Марина Серова

Темные делишки

Глава 1

Несомненно одно: со времен Шекспира мир существенно не изменился. Он по-прежнему остался театром, в котором каждому предназначено играть свою роль в пьесе. А вот какого рода окажется эта пьеса — комедией или трагедией — выбирать самому «актеру»…

Так размышляла я, неприязненно наблюдая через стекло своей видавшей виды «девятки» за разношерстной публикой, стекающейся пестрым потоком к главному входу тарасовского драмтеатра. Не люблю попусту терять время, но подружка моя Ленка, как обычно, опаздывала, и мне ничего не оставалось, как дожидаться ее в машине, что отнюдь не вызывало радостных эмоций. Посему неудивительно, что меня потянуло на философствование: я пребывала в мрачном расположении духа.

С некоторых пор театры — культурные «эпицентры» города — стали пользоваться популярностью у самых разных слоев населения. Теперь кого тут только не встретишь! Скромные и малоприметные силуэты истинных ценителей искусства затерялись в шумной и разодетой в блестящую мишуру толпе.

Ленкиной худенькой фигурки в извечных джинсах среди них пока тоже не видно. А раз так, продолжаем язвить.

Вот, к примеру, прямо к самому крыльцу подкатил шикарный черный джип, из которого вышла колоритная парочка: он — ни дать ни взять «светский лев», а его дама — в меховом манто несмотря на теплую, я бы даже сказала, излишне жаркую для начала октября, погоду. Судя по всему, они явились, дабы удостоить своим посещением церемонию открытия нового театрального сезона и, быть может, слегка скрасить своим сверкающим видом мрачноватый интерьер зала. Что называется — других посмотреть и себя показать…

И зачем я только сюда притащилась? Терпеть не могу эту вычурность и карнавальность барочной эклектики, отдающую дешевой подделкой. Поддалась, как последняя идиотка, на уговоры!

С досады я вытащила сигарету и закурила, приспустив стекло в дверце с моей стороны.

А все она, моя «старая» подружка с ее неиссякающим запасом фантастических идей. Впрочем, своему буйному воображению Ленка придает преимущественно образовательное направление, так как другим способом увлечь французским языком школьников-балбесов практически невозможно. Вот ей и приходится изощряться: то устроит бальный вечер, на котором изъясняться нужно в соответствии с общепринятыми манерами эпохи начала девятнадцатого века исключительно на французском, то объявит грандиозную игру-викторину.

Теперь ей в голову пришла очередная суперидея: поставить бессмертную комедию Бомарше усилиями школьного театрального клуба, да не как-нибудь, а в оригинале — на французском! И тут очень кстати подвернулось открытие сезона премьерой «Женитьбы Фигаро», да еще с обновленным составом труппы.

Ради этого она и вытащила меня из дому в чудесный субботний вечер, в самый разгар долгожданного уик-энда. Впрочем, это всем нормальным людям предстояли спокойные дни отдыха, а мне, Татьяне свет Александровне Ивановой, с моим напряженным 24-часовым рабочим графиком безмятежное пребывание в состоянии сладостного ничегонеделанья явно не грозило.

Поскольку из всех разновидностей жизненных драм я отдала предпочтение детективу, а из всех ролей выбрала незавидную роль сыщика, то и судьба-режиссер относилась ко мне в соответствии с жесткими правилами жанра. Она то и дело подкидывала мне одну работку за другой, причем чаще всего выбирала для этого самые неподходящие моменты, безжалостно вырывая меня из редких минут отдыха и развлечений.

Но сегодня ей это не удастся. Я пообещала себе, что после окончания спектакля весь оставшийся вечер проведу с моей любимой подружкой Ленкой-француженкой — посидим на моей кухне, как в старые добрые времена, посмакуем кофеек с ликером, поболтаем по душам…

Ага, вот и она. Надо же, на сей раз стащила с себя джинсы, променяв свою «вторую кожу» на классический темно-синий костюм! Издали было заметно, что Ленка торопится изо всех сил, стараясь по возможности не потерять элегантность и непринужденность созданного имиджа. Я взглянула на часы: минутная стрелка уже тонким намеком бросала тень на начало седьмого. Небрежно отбросив сигарету, я вышла из машины и поспешила подруге навстречу.

* * *

В холле драмтеатра уже никого не было: публика заняла свои места в зрительном зале. Лишь возле входной двери осталась кучка студентов, атакующая грозную контролершу, с ног до головы закованную в броню неприступности. В ход был пущен весь антураж имеющихся в наличии «боевых орудий» — от молящих просьб, способных растопить лед в сердце любого человека за исключением вахтеров и контролеров, вплоть до прямых требований. По собственному опыту я догадывалась, чем дело закончится: во времена счастливой, но безденежной студенческой юности я и сама не раз штурмовала двери театров, но большей частью безуспешно.

Похоже, я увлеклась, наблюдая за напряженным сражением, потому что Ленка нетерпеливо дернула меня за руку:

— Пошли скорее, что застыла как вкопанная?! Сейчас спектакль начнется! Какие у нас места?

— Партер, седьмой ряд, девятое и десятое, — автоматически выдала память.

— Ух ты! — восхитилась Ленка. — И как тебе удалось достать самые лучшие места всего за два дня до премьеры?!

— Хотелось тебя порадовать, — буркнула в ответ я. — Знаешь же, что для меня нет ничего невозможного. И отпусти в конце концов мою руку! К счастью для таких недотеп, как мы, в нашей стране ни одно публичное мероприятие не начинают вовремя. Точность — вежливость королей, а у нас постарались изничтожить как царствующих особ, так и сопутствующие им качества.

В доказательство моим словам прозвенел третий звонок, несмотря на то что прошло уже восемь лишних минут.

— Ой, да ты, подружка, не в духе! Что это на тебя нашло? Перестань ворчать, как старая карга. Но с билетами ты просто молодчина! За это тебя ждет сюрприз! — интригующе произнесла Ленка, пробираясь между рядами к нашим местам.

— Что еще за сюрприз? — насторожилась я.

С той самой поры, как я занялась деятельностью частного детектива, мне отчего-то перестало нравиться это слово. Как правило, все «сюрпризы», которые выпадали на мою участь, являлись последствиями преступных деяний тех или иных личностей и принимали весьма неприглядный вид трупов. Очень не хотелось мне подобных сюрпризов сегодняшним вечером, поэтому как только мы уселись на свои места, я потребовала от подруги немедленного признания.

— Выкладывай, что там у тебя! Сама знаешь, я сюрпризов не люблю. К этому словечку, словно к магниту, прилипают всевозможные неприятности, уготованные на мою долю. Так что раскалывайся, не тяни!

— Ну, хорошо, хорошо, — согласилась Ленка, копошась в сумочке в поисках очков. — Так и быть, скажу тебе. Помнишь Аню Зорину? Так вот, она в этом году закончила театральный факультет и вместе с некоторыми из своих однокурсников устроилась работать сюда, в драмтеатр! Как ты уже наверняка догадываешься, она играет и в сегодняшней версии «Женитьбы»! Попробуй вычислить, кого именно? Ну же, пусти в ход свою прославленную дедукцию! А пока ты будешь ломать голову над этой задачкой, я тебя огорошу еще одной вестью: после премьеры Анечка собирается устроить банкет. Я звонила ей вчера, чтобы узнать, в сегодняшнем или завтрашнем спектакле она играет, и заодно набилась на приглашение!

Пропуская мимо ушей дальнейшую торопливую речь неугомонной подруги-болтушки, я на мгновение перенеслась в недалекое студенческое прошлое. Девушка, имя которой назвала Ленка, была именно оттуда. Ее образ отчетливо высветился в моей памяти.

Разве можно забыть Анечку Зорину? Среди всех первокурсниц театрального факультета, с которыми мне довелось общаться, она была самой очаровательной. Слегка вьющиеся, светлые и необычайно мягкие волосы, огромные голубые глаза, окаймленные густой бахромой черных ресниц, точеный носик, красиво очерченная линия губ, едва заметная кокетливая ямочка на подбородке — чем не ангел? Образ идеальной женщины, мечта любого мужчины! Правда, брови вразлет выдавали упрямость и непокорность ее своенравной натуры.

Даже я, длинноногая блондинка с зелеными глазами, чувствовала тогда, что в чем-то проигрываю Анечке, этому ангелу во плоти. Позже я догадалась, в чем именно уступала ей: в моей внешности недоставало хрупкости и нежности, которые так прельщают любого мужчину и которых у Анечки было хоть отбавляй.

Еще бы! Ведь рядом с такой беззащитной и утонченной леди каждый представитель сильной половины человечества может чувствовать себя без пяти минут суперменом. Со мной же у них этот номер никак не проходил. В отличие от Анечки, я за словом в карман не лезла, при случае и по морде врезать могла, да и вообще была жуткой язвой и стервой, за что и получила соответствующую кликуху — «Ведьма». Хотя, вполне может быть, что этим прозвищем меня наградили за пронзающий насквозь взгляд, обладающий, как меня уверяли, какой-то особенной, даже магнетической силой…

Настойчивый Ленкин голос вернул меня в настоящее.

— Вот же ее фамилия! Смотри! — подружка совала мне под нос программку, не дождавшись результатов моего «логического анализа», которым я якобы была занята в эти минуты. — Читай: Сюзанна — А. Зорина! Видишь?

Но увидеть что-либо в программке мне не удалось: в этот момент в зале потушили свет, что знаменовало начало спектакля. Пришлось поверить Ленке на слово, что Анечка играет роль сообразительной и лукавой Сюзанны, хотя на месте режиссера я бы скорее дала ей роль графини. Надеюсь, Анечка не утратила присущей ей пластичности и гибкости при создании образа. Посмотрим, какая из нее вышла Сюзанна. В первой сцене, если мне не изменяет память, должна быть именно она.

Ленка уже вооружилась нелепыми очками и в ожидании смотрела на сцену. Я тоже перевела взгляд на декорации, решенные в модернистском духе. Зазвучала музыка увертюры к одной из опер Моцарта, на сцене появилась Сюзанна. Интересное дело! Если с памятью у меня все в порядке, то, может, глаза подводят? Я прислушалась к тембру голоса актрисы… Нет, в то, что это Анечка Зорина, верилось с трудом.

Я с подозрением посмотрела на Ленку:

— Сюрприз продолжается?

В ответ подруга протерла стекла очков носовым платочком и снова уставилась на Сюзанну. Спустя несколько секунд, видимо, убедившись в том, что это не обман зрения и не эффект мутных стекол, она повернула ко мне вытянувшееся от удивления лицо и прошептала:

— Не она. Определенно — не она. Но почему? Я ведь вчера лично спрашивала у нее…

Судя по неподдельной реакции Ленки я поняла, что замена актрисы произошла едва ли не в последний момент перед спектаклем. Мое сердце тревожно забилось в предчувствии какой-то беды: не зря свет погас в тот момент, когда я хотела прочесть имя Анечки в программке, да и слово это проклятое — «сюрприз»…

Но хуже всего было то, что роль Сюзанны на сцене исполняла Катя Маркич — бывшая однокурсница Анечки, ее конкурентка и постоянная соперница. В свое время между девчонками постоянно вспыхивали мелкие ссоры и даже скандалы: им было трудно поделить между собой роли, на которые в равной степени претендовали обе. Кто знает, вдруг этот конфликт со временем обострился? В любом случае появление Кати вместо Анечки в контексте их былых отношений выглядело более чем подозрительно.

* * *

Один бог знает, сколько усилий мне потребовалось для того, чтобы сохранять выдержку и досмотреть спектакль до конца первого акта! Но как только начался антракт, я бросила подруге:

— Попробую прорваться за кулисы и узнать, почему Аню заменили. А ты поспрашивай у продавцов программок и у администратора.

Ошеломленная Ленка даже кивнуть в ответ не успела, так как я уже торопливо покидала зал, смешавшись с выходящей толпой. При выходе из зрительного зала плотная масса народа разделилась на два равномерных потока, один из которых потянулся вверх, в буфет, на ходу привычно выстраиваясь в очередь, а второй — вниз, в совершенно противоположное по своему назначению помещение.

Я же, не присоединяясь ни к одному ни к другому, направилась прямо к выходу. Благо, октябрь еще хранил остатки тепла бабьего лета: мне не пришлось терять время на посещение гардероба.

Незаметная дверь служебного входа, располагающаяся с противоположной стороны здания, была незаперта. Открывая ее, я лихорадочно придумывала повод — ведь нужно же было как-то представиться тому, кто попадется мне под руку, аргументировать свой повышенный интерес к обычной замене, которая по той или иной причине настолько часто практикуется во всех театрах, что на это никто не обращает внимания, даже самые закоренелые театралы.

Я вошла в темный извилистый коридор, который привел меня к вахте. За застекленной перегородкой на меня из-под очков устремился пристальный изучающий взгляд. Не признав во мне одну из «своих», дежурная старушка деловито осведомилась:

— К кому пожаловала, красавица? Что-то я тебя не припоминаю.

— Я к Зориной Ане. Может, знаете такую? Она недавно у вас в театре работает.

— Как же, как же! Знаю! — оживленно закивала головой старушка. — Ангел, а не девушка! А ты кем ей будешь?

— Двоюродной сестрой, — не моргнув глазом, брякнула я. Не знаю уж, как насчет схожести внешних данных, но по степени одаренности актерским талантом мы с Анечкой, помнится, были равны. Страшно вспомнить, сколько раз в своей нелегкой профессиональной деятельности мне приходилось прибегать к способности перевоплощаться и выдавать себя за кого угодно, чтобы выведать необходимую для расследования информацию!

Заметив, что вахтерша недоверчиво осматривает меня с ног до головы, я поспешила добавить:

— Я только что с поезда! Она писала, что сегодня у нее премьера спектакля. Но к началу я не успела, а очень хочется ее увидеть в такой день. Хотя бы за кулисами! Пожалуйста, позовите ее! Или пустите меня в ее гримерную…

Я умоляюще посмотрела на старушку. Роль наивной простушки сейчас не очень-то соответствовала моему внешнему виду. Особенно ярким контрастом со словами и жалостливым выражением физиономии выглядели черные обтягивающие брюки, а также довольно эффектный вечерний макияж. Одним словом, я не производила впечатления человека, приехавшего только что с вокзала. Как же я об этом сразу не подумала? Оставалось надеяться на то, что старушка не слишком бдительна.

Но ответ прозвучал строгий:

— Что ты, никуда я тебя не пущу! Во время спектакля вход посторонним строго воспрещен. И Аню позвать не могу: заменили твою сестру сегодня утром, нет ее в театре.

Сказала, как отрезала. Я сделала еще одну попытку:

— А вы случайно не знаете, что с ней случилось? Неужели она заболела?

— Не знаю, не слышала. Езжай-ка ты, милая, домой к сестренке. Там все и узнаешь.

Похоже, сегодня и впрямь не лучший день. Я печально вздохнула, по инерции доигрывая роль, и повернула к выходу, обдумывая план дальнейших действий.

Госпожа Неудача довольно редко преследует меня, но если уж прицепится, то надолго. Впрочем, подобные неурядицы только разжигают во мне азарт и волю к противодействию. Моя непокорная натура не позволяет безвольно поникнуть и опустить руки: преграды, вырастающие на пути, становятся лишь стимулом к их блестящему преодолению. Я вновь приняла вызов Фортуны, скорчившей мне жуткую издевательскую гримасу.

Как только я миновала территорию, доступную взгляду вахтерши, мои поникшие плечи гордо распрямились, опущенная голова вновь заняла свою прежнюю величественную позицию, движения и походка стали решительными и энергичными. Я намеревалась во что бы то ни стало выяснить причину внезапной замены Анечки Зориной!

При выходе на улицу я буквально столкнулась с худенькой темноволосой девушкой, которая довольно уверенно направлялась к вахте, что навело меня на мысль о ее причастности к закулисному миру театра.

— Девушка! — окликнула я ее вдогонку.

Она резко остановилась и обернулась, выжидающе глядя на меня. Я подошла поближе и заговорила чуть более торопливо, чем хотелось бы. Просто что-то во всей здешней атмосфере сегодня настраивало на нервную волну.

— Простите, я только хотела передать записку Ане Зориной…

С этими словами я сделала вид, что полезла в сумочку за бумагой и ручкой.

Девушка помолчала несколько секунд, после чего тихим, но твердым голосом произнесла:

— А вы разве не знаете, что Ани нет?

— Да, мне сказали на вахте, — согласилась я. — Но вы оставьте записку в гримерной до завтра! Она придет…

— Завтра она не придет. Вам не сказали? Аня больше никогда сюда не придет.

— Почему? Ее что, уволили?

— Нет, она умерла. Несчастный случай. Я звонила ей домой: передозировка снотворного.

Глава 2

Ленка — девица впечатлительная и эмоциональная. К тому же над расшатыванием ее и без того слабой нервной системы ежедневно трудились ее ученики. Ее реакцией на принесенную мною из-за кулис весть стала тихая истерика, перешедшая в прострацию. Досматривать комедию Бомарше до конца, ясное дело, мы не стали. Я отвезла Ленку домой, лично напоила ее валерианкой и уложила спать.

Я прекрасно понимала подругу: она с детства знала Анечку, училась с ней в одной школе. Правда, как только Аня поступила на театральный факультет, все ее время оказалось поглощено занятиями, репетициями и новыми друзьями, что постепенно охладило детскую дружбу. Но я с ней познакомилась не без Ленкиного участия. И я с удовольствием вращалась в кругу студентов-театралов, не пропускала ни одного их спектакля или капустника. Эти импульсивные, непосредственные люди с потоком ничем не сдерживаемых эмоций и амбиций оказались близкими мне по духу. Одно время я даже жалела о том, что не учусь вместе с ними, а вынуждена «отвлекаться» на выбранную мной юридическую науку. Впрочем, как я уже говорила, играть в своей жизни мне приходилось не меньше…

Пообещав подруге выяснить обстоятельства неожиданной смерти Анечки, я вернулась к машине. Где-то в записной книжке должен быть ее адрес. Ага, вот он: Шелковичная, 157. Помнится, Аня жила вдвоем с отцом, так как ее мать умерла еще тогда, когда она училась в школе. Александр Викторович с трудом пережил потерю любимой жены. Представляю, каково ему сейчас, когда он лишился дочери, в которой находил единственное утешение и ради которой жил.

Рядом с адресом был записан и телефон. Я дважды набрала номер по своему мобильнику. В ответ слышались короткие гудки. Наверное, отец Ани снял трубку и положил ее рядом с телефонным аппаратом. Что ж, в подобной трагичной ситуации я бы поступила точно так же.

Всю дорогу перед моими глазами стоял милый образ Анечки. Машину я вела автоматически, благо моя старая «девятка» понимала все «с полуслова» и, можно сказать, сама везла меня туда, куда нужно.

Несмотря на суровую закалку нервной системы — результат приобретенного в процессе профессиональной практики опыта, мне было не по себе. Я до сих пор не могла полностью осознать то, что этой жизнерадостной, сияющей девчонки больше нет. В случайную смерть накануне спектакля не верилось, и моя интуиция упрямо твердила о том, что все не так просто, как может показаться на первый взгляд.

Итак, я должна взять себя в руки, оставив личные переживания за кадром. Как-никак, я профессионал, а профессионалам не свойственно раскисать. Тем более что предстоял нелегкий разговор с Анечкиным отцом. Я глубоко вздохнула и прибавила газу.

* * *

В студенческие времена мне не довелось побывать у Анечки в гостях, поэтому теперь приходилось всматриваться в номера выстроившихся вдоль шоссе коттеджей, напоминающих скорее старинные замки, чем жилые дома. Архитекторы и дизайнеры постарались на совесть для своих клиентов, сотворив из каждого здания неповторимое и уникальное в своем роде произведение искусства. Я только поражалась их неутомимой фантазии, принявшей вид разнообразных башенок, шпилей, вытянутых готических окон, причудливых фасадов…

Аня упоминала, что ее отец — состоятельный человек, но я и не предполагала, что ему под силу выстроить один из таких великолепных коттеджей в самом престижном районе Тарасова.

Ага, вот и он. Выстроенный из бежевого кирпича, с закругленной черепичной крышей, заканчивающейся острым шпилем, этот достойный образец современной бытовой архитектуры величаво возвышался надо мной. Преодолев невесть откуда взявшуюся робость, я шагнула на первую ступеньку высокого крыльца, которое привело меня на просторную открытую террасу с псевдоантичными колоннами, в глубине которой виднелась входная дверь.

На звонок мне открыла немолодая женщина, по-видимому — домработница, в форменной одежде. Я представилась старой знакомой Анечки, и она беспрепятственно впустила меня. Это говорило о том, что двери дома открыты для всех друзей и знакомых молодой актрисы, число которых так велико, что домработница даже не могла запомнить каждого в лицо.

Подсознательно я была настроена на расследование, хотя пока в том не было необходимости. Внешне все выглядело самым невинным образом: сильное волнение перед спектаклем, передозировка успокоительного. Просто несчастный случай. С кем не бывает? Но интуитивно я уже чувствовала, что это не так и что мне предстоит докопаться до истины. Поэтому мой мозг непроизвольно фиксировал детали, которые могут пригодиться в дальнейшем расследовании.

Домработница проводила меня в просторный холл, заполненный ярким солнечным светом, беспрепятственно льющимся в огромные окна. В самом центре комнаты начиналась довольно крутая винтовая лестница, которая вела на второй этаж — в личные апартаменты хозяев.

Я прошла по мягкому персидскому ковру и присела на мягкий квадрат-пуфик, один из многочисленных компонентов уголка, включающего в себя широкий диван, четыре кресла и несколько пуфиков. Все предметы мебели были расставлены в хаотическом порядке в правой половине залы и были предназначены для больших компаний.

Посреди этого великолепия стояли два невысоких журнальных столика ручной работы, искусно вырезанные из черного дерева. Они явно не имели постоянного собственного места: видимо, во время сборищ их передвигали в зависимости от того, как расположились гости. На одном из них лежали несколько женских журналов, отпечатанный текст роли Сюзанны с пятнами от кофе на первом листе, пачка дорогих сигарет и до блеска начищенная пепельница. По-видимому, Аня часто сиживала в этой комнате, чередуя заучивание текста с одним из наиболее приятных видов отдыха — попиванием хорошего кофейку вприкуску с новостями светской хроники, коими переполнены красивые дорогие журналы.

От аналитического исследования интерьера залы меня отвлекло появление хозяина роскошного особняка. Он спускался по лестнице, что позволило мне детально рассмотреть его. Сначала моему взору предстали домашние туфли из мягкой коричневой кожи, вслед за ними — светлые брюки свободного покроя и легкая рубашка в клеточку. Последний изгиб лестницы — и мужчина оказался передо мной.

На вид Александру Викторовичу было едва за пятьдесят. Жизнь наложила суровый отпечаток на его благородное лицо. Редеющие волосы на две трети покрылись серебром седины, высокий лоб перерезали глубокие морщины, в уголках рта образовались складки. Светлые глаза окружала сеть мелких морщин, но из самой их глубины лучился добрый и открытый взгляд сильного, мужественного человека.

Приглашающим жестом он указал на кресла, и мы присели друг напротив друга.

— Здравствуйте, — тихим, но твердым голосом произнес он. — Чем обязан вашему визиту?

— Здравствуйте, Александр Викторович. Не далее как час тому назад, на премьере «Женитьбы Фигаро», я узнала о неожиданной гибели вашей дочери. Прошу принять мои искренние соболезнования. Я — Таня Иванова, старая знакомая Анечки. Лет пять тому назад мы с ней общались в кругу студентов-театралов.

— И что же привело вас в мой дом? — спросил Александр Викторович, безучастно выслушав мою речь. — Как видите, ее многочисленные так называемые «друзья» даже не поинтересовались, где ее тело и когда похороны. Впрочем, мне ее еще не отдали. Обещали к завтрашнему утру. Вечно эта волокита… Так что же вам-то понадобилось?

— Дело в том, что меня насторожило столь явное стечение обстоятельств — внезапная смерть накануне премьеры. Мой профессиональный опыт свидетельствует о том, что совпадения такого рода бывают действительно случайными лишь в двух процентах из ста. Поэтому я решила выяснить истинные обстоятельства этого несчастного случая. С вашей помощью и с вашего разрешения, разумеется…

— Вы говорите, профессиональный опыт, — прервал меня Зорин. — О какой профессии идет речь? Вы из милиции?

— Простите, я не упомянула сразу, — смутилась я и полезла в сумочку за лицензией. — К числу сотрудников правоохранительных органов я не отношусь. После окончания тарасовской Академии права работала в прокуратуре, но вскоре поняла, что подобная система меня не устраивает. С тех пор получила лицензию и веду частную деятельность по расследованию различного рода темных и запутанных дел.

— Понятно, понятно, — остановил мои объяснения Александр Викторович. Он встал и заходил по комнате, что-то напряженно обдумывая. Через несколько секунд, приняв какое-то решение, снова опустился в мягкое кресло и обратился ко мне.

— Знаете, Танечка, ваш визит как нельзя более кстати. Я как раз подумывал о частном детективе… Милицию в это дело вмешивать никак нельзя: такая шумиха поднимется — потом сплетен не оберешься! Сами понимаете, с моим положением в обществе это исключено.

Александр Викторович внимательно посмотрел мне в глаза:

— Я могу вам доверять?

— Целиком и полностью, — твердостью и уверенностью интонации я постаралась разрушить его последние сомнения. — В свое время мы с Аней были хорошими друзьями, и поэтому я лично заинтересована в деле. Конфиденциальность информации гарантируется.

Александр Викторович облегченно вздохнул.

— Тогда послушайте, что я вам скажу. Ваш опыт, интуиция, или не знаю что там еще, абсолютно правы — это был не несчастный случай, как мне сказали врачи. Я больше чем уверен, что ее убили.

Последняя фраза вспыхнула в моем мозгу ярко-красным сигнальным светом. Откуда в нем такая уверенность? С этого момента профессионализм опытного детектива вступил в свои права, сознание заработало на полную мощность. Мне необходимо получить от Зорина как можно больше информации. Не теряя ни минуты, я засыпала Александра Викторовича вопросами:

— Кто и как обнаружил, что Аня мертва?

— Я сам. Утром, когда пришел ее будить.

— Она сама просила вас об этом?

— Да, я привык рано вставать, поэтому дочь не доверяла будильникам, а просила меня будить ее, когда возникала такая необходимость. И в этот раз еще накануне вечером она предупредила, что у нее в девять генеральный прогон спектакля, поэтому встать нужно в семь — в половине восьмого. Я хотел, чтобы она выспалась получше перед премьерой, поэтому поднялся в ее спальню в двадцать пять минут восьмого. Анечка никогда не запирала дверь своей комнаты на замок, поэтому я вошел к ней и, как обычно, попытался разбудить ее. На этом «обычность» закончилась…

— Что вы предприняли?

— Вызвал «Скорую», разумеется. До их приезда я все же надеялся, что Анечка в глубоком обмороке или в состоянии летаргического сна. Но уже тогда мне в голову пришла мысль о том, что это неспроста… А уж когда эксперты сообщили о изрядной дозе транквилизатора в ее крови, мои подозрения переросли в уверенность.

— Как звучало их заключение?

— Официальная версия — передозировка сильнодействующего успокоительного. Она выглядит вполне правдоподобной: действительно, пяти-шести ампул аминазина достаточно для того, чтобы заснуть и не проснуться. Тем более в положении Анечки.

— В каком положении? — насторожилась я.

— В обыкновенном. Она была на втором месяце беременности.

Вот так новость! Этого я не ожидала. Насколько я помнила, Аня всегда говорила, что не собирается заводить ребенка до тех пор, пока не найдет достойного кандидата на роль отца и мужа. А ее запросы этакой принцессы, окруженной роскошью, отцовской любовью и заботой, были настолько велики, что я сомневалась, что свадьба вообще когда-нибудь состоится.

— Анечка собиралась замуж? — осторожно спросила я.

— Что вы! За кого ей было собираться! Контингент молодых людей, с которыми ей приходилось общаться, не позволял найти надежного спутника жизни. Я говорил ей: зачем тебе этот театр, моих сбережений и стабильных доходов хватит, чтобы прокормить всю твою семью, если ты захочешь ее создать. Могла бы жить беззаботно и припеваючи… Так нет — без сцены и театра она себя не мыслила. Театр ее и погубил…

Речь Зорина становилась все более взволнованной, голос задрожал, глаза стали влажными. Я поспешила направить мысли отца Анечки в нужное мне русло, пока он окончательно не погрузился в свою трагедию.

— Значит, вам неизвестен отец ребенка?

— Нет, — мой вопрос вернул Александра Викторовича в должное состояние. Ему удалось сдержаться и взять себя в руки. — Я не догадывался о ее беременности. Результаты медэкспертизы оказались для меня сюрпризом.

— Значит, официальная версия у экспертов не вызвала подозрений. В таком случае, на чем основана ваша уверенность в том, что Аню убили?

— Дело в том, что моя дочь ни разу в жизни не принимала никаких снотворных и транквилизаторов. Да и в доме у нас никогда не водилось подобной гадости. В нашем роду испокон веков только сильные духом и выносливые люди! И Анечка была достойным его продолжателем: она умела радоваться жизни. И с ее нервной системой всегда было все в порядке, — с гордостью сказал Александр Викторович и добавил уже тише и спокойнее: — Медэкспертам я об этом, разумеется, не сообщил.

— Но, помимо этого, у вас наверняка имеются какие-то веские причины считать это происшествие убийством? Вы кого-то подозреваете?

Зорин потянулся к столику за пачкой «Мальборо» и, прежде чем закурить, предложил сигарету мне. Я не отказалась: в данной ситуации совместное курение будет лишь благоприятствовать созданию доверительной атмосферы беседы.

Александр Викторович пододвинул второй столик поближе к нам и водрузил на него пепельницу. Его действия были направлены на заполнение паузы, которая была ему необходима для того, чтобы собраться с мыслями и убедительно аргументировать свое обвинение. Глубоко затянувшись, он откинулся на спинку кресла и произнес:

— Я не в курсе ее личных перипетий — дочь не очень-то делилась со мной тем, что у нее на сердце. Но что касается профессиональных проблем, тут я более-менее в курсе. Знаете, Таня, актеры в большинстве своем настолько самолюбивые и уверенные в себе люди, что чуть ли не все считают себя звездами. И для того чтобы добиться получения главной роли, они способны на все. Даже на физическое устранение других претендентов.

