил носом нежную мелодию. Вот он какой во сне у нас флейтист, наверное, сон сейчас хороший видит, а глаза откроет — и начнет зыркать, кого убить следующего. Неужто это именно он и охотится на Виталю?

Тупо разглядывая на конфетной коробке поваленные бревна и могучие деревья, изображенные некогда рукой художника Шишкина и растиражированные по всяким оберткам, я в очередной раз подумала: а нужно ли мне туда ехать? Сейчас ведь самое подходящее время хлопнуть дверцей и уйти по-английски. Володька дрыхнет, Тамара только обрадуется, что я исчезла, — подумает, стыд одолел. Плохо, что сборище в лесу проходить будет. Если что — и сбежать труднее, и риска побольше. Но, с другой стороны, чего я хочу? Позвонить один раз по телефону из дома и разобраться сразу с делом, которое следственный отдел милиции свалить не может? Как в сказке, что ли? Нет уж, так не получится. Так что сиди, Танечка, не рыпайся. Нельзя думать об опасности — только о деле. Тем более пока все на редкость удачно складывается, и ты уже почти у цели…

Тамара вернулась в машину и довольно бесцеремонно толкнула Володьку в бок.

— Эй, здесь все переменилось. Утром Штырь приезжал, всех к себе на дачу увез. Говорит, там тоже лес рядом. Я Егорычу позвонила, предупредила, что нас не будет. Он там еды заказал. Придется посылать кого-нибудь. Или самой снова ехать. — Тамара была явно расстроена тем, что на шею ей свалились новые хлопоты. — Или там уж есть все? Но ведь и у Егорыча оплачено — пропадать, что ли?

— А чего Егорыч?

— Чего Егорыч? Недоволен, орет, — огрызнулась Тамара.

— А Славик мой где?

— Он уже с кем-то на дачу поехал. Сказал, чтоб мы подтягивались.

— Поехали. Где братан — там и я, — опять развалился на все сиденье Володька. — Какая разница, где кайфовать?

— Тебе-то, конечно, — не могла успокоиться Тамара. — Хоть бы с нами посоветовались. Раз — и все переиграли.

— У Славки со Штырем давние дела, они тоже как братья. Разберемся.

Я же тем временем молчала и мысленно себя нахваливала: молодец, Таня, что не сбежала. Судьба подкладывала прямо-таки новогодний подарок и везла на встречу со Штырем, а там, глядишь, и с бывшей супругой Виталика Люсьен, которые значатся у меня подозреваемыми номер два по делу Ежкова — в уме, конечно.

Никаких специальных бумаг я не веду, чтоб не опасаться потом пропажи записей — все данные надежно хранятся в компьютере под черепной коробкой. Самая совершенная на сегодня модель, работает без сбоев.

Который раз убеждаюсь, насколько тесно связаны между собой люди, занимающиеся в Тарасове тем или иным видом бизнеса, — просто одна семья, провинциальный российский вариант семейства Корлеоне из «Крестного отца». Конфетно-шоколадная мафия. Неплохое дельце под Новый год.

Глава 4 Страшная сказка Шехерезады

Дача Штыря, к которой лихо подрулила Тамара, оказалась настоящим дворцом, который особенно внушительно смотрелся на фоне полуразваливающейся деревни Нечаевки. Пока мы приближались к конечной точке путешествия, я внимательно запоминала маршрут: так-так, тридцать шесть километров по шоссе, затем сворачиваем налево, проезжаем Пупырловку, через некоторое время — Нечаевку.

Сразу за Нечаевкой, не доезжая до леса, возвышалось несколько краснокаменных трехэтажных домов с башенками на крыше, витражами и толстыми стенами заборов. На заборе вокруг дачи Штыря было устроено что-то вроде дозорных будок на углах. Интересно, есть там кто-нибудь или будочки наверху выполняют чисто декоративную функцию, напоминая о зоне?

Тамара несколько раз громко посигналила, и перед нами открылись железные ворота. Я видела, что теперь Тамара была сильно не в духе, и больше пока не стала донимать ее разговорами.

Дверь открыла испуганного вида восточная девушка в длинном платье до пят, которая, кивая, отвела нас в большую комнату, откуда доносился гул голосов. Странная мы были троица, словно из цирка — огромный, покачивающийся на нетвердых ногах Володька Кривин, маленькая, с недовольно поджатыми губами моська — Тамара и я — безумное создание, стоявшее в обнимку с пустыми коробками.

— Ой-ой, здрасьте, здрасьте, гости дорогие, — бросилась нам навстречу молодая женщина с так называемой французской завивкой на голове. Черные, распущенные волосы красавицы почти до пояса струились маленькими блестящими волнами и так закрывали лицо, что его трудно было толком разглядеть. Но все же я увидела сквозь естественный занавес ресниц два больших голубых глаза, вздернутый носик, ярко накрашенные губы. Но особенно хороша была фигура у девушки: полная, красивая грудь и обтянутая блестящими ремешками тонкая талия.

— Ах, Люсьен, ты все хорошеешь, — приветствовал и сразу же бросился лобзать женщину Володька Кривин. В его лапищах она казалась живой куклой Барби.

Значит, это и есть Люська-Люсьен — бывшая жена Виталика, ради которой он утратил вкус к нашему сладкому роману? Что ж, интересно будет познакомиться. Скорее всего в момент знакомства с Виталиком она была не такой разодетой, блестящей куколкой, а просто девушкой с кукольными голубыми глазами.

В зале за накрытым столом сидели еще три человека — две дамочки и совсем юный парнишка в галстуке. С первой же минуты у меня возникло полное ощущение новогодней ночи: в углу стояла большущая, украшенная елка высотой до потолка, уютно потрескивали дрова в камине. Время вдруг словно бы перепрыгнуло на неделю вперед, как в сказке: прыг-скок!

— А где мужики-то? — недовольно спросила Тамара, не обращая внимания на то, как привычно тискает красотку Володька. Отдыхать ведь люди приехали, не что-нибудь. — Славка где? Говорили, он уже поехал сюда…

— Звонили, сказали, что сейчас подъедут. Вроде заскочат только за какими-то подарками. Сюрприз, — ответила Люсьен, и мне показалось, что ее щека, скрытая волною волос, как-то нервно дернулась. Да нет, просто Люсьен загребла свои кудри назад, открыв кокетливое кукольное личико и озорно улыбаясь.

— Вы же знаете, как я люблю подарки! И как обожаю Новый год. Видите, я сегодня в костюме Шехерезады. — Люсьен высоко подняла ножку. Оказалось, что она была не в длинном платье, а в шелковых полупрозрачных шароварах. — А ты, Вован, кому-нибудь принес подарки?

— Принес. Братану. — С этими словами Володька подхватил меня на руки так, что я беспомощно повисла в воздухе. Ненавижу ощущение, когда неожиданно хватают, но я постаралась вызвать улыбку. — Эта девчонка помешана на сладостях. Смотри-ка, и глаза какие зеленые, как леденцы…

— Отпусти, не мучай. Нам приказано не скучать и встретить всех Дедов Морозов за столом.

— У вас что, уже Новый год? — спросила я, одергивая задравшуюся юбчонку.

— А у нас каждый день праздник. Да, Вован? Кто нам запретит? — засмеялась Люсьен, усаживаясь за стол и указывая на роскошные блюда, от одного вида которых моментально срабатывал условный рефлекс Павлова, вызывающий слюноотделение.

Тем более что я с утра ничего толком не ела — выпила лишь традиционную чашечку кофе. И то лишь потому, что лучшие мысли нередко приходят ко мне как раз в тот момент, когда я перемалываю в кофемолке зерно и вдыхаю неподражаемый аромат — в надежде, что они вдруг появятся.

— Подарок — поближе к елке, — сразу подхватила игру и показала мне на стул Люсьен.

— Может, раздеть и сразу под елку? — пробурчала Тамара, на которую молодежь не обращала особого внимания, воспринимая скорее как привычный атрибут Володьки Кривина. Что-то вроде клюки, с которой удобнее передвигаться по жизни, но всегда можно отставить в угол.

— А что — отличная мысль! — загоготал Володька. — Во братан обалдеет!

Делая вид, что меня это не касается, я подналегла на бутерброды с черной икрой и какие-то умопомрачительно вкусные салаты.

— Перекусим, пока ребята подойдут. Кто что пить будет? — привычно распоряжалась застольем Люсьен.

Все же я никак не могла представить эту дамочку женой Виталика, почему-то в таких вещах воображение вовсе отказывалось работать. Эффектная, конечно. В меру смышленая — такие мужчинам нравятся. И в доме красиво, чувствуется хороший вкус. Но чем больше я тайно вглядывалась в лицо Люсьен, тем отчетливее читала на нем явное, тщательно скрываемое беспокойство. Я судила по тому, как то и дело она откидывала назад волосы, потерянно смеялась, нервно барабаня при этом пальцами, и изо всех сил старалась, буквально пыжилась создать атмосферу непринужденного застолья. Что-то не нравилось мне, очень не нравилось в поведении Люсьен. Она налила Володьке Кривину полный стакан водки, причем я видела, как нервно дрожала ее рука, а водка переливалась через край. В чем дело?

Но, похоже, кроме меня, никто не чувствовал исходящих от Люсьен волн напряжения — все присутствующие за столом весело смеялись и вели какую-то болтовню, включая Тамару, которая раскраснелась от водочки и даже повеселела.

— Ну, мужики — золото, что ли, добывают? — вспоминала Тамара между рюмками, которые лихо опрокидывала одну за другой.

Я же, наоборот, не стала делать даже глотка водки, незаметно вылив ее в блюдо с солеными помидорами. Да и аппетит как-то резко пропал, стоило лишь слегка утолить первый голод. Зато Володька, смешав в своем животе-жбане утреннее пиво с мощной дозой водки, оказался совсем пьяным. Мне захотелось вдруг притормозить Тамару, чтобы она не напивалась слишком уж сильно, но из этой затеи ничего не вышло.

— Ну и молодежь пошла! Одни конфеты жрать горазда. В чем только душа держится? — отмахнулась от меня повеселевшая женщина.

Я же, обессиленно улыбаясь и кивая всем вокруг, чувствовала, как внутри словно натягивается пружина непонятного предчувствия. Кажется, щелкни кто-нибудь сейчас перед носом пальцами, и я взовьюсь до потолка, сигану прямо к люстре. В такие моменты у меня особенно болезненно обостряются зрение и слух. Вот Люсьен еще раз наливает в Володькину рюмку, которую он только что опустошил, водку, и тоненькая ее рука кажется белой от напряжения. В одном подсвечнике уже догорела свеча, а хозяйка и внимания не обращает, и не замечает… Вот где-то далеко послышался звук подъезжающей машины. Наверное, въехала во двор. Шагов не слышно и не может быть слышно — лестницы и коридор застилает мягкая, кровавого цвета дорожка. Я, еще когда шла сюда, подумала: какая жуткая, ну и цвет. Скорее всего те, кто приехал, уже зашли в дом. Хорошо бы посмотреть в окно. Одно окно, спиной к которому сидит Люсьен, плотно задрапировано какой-то восточного вида тканью, второе — заслонено елкой.

Но, видно, Люсьен все же не зря сидела возле окна, потому что неожиданно быстро встала со своего места и со словами «сейчас, сейчас» вышла за дверь.

— Я все же изображу подарок под елкой, — сказала я и быстренько метнулась под новогоднюю елку, услышав, как коротко хохотнул моей шутке Володька Кривин. Но его смех тут же заглушил звук автоматной очереди, женский визг, Володькин крик «бля», перешедший в стон. Сидя под елкой, я видела ножки стола и стула, чьи-то ноги, потом мощное тело Володьки Кривина, грохнувшееся на пол, струйку крови, которая потекла по паркетному полу из его простреленной головы, услышала голос надрывно вопившей Тамары.

Черт, надо что-то делать — таким зайчиком под елкой долго не просидишь. Как там в считалке: «Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет, пиф-паф…»

— Ой-ей-ей! — громко закричала девушка, которую я даже толком не успела рассмотреть за столом, поглощенная наблюдением за Люсьен, которая тоже упала вниз, схватившись за руку.

Больше медлить нельзя было ни минуты. Резко выпрямившись, я уперлась руками и ногами в ствол елки и повалила ее на стол, затем одним прыжком долетела до стола и погасила свечи. Мужик с автоматом стоял в двух шагах от последнего источника огня в зале. Пока он не опомнился, я в темноте, практически наугад бросилась к нему, вырвала из рук оружие и с силой ударила стволом по голове, боком чувствуя обмякшее тело.

— Всем стоять! Кто шевельнется, убью на месте! — заорала я жутким голосом, который и сама бы теперь не узнала. Второй вооруженный бандит скрывался где-то в углу и мог пальнуть на голос. Поэтому я залегла на пол и стала тихо пробираться к окну.

— Ох, — всхлипнул кто-то тихо. Честное слово, я могла бы запросто пустить в ту сторону короткую очередь, настолько чувствовала себя в опасности. Над головой прогремела очередь. Понятно хотя бы, откуда стреляют. Дверь открылась, и в вертикальном проеме щели показались еще две квадратные фигуры. Теперь уж точно надо «делать ноги».

Прыгая на корточках в полной темноте как настоящий заяц, я доскакала до второго окна, которое только что было прикрыто елкой, автоматом вышибла стекло и катапультировалась наружу. Повезло, что зал для званых обедов и незваных расстрелов находился на втором этаже — с такой уж высоты я прыгаю запросто. Главное, не останавливаться, а как можно дольше катиться в сугробе, чтобы не стать живой мишенью для какого-нибудь штыревского наемника. Я подкатилась чуть ли не к самому заднему крыльцу штыревского дворца, за приоткрытой дверью которого мелькнула знакомая россыпь черных кудрей. Еще мгновение, и я с силой вцепилась в эти волосы, рванув на себя белую от страха Люсьен, глаза которой, казалось, занимали сейчас половину лица, как чайные блюдца. «Тоже из какой-то сказки, — успела подумать я на ходу. — Не жизнь, а сплошная сказка». Из окна в нашу сторону раздалась автоматная очередь, потом еще одна…

— А-а-а, убивают! — громко заорала Люсьен. — Пусти! Пусти, гадина!

Ну как же! Теперь ты, Люсьен, — мое последнее и единственное спасение. Придется потерпеть. Еще сильнее дернув ее за волосы, так, что Люська вскрикнула от боли, я поднесла к виску женщины оружие и прошипела ей в лицо:

— Скажи, чтобы не стреляли. А то сейчас убью…

— Не стреляйте! Убивают! — громче прежнего завопила Люсьен. — Ну пожалуйста, я же жить хочу! Жить!..

Стрельба разом прекратилась. Я чувствовала, что из окон в нашу сторону смотрят ублюдки с оружием. Интересно, Штырь тоже смотрит? Это хорошо — пусть полюбуется. Мертвой хваткой держа Люсьен и подгоняя ее пинками, я вышла во двор, на всеобщее обозрение.

— Учтите, я успею вышибить ей мозги. Это дело одной секунды, — объявила я, не отнимая оружия от виска заложницы.

— Спасите-е-е! Помогите-е-е! Не надо! — тряслась в моих руках обезумевшая от ужаса Люсьен.

— С ней ничего не случится, если вы дадите мне сесть в машину, откроете ворота и позволите уехать. Обещаю через некоторое время вернуть в сохранности… — сказала я, сама продвигаясь тем временем к машине, на которой только что рулила Тамара. Интересно, жива ли? Вот Володька Кривин почти наверняка лежит на втором этаже мертвый, с пробитым казанком.

— Сделайте это! Ванечка! Дорогой! Сделай это для меня. Ты говорил, что лю-юбишь, дай нам уйти! — надрывно орала Люсьен. — Ты же говорил, что больше жизни-и… А-а!..

— Заткнись, — встряхнула я заложницу. — Видишь, они пока молчат. Быстро садись в машину.

Слава богу, машина оказалась незапертой. Считалось, наверное, что тут на даче все свои. Нет, уж лучше чужие, если свои такие. Я впихнула Люсьен через водительское сиденье, стараясь не отрывать от ее головы оружия, а сама села за руль. Самое трудное, можно сказать, позади.

Если бы я была на месте Люсьен, я бы воспользовалась этими секундами, когда нужно тратить внимание, чтобы захлопнуть дверцу, нащупать руками руль, ключ зажигания… Этих нескольких секунд мне точно хватило бы, чтобы врезать любому захватчику по зубам. Но, похоже, у Люсьен и мысли не было попытаться освободиться как-то самой, она сейчас не понимала даже, чего хочет она и что ей нужно делать. Вернее, понимала только одно, что любым способом хочет остаться в живых. Железные ворота медленно открылись, и я, по-прежнему держа оружие возле головы Люсьен, начала давать одной рукой задний ход. Так-так, ворота почти проехали, хотя мы по-прежнему видны со всех сторон как на ладони…

— Стреляйте. Уйдут ведь, суки! — неожиданно раздался чей-то резкий гортанный голос, когда мне уже казалось, что основная опасность позади.

— Дура, быстро на пол! — шибанула я локтем Люсьен, бросая автомат и вцепляясь обеими руками в руль. Я тоже пригнулась, как только могла, — и вовремя. Пуля прошила лобовое стекло и метила как раз точно в лоб, потом свистнула еще одна.

— Не шевелись, не высовывайся! — отдавала я Люсьен краткие указания, выруливая на дорогу и газуя на предельно допустимой скорости. Только бы не погоня.

Вряд ли жители деревни Нечаевка видели когда-нибудь подобное автородео. Какое счастье, что куры и гуси топтались на обочинах и не лезли под колеса. На главной улице, возле сельпо, я на секунду притормозила и крикнула стоящему возле столба парню:

— Быстро звони в милицию! Там стреляют. На дачах…

Больше времени терять было нельзя, и я вновь нажала на газ. Но, по-видимому, в деревне и так уже услышали стрельбу, потому что навстречу нам с воем пронеслись две милицейские машины.

— Вот черт! Теперь оцеплять будут. Наверное, на шоссе уже везде патрули.

— Может, у тети Кати спрятаться? — заныла Люсьен.

— У какой еще тети Кати? — Я плохо слушала ее, потому что лихорадочно соображала, какой дорогой гнать, чтоб избежать погони. На даче произошло убийство, типичная разборка. А возможно, и не одно. Выступить свидетелем в подобной истории — это надолго.

— Я у нее молоко часто беру. Она из соседней деревни, из Пупырловки ходит. У нее пока спрятаться можно.

— А милиции не выдаст? Вдруг все дворы обходить начнут? — спросила я и тут же подумала: вряд ли будут искать кого-нибудь в Пупырловке, на это у наших блюстителей порядка рвения не хватит.

— Да она, тетя Катя, совсем глухонемая. И я денег ей давала. Нет, даже если спрашивать будут, она не выдаст, — уверяла меня Люсьен.

— Ладно, тогда пошли, — скомандовала я.

А правда, чем я рискую? Не могла же Люсьен заранее знать, что ей придется покидать бал таким образом, и о чем-либо заранее договориться со своими бандитами.

Я остановила машину с пробитыми стеклами на дороге, в двух шагах от посадок. Здесь же найдут и автомат — еще одно вещественное доказательство. И больше никого. Выйдя из машины, я возблагодарила всевышнего, что он послал снег — наших следов точно не будет видно. Вот бы он послал нам еще и теплой одежды! Люсьен дрожала на ветру в своих шелковых восточных штанишках, я тоже, пока прыгала по сугробам, отморозила коленки. Пока была смертельная опасность, как-то подзабылось, что на дворе зима, декабрь, последние дни перед Новым годом. Меня, разумеется, удивило, что Люсьен уже почему-то не видела во мне своего врага, не относилась ко мне как к виновнице своих несчастий… Скорее наоборот, подозрительно ласково…

— Ты слышала? Это Штырь крикнул, чтоб стреляли, — сказала Люсьен и заплакала, кусая губы. — Эти не хотели, а он… не пожалел. Еще немного — и прикончил бы.

Я молчала. А что мне было сказать? Хорошо, что я потратила кучу времени, чтобы научиться водить автомобиль на уровне гонщика-профессионала. Подружка Света все понять не могла, как это мне не лень каждое воскресенье гонять за городом, выделывая по полям виражи. Она помидорки режет, валяется, загорает — а я тренируюсь, как сделать разворот за несколько секунд. Если бы посчитать, сколько раз эти самые несколько секунд помогли мне спасти жизнь. А что касается загара — так морской все равно красивее, чем здешний. Лучше уж специально выбраться для этого на море. Хотя там я тоже из воды не вылезаю, учусь нырять на глубине. А потом все удивляются: откуда у тебя, Танечка, такая белая кожа, весьма подходящая к зеленым, изумрудным глазам? Какими приемами ты пользуешься? Работой, господа, исключительно работой частного детектива, что и всем вам рекомендую.

— А ведь говорил, что любит, — доплакивала свое Люсьен, пока я, содрав с автомобильных сидений меховые накидки, быстренько делала в них дыры для рук, чтобы смастерить самопальные тужурки. А чего такого? Если издалека не приглядываться, то смахивают на шубки из искусственного меха, тут в деревнях и не в таких ходят. Точь-в-точь, как в рекламе какого-то шампуня! Остается только волосы под колонкой помыть.

Бр-р! Даже от одной такой мысли охватывала леденящая дрожь. Чтобы согреться, мы с Люсьен быстрым шагом направились в сторону деревни Пупырловки. Шелковый платочек, который недавно кокетливо лежал на пышных кудрях Люсьен, теперь был по-бабьи повязан на голове, чтоб не простудить уши. Мы даже и не говорили по дороге. Люсьен шла, погруженная в свои мысли, и лишь иногда нервозно всхлипывала. Я поняла, что в самое сердце поразил ее приказ Штыря стрелять в машину — значит, он готов был пожертвовать своей женщиной, лишь бы убрать свидетеля. Неужто настолько разозлился, что не удалось тихо провернуть дельце?

Я тоже думала о своем. И меня вон чуть-чуть не убили. А чего ради? Из-за Виталика? А кто он мне такой — муж, брат или сват, чтоб так рисковать?

Как только в голову начинали заползать подобные мысли, я уже знала, что это признак наступающей на пятки депрессии — в таких случаях надо прийти в себя, отдохнуть и… вспомнить о работе, которую нужно выполнить и за которую уже заплачены деньги.

Дом тети Кати, к которому мы наконец добрели, пробираясь сквозь снегопад, был местом, будто специально созданным для поддержания сил. Наверное, благодаря снегу по дороге на нас с Люсьен никто внимания не обращал — все попадающиеся нам навстречу фигуры были густо облеплены снегом и походили на снеговиков. Как и мы — на Снегурочек. Новый год все-таки, время сплошных сказок!

Тетя Катя всплеснула руками, когда мы ввалились к ней в дом и в облепленном снегом полураздетом существе она узнала Люсьен. А когда та закоченевшими красными пальцами накорябала что-то на листке бумаги, старуха сразу закивала, потащила нас к печке, растерла самогонкой руки и ноги, заставила выпить немного своей горилки. Да мы и не сопротивлялись. Хорошо, что я не стала пить на даче ни грамма всяких дорогих заморских джинов и коньяков — одной рюмки могло хватить, чтобы одной секунды не хватило… Впрочем, от усталости после пережитого напряжения я совсем уж заговорилась. Отказавшись от еды, зато выпив еще стопку самогона и закусив соленым огурцом, я почувствовала страстное желание растянуться где-нибудь во всю длину. Словно прочитав мои мысли, тетя Катя жестом показала на широкую русскую печь, куда я и полезла с радостью.

Тетя Катя что-то замычала и сделала из пальцев рога — мол, там так просторно, что поместятся и двое. Ясно было, что именно на печке находилось самое теплое, можно сказать, горячее место в доме, и все еще стучащая зубами Люсьен вслед за мной тоже ринулась на печку.

Еще минута — и совершившая побег Татьяна Иванова и ее заложница Людмила Ежкова лежали вместе на теплой печи, тесно прижавшись друг к другу и молча радуясь тому, что жизнь продолжается. Как в страшной сказке. Или — как в жизни, что почти одно и то же.

Глава 5 Допрос на печи

Наверное, я ненадолго задремала на теплой печи тети Кати и очнулась от того, что кто-то рядом бормотал и всхлипывал. Ну понятно — это Люсьен все никак не могла унять свою обиду на Штыря. Тоже мне, как будто впервые узнала о системе ценностей в бандитском мире, где женщина — лишь приложение к большим деньгам и крутому бизнесу, что-то из разряда специальных мужских игр. Некоторое время я не открывала глаз, притворяясь спящей, снова раздумывая о причудливых фантазиях судьбы.

Вот теперь лежат рядом две женщины, с каждой из которых спал, ласкался, трахался человек по имени Виталий Ежков, очень симпатичный парень. Вот бы он сейчас удивился, увидев нас вместе. Рассказать — не поверит, что мы спали рядом с Люсьен, лучше даже и не пытаться. Сказкам и то больше верят, чем таким вот ситуациям, которые то и дело подбрасывает сама жизнь.

— Эй, хватит там. Давай теперь поговорим нормально, — тихонько толкнула я Люсьен. — Подумаешь, нашла над чем рыдать. Не убили — и то хорошо.