— Вы считаете, что к смерти Ани приложила руку ее дублерша? — догадалась я.

— Да. Я твердо уверен, что так оно и есть, — убежденно сказал Зорин.

— Если не ошибаюсь, речь идет о Катерине Маркич. Их конкуренция на этой почве началась еще с первого курса, когда они обе претендовали на одну и ту же роль — сначала в этюдах, а потом и в дипломном спектакле. При этом обе девушки в равной степени были достойны.

— Так вы, Танечка, в курсе дела? — удивленно воскликнул отец Анечки. За все время нашего общения он впервые оживился. — Это очень хорошо! Значит, мне не придется терять время на объяснение сложившихся между ними отношений.

— Да, но я не уверена, что с тех пор ситуация не изменилась…

— Можете не сомневаться, — махнул рукой Зорин. — Не изменилась! Они с этой Маркич соперничали на протяжении всех лет учебы. А потом, когда обеих приняли на работу в драмтеатр, их взаимная неприязнь обострилась.

— Как это проявлялось?

— Внешне это почти не было заметно. Аня была умной девочкой и не выплескивала свои негативные эмоции в присутствии окружающих, да и Катя умела сдерживать себя. Однако ссоры между ними все-таки случались. Когда Маркич тоже устроилась в театр, Аня очень сильно переживала, что судьба снова свела их вместе.

— Александр Викторович, — остановила я Зорина. — Для того чтобы обвинять человека в чем-либо, а тем более — в убийстве, одного повода недостаточно. Необходимо знать еще как минимум две вещи: была ли у подозреваемого возможность совершить задуманное и каким образом он мог это сделать.

— В том-то и дело, что возможность была! Вчера вечером, то есть накануне премьеры, Аня собрала у себя нескольких актеров — тех, кто занят в главных ролях. Они хотели проработать некоторые сцены, а заодно устроили что-то вроде вечеринки. Пили в основном кофе.

— Минуточку, с этого момента вспоминайте подробнее каждую деталь, даже самую незначительную! — предупредила я его и вооружилась ручкой и записной книжкой — так, на всякий случай. Хотя моя «феноменальная» (по определению Ленки) память еще ни разу не подводила, будет вернее все же записать некоторые моменты: вдруг информации окажется слишком много для того, чтобы сразу привести ее в порядок и разложить по полочкам?

— Вам наверняка понадобятся имена и фотографии тех, кто был вчера в этом доме? — предположил Александр Викторович. — К счастью, Анечка любила фотографироваться со своими друзьями, поэтому снимков накопилось огромное количество.

Он встал и направился к двери решительным шагом. Это была походка человека, стремящегося уйти от постигшей его беды, как-то отвлечь себя за мирской суетой от осознания огромной утраты и одиночества.

— Эльза Карловна! — крикнул он, выглядывая из дверного проема. — На минуточку, будьте добры!

Домработница, та самая женщина в униформе, которая впустила меня в дом, незамедлительно явилась на зов. Ее руки были влажными — вероятно, хозяин отвлек ее от мытья посуды.

— Эльза Карловна, где-то в Анечкиной спальне лежали альбомы с фотографиями. Я бы и сам мог поискать, но у вас на это уйдет гораздо меньше времени.

Женщина кивнула, молча прошла к лестнице и поднялась наверх. Очевидно, она давно работает в этом доме — знает местонахождение каждой вещи, да и способ общения с Зориным налажен отлично.

— А как относилась ваша домработница к Анечке? — понизив голос, поинтересовалась я.

— Что вы! Даже не думайте об Эльзе Карловне ничего подобного! Она любила Анечку, как собственную дочь. К тому же в тот вечер ее не было дома. Она работает три дня в неделю — во вторник, четверг и субботу, но по пятницам приносит выстиранное белье. Вот и вчера забежала на минутку… — Александр Викторович нахмурился и потер лоб, затем уверенно посмотрел на меня. — Нет, нет, и не сомневайтесь, Эльза Карловна не могла это сделать. Она даже не заходила в гостиную!

— Значит, вечеринка состоялась именно в этой комнате? — уточнила я.

— Да. Где же еще? Наверху нет ни одной большой комнаты. Аня всегда собирала здесь свой шумный народ.

— Мебель с тех пор передвигали? Чашки кофейные мыли?

— К сожалению, да. Эльза Карловна пришла, как обычно, в семь утра и убрала весь бардак, который они тут развели вчерашним вечером.

В эту минуту послышались легкие шаги спускающейся по лестнице домработницы. Она тащила в крепких объятиях три огромных альбома. Зорин принял их, поблагодарив расторопную женщину, бегло посмотрел первые страницы альбомов и протянул один из них мне:

— Вот, в этом самые последние фотографии.

Я открыла альбом и с головой погрузилась в жизнь Анечки Зориной, сотканную из многочисленных фрагментов, запечатленных на пленке, и из рассказов ее отца. Судя по всему, ее окружала огромная толпа народу, и у каждого нашелся бы повод ей позавидовать: Аня была очень красивой, талантливой и на редкость удачливой, поэтому врагов у нее могло быть хоть отбавляй. Зависть человеческая — страшная и губительная сила. Но вот кто из них мог совершить злодеяние?

* * *

Особняк Зориных я покинула, когда старинные настенные часы, украшающие одну из стен гостиной, торжественно ознаменовали полночь. Уходила я не с пустыми руками: захватила один из фотоальбомов, чтобы повнимательнее рассмотреть снимки, а также особо ценный трофей — видеокассету с записью отдельных фрагментов репетиции. Это Анечке пришла в голову мысль записать некоторые сцены, чтобы потом, в ходе работы, просмотреть запись и увидеть со стороны наиболее существенные недостатки игры. Кассета мне очень пригодится, так как позволит в полной мере проникнуться атмосферой вечеринки и как бы побывать там вместе со всеми.

Уже возле дверей Александр Викторович спохватился и заговорил об оплате моего труда. Поначалу я отказывалась от денег в силу личной заинтересованности делом, а также в память о наших былых отношениях с Анечкой, но Зо — рину не составило труда убедить меня в том, что дружба дружбой, а всякий труд должен быть достойно оплачен. Он с готовностью согласился выплачивать мне мои традиционные «суточные» — двести долларов. На том мы и распрощались.

Анечкин отец долго жал мне руку, не отводя полного надежды взора. В моем лице он, кажется, увидел не только следователя, который разоблачит преступника, но и воплощение высшего Правосудия. Не Татьяна Иванова стояла перед ним, а сама непреклонная Фемида. Зорин старался оттянуть тот момент, когда дверь за мной закроется и ему придется остаться одному в огромном доме, ставшим без любимой дочери пустым и страшным. Я пообещала ему звонить и время от времени сообщать о ходе расследования.

Усевшись за руль, я завела мотор и взглянула на засветившееся табло вмонтированных электронных часов. 00.47. Я машинально вычислила, что на беседу с отцом Анечки ушло целых четыре с половиной часа. За это время «кистью» Александра Викторовича была нарисована картина вчерашней вечеринки во всех деталях, перед моими глазами калейдоскопом пронеслись последние годы жизни Анечки, в ушах слышался ее звонкий серебристый голос, тонувший в гаме и шуме толпы.

Три кружки крепкого свежесваренного кофе помогли мне максимально сконцентрироваться во время нашей беседы и даже благополучно доехать до дома. Но как только я переступила порог собственной квартиры, усталость тяжеленной ношей навалилась на мои плечи.

От пережитого эмоционального потрясения и массы полученной информации время словно растянулось, сил совсем не осталось. Бывало не раз, что я попадала в передряги и похлеще, но редко уставала сильнее, чем за сегодняшний вечер. Вернуть меня к жизни и способности мыслить здраво мог только прохладный душ в сочетании с последующим крепким и продолжительным сном, что я и воплотила в реальность, мысленно задвинув дело Анечки в самый дальний «ящик» памяти, несмотря на протесты совести. «Утро вечера мудренее», — утешала я себя, погружаясь в вязкое пространство сна.

Глава 3

Воскресное утро я начала с легкой пробежки по аллеям городского парка, усыпанным шуршащим золотом опавшей листвы. Подобная разминка помогала мне поддерживать хорошую физическую форму, а при случае и избавиться от неприятных впечатлений. Сегодня был как раз тот самый случай: всю ночь меня преследовали кошмарные видения, связанные с историей гибели Анечки Зориной.

Сон был наполнен возникающими и исчезающими во тьме расплывчатыми образами, чередующимися вне всякой сюжетной логики. Из уголков подсознания выплывали разные лица, но крупным планом высвечивались лишь огромные голубые глаза Анечки, которые иногда оплетала сеть мелких морщинок — точно так же, как у ее отца, а иногда они меняли свой цвет на темно-карий, пугающий. Где-то в глубине сознания вспыхивали яркие точки — лица ее знакомых, порой бледным пятном проплывало испуганное лицо девушки, от которой я узнала о чрезвычайном происшествии…

Одним словом, не сон, а бред какой-то! Вероятно, я приняла случившееся слишком близко к сердцу, чего не следовало допускать, поскольку примесь чувств и личных переживаний — самый злостный враг трезвому и объективному рассудку.

Пробежка пошла мне на пользу — сознание прояснилось, тело обрело легкость и бодрость. Впереди предстояла нелегкая работка — разложить по полочкам всю имеющуюся информацию и продумать дальнейший план действий. Короткий путь от парка до собственной квартиры я прошла пешком, вдыхая полной грудью кристально чистый воздух раннего октябрьского утра. А после освежающего и бодрящего душа я почувствовала себя полностью готовой к предстоящему сражению с несправедливостью и ложью. Сварив чашечку кофе, я забралась с ногами на диван и занялась привычным делом — логическим осмыслением ситуации.

Итак, мы имеем свершившееся преступление и теперь составим «протокол».

Способ — отравление превышенной дозой сильнодействующего транквилизатора путем подливания в чашку с кофе лекарства, добытого преступником из ампул.

Место — просторная гостиная в особняке жертвы, куда не возбранялось приходить никому из знакомых Анечки.

Ситуация — вечеринка-репетиция с большим количеством народу, что во многом благоприятствует успешной реализации замысла преступника и значительно усложняет дело мне.

Время — с семнадцати ноль-ноль, когда начали собираться гости, до двадцати тридцати пяти, когда дом покинул последний из них. Если учесть, что транквилизатор, попавший в организм оральным путем вместе с жидкостью, вступает в действие по прошествии двух или двух с половиной часов, то мы можем сократить предполагаемый отрезок времени, в который было совершено убийство: Аня должна была выпить свой отравленный кофе не ранее девятнадцати ноль-ноль.

Импровизационную репетицию прерывали на кофе и чаепитие дважды. Первый раз — в восемнадцать ноль пять, причем Александр Викторович сам помогал дочери варить кофе и подавать его гостям. По времени этот «антракт» был абсолютно безопасным для жертвы. Еще раз присаживались за стол немного позднее — в девятнадцать сорок пять, и именно в это время просматривали только что сделанную видеозапись. Идеальный момент для убийцы!

Зорин запомнил время просмотра кассеты так точно потому, что за пять минут до этого приходила домработница с кипой выстиранного белья, а она была хоть и обрусевшей, но все-таки немкой, а посему отличалась пунктуальностью и всегда являлась с бельем в строго назначенное время. Вопреки обыкновению Эльза Карловна задержалась на несколько минут, помогая замотавшейся Анечке разливать по кружкам горячие напитки и нарезать бутерброды. Между прочим, она вполне могла незаметно до — бавить зелье в кофе, но при этом существовал риск, что кружку возьмет кто-нибудь из гостей… Нет, пожалуй, домработница все же ни при чем. У нее ведь, кажется, не было повода желать смерти Ане.

Теперь самое время составить список присутствовавших на вечеринке, так как все они автоматически становятся подозреваемыми. На мое счастье, Александр Викторович в течение всего вечера находился дома, более того — ему пришлось выполнять работу видеооператора, а также открывать дверь и встречать гостей, поскольку у домработницы в пятницу выходной, а дочь была постоянно занята в репетируемых сценах. Это обстоятельство помогло восстановить полную картину прибытия и ухода каждого с точностью до минуты.

Первым на вечеринку явился Фигаро, в жизни прозывающийся Олегом Ростковым, — задорный, подвижный шатен невысокого роста и неопределенного возраста. Роль находчивого и изворотливого слуги подходила к его характеру как нельзя лучше, только подчеркивая особенности его натуры. Пришел он не один, а сразу с двумя Графинями. Одна из них — Наташа Андреева — должна была играть в завтрашнем спектакле, поэтому ее присутствие на вечеринке считалось обязательным, а ее дублерша Лиза Сомова пришла просто так, за компанию с подругой. Обе претендентки на роль Розины меня беспокоили меньше всего: они общались с Аней только на работе, как партнеры по сцене друг другом были вполне довольны, их профессиональные интересы никогда не пересекались, так как Наталья и Лиза по своим внешним данным представляли собой совершенно иной типаж.

Ловелас Ростков, ухаживающий за всеми женщинами подряд, был настолько ветрен и непоследователен, что я сочла его неспособным замыслить подобное преступление, и тем более — совершить его. Такие люди не в ладах с железной логикой, которая необходима для того, чтобы продумать все ходы запланированного убийства. Слегка посомневавшись, я вычеркнула его и из списка кандидатов на роль отца будущего ребенка Ани: моя давняя знакомая отличалась изысканным вкусом во всем, а уж в выборе мужчин и подавно. Нет, она ни за какие коврижки не поддалась бы на его обольщения! В том, что таковые имели место быть, я не сомневалась: достаточно было просмотреть видеопленку. Его тоскующий взгляд голодной собаки, устремленный на Анечку, этакую неприступную горную вершину, полностью выдавал неосуществленные мечты о совместных райских ночах вместе с ангельским существом.

Итак, эти трое пришли где-то около пяти. Остальные опоздали: в четверть шестого явился Граф Альмавива собственной персоной под руку с супругой. Валентин Лукьянов — высокий, статный брюнет лет тридцати пяти, в жестах которого даже вне роли проскальзывала и этакая аристократическая небрежная утонченность, с налетом некоторой женственности, пользовался бешеной популярностью у женской половины публики.

Александр Викторович говорил, что и в театре женщины его любили. Правда, за что — неизвестно. Сам же Лукьянов относился к противоположному полу с некоторой избирательностью. Свободолюбие и независимость тем не менее не помешали ему в свое время жениться на актрисе, которая была года на три-четыре старше его.

Его жена Римма, худенькая, с острыми чертами лица женщина, играющая в спектакле роль Марселины, была занята в немногих сценах, поэтому на вечеринке преимущественно сидела в уголке дивана и курила, наблюдая за ходом репетиции и время от времени давая советы. Зорин затруднился дать подробную характеристику этой женщины, поскольку совершенно ее не знал, да и Анечка в своих разговорах почти никогда ее не упоминала. Но судя по фрагментарной видеозаписи, Лукьянова производила впечатление замкнутой и неглупой особы. Сочетание настораживающее: неизвестно, какие мысли скрываются за маской равнодушия. Но то, что этой женщине в жизни приходилось играть трагическую роль, чувствовалось по напряженной сдержанности и холодности, сквозившей в отношениях с окружающими. Интуиция подсказывала мне, что причина ее трагедии — собственный муж. Наверняка Римме нелегко было на протяжении всей жизни мириться с его поклонницами, с его тайными и явными симпатиями.

Тут мне пришлось остановить себя: ни к чему отвлекаться и перемывать косточки Лукьяновым. Семейные проблемы этой четы касаются исключительно их и больше никого. Так что вернемся лучше к нашим баранам, то бишь к гостям, приглашенным на вечеринку.

Последней из опоздавших, где-то к половине шестого, прибыла Катя Маркич — дублерша и соперница Ани. Из всех приглашенных она одна в моих глазах претендовала на роль убийцы, поскольку имела веский повод.

Катя, с ее большими зелеными глазами, роскошными каштановыми волосами, крупными и правильными чертами лица, ладной фигуркой и способностью подать себя с наиболее выгодной стороны, была полной противоположностью ангельскому образу Анечки. Кэт, как называли ее в театральных кругах, имела внешность и повадки демонической, роковой женщины, самой настоящей Кармен. И если бы не ее удивительная способность перевоплощаться на сцене, не видать бы ей тех ролей, на которые она пробовалась вместе с Зориной. Катя умела добиваться поставленной цели и использовала для этого все возможные средства. В отличие от Анечки, которая шагала по жизни под руку с Удачей, Кэт всегда пребывала в состоянии борьбы с преградами и трудностями, возникающими на ее пути. Благодаря таланту и необычайной работоспособности девушке удалось достигнуть многого, и в скором будущем она могла бы стать непревзойденной примой обновленного состава драмтеатра. Если бы не Аня, ставшая ей достойной конкуренткой. И Кэт приходилось мириться с тем, что Зорина постоянно, с легкостью опережает ее на полшага. Но в один «прекрасный» момент такое положение ей могло надоесть.

Все вроде бы сходится: повод есть, возможность тоже, алиби подозреваемая не имеет… Смущало меня одно — версия была настолько очевидна и проста, что только из-за этого казалась неправдоподобной. Стала бы Катя Маркич рисковать своей репутацией, карьерой, не говоря уже о свободе, подливая смертоносную жидкость в кружку Ани? Ведь если бы Зорин настоял на том, чтобы делом занялось официальное следствие, она сразу же оказалась бы подозреваемой номер один. Чего-то я в этой ситуации пока не понимаю…

Значит — тупик? Нет, просто нужно отвлечься. И я встала с дивана и прошла на кухню, чтобы сварить еще чашечку кофе. Этот живительный напиток всегда оказывает на мои мыслительные способности благотворное воздействие. А пока кофе готовится, можно сделать парочку бутербродов с сыром. Но только я извлекла из холодильника последний кусочек вкуснейшего «Рокфора» и собралась придать этим скромным остаткам достойную форму аппетитных бутербродов, как раздался телефонный звонок.

«Боже, наверно, это Ленка!» — мелькнула мысль. Вот ведь, бесчувственная я эгоистка, совсем забыла про подружку! Она наверняка с самого утра ждет от меня вестей, а я обо всем выведала и сижу тут размышляю, не позаботившись удовлетворить любопытство моей чувствительной «француженки».

Но вместо взволнованного голоска Ленки в трубке раздался мягкий, приятный слуху баритон. Это был Зорин. Сразу после приветствия он перешел к делу:

— Танечка, дорогая, как хорошо, что я застал вас дома! Я забыл сказать вам вчера, что вскоре после того, как чай подали во второй раз, приходила сестра Кати Маркич — Карина. Может, вам пригодится эта информация в расследовании?

— Возможно, — кивнула я, отложив сыр в сторону и приготовившись внимательно слушать. — Вспомните поточнее, когда она приходила?

— Я могу и ошибиться, потому что в это время мы все смотрели записанный на кассету материал. Но думаю, что это было в самом начале девятого.

— А зачем она приходила?

— За полчаса до этого ей позвонила Катя и просила занести ключи от квартиры. Девчонки живут отдельно от родителей, недавно переехали.

— Она ушла сразу или посидела с вами?

— Мы как раз включили запись. Все бурно обсуждали ее по ходу просмотра, зрелище было действительно интересное, поэтому девочка задержалась на несколько минут.

В мозгу вспыхнул тревожный сигнал: внимание! Время ее прихода совпадает со временем, когда убийца мог плеснуть жидкость. Может быть, она что-то видела? А вдруг Карина и сама как-то причастна к этому делу? Может, она помогала сестре в реализации ее коварного замысла? Кстати, нужно проверить, нет ли у нее самой личных поводов желать Анечке смерти…

— Александр Викторович, расскажите подробнее, как хорошо Карина была знакома с Аней, насколько часто они общались, — попросила я.

— Карина — давняя и преданная поклонница Анечкиного курса, а также всей труппы драмтеатра. Она и сама хотела поступать на актерский, но не решилась, поскромничала. Знаю, что она на протяжении нескольких лет почти каждый вечер сидит в драмтеатре, хотя давным-давно пересмотрела весь репертуар. И как ей только не надоело?

— А как она познакомилась с Аней?

— На занятиях, ведь Карина часто приходила на факультет вместе с сестрой. А когда они закончили учебу и устроились на работу в театр, стала посещать репетиции. Ее уже все в театре знают и пускают беспрепятственно. Местным актерам льстит ее бесконечная преданность…

— Как вы думаете, Александр Викторович, мог ли у нее быть какой-либо повод для убийства?

Мужчина задумался, в течение нескольких секунд из трубки на меня изливалось молчание. Я уж было собралась снова заняться брошенным на произвол судьбы сыром, как Зорин наконец нерешительно произнес:

— Ну, я даже не знаю… Наверно, нет. Нет, определенно, нет. Карина — тихая и спокойная девочка, и кроме театра ей ничего не надо. С Аней у нее никогда никаких конфликтов не было… Я даже не знаю, что могло бы их связывать. Одним словом, я могу сказать определенно: Карине Анечкина смерть была абсолютно не нужна!

— Хорошо, Александр Викторович, спасибо за информацию, — я хотела отключить связь, но в последний момент вспомнила, что не знаю, как выглядит сестра Кати Маркич. На видеокассете ее не было, так как пришла она уже во время просмотра записи, а есть ли ее изображение на фотографиях в Анином альбоме, я не знала. Поэтому поспешила задать Зорину новый вопрос: — Кстати, Аня когда-нибудь фотографировалась с ней?

— Что-то я не припомню, Танечка, — огорченно произнес Зорин. — Посмотрите в том альбоме, что вы увезли с собой, может, вам удастся ее узнать по моему описанию. Карина немного похожа на сестру — такие же длинные каштановые волосы, густые черные ресницы, глаза — большие, темно-карие. По сравнению с Катей она выглядит более хрупкой и худенькой, да она и ростом поменьше. А уж по характеру и манере поведения совсем на сестру не похожа, как будто не родная вовсе! Катя ведет себя вызывающе, порой дерзко, говорит и хохочет громко, шума от нее, как от десятерых. А Карина другая — молчаливая, скромная. Хотя серой мышкой ее тоже не назовешь: что-то в ней есть волевое, глубокое.

Поблагодарив отца Ани, я положила трубку и занялась наконец сыром, мысленно представляя себе образ Карины Маркич. Нет, такой девушки в окружении Анечки на многочисленных фотографиях ее альбома я не встречала. А это говорит о том, что девушки общались редко и случайно, что подтверждает маловероятность возникновения повода для убийства.

Судя по описанию Зорина, Карина из тех, кого называют театральными фанатками, ничего, кроме сцены и актеров, не видящих. Пожалуй, не стоит терять драгоценное время на проверку Карины. Если она и замешана в этом деле, то ислючительно как помощница сестры, и при проверке первой версии я так или иначе выйду на нее.

Кофе, вылившийся тоненькой струйкой из кофеварки в чашку еще несколько минут назад, постепенно остывал, напоминая о себе превосходным запахом, распространившимся по всей квартире. Подкрепиться сейчас было весьма кстати: после завтрака я намеревалась покончить с предварительным осмыслением ситуации и перейти непосредственно к действиям.

Итак, подведем итог проделанного логического анализа имеющихся данных.

Пока все предельно ясно и просто. Вырисовывается одна вполне реальная версия: Аню убила Катя Маркич по вполне логичной причине — во имя беспрепятственного роста собственного успеха, возможности играть интересные главные роли, которых она заслуживает.

На данном этапе расследования больших результатов я получить не могла. Данная версия, пусть и родившаяся в воображении Анечкиного отца, сраженного горем, послужит для меня отправной точкой. Для начала необходимо выяснить, так ли на самом деле мешала Аня Катерине Маркич в ее профессиональной карьере, как это представляется Зорину. Ведь за годы совместной учебы и работы обеих девушек в драмтеатре могло произойти что-то такое, что в корне изменило бы конфликтность их взаимоотношений. И Александр Викторович просто может быть не в курсе этого.

Я решительно встала из-за стола и направилась в комнату. Мне нужно было переодеться, собрать некоторые свои «прибамбасы», незаменимые при поиске нужной информации. В моем арсенале имелись различного рода «жучки», скрытая мини-видеокамера, обладающая способностью увеличивать объект съемки, обычный фотоаппарат без вспышки, браслет с вмонтированным устройством, позволяющим следить за передвижениями подозреваемого, и тому подобные штучки в достаточном количестве и ассортименте.

План предстоящих действий четко вырисовался в моей голове. Я собиралась поболтать по душам с вахтершей драмтеатра. Кто лучше знает все подробности закулисной атмосферы? Кому, как не вахтершам, известны все тайны и секреты личной жизни каждого, кто ежедневно проходит через ее «контрольно-пропускной пункт»? А подкатиться к бабульке я решила под видом ищущей приработка малоимущей одинокой девушки.

Конечно, для пущей достоверности мне придется одеться поплоше, так как я была уверена, что мне предложат что-то наподобие места уборщицы. В безденежных предприятиях, к каковым относится тарасовский драмтеатр, только эта неприглядная должность даже в наши дни процветания безработицы почти всегда остается вакантной. Где-то в шкафу у меня валялись старые, местами протертые до дыр, вылинявшие джинсы…

Стоп.

Я так и застыла в неудобной позе, скрючившись в три погибели, пытаясь дорыться до искомой одежды среди прочего старья, заполнившего с годами до отказа нижнюю полку бельевого шкафа. Я ведь вчера уже засветилась на той самой вахте, на которую сейчас возлагала большие надежды. А вдруг, на мою беду, сегодня дежурит та сменщица, с которой я имела счастье пообщаться в антракте? Старая мымра наверняка запомнила «сестру с вокзала», и теперь она на пушечный выстрел не подпустит меня к своим владениям!

Так, требуется подстраховка. Я вылезла из недр шкафа и снова прошла к телефону.

— Алло, Ленка? Привет! Как ты, оклемалась? Вот и отлично! Мне нужна твоя помощь…

Глава 4

По дороге к драмтеатру я вкратце поведала подруге о том, что мне удалось узнать о внезапной смерти Ани Зориной. Пришлось, конечно, запастись терпением, чтобы выслушать невероятное количество «ахов», «охов» и прочих восклицаний, непрерывным потоком изливавшихся из эмоциональной Ленки в течение всего повествования. В завершение истории я поделилась с подружкой планами своих дальнейших действий и напоследок осчастливила ее:

— Ты, драгоценная моя, тоже можешь внести посильную лепту и помочь расследованию!

— Я? — удивилась Ленка. — Интересно, как?

— Очень просто, — пояснила я, притормозив на красный свет. — Ты должна будешь пройти к вахте и спросить, где здесь можно купить билеты на сегодняшний спектакль…

— Зачем? — недоуменно перебила меня подруга. — Ведь каждый нормальный человек знает, что билеты продаются не с черного хода, а в кассе!

— Не перебивай. — Я была само терпение во плоти. — Представь на минуту, что ты не совсем нормальный человек. Вахтерша в ответ хоть и посмотрит на тебя как на стопроцентную идиотку, но с тебя не убудет! Она отправит тебя к кассе, ты покорно развернешься и уйдешь.

— А дальше?

— Потом ты придешь и расскажешь мне, как она выглядит. Если это седая высохшая старушка в очках, то постарайся как-нибудь выведать, когда придет ее сменщица. Второй раз общаться с ней я не желаю; одной попытки вполне достаточно. Да постарайся присмотреться повнимательнее, а то вдруг у них в театр подбирают на роль вахтерш исключительно седых старушек в очках.

— Так бы и сказала, что посылаешь меня в разведку… — немного разочарованно протянула Ленка. — А я-то уже подумала, что мне предстоит нападать на кого-нибудь с пистолетом.

— Лиха беда начало! — засмеялась я. — Может, с этого момента в тебе проснется талант сыщика и великого конспиратора. Начнешь карьеру детектива, будешь такие «бабки» зашибать, какие и мне не снились. Потом еще мне спасибо скажешь за сегодняшний «первый шаг».

Подруга, задетая за живое, горестно вздохнула:

— Скажешь тоже! Какой из меня детектив? Видно, придется мне пожизненно сидеть в своей школе. И денег мне нормальных никогда не видать, как ушей своих…

Я пожалела, что так неудачно пошутила, затронув вопрос о деньгах, который являлся наболевшей и неразрешимой Ленкиной проблемой, и попыталась исправить ситуацию, вернувшись к расследованию Анечкиного дела. Остановив машину в сотне метров от здания театра, я напомнила своей помощнице о предстоящей задаче.

— Ой, не люблю я выглядеть кретинкой! — поморщилась она, но из машины все же вышла и вскоре скрылась за углом драмтеатра.

В том, что к полученному заданию подруга отнесется серьезно и ответственно, я не сомневалась. Чтобы скрасить минуты ожидания, я достала из бардачка заветный замшевый мешочек с гадальными костями — пластиковыми двенадцатигранниками. Не раз эти мои магические помощники выручали в самых неразрешимых ситуациях, наводили на верную мысль, когда я уже отчаивалась в поиске выхода из тупика. «Косточки» были моими неразлучными спутниками и в личной жизни, но больше всего помогали в период распутывания очередного дела. И сейчас я обратилась к ним за советом.

Я высыпала «кости» из мешочка на соседнее сиденье и, затаив дыхание, взглянула на выпавшую комбинацию: 30+15+8. «Вам откроются неизвестные ранее факты».

Вот и отлично! Их-то мне и не хватает! Я с легким сердцем сложила «кости» назад в мешочек и запрятала его в глубь бардачка. Теперь я точно знаю, что действую правильно: прежде всего нужно узнать побольше достоверной информации, а потом уж выдвигать какие-то обвинения, версии…

На горизонте появилась Ленка. Она шла довольно быстро — вероятно, это разозлившаяся вахтерша придала ей такое ускорение. Я приготовилась принять на свою голову шквал гневных упреков и, не исключено, ругательств. Доведенная до ручки Ленка способна на такое… К моему удивлению, ничего подобного не последовало: подруга открыла дверцу, проворно уселась рядом со мной и начала оживленно рассказывать о своих похождениях.

Минут через пять-шесть я постепенно начала кое-что понимать из ее сбивчивой речи. Когда же окончательно убедилась в том, что на вахте дежурит не вчерашняя каверзная старушка, а ее сменщица, попыталась остановить Ленку:

— Я тебе очень благодарна! Ты оказала мне незаменимую услугу! Теперь мне нельзя терять ни минуты: не ровен час бабульки поменяются, и тогда придется ждать до завтра. Сама знаешь, в моей работе такое промедление недопустимо!

— Тебя подождать? — Ленке, похоже, понравилось играть в детектива.

— Как хочешь, — я взглянула на часы, показывающие начало третьего. — Но предупреждаю сразу: я сама не знаю, как долго буду вести переговоры. Как думаешь, удастся мне вытащить из нее что-нибудь?

— Запросто! — без тени сомнения ответила Ленка. — Я знаю таких людей — она просто вылитая тетя Клава, наша школьная уборщица! А той только намекни о своей заинтересованности, как она тотчас выболтает все как на духу, не остановишь! Эта вахтерша не только не рассердилась на мою откровенную глупость, но и объяснила мне, как пройти к кассе, в мельчайших подробностях, просветила насчет самых удобных мест, посоветовала, как выпросить билет на хорошее место у кассира, и даже порывалась проводить до дверей!

Мне такое положение вещей было только на руку. Ленка, прикинув, что в компании со словоохотливой собеседницей я могу зависнуть в театре надолго, предпочла не дожидаться меня, а пойти домой. Правда, взяла клятвенное обещание позвонить ей, как только я узнаю что-нибудь интересненькое.

* * *

Я нерешительно приближалась к вахте, оглядываясь по сторонам, — в соответствии с новой «легендой» я была здесь впервые и совершенно не ориентировалась на местности. Добродушная, кругленькая женщина лет сорока пяти с коротко стриженными темными волосами и ямочками на полных щеках с любопытством следила за действиями незнакомой молодой женщины в старых поношенных джинсах и темной рубахе в клеточку.

На этот раз я хорошо продумала свой «костюм», поза — ботившись и о деталях: свои роскошные светлые волосы спрятала, уложив в скромный пучок на затылке, на лицо нанесла минимум макияжа натуральных тонов, в руках держала старую потрепанную сумку, чудом сохранившуюся со времен студенческой молодости. Преобразившись, я не только выглядела, но и ощущала себя лет на восемь моложе, так что за студентку меня можно было принять безо всяких сомнений.

— Простите, — робко сказала я, добравшись наконец до вахтенной застекленной каморки. — К кому я могу обратиться по поводу работы?

Женщина тотчас распахнула окошечко с явной готовностью пообщаться.

— Какой такой работы? — полюбопытствовала она.

— Да любой, — пожала я плечами и печально начала историю своей нелегкой судьбы. — Хоть уборщицы, хоть распространителя билетов, хоть гардеробщицы… Вы не знаете, в театре случайно нет свободных мест? Мне срочно понадобился какой-то приработок, я уже весь город исходила — нигде не могу устроиться…

— А что ж ты ходишь наниматься в выходной? — вахтерша легко перешла со мной на более фамильярную форму общения. — Разве тебя кто-нибудь в воскресенье возьмет?

— В будни я учусь, — вздохнула я и решила пустить первый пробный шар: — Вообще-то, к вам прийти мне посоветовала одна моя знакомая еще несколько дней назад. Она здесь актрисой работает.

— Какая знакомая? — загорелись глаза вахтерши. Тонким чутьем женщина почувствовала, что со мной может состояться интересный разговор. Открыв дверцу своей каморки, она вышла — нет, скорее выкатилась проворным колобком — в фойе и, по-свойски ухватив меня под локоть, повела к ряду старых кресел, стоявших у противоположной стены. Упомянув о знакомой, я тем самым мгновенно перешла в категорию «своих» людей, с которыми можно поболтать по душам. Упустить прекрасную возможность посплетничать в новой компании вахтерша, скучающая от безделья целыми днями напролет, никоим образом не могла.

Она усадила меня в одно из запыленных кресел с порванной тканевой обивкой и привычно вписалась в соседнее, повернувшись ко мне и устремив на меня полный любопытства взор.

— Давай посидим с тобой, поговорим, пока администратор не придет. Насчет работы только он сможет тебе сказать что-нибудь определенное.

— А во сколько он должен подойти?

— Часам к пяти, не раньше! — махнула пухлой ладошкой женщина и тут же протянула ее мне: — Марья Петровна! Так меня зовут. Но здесь все называют меня просто — тетя Маня. И ты так зови, нечего тут церемонии разводить!

— Таня, — представилась я.

— Так кто, ты говоришь, из твоих знакомых тут рабо — тает?

Я чуть было сдуру не ляпнула «Аня Зорина», но вовремя спохватилась: наверняка вахтерша уже прослышала о смерти Анечки, поэтому, неосторожно затронув интересующую меня тему раньше времени, я могу навлечь на себя ненужные подозрения, что заставит тетю Маню быть со мной осторожной и не настолько откровенной, как мне хотелось бы. Лучше, если она по собственной инициативе поведает мне о своих домыслах на сей счет.

— Лиза Сомова, — ответила я. — Кажется, в сегодняшнем спектакле она играет Графиню Розину. Вы ее знаете?

— Еще бы не знать! — всколыхнулась тетя Маня, оскорбленная в лучших чувствах. — Да они у меня тут все как на ладони! Я про них, как про собственных детей — все знаю! Вот взять, к примеру, твою Лизавету: хорошая женщина, скромная, добрая, и муж у нее ей под стать — художник. Бедный, правда, но это не беда, если в доме есть любовь и согласие… Кстати, если ты хотела ее увидеть, то сразу тебе скажу: сегодня не получится — она вчера свою роль отыграла. Сюзанну заменили, поэтому и весь состав сменился. Так что вчера дублеры играли, а сегодня — первый, «ударный» состав.

— Да что вы? — как можно правдоподобнее поразилась я. — Позавчера она говорила мне про воскресенье, и я так хотела вечером на нее посмотреть! Почему же их так внезапно заменили? Что-нибудь случилось?

Тетя Маня в предвкушении невыразимого удовольствия откинулась на спинку кресла и сложила третьим этажом руки на груди. В эту сладостную для нее минуту она напоминала мне упитанного деревенского кота перед огромным блюдцем со сметаной.

— Ты, выходит, ничего не слышала?

Я подтвердила ее предположение энергичным кивком головы.

— О-о, дорогая моя! Тут такие дела творятся, что и самому Шекспиру не снились!

Тетя Маня подвинулась ко мне поближе и заговорщически зашептала прямо в лицо:

— Я тебе по секрету могу рассказать, потому что сразу видно, что ты человек надежный, никому больше не разболтаешь. Так ведь? А кроме меня никто здесь ничего толком не знает. Все смотрят на то, что происходит вокруг, да ничего и не видят. И потом удивляются… А чему тут удивляться, если одно к другому само складывается? Надо только проследить, куда приводит цепочка, и все сразу станет на свои места!

«В этой тете Мане погиб детектив», — подумала я, выслушав саморекламу собеседницы. Но время шло и неумолимо приближало к часу прихода администратора, с которым мне совсем не хотелось встречаться. А посему нужно поскорее выудить как можно больше информации из словоохотливой вахтерши, оказавшейся для меня поистине бездонным кладезем.

— Так что произошло-то? — наивно округлив глаза, спросила я.

— А то, что состав заменили не просто так: Сюзанна наша из основного состава, Анечка Зорина — слышала про такую? — скоропостижно умерла позавчерашней ночью, прямо накануне спектакля! Вот так! — выдала тетя Маня и торжествующе посмотрела на меня в ожидании соответствующей реакции.

— Умерла?! — мне не хотелось ее разочаровывать своей осведомленностью. — Надо же, такая молодая… Несчастный случай?

— Не знаю, не знаю, милочка, — покачала головой тетя Маня. — Говорят, что переволновалась и выпила лишнюю таблетку снотворного, а каждый думает, что хочет…

— А вы что думаете?

— Не хочу наговаривать лишнего, мало ли какие слухи потом пойдут… Да ты вроде бы человек посторонний, пришла и ушла.

Вахтерша отчего-то засомневалась. Видно, испугалась доверить тайны закулисной жизни незнакомому человеку. Но склонность к сплетничеству все же одержала верх.

— Я тебе так скажу: было у Анечки много друзей, но еще больше — врагов. Завидовали ей почти все — как первые, так и вторые. Вот я и думаю — а не пожелал ли кто ей смерти?

Улыбающееся до сего момента круглое лицо женщины стало серьезным. Она замолчала. Я осторожно задала наводящий вопрос:

— У этой девушки были с кем-то конфликты, ссоры?

— Были и ссоры, — согласилась вахтерша. — Еще несколько недель назад она поругалась с Катей Маркич при распределении ролей. И та и другая хотели играть именно Сюзанну. А режиссер взял да и отдал роль им обеим. Если бы он знал, какую глупость совершил! Девчонки молодые, амбиции так и хлещут через край! Обеим хотелось играть в основном составе, а быть дублершей, запасным вариантом кому же приятно…

— Так вы думаете, что из-за конкуренции Катя Маркич могла желать Ане смерти? — уточнила я.

Тетя Маня покачала головой:

— Если бы то, что произошло, случилось три недели назад — то да, я бы так и подумала. Но не теперь.

— Что-то изменилось?

— Да. После того как к нам в начале сентября приехал московский клипмейкер. Так вроде бы его называли? Он заметил нашу красавицу Маркич — а она и в самом деле статная, эффектная девушка! — и пригласил ее сниматься в рекламе или в клипе какой-то там поп-группы, уж я не помню. Так это изменило всю ее жизнь: девчонка прямо расцвела, засветилась вся — будто с ее плеч груз тяжеленный спал. С тех пор и ссоры с Зориной прекратились. Зачем ей было конфликтовать из-за какой-то несчастной роли в захолустном драмтеатре, когда ее столица ждет?

— И что, она даже подписала контракт?

— И контракт, и еще какие-то деловые бумаги — все как полагается! — важно подтвердила моя собеседница.

Внешне я не подала виду, но услышанное крайне меня взволновало. Добродушная тетя Маня, сама того не подозревая, одним ударом разнесла в пух и прах мою первую версию. По ее словам выходило, что Катя Маркич наконец-то получила воздаяние за свои многолетние старания — судьба соблаговолила развести пути давнишних соперниц в разные стороны. Теперь, из далекой Москвы, Катю Анечка совершенно не волновала, и убивать ее сопернице было решительно незачем.

Итак, первая версия лопнула, как воздушный шарик. Да и не жаль, потому что существовала она лишь в моем бурном воображении и сложилась под влиянием беспочвенных подозрений Александра Викторовича, который, как выяснилось, заметно отстал от стремительно развивавшихся событий в жизни дочери. Правда, теперь я, совершенно того не ожидая, зашла в тупик…

— Но если она уедет в Москву, то кто же будет играть роль Сюзанны?

— В октябре больше не будут играть «Женитьбу Фигаро», а в ноябре спектакль отодвинут на самый конец месяца. Так говорил администратор. Но мне кажется, Катерина в столице своего не упустит, зацепится там за что-нибудь и останется навсегда. Ведь съемки в клипе — это стопроцентный шанс на успех! Этот-то сезон она доиграет. Гурский, наш главный режиссер, взял с нее обещание. А потом ищи ветра в поле! И правильно: нечего такой талантливой, молодой и красивой актрисе губить свою карьеру в провинциальном театре.

Ну что ж, с Маркич пока все понятно. Но тогда, быть может, у погибшей были другие недоброжелатели? Я задумалась… А оживившаяся болтушка тетя Маня, забыв о трагедии случившегося и нисколько не обращая на меня внимания, продолжала без умолку тараторить.

— А если бы ты знала, сколько женихов у нее сразу появилось! Выросли, как грибы под летним дождичком, как только прослышали об открывшейся перед ней перспек — тиве.

— Наверно, у них с Аней и насчет мужчин были столкновения? — предположила я. — Ведь обе были очень красивы…

— А вот и не угадала! — так и подпрыгнула на месте вахтерша. — Их интересовали разные мужчины, а те в свою очередь побаивались как одной, так и другой. Мужики, как я подметила, вообще боятся сильных и красивых женщин! Теперь-то, после предложения столичного гостя, для нашей Катерины и вовсе здесь не найдется достойного кандидата. В Москве себе спутника жизни искать будет.

— А у Ани был такой кандидат?

— Был, — кивнула женщина. — Только о нем никто не знал. То есть знали, конечно, все. Но притворялись, что их связь остается в тайне.

— Почему? — удивленно спросила я.

— А потому, дорогая ты моя, что он женатый! И работает в нашем театре. Долго они встречались. Вот уж не знаю, как его жена мирилась с этим?..

— Может, она и не догадывалась.

— Как же, не догадывалась! — хмыкнула тетя Маня. — В том-то и беда, что она тоже актриса нашего театра, и вся комедия разыгрывалась буквально перед ее носом! Вот Римме-то смерть Анечки очень была на руку…

— Римме? — переспросила я. В памяти отчетливо возник образ худой, замкнутой женщины с неизменной дымящейся сигаретой в руке. — Это случайно не о Лукьяновых идет речь?

Вахтерша подозрительно посмотрела на меня:

— А ты никак с ними знакома? Откуда знаешь?

Пришлось выкручиваться:

— Лиза как-то рассказывала мне об этой супружеской паре. Она говорила, что у них несколько странный брак — не Валентин, а Римма лидер, чуть ли не настоящий мужчина в семье…

— Так оно и есть, — кивнула женщина, успокоенная тем, что я владею информацией, не относящейся к делу, да еще и полученной от одной из актрис. — Женское сердце — загадка… Как Анна могла полюбить такого никчемного мужика — не понимаю. Это же тряпка самая настоящая! А поклонниц у него видимо-невидимо, только успевает отбиваться. Жалко мне Римму, жалко. Это от жизни с ним она превратилась в «железную леди».

— И вы думаете, что Лукьянова знала о том, что Зорина — любовница ее мужа?

— Как же не знала? Не слепая ведь. Но Римма — мудрая женщина, выдержка у нее превосходная. Вот она и делала вид, что все нормально.

— Но с Анной-то наверняка ругалась?

— Ни разу! Как будто не было никакой связи между ее мужем и Зориной, и все тут. Я и сама поражалась: хоть бы раз не сдержалась да высказала все этой зеленой девчонке! Ведь разрушать семью — последнее дело. Так нет… Только курить стала постоянно: одну за другой, одну за другой… Хорошо еще, что детей у них нет.

— А может, наоборот — дети как-то скрепляли бы семью и Лукьянов не стал бы посматривать налево? — возразила я.

— Может, — согласилась тетя Маня. — Но Валентин хоть и хороший, добрый и умный человек, но уж больно свободолюбивый! Он и на Римме-то женился потому, что она старше его лет на пять-шесть, и это давало ему право на относительную независимость. Она с самого начала знала, на что шла: мужниных связей на стороне ей было не избежать.

В этот момент хлопнула входная дверь и послышались чьи-то шаги. Из-за угла коридора показался высокий темноволосый мужчина в черном свитере с V-образным вы — резом. Одного взгляда на него хватило, чтобы раскрыть секрет его бешеной популярности у женщин: он был дьявольски красив. Но вместе с тем сразу чувствовалось: он совершенно самодостаточен и глубоко равнодушен ко всему окружающему, а в особенности к своей спутнице. Шагающая рядом маленькая женщина по сравнению с ним казалась совершенно невзрачной, чем-то напоминающей щуплую птичку.

Движения этой странной пары были немного нервными — судя по темпу ходьбы, они опаздывали. Я сразу узнала их — это были супруги Лукьяновы, чьи косточки только что перемывала моя собеседница.

— Здравствуйте, тетя Маня, — неожиданно низким, сильным, насыщенного тембра голосом, совершенно не соответствующим ее хрупкой внешности, произнесла женщина.

— Здрасте-здрасте! — расплылась в улыбке вахтерша. — На репетицию?

— Да, нужно прогнать некоторые сцены перед спектаклем, — ответила Римма, не останавливаясь.

Ее муж и вовсе не удостоил тетю Маню приветственным словом, ограничился лишь мимолетным кивком го — ловы.

— Вот они, — зашептала мне на ухо женщина, — Лукьяновы. Легки на помине…

После чего встала с кресла, подошла к своему рабочему месту и взглянула на часы, лежащие на столе.

— Батюшки! Уже пятый час! Сейчас все начнут собираться, так что ты не обессудь, Танюша! — обернулась она ко мне. — Что-то я с тобой разболталась не в меру. Но мне деньги не за разговоры платят. Сейчас и администратор должен подойти. Не дай бог заметит, что я тут лясы точу, вместо того чтобы внимательно следить за вахтой. У него и спросишь насчет работы.

— Спасибо, тетя Маня, что скрасили мое ожидание, — скромно улыбнулась я.

В действительности же моя благодарность этой словоохотливой женщине не имела границ! Из ее болтовни я узнала столько нового, что мои дальнейшие планы в корне поменялись, но это нисколько не пугало: в работе детектива импровизация, умение варьировать свои действия по ходу расследования, развивающегося, как правило, со стремительной скоростью, были неотъемлемыми компонентами.

Предсказание гадальных «косточек» не заставило себя ждать и реализовалось в полной мере. В связи с обещанными «открывшимися фактами» дело поворачивается следующим образом.

Поскольку Катя Маркич оказывается непричастной к убийству — вряд ли она стала бы убивать бывшую конкурентку только лишь из глупой мести за «дела давно минувших дней», ее фигура исчезает со скамьи обвиняемых, и на ее место тут же водворяется другая персона — молчаливая, замкнутая, осторожная, внутренне напряженная Римма Лукьянова. Эта женщина с ее холодной рассудочностью вполне могла решиться на убийство…

Глава 5

Мимо вахты с каждой минутой проходили все чаще и чаще люди — приближалось время спектакля. Марья Петровна устремила все внимание на входящих, напрочь по — забыв о девушке, рассеянно ожидающей администратора. Судя по многочисленным улыбкам и приветствиям, предъявляемым вахтерше вместо пропусков, я сделала вывод, что почти все сотрудники драмтеатра находятся с ней в хороших, если не сказать — в приятельских отношениях. Некоторые даже останавливались и наклонялись к окошечку, чтобы поделиться какой-то новостью: Марья Петровна была благодарным слушателем и умела искренне сопереживать или открыто, без тени зависти, радоваться чьему-то счастью.

Наблюдая за вахтершей, я убедилась, что ее информация не соткана из маловероятных сплетен, а вполне отвечает реальному положению вещей. Мне невероятно повезло, что в эти часы дежурила именно она, а не вчерашняя старушка в очках, которой из-за язвительного и дотошного характера работники театра не доверили полномочия хранительницы секретов и новостей, каковой явно стала для коллектива добродушная тетя Маня.

Пространство фойе мягкой пружинистой походкой пересек упитанный лысеющий мужчина преклонного возраста. По его очкам в темной роговой оправе и «дипломату» в руке я поняла, что этот человек занимается не творческой, а скорее хозяйственной или административной деятельностью. Моя догадка подтвердилась, как только он приблизился к вахте.

— А вот и наш Михаил Алексеевич пожаловал! — бурно приветствовала его вахтерша, распахнув окошечко. — Вас тут девушка молодая дожидается, насчет работы…

Я встала с кресла и подошла к мужчине, который окинул меня оценивающим взглядом. Моя внешность отнюдь не потеряла своей привлекательности под старой потрепанной одеждой, которую пришлось на себя напялить, и потому он равнодушно спросил:

— Новая актриса?

А про себя администратор наверняка продолжил: «Еще одна милашка на мою голову! Все, кто имеет смазливое личико и статную фигурку, рвутся в театр!»

— К сожалению, вакантных мест у нас нет, и в ближайшем будущем…

— Нет, я не актриса, — решительно остановила я его, что с моей стороны выглядело не совсем вежливо. — Михаил Алексеевич, мне нужно с вами поговорить.

По твердому тону моего голоса и прямому взгляду он понял, что избавиться от меня будет не так-то просто. А поскольку препираться с посетительницей в присутствии посторонних ему не хотелось, он пригласил меня последовать за ним, что я и сделала, уловив боковым зрением недоуменное выражение лица тети Мани — она никак не ожидала, что робкая и скромная девочка заговорит с начальством так смело и даже вызывающе.

Кабинет администратора находился на втором этаже и окнами выходил на сквер, разбитый перед зданием театра. Осенняя листва берез и кленов в свете закатного солнца казалась золотой и нереальной, словно светящейся изнутри. Нехотя я перевела взгляд от живописного пейзажа за окном на убогий интерьер администраторской конторы.

Запыленный шкаф с покосившимися дверцами, несколько столов, заваленных кипами бумаг, допотопные стулья, грозящие развалиться непосредственно под посетителем… Глядя на все это, я испытывала те же горестно-досадные чувства, которые возникли в душе небезызвестного сына турецкоподданного (впрочем, успешно выдававшего себя также за потомка легендарного лейтенанта Шмидта), оказавшегося волей судьбы в подобной ситуации. Правда, цель моего визита была прямо противоположна бендеровской — он приходил, чтобы взять деньги, а я — чтобы их отдать. Не даром, разумеется, а за конкретную услугу. Бедность, даже нищета кабинета придали мне уверенности в том, что мое «приношение» будет принято без сомнений и промедлений.

Михаил Алексеевич привычно подошел к своему рабочему месту и положил на стол «дипломат». Усевшись, указал мне рукой на стул, стоящий напротив, и облокотился на стол, пристально глядя на меня:

— Я слушаю вас очень внимательно.

Такое ощущение, что приготовился вести войну не на жизнь, а на смерть. Как же дороги ему вакантные места! Не сдержав улыбки, я вытащила из своей старомодной сумки лицензию на право частной детективной деятельности и протянула ее администратору.

— Татьяна Иванова, частный детектив, — представилась я.

Эх, до чего же мне нравится наблюдать, как у самоуверенных людей от удивления вытягиваются лица! Он-то ожидал, что я у него работу начну выпрашивать, а тут такой внезапный поворот событий. Он долго изучал лицензию, после чего поднял голову и взволнованно посмотрел на меня:

— По какому поводу к нам? Что-то произошло?

— Да вы не волнуйтесь, Михаил Алексеевич, — успокоила его я. — Мне просто нужна ваша помощь. Позвольте мне поработать сегодня вместо вашей уборщицы во время спектакля.

Мужчина поерзал в кресле, снял очки и поинтересо — вался:

— Может быть, вы все-таки введете меня в курс дела? Как лицо официальное я должен знать, что творится у меня в театре. Наверняка кого-то из актеров или обслуживающего персонала вы в чем-то подозреваете…

— Информация моего заказчика — сугубо конфиденциальная, я не могу ее разглашать. Даже официальным лицам, — отрезала я. — Вас — ни лично, ни по работе — она не касается, к тому же за эту небольшую услугу я предлагаю вам солидное материальное вознаграждение.

Последний нюанс обычно является внушительным довеском на чаше сомнений и колебаний и срабатывает безукоризненно. Подействовал он и на этот раз. Администратор задумался:

— Вы уверены, что это ваше расследование под видом уборщицы не обернется для театра неприятными последствиями?

— Если вы твердо и непреклонно будете придерживаться легенды, что я — племянница вашей внезапно заболевшей уборщицы, которая вышла ее подменить, то, уверяю вас, никто и не заподозрит, что в театре проводилось какое-то расследование.

— Хорошо, — согласился администратор, взвесив все «за» и «против». — Но наша уборщица приходит убираться обычно после спектакля. Впрочем, актеров подобные вещи не интересуют…

Я вытащила из кармашка сумки новенькую пятисотенную бумажку и положила ее на стол. Михаил Алексеевич ловко прикрыл ее сверху внушительных размеров папкой с деловыми бумагами.

— Можете быть уверены — я никому ни слова не скажу о вашем посещении! — горячо заверил меня он.

«Еще бы! Попробуй только пикнуть, как тебя тут же привлекут за взяточничество!» — угрюмо подумала я, глядя на папку. В голове назойливо вертелась какая-то мысль, связанная с этой папкой. Или с бумагами… Не поймав ее за «хвост», я встала со стула и неторопливо направилась к двери.

— Кстати, — обернулась я, — Катерина Маркич на самом деле подписала контракт с московской телестудией?

— Да, подписала, — кивнул администратор. — Но она уедет не раньше чем через две недели. А что? Ваше дело как-то связано с ней?

— Нет, никак не связано. Покажите мне, пожалуйста, где у вас хранятся тряпки и ведра, а также помещения гримерных.

* * *

В театре функционировали по большому счету две просторные гримерные — в одной из них переодевались и гримировались мужчины, а в другой, соответственно, женщины. Сейчас, накануне спектакля, в обеих комнатах царили переполох и суматоха, поэтому я дожидалась начала спектакля, сидя в чулане в окружении тряпок, ведер, швабр, веников и прочих орудий труда незатейливой профессии уборщицы.

Мне жутко хотелось есть — за весь день я перекусила только парой бутербродов с сыром и выпила несколько чашек кофе. Но «светиться», идти в гримерку раньше времени сейчас нельзя: тот факт, что никто из актеров, кроме погибшей Анечки, в лицо не знал меня, мог принести много пользы в ходе расследования.

Я взглянула на часы — без пяти шесть. Через несколько минут мне предстоит нелегкая работа: незаметно установить «жучок» в женской гримерной, зайдя туда якобы для влажной уборки помещения. Я догадывалась, что моя задача усложнится присутствием актеров, не занятых в текущей сцене, или гримеров-костюмеров, работающих на протяжении всего спектакля, но надеялась, что мне представится удобный случай.

Сначала я немного колебалась — в какую из гримерных установить прослушивающее устройство. И, немного поразмыслив, все же решила так: Лукьянов вряд ли трепется о своих проблемах с коллегами, а вот Римма, как женщина с присущими ей слабостями, вполне способна поделиться своим несчастьем с подругами.

Несмотря на кажущуюся достоверность полученной от тети Мани информации, я все же предпочитала не изменять своим принципам и в этот раз, по возможности проверив ее самостоятельно. Подтверждение администратора о контракте Маркич с московским клипмейкером свидетельствовало в пользу правоты вахтерши, но я хотела убедиться еще и в том, что любовная связь Анечки с Лукьяновым — тоже реальный факт, а не домыслы сплетниц.

Минутная стрелка перевалила за четверть седьмого. Судя по всему, спектакль уже начался. Пора действовать. Я начала предварительную подготовку к «операции»: вытащила из сумки «жучок» и приколола его за воротник рубашки, затем подумала и прихватила еще на всякий случай фотоаппарат без компрометирующей вспышки, который обладает увеличивающим эффектом. Он с трудом поместился в кармане обтягивающих джинсов, несмотря на весьма скромные размеры.

Я вооружилась шваброй с надетой на нее тряпкой из грубой мешковины с дыркой посередине, прихватила в другую руку ведро, наполненное водой, и пошла по коридору в сторону гримерных. Надо сказать, продвигаться было нелегко: по коридору пробегали люди — как в костюмах восемнадцатого столетия, так и в современных одеждах. Даже во время спектакля работа за кулисами кипела вовсю.

Я осторожно приоткрыла первую дверь и едва успела сделать шаг в сторону: из гримерной на меня вылетел худенький молодой актер в смешных панталонах и с пышным жабо на груди. Он был чрезвычайно взволнован, его горящий взор был устремлен в сторону сцены, куда он и побежал, не замечая ничего вокруг.

Похоже, я ошиблась дверью — здесь переодевались мужчины. Посмотрим, остался ли кто-нибудь в этой гримерке…

Я заглянула в комнату, и моему взору предстал его сиятельство граф Альмавива во всем великолепии одежд, сидящий на табурете перед зеркалом посреди вселенского кавардака — разбросанных костюмов, грима, обуви. Над созданием его образа еще работал гример, добавляя кое-какие легкие штрихи, соответствующие внешности аристократа, его и без того благородным чертам лица. Хорошо, что актер сидел спиной ко входу, — оба не заметили меня.

Перед тем как тихонько прикрыть дверь, не выдавая своего присутствия, я заметила, как Лукьянов снял с запястья часы и бросил их на черный свитер и прочую одежду, небрежно лежавшую на ближайшем от трюмо кресле. Я запомнила местоположение личных вещей Валентина — так, на всякий случай — и отправилась в женскую гримерку, дверь которой располагалась чуть дальше по коридору.

Все актрисы, задействованные в спектакле, находились за кулисами, и здесь сидели лишь две усталые женщины среднего возраста. Одна складывала баночки с гримом в коробку, а вторая сидела на табурете, завязывая из розовой ленточки пышный бант. Про себя я окрестила их соответственно гримершей и костюмершей.

Я вошла в гримерку, громыхая ведром и шваброй. Обе женщины повернулись в мою сторону. Костюмерша, на вид беспечная и легкомысленная особа, оживленно поинтересовалась:

— Девушка, вы что, наша новая уборщица? А куда делась бабка Шура?

Пришлось объяснять:

— Я — ее внучатая племянница. Бабушка попросила меня сегодня подменить ее: у нее поднялось давление, даже врача пришлось на дом вызвать!

Гримерша, угрюмая и сутулая женщина, попыталась мне помешать:

— А разве бабушка не говорила вам, девушка, что убираться надо либо до, либо после спектакля? Вы сейчас будете всем мешать, поэтому настоятельно советую вам подождать окончания спектакля.

— Дело в том, что через час я должна уйти — у меня своя работа. Извините, но мне придется убрать именно сейчас. Я быстренько, до антракта управлюсь! — сказала я в свое оправдание.

Женщины переглянулись с сомнением, а я, не теряя времени, уже энергично выжимала тряпку над ведром.

— Ну что, Даш, тогда пойдем покурим? — костюмерша решила первой пойти на компромисс.

Гримерша Даша ничего не ответила, только положила коробку с гримом на тумбочку и, нахмурившись, первой прошла к двери, бросив мне на ходу:

— Надеюсь, через десять минут вас здесь не будет. Актрисы должны привести себя в порядок в антракте, и ваше присутствие будет неуместно.