— А если б убили? — никак не могла уняться Люсьен. Слабая она все же оказалась женщина, с чересчур тонким защитным слоем. А мне показалось — светская львица. Впрочем, я помнила о своей догадке, что Люсьен заранее знала о приходе гостей с подарками в виде автоматных очередей — здесь меня слезами не собьешь.

— Тогда тем более. Лежала бы сейчас спокойная и холодная как Снегурочка, — заметила я хладнокровно.

— Ой, я вот что не пойму, — повернулась ко мне Люсьен, и в раннем декабрьском сумраке я увидела ее большие, широко раскрытые глаза. — Как это ты сумела?

— Что сумела?

— Ну, вот все это — из окна выскочить, стрелять. А потом на машине, как каскадер. Все лежу и удивляюсь. Я бы точно не смогла.

— А чего тут не понять? Из милиции я. Спецотдел. Только не дергайся. Считай, что начался допрос, — сказала я строго.

— Я не дергаюсь. Что ж мне теперь дергаться, — печально прошептала Люсьен в темноте. — Знаешь, я вот лежала и думала: удавиться мне, что ли? Или таблеток наглотаться? Вся жизнь моя покорежена, теперь уж вообще. Для чего так жить, а?

— Успеешь. Сначала помоги следствию, а потом уж вешайся. Насколько я поняла, Володька Кривин несколько часов назад уже отправился на тот свет. И, может быть, еще кто-то. Ты — главный свидетель. Не исключено — что и соучастник, так что лежи смирно и отвечай на мои вопросы…

— Слушай, так вы что, заранее знали про разборку, раз ты именно в тот момент пришла? Ну что же вы не предупредили, раз все знали? У тебя в коробке из-под конфет взрывчатка была?

— Гранаты, что же еще, — незаметно улыбнулась я в темноте. — Учти. Все вопросы задаю я. Во-первых, я наблюдала за тобой за столом; ты знала заранее обо всем, что произойдет. Мало того — подстроила. Я видела, как усердно ты поила гостей и прислушивалась к звукам за окном. Это идея Штыря? Говори!

— Нет, нет! Что ты! — вскричала Люсьен. — Я ничего не знала точно. Просто Штырь как-то странно себя вел. Стал сплошными загадками говорить, приказывать, даже кричать. Я уже знаю: когда он такой, плохое что-нибудь случается. А сегодня с утра вообще как с ума сошел. Сказал: будешь принимать гостей — а сам ухмыляется, у меня даже мурашки по коже. Говорит, пока ты им всякие сказки будешь рассказывать, я одно дело сделаю….

— Одно слово — Шехерезада, — припомнила я.

— Да я точно не знаю. Он никогда мне ничего не говорит. Но может все, что угодно. Теперь Штырь точно меня убьет. И тебя тоже. Он такого не прощает, чтобы кто-то обошел его. Вот я и думаю — может, лучше самой? Чтобы хоть не больно? Он ведь еще издеваться надо мной будет, скотина, — опять заплакала Люсьен.

— Сама виновата, что с таким уродом связалась, — сказала я жестко. Допрос есть допрос — хоть в кабинете, хоть на печке. Пусть для Люсьен я буду как можно дольше не частным детективом, а представителем официальных органов. Так дознание гораздо быстрее пойдет.

— Да кто его искал? Он сам меня нашел. Я еще в школе училась, когда он меня вычислил и прилип — его родители в нашем же доме жили. А я глупая тогда была, не надо было вообще в его сторону смотреть, а мне польстило, что за мной на джипе приезжают, прямо из школы в ресторан везут, и все такое. А когда поняла, с кем дело имею, поздно уже было, он меня запер у себя в четырех стенах. А я ведь в театральный собиралась, артисткой настоящей стать хотела…

— Что-то не верится, что никак нельзя было отделаться, — усомнилась было я вслух. Но потом взглянула на хрупкую, маленькую Люсьен и увидела, что слабый из нее борец, никудышный. Да и моложе меня она на несколько лет, что тоже ощущается.

— А как же муж? Ну тот, в которого стреляли? — задала я особенно интересующий меня вопрос.

— Виталя? Да никак. Я-то думала, когда Штырь вдруг пропал, что все, грохнули его где-нибудь. Перебралась жить к маме, через год в институт поступила, на иняз. Я пока со Штырем жила, таких артисток навидалась, что про театральное передумала, решила чем-нибудь посерьезнее заняться. Потом с Виталиком встретилась. Честно говоря, боялась замуж официально — ну что дружки узнают и не простят. Но, знаешь, так все тихо было. Такое ощущение, что вся предыдущая жизнь приснилась мне… Я даже и забывать стала. В общем, Виталик настоял. Знаешь же, как у мужчин бывает: все к ним липнут, а та, что о замужестве и слышать не хочет, как раз и нужна…

Слушая воркующий голосок Люсьен, я прямо-таки физически ощущала, как самые разные чувства во мне борются. И жалость. И ревность. И что-то вроде женской солидарности. И обида на Виталика — ведь он предпочел мне эту девчонку. И, наоборот, понимание, что такую красавицу с большими голубыми глазами и удивительными волосами, от которых исходил сейчас едва ощутимый запах духов, поневоле хочется защитить, укрыть от мерзости жизни.

— …А потом Штырь опять вдруг как из-под земли явился — и сразу ко мне. Не было у меня никакого выбора. Понимаешь, не было! — горячо продолжала Люсьен. — Убил бы. А так — обещал никогда не трогать. Мне когда кто-то сказал, что в Витальку стреляли, чуть не задушила его, хоть Штырь и не сознался. Но он мог. Вон видишь, как с Кривиным. И меня тоже мог.

— Ладно, про личную жизнь мы потом продолжим, — сказала я, чувствуя, что элементарная женская ревность и воспоминания о сладких губах Виталика начинают пересиливать все остальные чувства. — За что убили Кривина? Что здесь вообще было? Говори все, что знаешь…

— Я бы сказала, да я ничего не знаю, правда! — закричала Люсьен так громко, что я поневоле закрыла ей рот ладонью. А вдруг тетя Катя не совсем глухонемая, а только прикидывается? Если доподлинно не уверен в чем-то, всегда стоит оставлять простор для сомнений — к этому я постепенно приучила себя.

— Без истерик. Выкладывай все, что тебе известно — про Володьку, его брата и Штыря, — сказала я строго.

— У них нормальные вроде бы были отношения, — горячо зашептала Люсьен. — Мы часто гуляли вместе — Вован со своей Тамарой-коротышкой, всякие другие мужики. Для меня все их рожи на одно лицо. Но Вован, он хороший, добрый был. Я его правда любила, как человека… Если бы я знала… Если б…

— Дальше, — приказала я строго.

— А три дня назад, когда к Вовану приехал его брат с Украины, что ли, Штырь вовсе переполошился, как чумной стал. Они вроде бы встречались… Или не встречались? Мне он не говорил, только ругал этого Владислава или Станислава, звоня кому-то по телефону, говорил, что не дается. Я так поняла, что хотел от него чего-то, но не получил…

— А как ты думаешь, что можно получить от брата Кривина?

— Не знаю. Слышала только, что его или Владиславом, или Станиславом зовут, и он какой-то большой начальник. Штырь сказал — сосновая шишка. Там же сосны у них. Говорит, железный орех — ни хрена не раскусишь…

— Погоди, но Володьку-то зачем убивать понадобилось? К чему весь этот новогодний шабаш? Чересчур похоже на показательную акцию устрашения. Типа: вот что и с тобой будет. Или что-то другое?

— С нами со всеми так будет, — обреченно вздохнула Люсьен. — Я точно знаю, что мне больше не жить.

— Погоди панихиду заказывать. Лучше вот что скажи: а Володька мог стрелять в Виталия, твоего бывшего супруга? Если учесть конкуренцию фирмы «Гном» с фирмой «Сказка»?

— А ты откуда знаешь? — в очередной раз поразилась Люсьен.

— Ты что, уже забыла? Забыла, откуда я? Если думаешь, что у нас здесь с тобой девичник на печке, ты глубоко ошибаешься, Люсьен.

Люсьен только молча пожала плечами, показывая, что ей нечего добавить. И все же мне было непонятно, что так разозлило Штыря? Настолько, что он отважился порешить Володьку? Вот в чем пока загадка. И ее нужно разгадать.

— Ты вот что скажи, — спросила я Люсьен. — Штырь разные сферы бизнеса курирует или у него есть определенные сферы влияния? И кто вообще за ним стоит?

— Не знаю, — грустно ответила Люсьен. — Знаю только, что все менты в округе за сто километров подкупленные. Ты думаешь, хоть кого-то взяли сегодня? Или что-нибудь нашли? Ничего подобного.

— Погоди. Но мы же слышали милицейские сирены…

— Тоже мне, удивила. Штырь так продумал, что, кто бы милицию ни вызвал — хоть по ноль-два звони, хоть как угодно, — все равно одна и та же команда приезжает, я их рожи жирные наизусть знаю. У нас случай был, когда девку один козел до смерти изнасиловал летом в бассейне за домом — и что? Как будто ничего и не случилось.

Так-так, последнее признание Люсьен сильно меняло дело. Я дернулась, как будто очнулась от оцепенения. Что же мы в таком случае разлеживаемся здесь? Если милиция вряд ли будет прочесывать окрестные деревеньки, то бандиты почти наверняка не поленятся это сделать, тем более что прекрасно знают, кого им надо найти. Из Пупырловки нужно срочно как-то выбираться. А как? В отделении милиции все схвачено. Автобусная остановка наверняка просматривается, и все пассажиры будут проверяться сквозь оптический прицел. Неужто мы обречены?

Я вскочила с печки и попыталась разглядеть что-нибудь в полузамерзшее окно. Черт, неужто мы попали в удобную, теплую ловушку?

«Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет…» Сколько же мы здесь пробыли? Час? Два? Три? На улице — кромешная темнота. Впрочем, в декабре в четыре часа уже становится темно.

«Пиф-паф, ой-ей-ей!..»

— Чего? Что случилось? — переполошилась Люсьен и тоже спрыгнула вниз.

— Пока ничего. Но вот-вот может случиться. — Накинув первый попавшийся из висевших на гвозде тулупов и натянув на ноги стоявшие в углу валенки, я вышла на порог избушки, стоящей на самом краю деревни.

Тишина. Лишь снег валит большущими красивыми хлопьями, становясь все гуще и гуще. Но тишина обманная, тревожная. В такой ночи хорошо слышны громкие выстрелы: пиф-паф и ой-ей-ей… Сразу от дома тети Кати к речке спускался обрыв. На другом берегу мерцали огоньки какого-то большого селения.

— Что там? — спросила из-за спины Люсьен.

— Это какая река? — в свою очередь, задала я свой вопрос. — А там город? Или село большое?

— Где? На том берегу? Здесь Пуповка протекает, приток нашей необъятной. А там райцентр. Гореево. Мы как-то на катере плавали.

— Ты как думаешь, у тети Кати можно найти две пары лыж?

— Лыжи? Навряд ли. Вообще-то она в школе работает. Но на лыжах я все равно не умею, — испугалась Люсьен, дрожа на ветру в своих шелковых штанишках.

— Совсем, что ли?

— Стояла как-то в школе. Но как только урок физкультуры, тем более лыжи, — всегда сбегала…

— И напрасно. Теперь пожалеешь об этом.

Тетя Катя громко хлопотала на кухне. Судя по грохоту кастрюль и сковородок, она была самой настоящей глухой. Увидев меня, тетка кивнула на разлитый по чашкам чай и звонко помешала ложечкой, показывая, что сахар там уже есть.

Я отрицательно покачала головой и в письменном виде быстро изложила свою просьбу-ультиматум: две пары лыж, теплые штаны, любая зимняя обувь и одежда. И главное — очень быстро, как можно быстрее. Вместе с запиской я протянула тете Кате несколько крупных купюр — гонорар Виталика пошел в дело.

При виде сторублевок бедная женщина только сердито замахала руками. Я уж подумала было, что она вообще откажется иметь с нами дело, но на помощь подоспела Люсьен, сунула в руки тети Кати какую-то бумажку, исписанную детским почерком, погладила ее по плечу. После этого тетя Катя лишь коротко кивнула, вывалила из шифоньера какую-то груду старой одежонки, предлагая выбрать все, что нам надо, а сама вышла за дверь. Слышно было, как на деревенской улице звонко залаяли собаки. Уж не по нашу ли душу подбирается кто-то? Нужно торопиться.

— Выбирай самое теплое. Форсить потом будешь. Если живы останемся, — подстегнула я Люсьен, видя, с какой ужасной гримасой рассматривает она древние свитера и наполовину разползшиеся ватные штаны из гардероба тети Кати. Я первым делом натянула на себя толстые мужские кальсоны с начесом, на которые нормально легло чье-то фиолетовое трико с пузырящимися коленками. Наверное, у тети Кати когда-то был муж или просто захаживал в дом мужчина, оставивший такие щедрые, бесценные сейчас для меня подарки. В болоньевой синей куртке, из-под которой выглядывала длинная кофта, в шерстяном клетчатом платке Люсьен выглядела как огородное пугало. Ну кто бы узнал в ней недавнюю томно-изысканную восточную пери? Я тоже была хороша. В облупленном трюмо тети Кати отразилась длинная, странная фигура в мохнатом тулупе, шапке-ушанке, подшивных катанках.

Вот тебе и мишки в лесу. Съела? Конфетки-то с особой начинкой оказались, с привкусом крови и свинца.

Вошла тетя Катя и молча положила перед нами две пары лыж с полужесткими креплениями — на таких уродских дровах обычно школьников заставляют бегать кроссы, изверги. С сомнением осмотрев спортивный инвентарь, я положила в карман тулупа веревку — на всякий случай.

Не теряя больше ни минуты, мы, то есть два чучела, которые еще недавно были Таней Ивановой и Люсьен, вышли на заснеженный двор.

— Ты предупредила, чтобы она ни слова? — вопросительно кивнула я на застывшую в дверях фигурку тети Кати.

— Могила, — заверила Люсьен. — Я ее выручила однажды, когда муж помирал, — она теперь для меня все сделает…

Я уж не стала говорить Люсьен, что все-таки положила тете Кате деньги под крышку сахарницы, на дне которой еще виднелся белый песочек. Завтра или послезавтра будет сахаром наполнять — и отыщет. Говорят же, что молчание — золото, а золото дорого стоит.

Наш путь на лыжах по заснеженной реке, арктический переход по маршруту Пупырловка — Гореево занял часа четыре непрерывных, молчаливых мучений. Самым трудным для Люсьен оказалось спускаться на лыжах с горки от дома тети Кати к лежащей под слоем льда Пуповке. Пришлось выковыривать ее из снега, искать разбросанные по пригорку палки, покрепче привязывать к ее ногам лыжи. Дальше дело пошло лучше — как заправские лыжники-тихоходы мы двинулись пересекать реку: я впереди прокладывала лыжню, Люсьен тяжелым паровозом дышала сзади. Всю дорогу мы молчали. Во-первых, неудобно разговаривать, когда все лицо облеплено снегом, во-вторых — достаточно опасно. На реке слишком далеко разносится даже нечаянный чих, не то что разговоры, правда, снегопад служил нам сейчас отличной звукоизоляцией и заодно сообщником-конспиратором.

Ух ты, какой же был новогодний снегопад! Щедро насыпал Дед Мороз под Новый год своего добра на наши головы. Хоть бы с недельку постояли такие сугробы, до новогодней ночи. Пока мы скользили по снегу в волшебной снежной ночи, я даже почти что и забыла про недавнее убийство, опасность, охоту на Виталю. В голову лезли мысли о скором празднике, подарках, снеге. О том, в какие цвета должно одеваться согласно гороскопу в новогоднюю ночь. В общем, конфетти какие-то цветные, а не мысли кружились в голове частного детектива. Но затем я вспомнила сегодняшний «утренник» и тот ни с чем не сравнимый хруст разбивающихся о стол игрушек с опрокинутой елки. А тяжелой казалась эта елка, наверное, из-за стеклянных гирлянд.

Володька Кривин тоже ведь думал, что встретит этот Новый год весело, закатит шумную пирушку. И та девушка, громко вскрикнувшая после второго выстрела. Я даже и не запомнила толком ее внешность — только челку до самых бровей и худенькие плечи, выступающие из открытого платья на тонких бретельках, которые я про себя называю «комбинациями». Как она-то оказалась в этой заварухе? Подружка Люсьен с молодым мужем в галстуке, приглашенные для интерьера?

Время от времени я останавливалась, давая Люсьен возможность отдышаться, но даже не поворачивалась в ее сторону, а лишь смотрела вперед на приближающиеся из-за реки огни.

Странно, что я совсем не устала от ходьбы на лыжах. Наоборот, с каждым шагом двигаться было все легче, все радостней. Я всей грудью вдыхала зимнюю свежесть деревенского воздуха и почти наверняка знала, что нам удалось-таки выбраться из переделки. Дочапав до села и поднявшись на пологий пригорок, мы с Люсьен оказались во вполне цивилизованном месте — на улицах Гореева горели фонари, двигались прохожие, из окон домов доносилась музыка. Пришли!

Закинув лыжи на плечи, мы с Люсьен как заправские спортсменки-комсомолки бодро двинулись по селу, стараясь все же держаться не слишком освещенных мест, вышли к шоссе, стали весело прыгать перед попутками. Две легковушки высокомерно промчались мимо, зато первый же «КамАЗ» сжалился над заснеженными лыжницами, остановился.

— Дядечка, миленький, вы в Тарасов? Подкиньте сколько можете. Мы тут совсем заблудились, вон метель какая!..

— Садись, снегурки! — засмеялся водитель «КамАЗа». — Только у меня тут елка, дочке везу.

— Ну ничего, мы на коленках… — втиснулась я в кабину «КамАЗа», пахнущую свежей хвоей.

Везде Новый год, и повсюду на свой лад. Люсьен кое-как пристроилась ко мне на колени. Разлучница, которую приходится везти на руках, как ребенка.

— В лесу, что ли, срубил? — спросила я водителя, весело мурлыкавшего под нос какую-то песенку.

— А что? Деньги, что ли, платить? Куда я езжу — этого добра навалом. В лесу родилась елочка-то… Это потом уж ее на базар везут…

«В лесу родилась елочка, — затянула я детскую песню… — В лесу она росла…» Меня распирала радость, что удалось смыться из опасной охотничьей зоны. Хотя бы на время мы находились вне досягаемости охотников хреновых. Люсьен, наверное, тоже разделяла мое настроение — я услышала, как она начала тихо подпевать мне. Так мы и проехали всю дорогу, горланя под украшенной сосульками елкой детские песни — спели все, которые знали. Про елку, потом про голубой вагон, про Буратино. А наш водитель на соло выдал про какие-то снежки, засоленные в березовой кадушке. Мы даже и не заметили, как доехали до Тарасова.

— Ну, девочки, ну молодцы! — громко радовался наш спаситель. — И откуда вы взялись? Вожатые, что ли, из пионерлагеря?

— Точно, пионерские вожатые, — сказала я и, пошарив в сумке, протянула ему визитную карточку, на которой любимым Санькиным мелким шрифтом с загогулинами было отпечатано: «Рекламно-коммерческая фирма „Лель“. Все виды рекламы. Устройство презентаций и праздников».

— Ух ты, а может, мне вас к дочке на елку пригласить? Вы по домам ходите? Я позвоню и спрошу тогда… Валентину Семененко, — прочитал он фамилию на визитке. — По рукам? Тогда и сочтемся.

— По рукам, — сказала я, зная, что вряд ли еще увижу когда-нибудь в жизни этого забавного человека.

Правильно все же говорят, что поющие люди — чаще всего люди хорошие. Но лучше, чтоб и хороший человек сразу же забыл о нашем существовании, поскорее вычеркнул встречу из памяти… Вряд ли в фирме «Лель» есть Валентина Семененко — кажется, это имя как раз вымышленное, позаимствованное из школьного журнала у бывшей одноклассницы, которая наверняка уж сто раз поменяла фамилию. Дело ведь только начато, и хорошо, что снег быстро заметает за нами следы…

Оказавшись в городе, я первым делом отыскала телефон-автомат, набрала номер безымянной гостиницы Вахтанга. У Виталика был сонный, скучный голос. Или так только показалось после многокилометрового лыжного кросса?

— Мне кое-что обсудить нужно. И потом — у тебя там можно на ночь спрятаться? Только я не одна, — предупредила я своего клиента.

— Можно. Конечно, приезжайте. Что-то случилось? Ты что-то узнала? — сразу встревожился Виталик.

— Подробности на месте. Мы едем.

Я не стала говорить, что везу с собой его бывшую жену — разве объяснишь по телефону всю сегодняшнюю историю? Решив не испытывать жителей Тарасова и особенно завсегдатаев главного проспекта нашим диким видом, я предпочла воспользоваться таким благом цивилизации, как такси. Конечно, наряды тети Кати вполне могли бы сойти за карнавальные костюмы. Вон идет же по улице человек в костюме Деда Мороза — наверное, торопится с какого-то детского праздника, — и никто не обращает на него никакого внимания. Под Новый год что только не случается, даже лешие из деревни Пупырловка выскакивают.

Отвернув к окну голову, закутанную в дырявый платок, Люсьен не отрываясь смотрела на празднично украшенные улицы, мигающие разноцветными огоньками витрины, празднично серебрящийся под яркими лучами лампионов снег. Я ведь и забыла, что она скорее всего долгое время безвылазно жила во дворце с бойницами на краю Нечаевки, в экологически чистом бандитском зверопитомнике, и не видела, как преобразился к Новому году город.

— Нравится? — спросила я у Люсьен с невольной гордостью за свой Тарасов, который в праздничные дни был особенно наряден и красив.

— Жалко все же умирать. Не хочется, от их рук, — тяжело вздохнула Люсьен, и я поняла, что она всю дорогу неотступно думала о своем. — Уж лучше я сама где-нибудь в ванной…

Нельзя никого чересчур жалеть, всерьез сочувствовать кому-то и переживать, нельзя терять равновесия — вот правило, которому учил меня наставник, параллельно с приемами карате. Быть посередине, всегда самой по себе — ни с вашими, ни с нашими — и тогда все получится. Об этом нужно всегда помнить и твердить, твердить, зубрить про себя… Ну что мне эта Люсьен, запуганная Люська, которая волей или неволей виновна в гибели Володьки Кривина? Девчонка, отбившая когда-то моего любовника? Какая мне разница, что она там чувствует, глядя в окно автомобиля на падающий снег? Помоги, наставник, где ты? Мне ее почему-то жалко, я начинаю терять равновесие…

— Приехали, вылезай, — сказала я Люське грубо. — Чего расселась? Торопиться надо…

При свете фонаря было видно, как в ее детских — на пол-лица — глазах блестели слезы. Ничего, ты еще не знаешь, какой тебя ждет сюрприз. Встреча с прошлым, как в кино.

— Вот это да! — только и сказал Виталик, открывший дверь в экзотические апартаменты Вахтанга. — Вай-вай-вай… Это как понимать?

Глава 6 Что увидел рыбий глаз

— Дикость, да это же просто дикость! — воскликнул Виталик, выслушав в общих чертах нашу историю. — Уму непостижимо! Сначала — я, теперь — Кривин. Непонятно, кому мы сразу помешали?

— Мне тоже пока ничего не ясно. Кроме того, что все-таки мы оказались живы. Хотя могло бы кончиться и по-другому, — только и смогла ответить я Виталику.

Люсьен подавленно молчала и лишь изредка тяжко вздыхала. Она была совершенно ошарашена тем, что я привела ее скрываться к бывшему мужу. Ну пусть, конечно, не лично к нему, а скорее — к Вахтангу, все же, все же…

Вахтанг, учитывая наш статус беженцев и оборванцев, приготовил какой-то горячий грог со специями, который теплыми волнами разливался по телу, достигая каждого мизинца. Ах, как же хорошо было оказаться в теплом местечке у Вахтанга. Я все больше понимала тех, кто пачками готов был отстегивать деньги, пусть даже за иллюзию полной защиты от жизни и ненавязчивый, домашний комфорт.

После дороги мы с Люсьен по очереди приняли горячий душ, щедро пользуясь расставленными по всей ванной комнате коробочками с кремами и бальзамами. Во всякой стороне жизни есть своя прелесть. Попроси меня кто-нибудь сравнить, где было лучше — на печке у тети Кати или в сверкающей ванной Вахтанга, я, пожалуй, попала бы в затруднительное положение. Или сказала бы так: нужно радоваться всему, что преподносит судьба, поменьше сравнивать, чего-то ждать от жизни — и тогда в запасе всегда будут оставаться силы, чтобы двигаться дальше.

В удивительной гостинице Вахтанга в зеркальном шкафчике рядом с ванной нашлось несколько легкомысленных полупрозрачных халатиков, а также — пеньюаров, которые так приятно было надеть на тело после свалявшегося мехового тулупа. Нет, хорошо все-таки жить на свете! Если дают тебе жить, а то ведь не дают, гады, устраивают охоту на людей. Полный беспредел, да и только.

Когда после душа я заглянула на кухню Вахтанга, он только покачал головой и выразительно поцокал языком, давая понять, как же повезло ему сегодня на гостей. Эх, Вахтанг, мне бы сейчас твои заботы!