Я не удостоила ее ответом. Вот грымза, совершенно не умеет общаться с людьми, никакой коммуникабельности! Я бы иначе с ней поговорила, если бы это не выдало меня. Но пришлось заглушить в себе вспышку праведного гнева — цель для меня сейчас важнее разборок с этой кикиморой, и я не позволю ей нарушить мои планы.

Женщины вышли. Первым делом нужно установить «жучок» в таком месте, откуда был бы хорошо слышен разговор в любом углу этой комнаты. Я окинула помещение наметанным взглядом. Подоконник? Не годится: голоса могут заглушать проезжающие машины и прочие уличные шумы. Стол? Рискованно: могут завалить одеждой, различными атрибутами и повредить устройство. Нужно найти такое место, к которому женщины держались бы… поближе…

Ха, ну ясное дело, — зеркало!

И как я сразу не догадалась… Ведь это настоящий магнит, который притягивает к себе всех представительниц прекрасного пола без исключения. Если в комнате есть большое зеркало, то можно не сомневаться, что все женские разговоры будут звучать где-то возле него.

В один прыжок я преодолела расстояние между входной дверью и трюмо, осторожно отколола «жучок» от воротника своей рубашки и прикрепила его к верхней боковой грани зеркала. Что устройство может быть замечено кем-то из актрис, я не опасалась, так как по собственному опыту знала: когда женщина смотрит в зеркало, она ничего, кроме своего отражения, там не видит. Никому и в голову не придет рассматривать край зеркала.

Через несколько секунд я яростно драила полы гримерной, поминая незлым тихим словом и мрачную гримершу с ее претензиями, и эту адову работку…

Глава 6

В антракте я снова скрылась, дабы лишний раз не попадаться никому на глаза. Пока актеры поправляли костюмы и грим, курили, настраиваясь на второе действие, обсуждали реакцию публики и ход спектакля в целом, я отсиживалась в чулане, игнорируя потребность собственного организма в немедленном подкреплении энергией, хотя мой желудок то и дело взвывал от голода, протестуя против несправедливости и равнодушного отношения хозяйки к его вполне разумным и естественным требованиям.

Установив «жучок», я выполнила поставленную задачу и могла бы благополучно покинуть здание театра, вернуться к машине и перекусить, но что-то удерживало меня. Прослушивать гримерку я планировала после окончания спектакля, когда большинство актеров и обслуживающий персонал, чьи откровения меня не интересуют, разойдутся. Ведь только тогда, в тиши, возможен серьезный разговор, который, впрочем, мог и вовсе не состояться. Но я делала ставку на женскую слабинку — потребность выплакаться в жилетку. А поскольку у Риммы среди актрис сегодняшнего состава была хорошая подруга — Наталья Андреева, то ее «жилетка» подходила для этой цели как нельзя лучше.

А пока неизвестная сила влекла меня к мужской гримерке, а точнее — к креслу, заваленному одеждой Лукьянова. Скорее всего, обыск его личных вещей ничего мне не даст, но для успокоения собственной совести я не могла уйти из театра, не выполнив задуманное на все сто процентов.

Поглядывая на часы, я занялась расчетами наиболее удобного для обыска момента, когда в гримерке и около нее точно не будет лишних свидетелей. Скорее всего, такой момент предоставится во время финальной сцены комедии Бомарше, когда на сцене должны находиться все актеры, занятые в спектакле. В моем распоряжении окажется минут десять, а то и все пятнадцать, если учесть, что восторженная тарасовская публика быстро не отпустит актеров, особенно после премьеры, каковой являлся сегодняшний спектакль. Чтобы не проворонить такую уникальную возможность, я решила держаться поближе к лукьяновской гримерке.

Протирать линолеум коридора я начала издалека, чтобы об меня не спотыкались снующие между сценой и гримерными актеры. Избранная позиция позволяла мне, не отрываясь от поломоечных работ, увидеть, когда все актеры уйдут к сцене. И, прежде чем последний Крестьянин вышел из гримерки, я успела до блеска вымыть большую часть пола от лестницы до первой, особо интересующей меня, двери. Причем я уверена, что с начала функционирования театрального здания этот коридор никем не убирался столь тщательно!

Убедившись, что все актеры находятся за кулисами или на сцене и поблизости нет ни души, я проникла вместе со шваброй в мужскую гримерку и первым делом кинулась к одежде Лукьянова. Жаль, что он не носит пиджак, — во внутреннем кармане или за его подкладкой очень удобно прятать всякие тайные бумаги или вещицы. Свитер оказался чист и невинен, зато в заднем кармане брюк я обнаружила нечто интересное.

Маленькая записная книжка в твердой обложке была изрядно потрепана — по-видимому, она являлась неизменным спутником владельца далеко не первый месяц. Я поспешно пролистала ее. Перед моим цепким взором промелькнули многочисленные записи, преимущественно сделанные явно впопыхах. Насколько я поняла, большинство из них касались его работы — это были списки театрального реквизита, даты репетиций, информация о бывших гастролях в Самару, наброски для создания нового образа в очередной роли и т. д.

Я уже потеряла к блокноту всяческий интерес и хотела запихнуть его обратно в карман брюк, как вдруг на глаза попалась какая-то особенная страничка, краткая и почти аккуратная запись на которой значительно отличалась от прочих, беспорядочных и нагроможденных друг на друга. Вверху странички столбиком были выписаны имена, причем среди них не было ни одного знакомого, принадлежавшего кому-либо из сотрудников драмтеатра. Более того, одно из имен вызвало у меня негативные ощущения, в закутках памяти всколыхнулось что-то связанное с этой фамилией, но воспоминания были слишком смутными и нечеткими.

Нельзя было терять драгоценные минуты — в гримерку в любой момент могли войти. Поэтому я быстро сфотографировала страничку — вот и фотоаппарат пригодился! — и вернула блокнот на место. Подумаю над странным списком на досуге, в более спокойной обстановке.

Я вышла из гримерки, волоча за собой швабру: со стороны сцены доносился шквал оваций. Весь персонал столпился за кулисами. Вот на сцену потащили режиссера… Самое время сматывать удочки, пока эта вакхическая толпа не повалила назад, в гримерки, сметая все на своем пути! Я подхватила ведро и быстро спустилась по лестнице в подвал, справедливо рассудив, что оставшуюся территорию уберет бабка Шура. Знала бы она, сколько я заплатила за свою помощь в ее нехитрой, но изматывающей работе!

* * *

Боже, как мало порой нужно человеку для безграничной радости! Причем чем большего он лишен в жизни, тем меньше ему требуется для счастья. Эту закономерность в данный момент я прекрасно подтверждала собственным примером, после праведных трудов уборщичких блаженно откинувшись на спинку сиденья и дожевывая остатки пиццы, купленной по пути к машине в ближайшем ларьке. Желудок наконец-то перестал ворчать и бурчать, успокоился и занялся своим привычным делом.

На панели управления высвечивалось табло электронных часов. Быстро я управилась: с того момента, как я оставила орудия труда бабки Шуры в чулане, прошло всего-навсего двенадцать минут! Я была уверена, что на снятие грима и переодевание актерам понадобится как минимум на полчаса больше, а пока можно проверить качество слышимости…

Я извлекла из сумочки миниатюрный приемник и наушники и, с привычной ловкостью присоединив одно к другому, прислушалась к тому, что происходило в женской гримерной. Сквозь шумный фон иногда пробивались некоторые фразы, сказанные кем-то на повышенно-восторженных тонах. Иногда слышался смех, но ни тембр голосов, ни внятных слов нельзя было разобрать. Качество связи меня определенно не устраивало.

В своей практике я уже сталкивалась с подобными помехами, и, как правило, причиной плохой слышимости бывало слишком удаленное расстояние от объекта. Поэтому я завела мотор и подогнала машину поближе к зданию драмтеатра, остановившись в нескольких метрах от черного входа. На таком расстоянии мое прослушивающее устройство работало превосходно. К тому же новое место оказалось еще и отличным наблюдательным пунктом, откуда весьма удобно следить за выходящими из здания.

Мой силуэт в машине наверняка тонул в сгущающихся октябрьских сумерках, но на всякий случай я надела еще и темные очки, а заодно спрятала волосы под шелковую косынку. Теперь в таинственной леди, сидящей за рулем бежевой «девятки», уж точно никто не сможет признать внучатую племянницу уборщицы, путавшуюся под ногами во время спектакля.

А вот и первые ласточки! Тяжелая дверь служебного входа приоткрылась, и из нее вышли три женщины, в одной из которых я узнала мрачную грымзу-гримершу. Судя по нестихающему гвалту оживленных женских голосов, льющемуся из наушников, актрисы не торопились покидать гримерку — все обсуждали состоявшуюся премьеру и сравнивали сегодняшний спектакль с менее удачным вчерашним. В связи с этим прозвучали некоторые фразы, которые заставили меня прислушаться.

— …И публика сегодня была превосходна! — восторженно говорила одна из актрис, голос которой был мне незнаком. — Нас просто забросали цветами!

— Особенно тебя, Кэт, и Вальку Лукьянова, — не без зависти добавила другая, чей голос был звонким и неприятно резким по тембру.

— Кэт достойна того, — вступилась за нее первая. — Она ведь теперь за двоих работает: и во втором составе, и в нашем, за Анну… Что мы без тебя делать-то будем, а?

— Интересно, а на любовном фронте ты тоже за Зорину будешь вкалывать? — язвительно поинтересовалась та, что с резким металлическим голоском.

Гул голосов на периферии гримерки затих от такого неслыханно наглого замечания. Катя Маркич (я сразу узнала мягкий, глубокий, бархатистый тембр ее голоса) сдержанно ответила:

— Следи за словами, Людмила. И вообще, заткнитесь все на эту тему — вот-вот Римма придет! Не хватало еще, чтобы она услышала ваши разговоры.

— Она-то небось рада-радешенька, что Зорина отравилась снотворным, — не унимался резкий голосок. — Наш «ангелочек» Анечка ей столько крови испортила!

— Да Валька себе и другую может найти, — резонно рассудила какая-то женщина, голос которой до сих пор я не слышала. — А Римме, по большому счету, на его похождения глубоко наплевать. У них с самого начала совместной жизни был уговор, что каждый остается относительно свободен.

— Да что вы треплетесь! — возмутилась Катя Маркич. — И в самом деле, нечего мне оставаться в этом захолустном городишке: сплошные сплетни да пересуды. Хуже, чем в деревне!

— Ты нам, Катюша, из Москвы весточку пришли. Поспрашивай там: может, и для нас работа подходящая найдется. Москва ведь огромная, там на всех мест хватает!

В этот момент хлопнула дверь гримерной и разговоры умолкли: вероятно, вошел кто-то, чье присутствие мешало сплетницам. Наверное, это была Римма Лукьянова. Женщины шуршали платьями, слышался звук падающих предметов, чьи-то шаги, потом кто-то, находящийся очень близко от зеркала, устало вздохнул.

Спустя несколько минут, в течение которых было сказано несколько незначительных фраз и неоднократно хлопала дверь, раздался низкий, глухой голос Риммы:

— Наташ, ты не очень спешишь?

— Нет. Тебя подождать?

— Если не трудно…

Я не смогла сдержать торжествующей улыбки— кажется, я услышу откровения обманутой жены. Мои расчеты оказались верными и приложенные усилия (в том числе и посредством мокрой тряпки) не пошли прахом. Сумрачную душу Риммы Лукьяновой терзали какие-то сомненья, она нуждалась в сочувствии или добром совете. Как я поняла из прозвучавших раньше закулисных сплетен, эту женщину не очень-то любили в актерском кругу. Тем увеличивалась значимость и ценность Натальи Андреевой как ее единственной верной подруги и, соответственно, увеличивался мой шанс приоткрыть завесу над таинственной историей с любовной связью Ани Зориной.

Мимо моей машины проходили театралы, спешившие после работы к домашнему очагу — снять маски и немного побыть самими собой в кругу близких и родных. В ожидании, когда все актрисы покинут гримерную, я размышляла об этих интересных людях, чья психология не поддается никакой схематизации, чьи поступки обычным людям могут казаться странными, чьи слова внешне — лишь неприкрытые амбиции.

Вращаясь в свое время вместе с Анечкой в кругу студентов театрального факультета, я поняла, что их «маски» — это вынужденное прикрытие, приобретенное за годы учебы и работы на театральной сцене. Они работают над созданием своего имиджа, своего образа в повседневной жизни намного тщательнее, чем каждый из нас. Подобное прикрытие необходимо актерам для того, чтобы выжить в суровых условиях закулисной атмосферы, чтобы казаться сильнее, чем они есть на самом деле. Каждый из них рискует быть растоптанным коллегами за проявленную слабость, а потому прячет свою слабинку как можно глубже, выталкивая на поверхность резкость и напористость — неотъемлемые качества лидера, которым должен быть каждый из них, если не хочет всю жизнь стоять в массовке. Лишь жесткая борьба за роли, за возможность проявить свой талант делает их такими, какими мы привыкли их видеть.

Насколько мои рассуждения близки к истине, не знаю. Но тот факт, что в театральных кругах преданная дружба — редкое исключение из правил, не подлежит сомнению. Даже из театра большинство актеров расходилось поодиночке…

Через двадцать минут здание театра опустело. За это время мимо меня прошли все, кто был мне знаком по видеозаписи, сделанной в доме Зориной. В сторону трамвайной остановки решительно прошагал Лукьянов, под руку с какой-то смазливой молодой женщиной вышел ловелас Ростков, театр покинула и беспечная костюмерша, закончившая свою работу. Одной из последних вышла роковая красавица Катерина Маркич, к которой подбежала худенькая девушка, сидевшая все это время на скамейке в скверике. И я решила, что это ее сестра Карина.

Зорин оказался прав, описывая ее внешность, — несмотря на внешнее сходство в чертах, Карина была скорее отголоском, тенью своей эффектной сестры. Все в ней было на полтона тише, на оттенок глуше, чем в Катерине: более хрупкое телосложение и меньший рост лишали ее той стати, которая была присуща облику сестры, даже черты лица казались не такими яркими и отчетливо вычерченными. А может, виной такому впечатлению был вечерний сумрак, окончательно спустившийся на город.

Девушки удалялись, о чем-то оживленно переговариваясь. Вероятно, Карина делилась с сестрой-актрисой своими впечатлениями от ее игры и от спектакля в целом, каким он показался ей из зрительного зала. Но меня интересовал не их разговор, а то, что раздавалось из наушников. В последний раз хлопнула дверь гримерной, и я превратилась в слух, стараясь не пропустить ни единого слова из разговора Лукьяновой и Андреевой.

— Ты правда не торопишься? — спросила Римма под — ругу.

— Правда, — успокоила ее Наталья. — Давай я помогу тебе сложить костюм.

— Спасибо. Мне и в самом деле нужна твоя помощь, только не с костюмом, а в другом плане… — голос Риммы стал еще глуше, я еле различала слова.

— Что-то случилось?

— Случилось. Но уже давно, как тебе известно. А теперь обострилось настолько, что я больше не могу это выдерживать! У меня нет сил…

Римма разрыдалась. Подруга, как бывает в подобных ситуациях, попыталась ее утешить:

— Дорогая, не нужно плакать… Все будет хорошо! Ну успокойся. Вот, всю косметику размазала… Ну посмотри на себя! Возьми мой платок…

Спасибо Наташе огромное: Римма последовала совету подруги и подошла к зеркалу, благодаря чему звук в наушниках стал намного громче и отчетливее. Словно я не сидела в машине, а стояла в гримерной за трюмо.

Римма высморкалась в платочек, тяжело вздохнула. Минутная слабость прошла — сильная женщина снова взяла себя в руки. В ее слегка дрожащем голосе еще чувствовались последствия только что пережитого выплеска эмоций, но с каждой минутой он становился все тверже, обрастая защитной оболочкой.

— Ты знаешь, я долго терпела, мирилась с этой девчонкой. Бог свидетель: я и слова Валентину не сказала, когда он не пришел домой ночевать.

— И зря! — вставила Наташа. — Я на твоем месте не смотрела бы на их связь сквозь пальцы. Я бы добилась, чтобы они как можно скорее разбежались.

Римма печально вздохнула:

— Сначала я тоже так думала: если их отношения затянутся надолго, устрою им райскую жизнь. Но в душе надеялась, что Валька скоро успокоится и сам ее бросит. Ты же знаешь моего мужа — он терпеть не может прочные связи, серьезные отношения… Предпочитает женщин на одну ночь, чтобы не обременять себя никакими обязательствами. Он и на мне-то женился с условием, что я не буду слишком связывать его свободу. Анна же стала исключением из правил, ради нее он нарушил все свои принципиальные установки. Мне кажется, что ее он по-настоящему полюбил. Может быть, впервые в жизни он испытал такое чувство…

— И что он нашел в Зориной? — недоуменно промолвила Андреева. — Ему нужна сильная, властная женщина, как ты, а не капризная примадонна.

— В том-то и дело, что она только с виду белая и пушистая, а в действительности потверже меня. Вдобавок ко всему она еще и молодая, красивая, даже шикарная женщина…

— Была.

— Да, была. Все никак не привыкну. В сознании не укладывается… По традиционному сценарию обманутая жена должна ненавидеть любовницу своего мужа, но я не чувствую к ней ничего подобного. Мне очень жаль, что такая перспективная актриса столь глупо закончила свою жизнь…

— Но она ведь принесла тебе столько горя! С тех пор как она стала работать в нашем театре, ты стала совсем другой — напряженной, замкнутой, резкой со всеми, похудела катастрофически, куришь постоянно! Так нельзя. Знаешь, я даже рада, что она избавила тебя от дальнейших страданий. Бог ее справедливо покарал.

— Только ли бог? — еле слышно произнесла Лукьянова.

В беседе подруг возникла неловкая пауза. Первой заговорила Андреева:

— Что ты хочешь этим сказать? — осторожно произнесла она, понизив на полтона голос.

— Я боюсь… — сдержанно сказала Римма. — Ты не в курсе последних новостей, поэтому я хочу кое-что тебе рассказать. Может, ты успокоишь мою душу, развеешь сомнения. Возможно, все это — лишь мои домыслы…

— Римма, не пугай меня, — в голосе подруги слышалась неприкрытая тревога. — Что случилось?

В полнейшей тишине прозвучал отдаляющийся звук поспешных шагов и скрип двери — одна из женщин проверила, нет ли кого в коридоре, кто мог бы стать ненужным свидетелем их разговора. По всей видимости, Римма собиралась сообщить подруге нечто секретное, не подлежащее разглашению. Я затаила дыхание и, как будто выпрыгнув из собственной физической оболочки, переместилась из машины в гримерную. Воображение дорисовывало полную картину происходящего: чуть ли не воочию я видела перед собой бледные и взволнованные лица женщин.

И тут я еще раз порадовалась: прослушивающее устройство обладало превосходной чувствительностью — не зря я отдала за этот «жучок» огромную сумму. Поставщик не подвел; идеальное качество стоило таких денег: находясь на расстоянии свыше ста метров от объекта, я слышала буквально каждый звук, раздающийся в помещении.

Дверь плотно прикрыли. Размеренные легкие шаги приблизились к зеркалу, послышался скрип стула под тяжестью тела — в женской гримерке мебель была еще более древней, чем в кабинете администратора.

— Наташ, пообещай мне, что этот разговор останется между нами и ни единая душа о нем не узнает!

— Ты же знаешь, что я никогда не разглашала наши секреты! — начала уверять ее Наталья, но Римма остановила ее:

— Да, да, разумеется… Я и не думала сомневаться в тебе, но на этот раз все гораздо серьезнее.

Лукьянова перевела дыханье, собралась с мыслями и продолжила:

— Где-то недели три назад, не помню точно, Валька попросил у меня развод.

— Да ты что?! — не поверила подруге Андреева. — Неужели он решился на это?

— Это она его вынудила. Оказывается, она обнаружила, что беременна. От него, разумеется. Убивать ребенка она не хотела, но рожать собиралась только в случае замужества. Она, конечно, права — у ребенка должен быть отец…

— Да, но не чужой муж! — возмущенно прервала ее Наталья. — Бесстыжая! И как у нее только совести хватило! Мало того что она увела женатого человека, умудрилась «залететь» от него, так еще и развода требует, права предъявляет…

— Тихо, — остановила подругу Римма. — О мертвых или хорошо, или ничего. К тому же мало ли кто по театру шастает — могут услышать.

— Ой, прости, больше не буду! — спохватилась Андреева, прикрыв рот ладонью. — Я и сама совершенно забыла, что Зориной больше нет с нами…

— Слушай дальше, это еще не вся история. Валька, хоть и увлекся девчонкой не на шутку, все же испугался, когда она начала связывать его по рукам и ногам. Жениться на ней ему не хотелось, я это сразу поняла по его нерешительной просьбе в тот вечер.

— И что ты ему ответила?

— Разумеется, отказала. Я поговорила с ним начистоту. Он признался в своей любовной связи, о которой я и сама знала с самого начала, рассказал о беременности Зориной. Валька выглядел таким растерянным, что мне даже стало его жаль. Я почувствовала, что на самом деле он не хочет разводиться, ведь со мной он был свободной птицей, а Анна намеревалась запереть его в клетке. Он страшно боялся этого, потому и не особенно настаивал на разводе.

— Да послал бы ее подальше!

— Ну, знаешь ли! Как-никак это его ребенка она носила, и сомнений на этот счет у него не было: сама знаешь — Зорина для мужиков была неприступной скалой. Но когда Валька сообщил ей о моем категорическом отказе, Анна закатила такую истерику, что он не рад был, что вообще с ней связался. Зорина сказала, что согласна родить ребенка лишь в том случае, если он оплатит все ее расходы во время беременности. А оценила она их, ни много ни мало, в 100 «штук»! Или давай деньги, говорит, или разводись и женись на мне!

— Вот нахалка! Почему не «лимон»? Знает прекрасно, что таких денег у актеров не бывает. Да и зачем ей столько? Можно подумать, ее зажиточный папаша ограничивал в деньгах единственную любимую дочь. По-моему, она никогда себе ни в чем не отказывала, жила на широкую ногу.

— Разумеется, нет. Просто тем самым она хотела заставить его добиться развода. Думала — не найдет денег, вот и женится как миленький. Но он решил, что лучше откупиться…

— Ушам своим не верю! — воскликнула Наталья. — Валька пошел у нее на поводу? Совсем мужик сбрендил…

— А что ему оставалось делать? Валентин, конечно, не идеал нравственности, но что касается отцовства… Тут особый случай, это наша семейная трагедия. Я ведь так и не смогла родить, а он так мечтал о сыне!

— Но откуда у него деньги? Насколько я знаю, богатых родственников вы с ним не имеете. Не банк же грабить…

Римма ответила не сразу.

— Не банк. Но из-за прихоти любовницы ему пришлось ввязаться в одно нехорошее дело.

Я насторожилась: что-то новенькое? Моментально сработало ассоциативное мышление, и перед глазами возникла аккуратная страничка из записной книжки Лукьянова. Неспроста она с самого начала показалась мне подозрительной. Неосознанно, на уровне интуиции я уловила связь между записями на той страничке и признанием Риммы о «нехорошем деле». Но чутье опытного детектива подсказывало, что расшифровкой записей следует заняться серьезно.

Римма тем временем продолжала:

— Я говорила ему, что не стоило этого делать. А раз влип, то нужно как можно скорее выкручиваться. Но дело даже не в этом. Я боюсь: как бы это не он сгоряча угостил вымогательницу обильной дозой снотворного!

— Да что ты такое говоришь! — ахнула Андреева. — Неужели ты считаешь, что он мог…

Римма встала и заходила по комнате.

— Не знаю, что и думать. Но внезапная и беспричинная смерть Зориной кажется мне очень подозрительной. А что? Чем не решение всех проблем? Не будет шантажистки — исчезнет и потребность в деньгах, а значит, можно будет выйти из того темного дела…

— А что за дело? — поинтересовалась Наталья.

— Понятия не имею! В последнее время Валентин так изменился — совсем ушел в себя, стал замкнутым, неразговорчивым… Если раньше он всегда был со мной откровенен, делился своими проблемами, что бы ни случалось, то теперь от него слова не дождешься. Дома не бывает совсем — пропадает где-то целыми днями, приходит поздно вечером и сразу запирается в комнате. Это показалось мне странным, поэтому я и подумала — не натворил ли он чего…

Подруга попыталась развеять ее сомнения:

— Ну что ты, Римма! Да Валька на такое не способен! Тебе ли не знать характер собственного мужа. Да он и муху убить не в состоянии, не то что бывшую любовницу! Ты и сама говорила, что он испытывал к ней серьезные чув — ства…

— Ой, не знаю. Запуталась я совсем. Вроде и любил, но жениться все же не хотел. А потом, Валька в экстренной ситуации может и не такое выкинуть. А муху он оставляет в живых не потому, что жалко, а потому, что ему на нее глубоко наплевать.

— Нет, я не верю! — не отступала Наталья. — Не хочу даже думать об этом. С тем же успехом ты и сама могла бы подсыпать Зориной яду, чтобы избавить любимого мужа, а заодно и себя от лишних проблем… Ой, что это я говорю! — ужаснулась женщина собственным словам, вырвавшимся непроизвольно, но прозвучавшим как обвинение в преступлении.

Даже я, находясь от Риммы Лукьяновой на безопасном расстоянии, немного испугалась ее реакции на заявление подруги. Тем не менее Римма не набросилась на Наталью с кулаками, не стала швыряться в нее мебелью и даже не заткнула ей рот каким-нибудь колоритным ругательством. Совершенно неожиданно она открыто рассмеялась:

— Ха-ха-ха! А ты ведь права, дорогая подружка! Валька слишком мягок для такого поступка, а я в самый раз сгожусь. И как мне это в голову сразу не пришло? Давно бы надо было избавиться от этой разлучницы и шантажистки в одном флаконе, да вот не догадалась…

— Римма, успокойся, это совсем не смешно, — проворчала Наталья, недовольная таким поворотом разговора, который из откровения превратился в самый настоящий фарс. — Нечего тут комедию разыгрывать. Пошли лучше по домам. Боже, уже половина десятого! Эх, мне и достанется от мужа… Он ведь ревнует меня по-страшному, терпеть не может мою работу — считает, что после спектакля меня осаждают толпы поклонников.

— Не волнуйся, — устало проговорила Лукьянова. — Я провожу тебя и расскажу твоему Отелло, что нет у тебя никаких поклонников. Пойдем.

Женщины еще минуту собирались в тишине, не произнося ни слова. За сегодняшний вечер и так было сказано слишком много.

Мои гадальные «косточки» в лаконичности формулировки предсказания превзошли саму Краткость — ту, что приходится сестрой Таланту. За скромной фразой «вам откроются неизвестные ранее факты», как оказалось, скопилось невероятное количество информации. Спасибо, мои дорогие, за помощь, но все же осторожнее на поворотах!

Благодаря таким лихим открытиям всего лишь за один вечер я умудрилась неоднократно отречься от своей версии по делу Анечки Зориной. Причем мое отношение к жертве в корне изменилось — Анна стала мне не так симпатична, как раньше. Увидев ее глазами разных людей, узнав о ее поведении в последний год жизни, я несколько разочаровалась в своей давней знакомой. В какой-то степени я даже понимала того, кто осмелился посягнуть на ее жизнь, хотя, ясное дело, не оправдывала.

Дождавшись звука захлопнувшейся двери, я отключила устройство и сняла наушники. Хорошо бы теперь забрать «жучок» из гримерной — мне не хотелось, чтобы его обнаружила уборщица.

Глава 7

О данном Ленке обещании позвонить, как только что-нибудь выясню, я вспомнила лишь перешагнув порог собственной квартиры. Рука потянулась было к телефонной трубке, но замерла на полпути — воспитание, которому в свое время мои родители уделили немало внимания, с укором напомнило, что для телефонных разговоров час довольно поздний. Ко мне это правило не относилось: в моей квартире звонки раздавались в любое время дня и ночи — работа такая. Но с Ленкой все иначе.

Она — наследница целого поколения педагогов, правила этикета у нее в крови. Ее родители, которые в этот поздний час наверняка уже готовятся ко сну, будут недовольны тем, что у их дочери такие невоспитанные знакомые. К тому же завтра понедельник, у Ленки напряженный рабочий день в школе, не стоит волновать ее. А то ведь всю ночь не заснет, будет обдумывать то, что я ей расскажу! Лучше позвоню завтра, а пока сама как следует соберусь с мыслями и намечу следующий ход.

Хорошо, что я перекусила в кафе по дороге домой. А то ведь еды у меня дома — шаром покати. В мое отсутствие холодильник не мог проявить инициативу и самостоятельно пополниться запасами — как был, так и остался пустым. После десяти вечера в Тарасове трудно найти приличную закусочную, в это время открыты либо грязные кабаки, либо дорогие рестораны. Но, к счастью, у меня на примете имелось одно небольшое кафе — элитарное, но достаточно скромное, без излишней роскоши и вычурности. Оно располагалось на одной из периферийных улочек, не очень далеко от драмтеатра, и своим опрятным внешним видом вполне оправдывало название — «Жемчу — жина».

Уютное кафе, открытое для посетителей до полуночи, не раз спасало меня от голодной смерти. Вот и сегодня, не обманувшись в своих ожиданиях, я провела там около часа в обществе нескольких влюбленных парочек, негромко ворковавших за соседними столиками. Это соседство, приятная ненавязчивая музыка, сухое вино и приглушенный матовый свет — вся романтика окружающей атмосферы проникала в глубь моей души, вытесняя из головы все, касающееся дела Ани Зориной. Зато наплывали мысли иного характера — о моей горькой одинокой судьбе, но я честно пыталась с ними бороться.

Часам к одиннадцати я почувствовала, что окончательно расслабилась и если сию секунду не встану с места и не поеду домой — плакало расследование до завтрашнего утра. Но терять драгоценное время я не могла, да это было и не в моих правилах: с каждым часом у преступника появлялось все больше возможностей продумать свое алиби самым тщательным образом, до мелочей, замести последние следы, и тогда уж дело Зориной канет в историю навеки нераскрытым, чего я, профессиональный детектив, допустить никак не могла.

И вот я оказалась дома. Так и не взяв в руки телефонную трубку, я направилась в ванную. Жажда и голод благодаря прекрасному ужину в «Жемчужине» уже не мучили, и неплохо завершить тяжелый денек омовением на сон грядущий.

Наполнив ванну на две трети и сотворив в ней душистую пену, я медленно погрузилась в теплую воду. Физическое расслабление отнюдь не мешало активному мыслительному процессу, и я, разгребая перед собой пушистые хлопья переливающейся многоцветными искрами пены, занялась анализом обильной и, безусловно, полезной информации, полученной сегодня в театре из разных источников.

Итак, в соответствии с услышанным амплуа Анны Зориной неожиданно для меня изменилось. Она оказалась не невинной жертвой злодеев, а скорее наоборот — злодейкой, которую постигло справедливое возмездие за грехи, вложенные в руки ее жертвы.

«В самом деле, — рассуждала я, — если умышленное разбивание семьи не относится к разряду преступлений, то этого нельзя сказать о шантаже. А как иначе назвать то, чем занималась Анечка в последние дни своей жизни?» Моя жажда справедливости и стремление разоблачить и наказать преступника заметно поутихли: теперь по отношению к преступнику-убийце я не испытывала таких отрицательных эмоций, как раньше. Скорее, мне было жаль этого несчастного человека, доведенного до отчаяния не без помощи Зориной.

Тем не менее преступление все же имело место быть, следовательно, убийца должен быть разоблачен и наказан. Я вздохнула — не очень-то мне хотелось далее заниматься этим делом, но всякое начинание требует достойного завершения. К тому же Зорин платит деньги, и их нужно отрабатывать.

Выйти на убийцу, казалось мне, проще простого: достаточно лишь установить, кто из двух подозреваемых имел больше причин на это противозаконное деяние, затем сопоставить результат с возможностями, и все сразу станет ясно. Но, приступив к подробному анализу, я на каждом шагу попадала в тупик.

В том, что подозреваемых двое, сомнений не было: подлить отраву в кружку Ани могли оба супруга Лукьяновы. Но кто именно? Поразмыслив, я пришла к выводу, что и причины, и возможности у них были абсолютно равноценные.

Допустим, Римма. Аня давненько была источником ее личной трагедии — раз, затем беременность любовницы мужа и его требование развода — два. Весомым довеском к решению устранить злодейку могло стать вымогательство, спровоцировавшее ее мужа на незаконные заработки, отчего замаячила перспектива носить ему передачки в тюрьму. Это три, а может быть, и все четыре.

Теперь — Валентин. Он Зорину, по всей видимости, любил. Но, надо признать, довольно странною любовью — жениться на ней все же опасался. Свобода и независимость, какую он имел в браке с Риммой, оказались для него ценнее и выше, чем чувство к Анечке. Она же пыталась лишить его этих ценностей — раз, толкала миролюбивого Лукьянова на темные делишки, требуя денег, — два. Да еще неизвестно, что могло прийти ей в голову в дальнейшем, поэтому проще всего было избавиться и от нее, и от ребенка, с которым так или иначе возникнут дополнительные трудности. Тоже — три, а может быть, и все четыре.

Вот и выходит, что поводов для убийства как у жены, так и у мужа — тьма-тьмущая, один другого весомее. Кто из них способен на такой поступок? Римма — вполне. Она женщина сильная, хладнокровная, решительная. Такие люди способны на многое ради собственного благополучия. Да и реакция ее на невольно вырвавшееся обвинение Натальи Андреевой меня несколько насторожила — что еще остается делать, когда тебя уличают в содеянном, как не смеяться? Но я давно знаю: упорное отрицание лишь укрепляет уверенность обвинителя. Да, пожалуй, Римма подходит. И о своих домыслах насчет мужа она могла заговорить, например, для того, чтобы отвести подозрения от себя.

Валентин Лукьянов, конечно, мягкий и безвольный человек с виду. Но в тихом омуте, как известно, водятся и черти, и прочая нечисть. Доказательством тому пример с Анечкой — вот уж не ожидала я от прекрасного ангелочка подобных дьявольских штучек! Лукьянов, наверное, не случайно выбрал из всех женщин его окружения для постоянной связи именно ее — видно, почувствовал родство душ. Ну а если уж он решился на незаконное добывание денег, то почему бы не прибавить к этому еще и убийство? Подлить смертельную дозу лекарства в чашку — дело не пыльное, особых трудов не требует.

Что касается алиби, то такового не имеет ни один из подозреваемых. Во время просмотра кассеты всеобщее внимание было устремлено на экран, поэтому незаметно вытрясти содержимое нескольких ампул было довольно просто. Римма мало участвовала в репетиции, а значит — она располагала большим количеством времени, нежели ее муж, чтобы продумать действия, высчитать наиболее удобный момент. Валентин же своей занятостью в сценах несколько отводит от себя подозрения. Но, может быть, это прикрывающее обстоятельство было продумано им заранее?

Я окончательно запуталась. И решила, что стоит проконсультироваться с единственным доступным мне свидетелем этой вечеринки — отцом Ани. Если я выясню, кто из присутствующих на каком месте сидел во время просмотра видеозаписи, возможно, что и истинного убийцу вы — числю?

Хорошо бы поговорить и с остальными участниками той последней репетиции. Но Зорин категорически запретил мне каким бы то ни было образом выдавать себя. Требовать это — законное право заказчика, и я не смела нарушать запрет. Несомненно, любой из гостей, обратись я к нему с расспросами, сразу же заподозрит неладное. А для раздувания из мухи слона русскому буйному воображению, да еще в театральной среде, многого не потребуется. Хватит одного лишь намека на то, что смерть Анечки была не совсем естественной, и на следующий же день весь театр заговорит об убийстве.

Я встала под прохладный душ. Упругие струйки массировали кожу, что придавало бодрости и сил после расслабляющей ванны. Завернувшись в большое махровое полотенце, я ощутила «второе дыхание» и, несмотря на глубокую ночь, решила еще немного поработать.

Позвонить Зорину? С моей стороны это не очень тактично — часы показывали половину первого, но для отца погибшей девушки возможность помочь расследованию стоит превыше всего. Поэтому, подумала я, он наверняка меня простит, если я и нарушу его сон своими вопросами.

Я взяла трубку, но моя феноменальная память отказалась выдать номер телефона — видимо, огромное количество информации, полученной в короткий срок, подействовало на нее не лучшим образом. Пришлось лезть в сумочку за записной книжкой. Куда же она запропастилась? Ах да! Я ведь сегодня была студенткой, нанимающейся на работу, а впоследствии уборщицей. Обе роли требовали соответствующего облачения, поэтому вместо своей элегантной сумочки я носила потрепанную старую, так что записную книжку следует искать в ней. И я прошла в прихожую. Сумка лежала на полу прямо возле входной двери — там, куда я ее бросила, вернувшись домой. Копаться в бездонных недрах ридикюля в темноте было делом бессмысленным, и я потащила его в комнату, где высыпала все содержимое на диван. Вот и блокнот, под фотоаппаратом… Кстати, о фотоаппарате: не мешало бы изучить повнимательнее заинтересовавшую меня страничку, которую я догадалась запечатлеть!

Мысль о звонке Зорину мгновенно исчезла из плана моих действий, уступив место все нарастающему любопытству, удовлетворением которого я занялась незамедлительно. Уникальность моего чудо-фотоаппарата заключается не только в том, что он снимает без вспышки при любом освещении, но и в том, что на изготовление фотографий требуется не более получаса. Я заперлась в темной ванной, сгорая от нетерпения…

И вот готовый снимок размером с формат оригинала — лукьяновскую записную книжку — лег передо мной на стол под яркий свет мощной настольной лампы. Запись была краткой. Она состояла из шести фамилий, выписанных в столбик в центральной части странички, а также из пометки в нижнем правом углу, которую я сначала не заметила.

Я вытащила из ящика стола лупу и навела ее на надпись. «12-е, автовокз.» — вот что различила я при помощи увеличительного стекла.

Итак, место действия явно автовокзал. А вот что означает цифра? Похоже на дату, число месяца. Но какого? Что, если текущего? Не исключено ведь и такое. Сегодня у нас десятое октября. Выходит, что-то планируется на послезавтра. Очень интересно!

Логика подсказывала мне, что поскольку некто помещает неизвестное мне действо на автовокзал, место далеко не безлюдное, то вполне вероятно, что его интересует не сам вокзал, а автобусы или, точнее, какой-то определенный рейс. А вот вокзал, насколько я знала, работает приблизительно с шести утра вплоть до позднего вечера, когда отправляется последним рейсом автобус в населенный пункт, располагающийся где-то поблизости от черты го — рода.

Надо бы побывать на этом вокзале, присмотреться к происходящему. Хотя, откровенно говоря, меня отнюдь не прельщала перспектива провести целый день (октябрьский: возможно, прохладный, а то и дождливый!) на шумной и грязной площади среди скопища разношерстного народа и тарасовских бомжей-алкоголиков, которые почему-то облюбовали территорию, прилегающую к автовокзалу, для своих сборищ.

Я была уверена, что эта «экскурсия» прольет свет на огромное темное пятно, касающееся незаконных делишек Лукьянова. Имеет ли его деятельность непосредственное отношение к убийству Ани Зориной, я не знала, но шансы на то имелись.

Фамилии из списка тоже, несомненно, были причастны к автовокзалу. Я еще раз взглянула на них:

…

Попов

Гринин

Зайцев

Кальянов

Верзин

Шпиц

Кальянов… В глубине моей памяти снова возникло смутное ощущение, что человек с этой фамилией когда-то уже попадался мне в процессе работы над каким-то делом. По поводу прочих я не могла сказать ничего определенного. Подозрительно звучала лишь последняя, больше похожая на кличку.

Завтра первым же делом свяжусь с Володей Кирсановым, моим давним другом, работающим в милиции. Попрошу порыться в их картотеке — может, он наткнется на кого-нибудь из этого загадочного списка.

Короткий сигнал электронных часов известил о том, что уже два часа ночи. Кажется, я излишне увлеклась. Я слезла с дивана и, направляясь к спальне, попыталась сделать выводы из проделанного анализа. Печально, но пришлось признать, что мой скрупулезный аналитический метод, неоднократно проверенный на практике, на сей раз оказался безрезультатным: с чего я начинала, тем и закончила — претендентов на роль преступника по-прежнему оставалось двое. Ни одного из супругов Лукьяновых я пока не могла исключить из числа подозреваемых.

Остается утешать себя современной поговоркой, гласящей, что отсутствие результата — тоже какой-никакой, а результат. И он должен навести меня на новую мысль, стать поворотным пунктом… Скорее всего, я на ложном пути, в чем-то допускаю ошибку.

Римма или Валентин? Кто же из них? Так я и терзалась этим мучительным выбором, расстилая постель.

Легкое покрывало полетело на кресло, и тут меня осенило. А почему это я, собственно, решила, что преступник должен быть в единственном лице? С досады я даже топнула ногой: вот идиотка! Способов совершения убийства может быть множество, а я зациклилась на одном! Вероятно, на меня так повлияли несколько последних расследованных дел, где преступник действовал в одиночку.

Я мучаюсь, вычисляя одного убийцу, а на самом деле вполне был возможен сговор! Эта мысль окончательно прогнала сон, и я взяла очередную сигарету из пачки со стола. Особенно по ночам, когда я размышляю над очередным расследованием, сигареты помогали сосредоточиться и сконцентрировать мыслительные способности.

Я затянулась и покачала головой: возможно, так оно и есть — супруги сговорились и решили избавиться от своей проблемы сообща. Но пока я не располагала доказательствами этой версии, поэтому она зависла в воздухе вместе с первыми двумя, покачиваясь на мягких облаках сигаретного дыма.

В подобных ситуациях меня спасали от шторма сомнений маленькие мои пластиковые магические двенадцатиграннички. Сегодня я уже прибегала к их помощи — точнее, не к помощи, а к своего рода благословению — перед тем как отправиться в театр на добычу информации. Выпавшее предсказание исправно действовало в течение всего дня. Но с тех пор столько воды утекло — ситуация неожиданно изменилась, и я вновь нуждалась в совете, посланном свыше.

Обычно, запирая машину, я всегда включаю сигнализацию, но самое ценное всегда забираю с собой, в квартиру. По рассеянности я могу забыть кошелек, косметику, а то и драгоценности. Но к замшевому мешочку с «косточками» у меня отношение особое — о нем я помню всегда. За исключением особо опасных обстоятельств, разумеется.

Но сегодня за мной никто не гнался, угрожая моей жизни и здоровью, я за злодеями тоже не следила, поэтому мешочек с гадательными двенадцатигранниками благополучно вернулся в квартиру и в данный момент пребывал на подзеркальной полочке в прихожей. Я принесла его в спальню, встряхивая по дороге и мысленно посылая высшим силам чрезвычайно интересующий меня вопрос, и высыпала «косточки» на стол, по полированной поверхности которого они с шумом покатились.

Сочетание получилось такое: 14+25+1. «Кажется, на Вашем пути есть препятствия, но непредвиденная задержка в достижении цели пойдет лишь на пользу. Не следует слишком рваться вперед».

Первой моей реакцией на такой ответ свыше было досадное разочарование: я и сама прекрасно знала, что на моем пути есть препятствия. И я не знала, как с этими препятствиями справиться. Двенадцатигранники не сообщили ничего нового и даже советовать ничего не стали. Странно… Я еще раз проговорила вслух предсказание: «…Но непредвиденная задержка пойдет лишь на пользу». Ага, вот в чем дело: высшие силы говорят мне, что нужно довериться Времени, которое имеет обыкновение постепенно расставлять все на свои места.

Эта мысль неожиданно меня успокоила. Я снова вспомнила о записи на сфотографированной страничке из блокнота Лукьянова и поняла тайный смысл предсказания: вероятно, я нахожусь на ложном пути, и, чтобы свернуть с него, нужно временно оставить дело Анечки и переключить свое внимание на другое — прояснить, чем занимается Лукьянов. Это будет интересно и само по себе, а уж если разоблачение тайной противозаконной деятельности Лукьянова принесет пользу в моем основном деле, как уверяют меня двенадцатиграннички, то тем более!

Итак, последуем мудрому совету гадания и не будем гнать лошадей, решила я. А значит, надо заняться расшифровкой таинственного списка из записной книжки Лукьянова. План действий на завтрашний день мгновенно сложился в голове, что позволило наконец моей неугомонной натуре угомониться, и я отправилась спать.

Глава 8

— Привет, Киря! Узнал? — лукаво осведомилась я.

— Ушам своим не верю! Танюха! Сколько лет, сколько зим! — обрадованно вопил в трубку мой старинный приятель Володька Кирсанов.

«Ну, насчет лет — тут он явно преувеличивает, а вот около месяца мы действительно не виделись», — подумала я. Дела, вечные проблемы… За суетой житейской я совершенно позабыла о Кире. А вот теперь появился повод, и я с утра пораньше (это для меня — «пораньше», а у Кири трудовой день начался с восьми часов), не вылезая из постели, набрала номер его рабочего телефона. Нехорошо получается: подумает еще, будто он интересует меня не сам по себе, а исключительно как сотрудник милиции с прилагающимися к его должности полномочиями и возможностями, которых порой не хватало мне в моей не совсем легальной частной деятельности. Но корить себя за невнимательность по отношению к давнему другу было поздно.

— Как жизнь? Чем занимаешься? Наверно, распутываешь очередное дело? — засмеялся он. — Можешь не отвечать: я и так знаю, что ты без работы дня прожить не можешь! И теперь, разумеется, позвонила не без причины… Так ведь?

Вот что значит старая дружба: раскусил меня не глядя! И все же я была благодарна Кире за то, что своей догадкой он избавил меня от предварительных подъездов и обходных путей. Поэтому сразу, после нескольких общих фраз ни о чем, перешла к своей просьбе.

— Угадал, — улыбнувшись, призналась я. — Причина, как всегда, есть. Но поверь, я собиралась позвонить и просто так, без повода, только совершенно замоталась…

— Ну ладно, ладно, не оправдывайся! Знаю я тебя как облупленную. Благими намерениями вымощена дорожка в ад, — миролюбиво ворча, укорял он меня, словно любящий папаша неразумную дочь. — Признавайся уж, не тяни — что тебе на сей раз от меня понадобилось?

Я выложила как на духу:

— Дело простенькое, но срочное. Мне тут попался подозрительный списочек, который не мешало бы проверить насчет судимости. Мне нужно проникнуть в вашу картотеку, но не в вашу — отдела убийств, а в общую, потому что я не знаю, к какой сфере преступности относятся интересующие меня личности. Поспособствуешь?

Киря молчал — соображал. В трубке слышались какие-то неясные шумы и шорохи. Мое воображение тут же подкинуло объяснение этих звуков. «Вероятно, это шевелятся в напряжении его мозговые извилины», — с улыбкой подумала я и хотела уже подшутить над ним вслух, как его густой баритон прервал затянувшуюся паузу.

— Знаешь, я боюсь, что ничем не смогу тебе помочь, по крайней мере сегодня…

Ах, вот как… Этого я от него не ожидала. Что это он себе позволяет — отказать мне в таком пустяковом деле? Возмущение переполняло меня и грозило пролиться потоком крепких ругательств на голову несчастного. Я из последних сил сдерживала себя.

— …Дело в том, — продолжал Володька, — что у нас сегодня гостит начальство. Устроило незапланированную проверку. Так что посторонним вход категорически запрещен, извини… Хотя, впрочем, я и сам могу посмотреть по твоему списку. Длинный он?

— Кто? — растерялась я, прослушав последнюю реплику. Буря гнева, разразившаяся во мне, заглушила внешние звуки, и разум не сразу принял к сведению дальнейшую информацию.

— Конь в пальто! — сердито фыркнул Кирсанов. — Меня, между прочим, дела ждут, а ты мне тут голову морочишь, да еще и мимо ушей все пропускаешь!

— Извини, — смутилась я. — Что ты сказал?

— Список твой длинный?

— Нет, шесть имен.

— Тогда диктуй. В обеденный перерыв посмотрю. Не раньше, — грозно предупредил меня Киря, заранее перечеркнув мое намерение слезно упрашивать его, чтобы он занялся списком как можно скорее.

Я покорно назвала имена из лукьяновского списка. Фамилия Кальянов тоже сразу его насторожила, причем оказалось, что с ней у него было связано что-то особенно неприятное.

— А, вспомнил! — сказал Киря. — Он проходил у меня по одному делу несколько лет назад. Жулик какой-то…

— Жулик? Всего-навсего? — удивилась я. — Тогда откуда такие негативные ассоциации?

— Так дело-то не раскрыли, доказательств не было, повесить на этого Кальянова ничего не удалось. А я знал, был уверен в том, что он виновен! Это было одно из первых моих дел, и такое неудачное завершение навсегда оставило гадкий отпечаток. Значит, жульничает до сих пор?

— Возможно, — уклончиво ответила я.

— В связи с чем ты на него вышла? — не отставал дотошный Кирсанов.

— Секрет заказчика — дело святое, — сказала я. — И я не намерена раскрывать чужие тайны.

— Твое право, — деланно-равнодушным тоном, в котором все же слышалась нотка обиды, произнес Киря.

Нехорошо как-то мы с ним распрощались. Но условились, что после обеда он мне позвонит. После разговора на душе остался неприятный осадок, я чувствовала свою вину перед старым приятелем. Он столько раз меня выручал из самых безысходных ситуаций, а я не рассказала про Кальянова!

«Ну ладно, — утешила я себя, — если завтра узнаю что-нибудь интересное на автовокзале, непременно ему все расскажу. Пусть ловит своего жулика. Может, раскроет до конца начатое несколько лет назад дело».

* * *

Пока я шла к машине, совесть назидательным тоном говорила мне, что к людям так наплевательски нельзя относиться.

Нет, в мире определенно существуют высшие силы, иначе как объяснить, что как раз в этот момент, словно услышав мои мысли, диджей музыкально-развлекательного радио сострил: «Друзей не нужно иметь, с ними нужно дружить!» Я выключила радио и с досады нажала на газ. Лучше слушать шум мотора, чем эти идиотские приколы.

Я выжала из моей «девятки» приличную скорость — дорога в этом районе города чистая, свободное движение транспорта лишь изредка прерывали красные огоньки светофоров. Если я не ошибаюсь, за следующим — поворот к Ленкиной школе.

Я решила не звонить ей, как обещала, а заехать прямо на работу. Было время большой перемены, и я нашла подружку в учительской, скрючившейся в три погибели над журналом. Здесь поговорить о наших делах не удалось бы, и я предложила посидеть в машине.

Ленка плюхнулась на переднее пассажирское сиденье моей «девятки» с бутербродом в зубах. Я вкратце изложила основные, поворотные моменты, которые произошли в ходе расследования за вчерашний вечер. Ленка была в восторге!

— Слушай, Шерлок, а я и не думала, что все так усложнится и затянется! — не совсем внятно сказала она, дожевывая бутерброд. — И к какой же из трех версий ты склоняешься?

Я тяжело вздохнула:

— Я была бы рада, если бы в результате выяснилось, что Аня сама выпила этот несчастный транквилизатор!

— А причина?

— Не знаю, — отмахнулась я. — Совесть, например, замучила. Она ведь отравляла жизнь стольким людям — любовнику, жене любовника, конкурентке, время от времени и собственному отцу. Да и мало ли кому еще!

— И не надейся! — уверенно заявила Ленка. — Я Анну давно знаю, с детства. Что за зверь такой — совесть, она знала только с чужих слов. Самой же ей это чувство было незнакомо.

— Значит, кто-то все же ее убил, — печально резюмировала я. — И этот кто-то будет отсиживать срок за то, что избавил окружающих от этой… Слова подходящего не найду!

— А знаешь, что я думаю по этому поводу?

Ленка схватила меня за руку и пристально заглянула мне в глаза:

— Может быть, ее никто и не хотел убивать? Может, хотели, чтобы она уснула, но ненадолго. В больницу попала, например? Устранить временно, а?

Я отрицательно покачала головой:

— Исключено. Актерам и прочим театралам это было невыгодно — без нее спектакль летел. Не домработница же это сделала, не отец же родной, в конце концов!

Ленка призадумалась:

— Отец, отец… Тань, а ты проверяла — родственников, заинтересованных в ее денежках, у нее не было? Ведь она как-никак единственная наследница, все состояние папаши досталось бы ей одной!

Я была не в силах сдержать свое восхищение дедуктивными способностями моей подружки-училки!

— Гениально! Ты делаешь успехи! Мне это, признаться, и в голову не пришло. Спасибо тебе, дорогая, за идейку. Сейчас же направлюсь прямиком к Зорину, выясню насчет наследников. Все равно на сегодня у меня ничего серьезного не запланировано…

— Давай, действуй. Удачи тебе! — похлопала меня по плечу Ленка и, взглянув на часы, с воплем ужаса выскочила из машины. Большая переменка, как известно, не такая уж и большая. А за опоздания Ленку жестоко карали строгими выговорами в кабинете директора.

* * *

Возле особняка Зориных скопилось большое количество легковушек. Ну что ты будешь со мной делать — совершенно из моей головы вылетело, что на понедельник была назначена похоронная церемония. Награждая себя за нехарактерную рассеянность вескими эпитетами, я неспешно проехала мимо, рассматривая эту выставку элитного транспорта города Тарасова. Надо же! Одна машина лучше другой. Все как на подбор — новенькие, чистые, блестящие! Стекла незапыленные, колеса не в грязи — будто только что из автосалона или, в крайнем случае, из мойки. Даже парковаться рядом мне как-то неловко: моя старенькая, видавшая виды отечественная «девятка» не вписалась бы в этот блестящий парад иномарок. Впрочем, если бы мне сейчас было необходимо попасть в дом Зориных, я бы без сомнений припарковалась рядом. В данный же момент я решила, что мое присутствие на похоронах Ани будет явно лишним. Владельцы роскошных иномарок, видимо, имели какое-то отношение к жизни — личной или деловой — Александра Викторовича: приходились ему друзьями либо постоянными партнерами. Среди посетителей могли быть и родственники, которые меня интересовали особо — Ленкина версия показалась небезосновательной.

Но сейчас мои расспросы были бы более чем неуместными. Я доехала до ближайшего перекрестка, развернулась и так же медленно поехала обратно — из чувства уважения к чужому горю. С Александром Викторовичем я могла связаться и попозже, по телефону.

Приехав в центр города, я решила забрести в какую-нибудь закусочную. Есть мне не очень хотелось, но нужно же где-то провести свободное время. Денек сегодня выдался пасмурный, небо плотно затянуто серой пеленой. Абсолютное безветрие разрушало надежду на то, что хотя бы после обеда выглянет солнце. Одним словом, посматривая из окна машины на унылый городской пейзаж в поблекших красках осени, я поняла, что гулять меня не тянет. Уютное помещение и чашка горячего кофе были сейчас предпочтительнее.

Высмотрев знакомое кафе, я припарковалась к обочине дороги. Но перед тем как вылезти на свет, достала косметичку из сумочки и взглянула на себя в зеркальце. Бог мой! И в таком виде я собиралась предстать перед той частью тарасовского общества, которая рассиживает в разгар рабочего дня в барах! Тушь растеклась, помада на губах свернулась комочками, волосы взлохмачены — не женщина, а пугало огородное.

Я вооружилась носовым платочком и занялась корректировкой своей внешности. От этого увлекательного занятия меня отвлек телефонный звонок. Я потянулась за сотовым, лежащим на соседнем сиденье, и тут началось: зеркальце выпало из рук и покатилось под сиденье, попытка остановить его закончилась тем, что, резко наклонившись, я уткнулась головой в колени и, ясное дело, измазала светлую юбку губной помадой.

Происшедшее в какой-то степени оправдывало тон, которым я рявкнула в трубку:

— Да! Слушаю, черт бы тебя побрал!

После некоторого молчания мужской голос нерешительно произнес:

— Ну ты даешь, подружка! Разве так разговаривают с тем, кто собирается преподнести тебе сюрприз?

Киря, бедняга! Опять ему досталось от меня, и снова незаслуженно.

— Это зависит от того, какого рода окажется сюрприз, — буркнула я, бросив взгляд на часы.

Время было еще не обеденное — половина первого. Добрый мой дружище постарался заняться моей просьбой раньше обещанного срока! Это меня растрогало, и ярко-красный отпечаток на новой юбке постепенно утратил свою значимость.

— Приятный, какой же еще? Радуйся, драгоценная моя: пятьдесят процентов из твоего списка действительно присутствует в нашей картотеке. Что-то подсказывает мне, что и остальные тоже каким-то образом участвуют в подобного рода махинациях. И где, интересно знать, ты откопала этот перечень уголовно наказуемых?

— В кармане у одного актера.

— М-да, занятно, занятно… И как давно ты лазишь по карманам, да еще и актерским? Докатилась, голубушка! Похоже, скоро твоя фамилия будет седьмой по счету в этом перечне.

— Не хами, — проворчала я. — Мне не до шуток. Рассказывай лучше, что ты там нарыл?

— При встрече, солнышко! И исключительно с глазу на глаз. Думаешь, почему я постарался управиться пораньше? Из-за тебя, что ли? Ха-ха, как же!

— Что ты! — уверила я его. — Разве могла меня посетить такая абсурдная мысль?

— Пра-авильно! — довольно протянул Киря. — Причин тому было две. Первая — Кальянов, который не давал мне покоя, а вторая и того проще — мне не хотелось лишаться по твоей милости обеда. А потому за найденную информацию я прошу тебя пообедать со мной через полчасика. Идет?

— Как ты думаешь, что я отвечу? — с готовностью ответила я. — В час буду ждать тебя в машине у входа в вашу контору.

— Тачку-то не поменяла еще? — напоследок спросил Кирсанов.

— По дороге куплю, — сказала я и отключилась.

На то, чтобы извлечь из-под сиденья зеркальце, времени не оставалось: за оставшиеся двадцать пять минут мне нужно было успеть доехать до дома, переодеться и примчаться к Кирсанову. Несмотря на то что знали мы с Кирсановым друг друга едва ли не целую вечность, я все же не могла позволить себе явиться на встречу с ним с жутким пятном на коленке.

* * *

Сколько можно есть! Я нетерпеливо покачивала ногой, наблюдая за тем, как Кирсанов уминал вторую порцию пельменей. Я потягивала через трубочку ананасовый сок, откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу и посматривая на своего визави, который не проронил, по существу, ни слова. Во взгляде моем можно было прочесть сначала мягкий упрек, затем укор, а через двадцать минут он был полон откровенной неприязни и осуждения.

Наконец последний пельмень исчез с тарелки. Киря сделал громадный глоток полуостывшего чая, опустошив стакан наполовину, и вздохнул:

— Ох, хорошо!

— Ну что, насытился, троглодит? — язвительно осведомилась я.

— Угу! — Кирсанов в отличие от меня пребывал в прекрасном расположении духа, как любой мужик после сытного обеда. Даже на «троглодита» не обиделся.

— Теперь, может быть, ты соизволишь уделить мне каплю твоего внимания?

— Соизволю, — благодушно согласился Киря и полез во внутренний карман пиджака за блокнотом. — Вот, тут у меня все записано. Интересный списочек ты, однако, мне подкинула! Настоящий дар у тебя — выходить на темный народец!

— Давай короче, — остановила я его. — Через пятнадцать минут тебя отсюда как ветром сдует, знаю я ваши распорядки, а ты еще ничего толком не сказал.

— Что правда, то правда, — удрученно кивнул Кирсанов. — Тогда я тебе изложу все кратко и по существу. Если что особо заинтересует, спрашивай. Годится?

— Валяй.

И Киря свалял. То есть поведал мне о том, что ему удалось раскопать в картотеке. Из его слов я поняла, что по меньшей мере трое из списка занимались в недавнем прошлом незаконной деятельностью — прикрываясь правилами азартных игр различного рода, выманивали у наивных прохожих деньги. Кальянов (под настоящим именем), Гринин (он же Поленов Виктор Михайлович) и Шпиц (по жизни Ковалев Петр Иванович) уже привлекались к суду, но, по-видимому, небольшой условный срок их не испугал, если они продолжали свою противозаконную деятельность.

Фамилии остальных не фигурировали в картотеке, но Киря не сомневался, что в ближайшем будущем они займут там достойное место. В своей практике он сталкивался с подобными махинациями и был знаком с их многоуровневой системой. Он полагал, что имена в списке расположены не как попало, а в определенной последовательности, отражающей возрастающую значимость и влиятельность каждого из жуликов в этой иерархии.