— Послушай, Вахтанг, а ты знаком с Владимиром Кривиным — владельцем фирмы «Гном»? — спросила я улыбчивого грузина. Язык как-то не поворачивался сказать «был знаком», хотя я не сомневалась, что про Володьку можно говорить только в прошедшем времени. Пуля в голову — это приговор. Вот только в чем же настолько провинился великан?

— С Кривиным? Это который мужик-гора? Еще бы, — засмеялся Вахтанг. — Да он поросенка один может зараз съесть. Вот быка давать не пробовал. Видать, и быка бы съел.

— А у него были, то есть — есть враги?

— Запомни, девочка, — сказал Вахтанг, — когда человек зарабатывает деньги — у него всегда есть враги. Вот у нищих нет врагов. Вон, пьяница во дворе лежит — какой у него враг? Хочешь мерзнуть? Лежи себе, правильно я говорю? У меня есть враги. У Виталия есть враги. У Кривина тоже есть враги, так оно и должно быть.

— Кто? — Я присела за столом возле Вахтанга. Налила из кувшина стакан красного вина, давая понять, что мне хочется побыть в его обществе.

— Зачем тебе голову забивать, красавица? Твое дело — песни петь, танцы танцевать…

— Я расследую одно дело. Ведь моя профессия — частный детектив. Поэтому так много вопросов, — сообщила я Вахтангу запросто, чтобы не путал меня слишком уж сильно со своими проститутками.

— Царица небесная! — развел руками Вахтанг. — До чего дело дошло. Девчонки красивые бандюг ловят, вместо того чтобы с мужчинами спать…

— Ну, с мужчинами мы тоже спим, — засмеялась я невольно, глядя на удивленное лицо Вахтанга — аж усы на лице торчком встали. — А про брата Кривина что-нибудь известно?

— Да я слышал только, что он в Мурманске на железной дороге работает — очень большая фигура! Кривому хорошо с перевозками помогает туда-сюда. Но я его никогда не видел. Только слышал, что начальник большой. А нам-то что? Мы сами тут себе начальники…

— Значит, говоришь, в Мурманске? А в этот приезд он появлялся где-то?

— Ну ты больно много сразу знать хочешь. Тут у меня слишком большие люди, красавица, не бывают. Я хочу спокойно жить и умереть, отдавая последние наказы детям, внукам и даже правнукам — вот о чем все мои мысли. И чтобы у них после меня все было. А этот брат Кривого, он тут с разными министрами-жоподристами московскими крутится. Друзья его — то немцы, то японцы. Я и близко знать его не хочу…

— Тут я тебя, Вахтанг, понимаю. Но только все равно неясно: зачем же у крутого начальника брата убивать? Кому он дорогу перешел?

— Ты что такое говоришь, девочка? — непроизвольно всплеснул руками Вахтанг, разбрасывая во все стороны прилипшую к ладоням муку — он как раз лепил манты, хинкали или какие-то другие штуковины из теста.

— Только то, что сегодня видела своими глазами.

— Я-то думал, что на Виталия, на Ежа нашего, Кривой охотился. А оказалось, и его самого…

— Пиф-паф, ой-ей-ей! — Я ни к селу ни к городу вспомнила прилепившуюся считалку.

— Зря смеешься. Это же слезы, а не жизнь у нас настала, — огорченно заметил Вахтанг.

Я не стала рассказывать, насколько мне самой не так давно было не до смеха, — что зря портить настроение хорошему человеку? Пусть улыбается, дорогой товарищ, наш солнечный грузинский брат.

Зато попросила Вахтанга набрать номер Вовки — старинного моего милицейского друга. У нас с ним уговор: я не должна звонить домой, чтобы не возбуждать напрасную ревность его на редкость темпераментной супруги. А уж тем более по ночам. Но если случай срочный, я могу действовать через любого обладателя мужского голоса. Вовка хорошо знает о моем круглосуточном графике работы. И потом, помогая мне, он, помимо морального удовлетворения от общения, очень даже неплохо подрабатывает.

На этот раз я задала моему сонному другу две задачи: срочно узнать, что известно в органах о происшествии на даче Штыря, есть ли какая-то на сей счет информация. И второе — через свои каналы сделать запрос в Мурманск, чтобы узнать все, что возможно, о влиятельном брате Кривина. Дело осложнилось тем, что я точно не знала его имени — то ли Станислав, то ли Владислав, но оставалась надежда, что не все Кривины в Мурманске связаны с железными дорогами, а хотя бы через одного. Первое можно было узнать уже сегодня через оперативную службу.

Мой друг недовольно поворчал в трубку, пожаловался на жизнь, но пообещал сейчас же заняться моим вопросом, если супруга не вжарит сковородкой по голове, чтобы хоть таким образом «отключить» его от ночной работы.

Дожидаясь ответного Вовкиного звонка, я прошла в «аквариумную», где на ковре в скульптурных аллегорических позах скорби сидели Виталик и Люсьен. Каждый по отдельности, как видно, заранее прощался со своей жизнью: Люсьен ожидала смерти от руки Штыря, Виталик — от неведомого мистера Икс. Как же решить это запутанное уравнение с неизвестными? Ну уж не так, разумеется, покорно сложив лапки.

— Я все думаю, связано ли как-то убийство Кривина с приездом его брата? — спросила я печальное собрание, усаживаясь рядом на ковер.

— Конечно, связано, — откликнулась Люсьен, сразу сбросив оцепенение.

— А ты откуда знаешь?

— Никогда не видела его таким злым, как после их встречи. А почему — не знаю, честное слово.

— Честное пионерское, — первый раз слабо ухмыльнулся Виталик с тех пор, как в апартаменты ввалились два заснеженных пугала женского рода. А уж после того, как в одном из них он признал свою бывшую супругу, то и вовсе стал мрачнее тучи. Видно, Люсьен в свое время сильно помотала нервишки моему сладкому, который сидел сейчас с на редкость кислым лицом, словно уксуса хлебнул. Но искристое вино Вахтанга все же потихоньку делало свое дело, способствуя если не потеплению полусемейной обстановки, то хотя бы оттаиванию.

Сведения, которые достаточно оперативно сообщил по телефону Володя, несколько повернули направление моих мыслей и планов.

— Как это ничего особенного не произошло? Ты что, спятил? — даже закричала я в трубку.

— Мне продиктовали сводку. Там написано — пьяная семейная драка на бытовой почве, ничего особенного… Какая-то гражданка Тамара П. выпила лишнего, опрокинула елку — горячий мужик начал ее усмирять, пальнул вверх из своей берданки… Я заметил, что зимой в районах особенно много таких случаев. От скуки, что ли, дурью маются? — несколько обиделся мой осведомитель. — А зачем тебе-то вся это хрень понадобилась?

— Там сегодня было убийство. И вполне возможно — не одно.

— Откуда ты знаешь? — быстро спросил Володя.

— Сама видела. Своими глазами. И елку эту я долбанула, когда уходить пришлось.

— Так. И что ж будем делать? — В трубке повисла напряженная пауза. Бедняга, он, наверное, уже спать собрался, а тут я свалилась на его голову.

— Ты сможешь завтра утром проехать туда с ребятами и все прочесать как следует?

— Завтра? Ну да, смогу, — облегченно перевел дух Володя. Надоели ему, видать, ночные приключения — укатали Сивку крутые горки. — Не нужно быть спецом, чтобы заметить прошитые пулями стены.

— Постой, а есть сообщение о найденном поблизости голубом «жигуленке» с оружием?

— Нет. Я бы обратил внимание. Да ты просто сказки какие-то рассказываешь.

— Сказки… Ладно, спокойной ночи, малыши. Пусть Оле-Лукойе подарит тебе хороший сон. И не забудь завтра же узнать все про брата Кривина. В первой половине дня мне нужна информация.

Присев на стул возле телефонного аппарата, я еще раз обдумала услышанное. Значит, Люсьен была права — на место происшествия прибыли такие же бандиты в милицейских погонах, получили кругленькую сумму денег — и адью! Машину тоже, наверное, подобрали и теперь изучают отпечатки пальцев на оружии, чтобы меня же и вычислить. Или — нет, Тамара и так все могла про меня рассказать. А что она знает?

Только то, что я Дарья из газеты «Тарасовский вестник», да и визитка соответствующая лежит в кармане Володьки Кривина. Как бы не пострадала моя Дарья из-за этой истории. Нужно завтра ее отыскать. А сегодня?

Получается, что выбора у меня нет. Одно из двух: либо прятаться от Штыря, либо нападать, самой делать неожиданные шаги. Опыт подсказывает, что, если мы все тут — Виталик, я и Люсьен, — как кролики, забьемся в теплой комнате Вахтанга, хищники тут же нас вынюхают и сожрут. С легкостью схрумкают. Нет, такой номер легко не пройдет.

— Ты знаешь, как связаться со Штырем? Номер мобильного? Да, кстати, а как его настоящая фамилия? Ведь есть же у него человеческое имя, отчество…

— Есть… Шурупчиков Вениамин Русимович… Маму его звали — Шура Шурупчикова. Мои родители почему-то смеялись. А зачем он тебе?

— Хочу провести переговоры…

— Переговоры?

— Хотя бы узнать, жива ли Тамара. Вот кто мне нужен!

— Нужна? — как эхо, обалдело отозвалась Люсьен.

— А что ты удивляешься? Произведем обмен заложниками. Ты пойдешь к своему законному. Ну, не знаю, или к незаконному. Штырь отдаст мне Тамару, и вместе…

— И всех вместе убьет, — докончила Люсьен. — Ты что, не поняла, на что он способен?

— Я-то поняла…

— Я тоже поняла: после того, как он приказал стрелять, никогда в жизни к нему не вернусь. Пусть убивает. Все. Даже не думай об этом.

Виталик посмотрел на Люсьен с нескрываемым интересом. Видно, не все чувства к жене испепелились в его душе, что-то там такое на дне тлело, по глазам было видно, по нарочито резким словам и жестам. Кажется, дунь хорошенько — и былые страсти-мордасти вспыхнут в нем с новой силой. Уж не ты ли собираешься поработать ветром, Танечка? Не слишком ли много берешь на себя общественной нагрузки, помимо основной работы?

— Ты считаешь, мне больше делать нечего, как думать о твоих личных проблемах? — сказала я Люсьен жестко. — Извини, но не сейчас. Убиты люди. Нужно что-то делать, пока нас самих не перебили.

— А разве нельзя как-нибудь по-нормальному? Подключить милицию, засадить всех этих гадов до конца жизни? — Люсьен уже кричала во весь голос. Оказывается, есть у нее голосок — прорезается в моменты опасности. — Ну почему нельзя по-хорошему?

— А ты дашь показания в суде? — спросила я Люсьен напрямую. — В подробностях, обо всем, что видела сегодня и вообще о чем еще знаешь?

— Клянусь чем угодно. Дам. Больше молчать не буду, — и Люсьен оглянулась на Виталю, который только пожал плечами, давая понять, что эта история его не касается. Но лицо у Виталика при этом было уже не столь хмурым и непримиримым.

— А почему молчала, когда ту девицу в бассейне изнасиловали? Да и другого, я думаю, немало чего было…

— Боялась. И потом, я думала, что он любит меня. Что меня такое никогда не коснется, — прошептала Люсьен. — Я жила сама по себе. Иногда даже из комнаты не выходила, когда все там собирались…

— Сука. Блядь, — прокомментировал Виталий. Но без особой злости, совсем как-то буднично. Люсьен сделала вид, что не услышала.

— Но теперь у меня выхода нет. Мы еще по дороге когда шли… я для себя решила. К маме пойду жить. Или одна. Лучше пусть убивает, — поджала свои красиво очерченные губки Люсьен.

— Интересно, на какие шиши? — не удержался и встрял Виталя. — Ты ж с детства привыкла, чтобы мужики тебя из ложки кормили и одевали? Помнишь, какие ты скандалы устраивала из-за разных тряпок? Я сразу понял, что твой бандит барахлом тебя купил, чтобы трахать. Смотри-ка, какие камушки на пальцах сверкают!..

— Не превращайся в бабу, — строго сказала я Виталику, который не вовремя увлекся семейной сценой.

К чести Люсьен, она ничего не ответила бывшему мужу и изо всех сил сдерживалась, чтобы унизительно не разрыдаться. Молодец, Шехерезада, — держись, нечего перед ними в слезах захлебываться. Я и глазом моргнуть не успела, как Люсьен сорвала с пальца кольцо и швырнула его Виталику в лицо. Правда, в бывшего супруга колечко не попало, а, сделав дугу над его плечом, с одним бульком погрузилось в удивительный аквариум Вахтанга. Некоторое время я наблюдала, как кольцо с камешком, похожим на бриллиант, покрутилось в пузырьках воздуха, затем мягко упало на широкий, гладкий лист какой-то диковинной водоросли (было такое ощущение, что каждая травинка и отборный камушек в этом бассейне оцениваются в долларовом эквиваленте), начало скатываться вниз… Вдруг из пушистых водных кущ выставилась перламутровая голова какой-то рыбины, которая открыла пасть, заглотила кольцо и тут же ретировалась назад. Это было так неожиданно и забавно, что все мы невольно рассмеялись.

— Черт, надо сказать Вахтангу, чтобы не выбрасывал эту тварь сразу, когда она помрет, — проговорил Виталик сквозь смех. — Пусть поймает Золотую рыбку…

— А если не сдохнет?

— Ты попробуй еще сережки брось — может, она только драгоценностями питается? Не зря же так сияет…

— Ой, не к добру мы смеемся. Точно не к добру, — первой очнулась Люсьен. — Что делать-то будем?

— Выбор — не очень большой — у тебя есть. Насколько я поняла, ты хочешь посадить своего Штыря и тем самым окончательно избавиться от него, так? Но для этого его еще надо отловить и доказать вину по всем пунктам, чтоб передать дело в суд. Ты можешь сейчас пойти в милицию, сделать официальное заявление о случившемся и ждать, когда они сработают…

— Ждать своей смерти, — отозвалась Люсьен.

— Второй вариант — работать с нами, со мной. Провести независимое расследование и собрать нужные факты и доказательства, чтобы передать в суд уже готовенькое дело. Вероятно, что именно Штырь охотился на тебя, Виталик. Но пока только вероятно — и ничего не доказано. Полную безопасность я гарантировать никому не могу. Потому что у меня самой ее нет, ты сама видела. Скорее всего тебе придется вернуться на время к твоему… Шурупчикову, пока он не озверел окончательно, и попытаться кое-что узнать самостоятельно. Побыть нашим засланцем Штирлицем, подполковником Исаевым.

Я попыталась шуткой закончить свое обращение к Люсьен, давая понять, что действительно предоставляю ей полную свободу выбора. В конце концов, если не брать во внимание мои смутные подозрения за пиршественным столом о том, что Люсьен заранее знала про готовящееся покушение, то у меня нет никаких оснований держать под арестом заложницу, благодаря которой мне самой к тому же удалось скрыться от бандюг.

Но теперь я все же больше склонялась к мысли, что за столом у меня сработало подсознательное чувство опасности, которое утраивает обоняние, зрение и слух, возводит в степень преувеличения любые слова и жесты. Возможно, Люсьен просто сама испытывала точь-в-точь такие же недобрые предчувствия и сидела, сжавшись в нервный комок. Пока у меня против нее нет никаких конкретных обвинений. Наоборот, если бы она была соучастницей штыревских дел, то могла бы сто раз сбежать с печи, пока я там заснула, и не переться со мной на лыжах сквозь пургу…

Чтобы показать, что не собираюсь никак влиять на выбор Люсьен между целым отделением милиции (вот они перед глазами: машины с мигалками, собаки, оцепление, пятнистые тужурки) и частным детективом в сомнительном прозрачном халатике, я нарочно отвернулась и стала разглядывать аквариум с рыбками.

Знакомая перламутровая рыба величиной с ладонь медленно проплыла вдоль передней стенки, розовое брюхо ее было теперь подозрительно раздуто… Интересно, что она сейчас ощущает, имея в животе кусок золота с острым камнем? Плавные движения хвоста выражали само спокойствие, слегка выпученные глаза смотрели на водный мир с привычным равнодушием. Вот и учитель по карате, мой сенсей, говорил, что у рыб многому можно научиться: они только кажутся холодными и безмозглыми, а на самом деле — просто умеют держать за броней-чешуей все тайны своей жизни.

Похоже, выбор дался Люсьен не просто — она ведь твердо решила с этого дня ничего общего со Штырем не иметь, а тут надо снова возвращаться в его дом, в постель. Еще неизвестно, как он посмотрит на это возвращение. Не придушил бы сгоряча. Он ведь по фамилии хоть и Шурупчиков, да зато папка его был каким-то восточным Русимом. Нет уж, пока я не полезу дальше на его генеалогическое древо, обойдусь без подробных познаний. Или этот Штырь Русимович, наоборот, будет просить прощения у Люсьен, валяться в ногах? Ведь вон как вцепился в девчонку, много лет не выпускает, хотя мог бы уже сотню-другую красоток за это время разменять…

— Я с вами. Подыхать, так с музыкой, — наконец отозвалась Люсьен и вопросительно взглянула на Виталю. Тот отвернулся, не выдав своим красивым, холеным лицом никаких эмоций. Как рыба перламутровая: не поймешь, что делается там у него внутри, под одеждой. Хм, под одеждой у него… Нет, про это сейчас не будем.

— Ты должна делать вид, что не слышала команды открывать огонь. Запомни, ничего не было. Тебя схватили. Потом связали и куда-то увезли. Теперь возвращают. Ты меня ненавидишь, ничего не знаешь. Просто радуешься, что вернулась домой. Штыря нужно хотя бы немного утихомирить.

— А ты не боишься? — Люсьен смотрела на меня во все свои огромные глаза, и я почувствовала, что от ответа на этот простой вопрос зависит, как сама она будет себя вести дальше. Изобразить из себя бесстрашную черепашку-ниндзя перед кодлой мужиков с оружием? Сделать вид, что я — Кощей Бессмертный, знаю тайну вечной жизни и потому не боюсь быть убитой?

— Боюсь, конечно, — сказала я просто. — Но об этом нельзя думать, иначе ничего не получится. Страшнее всего, когда накрывают врасплох и пригвождают ночью к собственной постели, например…

— Примерчики у тебя, — передернулся Виталий. — Слушай, я уже и не рад, что в такое дело впутал тебя. Может, я сам как-нибудь разберусь?

— Нет уж, поздно. Штырь и его штырята все равно меня будут искать, как самого опасного свидетеля. Остальных — либо убили, в чем я все же сомневаюсь — зачем вешать на себя сразу столько мокрых дел? — либо так пригрозили, что они до конца своей жизни не пикнут про этот новогодний праздничек, — сказала я, невольно вспомнив, как красиво переливалась шарами и гирляндами елка во время званого обеда. — Теперь у меня иного пути нет…

— Ну дела… — удивился Виталик. — Я думал, ты так, проследишь за кем-нибудь потихоньку, справки наведешь всякие…

— Ты что-то, друг, путаешь. Про архив рассказываешь. Или про научную библиотеку. Работа частного детектива — совсем из другой оперы…

— Я уж вижу, — сказал Виталик. — Только не знал тогда, что ты этим занимаешься, что ты… такая…

Стоп. Никакой лирики. Хотя горячий грог по рецепту Вахтанга плюс вино и мягкие волны ковра так и уводили мысли совсем в ином направлении. Интересно, а сколько раз эта рыба с бриллиантами в брюхе молча наблюдала здесь любовные сцены? А сама она, золотая-перламутровая, с кем-нибудь трахается или проживает в своем царстве в гордом одиночестве, только подсматривает да завидует? Кажется, я начинала заводиться в ненужную сторону. Стоп. Сейчас предстоит важный момент.

То, что представлялось мне наиболее трудным, я бы даже сказала, невозможным — услышать в телефонной трубке хрипловатый голос Штыря, — оказалось делом нескольких минут. Люсьен набрала номер его мобильного, проныла в трубку, что ее мучитель хочет поговорить.

— Выкупи меня, прошу! Сделай что-нибудь. Я хочу домой, — прокричала Люсьен так убедительно, что я даже усомнилась — может, и вправду хочет в свой дворец с кровавыми дорожками? Виталик тоже смотрел на свою бывшую супругу с напряженным интересом.

— Ну как, похоже? — шепотом спросила у него Люсьен.

— Артистка, бля, — согласился Виталик.

— Тебе что надо, Даша? — тем временем спрашивал меня незнакомый голос Шурупчикова, по которому было ясно, что тот шутить не любит. — Пусть девка домой едет, а с тобой мы потом поговорим…

— Во-первых, я не Даша. И потом — я отпущу ее, если вы гарантируете мне личную безопасность и не будете больше преследовать.

— Это как же я тебе ее гарантирую, — усмехнулся в трубку Штырь. — Я что, господь бог, что ли? А вдруг ты под машину или под поезд попадешь? Или тебе с крыши на голову сосулька упадет? Ведь всяко бывает, точно?

— Бывает. В свою очередь, я обещаю обо всем молчать. Только Тамару отпустите. С которой мы вместе приехали.

— Томку? Она что, подружка твоя?

— Какая вам разница? Может, и подружка, — ответила я, вспоминая низенькую тетеньку с кривыми ногами, которую утром увидела впервые в жизни.

— Идет, — с легкостью согласился Штырь. — Специально мы с тобой больше встречаться не будем. Бабу верни — и будем квиты. Томка твоя ночью дома ночевать будет, она мне на хер не нужна… Только интересно узнать, что ты за штучка. Не Дарья, говоришь?

— Какие гарантии? — спросила я Штыря.

— Никаких. Живи — и вся гарантия. Я свое слово сказал, — начал злиться он на другом конце телефона. — Где баба моя?

Врет, естественно. Сам спит и видит, как меня сцапать, продумывает систему охотничьих ловушек и капканов. Сейчас ему и баба никакая не нужна. Никакая, кроме меня. Ну это мы еще посмотрим, на что ты, Шурупчиков, способен.

— В восемь утра она будет стоять на ступеньках гастронома «Вкус победы». На главном проспекте Тарасова. Магазин работает круглосуточно, оттуда ее и заберешь. Через час я тебе позвоню. И смотри — не устраивай больше под Новый год таких шабашей, а то Дед Мороз забодает, — разозлилась я почему-то и сморозила непонятно откуда взявшуюся в голове ерунду.

При чем здесь Дед Мороз? Почему забодает? По-моему, я всерьез нуждалась в хорошем отдыхе, пока дело не дошло до психиатра.

— Жопа он, Новый год, — дала я краткую характеристику Штырю после телефонного разговора. — Ты слышала? В восемь утра, на ступеньках «Вкуса победы»…

— Слышала, — обреченно вздохнула Люсьен. — Как скажешь.

Я нарочно назвала именно этот гастроном, расположенный у пешеходной зоны любимого проспекта, куда запрещен проезд автотранспорта. К магазину можно пройти только пешком, минут пять хода и с одной, и с другой улицы. Кроме того, ступеньки магазина хорошо просматриваются из соседнего дома, где живет моя лучшая подруга Светлана, которую придется сегодня раненько с утра потревожить. Любимое занятие Светы — назначать всем подряд мужикам свидания на ступеньках магазина «Вкус победы», а потом смотреть в окно из-за занавески — кто пришел, а кто нет, кто держит в руках цветы, а у кого штаны мятые, как гармошка… Лишь после наблюдений Светлана делала вывод, стоит ли ей выходить на свидание, опоздав на пять минут, или же лучше, глядя в окно, выпить еще чашечку кофе и не тратить зря времени на того, кто с нелепым видом топчется на ступеньках… Сегодня утром пришла моя очередь выглядывать своего суженого из забытой сказки. «Ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня?..»

И потом, в восемь утра у гастронома топчется полно народа — значит, меньше вероятность неожиданных эксцессов, больше свидетелей…

— Я еще выпить хочу, — заявила Люсьен. Она чувствовала себя, похоже, как смертник в ночь перед расстрелом, все желания которого должны исполняться. — Хочу напиться.

— Только так, чтобы утром дойти все-таки до гастронома, — разрешила я, и Виталик с готовностью исчез где-то в недрах огромной квартиры Вахтанга. На время растворился. Интересно, в безопасности ли мы здесь хотя бы на одну ночь?..

— Таня, можно тебя на минуточку! — поманил меня в коридор Виталик. — На пару слов… А может, не надо ее назад, к этому, отпускать? Ты же видишь, она не хочет…

— Тогда вместо того, чтобы заниматься твоим делом, мы втроем должны будем удариться в бега. Рвануть на пару лет куда-нибудь на Кипр. У тебя есть столько денег? Нет уж, я ни в чем не провинилась, чтобы всю жизнь от каких-то скотов прятаться. Извини, — отрезала я решительно. — Ты сам вчера затеял эту историю, теперь ее надо доводить до конца…

Вахтанг уже катил по коридору тележку, нагруженную всякими вкусностями: на первом этаже большие тарелки, внизу — маленькие салатницы, какие-то разноцветные аппетитные горки, щедро украшенные зеленью.

— Думаете, Вахтанг людей голодом морит? — весело приговаривал грузин. — Вахтанг даже тараканов голодом не морит. У него мухи летом и то все сытые и пьяные, вот в какое место ты попала, красавица.

— Здесь фигуру трудно уберечь, — кивнул Виталик.

«Жизнь бы сберечь — и то хорошо», — подумала я, слушая их болтовню.