Судя по всему, Шпиц — самая мелкая рыбка, с ним-то и повязан мой подозреваемый. Сам Шпиц работает на неизвестного Верзина, Верзин — на Кальянова (попался-таки, голубчик! — злорадствовал Киря), тот в свою очередь — на Зайцева и т. д. Возглавляет всю эту канитель не кто иной, как Попов, доселе неизвестный органам милиции. Во всяком случае, так считал Кирсанов.

— А зачем этим жуликам такая сложная многоступенчатая лестница? — удивилась я. — На мой взгляд, для такой простой операции достаточно иметь пару компаньонов…

— Ага, и на тебя выйдут при первой же оплошности. Этот самый Попов не дурак, он создал целую систему, поэтому-то мы на него до сих пор и не вышли. А заработанных денег им на всех хватает, уж в этом ты, дорогая, можешь не сомневаться. Они такие барыши загребают, что нам с тобой и не снились! Впрочем, тебе, может, и снились… И «точка» у них не одна, а несколько десятков. И работают они не только в Тарасове, но и по области. Так что Попов этот — парень не промах.

— Подожди, но в таком случае его имя не должно быть известно никому, а уж тем более самым мелким подчиненным. Как же объяснить тот факт, что я обнаружила список имен открытым текстом?

Киря посмотрел на меня как на идиотку:

— Наивная девочка! Ты и вправду считаешь, что Попов — настоящее имя этого человека? Кстати, может быть, что его и в природе-то не существует, а все заканчивается на том самом Кальянове или вообще на личности, не представленной в списке.

— А зачем тогда этот список вообще нужен?

— Для отвода глаз, драгоценная моя! Для отвода наших с тобой глаз! Если бы я не сталкивался с налаженной тактикой занимающихся данным «бизнесом» жуликов, то непременно попался бы в эту ловушку и стал гоняться за призраком-Поповым, а в результате упустил бы всю команду. Еще список нужен для того, чтобы нанимаемый «новичок» не сомневался в том, что над ним реальная «крыша», которую в случае несоблюдения условий договора он может заложить в ближайшем отделении. Якобы может! Список служит и более тонким «материям»: он как бы выражает доверие верхушек к своим наемным, что только укрепляет реальную систему взаимоотношений. Психологический аспект в работе — дело не последней важности. На Западе это давно раскусили, а у нас только начинают внедрять, что и дает, как видишь, весьма неплохие результаты. Теперь тебе ясно, неразумная моя?

Теперь мне было ясно. Киря разгрыз для меня этот орешек, разжевал и в рот положил. Как тут не проглотить? Пятнадцати минут Кире хватило сполна, чтобы рассказать мне обо всем, но теперь ему нужно было бежать — до конца обеденного перерыва оставалась буквально пара минут. Благо, мы сидели в кафе через дорогу от его работы. Сидя за столиком возле окна, я проследила взглядом, как мой слегка полноватый приятель поднялся по крыльцу, отдуваясь после плотного обеда, и скрылся за тяжелой дверью.

Если верить Кирсанову (а причин для недоверия у меня не было), то Лукьянова попросту подставляют. Он проворачивает за кого-то всю основную работу, а как этот «труд» оплачивается — еще неизвестно. И рискует попасть в лапы ментам именно он, а не дядя-работодатель. А когда он начнет называть имена, то, сам того не подозревая, лишь прикроет их, направив милицию по ложному следу. Неплохо придумано!

Такие вот отнюдь не радужные перспективы ожидали моего подозреваемого. И здесь ему не повезло, несчастному! Но пока все это остается на уровне предположений. Может, этот список составил не Лукьянов, а кто-то, имеющий доступ к его записной книжке… Поскольку каждая версия требует весомых улик и доказательств, я намеревалась добыть их лично, отправившись завтра с самого раннего утра на автовокзал.

Глава 9

Закон подлости сработал и на сей раз: двенадцатое октября выдалось на редкость мерзким. Шел дождь, холодный порывистый ветер забирался под одежду и пробирал до костей. Я не сомневалась, что завтра теплое бабье лето благополучно продолжится, а сегодня погода решила показать свой капризный нрав исключительно потому, что я вынуждена весь день торчать на привокзальной площади, пристально следя за происходящим и практически не покидая своего наблюдательного пункта.

Но, к счастью, к предстоящей операции я подготовилась основательно. Одевшись по-дорожному, я прихватила с собой «на смену» пару вариантов облачения, дабы не привлекать к себе внимания. Это на тот случай, если придется тусоваться на автовокзале длительное время. Помимо спортивного костюма и длинного кожаного плаща, в моей объемной сумке лежала мини-видеокамера с эффектом мощного увеличения, благодаря чему я могла снимать издали, не обнаруживая себя.

Правда, я уже начала сомневаться, предоставится ли мне возможность пустить ее в ход. Вот уже четыре часа, как я мерзну и мокну на пронизывающем ветру, но на вокзальной площади ничего интересного не произошло, никакого намека на азартные игры.

В качестве наблюдательного пункта я выбрала боковую сторону контрольно-пропускной будки, в которой отмечалось время прибытия рейсовых автобусов. Поскольку будка была угловой, достойно завершавшей собой ряд ларьков, то отсюда открывался прекрасный обзор территории привокзальной площади. За исключением, пожалуй, небольшого участка за зданием вокзала, где располагались туалеты. Небольшой выступающий навес служил мне дополнительным прикрытием от дождя, хотя я и не думала закрывать зонт — косые нити дождя с порывами ветра и так то и дело забирались на относительно сухое пространство под навесом. К тому же под зонтом было очень удобно прятаться — выходит, какие-то плюсы у такой собачьей погодки тоже бывают.

Время от времени я покидала свой пост и прохаживалась по площади, заглядывала в здание автовокзала — вдруг Лукьянов или его помощники решат в такую непогодь работать под крышей. Но внутри здания продавались только газеты, книги, предметы первой необходимости, которые чаще всего берут с собой в дорогу путешественники, да возле входа сидела бабуля с огромной кастрюлей, наполненной доверху еще горячими пирожками. Эти торговые точки, и в особенности бабуля с пирожками, подозрительными мне не показались.

Упустить жуликов я не могла, так как прибыла на безлюдный вокзал в несусветную рань — в семь утра, резонно рассудив: мало ли что придет в голову жуликам? Может, они решат провернуть свои делишки пораньше и смыться подобру-поздорову. Я ведь не знала, что у них задумано на сей раз. Они ведь вполне могли заменить азартные игры какой-нибудь другой пакостью, вымогающей деньги. Свою «девятку» я предусмотрительно оставила неподалеку от автовокзала: вполне возможно, что мне сегодня помощь моей старушки понадобится.

Часам к восьми народу стало побольше, а к девяти желающих воспользоваться услугами отечественного автотранспорта прибавилось настолько, что я совершенно затерялась в разношерстной толпе, что было мне только на руку.

В полдесятого дождь наконец прекратился, и через несколько минут пустующую территорию привокзальной площади начали заполнять уличные торговцы со своими тележками и лотками. Чего только не продают теперь на таких лотках! Можно купить все, что понадобится и без чего с равным успехом можно обойтись в пути — начиная от соков и фруктов и заканчивая будильниками, электронными играми, картами, бумажниками и прочей ерундой.

— Девушка, а вы какой рейс ждете? Я вижу, давно стоите…

Я вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной мужской голос, и обернулась. Передо мной стоял не старый еще мужчина и доброжелательно улыбался.

— Из Пензы, — уверенно ответила я.

Предварительное изучение расписания автобусных рейсов пошло на пользу: я моментально вспомнила, какой из них ближайший.

— Правда?! — обрадовался мужчина. — Какое совпадение — я тоже ожидаю пензенский автобус! Внучку встречаю — она ко мне погостить едет. Молоденькая, как вы. Давайте ждать вместе? Не так скучно будет…

Я тактично, но решительно отвергла его предложение: дедуля хоть и не представлял для меня никакой опасности, но своей болтовней отвлекал от наблюдений.

Дождавшись автобуса из Пензы, который, на мое счастье, подошел через несколько минут, я исчезла в дамской уборной и быстро переоделась — если посторонний мужчина, ожидающий автобуса, подметил, что я слишком долго здесь нахожусь, то уж жулики и подавно! Они наверняка проверяют обстановку перед тем, как начать свое дело.

Я сняла куртку и облачилась в черный кожаный плащ, скрывающий джинсы и свитер. Вместо кроссовок обулась в высокие осенние сапоги на каблуках, волосы скрутила в пучок и прикрыла их маленькой шляпкой. Темные очки окончательно изменили мою внешность, правда, смотрелись они несколько нелепо в столь хмурую погоду. Но это обстоятельство меня не смущало — на автовокзале и не такие странности можно увидеть. Пусть все думают, что я прикрываю синяк под глазом.

Кассирша, сидевшая возле выхода, бросила на меня удивленный взгляд. Уборной пользовались нечасто, поэтому запомнить вошедшую десять минут назад молоденькую девчонку с длинными светлыми косами было несложно. Но она куда-то запропастилась, а вместо нее вышла высокая солидная женщина, чьи движения были неспешны и полны достоинства. Кассирша равнодушно пожала плечом — не все ли ей равно, кто входит и выходит? Главное, чтобы деньги платили.

Я была уверена, что в таком облике меня никто не узнает. Но уже через несколько минут поняла, что слишком выделяюсь из толпы. Первым, кто принял меня за девицу легкого поведения, был низкорослый грузин с бугристым носом. Он несколько раз прошел мимо меня, присматриваясь, после чего приблизился и негромко спросил:

— Почем будешь, красивая?

Я презрительно смерила его взглядом с высоты своего роста в сочетании с десятью сантиметрами каблуков и, не удостоив ответом, величественно отошла в сторону. Коротышка-грузин выждал какое-то время и предпринял еще одну попытку:

— Цену себе набиваешь? Так не волнуйся, дарагая, я плачу щедро…

Мне пришлось покинуть свой наблюдательный пункт. Но после того, как с подобным предложением ко мне, смущаясь, обратился лысый толстяк с лоснящейся мордой, я сдала свои позиции и снова скрылась в уборной. Хорошо, что я позаботилась и о третьем варианте! Кассирша на сей раз недоуменно фыркнула, когда мимо нее вместо роковой женщины пробежала полноватая девица в темно-синем спортивном костюме и бейсболке. Необходимую полноту я «нарастила», обмотав вокруг туловища несколько слоев ткани.

В таком малопривлекательном облике никакие домогательства мне не грозили. Я вернулась на пост и, к своему ужасу, обнаружила, что неподалеку от входа в здание вокзала за считанные минуты моего отсутствия успели поставить новую палатку, отличающуюся от остальных, торговых, ядовитой расцветкой. Я деловито перекинула дорожную сумку через плечо и прогулочным шагом направилась к неопознанному объекту.

Возле палатки уже собралось несколько любопытных, и я присоединилась к их числу, пытаясь рассмотреть, что творится внутри. Наконец мне удалось протиснуться между сомкнутыми плечами, и я увидела небольшой стол с рулеткой, за которым стояла маленькая сухощавая женщина типичной славянской внешности.

Женщина созывала народ и предлагала желающим сыграть в интересную игру — рулетку. «Вы ничем не рискуете! — уверяла она людей, переводящих взгляд с нее на рулетку. — Наша фирма гарантирует выплату вашего выигрыша наличными в течение суток».

Среди путешественников часто встречаются азартные люди, поэтому настойчивость женщины была небезосновательной. Поначалу никто не решался сыграть, но затем сквозь ряды протиснулась полная, крупная женщина в темном плаще. Выслушав правила первого этапа игры, она согласилась. Риска фактически не было — карточки, которые предлагала «крупье», стоили всего-навсего десять рублей. В наше время это разве деньги? Для женщины в темном плаще такая незначительная сумма тоже деньгами не являлась, и она с легкостью заплатила за две картонные карточки.

Но для игры требовался еще один участник. Составить женщине в плаще компанию вызвался мужчина простецкого вида средних лет в потрепанной джинсовке. После того как он купил две оставшиеся карточки, «крупье» попросила постороннего человека кинуть шарик на поле крутящейся рулетки. Шарик выпал на число «восемь», мужчина в джинсовке, всмотревшись в свои карточки, радостно продемонстрировал их «крупье». Она объявила выигрыш в его пользу: пятьдесят рублей. Эта сумма складывалась из денег участников — по десять рублей за четыре карточки, участвующие в розыгрыше плюс десять, которую ставила на кон фирма в соответствии с объявленными правилами.

Мужчина получил свой полтинник и с ликующим видом удалился в направлении ближайшего бара, решительно отвергая предложение продолжить игру. Он определенно знал, куда потратит заработанные честной халявой деньги: полтинника этому счастливому человеку вполне хватало, чтобы устроить «праздник жизни», воплощающийся преимущественно в образ водочной бутылки. Из плотного полукольца, окружившего полосатую палатку, немедленно отделились еще два мужика замызганного вида и последовали за выигравшим — компания на «празднике жизни» тому была обеспечена.

Я поймала себя на том, что немного отвлеклась от рулетки, наблюдая за выигравшим мужчиной. Но, обратив свой взор назад к игровому столу, увидела, что ситуация за истекшую минуту не изменилась. К моему удивлению, проигравшая толстушка в темном плаще и не думала покидать свое место игрока! Видно, азарт (или скупердяйство) не позволял ей просто так оставить здесь кровные двадцать рублей — толстушка намеревалась отыграться.

Деньги, заработанные предыдущим участником с необычайной легкостью, представляли собой неимоверное искушение для наблюдающих — всем очень хотелось вот так, одним махом, пополнить свой капитал. Но разум и житейский опыт в один голос твердили им, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Раз на раз не приходится — мужчина в джинсовке, по-видимому, просто везунчик…

Дабы не поддаться нарастающему соблазну, большинство любопытных начало постепенно отходить от палатки, ряды зевак (то есть потенциальных игроков) с каждой минутой редели. Но настырная женщина в темном плаще все еще не покидала своего места, ожидая нового партнера по игре. Я с интересом наблюдала за развивающимися событиями, которые приняли неожиданный поворот.

Женщина — «крупье», осознав, что сегодняшнему предприятию грозит провал, решила действовать несколько иначе. Она присмотрелась к людям, которые находились поблизости от палатки, выбрала подходящую «жертву» — молоденькую, неплохо одетую девушку-студентку с наивным открытым взглядом, и обратилась к ней:

— Девушка, помогите игроку! Бросьте шарик на ру — летку!

Девушка настороженно обернулась и нерешительно подошла к игровому столу. «Крупье» приветственно закивала ей головой:

— Идите сюда! Вот — возьмите шарик и киньте его на поле. Больше от вас ничего не потребуется. Одну из этих карточек фирма предлагает вам совершенно бесплатно, она становится вашей автоматически.

Девушка, не увидев в предложении женщины никакого подвоха, проделала то, о чем ее просили. Истина о бесплатном сыре и мышеловке была ей незнакома. Пока. Я же, предполагая, чем все дело закончится, решила все же не вмешиваться в процесс «игры». Мне необходимо было проследить действия жуликов до благополучного конца, чтобы выйти на Лукьянова — до сих пор его высокий силуэт ни разу не мелькнул в окрестностях автовокзала. А это означало одно из двух: либо люди в палатке работают на него, то есть стоят на более низком уровне подчиненных в системе, либо он вообще не причастен к этой афере.

Рулетка остановилась: выпало число «шестнадцать». «Крупье» радостно объявила, что девушке невероятно повезло — в одной из ее карточек есть это число. Но для того чтобы получить свой законный выигрыш, она должна купить еще одну карточку, чтобы у игроков были одинаковые шансы на успех, а фирма со своей стороны вносит дополнительную сумму — двадцать рублей.

Глаза девушки загорелись — ей стало очень интересно, ведь, по словам «крупье», она оказалась в одном шаге от выигрыша. Так почему бы не попытать счастья. А вдруг повезет? Деньги, как известно, лишними не бывают. Из вновь собравшейся толпы зевак слышались ободрительные возгласы. «Крупье» еще раз заверила девушку, что она ничем не рискует. Лапши, которую женщина щедра навесила на уши наивной девчонке, было более чем достаточно: та, похлопав ресницами, вытащила маленький кошелечек и доплатила необходимую сумму.

Дальше — больше. Пользуясь тем, что рядом с «жертвой» не было никого, кто попытался бы ее остановить, кто взял бы ее за руку и увел подальше от этого гиблого места, «крупье» с каждым разом предлагала все новые и новые варианты розыгрышей, требующие соответственно все больших денежных вкладов. Фирма тоже не отставала, подкладывая на кон наличные. Девушка неслась по наклонной со стремительной скоростью. Ее партнерша — тетка в плаще, на удивление публики, доставала немалые деньги из разных мест своей сумки, подогревая азарт игры.

Но вот настал момент, когда перед девушкой возникла дилемма: оставить на кону все свои деньги в размере 350 рублей или добавить еще 1000 рублей и забрать весь выигрыш. Разум давно молчал, тормоза отказывали, взор застилала туманная пелена… Она понимала: сейчас решится — либо все, либо ничего. И явно предпочитала первое. Море ей было уже по колено, девочка явно не понимала, что все происходит не во сне, а в действительности, и потому «неслась» на бешеной скорости, не разбирая дороги. Но денег у нее больше не было.

Толстая тетка в плаще в волнении переминалась с ноги на ногу, всем видом показывая, что тоже выложила минуту назад свои последние сбережения, и если девушка сейчас поставит тысячу, то плакали ее денежки. Бросив мимолетный взгляд на левую руку девушки, «крупье» предложила ей выход — заложить любую драгоценность кому-нибудь из присутствующих за нужную сумму, а после получения выигрыша сразу отдать долг и вернуть украшение обратно.

Девушка сняла с безымянного пальца левой руки оригинальное кольцо из золота высокой пробы и беспомощно обернулась в поисках того, кто мог бы поспособствовать ей в этом деле. Налегающая до сего момента толпа расступилась, словно она не взглядом их окинула, а окатила ледяной водой. Многие тут же вспомнили о своих делах, о том, что вот-вот объявят посадку на их рейс. Девушка стояла, чуть не плача, — никто не решался ей помочь.

Вдруг, откуда ни возьмись, из-за угла палатки вынырнул коренастый прыщавый паренек лет двадцати пяти в старой дерматиновой куртке. Я насторожилась: у пареньков подобного неряшливого вида крупные суммы денег обычно не водятся, а уж если каким-то чудом и залетят в их грязный карман, то эти пареньки не рискуют деньгами понапрасну.

Тем не менее паренек предложил отчаявшейся девушке необходимую сумму, но взамен потребовал драгоценность.

— А вдруг вы проиграете? — резонно заметил он. — Я ж не могу рисковать такими деньгами! Это вообще не мои — мне на лекарства дали. Так что вы, девушка, отдавайте мне кольцо, а я потом вам его верну, в обмен на деньги.

Девушка сняла кольцо и, закрыв глаза, протянула ему. Украшение, чья реальная стоимость была намного выше тысячи рублей, блеснув, исчезло в кармане куртки прыщавого паренька. Толпа с замиранием сердца следила за ним — а вдруг сейчас сбежит? Его внешний вид ни у кого не вызывал доверия, такие мутные личности на всякое способны! Но паренек вытащил из другого — внутреннего — кармана толстую пачку сотенных купюр и деловито отсчитал десять бумажек.

— Принято! — торжественно объявила «крупье» и обратилась к толстой женщине в темном плаще: — Ваше слово? Девушка выиграла, но вы можете поставить еще полторы тысячи рублей, тогда ваша ставка будет выше, и вы сможете забрать весь выигрыш. Решайтесь! Фирма вносит в общую сумму еще пятьсот рублей, — и она положила новенькую бумажку поверх кучи денег.

Рулетка давно уже не крутилась — о ней как-то все забыли. «Игра» прекрасно разворачивалась и без нее, и по ее правилам выигрывал тот, у кого при себе было больше денег. Женщина сопела и переминалась несколько секунд с ноги на ногу. Окружившие палатку люди затаили дыхание от волнения.

— Ну что ж, — вздохнула она. — Раз у девушки точно больше ничего нет, то я ставлю полторы тысячи.

С этими словами она достала из своей бездонной сумки деньги и положила их на игровой стол. Толпа ахнула: минуту назад женщина уверяла всех в том, что у нее больше нет ни копейки, а теперь запросто выкладывает такие деньги!

— Принято! — объявила «крупье». — Девушка, теперь, чтобы вы смогли забрать выигрыш, вам нужно поставить две тысячи рублей. Если вы ставите, то фирма добавляет еще тысячу.

Все выжидающе посмотрели на девушку. На той лица не было, она была бледнее смерти. Похоже, до несчастной стало доходить, что происходит.

— Но у меня нет таких денег, — беззвучно пролепетала она и обернулась, ища взглядом прыщавого парня с ее кольцом. Но того и след простыл.

— В таком случае, женщина выигрывает! — провозгласила «крупье». — Забирайте ваши деньги.

Толстуха сгребла всю кучу купюр в сумку, подхватила ее под мышку и уверенно зашагала прочь.

— Постойте, а как же мое кольцо? — умоляюще воскликнула девушка. — Это же мамин подарок на мое совершеннолетие! Верните хотя бы кольцо!

Толпа поддержала девушку, но требовать кольцо было не у кого — ни прыщавого парня, ни толстой женщины с выигрышем поблизости уже не было. Да и прав у проигравшей на драгоценность теперь никаких не было — при многочисленных свидетелях она отдала его добровольно, никто ее не принуждал. Внешне все выглядело пристойно, но внимательному наблюдателю несложно было раскусить эту авантюру.

Я, искренне сочувствуя девушке, лишившейся за несколько минут всех денег и дорогого сердцу подарка, и досадуя на собственную беспомощность в такой ситуации, оставила палатку и последовала за толстухой, стараясь не привлекать к себе внимания. Как я и предполагала, массивная женщина в темном плаще скрылась в дамской уборной — наверняка с той же целью, что и я полчаса назад!

Я прошла следом. Женщина, не заметив меня, заперлась в одной из свободных кабинок и вышла оттуда спустя пять минут, преображенная до неузнаваемости: ее массивность исчезла, плащ на ней был уже не темный, а блестящего стального цвета, а голову украшал светлый парик. Мои предположения подтвердились: она была не случайным игроком, а так называемой подсадной уткой. Жен — щина работала на фирму и делала свое дело прекрасно. Надо же — так великолепно сыграть, чтобы обвести вокруг пальца не только жертву, но и достопочтенную публику! Никто и не заподозрил, что женщина имеет к фирме какое-то отношение.

Стройная, эффектная блондинка прошла мимо кассирши, которая могла поклясться, что эта женщина ей денег не платила. Она презрительно посмотрела блондинке вслед, пробормотала: «Вот повадились сегодня! Жулье!» и вновь уткнулась в газету со сканвордом.

Выждав несколько секунд, я продолжила слежку. Я была рада, что домогательства грузина и лысого толстяка вынудили меня облачиться в третий вариант раньше времени. Кожаный плащ и высокие каблуки стесняли бы меня сейчас. В спортивном же костюме ходить и даже делать короткие перебежки было удобно, мешали только немного несколько слоев ткани, обмотанной вокруг талии. Зато упругая подошва кроссовок позволяла передвигаться бесшумно, что делало возможным максимальное приближение к злоумышленникам для наиболее качественной съемки. Камера у меня была наготове, я чувствовала приближение решающего момента, упустить который было бы верхом легкомыслия, недопустимого при моей работе.

Я вспомнила предсказание магических «косточек», выпавшее сегодня утром, когда перед выходом из дома я испросила у них совета и напутствия. Выпавшее сочетание 24+33+9 означало следующее: «Вы сможете поправить свое положение лишь двумя способами: с помощью собственной ловкости или благодаря чужой глупости».

Напутствие звучало как-то туманно и не совсем определенно, но я не сомневалась, что со временем узнаю, что имели в виду мои двенадцатиграннички. Максимально сконцентрировавшись, я следила за псевдоблондинкой в стальном плаще, которая удалялась в противоположную от автовокзала сторону. Выйдя за пределы привокзальной площади, она свернула в боковой проулок и подошла к такси, из которого выскочил высокий мужчина в темных очках и черном осеннем пальто. Я притаилась за углом ближайшего дома и вытащила из дорожной сумки видеокамеру. Лукьянов — а это был именно он! — внимательно посмотрел по сторонам, после чего принял из рук женщины сумку с деньгами. Перебросившись с ней несколькими короткими фразами, в которых речь шла о сумме сегодняшнего «заработка», он сел в машину и занялся пересчетом денег. Дверца машины была приоткрыта, и благодаря моей супервидеокамере с мощным увеличивающим эффектом я смогла наблюдать за процессом расплаты.

Несколько купюр он протянул женщине. Видимо, это был причитающийся ей процент от выручки, после чего она удалилась. Лукьянов кивнул водителю такси, тот завел мотор и медленно стал разворачиваться в узком проулке, заполненном машинами.

Отсняв все это в довольно удачном ракурсе, я запомнила номер такси на случай, если потеряю его из вида, и бросилась со всех ног к своей «девятке», которую, на свое счастье, оставила утром буквально в двух-трех десятках метров от этого проулка. Такси Лукьянова выехало на основную трассу в тот момент, когда я уже заводила мотор. Успела! Теперь они от меня никуда не денутся!

Выжимая сцепление, я бросила взгляд в зеркальце заднего вида, которое отражало часть привокзальной площади. Так и есть! «Работа» на сегодня была закончена — полосатую палатку уже убрали, чтобы она не попала в поле внимания служителей порядка, которые могли и документы у «крупье» потребовать. Хотя, наверное, липовые лицензии у жуликов имелись, но вдруг бы попал дотошный мент… От него просто так не отвяжешься, а давать на лапу накладно, в их деле каждая копейка дорога.

Жаль, что я не могу разделиться надвое или натрое. Одна бы осталась следить за палаткой и женщиной — «крупье», вторая бы выяснила личность «подсадной утки», перевоплотившейся в стройную блондинку, а третья, так уж и быть, поехала бы за Лукьяновым. Но… Пришлось выбирать из трех пунктов один, наиболее важный.

* * *

Лукьяновское такси двигалось на умеренной скорости вниз по улице Московской. Мне было легко следить за светлой машиной, выделяющейся на мрачно-сером фоне осеннего города. Жулик-новичок не удосужился даже проверить, нет ли за ним слежки. Спустившись к Музейной площади, такси притормозило. Лукьянов расплатился и вышел из машины с сумкой. Я припарковалась в десяти метрах и приготовила камеру к очередной съемке. Материал тут же представился.

Лукьянов направился к неприметной двери, над которой висела выгоревшая на летнем солнце вывеска «Пункт проката». Я последовала за ним, оставив дверцу «девятки» приоткрытой на случай стремительного бегства. Неслышно проникнув внутрь помещения, я притаилась за большим холодильником, который предназначался для проката, и из этого закутка мне удалось записать на пленку важнейшее доказательство того, что многоступенчатая система жуликов действительно имеет место. В глубине комнаты Лукьянов передавал сумку плюгавому лысеющему заведующему прокатным пунктом, который расплатился с актером.

Тут бы мне развернуться и тихонечко уйти, но мой каверзно-язвительный характер не позволил этого сделать. Мне жутко захотелось нарочно выдать себя и тем самым спровоцировать неумеху-злоумышленника на защитные действия. Ну-ка, посмотрим, голубчик, как ты себя поведешь в экстренной ситуации…

Если Лукьянов имеет отношение к убийству бывшей любовницы, то факт обнаружения слежки заставит его переполошиться и разволноваться не на шутку: по сравнению с убийством жульничество — невинная детская шалость. В таких ситуациях преступники и допускают ту самую оплошность, которая разоблачает их окончательно. В этом я неоднократно убеждалась на собственной прак — тике.

Плюгавый заведующий, не догадываясь о моем присутствии, скрылся за занавеской в соседней комнате, а Лукьянов повернулся и остолбенел: прямо на него смотрел объектив видеокамеры. Запись, кстати, вышла чудесная — мой красавец-подозреваемый крупным планом смотрелся превосходно! На мгновение он опешил, а я, не теряя драгоценных секунд, выбежала на улицу к родной «девятке». Когда актер появился в дверном проеме, я уже взяла с места, с каждым мгновением набирая скорость. Он понял, что гнаться за мной — дело бессмысленное, тем более что такси он отпустил.

Откуда взялась эта баба с камерой? И на кого эта баба работает? Наверняка именно такие вопросы закрутились в его голове.

Оставив начинающего афериста наедине с подобными размышлениями, я скрылась из виду, поднимая пыль и отчаянно свистя шинами. Пусть думает, что я на всех парах помчалась сдавать добытые улики его незаконной деятельности. На самом же деле для меня гораздо важнее было проследить, что он предпримет в первую очередь ради спасения собственной шкуры. Ясное дело, заведующему прокатом он о бабе с камерой ни слова не скажет. Погибать от руки разъяренного работодателя прямо сейчас ему не захочется, подумает — а вдруг все еще и обойдется.

Поскольку Лукьянов видел мою бежевую «девятку», в дальнейшей работе по делу Зориной ее «участие» исключалось. Сейчас мне нельзя было медлить, поэтому пришлось временно бросить верную «ласточку» на произвол судьбы в ближайшем закутке и, прихватив сумку с документами и деньгами, а также драгоценную камеру, срочно ловить такси. Район набережной — место довольно людное, поэтому и такси здесь проезжали частенько. В одну из свободных машин я вскочила буквально на ходу и, сунув водителю под нос лицензию, бросила:

— Быстро на Музейную и следуйте моим указаниям. Плачу по двойной цене!

Таксист покорно согласился, подавленный бумажкой с печатями и моим непреклонным тоном. Но я-то не сомневалась, что последний довод сработал лучше всяких документов и требований.

Возле углового дома, прилегающего к Музейке, я велела водителю притормозить и, пригнувшись на заднем сиденье, наблюдала, как Лукьянов пытается поймать машину. Но немногочисленные легковушки проезжали мимо, оставаясь равнодушными к поднятой руке взбудораженного мужчины. Валентин явно нервничал. Вот он, взглянув на часы, оглянулся, нет ли в дверях проката плюгавого заведующего, и побежал вверх по Московской. Там ему повезло больше — водитель допотопного «Москвича» согласился его подвезти.

— Следуйте за этим красным «Москвичом», — сказала я «своему» водителю, распрямляя затекшую от согбенного положения спину. — Но постарайтесь ехать так, чтобы пассажир не заподозрил слежки.

— Понял, — кивнул таксист, краем глаза заметив две сотенные купюры, которые я положила на переднее си — денье.

Смышленый мне попался водитель — за весь путь ничем себя не выдал, держался на приличном расстоянии от преследуемого объекта, но и не упускал его из виду, а в довершение ко всему умудрялся в точности соблюдать правила дорожного движения. И это при том, что путь нам пришлось проделать немалый — в один из самых отдаленных районов города. Интересно, куда это направился мой подозреваемый?

Красный «Москвич» постепенно начал замедлять ход и через несколько метров притормозил у обочины. Лукьянов выскочил и бодрым шагом направился в сторону кирпичных многоэтажек. «Мой» таксист высадил меня на троллейбусной остановке, и я осторожно пошла за актером, строго выдерживая расстояние между нами. Но эта мера предосторожности была излишней — напуганный жулик и не думал оборачиваться, будучи уверен в том, что баба с камерой подалась в ментовку. А сейчас он спешил замести следы и явно рассчитывал на чью-то помощь.

Высокий силуэт Лукьянова скрылся в крайнем подъезде одного из домов, я неслышно нырнула следом. Судя по звуку шагов, он поднялся по лестнице на третий этаж и остановился у двери одной из четырех квартир. Снизу я услышала, как дверь почти сразу открылась — кто-то впустил актера в квартиру и тут же заперся на замок. Кто бы это мог быть? Адрес был мне незнаком, поэтому я намеревалась тотчас же установить личность неизвестного.

Я тихонько поднялась на третий этаж. Интересно, в какую из квартир вошел Лукьянов? Две двери исключались — они были тяжелыми, железными, и звук захлопывающихся таких дверей резко отличается от того, который я слышала снизу. Следовательно, Лукьянов скрылся за одной из двух других, обыкновенных.

Я взглянула на резиновый коврик, лежащий у порога одной двери — он был сухим, а вот на аккуратно постеленной тряпочке возле девятой квартиры виднелись свежие следы грязи. А сейчас на улице после прошедшего утреннего дождя была слякоть. Так что теперь я точно знала, что Лукьянов вошел именно в эту квартиру. Оставалось лишь дождаться, когда он из нее выйдет.

Я поднялась этажом выше и, взглянув на часы, присела на ступеньки, морально приготовившись к длительному и изнуряющему ожиданию. Но ждать, к счастью, пришлось недолго. Буквально через семь минут дверь квартиры распахнулась, кто-то начал быстро спускаться по лестнице. Дверь за выбежавшим захлопнулась по инерции. Я подскочила к окну подъезда и сквозь толстый слой пыли и грязи попыталась рассмотреть того, кто так поспешно покинул квартиру. Это был Лукьянов, и шел он через двор очень быстро, не разбирая дороги, словно за ним кто-то гнался.

Но из квартиры никто не вышел и тем более не выбежал, не погнался за гостем. Тогда я решила исправить это упущение. Слетев, прыгая через ступеньку, по лестнице вниз, я выбежала из подъезда и помчалась в ту сторону, где мелькнула фигура Лукьянова. Подозреваемый как раз подошел к трамвайной остановке и, смешавшись с толпой, поднялся в салон прибывшего трамвая. Дальнейшее преследование я посчитала бессмысленным. Зато решила, что следует выяснить, к кому актер наведывался, у кого искал спасения.

Я неспешно направилась от остановки назад, во двор многоэтажек, обдумывая на ходу, представиться ли мне хозяину квартиры частным детективом или лучше прибегнуть к пресловутому способу «извините, ошиблась адресом»? Первый вариант был рисковым — человек может испугаться, и тогда из него слова не вытащишь. Второй же исключал возможность расспросов, предполагая лишь беглый взгляд в лицо открывшему. Пожалуй, лучше всего выбрать золотую середину, например — выдать себя за агента статистики, провести соцопрос на какую-нибудь актуальную тему, заодно и попросить документ, удостоверяющий личность опрашиваемого.

Остановившись на последнем варианте, я вошла в подъезд. Пока я гонялась за Лукьяновым, погода изменилась и на улице заметно потеплело: плотная завеса облаков рассеялась благодаря усилиям ветра, выглянуло солнце. Только сейчас я почувствовала, до чего же мне жарко в многослойном маскировочном «скафандре». За время сумасшедшей слежки у меня не было ни минуты, чтобы освободиться от ткани, с помощью которой я на автовокзале наращивала необходимую для изменения облика «полноту». Я прислушалась: наверху никто не хлопал дверьми — в подъезде царила тишина послеобеденного «мертвого часа». Решив, что за пять минут хозяин квартиры, к которому заходил Лукьянов, от меня никуда не денется, я нырнула под лестницу, сняла куртку спортивного костюма и принялась разматывать многочисленные слои. Прямо как бабочка, вылезающая из кокона куколки!

Размотавшись окончательно, я ощутила огромное облегчение, тело вновь стало гибким, легким и послушным. Этот опыт еще раз убедил меня в том, что стоит следить за своей фигурой и не наращивать лишние килограммы, чтобы потом не мучиться от тяжкого груза, который просто так с себя не снимешь.

Оставив старые тряпки под лестницей — пусть достаются местным бомжам этаким даром небесным, я перекинула сумку через плечо и с легкостью поднялась на третий этаж. Но на мой звонок никто не ответил — в квартире стояла полнейшая тишина. Странно. Тогда я настойчиво постучала, но дверь явно никто не собирался открывать.

Это встревожило меня: неужели я упустила хозяина, пока следила за Лукьяновым? Вот обидно! Досада на себя за допущенную оплошность явилась стимулом к дальнейшим действиям. Такой уж нелегкий у меня характерец, не позволяет он мне смиренно сложить руки ни в какой ситуации.

«Что ж, — решила я, — если дверь никто не отпирает изнутри, значит, я открою ее сама снаружи».

Что-что, а связка ключей и разнокалиберных отмычек всегда была неотъемлемым компонентом содержимого моей сумочки, оттягивавшей сейчас плечо, ведь там была еще и видеокамера, не говоря о прочих нужных детективу мелочах.

Повозившись с замком минут пять, я все же открыла дверь, причем умудрившись не привлечь внимания любопытных соседей. Я осторожно вошла в квартиру — быть может, хозяин все-таки никуда не ушел, а принимает ванну и за шумом воды не слышал моего звонка и стука? Со мной не раз бывало такое.

Но нет — судя по оглушающей тишине, в которой слышалось лишь мерное тиканье больших часов, украшавших стену прихожей, здесь не было ни единой живой души. На полу стояли две пары разношенных женских туфель, в дальнем углу валялась связка ключей.

Я прошла в большую комнату и осмотрелась: обстановка довольно простенькая — лишь предметы первой необходимости, никаких сервизов в серванте, минимум деталей, говорящих об индивидуальности хозяина. Такие безличные квартиры обычно сдаются в аренду. Пара полок, заставленных книгами, и цветочный горшок на подоконнике, махровый халат, небрежно брошенный на спинку стула… Очевидно, здесь живет женщина. Ничего более определенного и конкретного я пока сказать не могла.

Открыв дверь, ведущую во вторую комнату, которая обычно является спальней в квартирах подобной планировки, я остолбенела: спальня была не пуста! На кровати у левой стены лежала худенькая молодая девушка с густыми каштановыми волосами. Затаив дыхание, я на цыпочках подкралась поближе и всмотрелась в ее смертельно-бледное лицо с тонкими выразительными чертами. Где-то я его уже видела! Эта девушка казалась мне знакомой, но что-то мешало вспомнить ее имя.

Перед моим внутренним взором промелькнул ряд ассоциаций. Сначала проплыло бледное пятно, в котором прорисовывался облик этой девушки — почему-то память вытащила из своих глубин фрагмент сна, который я видела в одну из последних ночей… Затем на фоне этого бледного лица возник темный коридор в служебной части драмтеатра. Наконец передо мной предстала более живописная картина — две похожие девушки с одинаковыми каштановыми волосами удаляются по аллее, усыпанной золотыми листьями осени…

Ну конечно! Как же это я сразу не признала в спящей девушке Карину, младшую сестру Катерины Маркич! Но, взглянув на нее еще раз, я поняла, что именно помешало моей памяти сработать молниеносно: большие карие глаза девушки были закрыты, а без них ее облик утрачивал всю глубину и обаяние. Поистине, глаза — зеркало души. И теперь меня охватил ужас: больше всего на свете мне захотелось, чтобы эти глаза открылись.

Девушка лежала очень удобно, положив руку под голову, словно прилегла отдохнуть. Но меня пугала ее необычайная бледность: казалось, в ней нет ни кровинки. Я наклонилась над Кариной, но не почувствовала дыхания. Я схватила ее ледяное запястье — мне показалось, что я ощутила едва уловимые признаки слабой пульсации. Жива! Я попыталась привести девушку в чувство, но безрезультатно. Может, подействует холодная вода? И я помчалась на кухню.

Схватив первую попавшуюся кружку, я открыла кран с холодной водой. И тут взгляд упал на мусорное ведро, стоящее на полу возле раковины. Поверх скомканных бумаг лежал использованный шприц и несколько пустых ампул. Я наклонилась и прочла надпись на смятой упаковке: аминазин. Одной водичкой тут не обойдешься… Срочно «Скорую»! Бросив кружку, я кинулась в прихожую к телефону…

Глава 10

Только теперь, после того как я объяснила врачу «Скорой» ситуацию и указала приблизительный адрес — я ведь знала лишь улицу, а на номер дома посмотреть не удосужилась! — я начала приходить в себя и вновь обрела способность к логическому мышлению.

Конечно, за годы практики мне приходилось сталкиваться с ужасами, леденящими кровь, — созерцать расчлененный труп, к примеру, или находиться чуть ли не в эпицентре взрыва. Казалось бы, после таких кошмаров уже ничто не может вызвать содрогания или повергнуть в состояние шока. И тем не менее случай с Кариной меня потряс. Так иногда гораздо трагичнее и проникновеннее всех громких кульминаций звучит тихая, еле слышная, замирающая в вышине мелодия, способная проникнуть под прочный защитный панцирь.

Ожидая приезда «Скорой», я вернулась в спальню. Что произошло здесь полчаса назад между Кариной и Лукьяновым? Я знала — Зорин говорил мне, — что они были знакомы, но того, что Валентин знал адрес временного жилища девушки и наведывался к ней в гости, не подозревала. Еще одна тайная пассия? Или здесь нечто иное? Видимо, сегодня между ними состоялся неприятный разговор, который вынудил гостя так поспешно удалиться, а на хозяйку вообще подействовал настолько губительно, что после него жизнь показалась ей не мила. А что, если это не самоубийство? Может, Лукьянов был не косвенным психологическим, а непосредственным, реальным убийцей? Эта мысль возникла в моей голове, но я отвергла ее — слишком много обстоятельств противоречило ей.

Любое преступление имеет достаточно оснований. За исключением поступков маньяка, разумеется. Лукьянов, спасаясь бегством от опасной бабы с видеокамерой, вряд ли побежал бы убивать кого-либо. Ведь в таком случае вероятность быть задержанным и обвиненным в более тяжком, чем жульничество, преступлении резко возрастает. Обычно любой человек, чувствуя за спиной опасность, бежит не к врагу, а к спасителю.

Но, даже если предположить, что Карина была врагом Валентина и могла разоблачить его махинации, убийство все равно не укладывалось в моей голове. Вряд ли Лукьянов собирался сегодня на «дело», имел при себе шприц и снадобье. Значит, ему нужно было найти все это в квартире врага и каким-то непонятным образом приготовить смертельный укол на глазах у будущей жертвы. А она, что же, покорно наблюдала за его действиями и никак не препятствовала приближению собственной смерти? Следов насилия на теле девушки я не обнаружила. Да и со временем нестыковка: Лукьянов находился в квартире Карины не больше десяти минут.

К тому же из следственной практики я знала, что даже самые глупые преступники редко оставляют орудие убийства рядом с жертвой, аккуратно сложив его в мусорное ведро. Одним словом, все говорило против того, чтобы обвинять актера в случившемся.

Выходит, Карина сделала это сама, без чьей-либо помощи. Сразу после того как за Валентином захлопнулась дверь, она ввела себе в вену — вот и маленький след от укола виден — сильнодействующий транквилизатор. Судя по количеству ампул, обнаруженных мною, доза могла свалить и слона, так что результат оказался незамедлительным — девушка только и смогла, что выбросить использованный шприц в мусор, дойти до спальни и прилечь на кровать. Судя по тому, что шприц и ампулы валялись на видном месте, она никого не ждала, по крайней мере, до вечера. Или наоборот — надеялась, что кто-то придет и поможет ей вернуться к жизни? Будем надеяться, мое вторжение окажется для нее спасительным и врачи успеют вовремя.

Аминазин. То самое успокоительное средство, которым была отравлена Аня Зорина. Нужно быть последней идиоткой, чтобы поверить в случайные совпадения подобного рода. Но очевидной связи между смертью Ани и Кариной я не находила. Конечно, причиной для убийства могла послужить ревность. Но почему именно сейчас, когда Лукьянов расстался с Аней и все свои усилия прилагал, чтобы заработать деньги для «отступного»? Что-то и здесь не сходится…

Может быть, Карина причастна к афере с рулеткой? И узнав, что по милости этого недотепы их дело с грохотом провалилось, она решила не дожидаться приезда милиции и убежать от наказания туда, где ее уж точно никто не найдет? Но если она участвует в этом жульничестве, то должна знать, что за преступления подобного рода много не дают. При содействии хорошего адвоката наказание можно вообще ограничить штрафом, хотя и крупным. Или ей была дорога незапятнанная репутация?

Размышляя и выстраивая различные версии и предположения, я не сидела сложа руки. К сожалению, я ничем в данный момент не могла помочь Карине — укол в вену это ведь не пищевое отравление, с элементарными реанимационными действиями, тут и нечего соваться. Пока не приехала «Скорая», я решила осмотреть квартиру. Вдруг найдут какие-нибудь улики, которые наведут меня на отсутствующее промежуточное звено в цепочке, связывающей Карину и смерть Ани Зориной.

Поскольку я была наслышана о Карине Маркич как о девушке несколько странной, замкнутой, предпочитающей уединение любому обществу, за исключением круга театралов, то первым делом полезла в письменный стол: натурам романтичным свойственно поверять свои чувства и мысли бумаге. Я предполагала, что Карина Маркич, у которой не было близких подруг, должна была вести что-то вроде дневниковых записей.

В ящиках стола я обнаружила гадальные карты, фотографию труппы драмтеатра, на которой были запечатлены все подозреваемые по делу Ани, в том числе и сама жертва, а также кучу тоненьких тетрадей, большинство из которых хранили в себе мир Карины Маркич: переписанные от руки стихи символистов и современных поэтов, целые страницы прозы. Среди разнообразных фрагментов я признала только отрывок из булгаковского «Мастера», а также из романов Кортасара и Андрея Белого. Остальные были мне незнакомы.

Одна из тетрадей содержала стихи, по-видимому, самой Карины. По датам, скромно стоящим в углу каждой странички, было ясно, что все они написаны в последние два года. Я не стала читать их, но и беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: все они посвящены чувству девушки к мужчине, имя которого не упоминалось ни разу.

На самом дне ящика, под ворохом бумаг я наконец нашла искомый предмет. Эта темно-синяя тетрадь была намного толще, чем все остальные. Я терпеть не могу читать чужие письма и дневники, это противоречит моим принципам: на мой взгляд, нет ничего более непорядочного и безнравственного, чем беспардонное вторжение в сокровенный мир чужих чувств и тайных мыслей. Но сейчас был тот самый случай, когда приходилось поступиться принципами во имя раскрытия истины. Я заглянула на последнюю исписанную страничку и пробежала запись, датированную двенадцатым октября, то есть сегодняшним числом.

«Ты рассердился. Ты прогнал меня из своей жизни, ты лишил меня доступа к твоему миру, ты запретил мне появляться на твоем пути. Все из-за того, что я сделала то, что не смог, но очень хотел сделать ты. Ты пришел за ключами, как всегда. Я протянула их и спросила, проникая в глубину твоего взгляда:

— Тебе стало легче после того, как ее не стало? Я помогла тебе?

Ты долго молчал и смотрел на меня, словно не мог поверить в то, что стоит за сказанными словами. А потом медленно, с нарастающим ужасом, произнес:

— Так это сделала ты?!

Конечно, я, глупый. Конечно, я, дорогой мой человек. Я готова на что угодно, лишь бы тебе ничто не угрожало. Я избавлю тебя от всех преград, отведу от тебя беды и несчастья. Мне ничего не страшно, мне все дозволено. Я — твой ангел-хранитель.

Последнее, что я услышала, это твой карающий голос, который звучит во мне и сейчас набатным колоколом:

— Я не хочу больше видеть тебя на своем пути! Мне не нужна помощь убийцы!

И звон брошенных ключей, и захлопнувшаяся за тобой дверь, и отзвук твоих поспешных шагов навеки останутся в моей душе. Если ты лишаешь меня возможности быть рядом, хранить тебя, это равноценно тому, что ты лишаешь меня жизни. В одно мгновенье она вдруг потеряла смысл. Зачем мне эта жизнь, когда в ней не будет тебя? Лучше уйти — это гораздо проще, чем остаться. Тем же легким способом, какой я выбрала для той, что делала тебя несчастным. Но и Оттуда я буду оберегать тебя. Оттуда даже легче. А когда ты придешь ко мне, я смогу многое тебе объяснить. До встречи.

P. S. Я буду любить тебя вечно».

На этом запись заканчивалась.

Откровенно говоря, я никак не ожидала такого поворота событий. Я продумала, казалось, все возможные варианты поводов для убийства: профессиональная конкуренция, ревность, избавление от шантажа, даже подумывала — не без участия Ленки — о распрях из-за наследства… Одна версия казалась мне убедительнее и вероятнее другой! А оказалось, все совсем не так. На самом деле все было просто, как дважды два.

Применяя дедуктивный метод, я выдвигала на роль убийцы Катю Маркич, Римму и Валентина Лукьяновых, готова была подозревать кого угодно. Даже домработницу Зориных и Анечкиного отца! А истинным преступником оказалась Карина, которая в моей картине происшедшего была всего лишь бледным пятном, проплывающим на заднем плане. Ее чувства не укладывались в схему, они не поддавались никакой логике…

Мне и в голову не могло прийти, что поводом для убийства может быть любовь, трепетная и романтическая любовь одинокой девушки, которая представляла себя ангелом-хранителем Валентина Лукьянова и которая неслышно ступала рядом с ним подобно тени, не требуя ничего взамен.

Я спрятала дневник в сумку: он поможет мне многое объяснить в сложных и не укладывающихся в традиционные рамки отношениях, которые связывали этих двух людей.

В дверь громко постучали. Я вздрогнула: может, это Валентин передумал и вернулся за ключами? Мне не хотелось раньше времени обнаруживать себя, тем более что он мог признать во мне ту самую дотошную бабу с камерой, поэтому осторожно посмотрела в дверной глазок. Но на площадке виднелись силуэты двух мужчин в белых халатах с санитарными носилками. Настенные часы в прихожей подсказали мне, что с момента вызова прошло тридцать пять минут.

Подавляя чувство гнева, вызванного медлительностью «Скорой», я впустила врачей и провела их в спальню, на ходу объясняя ситуацию. Бегло осмотрев девушку, они осведомились, что именно она приняла. Я молча показала пять пустых ампул, картонную упаковку и шприц. Медики многозначительно переглянулись и начали укладывать девушку на носилки. Их напряженные лица и сосредоточенно-активные действия выдавали крайнюю обеспокоенность. И я поняла, что жизнь Карины висит на волоске.

— В милицию уже звонили? — хмуро осведомился один из медиков.

— Нет, а зачем? — удивленно спросила я, прикинувшись наивной дурочкой.

— Где у вас тут телефон? — вместо ответа спросил врач.

Я не стала ему препятствовать и убеждать в том, что вызову милицию сама. Пусть выполняют свои обязанности. Карину они увезут в реанимацию, а меня в этом районе через несколько минут не будет.

Я заперла дверь квартиры ключом — одним из тех, что были связаны вместе и валялись на полу в прихожей, и поспешила вниз, к машине «Скорой». Квартира меня уже не интересовала: главный источник информации, с помощью которого я могла пролить свет на эту темную и запутанную историю, был надежно спрятан на дне моей сумки.

— Мне поехать с вами? — спросила я у врачей, когда они закрывали заднюю дверцу машины.

— А кем вы приходитесь девушке? — поинтересовался один из медиков.

— Я ее знакомая, — как-то неубедительно промямлила я.

— Знакомых не нужно, — грубо сказал второй, как отрезал. — Сообщите ее родственникам, да побыстрее. Останьтесь в квартире до приезда милиции.

— В какую больницу вы ее везете?

— В Первую городскую, — буркнул врач, сел за руль и хлопнул дверцей перед моим носом. — Посторонитесь.

— Вы сможете ее спасти? — крикнула напоследок я.

— Должны успеть, — «утешил» меня один из медиков. Проводив взглядом машину «Скорой», я задумчиво постояла во дворе еще немного и двинулась к остановке. Медлить было нельзя, поскольку маячить перед сотрудниками убойного в мой план не входило, да и нужно было провернуть еще несколько срочных дел. Прежде всего, например, забрать брошенную возле Музейки свою машину, а затем позвонить Кире и обрадовать его. Не зря же я трудилась в поте лица, снимая на пленку налаженную систему жуликов в действии…

* * *

В тот момент я и не подозревала, что буквально на минуту разминулась с человеком, которого вместе с видеозаписью хотела «сдать» Кире. А произошло следующее.

Валентин Лукьянов, сев в трамвай, лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию. По мере размышлений его поступок с каждой минутой все больше казался ему глупым. Ну стоило ли отказываться от помощи, которая сейчас ему необходима как никогда? Ведь все равно уже ничего нельзя исправить. Зря, узнав от Карины страшную правду, он сгоряча бросил ключи. Куда ему теперь деваться?

Баба с видеокамерой, появившаяся как чертик из табакерки, наверняка уже отдала пленку в руки ментов, которые вот-вот начнут за ним охоту. Значит, дома появляться нельзя — туда приедут в первую очередь. Друзей, к которым Валентин мог бы обратиться с просьбой об убежище, у него не было. Только Карина уже пару лет была его самым надежным и верным другом. О его темных делишках она тоже знала. Девушка не раз выручала Валентина из сложных и запутанных ситуаций. Не говоря уже о том, что никогда не отказывала в деньгах, причем не напоминала о долгах, чем он спокойно пользовался, хотя, по возможности, и старался все же деньги возвращать.

Карина Маркич любила его, и он об этом знал. Потому что она сама неоднократно говорила ему о своей любви. Валентин — актер, привыкший к славе и обожанию, — не принимал чувство молодой девушки всерьез. Но однажды, волею случая обратившись к ней с просьбой и неожиданно получив помощь и поддержку, стал доверяться ей, как никому другому. Даже жена не знала многого из того, что было известно Карине Маркич.

Встречались они редко, большей частью случайно. Помимо дружеских бесед, никак иначе время не проводили. Валентина не прельщали ее хрупкость и нежность. Он стремился к женщинам властным, сильным, эффектным. Если уж на то пошло, то ему больше нравилась ее сестра, Катерина. Как-то он даже пытался «подъехать» к ней, но Кэт решительно отвергла ухаживания Валентина.

И тогда он «нашел» Анечку Зорину. Правда, потом с ней горя натерпелся: Анна оказалась гораздо хитрее, чем он предполагал поначалу, прибрала его к рукам, стала манипулировать любовником. В ближайшем времени Валентин собирался разорвать их отношения, а тут еще эта неожиданная беременность…

Карина знала обо всем — с кем ему еще было делиться личным? Она искренне радовалась вместе с ним его удачам, и даже когда Валентин рассказал о своем романе с Зориной, приняла это как должное — была счастлива только потому, что у него все хорошо. Карина любила всех, к кому он питал симпатию: уважала Римму Лукьянову и даже Аню сумела полюбить.

Его неприятности были для Карины пострашнее собственных. Да была ли у нее собственная жизнь, если она жила и дышала только им одним?

Когда Валентин рассказал ей о вымогательстве Анечки, прекрасная блондинка превратилась для Карины во врага номер один, ведь она, дрянь, угрожала благополучию ее любимого человека. Конечно, ангел-хранитель должен был отвести угрозу от головы Валентина и вернуть ему спокойствие и беспроблемную жизнь.

Сидя в трамвае, Лукьянов вспоминал прошлое и думал о том, что поступил опрометчиво. Мало того, что он лишился единственной реальной помощи, но и, возможно, нанес непомерную обиду своему ангелу-хранителю. Пожалуй, он был несправедлив, бросив девушке в лицо обвинения. Еще неизвестно, на ком из них лежит тяжкий груз вины в смерти молодой, красивой, подающей надежды актрисы. Ведь он сам как-то в разговоре с Кариной бросил вскользь, что Анна со своими требованиями и капризами нависла над ним дамокловым мечом и что он был бы чрезвычайно рад, если бы судьба отвела от него этот меч. А однажды в ярости сказал, что готов придушить бывшую любовницу.

Нечаянно брошенное слово отозвалось в девушке решимостью оградить любимого человека от многочисленных проблем, устранить их единственный источник — Аню Зорину. Наверное, Карина испугалась, что Лукьянов сам решится на убийство, уж слишком нехорошим огнем горели его глаза в тот момент, когда он говорил о своей бывшей любовнице, и взяла на себя этот тяжкий грех.

Хотя откуда ему было знать, что Карина так серьезно воспримет его слова?

В общем, начинающего афериста охватила паника. Все его мысли крутились вокруг одного вопроса — куда бежать? За полчаса, пока трамвай вез его до Центрального рынка, он дозрел до решения вернуться и попросить прощения. В трудную минуту нельзя отказываться от помощи единственного надежного человека. Весь обратный путь Лукьянов тщательно подбирал фразы, которые не унизили бы его достоинства и в то же время примирили с девушкой.

С этими мыслями Валентин вышел из трамвая, свернул во двор дома Карины и подошел к подъезду. Стоящая возле него машина «Скорой» не заинтересовала его. Актер открыл дверь и столкнулся с мужчинами в белых халатах, которые несли санитарные носилки. Лукьянов посторонился, уступив дорогу и придерживая дверь.

Вот тут он бросил мимолетный взгляд на носилки больного и остолбенел от ужаса: на них лежала мертвенно-бледная худенькая девушка с длинными каштановыми волосами, прикрытая до подбородка простыней.

— Что с ней? — глухим, еле слышным голосом спросил он у врача, который в этот момент поравнялся с ним.

— Еще одна сумасшедшая! — невесело усмехнулся тот. — Пустила себе в вену всякой дряни, а мы — спасай!

Лукьянов побледнел. Он и не предполагал, что его резкие слова вызовут у Карины столь острую реакцию. В его голове вихрем взметнулись беспорядочные мысли. «Что теперь делать?!» — мысленно возопил он в отчаянии, соляным столпом застыв у подъезда, все еще держа открытую дверь и глядя на то, как медики ставят носилки в салон «Скорой».

Поспешные легкие шаги спускающегося по лестнице человека вернули его к жизни. Он отпустил дверь, которая тут же с грохотом захлопнулась прямо перед моим носом, так как это именно я торопилась спуститься во двор, пока врачи не уехали и не оставили меня без необходимой информации, и быстро отступил за угол дома, ощутив необъяснимый приступ тревоги и страха.

Лукьянову было прекрасно видно, как я проводила медиков, он слышал мой краткий разговор с ними, из которого узнал, что Карину везут в Первую городскую больницу, в реанимацию. Наблюдая за мной, он пытался найти объяснение некоторым вещам, например — каким образом дотошная баба оказалась в квартире Карины, если она уехала в милицию с кассетой? И откуда ей известен адрес Карины и тот факт, что Валентин мог поехать именно сюда?

Ответ пришел сам собой — Валентин вдруг понял, что я его самым обыкновенным образом перехитрила. Вместо того чтобы отправиться в милицию хвастать добытыми сокровищами, я вернулась и следила за ним до самой квартиры Карины! Одновременно с этой мыслью у Лукьянова зародились сомнения по поводу того, что я работаю на милицию, а также он ни разу не предположил, что времени на то, чтобы отдать кассету в чье бы то ни было руки, у меня не имелось. Следовательно, кассета при мне.

Додумавшись до этого, Лукьянов приободрился: оказывается, рано он поставил крест на своей жизни и свободе — еще не все потеряно, кое-что еще можно исправить! Тогда он решил своими силами внести необходимые коррективы в сценарий: прежде всего поменяться со мной ролями сыщика и преследуемого, а потом по ходу развития событий защищаться самым проверенным способом — нападением. Цель его действий была четко определена: отобрать кассету с уликами и по возможности избавиться от свидетеля.

Я же, расстроенная попыткой самоубийства Карины и потому временно утратившая присущую мне бдительность, в открытую реализовала намеченные планы и не замечала, что за мной по пятам тенью следует Валентин Лукьянов.

Глава 11

Благополучно добравшись на троллейбусе до Музейки, я нашла свою «девятку» в том же месте, где предательски бросила ее пару часов назад. Нашла в целости и сохранности, что несказанно меня порадовало. А ведь я впопыхах, увлеченная преследованием Лукьянова, даже не успела включить сигнализацию, подвергнув тем самым машину опасности быть разобранной по частям, а то и вовсе угнанной.

— Прости меня, старушка! — виновато пробормотала я, садясь за руль. — Впредь постараюсь относиться к тебе более внимательно, не бросать тебя на произвол судьбы. Но, поверь мне, игра стоила свеч!

Я заглянула в бардачок в поисках сотового, но там его не оказалось. Не было его ни на сиденье, ни на полу. Сперли-таки! Ну ясное дело, как же не вытащить сотовый, прельщающий своей беспризорностью, через приоткрытое стекло в дверце машины?!