То, что произошло дальше, очень сильно походило на сон. Я думаю, может, и вправду мне все это приснилось? Мы втроем выпили несколько бутылок горячительных напитков Вахтанга. Потом добавили еще, в античном духе развалившись на мягком ковре. Виталик смотрел на нас обеих с равным умилением — то на меня, то на Люсьен, а я все никак не могла по выражению его светлых рыбьих глаз понять, кто ему сейчас нравится больше. Точнее — кого он сейчас хочет.

Насчет себя я нисколько не сомневалась — особенно в тот момент, когда Виталик облизнул свои губы от терпкого грузинского вина, дегустацией которого мы занимались. Жалко, что сейчас мы не вдвоем — пожалуй, я на время все простила бы сладкому «изменнику». Честно говоря, я даже и не заметила, куда вдруг подевалась Люсьен — может, незаметно спать пошла в другую комнату или ушла к Вахтангу? Но ничего не скажешь, девушка исчезла по-английски, видимо, поняв по нашим откровенным переглядываниям, что нам хочется побыть наедине. Смотрите-ка, благородство вдруг проснулось в ней — наверное, решила по-своему, по-женски отблагодарить меня за спасенную жизнь, по-женски призабыв, кто с самого начала подверг эту самую жизнь смертельной опасности. Все же Штирлиц когда-то был прав — запоминается последнее, нужно уметь грамотно ставить точки.

— Пойдем? — шепнул Виталик, кивнув на стоящую в углу тахту.

— Пойдем, — так же тихо шепнула я.

Быстренько закруглившись с трапезой, мы разделись и забрались под одеяло. Я помнила, что Вахтанг разбудит в семь утра: Виталик сказал, что он может быть безупречным будильником. Значит, до завтрашнего трудного дня есть еще несколько часов — целая вечность, — и можно провести их с максимальным удовольствием… Постанывая от наслаждения, я то и дело чувствовала под своими пальцами упругое, крепкое тело Виталика, запутывалась в его горячих, жадных руках и ногах… Короткая пауза — и мы снова начинали кувыркаться до полного изнеможения. Казалось, наше наслаждение друг другом будет продолжаться бесконечно. Виталий, похоже, окончательно почувствовал себя Казановой, и я подумала, что вряд ли когда-нибудь видела его столь страстным и неукротимым… Это был какой-то один сплошной поток ощущений, в котором все определяло властное желание мужчины во что бы то ни стало подчинить себе женщину, пригвоздить к себе при помощи сильнейшего орудия, способного возжигать яркое пламя наслаждения…

Невозможно сказать, сколько времени продолжалась наша спонтанная встреча. Время от времени мы подкреплялись вином, укладывались вроде бы спать — и тут же вновь, от одного неосторожного прикосновения, все воспламенялось вновь. Такое ощущение, словно нам с Виталиком разрешили последний раз в жизни любить, и каждому страшно было потерять хотя бы одну минуту из дарованной ночи. Я поняла, что этот прощальный надрывный тон задавал именно он — мой фаталист. Никто из нас почти не сказал за все время ни единого слова, но все, что происходило сейчас в душе Виталика, я и так понимала, в прямом смысле — прочитывала кожей…

Ах, как же это было удивительно и сладко! Последнее, что помню я про эту ночь, — мой мысленный диалог с перламутровой рыбой, которая неподвижно застыла на дне ярко подсвеченного аквариума и, как мне показалось, с нескрываемым интересом смотрела в нашу сторону. Никогда, что ли, такого не видела? Вряд ли. Ты, дура бриллиантовая, всякого навидалась в номерах Вахтанга, нечего из себя невинность изображать… Сама, наверное, чуешь, что живешь последнюю ночь, завтра от заворота твоих рыбьих пузырей окочуришься, а вида все равно не подаешь… Правду говорил мой великий каратист… А я вот не выдержала, нарушила закон внутреннего равновесия. Нельзя иметь никаких личных отношений с клиентом, ведь я ж сама себе столько раз твердила — нельзя, нельзя, рано или поздно неизбежно наступает расплата. Уж лучше раньше…

— Слушай, а жалко все же Люську. Совсем она запуталась. Я даже подумал, что надо бы с ней… как-то. Ты, в случае чего, ничего? — сказал в тишине Виталик, поглаживая меня по плечу.

Ну вот, оказывается, и ждать долго не пришлось. Как ни путано изложил Виталик свою тайную мысль, а чересчур даже ясно, что он имел в виду. Существуют вещи, к которым при всем желании привыкнуть невозможно — и прежде всего к неосознанной жестокости мужиков, которые способны, еще не отдышавшись после страстных объятий, начать рассказывать, какие блинчики вкусные жарит его супруга по воскресеньям или что-нибудь еще в том же роде. Как говорит Светка — в каких-то вещах они инопланетяне, существа с других планет. Но почему вот только всякий раз наступает момент, когда об этом напрочь забываешь?

— Ничего, — сказала я спокойно, а про себя подумала: получила, Танечка, по заслугам, и теперь уж у нас с тобой, дорогой клиент, точно — никогда и ничего, даже если ты совсем умирать будешь от желания.

Глава 7 Очень странный Дед Мороз

Утром, слегка бледные после перепоя, но полные новых сил и решимости, мы втроем покинули Вахтанг-холл и сразу же, выйдя из подворотни, разошлись в разные стороны. Люсьен с видом жертвы, отданной на заклание, медленно побрела к ступенькам магазина «Вкус победы», я дворами стала пробираться к дому Светы, чтобы оттуда пронаблюдать, как пройдет встреча. Виталик отправился домой проведать отца, после чего мы договорились встретиться с ним и обсудить дальнейшие действия. Многозначительно переглянувшись, при этом подумав каждый о своем, мы растворились в ослепительном молоке зимнего утра, в его бодрящей снежной свежести.

От заспанной растрепанной Светки, которая, открыв дверь, сразу же вновь завалилась в постель, я позвонила Володьке — он оказался уже на службе и вовсю занимался моими, то есть нашими делами, но пока ничего нового сказать не мог. Сварив себе кофе и удивляясь тому, что Светлана может спокойно спать в такое утро, когда меня буквально колотит от тревоги, я устроилась возле окна вести наблюдение. Странно, но Люсьен на ступеньках магазина «Вкус победы» все еще не было. Ясно, что ноги не идут, — но ведь не настолько же, чтобы прийти позже меня? Так-так… Наручные электронные часики Светки, валяющиеся на кухонном столе, пропищали восемь часов. Даже от этого мышиного звука в абсолютной тишине я невольно вздрогнула. Вот два каких-то крупных мужика уверенными шагами подошли к магазину, но вовнутрь заходить не стали. Похоже, посыльные от Штыря. Сам он вряд ли придет, опасаясь засады. Остановились на крыльце и озираются по сторонам, мешают озабоченным покупателям входить в гастроном и выходить из него. Вот один отправился в магазин, а второй выжидательно замер возле мусорной урны, внимательно оглядываясь по сторонам. Черт возьми, где же Люсьен? Неужто она затеяла какую-то самодеятельность? А ведь я так понадеялась на ее помощь в «бункере» у Штыря, целый час вчера рассказывала, что и как она должна попытаться разузнать! И Люсьен кивала с умным видом, даже какие-то советы подавала. Неужели в последний момент испугалась?

Второй «штырек» вышел из магазина, молча пожал плечами, и теперь они снова стояли на ступеньках вдвоем, разглядывая спешащих по проспекту прохожих. Знала бы бабулька, которая что-то выговаривает «сынку», который задел ее палку, что тот сейчас может запросто засадить ей пулю между глаз, — побежала бы, наверное, со своей хлебной авоськой не оглядываясь.

Ничего себе: пятнадцать минут девятого, а Люсьен все еще нет. В волнении я хлебнула со дна чашки кофейной гущи и зажала ладонью рот, словно мой кашель можно было услышать на улице. Минуты тянулись слишком медленно. Так бывает, если смотришь на струйку песка, перетекающую из сосуда в песочных часах.

Ау, Люсьен, твой закидон сильно осложнит мою жизнь. И не только мою!

Мужчины все еще топтались на крыльце магазина, курили. Интересно, наблюдает ли за этой сценой Штырь? Или ждет, когда «его бабу» привезут куда-то в условленное место?

Двадцать пять минут девятого. Резко развернувшись, мужики пошли в том же направлении, откуда только что появились. Теперь ясно, что Люсьен испугалась — в этом не оставалось никаких сомнений. Как я даже не предположила, что такое может случиться? А все потому, что вчера чересчур расслабилась, потеряла бдительность. Попранные в постели неписаные законы частного детектива начинают мстить за себя, показывать зло язык.

Одна радость, что хоть двух бандюг разглядела в мельчайших подробностях и любого без труда узнаю при личной встрече. Двадцатипятикратная морская подзорная труба, в которую Светлана выглядывала своего потенциального мужа, помогла разглядеть даже шрам над бровью у одного мордоворота и все детали более приятной на вид внешности другого. Но все остальное было довольно неутешительно и мрачно.

Я бросилась к телефону звонить домой к Витале — благо номер его домашнего телефона прочно сидел в мозгах еще со времен нашего сладкого романа. Вдруг они с Люсьен о чем-то договорились, когда я уже отключилась под гипнотическим взглядом рыбы? Или у него есть какое-то свое объяснение поступку Люсьен?

Никто подозрительно долго не подходил к телефону. Странно, обычно Павел Андреевич с утра на ногах.

— Алло. Мне Виталия.

— Я… — раздался странный, какой-то даже страшный, безжизненный голос Виталика. — Где ты? Приезжай срочно.

— Да ты в своем уме? — изумилась я его приказу. — Ты еще не знаешь ничего. Тут такие дела…

— Отца убили. Он мертв, — сказал Виталий, и в телефоне послышались короткие гудки — бросил трубку. А я села за кухонный стол, обхватив руками голову. Вот попала в заваруху, теперь непонятно, как выпутываться. Ну кому мог понадобиться добрейший человек Павел Андреевич?

— Ты что? Тоже башку ломит? — спросила возникшая в дверях Светка, сонно потягиваясь. — Мне кофе-то хоть оставила? Да что с тобой?

— Кто-то жизнь ломит, в смысле — ломает. И прямо под Новый год.

— Слушай, а ты где отмечать будешь? Приходи сюда, а? Заодно посмотришь на моего нового дорогого — у тебя же глаз — алмаз. Там один товарищ с прошлого раза про тебя заспрашивался.

— Постараюсь, Светик. Спасибо за кофе. Я тебе еще позвоню, — сказала я подружке, торопливо одеваясь. В гардеробе Вахтанга нашлась для меня чья-то старенькая дубленка и затрапезный берет. Эх, пропала моя белая снегурочья шубка, оставленная на вешалке дачи-дворца Штыря! Приходится довольствоваться чьими-то обносками. Но это к лучшему. Скорее всего вчера в темноте, а потом в пылу борьбы бандиты не слишком запомнили мою внешность и находятся в полной растерянности, абсолютно не зная, как и где меня искать.

— Ты чего так вырядилась? Опять, что ли, следишь за кем-то? Может, лучше мою куртку наденешь? — предложила Света, увидев, как неуклюже пытаюсь я обуться в чужом, тяжелом балахоне. Я с благодарностью сменила его на Светкину спортивную куртку.

— Ты должна мне помочь. Учти, это очень важно. Начиная с девяти утра будешь звонить по телефону вот этой девушке. — Я протянула Свете визитку с координатами «Вестника Тарасова» и ни в чем не повинной Дарьи. — Звони не переставая, пока не застанешь ее. Если не будет на месте — всеми правдами и неправдами найди ее домашний телефон и сумей убедить, чтобы она хоть на день куда-нибудь скрылась. Скажи, что от этого зависит ее жизнь — я потом все объясню. Поняла?

— А что, правда жизнь зависит? — удивленно смотрела Света на визитную карточку, словно на ней были начертаны тайные знаки судьбы.

— Сейчас конкретно и лично — от тебя. Сумей ее предупредить и убедить. А у меня сейчас срочное дело. Созвонимся…

Мчась в такси к дому Виталика, я проклинала Саньку-рекламиста самыми нехорошими словами за то, что напечатал на визитке несколько настоящих фамилий — выпендрился, понимаешь ли… Впутал ни в чем не повинного рекламного агента в охоту, которая на глазах становилась все более жестокой. «Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет…» Поверить невозможно, что на сей раз стреляли в Павла Андреевича, бывшего учителя истории, образцово-показательного пенсионера и просто доброго человека. Сердце сжалось при воспоминании, как тот в последний раз совал мне в руки детский подарок. Только что, всего лишь позавчера…

Увы, страшная новость оказалась правдой. Виталий собрался идти в милицию давать показания и ждал только моего приезда. От подробностей убийства Павла Андреевича, тело которого сейчас находилось в морге, у меня даже защемило сердце. В старика стреляли ночью в подъезде, когда тот возвращался домой в костюме Деда Мороза — ходил в таком виде в соседний дом поздравлять детей из какой-то многодетной семьи. Пуля попала в самое сердце, и смерть наступила сразу. Из соседей на шум из своих квартир никто не вышел. Лишь рано утром девочка, выйдя гулять с дико заскулившей на площадке собакой, увидела мертвого Деда Мороза с окровавленной бородой, после чего вызвали милицию и началась привычная процедура опознания…

— А меня не смогли найти. Не знали, где я, — сказал Виталик, пряча глаза.

Я примерно догадывалась, о чем он сейчас подумал. В то время, когда ночью Виталя был наверху блаженства, его отец лежал в подъезде мертвый, с простреленным сердцем. Какие тут найдешь слова для утешения? Про то, что наша жизнь — это сплошное параллельное кино и в каждой точке происходят свои ужасы и мелодрамы, зачастую никак не пересекаясь сюжетами, — говорить не хотелось. Тем более для меня эта тема закрыта навсегда, не стоит лишний раз трепать нервишки.

— Зря я тебя послушался. Получается, что спрятался, а вместо меня убили отца. Я у Вахтанга сидел, а в него попали, — с ненавистью к себе прошептал Виталий. — Никогда себе этого не прощу. До конца дней.

— Погоди, здесь что-то не то. Как это вас могли перепутать? Из-за костюма? Маловероятно. Вполне возможно, что убийца ждал именно Деда Мороза, то есть Павла Андреевича, и ты здесь ни при чем, — попыталась я хоть чем-то успокоить Виталика, на которого страшно было смотреть. Я даже не стала ему пока говорить про бегство Люсьен, чтобы до конца не убивать парня. А сама подумала: ну правда, как можно ошибиться, если в подъезде, как и позавчера, было светло?

— Они нарочно. Раз меня найти не могут — решили показать, что ни перед чем не остановятся. Разве ты не поняла: они вызвали меня на открытый бой? А я сидел, вино пил… — горячился Виталик.

— Кто они? Ты их знаешь? — спросила я Виталика в упор.

— Нет. Не знаю, — ошалело развел он руками, осознавая, что по-прежнему понятия не имеет, с кем нужно вступать в этот самый открытый бой. С воздухом, что ли?

— То-то и оно. Лично я не уверена, что это дело рук Штыря. Хотя от него всего можно ожидать. Только зачем ему новое убийство в центре Тарасова?

Неужто из-за Люсьен? Что-то не похоже на страшную месть из-за похищенной любимой, особенно после приказа стрелять по машине. Здесь явно дела более серьезные. Но какие?

Виталик решил не слушать больше ничьих советов. Пошел в милицию давать показания и выяснять самолично подробности ночного убийства. Что ж, это его право. Мое дело — попытаться все же прекратить зимнюю охоту. Тем более что и сама я оказалась под прицелом.

Я решила пока подождать Виталика здесь, не метаться попусту по городу. Нужно сделать необходимые звонки, поразмышлять над убийством бедного, доброго Деда Мороза. Рискованно, конечно, но не больше, чем все остальное. Пока в дом, оцепленный милицией, бандиты соваться не должны.

Возле входной двери в квартиру Ежковых что-то хлопотливо фотографировала и вымеряла следственная бригада. Они утверждают, что всю ночь в подъезде горел свет. Странно, как тогда наемник мог перепутать Виталика со стариком? Почему-то версия опосредованной мести Виталику через убийство отца тоже представлялась мне чересчур фантастической, а как раз в ней-то ни менты, ни соседи не сомневались. На лестничной площадке громко обсуждалось, сколько родственников и знакомых погибает в наше время ненароком из-за горе-бизнесменов, на которых включены счетчики… Слушая разговоры сквозь приоткрытую дверь и невнятные показания перепуганных соседей, я подумала из чувства протеста: а что, если попробовать вывернуть эту версию задом наперед и представить, что стреляли именно в Павла Андреевича? Тогда и вся предыдущая история может увидеться несколько в ином свете. Может, в машине преступники тоже целились в Ежкова-старшего? И тогда, на даче. Почему Виталик решил, что вся эта заваруха связана исключительно с его конкретными делами? Предположение про охоту на Павла Андреевича, конечно, выглядит абсурдно, это ясно. Но если его хотя бы опровергнуть, можно приблизиться к разгадке.

Тяжело вздохнув от предстоящего морального испытания, я толкнула дверь в комнату-кабинет Павла Андреевича, где стояли на полках его книги, а в углу виднелся знакомый картонный ящик с детскими подарками, на стуле аккуратно висел старенький, но безукоризненно отглаженный пиджак. Вещи словно бы ждали возвращения хозяина и были уверены, что тот вот-вот вернется. В идеальном порядке, как это нередко бывает у отставных военных или педантичных учителей, на большом старинном письменном столе были расставлены приборы для ручек и карандашей, маленькая аптечка, в которой всегда был под рукой валидол и нитроглицерин, баночка для скрепок, визитница. Присев за стол Павла Андреевича, я начала просматривать визитки в коллекции бывшего учителя. Какой-то деятель из Министерства образования, незнакомые фамилии и названия фирм, много визиток сотрудников банков и коммерческих магазинов. Непонятно, откуда у пенсионера столько знакомых среди толстосумов? Коллекционировал он их, что ли, эти визитные карточки, как и я? Дойдя почти до конца красивого блокнота в кожаном переплете, с той лишь разницей, что каждая пластиковая страница имела специальные окошки для визитных карточек, я обалдело замерла, не веря своим глазам.

«Кривин Владимир Алексеевич, президент торговой фирмы „Гном“» — золотыми буквами было написано на черном картонном прямоугольнике.

«Томилин Анатолий Сергеевич, коммерческий директор торговой фирмы „Гном“» — значилось на соседней визитке.

Вот это да! Эти-то друзья откуда здесь взялись? Разбор бумаг на столе Павла Андреевича Ежкова объяснил мне, по крайней мере, его пристальный интерес к жизни сильных мира сего. Папка для бумаг, подписанная аккуратным учительским почерком старомодным словом «Прошения», содержала целую стопку заготовленных к отправке писем от детского фонда «Открытое сердце» ко всем подряд организациям с просьбой о деньгах, которые в одном случае обзывались «спонсорской помощью», в другом — «материальной поддержкой» или «меценатством». Насколько я поняла, Павел Андреевич проделывал сизифов труд, беспрерывно писал и рассылал свои прошения во все присутственные дома города Тарасова и напрашивался на личные визиты к директорам, после которых он нередко лишь получал для своей коллекции новую визитную карточку. Почти ко всем письмам были приколоты ответные резолюции с вежливыми, безликими отказами, но, видно, Павел Андреевич не терял надежды на то, что его «Открытое сердце» может достучаться в закрытые. Кое-где в руки попадались приколотые к письмам бумажки с напоминаниями самому себе типа: «Позвонить в марте. Ожидается рекламная кампания» или «Прийти снова через месяц».

В ящике стола в аккуратном порядке лежали папки с документами детского фонда «Открытого сердца» — устав, какие-то договора, план работы, газетные вырезки с заголовками типа «К детям — с открытым сердцем», «Открытое сердце — значит веселый праздник»… Отдельная папка представляла собой целое собрание сочинений протоколов собраний детского фонда «Открытое сердце», написанных чьим-то круглым пионерским почерком в лучших советских традициях. Все здесь было по правилам: присутствовали, голосовали, постановили… Спрашивается, кому это надо? А вот мне и понадобились протокольчики-то. Можно прочитать — и за полчаса составить полную картину трехгодичной деятельности детского фонда «Открытое сердце». Если будет необходимость. Впрочем, интересного на первый взгляд в протоколах не было: финансовые грошовые дела, организация концертов ко Дню защиты детей, распределение рейдов по многочисленным семьям… Вот чем, оказывается, занимался советский историк в отставке — продвигал в жизнь теорию малых дел, придуманную сто лет назад народовольцами и позже осмеянную большевиками. Устав от обилия рассыпанных по протоколам пионерско-пенсионерских начинаний, я на полпути оставила изучение этого собрания сочинений «Открытого сердца», решив заглянуть лишь в самый последний лист. И прямо-таки обалдела, опять увидев на странице ту же знакомую фамилию — Владимир Кривин, при чтении которой во рту появлялся железный привкус крови. Как он здесь-то оказался? Протокол собрания, датированный 18 октября этого года, содержал краткие сведения о перевыборном собрании детского фонда «Открытое сердце», структура которого подразумевала трех руководителей-сопредседателей и остальных добровольных членов. Первым и постоянным председателем фонда оставался главный его закоперщик, о чем можно было судить по первым протоколам, — Павел Андреевич Ежков, вторым был неизвестный мне Матвей Егорович Бебеко, третьим — слишком хорошо и печально известный Владимир Алексеевич Кривин. Что за чертовщина? Почему Виталик вчера ничего не сказал о том, что отца с Кривиным связывали какие-то дела? Вот это новости — а я-то думала только про подарки, конфетки-бараночки…

Теперь я с особым нетерпением ждала возвращения Виталия домой. Скорее всего зря он возомнил себя живой мишенью. Кто-то неведомый метил и стрелял прямо в «Открытое сердце» — сначала раз, потом еще раз. Не может быть, чтобы два этих убийства были лишь совпадением. Нет-нет, что-то здесь не так, особенно накануне Нового года… Прежде всего надо проверить расчетный счет «Открытого сердца» в банке. Отыскать Матвея Егоровича Бебеко, бухгалтера и того, кто вел протоколы. Что еще?..

Наконец-то вернулся Виталик, на которого я смогла наброситься с расспросами.

— Даже вспоминать об этом не хочется, — сказал Виталик, безжизненно махнув рукой, когда я стала спрашивать его о фонде «Открытое сердце» и об участии в нем Володьки Кривина. — Ты не о том сейчас думаешь, это сплошные пустяки.

— С самого начала. Все в подробностях, — прицепилась я к Виталику, рассказ которого оказался не слишком длинным.

Четыре года назад Павел Андреевич вышел на пенсию и начал страшно переживать по поводу своей невостребованности и ненужности обществу. Виталик думал, что отец вовсе не переживет такого удара и отправится на тот свет вслед за матерью, которая за год до этого не перенесла операции. Идею фонда подкинул Павлу Андреевичу сам Виталик после жалобы старинного друга отца, клубного работника с сорокалетним стажем Матвея Егоровича Бебеко, на невозможность «пробить стену», даже когда хочешь сделать доброе дело. Виталик тогда и подсказал, что в наше время любые дела — и добрые, и недобрые — лучше делать официально, имея юридический адрес, расчетный счет и бумаги с фирменными знаками. Он же самолично помог старикам, видя, как оживился отец при одной только мысли заняться новым делом, состряпать устав, заплатить деньги за регистрацию и расчетный счет, перевел в новый фонд немного денег. Виталик так и думал — будет подкидывать старичкам скромные суммы, чтобы те отводили душу с пользой для общего дела, тем более Матвей Егорович славился в городе как незаменимый организатор детских утренников и всевозможных клубных праздников. Если нет денег — можно подбрасывать сладкой натурой… Но Виталик явно недооценил организаторские способности отца, который решил поставить дело на широкую ноту, разработал план работы на год и отдельно на каждый месяц, а также параллельный план по сбору средств для намеченных мероприятий. Начались даже конфликты из-за того, что Павел Андреевич беспрерывно ходил выпрашивать деньги к людям, которых Виталик считал своими врагами, и часто ставил сына в нелепое положение. Но убедить отца хоть в чем-либо, этого упрямого и убежденного в своих идеях учителя с тридцатилетним стажем, было практически невозможно. Он считал, что дела, которыми теперь занимается, и вообще детские проблемы должны быть вне любых торгово-денежных и личных отношений. «Я действую не как отец Виталия Ежкова, а как представитель детей — а это большая разница, — говорил Павел Андреевич после очередного дурацкого случая. — И этого мне никто, даже родной сын, запретить не сможет».

Но окончательно переполнилась чаша терпения Виталия, когда фонду «Открытое сердце» удалось найти спонсора в виде конкурирующей фирмы «Гном». Причем «Гномы» сами вышли на стариков, перечислив сумму, необходимую для проведения Масленицы со всеми блинами, сувенирами и лошадьми с колокольчиками. Так совпало, что в «Гноме» работал бывший ученик Павла Андреевича — Толя Томилин, который сумел убедить своего начальника оказать помощь «Открытому сердцу», причем не один раз. Этот же Толя подсказал Павлу Андреевичу «ход конем» — ввести начальника в руководство или попечительский совет фонда, что и было сделано в октябре, к ярости Виталика, который отказался после этого совсем иметь отношения с «Открытым сердцем». «Это мои связи, — твердил свое Павел Андреевич. — Почему я должен от них отказываться? А не хочешь помогать — ничего, мы теперь и сами справимся»… На этом отец и сын разошлись с миром, к теме фонда никогда больше не возвращались и начали автономно заниматься каждый своим делом, пока не случилась эта декабрьская непонятная охота…

— Какая жалость, что ничего этого я не знала позавчера, — сказала я, выслушав рассказ Виталика и собирая с собой на проработку в большую сумку все папки, имеющие отношение к детскому фонду «Открытое сердце».

— Ты думаешь, эти убийства связаны? — спросил Виталик. — Но — почему?

— Мне нужно срочно встретится с Матвеем Егоровичем и с Анатолием Томилиным…

— Не получится. Матвей Егорович в ноябре скончался от инфаркта, разве я не сказал?

— Ничего себе. Получается, все «Открытое сердце» осталось без своей верхушки. И что же, теперь закроется? — удивилась я невольно.

— Да кто знает? Может, закроется — на счету-то все равно сейчас ни копейки. Может, еще какого-нибудь активиста выберут. Там теперь человек двадцать всяких старичков крутятся. Вдруг кто найдется из желающих? Мне как-то ни к чему. Слушай, Таня, а что мне теперь делать? Голова кругом идет, — снова забыл про свой бойцовский пыл Виталик.

— Звони в похоронное бюро, тебе есть сейчас чем заняться, — напомнила я Виталику горькую правду. — Только постарайся меньше выходить из дома сам, на всякий случай действуй через кого-либо другого, будь на телефоне…

— И не говори… Меня ведь два дня дома не было. Может, звонил кто — сообщения оставил на автоответчике?.. — вспомнил Виталик.

«…Ну ты, сучий Дед Мороз, — послышался вдруг в трубке незнакомый голос. — Ты подарки нам принес? Предупреждаю последний раз — если не откажешься, пеняй на себя. Советую быть посговорчивей… Пи-пи-пи…»

«Пи-пи-пи…» — продолжал отвратительно пищать автоответчик, пока мы, застыв у телефона, смотрели с Виталиком друг на друга широко раскрытыми глазами.

Глава 8 На скорости три обморока в час

Я уже было собралась убегать на срочные поиски ученика Павла Андреевича, некоего «гнома» Толика Томилина, как в приоткрытую дверь в квартиру Ежковых зашла пожилая женщина в стареньком зимнем пальто с куцым воротничком и заплаканными глазами — само Несчастье, его живая аллегория.

— Это правда? — первое и единственное, что спросила она у Виталика. А после того как Виталий кивнул, женщина тяжело опустилась на стул и надолго замолчала. Пока она неотрывно глядела в пол, мы с Виталиком недоуменно переглянулись и обменялись выразительными жестами. Судя по беспомощно разведенным рукам моего друга, он тоже понятия не имел, кто она такая. Впрочем, теперь, когда несколько дней дверь в квартиру Ежковых будет открыта для всех, кто хочет выразить соболезнование, незнакомых старичков и старушек будет появляться много. Ничего удивительного — Павел Андреевич был человеком общительным, умел притягивать к себе людей… Я уже собралась было потихоньку выползти за дверь, как женщина подала голос…

— Его убили. Такого человека. Такого человека, — прошептала она горестно.

— Извините. Вы наша соседка? Я многих не знаю, — попытался уточнить Виталий.

— Нет, мы с Павлом Андреевичем были знакомы благодаря сходству убеждений. Я из фонда «Открытое сердце». Извините, что не представилась, — Марья Сергеевна Федотова… Павел Андреевич был самым… вы только ничего не подумайте… самым близким для меня человеком. Ради бога, простите, что я тут расселась. Ноги подкосились. Видите, плакать и то не могу. Тут мне как сказали эти женщины возле подъезда, когда я квартиру искала, так я и вообще…

— Значит, вы к нам в первый раз? — задал дурацкий вопрос Виталик. Но это понятно — он сам сейчас после всего случившегося чувствует себя совершенно потерянно.

— Первый. Обычно Павел Андреевич сам ко мне заходил. Иногда. Я живу недалеко, возле клуба — вот он и заглядывал чайку попить, обсудить текущие дела фонда в спокойной обстановке. Только вы не подумайте ничего, — испуганно прижала к груди руки Марья Сергеевна. — Ничего такого не было, истинное слово. Это я его любила, а он-то ко мне строгий был, недоступный…

«Вот смешные старики, — подумала я невольно. — Сидит и оправдывается перед нами, что кого-то любит, и боится, как бы никому в голову даже мысль об интимных отношениях не пришла. Другое поколение. Она даже и не ведает, насколько проще за несколько десятков лет стало у людей отношение к сексу. Я бы только порадовалась за нее и Павла Андреевича, если бы… Ведь где-то я читала, что и в семьдесят, и в восемьдесят лет люди вовсю предаются этим радостям…»

— У меня в мыслях никогда не было приходить, я бы не посмела. А тут дело неожиданное, срочное, а у Павла Андреевича телефон не отвечает, вроде как поломанный. Ну, думаю, тогда поеду — хоть раз посмотрю, как он живет…

— Посмотрите, — рассеянно сказал Виталик, думая о чем-то своем.

Но гостья восприняла его слова совершенно серьезно и принялась на цыпочках обходить квартиру, подробно разглядывая каждую вещь в комнате Павла Андреевича. Интересно, сколько раз проделывала она это в своих мыслях и мечтах? Марья Сергеевна по-прежнему не плакала, только лицо у нее было неестественно бледным, а у меня аж прямо слезы навернулись на глаза. Впрочем, кое-что в ее словах особенно привлекло внимание.

— Так что же сегодня случилось? Какое такое дело, что вы сюда приехали? — спросила я женщину.

— А, теперь это не имеет никакого значения. Ровным счетом никакого, — махнула она рукой. — Без него ничего больше не имеет значения…

— А все-таки…

— Один наш деятель позвонил. Противный такой мужичок, мы его Мухомором между собой зовем… Говорит, нужно собрать собрание, всех обзвонить. Я звоню Павлу Андреевичу, а того нет. Дай-ка, думаю, тогда зайду по делу, посмотрю, как он живет тут… Мы ведь ждем, к Новому году из-за границы целый вагон подарков должен прийти, Пашенька, то бишь Павел Андреевич, говорил, что немцы нам шлют гуманитарную помощь, узнали как-то про наш фонд. Радовался, как ребенок, — и вот…

Я хотела было продолжить расспросы, но вдруг Марья Сергеевна глотнула несколько раз воздух открытым ртом и начала медленно падать к нашим ногам. Обморок. Так бывает с внешне сдержанными людьми, которые держатся до последнего, а потом вдруг хлоп — и падают как подкошенные. Для таких случаев я всегда держу в сумке нашатырный спирт, нитроглицерин и еще кое-какие средства для быстрого возврата человека к жизни, если это еще возможно. Слава богу, Марья Сергеевна очнулась довольно быстро, как только мы с Виталиком, действуя как заправская бригада «Скорой помощи», сунули ей под нос ватку с нашатырным спиртом и перенесли на диван. Я знаю еще одно средство в таких случаях, которое помогает безотказно: с силой надавливать по очереди на кончик каждого из пальцев рук, чтобы привести в чувство нервные окончания, которые передадут сигнал к пробуждению всему телу. Не до крови, конечно, тыкать, но чтобы было ощутимо. Увы, Марья Сергеевна, хоть и открыла глаза, но отвечать на мои вопросы все равно не могла — лишь слабо шевелила посиневшими губами.

Оставив бедную женщину на попечение Виталика и пообещав вскоре вернуться, я отправилась по маршруту, который недавно уже проделала, — в фирму «Гном». Предварительный звонок помог мне убедиться в том, что Анатолий Сергеевич Томилин был на рабочем месте, причем, судя по голосу, в неплохом настроении. Второй звонок я сделала Светлане, и полученная от нее информация позволила сбросить с плеч уж если и не всю гору, то хотя бы небольшую насыпь. Моя «однофамилица» Дарья позавчера уехала в отпуск встречать Новый год в Сочи, а стало быть, хотя бы сейчас находилась вне досягаемости головорезов. Плавает теперь где-нибудь в бассейне с подогретой морской водой и любуется бескрайними морскими далями. Хотела бы я сейчас оказаться на ее месте. Ну почему я не Даша, а Таня Иванова, которая совершенно запуталась в непонятном деле и неожиданно попала в историю с чередой откровенных, жестоких убийств?

Зайдя в фирму «Гном» и привычно открыв амбарную дверь так называемой «приемной», я была поражена, увидев за секретарским столом… Тамару. Все было точь-в-точь, как вчера: знакомые сапоги-ботфорты, натянутые выше колен, короткая, какого-то школьного вида юбка в клеточку, жесткая завивка на голове… Такое ощущение, что кровавый кошмар на даче у Штыря мне просто приснился, привиделся в дурном сне… А вот теперь мы проснулись, открыли глазки, вышли на работу, ждем Нового года. Увидев меня, Тамара дернулась, как будто сквозь нее пропустили ток, но тут же справилась с собой, отвела глаза в сторону. Понятно, ее отпустили с условием, что она никому ни под каким видом не расскажет теперь, что случилось на даче Штыря. Никому и никогда. По всей видимости, такой была плата за оставленную ей жизнь. Володя ведь сообщил мне утром, что дача Штыря оказалась совершенно пустой. Разбитые стекла и пули в стенках подтверждали, что недавно здесь произошла разборка, но не более того… Никаких следов, все чисто. В комнате гуляет ветер из разбитого окошка, в углу стоит наряженная елка, присыпанная настоящим снегом. Сказка, да и только.

— Вы к кому? — спросила Тамара, отводя в сторону глаза. Ей явно не хотелось встречаться со мной взглядом. Что за нелепая ситуация? Подойти, что ли, тряхануть ее за грудки, сказать: «Ну ты, подошва старая, хватит тут юродствовать. Мужика на твоих глазах пристрелили, а ты дурочку из себя строишь?» Или пока не надо? Посмотрим, чем закончится комедия, которую во времена античного театра всегда показывали после трагедии.

— Я — к Владимиру Кривину. Можно к нему пройти? Мне назначено на сегодня, — сказала я как ни в чем не бывало.

— Ох… нет. Его пока нет…

— Вы говорите — пока? Может быть, я тогда подожду? Он очень мне нужен по делу, — сказала я ледяным голосом, видя, как елозит под моим напором и дрожит Тамара.

— А вы кто?.. Нет, он пока уехал… Далеко…

— Видимо, Владимир Кривин находится в очень, очень дальней командировке, откуда запросто не вернешься. Тогда мне нужен его заместитель — Анатолий Сергеевич Томилин. Я из милиции. Расследую дело о двух только что случившихся убийствах. А вы собирайтесь — пройдемте со мной. Учтите, вам все же придется давать показания… Пока я беседую с шефом, придется подождать вот так… — с этими словами я неожиданно для Тамары достала из своей сумки-самооборонки наручники и ловко надела одно кольцо на руку Тамары, а второе зацепила за батарею, щелкнув замком.

Пусть посидит на цепи, как собака в будке, подумает о прошлой жизни, вспомнит хозяина.

— Но как? Какое право? За что? — притворно заерепенилась Тамара, но, убедившись, что теперь уж эта тетенька никуда не денется в мое отсутствие, я больше не слушала ее, а двинулась в знакомый кабинет. Нехорошо, Тома, врать старым и малым, за это наказывают.

Анатолий Томилин сидел на том же самом месте, что недавно занимал Володька. Даже знакомая пустая фляга из-под пива виднелась в углу. Ну надо же, кусок пластмассы здравствует в тех же формах, а человека уже нет на свете. Точнее — он есть, но пребывает уже в иных формах. А этим, в «Гноме», хоть бы хны, как будто так и надо. Я почувствовала, что при виде улыбки второго руководителя «Гнома» меня начинает охватывать злость, прямо-таки остренькие иголочки закололи по всему позвоночнику. Самое главное — не сорваться, сдержать себя.

— Тебе что? — фамильярно спросил Анатолий. — Не видишь, что ли, я занят? Никого не принимаю.

Тамара за стенкой подозрительно молчала. Я уже была готова к тому, что она начнет орать во весь амбар: «Режуть! Убивають!» Но женщина оказалась понятливей, чем я думала. Наверное, мой прыжок через окно и захват заложницы (уж не знаю, видела ли она эту сцену в подробностях или только слышала из-за стола) произвели на нее сильное впечатление и убедили, что сигать так могут только девушки из милиции. Но это хорошо, что пока Тамара молчала, давая возможность пристально разглядеть ученика Павла Андреевича.

Препротивная у него была рожа, у этого Толика Томилина. Маленький, вертлявый, он был похож на человекообразную обезьяну. Великан Володька произвел на меня более благоприятное впечатление, несмотря на свои первобытные манеры. А этот монстр был похож на какую-то помесь гнома (если взять во внимание рост и название фирмы) со злым троллем. Торчащие над маленькой головкой с редкими волосами большущие уши, узкие губы, беспокойно бегающие бесцветные глазки. Бр-р-р… Не человек, а летучая мышь какая-то, разве что только в брючках и пиджаке. Интересно, а что эта мышь делает по ночам, какие свои делишки обстряпывает?

Решительно все с первого взгляда было мне противно в господине конфетном директоре Томилине, что-то почудилось в этом человеке скользкое и подозрительное. Неужто даже с такой особью еще и женщины спят? Невозможно представить, чтобы он дружил с Павлом Андреевичем, был симпатичен ему и хоть чем-то интересен. Ничего понять невозможно… Я стояла перед Анатолием Томилиным молча, потому что не решила, как лучше построить диалог, чтобы заставить его честно ответить на ряд вопросов…

— Томка, кто это сюда пришел? Немая, что ли? — крикнул Томилин неприятным, каким-то скрипучим голосом. — Что ей надо?

«Интересно, что та скажет, — подумала я, скосив глаза на знакомые пустые коробки в шкафу. — Нужно хоть немного потрепать нервы…»

— Это из газеты какой-то… Газетчица, насчет рекламы, — послышался голос Тамары. Я услышала, что та пытается свободной рукой набрать номер телефона. Интересно, для кого у нее появилось вдруг срочное сообщение? Ясно, что надо торопиться, некогда больше комедию тут разыгрывать.

— Тебя что, звали, что ли? Давай катись отсюда! — небрежно махнул рукой в мою сторону Томилин.

И тут я взбесилась. Честное слово, и впрямь почувствовала себя оскорбленным рекламным агентом, которому директор, образно говоря, плюнул в душу. Какое хамство, какое неуважение все-таки встречается в нашей рекламной работе! А мы ведь тоже трудимся в поте лица, с утра до ночи ноги сбиваем в поисках рекламодателей, вам же двигаем торговлю, свиньи! И такое отношение! А вдруг и правда на моем месте сейчас была бы какая-нибудь юная особа, которая после встречи с этим орангутангом побежала бы по зимней улице в слезах? И это перед самым Новым годом, накануне праздника.

Томилин и понять ничего не успел, как я в два прыжка очутилась у него за спиной, резким движением опрокинула назад плешивую головенку, с хрустом вывернула руку. «Хам, убийца», — так и клокотало у меня внутри.

Серенькие, как само воплощение житейской тоски, глаза господина Томилина закатились от боли и страха. Никаких комедий и сюсюканий. Только допрос. А если понадобится — с применением болевых приемов.

— А-а-а… пусти. Ты чо? — прохрипел в моих руках хозяин «Гнома», оставшийся директором в единственном числе. Рано обрадовался, гад! Прежде времени чужое место обсиживаешь. Интересно, по каким это деревням ты вчера в продмаги ездил? Уж не в Пупырловку ли с Нечаевкой, чтобы подготовиться к встрече Володьки на высшем уровне? Сейчас все сам расскажет как миленький. Я несколько ослабила хватку, чтобы Томилин мог говорить…

— А-атпусти, — снова попросил он, но уже более жалостливым тоном.

— Только после того, как все скажешь…

— Что, сейчас многие так рекламу добывают? Новая мода пошла? — спросил он сквозь зубы, и я даже усмехнулась от такого предположения. А что, в таком способе есть свои преимущества! Несколько приемов карате, газовый пистолет к уху или финку к печени — и дави на свои педали, пой соловьем… «В настоящий момент мы проводим широкомасштабную рекламную кампанию и одновременно ищем спонсора…» — И ножичек по миллиметру вперед двигаешь, чтобы внимательнее слушали. Да, забавную фигуру я представляю сейчас в глазах Анатолия Сергеевича Томилина — новая генерация рекламного рэкета.

— Ладно, сделаю что надо. Только отпусти. Больно же, — попытался вывернуться из моих рук Томилин, но с этим человеком я почему-то была особенно неумолима, словно вершитель правосудия.

— Отпущу, когда ответишь по порядку на все вопросы. Вопрос первый: в какой деревне ты вчера был в командировке?

— В деревне? — удивился Томилин. И правда, обычно ревнивые жены задают такие вопросы: с кем был, где был? Но вряд ли обезьяна имеет какую-нибудь жену, даже ревнивую стерву. — Я много мест объехал. Был в Горшкове, в Негорюевке, потом сразу проехал в Красновку к одному пасечнику знакомому. У меня мед дома закончился… И мяса к празднику надо было хорошего взять.

— А в Нечаевке?

— Так это же совсем в другой стороне, на левом берегу! Зачем мне туда надо? Слушай, отпусти, я сейчас милицию вызову. Тамара, набирай ноль-два, здесь бандитка какая-то! — закричал Томилин, но я рукой обхватила ему горло сзади и на время перекрыла кислород.

— Милицию уже без тебя вызвали. Видишь, я уже здесь? — сказала я тихо, но убедительно. — Второй вопрос: зачем тебе понадобилось вводить в детский фонд «Открытое сердце» Кривина? Какая преследовалась цель?

— Да никакой! Отпусти руки, я нормально говорить буду, — возмутился Анатолий, и я увидела, что он действительно готов говорить. Понял наконец-то, что идет процедура несколько необычного, прямо скажем, садистского, но все-таки допроса. Но как прикажете по-другому действовать с негодяями? Целовать их в маковку? От одной этой мысли меня слегка передернуло, и я с готовностью убрала от Томилина свои руки.

— Никакой цели я не преследовал, — опять недовольно повторил Анатолий. — Хотел помочь одному человеку, вот и все…

— Вы имеете в виду Павла Андреевича Ежкова? Вашего бывшего учителя истории? — спросила я быстро.

— А вы откуда знаете? — поежился Томилин, разминая свои затекшие плечи. — Ну да, Павла Андреевича. Что тут криминального?

— Только то, что Павел Андреевич этой ночью был убит. Есть предположение, что это связано с деятельностью фонда «Открытое сердце». И в тот же день, немного раньше, был убит, буквально расстрелян в упор ваш компаньон — Владимир Кривин. Такие вот… совсем некриминальные дела, — сказала я, глядя в водянистые, неприятно бегающие глаза Томилина.

Показалось, что после моих слов они стали совсем белыми. Анатолий Сергеевич весь вдруг сморщился, словно от резкой боли — как будто бы его с силой кто-то ударил сверху, — обхватил голову обеими руками и застыл с этим диким выражением на лице. Неужто он ничего об этом не знал? Или так ловко притворяется? Прошла минута, потом еще одна, а Анатолий Сергеевич Томилин так и сидел неподвижно, зажмурившись, со страдальческой гримасой на лице. Я слегка толкнула его в плечо, но он никак не реагировал. Черт возьми, тоже что-то вроде обморока, не иначе. Не забыла ли я в квартире Ежковых нашатырный спирт? Пузырек нашелся в сумке-выручалочке, и я быстро поднесла его к лицу Анатолия.

— Не надо, — отмахнулся он. — Все в порядке. Но как же… Павел Андреевич? Как на такого человека могла подняться рука? Вы ничего не напутали? Может, все-таки… ну, инфаркт, инсульт, мгновенная смерть?

— Выстрел в подъезде. Как в Галину Старовойтову, — уточнила я непонятливому Томилину, на глазах которого (я ничего не путаю!) теперь тускло заблестели слезы. — Разница лишь в том, что та была депутатом, а Павел Андреевич — просто пенсионером. Кому он мог понадобиться? Вы существенно поможете следствию, если расскажете все, что вам известно, в подробностях.

Анатолий Сергеевич кивнул и начал говорить. Павел Андреевич действительно учил его когда-то истории и был самым любимым учителем в школе. В то время Толик Томилин мечтал заняться археологией, штудировал исторические монографии и справочники, вовсю готовился к поступлению на истфак. Но завалил сочинение и в университет не прошел по конкурсу. А потом — армия, женитьба, попытки самостоятельно зарабатывать на жизнь, развод, алименты, торговля, коммерция… Томилин вспомнил про Павла Андреевича, когда получил письмо из детского фонда «Открытое сердце», подписанное рукой учителя. Ностальгические воспоминания о школьной жизни, дерзких неосуществленных мечтах особенно навеяла закорючка росписи Павла Андреевича, в точности такая же, как возле давних пятерок в дневнике. Они встретились и по-настоящему обрадовались друг другу. Толик был удивлен, увидев своего любимого учителя в отличной форме: бодрым, по-прежнему деятельным и переполненным идеями. Володьку Кривина ничего не стоило уговорить отстегнуть от фирмы пару раз денег на благотворительность для фонда, уверив того, что это необходимо в целях рекламы и торговой политики. Но чтобы еще больше заарканить генерального директора, однажды учитель и ученик придумали идею включить Кривина в попечительский совет и совет председателей «Открытого сердца», что и было сделано в октябре. Кривин дал согласие, так как во всем доверял стратегическому уму компаньона, и больше про детский фонд в фирме «Гном» никто не вспоминал. Процедура принятия Кривина в какие-то там председатели или попечители прошла чисто формально, была сделана на бумаге, но после этого Анатолий Сергеевич уже не считал нужным обсуждать каждую переводимую в фонд мелкую сумму.

Вот, собственно, и все, что рассказал мне Анатолий Сергеевич.

— И большие были суммы? — поинтересовалась я невольно.

— Да что вы! Честно говоря — пустячные. То артистов полусамодеятельных оплатить. То автобус заказать. А иногда и просто несколько ящиков конфет или печенья привезти — и то радость, — печально вздохнул Томилин.

А я теперь удивлялась: и отчего с первого взгляда он показался мне таким Квазимодой? Нормальный мужик, даже приятный. Волосы светлые, уши — как у мальчишки-подростка, даже веснушки кое-где на носу проглядывают. Вот что значит потерять над собой контроль, утратить равновесие. Видно же, что человек на самом деле испытывал удовлетворение, пытаясь помочь своему бывшему учителю. Что это я на него вдруг так наехала?

— Так кому мог помешать Павел Андреевич? — спросила я Томилина уже примирительным тоном. — Что вы на этот счет думаете?

— Даже не представляю. Не представляю, невозможно представить, — повторил он несколько раз в полном отчаянии.

— Ладно, но как быть с Кривиным? Тут-то наверняка есть какие-то зацепки, которые вам известны? Конкуренты фирмы, всякие денежные дела. Кому «Гном» перешел дорогу?

— Понятия не имею. Ничего такого особенного… Занимаемся своим делом — в основном с оптовиками контачим. В селах есть постоянные точки, там карамель хорошо идет, всякая дешевая халва. Гораздо выгоднее этим заниматься, чем шоколадками — впрочем, как приспособишься… Фирма «Сказка» одно время наезжала и еще одна — «Сладкая тайна», но после того, как Вовка нашел «крышу» надежную, все сразу отлипли. Ведь тут какое дело? Фабрик, где продукция производится и договориться можно по дешевке, — наперечет, а продавцов пруд пруди, невольно приходится друг друга локтями толкать… Но ведь не убивать, в самом деле? Глупость какая-то… Чушь, — пробормотал Анатолий Сергеевич, несостоявшийся историк или, возможно, археолог. Эх, поднажать бы тебе, Толик Томилин, тогда после школы на успеваемость, глядишь, копался бы теперь в древних захоронениях, а не в этой кровавой истории!

— А кто ваша «крыша»? Штырь?

— Ну да, это все знали. Я, правда, никогда его не видел…

— А брата Кривина видели? Вы с ним знакомы?

— Позавчера… или нет, дня три назад первый раз познакомились, а так только по телефону раньше общались. Помогал с транспортировками по своим связям, особенно из ближнего зарубежья. Сейчас ведь так просто такие дела не провернешь. А Станислав Алексеевич мог обо всем, что надо, запросто договориться. Не бескорыстно, разумеется. Но в нашем деле надо уметь делиться, это я с первого дня понял. Мы с Кривиным ведь тоже случайно познакомились, и вообще мы разные люди. Но зато однажды четко договорились — чего, кому и сколько, а больше друг к другу и не лезли. Я кручусь, он водку пьет — никаких проблем. Зато когда его брат вагончик-другой с Украины поможет пригнать без грабительских пошлин — и некоторое время за фирму можно не беспокоиться. А мне только этого и надо, чтоб жить никто не мешал, — вздохнул Анатолий и вдруг добавил: — Мы ведь с Павлом Андреевичем одну работу начали вместе. Ну, про начало века, время первой революции, он мне помогал очень…

Ну и ну! А тут у нас в конце века свое кровавое воскресенье приключилось. Или, если быть точнее, понедельник — день тяжелый. Никак наше время не дает отвлечься на историю прошлого — так и выстреливает в лицо настоящим, тоже почему-то кровавого цвета.

— О чем вы говорили со Станиславом Кривиным? — продолжала допытываться я у Томилина. — Постарайтесь вспомнить как можно подробнее весь разговор, не пропустить ни слова.

Анатолий постарался: обмен рукопожатиями, притворное восклицание: «Именно таким я вас и представлял», от которого полыхнули огнем уши — Станислав Кривин явно представлял иную внешность своего телефонного компаньона. Затем немного коньяка с мороза… Было видно, что Станислав Алексеевич относился к своему младшему брату, Володьке, снисходительно, как к дурачку. Он то и дело подчеркивал, что помогает исключительно из чувства родственного долга, семейной морали и т. д. и т. п. Станислав вообще казался спокойным, разумным барином по сравнению с братом, которого пустым прожигателем жизни называл и беспрерывно над ним подшучивал. Станислав Алексеевич буквально захохотал, когда увидел, в каком убогом сарае ютится фирма «Гном», и прочитал целую лекцию о взаимосвязи внешнего имиджа и процветания фирмы. Говорил о том, что настоящая фирма должна иметь и хорошую «морду», и приличную секретаршу, а не кривоногую страхолюдину… По-хорошему, следует в разумных пределах заниматься также благотворительностью, чтобы в определенных кругах постепенно обретать солидный вес, набирать очки…

— В этом месте Владимир припомнил про «Открытое сердце» и похвалился, что практически сам возглавляет этот фонд, — продолжал Анатолий. — И Станислав Алексеевич, на удивление, обрадовался, начал нас хвалить, расспросил про все подробности, касающиеся фонда, бумаги полез изучать. Мне даже что-то такое показалось… Странно как-то…

— Что странно?

— Ну, он сразу таким серьезным сделался, стал с братом говорить подчеркнуто уважительно. А потом Владимир и сам удивлялся очень. Говорит, не знал, что этот детский сад может быть на самом деле нужен… Он ведь брату своему как богу доверял. Знал, что во многом благодаря ему держится. Да, еще Станислав нас за бандитов ругал, обозвал брата вандалом или вандаммом — не помню точно… Сказал, что нужно иметь дело с цивилизованными людьми, а это — позавчерашний день, надо от этого уходить…

— Так, может, Штырь и не простил, когда Володька ему про отставку сказал или намекнул? Решил устроить показательную расправу? — спросила я и тут же сама себя урезонила: — Да нет, вряд ли он стал бы из-за себя так рисковать. Ведь Штырь по природе своей — наемник, холуй, хоть и вооруженный…

— Я пока не арестован? — вдруг спросил Анатолий Сергеевич.

— Нет. А что? — растерялась я от такого вопроса.

— Поеду к Павлу Андреевичу, это мой долг. Наверняка чем-нибудь помочь нужно. А у меня все же «Газель» вон во дворе стоит пустая. Все равно я все сказал, что знал, — пояснил Анатолий Сергеевич и начал быстро одеваться.

В шапке, которая прикрыла уши и блестящим черным мехом оттенила бледное, в легких крапинках веснушек лицо Томилина, он и вовсе показался мне симпатягой, взросленьким студентом. Интересно все-таки, как резко меняется впечатление от внешности человека в зависимости от отношения к нему — этот феномен частному детективу Тане Ивановой следует изучить поглубже, чтоб не попадать впросак и больше ни за что ни про что не ломать людям шеи. Хотя, похоже, Анатолий Сергеевич находился под таким глубоким впечатлением от известия про смерть учителя, что вовсе забыл про свои личные обиды, смотрел на меня вполне спокойно и даже доброжелательно.

— Вы сможете найти… тех скотов? — спросил он только, запахивая не слишком модное пальто с каракулевым воротником. Я сразу поняла, кого он имеет в виду, и ответила:

— С вашей помощью.

— Я готов! — сказал Анатолий Сергеевич по-пионерски, словно и впрямь никак не хотел окончательно расставаться со своим школьным детством…

Тело Тамары в соседней каморке безжизненно лежало на столе. Что с ней такое? Тоже обморок? Почти механически я полезла за пузырьком с нашатырем, но не успела его открыть, как Тамара взвилась, как Прометей, прикованный цепями…

— Скорее отпустите меня. Они сейчас приедут. Вот-вот будут здесь! Отвяжите — они ж меня первую прикончат, им все равно! — закричала она страшным голосом.

— Кто приедет? Говори скорее.

— Эти… Ты знаешь сама — кто. Они сказали, что не тронут, если я помогу найти тебя. Куда вы уходите? Я позвонила, а потом подумала, что они меня первой убью-ю-ют, в упор расстреляют…

В одно мгновение я отцепила Тамару от батареи.

— Быстро. Кто хочет жить — за мной, — и бросилась в коридор. — Есть еще какой-нибудь выход, кроме входной двери?

Я металась по коридору, толкаясь в закрытые двери, как попавший в ловушку зверь.

— Вот там, в кладовке, дверь во внутренний двор, — подсказал Анатолий. — И машина есть «Газель». Только я сам водить не умею.

— Открывайте пока. Я сейчас догоню, — приказала я быстро.

— Да ты что? Они же уже сейчас! — завизжала Тамара по-бабьи.

— Дура, — только и сказала я тетке, которая сама заварила кашу и, похоже, вообще не ведала, что творится. — Беги, дура!

Еще минута — и я уже слышу в телефонной трубке голос Володи, который сейчас мне кажется самым приятным и родным на свете.

— Срочно пришли своих, группу захвата к фирме «Гном», постарайтесь кого-нибудь взять под любым предлогом — после разберемся! — сказала я ему и быстро назвала адрес. — Только — скорее, а то не успеете…

Но не успевала, кажется, я сама. Или могла не успеть. Прыжком дикой пантеры я пронеслась к раскрытой двери склада и оттуда — через другую дверь, на зимний двор, где за рулем «Газели» уже сидела Тамара. С тем же разбойничьим, хищным выражением на лице, с каким вела недавно «жигуленок» навстречу Володькиной гибели. Вот только на одной руке Тамары теперь болтался металлический браслет весьма сомнительной красоты.

— Скорее! Сюда! — закричала Тамара, и я прыгнула с разбегу в крытый синим дерматином кузов «Газели», где уже сидел Анатолий Сергеевич. Машина взревела — и тронулась с места.

— А я вот не умею. Шофер возит, — смущенно пояснил еще раз явно рожденный быть все же интеллигентом-историком, а не коммерсантом Анатолий Томилин.

Я молча кивнула и следила из-за шнуровки, не видно ли погони.

— А что вы там делали? — поинтересовался Анатолий Сергеевич, ничем больше не напоминая того хама, с которым я поначалу столкнулась в фирме «Гном».

— Да так, — ответила неопределенно. — Нельзя же все время только убегать.

Глава 9 Тайна цифры «три»

Мчась на «Газели» по зимнему городу, я повторяла про себя: повезло, нам сегодня просто крупно повезло. Глупая клушка Тамара меня подставила. Чудо, что она испугалась в последний момент, вспомнив бойню на даче у Штыря. Просто в очередной раз повезло. Но ведь это значит, что охота за мной, как за наиболее опасным свидетелем, продолжается?

Доехав до следующего квартала, я постучала Тамаре в железную стенку, давая знать, чтобы та остановилась, и быстро перебралась в кабину. Мы мчались к дому Ежковых. Почему-то сохранялась уверенность, что в этой раскрытой настежь квартире, заполненной, наверное, соседями, милиционерами — вполне возможно, уже и журналистами, — мы будем пока что находиться в большей безопасности, чем в самом затаенном углу. Хотя бы временно, пока отыскиваются способы, как завинтить обнаглевшего вконец Шурупчикова.

— Ну, что там было дальше? — спросила я у Тамары сразу, как только села рядом с ней в кабину «Газели». Если в кузове машины пахло ванилью и чем-то приторно сладким, то здесь — только бензином и опасностью.

— А ты кто такая, девка? — спросила, в свою очередь, Тамара, не отрывая рук от руля. — Правда, что ли, из легавых?

Почему-то мне не очень хотелось откровенничать с этой теткой, которую я называла про себя исключительно «глупая баба». С какой стати я буду раскрывать перед ней карты, если не знаю, что ей придет в голову в следующий момент? Климакс, матушка, — это не шутки. Но как быстро, однако, прекратила эта бойкая тетенька борьбу за человека или хотя бы за память о человеке, который, судя по всему, был ей дорог! Как все оказалось буднично, просто и… страшно… Наверное, в моем кивке и молчании сквозило нескрываемое осуждение, потому что Тамара вдруг заговорила сама:

— А мне ведь Володька братом был. Правда, двоюродным, но все равно. Они сказали, если что, то сына моего найдут. Коленька в армии сейчас, плавает по морям-океанам, ни о чем не знает… Жалко Володьку-то, конечно. Да Колю жальче. Он уже весной вернуться должен.

Слушая одним ухом Тамару, я тем временем напряженно следила в зеркальце, нет ли за нами или вокруг чего-нибудь подозрительного. Но Тамара, видимо, приняла мою полуотвернутую позу за полное презрение.

— А что? Штырь сказал, что у него только к Володьке один вопрос был. Он так и выразился: «Вопросик был», словно и правда о чем-то спросить хотел. А нас всех — там еще какие-то девки от страха колотились и парень, который о разбитые игрушки порезался, — отпустил с условием, чтобы онемели и помогли тебя разыскать. Эти-то тебя первый раз видели, а мне досталось. Думала — застрелят. Не верили, что я о тебе ни черта не знаю, только что встретила. А потом выпустили. Говорят, сиди на работе, карауль, дай знать, если появится… А теперь — все! Порешат. Только бы Колю предупредить, чтоб домой не ехал, устроился где-нибудь подальше от проклятого Тарасова, — зашмыгала носом Тамара.

— Если что — скажи, что я тебя тоже в заложники взяла. Привычка у меня такая. Чуть что — сразу человека за шиворот тащу, — сказала я разгоревавшейся мамаше.

— Они думали, что мы с Володькой блядуем, не знали, что брат, а мне просто жалко мужика было. Ведь он и парню моему помогал, и меня кормил, хоть и беспутный был вконец. Господи, как мы теперь без него будем?

— Что с телом сделали? — спросила я по-деловому.

— Не знаю. Увезли куда-то. Закопали без свидетелей. Разве теперь найдешь? Был человек — и нету. Хорошо, если весной кто-нибудь на останки наткнется. Знаешь ведь, сколько вот так горемык без вести пропадает? — заплакала Тамара, не смахивая слез со щек, так что на ее наштукатуренном лице постепенно пробились две заметные дорожки.

— Здесь другой случай, — сказала я сухо. — Мы знаем бандитов и имеем шанс доказать их вину. Для этого нужно побольше мужества, а не просто ныть и изображать из себя слепую.

— Ты так говоришь, потому что молодая совсем, жизни не знаешь. Детей у тебя тоже нет, так ведь? Где тебе меня понять, — осерчала Тамара. — Как будто я совсем уж последняя сволочь. А ты бы на моем месте не испугалась? Что б стала делать?

— А я и была на твоем месте. Сидела на соседнем стуле, — напомнила я Тамаре, что в данном конкретном случае ее риторический вопрос был явно неуместен. — Что ты знаешь про Станислава Кривина? Вы знакомы? Ведь ты наверняка присутствовала при встрече. Говори все, что знаешь.

Наша разогнавшаяся «Газель» иногда сильно громыхала на поворотах, но сейчас я вся обратилась в слух, стараясь не пропустить ни слова.

Тамара действительно там была, фактически прислуживала в сауне, где отмечалась встреча братьев. Но ведь она с ними не парилась! Лишь иногда заходила в предбанник, приносила то еще пива, то подносы с креветками, привела к мужикам трех «банных» девиц.

— Почему трех? — спросила я, сразу же вспоминая сладостный тройной секс в «аквариумной».

— Да потому что мужиков было трое, — удивилась моей непонятливости Тамара. — А сколько же еще надо?

— Погоди, а кто третий? Ты его знаешь? — У меня почему-то одна коленка от волнения сделалась горячей. Однажды по этой коленке мне звезданул ножкой старинного стула один сильно непокладистый джентльмен, и с тех пор эта часть тела сделалась сверхчувствительной — реагировала на перемены погоды, даже на смену чувств, предупреждала об опасности и тепло тлела в моменты наиболее острых сексуальных наслаждений.

— Не больно-то хорошо. Его Михаил Михайловичем зовут. А фамилия такая — махонькая, совсем с ничего. Володька его Мих-Михом называл. А я еще удивлялась: сам мужик здоровый, они вообще в сауне были как три медведя, а фамилия у того — махонькая, меньше ноготка…

— Ну какая? Вспоминай давай, — мне буквально с кулаками хотелось наброситься на Тамару. Как можно забывать такие важные вещи? Понятно, конечно, что тетенька память не тренирует, так как не работает частным детективом, но фамилию гостя все-таки могла бы запомнить.

— Да нет, никак не вспомню. Вот думаю только: должность у него солидная, а фамилия какая-то несерьезная…

— Хоть должность-то какая? Неужто тоже не запомнила?

— Но я ведь снаружи только была, — несколько смутилась Тамара. — Откуда знать? Только обратила внимание, что сам он из себя большой, должность солидная, а фамилия неподходящая. Станислав с ним нормально так разговаривал, хотя мало кого вообще за людей считает, а брата своего просто в упор мог не замечать. Он, бывало, в Тарасов приезжал и даже не всегда заходил к Володьке, где-то среди великих ошивался. А тут надо ж тебе — и сауна, и разговоры…

— О чем говорили-то? Ну хоть одно слово помнишь, пока подносы таскала?

— Помню, — обиделась Тамара и смешно поджала губы. — Я еще подумала: тут девки перед ними заголяются, а они все о каких-то детях толкуют, о подарках… А Станислав даже про открытое сердце Володьки несколько раз говорил — я своими ушами слышала, даже диву далась. Вообще-то он брата толстоебом называл, а тот добродушным был, не обижался… У него и правда сердце-то было открытым…

Так-так. Из-за горизонта, как новое нежданное светило, неумолимо выплывало новое лицо. Михаил Михайлович, Мих-Мих, — сам большой, фамилия махонькая, должность серьезная. Попробуй найди, Танюша, человека по таким приметам. А найти его нужно, просто необходимо — это я отчетливо понимала. Все, что имело отношение к «Открытому сердцу», невольно вызывало теперь повышенный интерес. С какой это стати «барину» Станиславу понадобилась скромная контора Павла Андреевича? Что это вдруг все решили стать благотворителями, Дедами Морозами с подарками, на радость ребятишкам? Очень странно было бы представить, что, нежа свои жирные тела в пару сауны, пожирая креветок и сношаясь с юными проститутками, мужики всерьез могли обсуждать тему, как облегчить жизнь несчастных сироток. Весьма сомнительно. А точнее — невозможно. «Тепло, Танечка, все теплее и даже горячее, — подсказала мне коленка… — Теперь ты на верном пути». Хорошо бы побеседовать на этот счет еще с магическими костями, да некогда. Стоп, машина, приехали.

Первый мой порыв, когда наша странная троица поднялась по лестнице, — броситься к телефону. Володя, без тебя я в нынешнем деле — как без рук, получается. Сколько раз удавалось обходиться без своего верного стража-милиционера, но в нынешней предновогодней заварухе все старые друзья вдруг понадобились — и ты, и Света… Всем приходится крутиться со мной в общем вихре.

— Танюха, а ты как про нападение на «Гном» узнала? Колись! — прокричал в трубку Володя еще до того, как я успела задать какой-нибудь вопрос. — Ладно, не буду тебя зря томить. Взяли их, всех троих. Прямо с поличным, когда двери на складах начали выламывать. И все трое вооружены, так что бандитское ограбление им обеспечено…

— Отлично, — вздохнула я с облегчением. — Их как, уже допросили?

— Да ты больно быстро хочешь, — засмеялся мой товарищ, довольный тем, что неожиданно отличился в этом деле. Вполне возможно, схлопочет даже премию.

Я всегда обращала внимание, что у многих милиционеров честолюбие развито не меньше, чем у актеров кино, только они прячут его за словами «чувство долга», «…и на первый взгляд как будто не видна…» и прочими в том же духе. Мой Володя был как раз из таких, честолюбивых, и это больше всего прочего прибавляло ему неистощимой энергии, выдумки, постоянно поддерживало в состоянии повышенной боевой готовности.

— Их как раз сейчас допрашивают. А нехилое получилось дельце! — радовался вслух мой дружок. — С меня причитается.

— Да нет, это с меня причитается. Только позже. Слушай, а у одного из них нет случайно заметного шрама над бровью? Ты их сам-то видел? — вспомнила я вдруг случайно о своем наблюдении за крыльцом «Вкуса победы» из окна.

Действительно случайно вспомнила. Просто, слушая бодрый Володькин голос, подумала о том, что одно очень непродолжительное время считала своего однокурсника чуть ли не женихом и только потом уж просто другом, после чего он мне назло заделался женатым другом… Но ведь было же время, когда Вовка топтался возле дверей кинотеатра, под светлым фонарем, а я смотрела на него из темноты и думала: стоит ли появляться рядом в круге света? Что важнее: честность, надежность или глупая, необъяснимая страсть? И прочие детские мысли прокручивались тогда в моей голове, пока я подробно изучала из темноты каждую черточку на лице верного поклонника… Это уже теперь, перешагнув, так сказать, четверть века, или «четвертак», я ни за что не буду давать даже надежды на близкие отношения мужику, если не испытываю к нему элементарного чувства, а точнее — сильного желания. Теперь-то я хорошо понимаю, что невозможно переспать со всеми хорошими людьми, с кем сталкивает по жизни судьба, — тогда только этим и придется заниматься ежедневно и круглосуточно. Надо уметь дружить и четко выбирать: или дружба, или сладкие губы.

— Ты что, колдунья, что ли? На расстоянии видишь? Во даешь, Танюша, — еще больше поразился Володя. — Есть у одного горизонтальный шрам над правой бровью, длиной примерно пять сантиметров. Но откуда ты знаешь?

— У Светы бинокль сильный. Моряк один с Тихоокеанского подарил. Бескозырку, тельняшку и бинокль. Но она все равно потом замуж за него не пошла. Представить невозможно, чтобы Светлана по полгода ждала, пока он плавает, точно? — ответила я непонятливому товарищу.

— Погоди? Какой моряк? Ты о чем там говоришь? — сразу сбился он и беспомощно закудахтал в трубку.

Прокол, Володя, в твоем профессионализме, раз даешь себя сбить с толку и сразу включаешься в чужую болтовню. Не выйдет из тебя ни частного сыщика, ни приличного дистрибьютора, если не овладеешь этим приемом.

— Вот о чем, — закруглила я свое невольное дурачество. — Если шрам есть — значит, это скорее всего громилы из банды Штыря. Ну да, того самого. Ваша задача — любыми способами расколоть их насчет убийства Владимира Кривина. Кри-ви-на, это один из директоров фирмы «Гном». Факты против них есть — они снова полезли в «Гном» с оружием. Давите на то, что вам известно, что Кривина убрал Штырь. Пусть покажут, где спрятано тело, и тем скостят часть своей вины. Все запомнил? В общем, пугайте, шантажируйте, угрожайте. Можете и по сусалам надавать — не жалко…

— Это мы умеем, — усмехнулся Володя в трубку. — Но я надеюсь, ты мне все расскажешь — хотя бы откуда такие данные?

— Обязательно. Только сначала ты мне расскажи — что узнал про брата Владимира Кривина, Станислава Алексеевича? Получил какую-нибудь информацию? — перебила я Володю.

— В общих чертах. Слушай: Станислав Алексеевич Кривин, возраст — пятьдесят три года. Возглавляет в Мурманске управление дороги, то есть шишка большая. Генерал железнодорожный. Он там и депутат городской Думы, и личный друг мэра, и все подобные дела. Женат. Двое детей. Все время работал на железной дороге — то начальником станции, то возглавлял службу движения, пока не взлетел вдруг наверх. Ни в каких криминальных делах никогда замечен не был. Чист, как стеклышко. Есть рабочий телефон. В настоящий момент находится в Мурманске, на работе.

— Откуда ты знаешь, что он уже в Мурманске на работе?

— А как же. Ребята уточняли. Как всегда, сидит в своем кабинете…

— Ясно. Быстренько драпанул, — заметила я, выслушав краткий отчет коллеги.

— А что? Может, ты еще что-нибудь эдакое знаешь? — сразу подхватил Володя. — Колись давай.

— Хватит с тебя. Ты с этими тремя соколами разберись и поскорее выйди на Штыря. Все остальное — при встрече. Спасибо, друг.

Положив трубку, я вдруг подумала, что слишком уж часто повторяется за последние три (кстати!) дня цифра «три» в самых разных конфигурациях. Как в сказке, где тоже — то третий сын оказывается самым сметливым дураком, то с третьей попытки удается гору свернуть… Может быть, и мне удастся — с третьей попытки? Хотя я и второй еще не сделала, если говорить про магические кости. Украдкой, пока никто не держит в поле зрения мою увлеченную телефонным разговором особу, я достала из сумки свои заветные двенадцатигранники и выбросила на телефонный столик. Магические кости рассыпались по столу с характерным треском, который особенным образом всегда отдается у меня в душе. Смотрите-ка, отличная новость! «Вы близки к успеху, но кто-то прилагает силы, чтобы помешать вам его достигнуть. Его действия напрасны», — доверительно сообщала мне комбинация цифр 3+20+25.

Глядя на цифры на втором кубике — 1+21+21, я улыбнулась про себя, ибо они предупреждали, что уменьшение моих доходов будет связано с помощью другим людям. Парадоксально, но факт. Интересно, заплатит ли мне Виталик за начатое расследование, где все порядком перемешалось, так что совсем непонятно стало, при чем здесь вообще мой бывший любовник? Получается, что ни при чем. И охота шла вовсе не на него, а на добрейшего Павла Андреевича, вот в чем дело. И, кстати говоря, магические кости заранее об этом меня предупредили, да только я не смогла сначала разобраться в их предсказании.

«Все ваши друзья — истинные», — провозглашал, словно застольный тост, третий кубик.

Все же интересно: почему в этом гадании, способном передавать информацию из будущего, участвуют не сколько-нибудь, а именно три кости? И прочитывать надо три цифры, сделав последовательно три броска. Не слишком ли затроилась моя жизнь в последнее время? Хорошо, если бы в Новом году я стала в три раза богаче и счастливей, сменила три новые машины, раскрыла три — нет, тридцать три новых запутанных дела, три раза влюбилась… Нет, пожалуй, многовато будет. Пусть лучше я один раз влюблюсь, но мы будем любить друг друга три десятилетия, три года, три месяца и ровно три дня… Но где он, такой претендент на мое сердце? Это уж явно не коварный Виталик.

Только теперь я обратила внимание, что моего Витали в квартире нет. На кухне в нервном ожидании сидела Тамара и слушала монолог какого-то положительного вида мужчины с орденской планкой на лацкане пиджака. Анатолий Сергеевич был найден в комнате учителя за грустным разглядыванием книжной полки, ожившая Марья Сергеевна тихо беседовала с другими заплаканными печальными женщинами — понятное дело, о ком был сейчас их безутешный разговор.

— А где Виталик? Сын? — обратилась я к Марье Сергеевне, нарушив тихую беседу «открытых сердец» и «закрытых дверей», как я называла про себя соседей. Вполне возможно, они могли бы еще спасти истекающего кровью Павла Андреевича. Впрочем, зря я предаюсь иллюзиям — стрелял профессионал, пуля попала прямо в сердце.

— Виталий? Уехал. Ему позвонил кто-то, — отозвалась Марья Сергеевна.

— Кто позвонил? Быстро говорите! — приказала я ошарашенным женщинам. — Кто-нибудь хоть что-то слышал?

— Вроде бы женщина какая-то, — встряла бабуля с хитрой, прищуренной физиономией, из тех, кто обожает подслушивать чужие разговоры, подсматривать в замочные скважины, принимать живое участие в соседских радостях и особенно несчастьях, то есть умеет развлекаться на свой лад. — Нерусская женщина.

— Как это нерусская? Почему? — удивилась я невольно. — Он что, на иностранном языке, что ли, говорил?

— Да нет, по-ненашенски я бы ни слова не разобрала. Нормально говорили. Только называл ее как-то чудно, не по-русски… Потом сказал, что срочно едет, сорвался с места как бешеный…

— Люсьен? — подсказала я бабушке, которая явно не нуждалась пока в слуховом аппарате.

— Вот-вот, Люсьен. Наверное, француженка…

— Шехерезада, — сказала я тихо. — А мне что-то передавал?

— Да какое там! Рванул так, что чуть дверь не высадил. Отец в морге, а он вон чего…

— Перестаньте, Евдокия Ивановна, зачем говорите, чего сами не знаете, — мягко вступила в разговор Марья Сергеевна. — А вы, девушка, меня тогда о чем-то спросить хотели? Вы уж простите — я просто как провалилась, ничего не помню…

— Хорошо, сейчас самое время поговорить. Только пройдемте в другую комнату, в кабинет Павла Андреевича, чтоб никто не помешал…

Но как только мы закрыли дверь в комнату учителя, где я кивком головы разрешила Толику продолжать свои печальные изыскания-воспоминания, надеясь, что он при случае может помочь в беседе, как на пороге появилась Тамара.

— Вспомнила! Я вспомнила! — закричала она, взрывая своим резким голосом тяжелую, давящую тишину квартиры — верную спутницу беды.

— Чего тебе? Что вспомнила? — не поняла я ее странной в этих стенах радости.

— Фамилию того мужика, в сауне — Мих-Миха… Мне полковник на кухне про свой огород начал рассказывать, а я вспомнила, что того так и звали — Семечка! Михаил Михайлович Семечка — сам большой, а такая фамилия…

— Да это же босс в Тарасове известный. В его руках все поставки лекарств, он в этом деле полную монополию имеет, — отозвался из своего угла Томилин.

— Да я знаю. А интересная вдруг получается конфигурация из трех медведей, — вспомнила я детскую сказку. Ну вот, опять троица , еще одна тройка … — Спасибо, Тамара. Ты пока иди, постарайся еще что-нибудь вспомнить, пока мы тут поговорим… Потолкуй еще с полковником, тебе это на пользу идет…

— С чернобыльцем! — гордо сказала Тамара, как будто уже имела к событиям в Чернобыле личное отношение.

Мощную энергию всепроникающего воздействия накопил в себе седовласый полковник в отставке! Пробудил в женщине глубины подсознания!

— Вы меня о чем-то спросить хотели? — осторожно напомнила ни слова не понявшая из нашего странного разговора Марья Сергеевна Федотова. — Тогда вот… Забыли?

— Да я все помню! — ответила я, мгновенно отматывая пленку памяти на несколько часов назад. Слава всевышнему, она хоть пока у меня не заедает, крутится в подстриженной по последней моде голове без сбоев. — Так что это за звонок у вас сегодня странный был? Про какое-то собрание…

— Ну да, Мухомор, то есть, извините — Мухин Василий Александрович, один активист из «Открытого сердца», он бывший начальник партийный из обкома, позвонил и сказал, что для общей пользы надо срочно еще одну фигуру в правление фонда ввести. Он вроде бы уговорил одну важную птицу. И лучше, говорит, побыстрее, хотя бы на бумаге пока оформить, чтоб он не передумал, обещал сам протокол принести. Вот тут меня и сомнение сразу взяло.

— Почему? — удивилась я, не видя пока в плавном, певучем рассказе Марьи Сергеевны никаких острых камешков.

— Как это — почему? Обычно все нужные бумаги Павел Андреевич сам писал, он к этому делу серьезно подходил. Раньше и Матвей Егорович иногда писал, пока не преставился сердечный, царство ему небесное. Изредка Павлу Андреевичу полковник помогал, но ведь не Мухомор же? Мне сразу его голос не понравился.

— А вы-то при чем? Тоже, что ли, писали? — с трудом врубалась я в широкомасштабную стариковскую канцелярию.

— Да нет же. Я только переписывала. Оформляла красиво. Я ведь раньше чертежницей была, умею шрифтами разными. А Павел Андреевич такой человек был, что во всем любил красоту и порядок… Я одна знала, как правильно протоколы оформить, чтобы по-правильному…

— Ясно, — хотя до сих пор мне не до конца было ясно. Какие протоколы? Зачем эти записи, игра в серьезную, настоящую жизнь? Как-то не укладывалась в голове вся добровольно запущенная в ход мощная канцелярская махина. Лично я важную информацию даже в компьютере стараюсь по возможности не держать, не то что на бумаге, — в папках на веревочках. Целая бездна все-таки отделяет наше поколение от соратников Павла Андреевича, даже в уме не получается быстро ее перепрыгнуть. Тем более что, несмотря на залежи протоколов-планов-прошений-писем-отчетов в столе Павла Андреевича, расчетный счет «Открытого сердца» был практически пуст, если не считать жалкой суммы. Или просто до поры до времени пуст? Но при чем здесь расчетный счет, если сюда двигался целый вагон детских подарков из Европы, этакий сказочный «голубой вагончик», а возможно, даже не один.

Мои раздумья нарушил чей-то незнакомый мужской голос.

— Тут какую-то Таню Иванову к телефону. Кто здесь Таня Иванова? — громко вопрошал он за дверью.

— И-я-я, — отреагировала я, мгновенно выскакивая на зов с характерным выкриком затосковавшего без движения ниндзя. — И-я-я Таня Иванова…

«Интересно, кто это может быть?» — подумала я еще стремительнее, чем получился почти художественный проезд по гладкому линолеуму бывшей фигуристки Татьяны Ивановой. Кто скажет, что я напрасно потратила неисчислимое количество времени в детстве на главном катке города, кружась под быструю музыку со снежинками вперегонки?

— Алло, Таня! Срочно приезжай по адресу: улица Речная, двадцать, квартира один. Это прямо возле набережной, угловой пятиэтажный дом. Тут Люсьен Штыря арестовала. Вот он, связанный перед нами лежит. Тройным узлом завязан.

«Тройным» — первое, что дошло до меня из слов Виталика. И только через секунду — все остальное.

Глава 1 °Cвязанный страстью

Вот это новость! Я не могла поверить в нее до конца, когда заходила в подъезд дома номер двадцать на улице Речной. Да нет, еще раньше пришлось даже применить дьявольскую осторожность. А вдруг Виталика схватили и заставили сообщить по телефону невероятную информацию, чтоб заманить меня в ловушку? Нет уж, я не стала подъезжать близко к дому на Речной, а притормозила таксиста примерно за квартал до заветного углового здания, спустилась на набережную и медленно, прогулочной походкой пошла вдоль реки, двигаясь все же по направлению к нужному объекту. Вроде бы как дышу зимним воздухом, наполняю легкие кислородом, присматриваюсь к тарасовским «моржам», вынашивая планы присоединиться к их бодрому отряду.

— Эй, чувиха, дай сигаретку! — попросил сидящий верхом на спинке заснеженной скамейки паренек лет семнадцати. Два примостившихся по бокам его дружка тоже устремили на меня свои сильно нетрезвые очи. Судя по количеству пустых водочных бутылок возле их ног, сопливые мальчишки уже выпили по пузырьку на брата, закусывая раскрошившейся буханкой черного хлеба, и теперь жаждали табаку. На сигареты, видать, денег уже не хватило. Что ж, хоть я сама и курю редко, но прекрасно знаю это состояние, когда после выпивки до изнеможения хочется затянуться хорошей сигаретой. Тем более и начатая пачка «Мальборо-лайт» на всякий случай лежит на дне сумки…

Достав белую пачку, я молча протянула из нее мальчишкам три сигареты — пусть оттянутся, дуралеи. Ну кто же так глупо, так похабно пьет водку из горлышка на морозе?

— Все отдавай, сука! — вдруг заплетающимся голосом сказал второй. — И деньги, сколько есть…

Трое юных алкоголиков уже взяли меня в кольцо, встав в воинственные, но нетвердые позы, показывая, что готовы «отметелить» меня за жадность. Молча я убрала сигареты в раскрытую пачку, аккуратно положила пачку в сумку, защелкнула застежку. Что дальше, господа?

Первый юнец потянул за ремень сумки, резко дернул ее к себе — и получил ногой в нежное место, которое зажал руками, согнувшись в три погибели. Второй, протянувший было ко мне дрожащие ручонки, пытаясь схватить за грудки, через секунду лежал возле скамейки лицом в сугробе. Третий , присвистнув, бросился бежать наутек. Опять их почему-то было именно трое , задержавших меня в пути на несколько минут.

— Братва! Я узнал — она моржиха! — прокричал убегавший, оглядываясь на собутыльников. — Не трожьте ее, она после проруби как железная…

— Это точно, моржиха, — почему-то рассмешило меня такое предположение юных пьяниц, привыкших развлекаться наблюдениями и матерными комментариями за бегающими вокруг проруби представителями иной, здоровой цивилизации. — И сейчас я вас тоже прополощу в проруби, пьяные идиоты!

— Не надо! Нетушки! — взревел от такого предположения тот, кто ковырялся носом в снегу. Парень попытался было убежать, но не смог — наверное, выпивка вконец одолела его.

— Ладно уж, к проруби не пойдем, а снежный вытрезвитель все же устроим, — сказала я, натирая зеленые морды «грабителей» снегом, запихивая снежные комья за шиворот то одному, то другому.

— Убивают! — заорал тот, кто первым обругал меня матом. — Отпусти…

— Ну уж нет, теперь я сдам вас в милицию — отделение как раз за углом. Будете знать, как грабить девушку… Или вот что: проводите меня до дома, тогда я вас отпущу. Пошли втроем под ручки…

— Ошалела, что ли? Пошли, жалко, что ли, да, Леха? — сказал один из отроков, наконец-то вставая и вытряхивая снег из-за шиворота.

А я подумала, что в окружении сильно нетрезвых парней, которые ведут в подъезд развеселую поддатую девушку, меня будет сложнее отличить от общей предпраздничной массы. И, наоборот, в случае чего проще придумать какой-нибудь неожиданный ход для тех, кто сидит в засаде.

Но оказалось, что мысли о возможной засаде были всего лишь моей фантазией. Без всяких приключений добралась я до двери квартиры номер один под руку с двумя юными кавалерами, которые несколько протрезвели после снежных процедур и даже начали проникаться ко мне уважением и симпатией.

— Может, выпьем? А? На троих ? — предложил один из мальчишек, наиболее активный матерщинник.

— Погоди, дружок, всему свое время. Тебя как зовут-то? Алик?

— Почему это Алик? — не понял юмора пацан. — Что я, татарин, что ли? Эдиком меня зовут, а его — Димкой.

— Стоп, ребята. Сейчас начинается самое главное. На всякий случай вам лучше слинять, может случиться трах-бабах, — сказала я, нажимая тревожно дребезжащую кнопку звонка и мысленно готовясь к любым неожиданностям. К великому счастью, дверь открыл самолично Виталик, который казался взволнованным и сильно взъерошенным.

— Ураган! Ты где так долго ходишь? Люська Штыря арестовала, вон он лежит. Мы решили в милицию его не сдавать, пока ты не допросишь первая…

— Правильно, — кивнула я коротко.

А сама отметила про себя: как же по-семейному, трогательно звучит это «мы». Мы тут посоветовались, решили в этом году меньше законсервировать огурцов, зато побольше помидорок… Мы отпуск вместе берем в августе, чтоб к бабушке съездить…

В воздухе запахло ячейкой общества, особенно если взять во внимание всклокоченные волосы Виталика — чего это он вдруг так распушился?

Люсьен выбежала мне навстречу тоже раскрасневшаяся, с видом победительницы.

— Сбежала, значит? — Я несколько сбила ее пыл первым же вопросом. — Удрала? Ведь мы же все обсудили, решили.

— Но, Таня! Я подумала, что сама смогу!

— Что сможешь?

— Да все. Как ты. Ты вон какая, а я что — совсем, что ли, вот так? — несколько запутанно объяснила свой поступок Люсьен, глядя на своего бывшего супруга. Все ясно, желание реабилитироваться перед ним, показать себя во всей красе и прочие женские планы — вот что способно перевернуть мир, мобилизовать на подвиги. То, что подвиг действительно имел место, свидетельствовал крепко связанный по рукам и ногам чернявый мужчина с модной небритостью на довольно упитанной круглой морде. Руки и ноги его были крепко завязаны ремнями, веревочками, имел место даже лиловый шелковый шарфик, крепко скрученный вокруг запястий. Рот Штыря затыкал самодельный кляп. Лицо было багровым от сдерживаемого гнева — такое ощущение, что не открой сейчас пробку этого вместилища скверны, и оно взорвется, разлетится на куски…

— Так это и есть твой страшный Штырь? — спросила я у Люсьен, удивленно глядя на невысокого, коренастого человека с уже обозначившимся под ремнем животиком. — Этот самый убийца?

Подойдя к Штырю, я вытянула у него изо рта кляп, скрученный из куска какой-то шелковой женской комбинации или еще более интимного предмета. Но сделала я это совершенно напрасно — из открывшегося отверстия рта Штыря понеслась грязнейшая ругань, отборный трехэтажный, да нет — стоэтажный мат. Впрочем, если перевести эту сложноступенчатую речь на русский язык, Штырь в основном говорил, что оказался свидетелем краткого, но бурного примирения семейной пары, которое, видно, включало в себя нечто большее, чем дружеские рукопожатия. Явно большее. Некоторые глаголы его пафосного монолога живо обрисовывали, каким образом друзья коротали время в ожидании меня. Или просто это я так истолковала его малопонятный спич? Пришлось снова воткнуть в рот Штыря тряпку, чтобы дать передохнуть ушам. Я сделала вид, что ничего не поняла из штыревских излияний, и обратилась к еще больше зардевшейся Люсьен.

— Расскажи, как тебе это удалось, — спросила, кивая на пленника.

Как все мы, смертные, Штырь попался на свою, может быть, единственную слабость — отношение к женщинам. Точнее, к единственной женщине — своей Люсьен.

Решив сбежать со свидания с бандитами на ступеньках гастронома «Вкус победы», Люсьен задумала осуществить свой собственный план — найти Штыря. Только она знала, что в Тарасове есть три тайные квартиры, где Штырь отсиживается в минуты опасности, то и дело меняя точки дислокации, — про эти норы ничего не знали даже свои, «штырята». Наверное, квартир было гораздо больше, но Люсьен знала три и начала их самостоятельный обход. В первой квартире точно никого не было, а во второй, которая когда-то принадлежала уехавшему в Израиль с супругой-еврейкой штыревскому брату, явно кто-то был…

— Как ты узнала? — перебила я Люсьен.

— Показалось, что за дверью кто-то ходит. А еще по счетчику. Ведь за эти квартиры мне платить приходилось — и квартплату, и за свет, чтоб никаких подозрений не было. В общем, я посмотрела — а он крутится, ну этот… на счетчике.

— Молодец, — похвалила я Люсьен учительским тоном. — Дальше.

— Я стала стучаться в дверь, рассказывать, как сумела от тебя сбежать, просить, чтобы впустил… Собралась уже уходить, но тут железная дверь открылась, кто-то втянул меня в квартиру…

— Один был?

— Один… И совсем бешеный. Набросился с кулаками — думала, ну все, убьет. Заставил все рассказывать: куда ты меня увезла, как сначала хотела отпустить, а потом передумала, заперла в каком-то доме.

— Адреса никакого не называла? — спросила у Люсьен, подразумевая Вахтанга.

— Да нет, я сочинила что-то… В общем, он меня сначала бил, а потом вроде бы как наоборот стал… В общем, трахаться захотел… Ну и все такое…

— Пропустим это место в подробностях, — разрешила я Люсьен, видя ее затруднительное положение. Ведь ясно же, что той пришлось сразу же сдаться на милость Штыря, чтобы примирение выглядело убедительным и настоящим. В конце концов, основное женское оружие, вся хитрость ее нередко скрывается в одном месте, расположенном несколько ниже головы.

— …А потом я ему кофе приготовила, с молоком, как он любит, и туда порошок забабахала…

— Какой порошок?

— Да я не знаю толком, как называется. У меня одна подружка — фармацевт, я как-то у нее снотворного просила, и она порошок дала, супердорогой. Говорит, если сразу всю упаковку выпьешь — коньки откинешь, с половины — уснешь, но имеешь шанс не проснуться… Там нужно точную дозировку соблюдать…

— И сколько же ты Штырю сыпанула?

— Примерно половину. Ну, чуть-чуть поменьше, — призналась Люсьен. — Я ведь для себя держала. Думала, когда совсем край придет — разведу себе целиком в чай — и привет. Я еще тогда, когда мы с тобой на печке прятались, хотела это сделать. Потом думаю — за что тете Кате такие проблемы? Попозже лучше, когда в город приедем. А тут встреча такая и все прочее… Я уже совсем и забыла про порошок свой, но сегодня вспомнила…

— Ясно. И что, сразу заснул?

— Да нет, в ванной…

— Как это?

— Уговорила его, пока все спокойно, ванну принять. Набрала теплой воды, всякой пены. Вроде как есть свободная пауза между перебежками… Ну и… вдруг заснул…

В этом месте Люсьен покраснела и потупилась. Я поняла, что внезапному усыплению Штыря в ванной предшествовала еще одна сцена в духе жестокого порно в струях воды, после чего Шурупчиков уж вовсе притомился.

Ах, Люсьен! Вот чертовка — сумела попасть бандюге в его «ахиллесову пяту»! Интересно, как относится Виталик к такому виду наживки на охоте? Что-то хмурый сидит, задумчивый, кусает губы.

Непросто даются женщине в наше время подвиги, совсем даже непросто.

— Так, так… Значит, Штырь заснул, ты потихоньку оделась, позвонила Виталику. Не страшно было, что он вот-вот проснется?

— Страшно. Но что же делать? А порошок хороший оказался. И потом, в ванной и в туалете, посмотри, тоже двери железные. Брат до отъезда в фирме работал, где двери железные делают, и везде себе на халяву поставил. Если снаружи закрыть — ни за что не выберешься…

— Представляешь, я открываю дверь — а там мужик голый в ванне храпит. Как только не захлебнулся. Пока ничего не понял, мы его и связали по рукам и ногам… — пояснил Виталя.

Только теперь я поняла, почему Штырь имел нелепый и беспомощный вид: махровый халат, из-под которого торчали волосатые ноги, какая-то бабья кофта накинута на плечи, изо рта торчит кусок обслюнявленных кружев. Пленный француз зимой под Смоленском из армии Наполеона! Узнать бы только, из чьей армии Штырь, по чьему заданию действовал?

— Ты хоть что-нибудь у него узнать успела? — спросила я у Люсьен.

— Да нет. Он сказал только, что все карты перепутались. Выполнив заказ, он должен был скрыться надолго, а тут ты, я в заложницах, вроде бы еще какие-то обстоятельства. Из-за этого, так сказать, все и притормозилось.

— Это он так сказал?

— Ну да, только другими словами. Говорит, на этот раз получилась какая-то разъебень, не нужно было за такое мокрое дело браться даже за большие бабки.

— Может, сам по-хорошему расскажешь, кто твои заказчики? — подошла я к Штырю, глядя в его темные, все еще с поволокой после снотворного глаза. — Прежде, чем тебя отправят куда следует. Трех твоих орлов взяли, когда они с оружием приперлись в фирму «Гном». Думаю, они уже раскололись. Впрочем, это легко узнать…

С этими словами я набрала — в который раз — телефон Володи. Вот кому я точно должна бутылку, да нет — ящик шампанского за помощь в этом кровавом деле. Ящик шампанского плюс невинный поцелуй в губы: втайне от жены.

— Я тебе должен ящик шампанского! — закричал Володя в трубку. — Есть куча новостей, одна другой невероятней…

— Погоди. Сначала скажи, как идут дела с тремя налетчиками на «Гном»…

— Нормально. Двое молчат, а один сознался, понял, что непруха…

— Погоди, одну секундочку…

Я нажала кнопку громкой связи в телефонном аппарате «Панасоник», чтобы наш разговор был слышен всем, и в первую очередь — Штырю, зло вращавшему черными выразительными глазами. На всякий случай я укрепила путы Штыря железными наручниками, в которых успела пофорсить Тамара, и теперь не переживала по поводу его попытки освободиться. Попался, бандюга, можешь зря не рыпаться…

— Так кто уже признался? — переспросила я Володю. — В чем конкретно?

— Все нормально. Он уже и место показал, где мужик закопан… тот, про которого ты говорила. И пулевые ранения на нем — так что все путем…

— Хорошенькое — путем. Тебе бы такое нормально! — урезонила я Володю. Порой в своем профессиональном честолюбии он заходил слишком уж далеко, забывая, что все-таки имеет дело с людьми, а не только с особыми приметами, пулевыми отверстиями, вещдоками. — А другие двое — молчат?

— Молчат. Но за них говорят факты. Похоже, из пистолета одного из наемников, захваченных в «Гноме», Киргиза, был убит мужик в подъезде дома ночью… Идет проверка, но пока все совпадает. Погоди, сейчас посмотрю по документам, как его зовут…

— Я и так знаю, не смотри. Павел Андреевич Ежков.

— Танька, ты меня убиваешь. Не пойму, откуда ты все это знаешь? — в который раз поразился Володя. Он уже, видимо, забыл, что вначале просто слегка помогал мне в этом деле и только потому оказался в центре бурных событий и в поле зрения милицейского руководства.

— Гадаю по полетам птиц, — засмеялась я невольно. — Помнишь, в античные времена существовал такой метод предсказаний. Ты-то сам сегодня, наверное, ворон не считал — а зря. Видишь, иногда полезно.

— Слушай, колдунья, может, тебе ворона подскажет, где найти Штыря? Тогда уж вся цепочка отлично замкнется…

— Записывай адрес, — ответила я и продиктовала улицу и номер квартиры, который крепко, похоже, теперь навсегда засел в памяти. — Срочно присылай машину. Получите Штыря тепленьким и… чистеньким. Но, боюсь, на нем ничего замкнуть не удастся. Нужно узнать, кто стоит за его спиной, вот что самое главное…

— Сейчас отдам распоряжение насчет бригады. Но еще вот что: к нам пришла из Мурманска прелюбопытнейшая информация. Ну, помнишь, ты еще запрашивала про Станислава Кривина?

— Еще бы, давай быстрее, не тяни…

— Так вот, слушай внимательно. Задержан вагон, который был загружен в Мурманске товаром из Европы. Там находилась гуманитарная помощь от крупной немецкой благотворительной организации детям России. Так вот, в разных шариках и кондитерских изделиях обнаружена крупная партия героина. Представляешь, это же настоящий международный скандал. И имеет он прямое отношение к нашему захудалому Тарасову.

— Не такому уж и захудалому, — вступилась я за родной город. — Так что ты имеешь в виду?

На всякий случай я отключила микрофон, увидев, как глаза Штыря совсем уж выкатились из орбит. Проснулся, видите ли. Слушает последние новости и делает зарядку, дергая руками и ногами.

— Этот вагон, судя по документам, направлялся на станцию в Тарасов. А все добро, подарочки с начинкой, якобы должен был получить детский фонд «Открытое сердце» — там имеется куча сопроводительных адресов, поздравительных писем и прочей ерунды. Ты хоть слышала о таком фонде — «Открытое сердце»? Лично я — впервые.

— Слышала, — отозвалась я коротко. — Что дальше?

— Оказалось, что веселый вагончик проходил как раз через того мужика с железной дороги, про которого ты мне говорила… Сейчас найду фамилию. Станислава Кривина.

— Я поняла. Дальше…

Ну что это за манера — тянуть кота за хвост? Я уже всерьез начинала злиться на своего обстоятельного помощника. Нет, все-таки именно он должен мне ящик шампанского за мое долготерпение! Надо будет стребовать при первой же встрече.

— Нам поэтому и позвонили сразу же. Ведь мы только что про этого мужика, который вляпался, запрос делали, а тут такая история. Начальство прямо рты раскрыло: говорит, откуда я мог знать? Что им сказать?

— Все, что хочешь, только без упоминания моей фамилии, — напомнила я Володе давний договор. — Меня ни ордена, ни погоны не интересуют. Только безопасность. Ты не сказал самого главного: Станислава Кривина взяли? Что там происходит на славном Севере? Да ты сам, дружок, словно замороженный сегодня.

— Чего ты хочешь? Из-за тебя же полночи не спал и утром чуть свет был на работе. В том-то и дело, что исчез Станислав. Испарился.

— Ясно. А что говорят жена, дети?

— В том-то и весь фокус. Дети у него за границей учатся второй год в какой-то американской школе. А жена месяц назад уехала по вызову куда-то в Германию. И этот друг исчез. Квартира заперта. Никаких ценных вещей, кроме мебели, не обнаружено, вещичек в шкафу тоже поубавилось. Похоже, собрал манатки — и тоже в заграничный круиз. Попробуй найди. Но мы все равно разыщем. В общем, теперь нас бомбят вопросами про детский фонд «Открытое сердце». Ты что-то знаешь?

— У меня все документы есть. Погоди, тут кто-то в дверь стучит, — пришлось прервать мне Володю. — Может, твои?

— Вряд ли так быстро. Они только выехали. Смотри, будь осторожна!

Болтать больше было некогда — в дверь вовсю колотили ногами. Похоже, придется держать оборону. Хорошо, конечно, что прежний хозяин работал в фирме по изготовлению металлических дверей, но, как показывает опыт, при желании и из такой двери замок можно выпилить. Если уж очень понадобится.

— …Пока я тут воюю, срочно достань рабочий, домашний адрес, телефоны, пейджеры и все, что только возможно, про человека по имени Михаил Михайлович Семечка. Узнай, где сейчас его можно найти, — это директор крупной фармацевтической компании. И не клади трубку, чтобы тебе было слышно, как я тут воюю за твои медали, — отдала я Володе последние наказы перед битвой, прислушиваясь, как громко ухает железная дверь под чьим-то мощным сапогом.

— Кто там? — тем временем дрожащим голосом вопрошала Люсьен. — Вам чего надо?

— Откройте! — прорычал мужицкий бас из-за двери. — А то сейчас сами разнесем…

— Попробуйте! — без особой радости предложила Люсьен…

В ответ в дверь так грохнули, что у меня уши заложило.

— Безобразники! Будем вызывать милицию! — закричал сверху недовольный женский голос.

— Уже вызвали! — кивнула я Люсьен. — Еще за десять минут до того, как эти гады появились.

Я прямо-таки сама себя почувствовала колдуньей. Вот это да! Бандюги только-только подобрались к дому, наверняка освобождать Штыря, а «карета» для них оказалась заказана заранее. Если вначале я ощутимо чувствовала, что кто-то словно мешает мне двигаться вперед по цепочке этого дела, то теперь, наоборот, меня словно изо всех сил подталкивали в спину, а то и обгоняли на поворотах. Действие магических костей, не иначе. Они предсказали удачу, но кто-то все время пытается мне помешать!

Виталий стоял в боевой позе, готовый грудью встретить нападавших, Люсьен выглядывала из-за его спины. На заднем плане мычал и извивался краса и гордость бандитской группировки наемный убийца Штырь. А мне почему-то было смешно. Даже понять ничего невозможно — в такую минуту откуда-то взялся дурацкий смех, который никак не получалось заглушить. Вся ситуация напоминала какую-то сцену из детской сказки, словно спектакль разыгрывался на новогоднем утреннике. «Теремок», что ли? Когда все в теремок с металлическими дверьми набились, а тут вдруг медведь приперся? Или вариант из «Волка и семерых козлят», когда волк-погромщик врывался в дом? Ну точно! На утреннике в детском саду я действительно однажды играла козлика, который сумел спрятаться в печке. Какая разница, кто в печке, кто у тети Кати на печке? Правда, тогда мне моя роль не понравилась, и я даже плакала. Все остальные козлята чистенькие, с бумажными рожками вылезали из-за серой тряпки, изображающей разъевшееся тело волка, а мне щеки и нос мазали черной гуашью, чтобы было похоже, будто я перепачкалась в саже.

— Танюша! Ну что там? — донесся из трубки взволнованный голос Володи.

— Ломятся.

— Держитесь, наши будут с минуты на минуту… — Похоже, мой друг в детстве предпочитал игроков в другие игры и строчил из деревянных пулеметов в невидимых фашистов. — Ты там что, плачешь? Не надо…

— Ой, плачу, — всхлипнула я в трубку, еле сдерживая смех. Ну как объяснить, что на человека вдруг напала истерика?

— Стоять! Руки за голову, — послышалась из-за двери команда. — Всем оставаться на своих местах!..

Все понятно, поддержка в погонах прибыла вовремя. Я ожидала теперь услышать за дверью звуки борьбы, сдавленные хрипы, почти неизбежную в данных случаях стрельбу. Тишина…

— Капитан Бубенко. Пятое отделение Волжского РОВДа, — постучал наконец кто-то в дверь по-человечески, костяшками пальцев.

— Эй, друг, ты Бубенко к нам присылал? — на всякий случай уточнила я у Володи. Что поделать, жизнь научила быть не слишком доверчивой к людям в форме и тем, кто чересчур уж интенсивно машет перед лицом каким-нибудь удостоверением.

— Ну… У вас там что, баррикады, что ли?

— Это уж точно…

Наконец-то части действующей армии, пришедшие на помощь партизанам, с победой вошли в квартиру номер один.

— Ну что, Шурупчиков, у тебя есть шанс смягчить свою участь, если ты мне первой дашь свои показания, — сказала я, вынимая кляп изо рта Штыря. В лучших традициях отечественного кино Штырь сплюнул под ноги и выругался. При озвучивании снятых кадров это звучало бы примерно как пи-пи-пи… Все понятно, теперь он наверняка будет молчать неделю-другую. Обычная тактика тех, кто попался всерьез: первое время играть в молчанку, притворяясь глухонемым, собирать в уме доводы в свою защиту, сваливать на других… Знакомая история. Что же, не хочешь говорить — и не надо. Сама начала — самой же и распутывать придется…

На лестничной площадке лицом к стене и расставив ноги стояли две знакомые фигурки, которые придерживали друг друга руками, чтобы не упасть. Вон оно что! Мои кавалеры, уставшие ждать, пока я появлюсь, решили проявить настойчивость… Так я им, оказывается, понравилась, особенно матерщиннику, что они снова пришли звать меня выпить на троих. И бутылочка початая из кармана торчит, только отпитая немного. Эх, мальчишки, придется задать вам более серьезный урок, чем снежная ванна, чтобы сильнее запомнилось. Все как положено — опознание, письменные объяснения… Через пару дней я, конечно же, вмешаюсь и вытащу их из следственного изолятора, но холодный душ страха назначить все же придется, пока мальчишки не спились вовсе. Молча я наблюдала, как Штыря и двух юных алкоголиков поволокли и затолкали в милицейскую «раковую шейку». Мне тоже нужно было ехать на важную встречу.

Глава 11 Мухомор и прочие поганки

Именно таким я и представляла себе Михаила Михайловича Семечку, словно где-то уже видела его раньше. Впрочем, это не исключено. Тарасов не слишком-то большой город, и все его жители имеют гораздо больше шансов познакомиться друг с другом или встретиться хотя бы раз, чем в Москве, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. А с моей развитой зрительной памятью человек тут же заносится в «видеокаталог» знакомых лиц. Сидя в приемной Михаила Михайловича Семечки и наблюдая за выражением его лица из-за наполовину открытой двери, я пытаюсь продумать, с чего начать разговор, кем представиться на этот раз? Снова рекламным агентом? Частным детективом? Сотрудником милиции? Сразу нагрузить босса информацией и запугать или же, наоборот, постараться вытянуть из него нужные сведения через какой-то не относящийся напрямую к кровавому делу диалог? Михаил Михайлович Семечка, говоривший сейчас с кем-то из своих подчиненных, имел весьма благодушный вид: небольшая бородка, обрамляющая круглое лицо и несколько прикрывающая двойной подбородок сладкоежки, вальяжная поза, веселый смешок.

— О, Танечка! Проходите, какими судьбами? — воскликнул Семечка, заметив меня в приемной, после того как его собеседник покинул кабинет директора. — Вот не ожидал! Расследуете какое-то интересное дельце?

— Есть немного, — согласилась я, мучительно припоминая, где же состоялось наше знакомство. — Извините, но я что-то…

— Это и понятно, что я вас помню гораздо лучше. Еще бы! Вы расследовали дело Максима Клокова, помните, о жутких махинациях с донорской кровью? Он мне потом по секрету рассказал, как лихо удалось разоблачить негодяя, и даже показал вас в ресторане: вы в «Волне» с кем-то обедали и не заметили нас тогда. А я еще удивился, какая вы молоденькая и вообще как фотомодель.

Понятно! Если так пойдет и дальше, то скоро мне из Тарасова уезжать придется, переносить частную практику, по завету Остапа Бендера, в великий Рио-де-Жанейро или типа того. А то ведь только я направлю пушку на преступника, а он мне скажет: «Привет, Танюшка! А ведь ты с моей женой в одном классе училась». Или: «Я тебя по дискотеке в юридическом институте знаю». Или: «Ты чего, мы же в яслях на соседних горшках сидели, не узнаешь?» Вот примерно как здесь с рестораном «Волна». Но, по крайней мере, мне не нужно прикидываться каким-нибудь шлангом.

— Да, я расследую очень интересное дельце, — подтвердила я, усаживаясь напротив Михаила Михайловича в своей любимой позе — нога на ногу, чтобы коленка «светила» в лицо. — У меня есть для вас почти рождественская история. Вы любите страшные сказки?

— О, еще бы! — хохотнул Семечка. — Кто ж их не любит? Красное пятно, черные перчатки, гроб на колесиках. С чего начнем?

— Пожалуй, с красного пятна. Оно появилось сразу же рядом с простреленной головой Владимира Кривина, который через час после этого был закопан в заснеженном лесу. Или про вагон на колесиках, в котором с помощью всемогущего Станислава Кривина в Тарасов должны были прибыть киндер-сюрпризы с героином? Наверное, на какой-нибудь ваш аптечный склад. Что, пока не получили?

Лицо Михаила Михайловича Семечки изменилось так сильно, словно кто-то резким рывком сорвал с него маску.

— Что за шутки? — вскричал, можно даже сказать, прорычал настоящим львом господин Семечка. — Я не вполне понимаю!

— Я тоже, — согласилась я. — Но надеюсь, что вы все мне объясните, так как не далее чем два дня назад парились с упомянутыми сейчас людьми в сауне и имели доверительные беседы…

— Что вы имеете в виду? Ну да, парились. Мы со Станиславом знакомы еще с института. И всегда встречались, когда он появлялся в Тарасове, — ответил Мих-Мих, несколько успокоившись и усаживаясь напротив меня.

— И вы не боитесь говорить это про человека, которого ищет полиция нескольких стран мира как транспортировщика крупнейшей за последние полгода партии наркотиков в Россию?

— Нет, не боюсь, Станислав для меня — только друг юности. Откуда мне знать, чем он занимается. Честно говоря, и не верю вашим словам. Все это чересчур похоже на провокацию. Может, вы еще скажете, что я и его брата убил?..

— Скажу другое. Какое отношение вы имеете к фонду «Открытое сердце»?

— К чему, к чему? Первый раз слышу.

— Есть свидетели, — поднаперла я на непреклонного Семечку, — что в сауне вы вели разговор о детском фонде «Открытое сердце», который имеет прямое отношение к наркотикам. Кстати, председатель этого фонда Павел Андреевич Ежков тоже найден сегодня утром в собственном подъезде с простреленным сердцем. Не слишком ли страшными получаются наши сказки?

— Про фонд? Ну да, у них был такой разговор. Теперь припоминаю. Станислав хвалил брата за то, что тот занялся благотворительностью, а я, наоборот, ругал. Пусть я считаюсь говнюком, но терпеть не могу всех этих побирушек с протянутыми ручонками. Не фига делать! Работать надо! Я лично из денег фирмы ни копейки не дал на эту лажу, и горжусь. Друг мой близкий — Лодкин, вице-мэр, тоже так же считает.

— Даже лекарств больным не дадите? — не удержалась я от любопытства.

— Не дам! Никаких лекарств дармовых, конфет, петушков на палочке. Работать надо. А не хочешь — соси дерьмо на палочке! — почему-то разбушевался Михаил Михайлович Семечка.

— Значит, не знали? — уставилась я на Мих-Миха специальным пронзительным взглядом. — Похоже, вы, Михаил Михайлович, сильно недооцениваете пользу от благотворительности. Но все же придется сегодня постараться как можно подробнее припомнить тот разговор, и такая возможность вам представится. Но для начала — где, по-вашему, может скрываться Станислав Кривин?

— Стаська? Да откуда я знаю? Мы годами не виделись, а теперь уж вообще, видать…

— С кем еще, кроме вас, встречался в этот приезд Станислав Кривин?

— Знаете, Танечка, но вы все-таки никак не хотите меня понять, — мягко сказал Мих-Мих. — Позвонил один раз: «В баню по старой дружбе сходим, оттянемся?» — «Сходим». Вот и весь разговор. Мы когда отдыхаем — стараемся ни слова о делах. Я потому так и взбесился, когда братья стали про какой-то фонд говорить, строить из себя… добрых Дедов Морозов. Какого черта?

А я смотрела на Михаила Михайловича Семечку и думала: надо же, опять обманулась, на внешность купилась. Такой добрый, приятный на вид человек, посмотришь — рубаха-парень. А приползешь к такому, умирая от голодной смерти, — крошки хлеба не даст. Просто маскарад какой-то новогодний, да и только! Жалостливому Толику я чуть голову не оторвала, а этому жмоту коленку подставила — любуйся на здоровье.

— Вас арестуют, — сказала я сквозь зубы.

— Меня? — вскочил с места Семечка. — По какому праву? Вы об этом еще пожалеете. Да я прямо сейчас позвоню Лодкину…

— Вы будете арестованы, — повторила я, перехватывая белую, изнеженную ладонь Семечки, потянувшуюся к телефону. — Ваша причастность к этому делу практически доказана. И сколько же вы на сей раз не поделили со своим другом детства? Представляю, о каких суммах шла речь, если вы даже брата его решили убрать, и вообще всех на своем пути раскидать, чтоб самому попользоваться вагончиком. Интересно, конечно, кто еще, кроме вас, к Новому году конфеток с героинчиком нетерпеливо поджидал? Ну, об этом теперь от вас же и узнают…

Честно говоря, я действовала абсолютно на свой страх и риск, выпаливая в лицо Мих-Миха свои домыслы, но с каждой секундой по выражению его исказившегося лица понимала, что попала в точку. Особенно когда быстрым движением Семечка открыл верхний ящик письменного стола и в руке его блеснул пистолет.

Мне нужно было выиграть всего-то несколько секунд, потому что за дверью все это время ждал моего знака Володька с каким-то молодым бойцом. Он явно собрался дотянуть до «повышения» и вызвался лично сопроводить меня к Семечке, услышав, что я собираюсь ставить точку в деле, которое раскручивалось поистине с реактивной скоростью. Поэтому я не придумала ничего лучше, как не испытывать матушку-судьбу, а сразу грохнуться на пол, прямо под стол Семечки, радуясь, что в приличных офисах не скупятся на ковровые покрытия. За остальными действиями я наблюдала уже по ногам, так сказать, из оркестровой ямы: две пары ног прыжками подскочили к Семечке, выбитый из его руки пистолет валялся прямо у меня под носом, хоть бери и стреляй. Сдавленные крики, сопровождающие сцену захвата, свидетельствовали о кульминационном моменте…

— Ты за это поплатишься, сука, — прошипел Семечка, когда я посчитала возможным выбраться из своего убежища.

— Сам такой, — ответила я, как в детском саду когда-то мы друг другу говорили, да еще и язык показывали. Но настроение для этого было не то — слишком уж взрослая обрушилась усталость. Вот ведь дельцы поганые: сначала с дружком решили Павла Андреевича угробить, чтоб не путался под ногами со своей честностью, а потом друг на друга перешли, как скорпионы в банке. И все-то проходит у них безнаказанно, как будто так и надо…

В подавленном настроении после встречи с прогорклой Семечкой возвращалась я в квартиру Виталика. Возле подъезда некоторое время постояла под фонарем, глядя на снежинки. Почему-то мне было на редкость грустно. Что мы имеем? Главное — убийцы найдены. На моего, а точнее, Люськиного Виталика никто больше охотиться не будет. И с самого начала никто не охотился, как раз в него-то и попало случайно рикошетом.

— А я все тебя дожидаюсь, — появилась вдруг из темноты Марья Сергеевна. — Все что-то нету и нету, а мне уж домой пора. Ты же меня попросила у нашего Мухомора узнать, вроде как между прочим, кого он хотел в правление фонда поставить. И тот сказал. Говорит, бизнесмен один крупный, Семечка Михаил Михайлович, к нам интерес проявил, чуть ли не лично домой к Мухомору обратился.

— Спасибо. Я знаю. Но вы мне очень помогли. И еще поможете.

— А сегодня в фонд даже из правительства звонили, делами интересовались. Вот этот самый — Лодкин по фамилии…

— Подождите, это который? — прокручивала я в уме знакомую фамилию, пытаясь как можно быстрее натолкнуться на правильный «файл». Ну конечно, как раз о нем Семечка сейчас и говорил. Только кто именно? У них там каждый день перестановки. Ну конечно же, Лодкин — первый вице-мэр. Курирует вопросы строительства, культуры и еще чего-то. Я честно старалась выучивать наизусть фамилии и должности основных городских чиновников, но колода перетасовывалась с такой быстротой, что всякий раз несколько теряешься, когда приходится иметь дело с членами правительства разных рангов. Гена Лодкин — личность в Тарасове, ясное дело, не столь широко известная, как, например, человек, курирующий торговлю, но с экрана телевизора не вылезает, демонстрирует свои пушистые кошачьи усы.

— Лишний раз убедилась, что врет наш Мухомор, как воду льет, — осуждающе покачала головой Марья Сергеевна. — Говорит, будто бы прямо-таки про наш фонд уже два месяца только разговоры и ведут. Уж, конечно, нужны ему наши дети!

Марья Сергеевна тяжело вздохнула и, коротко попрощавшись, пропала в темноте. Я даже не успела ее как следует поблагодарить за информацию. А еще почувствовала, что не хочу пока идти к Ежковым. Ну что я еще могу сказать? Виталик вне опасности, это точно. Задание я выполнила. Люсьен прекрасно справится с ролью утешительницы, гораздо лучше меня. Павла Андреевича я, увы, вернуть не смогу. Главный затейник всей этой заварухи — человек с ма-а-аленькой такой фамилией — в надежных руках Володьки, стража порядка, который без труда вытрясет из него все недостающие сведения — уж больно дело громкое, международного масштаба, не грех ведь и расстараться. Мне же можно и передохнуть. Я вспомнила, как забавно начался сегодняшний разговор с Семечкой, после того как тот попытался произнести еще одну тираду в адрес попрошаек: «А на рекламу вы деньги тратите? Или тоже жмотничаете?» — спросила я Мих-Миха. «Только в случае крайней, крайней необходимости», — повторил он, дважды подчеркивая свое скупердяйство. «Считайте, что такая необходимость для вас настала. Нужно разместить рекламу фирмы в газете „Тарасовский вестник“. Но только учтите — позвоните именно этой женщине», — сказала я закивавшему головой Мих-Миху, протягивая визитную карточку многострадальной Дарьи, очень вовремя решившей передохнуть от своих рекламных трудов. На этот раз изобретенный мной вид рекламного рэкета подействовал без лишних объяснений, и Мих-Мих, надеясь отделаться от меня легким испугом, тут же сделал кому-то распоряжение по телефону. Пусть это будет для Даши моя негласная компенсация за ущерб, нанесенный ее имени.

Я решила неторопливо прогуляться до дома, чтобы хотя бы немного разогнать сумрачное настроение. Лучшее в этом деле лекарство — пройтись пешком по главному проспекту Тарасова, его праздничной пешеходной зоне. Позвоню Виталику из дома, встретимся завтра — сейчас нужно элементарно отоспаться, прийти в себя. Но как только я вышла на проспект, черные кошки еще больше заскребли на душе. С витрин, со столбов, с афиш на меня смотрел улыбающийся Дед Мороз, несущий в руке мешок подарков. Деды Морозы были в красных, синих, голубых, зеленых, даже в коричневых шубах, с палками и без палок, в окружении Снегурочек или зайцев, но все без исключения обладали добрым взглядом, который словно бы утешал и грел меня по дороге: ну, ничего, и хватит о грустном, что уж теперь…

Чтобы не встречаться взглядом с добрым, но мертвым Дедом Морозом, я свернула на соседнюю улицу и через несколько шагов увидела совсем уж огромного, в несколько человеческих ростов Павла Андреевича, который словно бы шел мне навстречу со щита на фронтоне нарядного здания мэрии. Даже кафтан его был малинового цвета, с белыми пуговицами, такой же, какой я видела последний раз у Павла Андреевича, когда он с такой же улыбкой протягивал мне детский подарок. Ух ты… Повинуясь непонятному желанию, я зашла в здание мэрии, в окнах которой, несмотря на вечер, горел свет. Уж мне-то хорошо была известна манера чиновников разных мастей изображать из себя неутомимых деятелей, назначать встречи на восемь или девять часов вечера, а то и за полночь собираясь на оперативные планерки. Пусть гуляющий, думающий только о праздниках и пьянках народ видит, что правительство неусыпно бдит, думает об их нуждах, не дает себе ни сна, ни покоя в мыслях, как и без того счастливую жизнь сделать еще лучше.

— Скажите, а Лодкин Геннадий Иванович у себя? — спросила я молодого охранника у входа.

— У себя. А что? Он сегодня по личным вопросам не принимает.

— А когда?

— В понедельник с четырех до шести. Вон, на стенде все написано, — зевнул мальчишка, которому, как видно, сильно осточертело стоять у входа в такие веселые деньки.

— А по очень личным вопросам? По очень-очень личным вопросам мой Гена, надеюсь, сейчас принимает? — заговорщицки подмигнула я служивому.

— Да не знаю, спросить надо, — привычно кивнул парень, набрав какой-то номер. — Геннадий Иванович, тут вас одна красавица спрашивает. Говорит, что по очень-очень личному вопросу. Ага, нравится…

— Люба? — спросил он меня, отрываясь от трубки.

— Люба. Кто ж еще.

— Идите. Комната номер тридцать шесть. По коридору налево. Да там табличка есть…

Быстренько проделав указанный охранником маршрут, я вошла в комнату Геннадия Ивановича Лодкина и закрыла за собой дверь.

— Любаня? — поднял Лодкин от бумаг свои знаменитые мушкетерские усы, которые выдавали в чинуше желание быть к тому же романтическим любовником. — Вы кто?

Он уже потянулся было к телефонной трубке, но я опередила его и прижала телефон рукой. Понятное дело, что где-то у Лодкина должна еще быть кнопка вызова для экстренных случаев.

— Если вы не будете поднимать шума, мы сейчас просто мирно поговорим и разойдемся. Речь идет о вашем близком друге — это Михаил Михайлович Семечка. Дело очень серьезное, — сказала я сквозь зубы.

— Ладно. Тебе что надо? — спросил Лодкин, убирая руку с телефона.

— Поговорить.

— Ну говори. Все просят. Тебе чего?

— Хочу рассказать вам одну историю. Новогоднюю, но страшную. Коротко.

В зеленых, с неприятной продрисью глазах Лодкина мелькнул испуг. Он явно считал меня за сумасшедшую. Но что поделать, и с такой клиентурой приходится ему иметь дело, причем чаще всего. Каждый понедельник — то ветеран в медалях приходит и просит, чтобы мэрия финансировала сборник его стихов, то бабка с трясущейся головой жалуется на протекающую крышу, хотя она у нее самой едет так, что уже никакая психбольница не остановит, то эта идиотка теперь с какой-то историей… И каждый просит: пусть город даст сто тысяч на частушки, двести на погремушки, отправит в Америку слепых балалаечников или срочно организует съезд каких-нибудь старых бздунов…

Такие или подобные мыслишки злой искрой промелькнули в кошачьих глазах Лодкина, которые сразу же несколько присощурились, примирившись с ужасной действительностью соображением, что на эту молодую бабу со сдвигом хоть смотреть приятно.

— Давай, раз пришла, — и господин Лодкин уже разлегся за столом в отдыхающей позе. — Что у тебя за история?

— Так вот, сюжет такой, — начала я рассказ и поведала оцепеневшему за столом Лодкину про деятельность детского фонда, про идею воспользоваться фондом для переброса из-за границы гуманитарной помощи деткам с весьма специфическими на вкус конфетками, про некоего чиновника по фамилии Семечка, который через заграничных «друзей» организовал столь доброе дело поддержки сирот при помощи героина. Когда я развивала версию о роковой ссоре Семечки со своим невлиятельным приятелем, отвечающим за транспортировку праздничного груза, я особенно внимательно смотрела в лицо Лодкина, которое в разных местах покрывалось то красными, то белыми пятнами. Интереcно было бы, конечно, узнать, в каком именно пункте товарищи-благодетели не сошлись настолько, что один убил брата другого, а второй в отместку завалил всю операцию и сделал ноги? В общих чертах я рассказала про поимку Штыря, который во всем сознался и назвал заказчика. Тут я немного приврала, но какой же рассказ обойдется без вдохновенного вымысла?

Геннадий Иванович, нервно потирая побелевшую щеку ладонью, словно только что отморозил ее, теперь смотрел на меня исподлобья. Нет уж, больше он казался похож не на кота, а скорее на кого-то другого из породы кошачьих, готового вцепиться тебе в лицо.

— Интересная история. Только слишком много крови. Напишите, попробуем издать. Не пойму только, я-то здесь при чем? — сказал он наконец, медленно растягивая слова. — Ах да, вы сказали про какого-то моего друга. Если вы имели в виду этого вашего Семечку, который целую мафию организовал, то мы, признаться, еле знакомы. Так, встречались по каким-то мелким делам, не больше того.

— Значит, говорите — плохо знакомы?

— Плохо. И слава богу, насколько я понимаю по вашему рассказу, — подтвердил Лодкин.

Но выразительные его глаза говорили совсем другое: отстаньте от меня, оставьте в покое, не буду я никого лезть выгораживать, клянусь чем угодно! Понятно, что своя шкура дороже, тем более в моменты повышенной опасности.

— Вы… что — принесли мне свою… сказку в письменном виде? Как вас зовут? Нужно оставить письменное заявление, типа прошения, указать свою фамилию, имя, отчество…

— Завтра принесу, — пообещала я, вставая, и, не говоря больше ни слова, пошла по коридору…

— Эй! Остановитесь. Геннадий Иванович сказал обязательно записать, кто вы, отметьтесь в журнале, — попытался было схватить меня за рукав юный мент, но я одним движением отбросила его руку.

— Запиши, что приходила Снегурочка. Поздравить с Новым годом, — сказала я, захлопывая старинную дверь мэрии. — И пожелать дальнейших успехов…

Content

Марина Серова
Сердце на замке

Глава 1 Двадцать месяцев спустя

Глава 2 Дед Мороз надеется только на Снегурочку

Глава 3 Среди гномов и великанов

Глава 4 Страшная сказка Шехерезады

Глава 5 Допрос на печи

Глава 6 Что увидел рыбий глаз

Глава 7 Очень странный Дед Мороз

Глава 8 На скорости три обморока в час

Глава 9 Тайна цифры «три»

Глава 1 °Cвязанный страстью

Глава 11 Мухомор и прочие поганки