— Вот так всегда, — бурчала я, выбираясь из машины и оглядываясь в поисках таксофона. — Стоит только подумать о людях что-нибудь хорошее, как они тут же разочаровывают тебя по всем статьям, безжалостно обмакивая мордой в лужу!

Искомая будка с выбитыми стеклами, но, на мое счастье, с работающим телефоном оказалась в нескольких метрах, возле газетного киоска. Тут же продавались и телефонные карты. Я взглянула на часы: половина пятого. Киря должен быть на месте. Я набрала номер рабочего телефона приятеля, который помнила наизусть.

— Привет, — бросила я. — У меня тут для тебя есть кое-что…

— Интересно, интересно! — произнес заинтригованный Киря. Как правило, из моих уст ему доводилось выслушивать только просьбы, а вот предложения подобного рода были редким случаем.

— В связи с моим делом всплыли факты, которые, уверена, окажутся для тебя важными не меньше, чем для меня.

— Неужто вышла на Кальянова?

— Почти…

— У-у, разочаровала, голубушка, — протянул Киря. — «Почти» уже несколько годков валяется у меня в шкафу.

— Зато у меня есть видеокассета с уникальными кадрами, — немного рассердилась на друга я. — Между прочим, на ней запечатлено, как действует на практике твоя многоуровневая система, в частности — как происходит передача выручки. Ты по-прежнему разочарован?

— Неужели?! — обрадовался Кирсанов. — Вот умница! Я как чувствовал, что ты мне поможешь с этим жульем разобраться! И эта кассета у тебя?

— Вот она, — похлопала я по сумке, переброшенной через левое плечо. — Со мной неразлучно!

— Очень хорошо! Прекрасно! Храни ее как зеницу ока! Когда мне к тебе заехать?

Перед моим взором предстал тот беспорядок, который я оставила в квартире: немытые чашки из-под кофе, стоящие на ковре возле дивана, полная окурков пепельница, одежда, разбросанная по всем комнатам из-за того, что я спешно спросонья выбирала «обмундирование» перед отъездом на автовокзал… В такой неухоженный дом приглашать людей, пусть даже и Кирю, нельзя. А на уборку после сумасшедшего дня у меня уже не хватит сил.

— Нет, заезжать ко мне не нужно. Давай лучше встретимся на нейтральной территории. Например, в «Веселом Роджере».

— Идет! Только ты учти, яхонтовая моя, что раньше восемнадцати ноль-ноль я ни шагу из кабинета не могу сделать.

— Учту с превеликим удовольствием, — успокоила я его. — Мне не мешает переодеться после моих авантюрных похождений. Представь себе: ради того, чтобы добыть информацию, пришлось неоднократно менять внешность, стиль одежды, походку и даже вес и возраст!

— Хотел бы я посмотреть на тебя в разных обличиях! — дружелюбно позлорадствовал Кирсанов.

— Ни за какие коврижки! — решительно возразила я. — Достаточно и того, что я покрасовалась перед всем городом. Довесок в твоем лице будет лишним. Посему встретимся у «Роджера» в восемнадцать двадцать. Форма обличий традиционная. Успеешь за двадцать минут добраться из своей конторы?

— Так точно!

— Хорошо, — кивнула я. — Такой разговор мне по душе. Значит, в условленном месте строго в назначенное время. Очень прошу тебя — не опаздывай, не заставляй меня ждать. Сам знаешь, я пунктуальна до безобразия.

— Да уж, — согласился Киря. — Не в пример другим. Точность, как известно, вежливость королей, а у нас — страна рабочих и крестьян…

Киря мог еще долго разглагольствовать на политические и прочие модные темы, если бы время таксокарты очень кстати не подошло к концу. Повесив трубку, я вернулась к машине, не заметив, как из соседней будки вышел высокий мужчина и быстро направился к обочине дороги — ловить такси. Вот что значит расслабиться после сильного нервного напряжения…

* * *

«Какое блаженство — принять теплый душ, бодрящий и успокаивающий одновременно, смыть с кожи усталость после напряженного дня!» — думала я, выходя из ванной, закутавшись в махровый халат.

… Здесь надо сказать, что я была бы лишена вышеуказанного блаженства, если бы не красный огонек светофора на последнем перекрестке, по вине которого водитель преследующего мою машину такси упустил меня из виду. Я успела проскочить на желтый, а он не решился откровенно нарушать правила дорожного движения в присутствии стража порядка, посматривающего на проезжую часть строгим оком.

Благодаря этому обстоятельству я свернула в свою боковую улочку и была такова. С расстояния около сотни метров Лукьянову удалось только заметить, что моя бежевая «девятка» свернула и скрылась между многоэтажками. Через несколько минут он отпустил таксиста и совершил пешую экскурсию по близлежащим дворам. И обнаружил-таки в конце концов среди прочих достопримечательностей нашей местности мою машину, мирно стоящую напротив одного из подъездов.

Лукьянов вошел в подъезд, не зная, как быть: в доме девять этажей, и жить я могла на любом из них. Неудачливому сыщику ничего не оставалось, как расположиться на подоконнике в пролете между первым и вторым этажами в ожидании, когда соизволит спуститься Мое Величество. И ждать бы ему по меньшей мере час с четвертью, если бы не соседский мальчишка, сбегавший вприпрыжку по лест — нице.

Валентин недолго думая решил попытать счастья. Он перехватил сорванца и поинтересовался у него, в какой квартире живет молодая высокая красивая блондинка. Мальчишка подумал, взял полтинник из рук незнакомца и сказал:

— Наверно, вы имеете в виду мою соседку. Потому что в нашем подъезде живет только одна молодая блондинка. Сто пудов!

И парень беспечно назвал номер моей квартиры…

В этот момент я выходила из ванной, кутаясь в белый махровый халат. Усевшись в спальне перед большим трехстворчатым зеркалом, я открыла баночку с кремом и нанесла тонкий слой на слегка подсохшую от воды кожу лица. Пока крем впитывался, решила выбрать какую-нибудь одежку и соответствующий тон косметики. Я открыла дверцу высокого шкафа и застыла, созерцая свой гардероб.

Из состояния глубокой задумчивости меня вывел резкий звонок в дверь. Я вздрогнула от неожиданности: сколько раз говорила себе, что нужно поменять звонок. А то он такой резкий, что я каждый раз вздрагиваю от неожиданности.

Я подошла к двери и распахнула ее, не испытывая ни малейшего чувства тревоги. Моя хваленая на этот раз интуиция капитулировала — легла на дно и затаилась, не подавая признаков жизни, наверное, от усталости. Или наоборот — от ощущения тепла дома и уюта пушистого халата. Лукьянов шагнул через порог, грубо оттолкнув меня, и захлопнул за собой дверь. Дальнейшая сцена помнится мне довольно смутно — видимо, в силу негативных последствий пережитого, которые все же сказались на моем состоянии.

Лукьянов намеревался во что бы то ни стало отобрать у меня кассету с доказательствами незаконной деятельности всей их жульнической группировки, а потому был настроен решительно. Ворвавшись в мою квартиру, он тут же набросился на меня с вопросами. Говорил быстро и грубо, но от волнения и с непривычки голос его иногда подрагивал.

— На кого ты работаешь? Кто тебя нанял? Откуда ты вообще взялась на мою голову?

— Спокойно, — я отступила к стене. — Не нервничайте, Валентин.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Мне многое известно, — уклончиво ответила я. Сказала и испугалась: как правило, подобные заявления только разъяряют злоумышленников. Мне стоило быть осторожнее в выборе слов.

Тем не менее Лукьянов не разозлился. Напротив — он неожиданно успокоился, глубоко вздохнул и расслабленно прислонился спиной к обшивке двери.

— Ну, если ты и в самом деле что-то знаешь, то наверняка осведомлена и о тех обстоятельствах, из-за которых я был вынужден заниматься подобной деятельностью, — сказал он.

— Вы совершенно правы, я знаю и о вашей связи с погибшей Анечкой Зориной, и о ее беременности, и о вымогательстве… Собственно, мне пришлось вмешаться в вашу жизнь именно из-за трагического факта ее смерти. Так что ваше участие в афере с рулеткой не является первичным объектом моего внимания. Александр Викторович — отец Анны — подозревал, что его дочь умерла не по своей воле и отнюдь не по причине случайной передозировки транквилизатора, как было объявлено в официальной версии. Как нам с вами известно, его сомнения были небезосновательны.

— Выходит, ты все же из милиции? — обреченно спросил Лукьянов.

— Нет. Похоже, самое время представиться, — усмехнулась я и раскланялась: — Частный детектив Татьяна Иванова, собственной персоной. Может, пройдем в комнату и спокойно поговорим?

Лукьянов безвольно пожал плечами, разулся и прошел вслед за мной в большую комнату. Я села на диван, сдвинув разбросанные вещи в сторону, он опустился в мягкое кресло напротив. Я подобрала с пола пепельницу, поставила ее на диванный валик и протянула гостю пачку сигарет:

— Курите?

— Да, спасибо, — Лукьянов радостно потянулся к сигарете, напомнив мне реакцию ребенка, которого угощают сладостями.

Мы закурили. Я смотрела на мужчину, пытаясь найти в нем хотя бы малую толику того, что видела Карина. Валентин сидел в кресле, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Тонкая рука аристократа небрежно лежала на подлокотнике, между указательным и средним пальцами красиво дымилась сигарета. Глядя на него, непринужденно и несколько вальяжно развалившегося в кресле, можно было подумать, что он отдыхает в окружении задушевной компании и пребывает в ожидании чашечки кофе или бокала вина. Некоторую внутреннюю напряженность время от времени выдавал лишь характерный жест другой руки, которой он откидывал то и дело нависающие на лицо длинные пряди — запуская в шевелюру всю пятерню и легко рассекая гладь прямых темных волос ото лба к затылку.

С позиции объективного наблюдателя я в нем определенно не находила ничего такого, что могло бы пробудить столь глубокие и сильные чувства, какие испытывала к нему Карина. Совершенно обычный мужчина — не без изюминки, конечно, но и на супермена или принца на белом коне тоже не очень-то похожий. Вероятно, она видела его не только глазами, наполняя облик любимого одухотворенностью и гармонией, которых жаждала ее душа. Таким взором — это было известно и мне из собственного опыта — можно увидеть многое сверх того, что доступно постороннему равнодушному взгляду, заглянуть в глубинную сущность человека, беспрепятственно проникая под внешнюю, физическую оболочку и… «обогатить» избранника тем, чего в нем вовсе нет.

Объект высоких чувств сидел передо мной, не нарушая тишины и докуривая сигарету. Он никуда не спешил. Я в принципе тоже — Киря, даст бог, догадается, что со мной стряслось что-то из ряда вон выходящее, если я не явилась на встречу к назначенному часу, и заглянет по небезызвестному адресу. Вообще-то он частенько захаживал ко мне, один или вместе с женой, по делу или более приятному поводу, так что, думаю, за время, истекшее после последнего визита, дорогу не позабыл.

Наконец Лукьянов затушил окурок, тут же зажег следующую сигарету и продолжил нашу беседу, словно она не прерывалась ни на мгновение, словно и не было вовсе этой затянувшейся под сигаретный дым паузы:

— Тебя нанял Зорин… Почему именно тебя, а не следователей из милиции?

— Ясно почему — не хотел огласки. С его положением и многочисленными связями в светском обществе подобные происшествия, мягко говоря, нежелательны. Им свойственно подмачивать репутацию и провоцировать утрату доверительных отношений между деловыми партнерами.

— Понятно, — остановил мои объяснения Валентин. — А я и не знал, что папаша так разволновался. Впрочем, меня это не касается — как тебе известно, я не имею никакого отношения к смерти Зориной…

«Ну, это еще как сказать», — подумала я. Но произносить ничего вслух на всякий случай не стала. Подобное опрометчивое высказывание могло вызвать вспышку гнева, что чревато непредсказуемыми последствиями. Впрочем, я вполне могла постоять за себя — и не из таких переделок доводилось благополучно выбираться! Но сейчас мне важно было поговорить с Лукьяновым в спокойной ситуации, избегая рукоприкладства. Возможно, удастся убедить его сделать добровольное чистосердечное признание.

— …поэтому будет лучше для нас обоих, если ты отдашь мне кассету. Наняли тебя расследовать одно дело, так не вмешивайся в другие! Совесть твоя перед заказчиком чиста — убийцу Анны ты нашла, с чем тебя и поздравляю. К тому же не думаю, что Зорин будет заинтересован в том, чтобы посадить бывшего любовника своей дочери за решетку! Говоришь, он боится огласки?

Лукьянов многозначительно посмотрел на меня, всем своим видом давая понять, что немедленно распустит сплетню о личной жизни дочери одного из процветающих бизнесменов Тарасова. А для репортеров светской хроники такая информация и вовсе окажется на вес золота. Ясное дело, заказчик меня за этакий поворот дела по головке не погладит.

— Валентин, послушайте меня, — я честно попыталась вернуть его на путь праведный. — О кассете уже оповещен человек, работающий в отделе расследования убийств. Можете быть уверены, что даже в случае уничтожения видеоматериалов он этого дела просто так не оставит. Необычайно дотошный у меня приятель! Так что вам все равно придется отвечать перед законом. Но если вы придете сами, с добровольным покаянием, то это намного облегчит вам жизнь…

Он слушал, не отводя от меня пристального взгляда. Наверняка обдумывал план действий. А я, несколько разозленная его угрозами, тем временем продолжала запугивать гостя. И тут мне в голову пришла неплохая идея: почему бы не нажать на любимую мозоль? Посмотрим, как это на него подействует!

— Поверьте, вам не удастся скрыться. Помимо меня, между прочим, имеется еще один свидетель ваших темных делишек!

— Кто? — глухо спросил Лукьянов.

— А вы не догадываетесь? Единственный человек, которому вы доверялись, кто покрывал ваши беззаконные деяния, кто решился из-за вас на самый тяжкий грех, кому в лицо вы так лихо бросили тяжелейшие обвинения! — по мере того как я говорила все это, мой голос становился сильнее и тверже. По сути, я в открытую обвиняла его уже не только в жульничестве. — По вашей милости девушка схватилась за шприц. И если бы не мое своевременное появление, ее бы уже не было в живых! — распалялась я все больше и больше. — Между прочим, я звонила в больницу — с девушкой все в порядке. Как только она придет в себя, то поймет, что была полной идиоткой, посвящая свои чувства и свою жизнь самовлюбленному, безнравственному типу. Я больше чем уверена, что Карина не останется равнодушна к вопросам наших следователей! Так что вам ни за что не отвертеться!

— Это мы еще посмотрим! — сказал Лукьянов.

Я потянулась за пачкой сигарет, чтобы успокоиться. Валентин этаким ухмыляющимся дьяволом посмотрел на меня и протянул зажигалку. Я не успела взять ее, как он выпустил ее из рук, поэтому зажигалка мягко упала на пушистый ковер. Мне пришлось нагнуться за ней. Подобная оплошность была просто недопустима в данной ситуации! Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Лукьянов тут же воспользовался удобным моментом и грохнул меня сверху тяжелой пепельницей по голове. Ощутив резкую боль, от которой потемнело в глазах и перехватило дыхание, я мешком свалилась на ковер…

Оставив меня, бездыханную, в неудобном положении на полу, Лукьянов обшарил мою сумку, извлек из нее компрометирующую кассету — плод моих нелегких трудов — и выскочил из квартиры. Настенные часы в прихожей проводили гостя укоризненным кратким ударом, ознаменовав половину седьмого.

* * *

Киря нервно постукивал крепкими пальцами по столу, каждую минуту посматривая на часы: восемнадцать двадцать, восемнадцать двадцать одна, восемнадцать двадцать две… Когда короткая и длинная стрелки на циферблате его командирских часов соединились в одну, он взволновался не на шутку. Он допускал, что я могла опоздать на пять, максимум — на десять минут. Но прошло целых тринадцать минут, а меня все еще не было. Это уж слишком! Определенно, со мной что-то случилось.

Киря, несколько раздосадованный тем обстоятельством, что лишился ужина, но еще в большей степени встревоженный фактом моего отсутствия, кинулся к телефону. Попытки дозвониться до меня не увенчались успехом, что неудивительно — уже целых четыре минуты я лежала, скрючившись, возле дивана, и не то что телефонный — даже жуткий дверной звонок не смог бы пробиться в мое сознание.

Тогда Кирсанов, наслушавшись вдоволь длинных гудков в ответ и окончательно убедившись в том, что я влипла в очередную заварушку, позвонил своему напарнику Алексею Васильеву, в кругу друзей и коллег именовавшемуся Васей, сел в машину и помчался ко мне, отчаянно скрипя тормозами на поворотах. Впрочем, его старая ржавая машина скрипела даже на скорости в шестьдесят километров в час. Вася, извлеченный из семейного уюта — у него, бедняги, сегодня был законный выходной, — срочно выехал по указанному Кирей адресу. Прибыли они практически одновременно — через семь минут, лихо подняв столбы пыли возле моего подъезда.

Взломав входную дверь — я, кстати, потом не на шутку рассердилась, узрев, что они натворили! — сотрудники ворвались в квартиру, где и обнаружили меня в бессознательном состоянии. Стакан холодной воды и пара дружеских шлепков по щекам помогли мне прийти в чувство и медленно подняться с пола.

Ну и боль! Такое ощущение, что голова изнутри набита гудящим звоном, который при малейшем движении или резком звуке отзывался болевыми взрывами. Я, постанывая, прилегла на диван. В глазах постепенно светлело. Второй стакан воды, который Вася притащил из кухни, уже не понадобилось выливать мне на голову, и я, дабы старания заботливых мужчин не прошли даром, сделала несколько глотков.

— Ну как, оклемалась? — сочувственно поинтересовался Киря. Но ждать, пока я вымолвлю ответ, не пожелал. — Как это тебя угораздило, старушка? Ты же у нас — птица стреляная, опытная, а тут на собственной территории позволила так немилосердно с собой поступить! Рассказывай, кто так немилосердно с тобой обошелся?

Я протянула руку в сторону стола, не в состоянии сказать что-либо. Но Киря знал меня не первый день, так что в некоторых случаях облекать мысль в традиционную словесную форму и не требовалось — достаточно было полунамека.

— Что тебе подать? — спросил он, сделав шаг к столу и осматривая предметы, беспорядочно разбросанные по его поверхности. — Носовой платок? Ручку и бумагу? Фотоальбом?

На последнем слове я издала жалобный звук. Киря понял и, бесцеремонно плюхнувшись на диван рядом со мной, положил толстый альбом мне на колени. Я открыла одну из последних страниц и ткнула пальцем в фотографию, на которой крупным планом была запечатлена сцена из какого-то спектакля, где Лукьянов играл вместе с Анной.

— Ага, ясненько-понятненько, — сказал Кирсанов. — Методом исключения полагаю, что твоей жизни угрожал вот этот красавчик. Новый хахаль? Ну-ну, прости, не хотел тебя обидеть. Конечно же, это подозреваемый в убийстве. Я прав? Нет?

Мне надоело выслушивать глупости, которые нес Кирсанов, и, разозлившись окончательно, я заговорила, правда, отнюдь не доброжелательным тоном, принимая из рук внимательного Васи холодный компресс и прикладывая его к пострадавшему затылку.

— Этот человек… Ой-ой, до чего же больно! — поморщилась я, едва начав говорить, на звук собственного голоса, — к моему делу уже не относится, зато он задействован в той афере, с рулеткой. Он выследил меня, чего я совершенно от этого лопуха не ожидала, и пытался отобрать кассету. Проверь в моей сумке, в прихожей…

Киря кивнул Васильеву. Вася исчез в полумраке прихожей и через несколько секунд снова появился в дверном проеме с сумкой в руках.

— Эта?

— Да. Не нашел?

— Нет тут никакой кассеты, в видеокамере тоже пусто, — огорченно сказал Вася.

— Чего и следовало ожидать, — попыталась саркастически усмехнуться я. — Не сомневаюсь, что он ее уже уничтожил. Сколько стараний коту под хвост! Подлец.

— Не переживай, горемычная моя страдалица, мы его из-под земли достанем, — утешил меня приятель.

— Из-под земли не обязательно, но вот в Первую городскую больницу съездить нужно, причем немедленно! Кстати, сколько сейчас времени? — спохватилась я.

— Без двух минут семь, — отрапортовал Вася. И не без гордости прибавил: — Точное московское! Сегодня по радио сверял!

— Боже, я тут почти полчаса провалялась! — воскликнула я. — Да он за это время не только кассету уничтожить успеет, но и натворит множество неисправимых глупостей!

Киря выжидающе уставился на меня. Я знала строптивый нрав своего приятеля — пока ему не разъяснишь, что к чему и зачем, он и пальцем не пошевелит. Пришлось снизойти до объяснений. Трудно было поведать сложную историю о смерти и любви в двух словах, но я все же попыталась.

— Понимаешь, — обреченно вздохнув, начала я…

Пять драгоценных минут ушло у меня на то, чтобы растолковать сложившуюся ситуацию. До Кирсанова наконец дошло, что, рассиживаясь у меня в гостях и внимая моим речам, он рискует не только упустить Лукьянова, но и позволить тому перейти от зыбкого статуса потенциального убийцы в довольно прочную категорию убийцы реального, откуда уже нет пути назад. Я была уверена, что после того, что я тут наговорила полчаса назад, Валентин перепугается и решит довести дело, начатое Кариной и прерванное моим вмешательством — я говорю о попытке самоубийства, — до конца, избавившись тем самым от лишнего свидетеля.

Осознав последствия своей медлительности, оба сотрудника, переглянувшись, вихрем бросились к двери, оставив меня наедине с головной болью. Поскольку я по причине ранения не могла принять достойного участия в задержании Лукьянова, о дальнейшем мне стало известно только через пару часов из красноречивых уст Кирсанова, который явился ко мне якобы навестить и справиться о моем самочувствии.

* * *

— Так вот, — говорил Киря, поправив мне подушку и снова усаживаясь в кресло. — Твой блаженный, беспечно выбросив кассету в ближайший мусорный контейнер (наши собаки ее тут же легко нашли), направился прямиком в больницу. Каким-то образом он умудрился пробраться в реанимационное отделение! Нет, ты можешь себе такое представить?

Я удивленно покачала головой: проникнуть через многочисленные препятствия, возникающие на пути в это запретное для посторонних лиц отделение, было и в самом деле непросто. Помнится, когда мне нужно было попасть туда, то пришлось неоднократно воспользоваться «отмычкой», которой оказалась не моя лицензия, а зеленые бумажки с портретами американского президента.

У Лукьянова, насколько мне было известно, не то что долларов, но и наших отечественных рублей в нужном количестве не имелось. Слопав дольку апельсина, килограмм которых принес для меня Кирсанов, я поинтересовалась:

— Как же ему удалось миновать злых церберов, которые стерегут там все входы и выходы? Не иначе пришлось надевать шапку-невидимку!

— Вот уж не знаю, — ответил Киря, помешивая ложечкой чай в кружке. — Говорит, что ему повезло — гардеробщицу в момент его появления позвали к телефону, в соседнюю комнату. Он и стащил белый халат, а человек в халате вызывает меньше подозрений у обслуживающего персонала. Тем более если человек идет уверенно и в руке у него толстый обходной журнал.

— А кто звонил этой самой гардеробщице? — почему-то поинтересовалась я.

— В том-то и дело, что неизвестно! — многозначительно сказал Кирсанов. — Старушка говорит, что как только она подошла и взяла трубку, связь сразу оборвалась. Вот я и думаю, не было ли у Лукьянова случайно сообщника?

Я не ответила. Сообщник, возможно, и был, но доказать его существование — дело довольно проблематичное. Да и можно ли считать ряд счастливых случайностей проявлением высших сил? Внешне-то подобные случаи, особенно одиночные, не вызывают сомнений в случайной природе своего происхождения.

Киря тем временем продолжал:

— Спрашивать в регистратуре, в какой именно палате лежит Карина Маркич, Лукьянов не стал: не хотел общаться с лишними свидетелями, которые могли его запомнить. Он-то думал, что у него в запасе есть время! Пока наивный преступничек обходил все палаты, мы с Васей домчались до больницы и, когда он выходил, приняли его в свои распростертые объятия! — с довольной улыбкой повествовал Киря.

— Он уже выходил из палаты? — мое сердце тревожно заколотилось. — Значит, он все же успел добраться до Карины! Что с ней? Она жива?

Самодовольная физиономия моего приятеля преобразилась. Он задумался и стал серьезным.

— Знаешь, вот тут я чего-то явно не понимаю. Может, ты мне объяснишь? Дело в том, что твой Лукьянов вышел из палаты бледный как полотно и мало того, что не стал оказывать нам никакого сопротивления, но наоборот — кинулся к нам и стал кричать: «Врача! На помощь! Скорее врача!»…

Я привстала с подушки:

— И что?

— Врач, на чудо, приближался по коридору к нам — ему, видно, уже донесли, что двое бешеных мужиков ворвались в отделение. Мы ведь даже документы в спешке на входе не предъявили! — Киря снова вздохнул и продолжил: — Врач кинулся в палату, Лукьянов за ним, мы следом. И что? Я думал, он искусственную дыхательную систему испортил, а как понял, что натворил, — испугался и потому позвал врача. Так нет же! Я собственными глазами видел, что система работала исправно, все проводки были присоединены, все как полагается… Но сердце девчонки остановилось.

— А может быть, он отсоединил какие-нибудь трубки на несколько секунд, а потом воткнул обратно? — предположила я, нарочно продолжая тему о Лукьянове и избегая услышать то, чего боялась больше всего, — констатацию смерти Карины. Мне казалось, что до тех пор, пока эта фраза не прозвучит, сам факт будет недействителен. Во всяком случае, для меня.

— Сначала и мы с Васей так подумали, — кивнул, соглашаясь, Кирсанов. — Но врач утверждает, что нет. Клянется всеми святыми, что малейшее вмешательство сразу бы вызвало сбой дыхательной системы. У них еще сигнализация какая-то установлена — воет страшно, как говорят врачи. А поскольку она работала исправно и завываний не было, значит, Лукьянов ничего в ней не портил, даже временно.

— А Карина? — тихо спросила я.

— Вот и неизвестно, отчего она умерла…

«Умерла, — гулким эхом отозвалось во мне. — Значит, все же дождалась его, чтобы попрощаться, а потом ушла. Сама». Разумом я осознавала абсурдность собственной мысли, но мысль от этого не побледнела и уж тем более не испарилась.

— …Когда ее привезли в реанимацию, врачи предполагали, что не успеют вернуть ее к жизни. Но, как видишь, произошло чудо — успели. Правда, то, что произошло потом, не поддается никакому объяснению! Главврач, с которым я беседовал, убеждал меня в том, что состояние девушки, после того как ее откачали, было вполне нормальным. Он говорит, что случай абсолютно традиционный. Больные обычно лежат без сознания еще пару-тройку суток, а потом дыхательную систему отключают и через недельку-другую переводят их в другое отделение, а то и выписывают домой, под присмотр домашних… Эй, голубушка, ты чего? — вдруг обратился ко мне Киря, заметив, что я впала в состояние какой-то прострации.

— Ничего, все нормально, — сказала я. — Продолжай.

— Я говорю, что обычно в подобных случаях никакого риска для жизни больного уже не предвидится. Но с этой Маркич все наперекосяк, и что с ней случилось — не пойму.

— А Лукьянов что говорит? Ведь он был в палате в тот момент, когда ее сердце остановилось. Я правильно тебя поняла?

— Правильно. Но он и сам не может ничего толком объяснить. Говорит, что зашел в палату с намерением убить свидетельницу, пока та не пришла в себя. Но, как только увидел Карину, точнее то, что от нее осталось, ведь в ней словно не было ни капли жизни, что-то остановило его. Он, говорит, сел на краешек больничной койки и просидел так минут пять. А потом увидел, что ее пульс внезапно оборвался, и сразу выбежал в коридор…

— Наверное, он услышал ее… — задумчиво произнесла я.

— Кого? — недоуменно посмотрел на меня Киря. — Карину? Она же была без сознания… Может, тебе стоит сходить в больницу? Вдруг у тебя осложнение после удара? Ты сходи проверься, дело ведь не шуточное.

Я только рукой махнула: Кирсанов был убежденным материалистом и даже мысли ни о каких высших материях не допускал. Для него все было прозаично, его мир состоял исключительно из молекул, которые распадались на атомы. Разве он сможет поверить в ангела-хранителя, который обладает способностью оберегать на расстоянии, даже находясь в бессознательном состоянии? Ну и пусть для него остается необъяснимым тот факт, что сердце Карины остановилось без видимой причины. Мне-то уже было понятно, что не всякая видимость истинна.

Эпилог

А в больницу мне действительно пришлось обратиться — головная боль не проходила в течение нескольких дней. Обследование подтвердило, что одной шишкой на затылке я не отделалась — обнаружилось сотрясение мозга средней степени. Должно быть, Лукьянов постарался, чтобы удар вышел неслабым.

На похороны Карины Маркич явилась добрая половина театральной труппы — все, кто был с ней знаком. Не присутствовал только тот, кто при жизни был дорог девушке более всех. Впрочем, Валентин Лукьянов при всем желании не смог бы проводить Карину, он находился к камере предварительного заключения в ожидании суда по поводу жульничества.

Что-то с ним произошло после того, как он побывал в палате у Карины. Исчезла агрессия, внутренняя напряженность, куда-то подевалось и желание сопротивляться. Лукьянов изменился: стал спокойным и задумчивым, стал более внимательным и терпимым к окружающим. Он безропотно и покорно давал показания, чистосердечно признав свою вину и покаявшись, что значительно смягчило сердце судьи.

Александр Викторович Зорин был доволен исходом моего расследования и в особенности тем, что о насильственной смерти Анечки так никто и не узнал. Наказать убийцу было невозможно по той простой причине, что ее уже не было в живых.

Со временем я поняла, что смерть была, пожалуй, лучшим выходом для Карины. И подумать страшно, что с ней было бы, если бы врачам удалось спасти ее во второй раз! Ее ожидало тюремное заключение, а через несколько лет попытка начать жизнь заново. Она интуитивно выбрала себе иной, более легкий путь, и я была рада, что ей удалось избежать мирских скитаний и прочих превратностей злой судьбы.

Content

Марина Серова
Темные делишки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог