Оскар Йегер

Всемирная история. Древний мир

Книга I

Египет и Междуречье

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Страна и народ в Египте

Египет. Нил

Это известное древнейшее государство возникло в северо-восточной части Африки — материка наименее исторического — и возникло именно там, где Африка ближайшим образом примыкает к Азии. Громадные горы Африки, расположенные вблизи экватора, своими потоками питают несколько обширных озер или внутренних морей: из них истекает Белый Нил (Бар-эль-Абьяд), который под 16° сев. шир. сливается с Голубым Нилом (Бар-эль-Азрек), текущим с востока и берущим начало в тех же широтах и при одинаковых с Белым Нилом природных условиях. Горные хребты пересекают путь реки, образовавшейся из этих двух притоков, Нил преодолевает все преграды, ниспадая с них бесчисленными водопадами. Последнее препятствие встречается на его пути близ Сиены (24° сев. шир.), и затем Нил спокойно катит свои волны до самого моря на протяжении 900 км, по долине, которая нигде не расширяется более чем на четыре часа пути и представляет собой лощину, пролегающую между аравийской цепью гор на востоке и ливийской — на западе. Под 30° сев. шир. горы с обеих сторон отступают от Нила, и он, тремя большими и бесчисленным множеством малых рукавов, пересекает создавшуюся из его наносов дельту. Все, что здесь произрастает, — дар Нила, дар его вод… «Слава тебе, о, Нил! — гласит один из древнеегипетских гимнов. — Ты этой стране откровение и оживление Египту!»

Страна

Горные цепи справа и слева от Нила служат границами стране, которую эта река, не принимающая в себя никаких значительных притоков, как бы объединяет в одно целое; притом бесплодная пустыня, простирающаяся за этими горами, как прямая противоположность плодоносной речной долине Нила, пробуждает в человеке невольное сознание особенного благословения богов, которое излилось на него именно здесь, в этой долине.

Карта Древнего Египта.

Откуда и когда явились сюда первые поселенцы — вопрос не исследованный; вероятно, они принадлежали к кавказскому племени, и культура шла здесь с севера на юг вверх по реке, а не обратно. Из первых поселенцев образовались отдельные общины, многочисленные округа, с наследственными князьями и рабами, которые появились вследствие порабощения первоначального туземного населения. Однако поселенцы, откуда бы они ни пришли, должны были подчинить свой быт Нилу и все устроить сообразно с явлениями его ежегодной оплодотворяющей деятельности. В конце июля он выходит из берегов. Быстро, заметно для глаза, вздуваются его стремительные волны, вносят прохладу в воздух и орошают раскаленную южным солнцем почву. Через три месяца вода начинает спадать; в почву, влажную, утучненную наносным нильским илом, бросают семена, из которых в последующие четыре месяца появляется дивная, щедрая жатва. Растительное царство здесь весьма ограничено; пальмы, смоковницы, гранатовые деревья, акации служат украшением садов; болота и озерки, остающиеся на пространстве разливов Нила, переполнены водяными растениями — папирусом и лотосом; воды кишат рыбами, а на поверхности реки в изобилии плавают полезные человеку водяные птицы: гуси, утки и т. д. Всякие овощи, кормовой горох, бобы, чечевица, всевозможные хлебные злаки нарождаются в огромном количестве при самой незначительной затрате труда. Население плодородной и своеобразной страны стало быстро размножаться, и уже очень рано в его среде выражением единства и национальности стала царская власть.

Сев. Древнеегипетское изображение

Взрыхление почвы и образцы мотыг. Древнеегипетское изображение

Жатва. Древнеегипетское изображение

Пастухи и их стада. Древнеегипетское изображение.

Древнейшая история

Побеги папируса.

Необходимость постоянного уравнения земельных владений, которые беспрерывно видоизменялись вследствие разливов Нила, постепенно должна была придать этой царской власти особенное значение и, вероятно, подчинить ей местную знать, хотя, конечно, ничего достоверного об этих отношениях не известно. Значение царской власти послужило утверждению в стране строгого порядка, который был здесь особенно необходим, поэтому река непрерывно меняла всю земельную собственность жителей, то увеличивая, то сокращая ее размеры.

Первым в числе царей в 1500 г. до н. э. местные историки-жрецы почитали Мину, который, как предполагают, начал царствовать в 3892 г. до н. э.

Мемориальная табличка вождя Мины, объединившего под своей властью Верхний и Нижний Египет и ставшего первым фараоном

Его считают основателем Мемфиса, города, который был выстроен на Ниле, у самого выхода его из долины, в том месте, где он разветвляется на два рукава дельты. В течение тысячелетий этот город был естественной столицей страны. Десять династий правили, одна за другой, в течение тысячи лет, и нет в истории другого примера столь продолжительной эры, в течение которой какому бы то ни было народу была дана подобная возможность развивать свой оригинальный быт без всякой помехи извне. В течение того же тысячелетия постепенно начинает выступать из мрака и Южный (или Верхний) Египет. Во главе его город, построенный на сто миль выше Мемфиса на Ниле, так называемые Фивы (Уиса), является вторым известным центром египетской жизни. Возможно, эти два отдельных царства, Мемфис и Фивы, некоторое время существовали рядом самостоятельно. Это можно заключить по тому, что короны Верхнего и Нижнего Египта, белая и красная, постоянно различаются на изображениях памятников. Впоследствии оба царства несомненно соединились, и целый ряд фараонов продолжал мирно править страной, которая могла существовать сама по себе, ни в ком не нуждаясь. Только на юге, в отношении к земле Куш, фараонам приходилось проявлять некоторую воинственную деятельность и бороться за свои границы, между тем как с востока укрепления, протянутые от Красного моря до Нила, от нападения бродячих племен пустыни защищал Египет.

Короны египетских царей.

Слева направо: белая корона царя Верхнего Египта, красная корона царя Нижнего Египта, пшент — белая и красная короны царя объединенного Египта, немеc (праздничная накидка) и хепреш (синяя корона). На лбу царей — священная кобра, символ могущества и непобедимости царя.

Наказание неплательщиков натуральных податей и запись писцами их долга.

С древнеегипетской фрески

Культура. Царская власть

В это время и здесь успела развиться культура, имевшая огромное значение для человечества и во все века признававшаяся чудом. Природные условия страны требовали определенной работы, которая, переходя от отца к сыну, вскоре должна была создать необычайно устойчивые общественные отношения. Страна очень рано была разделена на правительственные округа или номы и, вероятно, правление в ней или, по крайней мере, управление было хорошо устроено.

Древнеегипетский пенал с принадлежностями для письма

Известна надгробная надпись одного из областных правителей, правившего Гермополем при одном из царей славной 12-й династии, Усеркафе (2380–2371 гг. до н. э.). Эта надпись, восхваляя качества честного чиновника, в то же время дает возможность заглянуть в трудовую жизнь народа. «Амени (так звался правитель), — гласит надпись, — любил свою область, передавал подати с нее царю и постоянно поддерживал в ней трудовую деятельность; при нем ни разу не было голода, все поля были обработаны, и никто не встречал в работе никаких препятствий; сильным мира он не давал преимуществ перед слабыми». Кроме того, надпись упоминает о том, что «Амени сопровождал фараона в его победоносном походе в страну Куш». Царская власть, необходимая этой стране, как главная основа общественного порядка, имела громадные значения. Цари носили титул фараонов, т. е. сыновей солнечного бога Ра. Почитаемые народом как боги, цари в то же время были представителями народа перед богами, и даже жрецы были им подчинены, как и весь остальной народ. Неразрушимый и почти страшный памятник эта царственная власть воздвигла себе в тех семидесяти громадных островерхих кирпичных пирамидах, которые непрерывным рядом тянутся на запад от Мемфиса. Сколько бы ни было высказано догадок об истинном значении этих памятников, можно предположить, что это именно гробницы царей, воздвигнутые единодушным желанием всех египтян — создать несокрушимые усыпальницы для боготворимых ими правителей.

Поле пирамид в Гизе.

Сверху вниз; пирамиды Хуфу (Хеопса) и Хафры (Хефрена) с окружающими их постройками. Над нижним храмом Хафры Большой сфинкс с храмом

Ловушка для грабителей пирамид.

Великая пирамида царя Хуфу (Хеопса) в Гизе. Разрез.

Три величайшие из этих пирамид возвышаются над прахом трех царей 4-й династии: Хеопса, Хафры, Менкауры. Пирамида Хеопса высотой 146,7 метра заключала в себе миллионы кубических метров каменной кладки. Греку Геродоту, который видел этот памятник 2,5 тысячи лет спустя после его построения, египетские жрецы рассказывали, что на нем написано, сколько именно строившие его тысячи рабочих съели редьки, луку и чесноку. Это дает достаточно ясное представление о положении низших классов населения, которое едва ли улучшилось и впоследствии. И позднейшие сооружения, воздвигнутые царями 12-й династии, например, Аменемхетом III, представляющие собой целую систему водяных сооружений в Фаюме, предназначенную для уравнения разливами Нила, известную под названием Меридово озеро, и рядом с ним громадный царский дворец, прозванный греками лабиринтом, развалины которого еще сохранились до нашего времени, — все подобные сооружения предполагают существование в Египте такого общественного строя, при котором правитель мог неограниченно распоряжаться рабочей силой массы низших слоев народа.

Инструменты египетских каменщиков и строительных рабочих. Слева тесло, далее резцы, справа сверло (все из меди); внизу долеритовый молот.

Памятники. Иероглифы.

С жизнью и бытом египетского народа знакомят изображения и надписи катакомб (гробниц, сеченных в горах) Бени-Хасана в Верхнем Египте (27° сев. шир.). Жизнь более достаточных классов представлена в полном ее разнообразии. Сев и жатва, земледелие, скотоводство, ремесло в его различных проявлениях, от башмачника до оружейника, от горшечника до стеклянщика, охота и рыбная ловля, война, пляски, игры, — все проходит в пестрой картине.

Образцы иероглифического, иератического и демотического письма. Две верхние надписи относятся к эпохе Древнего царства, нижняя — к Поздней эпохе.

Иероглифическая трехъязычная надпись на камне, отрытом в Ла-Розетте в 1799 г., благодаря которому иероглифы были расшифрованы

Самостоятельные аристократические элементы представлены в этих изображениях очень слабо, хотя отдельные номы издревле проявляют в некоторой мере признаки самостоятельной жизни, в богослужебных церемониях, в особых божествах, в своеобразных религиозных обрядах и воззрениях. Воины подчинялись воле царя, жрецы преклонялись перед фараоном, и все чиновники были его слугами. Некоторого рода благосостояние, по-видимому, было широко распространено во всех слоях общества, и даже роскошь развита в значительной степени. Эта роскошь высших классов составляла резкую противоположность быту народной массы. Сверх своих богатств, накопление которых значительно облегчалось местными условиями страны, высшие классы обладали искусством, которое давало им громадные преимущества: им было доступно письмо, вначале, вероятно, весьма затруднительное и чрезвычайно скудное по выразительности. От вещевого письма, изображавшего солнце в виде кружка, а месяц в виде серпа и т. д., впоследствии легко перешли — может быть, в среде замкнутого кружка жрецов, занимавшихся новым искусством, — к символическому письму, которое изображало понятие жажда в виде прыгающего теленка с проведенными под ним тремя волнообразными чертами,

справедливость в виде весов,

ходьбу — в виде двух сопоставленных ног и т. д.

Писец. Оригинал в Лондоне

Кирпич с клеймом Рамсеса II

От этих двух способов письма, вероятно, очень рано перешли к третьему, звуковому способу — к обозначению определенных звуков известными знаками или изображениями известных предметов. А это было уже громадным успехом: такие письмена давали возможность в точной форме пересылать на дальние расстояния волю повелителя и, закрепляя слова и понятия, передавать потомству воспоминания о минувшем. Это искусство должно было необычайно возвысить могущество и сознание собственного достоинства правящих. Из времен 12-й династии дошла запись, в которой перечисляются различные роды занятий ремеслами: кузнец, каменотес, цирюльник, матрос, каменщик, ткач, башмачник упоминаются с некоторым презрительным юмором. В противоположность им восхваляется свободное призвание писца или ученого, которое представляется более важным, чем все ремесла. Это искусство возвысило даже национальное сознание всего народа, доставив ему возможность иметь свою историю. Громадная масса сохранившихся памятников, покрытых этими столь мудреными иероглифическими письменами, доказывает, какое высокое значение египтяне придавали истории. С другой стороны, ясно, что эти письмена, хотя и были могущественным орудием для передачи мысли, в значительной степени связывали пишущего. Глядя на них, убеждаешься, что на воспроизведение затрачивалось столько труда и умственного напряжения, что внутреннее содержание изображенного письменами было стеснено до крайности. Подобные письмена неизбежно должны были навязывать мышлению этих людей известного рода формализм, медлительность и условность и таким образом окончательно придали египетской жизни характер строгой правильности и стеснительной ограниченности, которые и без того уже лежали в основе условий местной жизни.

Жизнь народа. Религиозные воззрения

Как бы то ни было, невозможно представить, чтобы народная жизнь под безоблачным небом Египта и на берегах Нила носила на себе особенно мрачный или даже серьезный отпечаток. Даже религия, в которой точнее всего отражаются жизненные воззрения народа, при всей своей торжественности носила оптимистический характер: слишком уж явной была благодать божества, постоянно изливаемая на эту страну, и опасение перед Высшим, Непостижимым Существом играло незначительную роль в религиозности египтян. Главным, высшим божеством в Египте почитался дух света, бог солнца, известный под различными именами. В Фивах его называли Амон, в Гелиополе — Ра, в Мемфисе — Птах. Предполагают, что последнее название составной частью входит в общее название страны Хет-ка-Птах — страна поклонения богу Птаху — Египет.

Фараон, преклоняющий колени перед Амоном-Ра.

Египетские боги и богини. Слева направо: Птах, Хатхор, Осирис, Ра, Анубис, Хнум.

Суд над умершими. Древнеегипетское изображение.

Грекам, в гораздо более поздние времена вошедшим в контакт с Египтом, казалось особенно странным поклонение египтян священным животным: кошкам, крокодилам, священным птицам. Есть основание думать, что в более раннюю эпоху эти звери почитались не иначе как в связи с божествами, которым они были посвящены, и что их культ еще держался в доступных пониманию границах. Несомненно, весьма древним было также почитание мертвых, около которого группировался весь необширный запас мифологических элементов древнеегипетской религии. Бедных после смерти ожидала общая могила. Гробница богатого состояла из двух комнат — одной, по стенам покрытой изображениями его деяний, и другой, заключавшей в себе саркофаг, в котором покоилось искусно набальзамированное тело.

Мумификация.

Наверху — усопший на столе для бальзамирования (столу придана форма льва), перед ним бог Анубис и жрецы. Внизу бальзамирование патроном и кедровым маслом.

По изображению на гробе Джедбастетиунфаха (Поздняя эпоха)

Похоронное шествие, похоронные песнопения, свита, сопровождавшая покойного — были те же, что и везде; но гроб покоился на челне: корабль, игравший такую важную роль в быту египтян, служил, по их понятиям, и для переселения в царство мертвых.

Египетский саркофаг времен XIX династии.

Мумия в гробу

Уже на саркофагах этой отдаленной эпохи можно найти высеченные изображения суда над мертвыми, на которых душа покойного представляется на суде держащей папирусный свиток, с полным списком всех его грехов. Такой список помещался в гроб каждого покойника… При этом нельзя не заметить, что хотя вера в бессмертие души существовала у египтян с древнейших времен, их представления о загробной жизни были весьма ограничены…

Господство гиксосов

Эти поколения жили мирно в течение многих веков, как вдруг около 2100 г. до н. э. важное происшествие нарушило плавное течение их жизни. Союзу кочевников, живших в восточной пустыне, удалось ворваться в Египет, и «князья пастухов», иначе — гиксосы, в течение 500 лет господствовали в Египте. Нашествие гиксосов, как и все нашествия варваров на цивилизованную страну, сопровождалось всякого рода ужасами — убийствами, пожарами и грабежами.

Боевая колесница гиксоссов и снаряжение гиксосских воинов.

Реконструкция М. В. Горелика.

До появления гиксоссов в Египте не знали ни колеса, ни искусства коневодства. М. б. этим объясняется быстрое завоевание Нижнего Египта этим племенем воинов, пришедшим из Азии.

На лучнике надет длинный чешуйчатый доспех с высоким воротником. Воин вооружен луком, чеканом и кинжалом. Возница имеет бронзовый боевой пояс, кинжал и боевой топор с изогнутой ручкой. Кузов колесницы сплетен из прутьев.

Но порабощенный гиксосами Египет вскоре поработил завоевателей, навязав им свою культуру, которую, впрочем, они могли воспринять лишь до некоторой степени.

Сфинкс с головой одного из гиксосских фараонов

Хотя гиксосы неоднократно получали подкрепления в виде новых наплывов степных кочевников, их число все же было незначительно, и пробужденное бедствиями чувство национального самосознания побудило египтян дать им наконец суровый отпор.

Осажденная египетская крепость.

Освобождение от ига этих чужеземных завоевателей началось с Верхнего Египта, в котором власть гиксосов не была прочной: после некоторой борьбы Амасису I (1684–1659 гг. до н. э.) удалось отбить у гиксосов Мемфис — резиденцию их правителей. Эта война за освобождение вызвала, конечно, многие геройские подвиги: сохранилась надгробная надпись о том, что один из мужественных сподвижников Амасиса I, еще будучи молодым человеком, уже дважды успел заслужить военную награду — «ожерелье за храбрость». Еще раз, объединенными силами, гиксосы пытались удержать за собой власть над Дельтой. Но здесь они потерпели последнее поражение, и после 150-летней борьбы Египту была возвращена его самостоятельность. Храмы в Мемфисе и Фивах были восстановлены, и Амасис I провозгласил себя царем Верхнего и Нижнего Египта (1684 г. до н. э.). С него и началась 18-я династия, о которой дает сведения главный греческий источник, произведение жреца Манефона,[1] и эти сведения подтверждаются египетскими источниками, местными памятниками.

Освобождение от ига. Фиванское царство

Освобождение страны исходило из Фив, и этот город остался средоточием царства в ближайшую, достославную эпоху. Храмы и блестящие дворцы возникли по обоим берегам Нила. Греки обозначают эту эпоху нового подъема духа — обычно следующую за счастливой освободительной войной — одним общим именем Сесостриса, и много сказаний сообщают о походах этого государя, простиравшихся далеко в Азию и в Европу. В сущности, все эти рассказы не более чем отражение деяний целого ряда государей, принадлежавших к 18, 19 и 20-й династиям, — Аменхотепа, Тутмоса, Рамсеса, Сети, Мернептаха. Среди них славнейшим из всех был, по-видимому, Тутмос III (18-й династии); его история сохранилась довольно полно. Но Египет никогда не составлял обширного, мирового государства, как это одно время думали, полагаясь на греческие известия. По тем летописным источникам, которые представляют надписи на развалинах дворцов и храмов, официальным слогом прославляющие деяния фиванских фараонов, можно прийти к убеждению, что эти цари придерживались весьма умеренной и разумной «внешней политики», вполне сообразной с географическим положением Египта. Эта политика стремилась только к большему обеспечению границы на юге, и действительно, эта граница была несколько продвинута внутрь страны кушитов, а отвоеванная у них страна подчинена правильному и спокойному управлению. На севере эта политика, как ясно с первого взгляда на карту и как доказывает вся последующая история Египта, должна была стремиться к обладанию Сирией, составляющей в различных отношениях необходимое дополнение к Нильской низменности. В этих видах египетские цари и воюют преимущественно с сирийскими народами,[2] обитавшими в южном Ханаане.

Битва Рамсеса II с хеттами

Крайней границей их завоевательных стремлений является Месопотамия и прибрежья Евфрата. То, что политика египетских царей задавалась лишь весьма недальними и определенными целями, доказывает договор, заключенный Рамсесом II с одним из хеттских князей, — древнейший из известных подробных и обстоятельных дипломатических актов. Он немногим отличается от подобных актов новейшего времени. Вечный мир и дружелюбие на вечные времена устанавливаются этим актом по всем правилам международной вежливости между Рамсесом II, великим египетским царем, и Хаттусилисом III, великим князем хеттов. В нем обусловлено, что если какой-нибудь враг вздумает напасть на подчиненные египетскому царю земли и царь пошлет к хеттскому князю, говоря: «приди, приведи с собою воинские силы против моего врага», то князь должен так поступить: «если сам не может прийти, то по крайней мере должен прислать своих стрелков с луками и свои военные колесницы».

Египетские стрелки, вооруженные луками.

Древнеегипетское изображение.

Египетская пехота со щитами, копьями и топорами.

Древнеегипетское изображение.

Соответствующие этому условия принимает на себя и египетский царь, вступая с князем в оборонительный союз. В тот же договор включено и несколько дополнительных статей, касающихся обоюдной выдачи беглых преступников, бежавших или насильно уведенных работников и тому подобных людей. В то же достославное и весьма продолжительное царствование царя Рамсеса II, правившего Египтом в течение 67 лет, в Египте появился военный флот, существование которого было возможно только при вполне обеспеченном положении египтян в Сирии. В связи с этим нововведением был прорыт канал из Нила на восток, законченный гораздо позднее, в последующие царствования.

Времена 20-й династии

С 1244 по 1091 гг. до н. э. один за другим следуют 12 царей с именем Рамсес, по-видимому, царствовавших вполне мирно. Обычной резиденцией этих государей 20-й династии и, следовательно, столицей всей страны был г. Фивы, отстоящий от дельты Нила на 630 км.

Средняя колоннада Карнакского храма в Фивах.

Слава этого отдаленного, стовратного города разносилась далеко. Древнейшие из греческих писателей сохранили много рассказов о Фивах, а развалины громадных зданий, возведенных вблизи арабских деревень Луксор и Карнак Тутмосами I и II, Сети I, Рамсесом II, и доныне производят на путешественника чарующее впечатление.

Рамсес II поражает врагов. Из Абу-Симбел в Нубии.

Фантазия, увлекаемая в далекое прошлое, лишь с величайшим трудом восстанавливает то время и ту действительность, когда среди этих громадных колоннад, среди этих необъятных зал,[3] дворов, покоев и сеней двигались шумные толпы живых людей. Стены этих громадных развалин покрыты изображениями и надписями, большей частью прекрасно сохранившимися и свежими по краскам. Эти изображения и надписи, в связи с богатой добычей бытовых предметов и папирусных свитков из ближайших к Фивам катакомб,[4] доставляют пытливому исследователю богатейший материал для изучения повседневной жизни высших классов египетского общества.

Условия народной жизни

Жизнь этого третьего периода египетской истории по сути мало чем отличалась от жизни древнейшего периода, когда столицей Египта был Мемфис, впоследствии утративший свое былое значение. Царская власть осталась та же; обоготворение священной особы фараонов, пожалуй, усилилось. Государь, унаследовавший престол, воздвигает храм в честь своего обоготворенного предшественника: фараон служит как бы живым звеном, связующим народ с богами. Царь назначает и смещает чиновников и правителей; он управляет неограниченно; повелевает и жрецами, которые без него не имеют никакого значения, получают от него и содержание, и деньги на издержки, сопряженные с их культом.

Перевозка статуи

Скальный храм фараона Рамсеса II в Абу-Симбеле в Нубии

Нет около царя воинственной знати, но есть особые отряды телохранителей и постоянное войско в его распоряжении, которое прекрасно содержится и расположено гарнизонами, подразделенными на сотни и тысячи. Среди этого войска: воины, сражающиеся на колесницах, пехотинцы и стрелки, вооруженные луками, занятые стрельбой в цель, как видно на стенных изображениях. Консервативное течение в этом периоде, как и в древнейшем, проходит через всю египетскую жизнь, заметно только ревностное стремление к искоренению любых воспоминаний о временах иноплеменного владычества. Сын наследует отцу в его занятии, достигая таким образом значительного совершенства в производстве. Но из этого вовсе не следует, что разделение на касты имело какое-нибудь значение в египетской жизни. Переход от одного состояния к другому не был затруднителен.

Усадьба знатного египетского вельможи. Фреска времен XIX династии.

Хозяйка (самая высокая фигура) в сопровождении служанок, нагруженных вещами и управляющего прибыла из города, ее приветствует обслуга дома.

Загородная вилла с садом времен XIX династии.

Реконструкция сделана по древнеегипетскому изображению.

В сущности, это была прекрасно управляемая страна, с иерархией строго надзираемых чиновников. Она была разделена на 44 сравнительно небольших административных округа, — нечто вроде департаментов во главе с префектами, которым сверх того были приданы царские судьи и писцы, а в случае нужды в их распоряжении было и царское войско. Они наблюдали за порядком в работах, общественной безопасностью, взиманием податей. Кроме того, существовал еще и высший царский суд, члены которого имели в распоряжении писаный закон — кодекс, состоящий из 8 книг. В этом периоде письменность, значительно упрощенная, уже получала большое распространение. Из древних, весьма мудреных иероглифических письмен образовалось нечто вроде скорописи, служившей для передачи живого народного языка. Стебли папируса доставляли удобный для письма материал, на котором, в частной жизни, писались демотическими письменами письма и все, не относившееся к официальной письменности.

Ти и его супруга, картина в одной из усыпальниц 5-ой династии в Мемфисе (около 2500 г. до н. э.)

Древнеегипетские вожди приносят дары фараону

Стенная живопись на Фивской гробнице Нового царства (около 1380 г. до н. э.)

Пиршество у царицы. Древнеегипетское изображение.

Религия и литература

Все в этот период египетской истории начало развиваться — искусства, вызванные роскошью, наблюдательные и опытные науки. Для развития искусства, в высшем значении этого слова, местные условия не были благоприятны. Искусство было подчинено религии, поэтому держалось определенных, выработанных форм, и, не развиваясь, оставалось неподвижным. Жизнь же высших классов допускала известного рода тонкость и изящество вкуса: видно изображение домов с галереями, дач с аллеями, беседками, бассейнами, цветниками, повозками, носилками и гондолами; на тех же изображениях видна игра в мяч, в шашки, танцы, музыкальные инструменты; многочисленные храмы — в тесной связи со школами; есть основание думать, что не было недостатка и в литературе, по-своему богатой.

Внутренний двор в доме богатого египтянина (около 1400 г. до н. э.)

Варианты головных уборов египетской царицы.

Элементы египетской декоративной росписи.

В руках жрецов находились 42 священные книги, среди которых были и медицинские. Искусство врачевания в Египте было особенно развито, преимущественно славились врачи-окулисты, столь необходимые в стране, где воспаление глаз — явление обыкновенное. Среди целительных средств не последнее место занимали заклинания злых духов.

Египетские камни-жертвенники.

Религиозные воззрения в этот период развиты сильнее, чем в предшествующие; даже Египет не был избавлен от религиозных войн. Один из царей 18-й династии, Аменхотеп IV (Эхнатон) увлекся пристрастием к новому культу — одному из многих местных культов, существовавших рядом с преобладающим поклонением богу солнца. Общая сокровищница поэтических сказаний человечества пополнилась из египетских религиозных верований мифом об Осирисе и Исиде, который служит выражением своеобразных условий местной жизни. Миф заключается в том, что женское и мужское благодетельные божества подвергаются преследованиям божества губительного, Сета, олицетворяющего жгучий ветер пустыни. Осирис от него погибает, а Исида, глубоко опечаленная, ищет его труп… Но Осирис оставляет по себе сына и мстителя, Гора, а сам воскресает для новой жизни. Подобный миф, изображающий в лицах очевидное для всех и в то же время таинственное чередование обычных явлений природы — в более или менее измененной форме встречается у всех народов. Была у египтян и светская литература: и у них были свои поэты! Один из них, Пентаур, в замечательно восторженном произведении восхвалял своего государя, Рамсеса II, за личную храбрость, выказанную им в критическую минуту его упорной борьбы с хеттами. Наглядно и горячо поэт передает весь ужас этой минуты: фараон попал в засаду, «и ни один из подвластных ему князей, ни один из его тысяченачальников или военачальников и витязей — не был при нем»; но он призывает своего отца, бога Амона, который значит более, нежели 100 тысяч воинов — и побеждает! Тогда враги падают перед ним ниц и восклицают: «Баал вселился во все части его тела — он не простой смертный!» — и они молят его оставить им хотя бы дыхание жизни.

Это упоминание чуждого божества особенно удивляет именно в произведении египетского поэта, потому что египтяне и в древний мемфисский, и в позднейший фиванский период держались очень далеко от всего иноземного. Вообще египтяне представляются народом весьма самодовольным и склонным даже гордиться своей религиозностью и чистотой, древностью своих учреждений и превосходством своей культуры. Считая себя избранным народом, они, по возможности, старались не есть за одним столом с иноземцами, и хотя они занимались торговлей, хотя постепенно стали допускать иноземцев в некоторые из своих гаваней, — сами они очень редко или даже совсем не выезжали из своей страны. Однако же пришли, наконец, такие времена, когда и египтяне, волей или неволей, должны были выйти из своей замкнутости.

Голова Анубиса.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Семиты. — Аравия, Месопотамия, Сирия. — Финикийцы; история Израильского народа до смерти Соломона

Семиты. Южные семиты

Если от низовьев Нила обратиться на восток и северо-восток, то вступишь в область, населенную семитским племенем. Первоначальным отечеством семитов следует считать большой Аравийский полуостров, с двух сторон омываемый Персидским и Аравийским заливами. Громадное пространство внутри полуострова — пустынные, песчаные равнины, скалистые горные хребты и обнаженные возвышенности — мало пригодно для обработки; только горные террасы, спускающиеся к берегам Индийского океана, да узенькая полоска земли, непосредственно прилегающая к Аравийскому заливу, позднее известная под названием «Счастливой Аравии», обладают плодородной почвой. Это — страна ладана и сахарного тростника, кофейного кустарника, финиковой пальмы и фигового дерева. «Кто приставал к этим берегам, тому казалось, что он вкушает амброзию», — так выражается об этих берегах один из позднейших греков. Только здесь, на юге, семиты пришли к более прочным государственным формам. Остальные, кочевые племена пустыни, жизнь которых и теперь течет так же, как 500 лет тому назад, оставались вне области истории, пока и для этого народа, гораздо, впрочем, позднее, не настал его час… Большая часть семитского племени в ту отдаленную эпоху жила еще в условиях простейшего родового быта.

Ассирийские всадники преследуют аравийских кочевников.

С ассирийского барельефа.

Богатства их составляли стада верблюдов, а позднее — табуны коней. Богами и высшими духами, которым они поклонялись, были ярко блестящие звезды — их исконные путеводители в пустыне; общими для всех семитов божествами были высший бог Баал и богиня Асират. Вся их жизнь проходила в племенных усобицах, постоянно возрождавшихся вследствие обязательств, налагаемых обычаем кровной мести. Эти арабы, грубые и чувственные, как и все семиты, обладали и некоторыми благородными сторонами человеческой природы — рыцарским гостеприимством, стремлением к независимости и любовью к свободе. Их положение между двумя большими низменностями, Нилом и Евфратом-Тигром, представляло для них большие удобства: торговые пути, соединявшие Южную Аравию, Египет, Сирию и Месопотамию, шли через их землю, и они извлекали из этого положения свои выгоды, — то взимая плату за проводы караванов, то нападая на них для грабежа.

Статуэтка Баала, семитского верховного божества.

Восточные семиты. Страна Тигра и Евфрата

Более завидный жребий выпал на долю восточных семитов, обитавших в долине Тигра и Евфрата, между Сирийским плоскогорьем и Иранскими горами. Обе реки берут начало в горах Армении и, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга, стремятся в Персидский залив, охватывая своими извивами значительную область — так называемую Месопотамию. Эта страна находится в такой же полной зависимости от Тигра и Евфрата, как Египет от Нила. Верст за 700 выше их устья начинается низменность, которая при местном бездождии была бы, конечно, бесплодна, если бы обе реки (Тигр — в начале июня, Евфрат — месяцем позже) не выступали из берегов и не захватывали низменность своими разливами. Эти разливы распределяются не так равномерно, как разливы Нила: необходимы искусственные сооружения, чтобы совладать с избытком воды в этих реках, и область, оплодотворяемая ими, значительно больше области разливов Нила.

Царство Элам. Вавилонское государство

Известия греков об этих странах, очень сбивчивые и малоправдоподобные, имеют второстепенное значение, т. к. из развалин местных древних городов теперь уже извлечены целые библиотеки кирпичей, покрытых письменами, которые начинают довольно свободно разбирать. Первые начала культуры в этом междуречье можно проследить за 3 тысячи лет до н. э. За 2,5 тысячи лет до н. э. на восток от Тигра, в стране Элам,[5] наблюдается правильное государственное устройство и цари. Некоторые из них, как и упоминаемый в первой книге Моисея Кедорлаомер, распространяли свое владычество даже до Сирии. На запад от Эламского царства образовалось Вавилонское государство, города которого — Бабилим (Вавилон), Ур, Урук (Эрех), Сиппар и мн. др., раскинуты на обширной равнине.

Надписи, во множестве находимые среди развалин, представляют важное явление в истории этого народа: они указывают на то, что жрецы и сановники Вавилонии обладали письменами, которые остроумно придуманным видоизменением одной основной формы клина или наконечника стрелы давали возможность передавать и звуки, и отдельные слоги. Эти клинообразные надписи сообщают имена царей и богов, повествуют о постройке храмов и укреплений, о войнах с родственным по составу населения царством Ассирия, возникшим на севере от Вавилонского царства, на Тигре. Семитский народ калду, или халдеи, пришедшие в эту местность с запада, развили основы местной, предшествовавшей им культуры до такой высоты, что их культура почти могла соперничать с египетской культурой.

Глиняная таблица с остатками халдейского сказания о потопе

В астрономии они пошли далее египтян; их система мер и весов вошла во всеобщее употребление у соседних народов, а целой сетью искусно устроенных водяных сооружений они закрепили за собой обладание страной, которую они, в полном смысле слова, подобно египтянам, извлекли из воды. В их религии сохранились следы этой борьбы с водой за землю; среди божеств — рыбообразный Дагон, и древнейшее сказание о потопе, связанное с именем царя Зиусудры, спасшегося в ковчеге, — почерпнуто, по-видимому, из тех же воспоминаний об отдаленном прошлом. Важнейшие божества тесно связаны с созвездиями, блиставшими на горизонте; сюда следует отнести и высшего бога халдеев Энлиля (поклонение ему в различных видах распространилось по всему семитскому миру), и высшее женское божество Инанну, богиню вечерней звезды, поклонение которой сопровождалось непристойными обрядами. К этим божествам примыкали и другие планетные божества: Адад (Сатурн), Набу (Меркурий), Нергал (Марс) и богиня разрушения Иштар. Храмы, воздвигнутые в честь этих божеств, имели вид башен, сложенных из кирпича. Собираясь в них на молитву, они были ближе к звездам, которым подчиняли все течение своей жизни. Геродот описывает знаменитейшую из этих башен, служившую храмом Баала (на юго-восток от Вавилона):[6] то было здание в 8 этажей, воздвигнутое в середине огражденного пространства в 4 кв. стадии.

Холм Бирз-Нимруд с остатками храма Баала (близ Вавилона)

Восстановление этого громадного здания, затеянное Александром Великим, не удалось: от замысла пришлось отказаться после того, как два месяца сряду 10 тысяч рабочих расчищали мусор на месте развалин храма.

Западные семиты. Ханаанеяне

Если действительно целью строителей этого храма было желание прославиться среди народов, как о том рассказывается в еврейской истории, то эта цель была достигнута: халдейский народ прошел свой исторический путь не бесследно и не бесславно. Гораздо большее значение в истории приобрели западные семиты, поселившиеся в более разнообразной по местности и примыкающей к Средиземному морю стране. Ее знают под общим названием Сирии. Узкая долина, пролегающая от верховьев р. Оронт до берегов Красного моря, разделяет сирийскую горную страну на две части, из которых западная издревле слывет под названием Ханаан. Почва этой страны не везде одинакова: весьма плодородные полосы чередуются здесь с такими, которым справедливо придается характерное название «Мертвого моря». Поскольку страна отовсюду открыта и доступна каждому, то она, конечно, уже очень рано стала целью для всяких переселенцев, притекавших сюда с востока и запада, а позднее — полем великих битв, на котором сталкивались сыны Юга и Востока.

Триумф ханаанейского царя, гравировка на плакетке из слоновой кости, Мегиддо

Одежды вавилонян XIX–XVIII вв. до н. э. Реконструкция М. В. Горелика. Начало XVIII в. до н. э. Мари.

Стенная роспись: 1 — жрец в парадной одежде. Изображение на терракоте; 2 — знатный мужчина, Лагаш. Изображение на терракоте: 3 — знатная женщина или царевна, начало XVIV в. до н. э. Мари. Со скульптуры; 4 — вавилонянин. XVIII в. до н. э., изображение на стеле; 5 — дворцовый работник

Здесь египетские цари сражались с сирийскими племенами, о которых подробно сообщают египетские надписи. Ханаанеяне были многочисленны, вели оседлую жизнь и пользовались благами городской культуры. Наследственные князья управляли небольшими областями: преобладающим по могуществу племенем были хетты, далеко распространившие свои завоевания и набеги на северные и западные окружающие страны. Но в середине XIII в. до н. э. на первый план выдвигается другое племя, амореи. Это замещение одного племени другим оттеснило часть побежденных к северу, в страну, простиравшуюся между Ливаном и морем, известную грекам под названием Финикии (страны финиковой пальмы и пурпура), где в это время уже процветал ряд богатых городов; в другом месте того же побережья, южнее, поселилось в то же время племя филистимлян, пришедших с запада, чуть ли не с о. Крит.

Финикийцы

Из этих племен и народов финикийцы приобрели наибольшее значение. Им принадлежит честь пересадки приобретений культуры восточного мира на Запад. В их плодоносной стране, с одной стороны примыкавшей к морю, а с другой постепенно повышавшейся к лесистым вершинам Ливана, на протяжении 36–45 км береговой полосы, не богатой хорошими гаванями, появился ряд цветущих городов, от Цуру (или Тира) на юге, до Арвада (Аридос по-гречески) на севере.

Деталь декора финикийского храма в Библе

В этом ряду городов Сидон, город рыбаков, был древнейшим. В 36 км от финикийского берега лежит остров Кипр — первая из множества прекрасных гаваней на удобном морском пути, который пролегает по Средиземному морю и как бы заманивает корабль от острова к острову, от берега к берегу, от отдаленнейшего Востока до «Геркулесовых столпов» — естественного выхода из Средиземного моря в необъятный океан, через которые неоднократно проплывали финикийские корабли.

Финикийский военный корабль

Финикийский торговый корабль

Следы обширной торговой и колониальной деятельности этого народа находятся всюду на западе: у населения, которое финикийцы встречали на островах и берегах Средиземного моря, они за бесценок добывали сырые продукты почвы, привозили домой для обработки, и потом, уже в обработанном виде, развозили далее на юг и восток. Таким образом, на узкой полосе Финикии вскоре скопились громадные богатства. По своему существу народ оставался тем же, чем был прежде. Воззрения на жизнь, особенности характера, религиозные убеждения у финикийцев были те же, что и у остальных семитов (особенно ханаанеян), и если они чем-либо и превосходили их, то уж никак не высшими доблестями, а только материальным благосостоянием, коммерческой изворотливостью и ловкостью, городским изяществом и умелостью. Важнейшая основа богопочитания у этих ханаанейских племен та же, что у вавилонян. Они поклонялись высшему мужскому богу Баалу и женскому божеству Асират. Рыбы, голуби — существа, отличающиеся большим плодородием — были посвящены этим богам, жертвы которым приносились на горах, в рощах и лесах. И Баал, и Асират — божества творческой силы и плодородия; им противополагаются разрушающие божества — Молох и Астарта: первый был солнечным богом и обычно изображался в виде быка или с бычьей головой; Астарта — богиня любви и войны, изображалась с рожками.

Финикийская четырехметровая статуя бога созидания и плодородия Баала.

Хотя в общих основах религия финикийцев сходилась с религиями восточных семитов в Вавилонской равнине, культ западных семитов отличался необычайной нравственной распущенностью и жестокостью, и постепенно стал выражаться в самых отвратительных формах, возбудительно действовавших на воображение и чувственность. Исключение в этом смысле, по своей большей скромности, составлял культ тирского бога Мелькарта, путеводителя мореплавателей на море, их постоянного спутника на чужбине.

Мернептах 1, фараон времен исхода израильтян из Египта

Израильский народ. Авраам

В среду этих народов вступило чуждое и своеобразное племя, первоначально обитавшее в низовьях Евфрата — область Ур в Вавилонии, и затем переселившееся в область Харан (к востоку от среднего течения Евфрата), когда часть этого племени, под предводительством главы племени Авраама, двинувшись на запад, вступила в долину Иордана. Ханаанеяне дали им название пришельцев — иври (израильтян), или евреев. Они принесли с собой нечто совершенно новое: издревле существовавшее у них почитание Единого, Всемогущего Бога. Сами себя они называли по имени одного из своих патриархов, сынами Израилевыми; в древнейших преданиях, упоминая об арабах, эдомитянах, моавитянах, аммонитянах, а также вавилонянах, ассирийцах, они называют их родственными себе племенами. Еврейское племя в то время было еще весьма немногочисленно. В 1591 г. до н. э., побуждаемое голодом, оно переселилось в Египет, и здесь, несмотря на ненависть египтян к пастушеским племенам, получило разрешение поселиться в стране Гесем.

Переселение евреев в Египет.

Египетская фреска из гробницы в Бени-Гассане, на которой изображен семитский старейшина Абша со своими спутниками, женщинами и детьми, подносящий подарки правителю провинции

По библейскому рассказу, это произошло вследствие того, что один из них, за свой разум и заслуги, попал в милость к фараону; но, может быть, это произошло и потому, что еврейское племя не походило на родственные ему пастушеские племена, на старых врагов Египта. В Египте им было хорошо; их положение изменилось вследствие причин, которые в данное время невозможно выяснить. Царь Рамсес II, построив города Питом и Пер-Рамсес, обратил их в рабство и обязал определенной тяжкой работой; по-видимому, быстрое увеличение этого племени внушало ему некоторое опасение. Тогда у евреев появилось желание избавиться от гнета египтян; нашелся и решительный, мощный духом вождь — Моисей.

Моисей

Моисей, человек, посвященный во все тонкости высокоразвитой египетской культурной жизни, оставался все же сыном своего народа, и был первым, провидевшим его будущее великое назначение. Он завязал отношения с мидианитянами, что было важным ручательством за успех его смелого предприятия. Воспользовавшись междуцарствием в Египте, евреи двинулись из его пределов, из области Гесем (Мицраим), в которой они жили. Это случилось, как полагают, в 1320 г. до н. э., после 230-летнего пребывания в Египте. Они намеревались вновь овладеть той страной, которой, по еще живым между ними преданиям, некогда владел их праотец Авраам. От преследования египтян евреи ушли благополучно; но цели своего странствования они достигли не скоро. Долго пришлось им, кочуя, бродить по Синайскому полуострову. Они одолели там господствовавшее племя амаликитян, и у подножия громадной горы Синая — среди грома и молнии — их вождь возвестил им закон, по которому они должны были устроить свою дальнейшую жизнь, и который, конечно, дошел со многими позднейшими дополнениями. Нет сомнения в том, что они развили свои религиозные воззрения, в сильнейшей степени противопоставив их всему, что они видели вокруг себя в Египте. Ревностно заботились они об охранении своей старины; их Бог, Бог их отцов, выведший их из страны Гесем, во время их долгих и трудных странствований по пустыне, приобрел еще большее значение для народа, который постепенно разделился на колена, назвавшиеся именами 12 сыновей одного из их праотцов, Иакова. Не сразу, однако удалось достигнуть цели их странствований: им пришлось при движении туда обойти область враждебно настроенных против них эдомитян, одолеть амореев — и только тогда уже осесть по равнине, на востоке от Иордана.

Завоевание Ханаана

Моисей видел «обетованную землю» только издали, с вершины горы Нево (Фасги). Он умер, не вступив на нее, — по преданию, в наказание за то, что он однажды усомнился, однажды дерзнул возроптать против Иеговы: кому свыше дано столь великое назначение, тот не должен впадать в сомнения, хотя бы и однажды. Осев на месте, они выказали себя мужественными воинами; некоторая часть колен Рувима, Гада и половина колена Манассии поселилась в стране, на востоке от Иордана; другие перешли за Иордан, взяли город Иерихон, одержали значительную победу над амореями при Гиввефоне. Часть ханаанского населения подчинилась евреям и вступила с ними в договор; другая, покорившаяся безусловно, была безжалостно истреблена.

Ханаанские воины. Реконструкция М. В. Горелика по изображениям из Мегиддо.

Воины изображены с характерным вооружением того времени. У воина слева в руках боевой топор, защитное вооружение состоит из кожаного панциря с металлическим усилением и кожаного щита. Воин справа вооружен серповидным мечом египетского типа.

Таким образом, постепенно была завоевана и занята евреями область в 400 кв. миль; их национальная святыня, ковчег Иеговы и скиния Завета — остановились на половине пути между морем и средним течением Иордана, в долине города Силома. Колено Ефремове достигло морского побережья, но берега в этом месте не представляли удобных гаваней, и потому мореплавание не получило никакого значения в жизни этого народа, который навсегда остался исключительно сухопутным народом.

Положение страны после смерти Иисуса Навина. Времена судей.

В западной части страны, занятой евреями, преобладало земледелие и виноделие; в восточной — скотоводство. Центр их жизни находился главным образом в западной части страны, где на евреев должна была в значительной степени влиять сильно развитая культура финикийцев. Но в народе не было тесной связи — чувствовался недостаток в руководителе. Окруженный враждебными племенами, во многих местах подвергнувшийся слиянию с чуждыми элементами, народ стал клониться к анархии. Лишь изредка тяжкие общественные бедствия или нападение внешнего врага побуждали к тому, что выискивался в его среде сильный, энергичный вождь, — «судья» вроде Гедеона или прославленного преданиями Самсона; около него собиралась большая или меньшая часть народа. Врага изгоняли, иногда наносили ему даже поражение — но тем дело и оканчивалось; вождь терял затем всякое значение, и жизнь опять вступала в свои права… Хуже всего было то, что понемногу стало слабеть среди евреев сильнейшее связующее начало — религия. В разных местах их земли воздвиглись алтари языческих богов, общих всем ханаанейским племенам; рядом с поклонением Иегове, Богу отцов, появилось поклонение и Баалу, и Астарте. Около Сихема образовался союз городов, воздвигнувший Баалу всенародное святилище. Среди общего разлада и усобиц являлись, правда, один за другим, то судьи, то пророки, которым удавалось победить внешних врагов и образумить толпу; но положение народа все же становилось хуже и хуже, внешние враги, пользуясь раздорами отдельных колен, все более одолевали евреев, и около 1070 г. до н. э. случилось, что даже священный кивот Завета попал в руки филистимлян, которые нанесли евреям страшное поражение и так обезоружили их, что нечем было оковать даже соху для пашни.

Царь Саул. 1055 г.

При этих тягостных условиях народной жизни в массе постепенно выработалось сознание необходимости сильной, единой царской власти. Вскоре нашелся человек, достойный избрания в цари: Саул, сын Киса, из колена Вениаминова. Этот храбрый, мужественный, представительный человек принял на себя тяжелую и ответственную обязанность; сначала, поощряемый к тому пророком Самуилом, он нес ее твердо и смело; собрав около себя значительную часть народа, одержал победу над филистимлянами, отбил у них кивот Завета. Затем, вспомоществуемый своими храбрыми сыновьями, он разбил и амаликитян, но вскоре не поладил с Самуилом, который не хотел допустить, чтобы царская власть могла быть наследственной. Это несогласие поощрило честолюбивые планы высокоталантливого юноши из колена Иудина: то был Давид, сын Иессея, сначала пользовавшийся милостями Саула и даже женившийся на его дочери. Тайно поощряемый к тому Самуилом, Давид составил себе партию; затем некоторые города Иудина колена приняли его сторону, и около него собралось небольшое войско. Однако борьба с Саулом была ему еще не по силам — он вынужден был бежать к филистимлянам. При их помощи он победил Саула, который пал в битве с тремя своими сыновьями.

Филистимлянский воин с египетского изображения на рельефе из Мединет-Абу.

Реконструкция М. В. Горелика.

Рельефы изображают две битвы Рамсеса II с «народами моря», к которым относилось и племя филистимлян. Любопытно, что после победы часть пленных была включена в состав гвардии фараона. Защитное вооружение воина составляет: панцирь из бронзовых(?) полос, боевой пояс, шлем из роговых пластин, а также щит с бронзовыми усилениями. Наступательное вооружение: копье, прямой колющий меч и кинжал

Долго еще пришлось после этого Давиду бороться с сыновьями и приверженцами Саула, хитрить перед филистимлянами и восстанавливать свое истощенное царство. Но наконец все эти препятствия были устранены, даже старшие колена еврейского народа подчинились власти Давида, и весь народ, собравшись в Хевроне, избрал его в цари (1025 г. до н. э.).

Царь Давид. 1025 г. Завоевания

Так он достиг высшей цели своих стремлений и выказал себя вполне достойным своего высокого назначения. И его современники, и потомство, дивясь его величию и необычайным способностям, какие он проявил, великодушно простили ему все то дурное, что было им сделано в жизни, за то, что он, истый представитель своего народа, сумел в короткое время поднять его на верх славы и могущества. Царь Давид избрал для своего нового царства новую резиденцию — крепкий город Иерусалим, в колене Вениаминовом, близ границы колена Иудина. Отсюда ему пришлось вести упорную борьбу с филистимлянами, которые никак не могли примириться с мыслью, что они сами создали себе такого мощного противника; но Давид разбил их и «сломил рог их могущества». Точно так же он разбил и совершенно уничтожил племя амаликитян; затем победил моавитян и аммонитян, и других ближайших соседей.

Кувшин с изображением боевой малоазиатской колесницы. XI в. до н. э.

С побежденными он поступал с чисто семитской жестокостью: их давили железными колесницами, жгли в громадных железных кирпичных печах, рубили топорами и раздирали зубьями пил. Недаром, воспевая его подвиги, народ восклицал в восторге: «Саул побил тысячи, а Давид — тьмы».

Внутреннее устройство царства

Вскоре владения царя Давида распространились от берегов Красного моря до важного города Дамаска, стоявшего на пересечении торговых путей с востока на запад и с юга на север. Всю свою военную добычу царь обращал на постройку и украшение своего столичного города, а посередине его, на горе Сион, воздвиг сильные укрепления. Его царский дворец был построен рабочими, присланными к нему от тирского царя Хирама, с которым он состоял в дружественных отношениях. С замечательной энергией, постоянно прибегая то к хитрости, то к силе, по обычаю всех восточных владык, Давид принялся создавать прочное государство среди своего разрозненного народа, издавна склонного к демократизму. Давид настойчиво и осторожно стремился к своей цели, сумел собрать значительную государственную казну, создал себе надежную воинскую силу, в состав которой вступили те смельчаки, которые некогда вели с ним скитальческую жизнь, полную тревог и опасностей. Они получили название «мужей сильных» (гибборим) — их было около 600 человек, кроме слуг и оруженосцев. Личную стражу царя составляли иноземные телохранители, нанятые на о. Крите или в земле филистимлян. К этой сплоченной воинской силе, в случае нужды, примыкало, по древнему обычаю, всенародное ополчение, которого набиралось около 300 тысяч человек, способных носить оружие.

Иерусалим — столица

Под влиянием различных мероприятий Давида в народной жизни израильского народа многое изменилось. Высшим почетом пользовались те, кто служил при царском дворе; чиновники, назначаемые на места самим царем, постепенно стали заменять выборные власти в среде народа. Не упустил царь из вида и наиболее могущественное средство к единению своего народа: древнее святилище — скиния с кивотом Завета — было перенесено в новую столицу и в полной безопасности поставлено на Сионе. При святилище были приставлены священнослужители для постоянной службы, и всему их сословию была придана прочная организация. Среди этого сословия, признательно относившегося к памяти царя-организатора, о Давиде сохранилось воспоминание как о религиозном герое и творце величавой религиозной лирики — как о «псалмопевце».

Восстания

Но Израильское царство не избегло и обычных явлений народной жизни всех восточных государств. Гарем и многоженство, обычные при дворе израильского царя, как и при всех восточных дворах, внесли в него характерные черты восточного быта. Один из сыновей Давида, Авессалом, кровью отомстив за честь своей сестры старшему сыну Давида (от другой матери), сам стал законным наследником престола. Но отец, на его взгляд, слишком уж долго зажился, и Авессалом, воспользовавшись недовольством, которое возбуждало его правление, затеял против него восстание. Стареющий царь Давид был застигнут этим восстанием врасплох и должен был бежать за Иордан. Медлительность возмутившегося сына доставила ему возможность собраться с силами и одолеть врага. Полководец царя Давида, Иоав, разбил Авессалома наголову и, преследуя его по пятам, убил во время бегства. Тот же полководец помог Давиду усмирить и еще одно восстание и принес к его ногам голову главного зачинщика смуты. Несмотря на все эти удачи, последние годы жизни Давида протекли неспокойно. Он был еще жив, а кругом придворные партии уже тягались за наследование его престола: Соломон, сын наложницы Давида Батшебы (Вирсавии), и другой его сын Адония были готовы вступить в спор из-за наследства. Около этих двоих претендентов сгруппировались все важнейшие сановники, полководцы, первосвященники и, между тем как Давид лежал на смертном одре, обе стороны готовились к решению спора мечом. Партия Соломона оказалась более подготовленной к этому, и Соломон, достойный престола своего отца, вступил на престол. Адония и глава его партии Иоав, полководец Давида, были умерщвлены у подножия алтаря Иеговы, где они искали себе спасения (993 г. до н. э.).

Царь Соломон. 993 г. Мирная политика

Бурная жизнь и долгое правление такого величавого правителя, как Давид, глубоко запечатлелись в памяти народа на вечные времена. Соломону удалось удержать за собой то, что было приобретено его отцом. Он подавил мятежные замыслы народов-данников и с одной стороны даже расширил границы Давидова царства: на востоке от Дамаска он завоевал оазис Тадмор, через который шел один из торговых путей к Евфрату. В правлении он шел по следам своего отца, дополнил и усилил укрепления Иерусалима, увеличил войско, возвысил доход от налогов на 660 киккар золота и обеспечил себе еще другие вспомогательные средства за счет дружбы с одним из союзников своего отца, царем Хирамом Тирским. Вместе с ним он снаряжал в Красном море флот в торговую экспедицию, отправляемую в отдаленный Офир (в южной Аравии или близ устья Инда) и сулившую большие выгоды. При Соломоне древнеизраильская жизнь стала быстро видоизменяться; прежняя простота и дешевизна уступили место роскоши и дороговизне возникающего торгового и промышленного государства. Царская власть усилилась, и страна оказалась разделенной не на 12 колен, а на 12 округов, управляемых царскими чиновниками. Народ высокими пошлинами оплачивал царскую роскошь и блеск двора, при котором было и обычное украшение всех восточных дворов — великолепный гарем. Жемчужиной гарема Соломона была дочь правившего тогда в Египте фараона. Уже эта родственная связь указывает на то, как успела возрасти в значении власть израильского царя, которая при Сауле проявлялась в таких простых формах.

Постройка храма

Соломон продолжал политику своего отца и в религии. Уже Давиду приходила в голову мысль построить храм Иеговы в Иерусалиме. Но он встретил препятствия в исполнении этой мысли. Соломон смело взялся за это и, при помощи финикийских рабочих и зодчих, в течение 7,5 лет закончил здание храма, предназначенного для того, чтобы еще сильнее привязать народную жизнь, в религиозном смысле, к главному господствующему центру.

Одно из первых изображений храма царя Соломона с греческого блюда III в. до н. э.

Золотой семисвечник в Иерусалимском храме. По изображению на арке Тита в Риме.

Первый Иерусалимский храм царя Соломона.

Этот храм действительно до такой степени поразил современников Соломона своим великолепием, что даже идеальное представление о нем и в более поздние эпохи служило для евреев высшим символом национального единства.

Упорядочение культа

С постройкой храма была связана религиозная реформа, которая выделила священство из среды общества и внутренне его видоизменила. В связи с древними преданиями еврейского народа, со времени построения храма одному из израильских колен, Левиеву, стали приписывать особенную святость и возложили на него особую миссию служения в храме. Каждый левит посвящал себя этому служению с 28-летнего возраста. Только не имеющий никаких телесных недостатков мог быть посвящен в это служение и с этого времени уже надевал особую одежду из белого виссона, с трехцветной перевязью. Во главе этого священства со всеми его степенями стоял первосвященник, приносивший жертвы за весь народ на жертвенник в одном из дворов храма. Сану первосвященника была присвоена и особая одежда из голубого виссона, с кистями и бубенчиками, белый, наброшенный на плечи, плащ (эфод), повязка на лбу и сума, украшенная 12 драгоценными камнями; в той суме лежали жребии, по которым первосвященник узнавал волю Иеговы. Он один, и никто другой, один раз в год, в великий праздник очищения, имел право вступать внутрь храма, в «святая святых», где стоял ковчег Завета и не было никакого другого образа, ни подобия Божества.

Внутренний двор Иерусалимского храма.

Колено Левиево не имело особой земельной собственности; левиты получали свое содержание из десятины и строго определенной части от жертв, приносимых в храм. Весь культ в эту эпоху, последовавшую за построением храма, получил более роскошную обстановку и вообще больше определенности. То, что прежде было только обычаем, теперь вылилось в торжественные и нерушимые формы обряда. Любопытно, что именно с этой поры странный обычай обрезания обратился в обряд, который совершался над всеми безусловно, как бы для того, чтобы наложить на иудеев печать, отличающую их от других народов, хотя тот же обычай наблюдается и у многих диких племен. Строго отделилось иудейство от всяких иных культов, и даже брачные союзы с иными племенами были отныне воспрещены: только царь разрешал себе подобные союзы, и Соломон допустил этим поклонение чуждым богам в самом Иерусалиме. Он возбудил против себя всеобщее недовольство тем, что сам воздвиг здесь жертвенники богам Амону, Моаву, Молоху и Хамосу. В это же время и древние народные празднества, совпадавшие с наступлением весны, жатвой и проводами лета, были приурочены к историческим событиям. Последний из вышеупомянутых — праздник кущей — должен был сохранять воспоминание о временах странствования в пустыне, когда весь Божий народ жил в шатрах; а Пасха — напоминать о том моменте перед исходом из Египта, когда Иегова, за противление фараона, истребил всех первенцев у египтян, а свой народ пощадил. Иегове был посвящен один день в неделю, который назвали Саббат (т. е. покой, отдохновение) и стали праздновать полным воздержанием от всякой работы — обычай, с которым никак не могли свыкнуться соседние народы. Понятие о служении Иегове приобрело теперь весьма определенное и строгое значение. Служение это непрерывно производилось в храме, где пылали неугасимые жертвенные огни, а священнослужители непрерывно орошали алтари кровью закалываемых жертв, ибо все жертвы должны были отныне совершаться в Иерусалиме, перед храмом, во дворах народного святилища, которое таким образом приобрело значение, небывалое ни в какие времена, ни у какого иного народа.

Религиозные верования

Собственно владыкой всей земли почитался Иегова, и отношение к нему народа было облечено в понятие союза (завета) с божеством. Религиозная реформа, исходившая от священства и им же проведенная в жизнь, естественно выразилась в целом ряде правил, касающихся соблюдения нравственной и физической чистоты, а также действий, которыми человек эту чистоту мог нарушить и вновь возвратить себе.[7] Нельзя сказать, чтобы эти правила имели значение только внешним образом соблюдаемых формальностей: еврейский народ был глубоко проникнут жаром религиозного чувства. Вся эта сложная кодификация недаром была освящена именем величайшего из деятелей израильской истории — Моисея. Закон, приписываемый Моисею, вообще довольно гуманный, выказывает заботливость о поденщиках, о бедных, о рабах: «Не забывай, — говорится в нем, — что и ты тоже был рабом в Египте»; и к чужеземцам этот закон предлагает относиться внимательно и справедливо… Только женщина, по этому закону, не получила никаких прав. Ее положение у евреев было не лучше, чем у других восточных народов: многоженство было допущено, обратилось в обычай и сопровождалось своими обычными последствиями. Права были даны только мужчине, а женщина обязывалась быть неколебимо верной только ему, не требуя и не ожидая верности от мужчины. Мужчина — один глава дома; после его смерти все права переходят к его сыну-первенцу.

Распад царства. 953 г.

Эта религиозная реформа, подчинившая всю жизнь народа простейшей и вместе с тем поразительной идее «вечного завета с Богом отцов» и в то же время сосредоточившая все религиозное мышление и чувствования народа в стремлении к одной общей святыне, пережила ту шаткую царскую власть, которая вызвала к жизни эту реформу. Уже со смертью Соломона (953 г. до н. э.) царство распалось на две неравные части, которые уже никогда более не воссоединились. Правление Соломона было мирное и во многих отношениях благодетельное; слава всеобъемлющей мудрости, приписываемая Соломону не только еврейскими, но и всеми восточными преданиями, конечно, недаром выпала на долю этого замечательного государя. Изменения, внесенные царской властью в народную жизнь, были полезны и разумны. Благодаря ей создался внутренний порядок, оживилась промышленная деятельность и даже деспотизм одного правителя, как бы он ни был тягостен временами, был все-таки гораздо более сносен, чем предшествовавшая ему неурядица и произвол многих мелких местных тиранов. Но в еврейском народе никогда не смолкали исконные демократические стремления, направленные против новой царской власти. К этому примешивалась, отчасти, зависть некогда сильнейшего из колен, Ефремова, к преобладавшему при царях колену Иудину.

Все это привело к тому, что ближайший наследник Соломона, его сын Ровоам, уже не мог удержать царства в своих руках. Народ, испытавший на себе власть царей, находил ее слишком тягостной и попытался ее ограничить. Часть народа осталась верной Ровоаму, другая избрала себе в цари Иеровоама, из колена Ефремова, и так одно царство распалось на два — Иудейское и Израильское, в состав которого вошло большинство колен. Это гибельное для еврейского народа событие произошло как раз в то время, когда в долине Тигра и Евфрата долгая борьба между государствами Ассирией и Вавилонией начала клониться в пользу Ассирии, которая быстро стала переходить от одного успеха к другому.

Плита с изображением семисвечника.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

История Передней Азии, от распада Израильского царства до смерти Навуходоносора

(953–561 гг. до н. э.)

События в Египте

В то время, когда Давид и Соломон пытались создать прочное государство в среде израильского народа, в Египте происходили следующие события. Фивы утратили свое значение и возвысилась новая династия, 21-я, в Нижнем Египте, в области дельты Нила. Первым представителем новой династии был Несубанебджед, первый жрец Амона Фиванского. Дочь одного из этих царей, как сказано выше, была одной из первых жен в гареме Соломона; с другой стороны, и в Египте этого времени ощущается сильное семитское влияние, отразившееся даже в египетском языке внесением массы чуждых семитских слов. Первый царь новой, 22-й, династии Шешонк (961 г. до н. э.), соединил под своей властью весь Египет, воспользовался событиями, последовавшими за смертью Соломона, чтобы продвинуть свои владения в сторону Сирии.

Фараон Шешонк и его имя, написанное клинописью с таблички из Карнакского храма.

Иуда Малек, (царственный Иуда).

Из списка завоеванных Шешонком городов в Карнакском храме.

В 949 г. до н. э. он устремился с большим войском на южную часть Иудейского царства, стал брать город за городом (названия этих городов и теперь еще можно прочесть на внешней стороне Карнакского храма) и ограбил сам Иерусалим. Опасность, грозившая со стороны Египта, не способствовала сближению разрозненных частей еврейского народа. Даже попытки к этому не было сделано. Вскоре дело дошло до войны между Иудейским и Израильским царствами, и разрыв между ними стал окончательным с тех пор как царь Омри, 4-й или 5-й после Иеровоама (899–875 гг. до н. э.) избрал столицей для своего царства удобно расположенную Самарию (Шомром). Даже религия, служившая могучим средством единения для народа, лишь обострила отношения между обоими царствами. В этом отношении все преимущества были на стороне Иудейского царства. Главный город Иерусалим и находившееся в нем святилище Иеговы привлекали к себе все умы и придавали большую прочность маленькому Иудейскому царству. Уже Иеровоам старался бороться против этого влечения и с этой целью воздвиг в древних местах поклонения (Дан и Бетел) изображения быков, посвященных Иегове. Он не посмел отменить культ Иеговы, но все же постарался сблизить его с обычным у ханаанейских народов служением Баалу и думал этим угодить народу. Отчасти он достиг цели в массе народа, но зато вызвал со стороны лучших людей вражду и сильнейший отпор: они вооружились против него в защиту истины. Дело в том, что в эту пору религиозные верования широко распространились в среде еврейского народа и приобрели большое значение. Верование в Единого Бога стало более глубоким и ясным.

Израильское и Иудейское царства

Представление евреев о себе как о великом, избранном свыше вечным Богом и наиболее приближенным к нему народе, превратилось в непреложную истину. И чем мрачнее, чем безотраднее была действительность, чем грознее отовсюду надвигались опасности, тем более перерождалось это верование в возвышенный идеализм, которого не могли сломить ни тирания правителей, ни поражения, претерпеваемые от врагов. Мало того, конечная гибель Иудейского царства, само разрушение священного города и храма только способствовали укреплению этого идеализма, только еще более возвысили его и расширили его стремления. Этот идеализм вызвал к жизни одно из возвышеннейших явлений древнего мира — явление пророков и созданной ими литературы, которая и теперь, как 3 тысячи лет тому назад, действует на воображение тем духом неколебимой уверенности среди несчастий и бедствий, который одушевлял пророческую литературу. Первым среди этих могучих деятелей еврейского народа был Илия, смело вооружившийся против служения Баалу и его жрецов. Воспользовавшись страшным голодом, он вынудил царя Ахава, сына Омри, поступить по желанию сильно взволнованного народа и восстановить служение Иегове в Израильском царстве… При криках толпы: «Иегова есть Бог, Иегова есть Бог!» несколько жрецов Баала были умерщвлены народом при ручье Киссон. При том же царе Ахаве все более и более надвигавшаяся с востока опасность привела к заключению союза между царями обоих царств — Иудейского и Израильского — и царем Тирским. Союз был скреплен брачными узами между семьями этих царей (853 г. до н. э.).

Ассирийское царство

Действительно, опасность, грозившая со стороны Ассирии с тех пор, как она одолела Вавилонию, стала в это время явной и близкой. Долгое время оба эти царства существовали рядом. Несколько династий следовали одна за другой в древневавилонском царстве, и от них дошли только имена.

Карта древней Передней Азии (современные названия даны в скобках).

Независимо от этих царств, в верховьях рек Тигра и Евфрата образовалось Новоассирийское царство, в XIII в. до н. э., в лице своего славного царя-завоевателя Тиглатпаласара I (около 1125 г. до н. э.) добившееся преобладания над Вавилонией, что однако привело к долгим упорным войнам, во время которых счастье клонилось то на одну, то на другую сторону. В этом царстве столицей стал г. Ниневия, на левом берегу среднего течения Тигра, и здесь с царя Ашшурбанапала (883–858 гг. до н. э.), возвеличившего Ассирию, начался новый ряд сильных и воинственных царей.

Ритуальная встреча ассирийского царя Ашшурнасирпала II (883–850 гг. до н. э.) после удачной охоты.

Рельеф из дворца в Кальху.

Ашшурнасирпал на троне.

Рельеф из дворца в Кальху.

Сам Ашшурбанапал уже распространил свои владения на запад до моря; его преемник Салманасар II (858–823 гг. до н. э.), как говорят надписи, сражался против целой коалиции из 12 сирийских князей и всех их победил.

Обелиск Салманасара.

Bвepху пленные иудеи перед Салманасаром. Внизу: поднесение дани от царя Израильского.

В этой коалиции участвовало 260 военных колесниц и 10 тысяч воинов царя Ахава, который вскоре погиб в походе против Дамаска. При его сыне, Иораме, возбудилась сильнейшая реакция в пользу древнего богопочитания. Ииуй, восставший против Иорама и поддерживаемый учеником Илии, пророком Елисеем, умертвил и Иорама, и его мать Иезавель, а затем подослал убийц к союзнику Иорама, иудейскому царю Охозии. Одновременно он приказал перебить всех жрецов Баала и вновь восстановил в Израильском царстве служение Иегове. Подобное же случилось и в Иудейском царстве, где была жестоко убита правительница Аталия, на время рискнувшая ввести идолопоклонство.

Все эти события не помешали поступательному движению ассирийского могущества. Ииуй вскоре оказался данником ассирийского царя. Затем царь Ададнерари III предпринял ряд походов на запад. В надписях говорится, что он подчинил своей власти Дамаск, Израиль, Эдом и Палестину (землю филистимлян), а с другой стороны — Мидию и Персию. В одной из надписей, относящихся к тому же государю, есть имя Саммурамат (Семирамиды), занимающей выдающееся место в сказаниях греков; но с этим именем возможно связать только довольно смелое предположение о том, что Саммурамат, наследовавшая вавилонский престол, вышла замуж за Ададнерари III Ассирийского, и это супружество примирило и соединило обе страны. Тиглатпаласар III (745–727 гг. до н. э.) возобновил походы на запад. Зорко следя за постоянными раздорами между Израильским и Иудейским царствами, Тиглатпаласар III охотно откликнулся на призыв иудейского царя Ахаза, который молил его о защите от врагов.

Ассирийская мощь обрушилась разом на Израильское царство и Дамаск. Царь ассирийский стал здесь распоряжаться полновластно, наказывая виновных, назначая дани, смещая царей и правителей. С ужасом и отвращением современник этих событий, пророк Исайя, говорит, что и ассирийские жертвоприношения стали вводиться в еврейском народе, под давлением ассирийского гнета…

Ассирийское войско в походе, жители завоеванной страны принудительно переселяются в Ассирию. С ассирийского барельефа.

Вверху на воинах хорошо видно вооружение тяжелой пехоты, конические бронзовые шлемы и большие круглые бронзовые щиты.

Гибель Израиля 722 г.

Покорив Сирию, Тиглатпаласар III стал ближайшим соседом Египта, и покоренные Ассирией народы естественно обратили взоры в сторону Египта. В 727 г. до н. э. умер Тиглатпаласар. Этим обстоятельством задумал воспользоваться последний ставленник Ассирии, израильский царь Осия. Он уже задолго до этого общался с Шабакой, основателем новой эфиопской династии в Египте (25-й по порядку), и не стал платить дань Ассирии. Однако ассирийские силы, всегда бывшие наготове, тотчас же явились для наказания ослушника — гораздо ранее, чем вспомогательное египетское войско успело двинуться из Нильской долины. Всякие попытки к освобождению из-под ассирийской власти были подавлены.

Ассирийский временный военный лагерь.

В центре царь, принимающий послов

При втором преемнике Тиглатпаласара, Саргоне II, пала Самария, столица царства Израильского, и оно само перестало существовать; даже Египет стал платить дань Ассирии, даже долго противившийся ей Тир покорился и кипрские города признали себя подвластными ему. Из Самарии 27 280 жителей, по ассирийской системе, были отведены в Ассирию и поселены на восточной границе Ассирийского царства.

Царь Саргон

По летописным отрывкам и по прекрасно сохранившейся надписи можно из года в год проследить не только походы царя Саргона, но и его мирные деяния — прорытие каналов, заселение пустынных местностей и т. п.

Ассирийский царь Саргон II (722–705 гг. до н. э.).

Рельеф из Карзабада.

Дворец Саргона II Ассирийского в Дур-Шаррукине (Харсабоде) 712–707 гг. до н. э.

Реконструкция.

Парадные ворота во дворце Саргона II. Реконструкция.

После взятия Самарии и покорения Сирии Саргон двинулся походом на Вавилон и Элам, затем в 715 г. до н. э. против мидян, и два года спустя 45 князей и представителей этого народа были уже данниками Саргона. Подручный его князь, посаженный Саргоном на вавилонском престоле, восстал против него и был побежден, и ассирийский царь, присоединив к своему титулу титул царей Вавилонских, стал называться «владыкой Шумера и Аккада».

Статуя крылатого быка из дворца Саргона II. 712–705 гг. до н. э.

Транспортировка статуи крылатого быка. Прорисовка рельефа из дворца Синахериба в Ниневии. 705–680 гг. до н. э.

Синалериб

Саргону наследовал его сын Синахериб (царствовавший 705–681 гг. до н. э.). Ему еще раз пришлось бороться с Вавилоном и усмирять беспокойные сирийские народы.

Осада крепости ассирийским войском.

На переднем плане царь, стреляющий из лука, его прикрывают щитоносцы личной охраны, придворный евнух держит царский колчан со стрелами и второй лук. На втором плане стены крепости разбираются мощным тараном, оснащенным башней для стрелков.

Во главе их, несмотря на неоднократные предостережения пророка Исайи, стал иудейский царь Езекия, ожидавший помощи от Египта. Но Синахериб так поставил дело, что египтяне не успели помочь восставшим, и Езекии пришлось просить мира.

Возвращение ассирийских войск после победы.

На колесницах везут боевые знамена. Специальные чиновники подсчитывают головы убитых врагов, которые приносят им воины

Однако ему нелегко было отделаться от Синахериба: тот потребовал, чтобы ему были открыты ворота Иерусалима, и когда Езекия отказался исполнить это условие, «то был заперт в своей столице, как птица в клетке», — так гласит одна из современных ассирийских надписей. Вся остальная страна была уже в руках Синахериба. Однако Иерусалим был спасен и на этот раз. По этому поводу сохранились самые диковинные рассказы: Геродот сообщает, что подошло египетское войско под началом Шабатаки, которому бог в сновидении обещал удачу, и в то время, когда войска сошлись в поле, полевые мыши будто бы в одну ночь уничтожили всю обивку щитов и все, что было кожаного в вооружении войска Синахериба.

Синахериб на троне. Рельефное изображение на его дворце в Ниневии.

Еврейские источники рассказывают, кроме того, будто ангел Господень прошел ночью по лагерю ассирийцев и избил их 180 тысяч, т. е. намекают на то, что какая-то повальная болезнь послужила поводом к отступлению Синахериба. Ассирийская надпись говорит об этом событии довольно темно и сбивчиво. Несомненно только то, что египтяне были отбиты. Однако осада Иерусалима была снята, и Синахериб не появлялся более в Сирии. Он был занят войнами с Вавилоном и Эламом и там окончательно утвердил владычество своей династии и народа, более чем когда-либо грозное и могущественное.

Асархаддон

Смерть Синахериба была ужасна: двое его сыновей убили своего отца в храме бога Нисроха. Четвертый его сын, Асархаддон, захватив власть, сумел удержать завоевания отца на территории Ирана и еще раз подчинил себе Сирию. На одной из скал сирийского побережья он приказал высечь свое изображение рядом с изображением египетского царя Рамсеса II и своего отца Синахериба; Манассию (сына Езекии), иудейского царя, как пленника, он выслал на житье в свою старую столицу, Вавилон. На его долю выпала еще одна удача, о которой не дерзали помыслить его предшественники: он завоевал Египет. Египетскому царю Тиргаку (или Тахарке) он нанес страшное поражение и благодаря этому был признан повелителем всего Верхнего и Нижнего Египта, стран Мероэ и Куш. Он распорядился своим завоеванием так: всю страну он поделил между двадцатью князьями-правителями. Позднее египтяне старались скрыть, что они некоторое время находились под чужеземным игом и что их страна входила в состав Ассирийского царства одной из его провинций. Они не сообщили об этом грекам, а только рассказали им о каких-то внутренних смутах, о совместном правлении двенадцати князей, о какой-то додекархии, как и сообщают греческие историки. Это происходило в 672 г. до н. э. Имена 20 князей, посаженных Асархаддоном, сохранились до нашего времени; они, большей частью, египетского происхождения. Асархаддону наследовал сын его, Ашшурбанапал (668–626 гг. до н. э.) — человек, по-видимому, необычайной физической силы и, как все ассирийские цари, страстный охотник.

Ашшурбанапал (Сарданапал, 668–626 гг. до н. э.) и его царица за столом. Рельеф из царского дворца в Ниневии.

Ашшурбанапал охотится на львов. Рельеф из царского дворца в Ниневии

В одной из надписей он хвалился тем, что «мощного льва пустыни» он ухватил за уши и проколол своим копьем. Этот царь сам отправился в Египет и закончил его завоевание. Он проник до самых Фив и там учредил служение своим богам — Ашшуру и Иштар. Его владычество простиралось по всей Передней Азии. В своем Ниневийском дворце он принимал послов лидийского царя Гигеса — «послов страны (как гласит современная надпись), о которой не слыхивали предки Ашшурбанапала»; в Египте правили посаженные им правители; в Эламе — подручный ему царь; в Вавилоне — его младший брат. Этот брат — «неверный брат Шамашшумукин» — восстал против Ашшурбанапала. Подобные восстания последовали в Эламе и в Египте, где во главе восставших стал Псамметих, сын одного из ассирийских ставленников; и лидийский царь Гигес примкнул к этому враждебному движению. Однако Ашшурбанапал после продолжительной борьбы одолел своих врагов. Мятежный брат попал в плен и «был брошен в огонь» или погиб среди пламени горящего Вавилона. Подобно Вавилону, был усмирен и Элам, и кумиры его богов были перенесены в Ассирию; все, что связано с восстаниями, было повержено в прах. Покоренных князей Ашшурбанапал заставлял, как простых работников, принимать участие в его постройках, либо впрягал их в свою колесницу, не следуя отвратительному обычаю этих семитов-завоевателей, сдиравших кожу со своих пленников. От обладания Египтом Ашшурбанапал благоразумно отказался.

Народ и государство Ассирийское.

Итак, в половине VII в. до н. э. Ассирийское царство стояло в полном блеске своего могущества. То было первое великое царство, основанное на завоеваниях, — первое известное так называемое мировое государство, созданное усилиями целого ряда воинственных и необычайно деятельных государей. Эти государи распоряжались силами своего народа. Любопытной характеристикой является то, чти в оставленных ими надписях они всюду говорят от своего имени и в первом лице. Силы их народа были превосходно организованы и подчинены воле своего государя; исполнительная власть была необычайно быстродействующей. Надписи в совершенно определенных числах дают цифру убитых в сражении и взятых в плен или выведенных из отечества на поселение в Ассирии. На высеченных в камне изображениях видно, как царские писцы записывают необходимые им сведения на кожаных полосах, а в одной из громадных груд мусора на месте развалин Ниневии найдены не только донесения полководцев царю и отчеты ему различных правителей, но и такая громада писаных таблиц, что ее с некоторым основанием называют библиотекой или архивом Ашшурбанапала. Этот царь, по-видимому, более чем все другие выказывал склонность к мирной государственной деятельности. Особенно хорошо были устроены военные силы ассирийцев, и ассирийские цари особенно заботились об укреплении городов, а особенно своей столицы Ниневии, против всякого нападения извне. Племя было воинственное, ассирийское войско превосходно. Из слов пророка Исайи нетрудно понять, какое впечатление производили постоянная готовность ассирийского войска к войне, его быстрые и верно направленные движения. Пехота была хорошо вооружена, воинские одежды покрыты нашитыми на нее стальными панцирями; конусообразные шлемы или железные колпаки прикрывали голову, защищая череп от боковых ударов большими железными лопастями; ноги были прикрыты наколенниками или же защищены чешуйчатыми штанами; наступательным оружием были копье и короткий меч на перевязи. Рядом с тяжеловооруженной пехотой видны легковооруженные стрелки и пращники, а также достаточное количество конницы. Разнообразны военные картины и на ассирийских стенных изображениях: парады, лагерные сцены, переправы через реки, осада и защита городов, тараны и метательные машины в полном ходу. На других изображениях — различные моменты битвы — отряд пехоты, у которой первый ряд коленопреклонен и копья выставлены вперед, второй ряд держит копья несколько прямее, а через оба передние ряда стрелки третьего ряда пускают тучи стрел. Местами изображения передают и момент победы: побежденные, умоляя о пощаде, в отчаянии ломают руки; головы убитых приносят полководцу, который помечает их число. Ассирийцам досталась на долю культура, существовавшая уже в течение тысячелетий и завещанная семитам долины Тигра и Евфрата, по всей вероятности, несемитским племенем. Затем культура эта была несколько развита ассирийцами и осталась у них в полном застое. В пластике эти восточные семиты пошли дальше египтян: в изображаемых ими фигурах больше оживления и меньше натянутости в формах. В водяных сооружениях и в астрономии, развившейся из астрологии, а равно и в некоторых областях производства предметов роскоши, восточные семиты сделались даже учителями Запада, и вавилонские весы и меры, вследствие временного преобладания их торговли, распространились и на Восток, и на Западе. В общем же эта культура носит на себе характер культуры чисто внешней и преимущественно практической: то, что известно из их литературы, не блистает глубиной внутреннего содержания…

Образцы ассирийского декоративного стиля.

Цилиндрические печати, использовавшиеся для запечатывания тюков с товарами.

В долгий период времени, с 3800 по 700 г. до н. э., в течение которого была собрана библиотека, приписываемая Ашшурбанапалу, невозможно отметить сколько-нибудь значительного повышения умственного и нравственного уровня.

Боевые значки ассирийского войска.

Ассирийские воины при осаде крепости. С рельефов Ниневии.

Пращники и лучники составляют задние ряды. Их задача — сбить неприятеля со стен и прикрыть атаку пехоты. В таком случае иногда перед стрелками ставился еще специальный отряд тяжеловооруженной пехоты с огромными, в человеческий рост, щитами, чтобы защитить их от метательных снарядов и вылазок осажденных

Вторжение скифов

Потрясение грозного Ассирийского царства произошло совершенно случайно. Скифские пастушеские, воинственные племена неизвестного происхождения,[8] жившие по берегам рек, текущих с севера в Черное море, побуждаемые голодом или жаждой добычи, вдруг устремились с севера на области, входившие в состав Ассирийского царства.

Бой греков со скифами. Самое раннее изображение скифов с греческого саркофага, датируемого VI в. до н. э., хранящегося в Британском музее

Не довольствуясь тем, что могла дать их алчности Мидия и бедные горные страны, скифы огненным потоком устремились оттуда в плодоносную долину рек Тигра и Евфрата, все предавая огню и мечу. Геродот, близко знакомый с обычаями и нравами скифов, написал о них превосходный очерк, составляющий одну из самых драгоценных и самых любопытных страниц его бессмертного творения. Этот очерк, подтвержденный исследованиями скифских могильных насыпей в степях на юге России, в связи с добытыми там драгоценными памятниками, ныне хранящимися в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге, дает довольно полную характеристику скифов. Геродот рисует скифов народом воинственным и храбрым, у которого мужество на войне уважалось так же, как любовь к родине и родным обычаям. Нравы скифов, по его описанию, были суровы и жестоки. Высшим богом у них был бог войны, которому не ставили ни капищ, ни кумиров. Олицетворением грозного божества являлся старый железный меч, водруженный на высоком холме из прутьев. Ему ежегодно приносили в жертву скот и лошадей, а также одного из сотни врагов, взятых в плен на войне. «Возлив вино на голову пленника, — описывает Геродот эти скифские человеческие жертвоприношения, — его зарезают над сосудом, потом несут эту кровь на холм из прутьев и льют ее на меч». Еще более жестокими оказываются военные обычаи скифов: они пьют кровь первого убитого врага, сдирают кожу (скальп) с головы убитого противника и, как трофей победы, вешают на узду своего коня; кожей, содранной с рук врага, обивают колчаны; из верхней части вражеских черепов делают чаши, оправляя их то в кожу, то в золото, и хвалятся ими на пирах перед иноземцами.

Пластины со скифских горитов для луков. Прекрасные образцы скифского звериного стиля». Сцена терзания грифонами оленей (вверху), лежащий олень (внизу).

При заключении союзов и договоров скифы опять прибегают к крови и оружию: «налив вина в большую глиняную чашу, мешают его с кровью заключающих договор, уколов шилом или порезав ножом их тело; потом погружают в чашу саблю, стрелы, секиру (род топора) и дротик. При совершении сего произносят многие заклинания. Потом выпивают чашу и заключавшие союз, и важнейшие из их свиты».

Любопытен еще один обычай, упоминаемый Геродотом именно как обычай народа, страстно любившего войну и всю жизнь проводившего в этой войне, среди привольных степей, лежавших на рубеже Азии, этой колыбели народов. «Ежегодно, — говорит Геродот, — каждый правитель собирает скифов своего округа, растворяет чашу вина, которую пьют все, истреблявшие неприятелей на войне. Не отличившихся военными подвигами старшина этим вином не угощает: сидят они особо, без всякой почести, и это считается у них за великое бесчестье. Кто же убил очень много неприятелей, те связывают даже и по два стакана и из обоих пьют одновременно».

Серебряная никопольская ваза с изображением скифов. IV в. до н. э.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ТАБЛИЦА К НИКОПОЛЬСКОЙ СКИФСКОЙ ВАЗЕ

Эта ваза, добытая из кургана Чертомлык, в 20 километрах к северо-западу от г. Никополь (Украина), представляет собой один из важнейших памятников греческого искусства, «которому подобного нет ни в одном из музеев Европы» — по замечанию академика Стефани, известного знатока классической древности. Этот сосуд, высотой в 67 см, в самой широкой своей части имеет в поперечнике 38,5 см. Он сделан из серебра; его подножие, шейка, ручка и все предметы, рельефно изображенные на разных частях вазы, густо вызолочены, тогда как основная поверхность остальных частей не покрыта позолотой. Ваза имеет форму амфоры и, очевидно, была предназначена для хранения вина при пиршествах. Поэтому внутрь ее шейки вделано мелкое ситечко. Такие же ситечки видны и в трех носках, приделанных к нижней части вазы. Одному из них художник придал форму лошадиной головы, украшенной двумя крылами и лучезарным венцом; два других носка сделаны в виде львиных голов. Отверстия этих носков затыкались пробками, прикрепленными к небольшим серебряным цепочкам; от одной из таких цепочек еще сохранилась часть при одной из львиных голов. Нижняя часть вазы, вплоть до фриза, украшена резными изображениями трав, птиц и цветов. Кругом всей вазы, по фризу, группами, размещены фигуры скифов, ухаживающих за конями — сильным рельефом (местами более чем наполовину) выступающие из фона. Эти изображения знакомят со многими сторонами степного быта скифов и служат одним из главных оснований для изучения скифских древностей. Выше фриза, на самых плечах сосуда, художником помещены изображения грифонов, терзающих оленя. «Эта ваза, — по замечанию академика Стефани, — носит на себе отпечаток лучшего греческого стиля IV в. до н. э.»

Восхваляя мужество скифов и превознося их воинские подвиги, Геродот всюду рисует их тактику как тактику всех степных народов: война постоянно на коне, завлечение неприятеля в глубь безлесной и безводной степи, нападения из засады, быстрый и беспощадный натиск на оплошного врага — вот постоянные воинские приемы скифов.[9]

Этот народ, никому из ближайших не родственный, неведомо откуда явившийся, говоривший непонятным языком, суровый и в жизни, и в обычаях, беззаветно храбрый и беспощадный в нападениях, навел ужас на все сирийские народы. Города сдавались скифам без боя или откупались богатыми откупами; войска не выдерживали их натиска, поражаемые суеверным страхом. Пределом их нашествия была граница Египта, на которой царь Псамметих I выставил сильное войско, но в то же время благоразумно предложил скифским князьям богатые дары. От границ Египта они возвращались через земли филистимлян, затем еще некоторое время, 7–8 лет, они продолжали быть грозой и ужасом стран, расположенных между Евфратом и Средиземным морем, и наконец, пресыщенные хищением, отягощенные богатой добычей, вновь удалились в свои северные степи.

Это нашествие (или нашествия) скифов имело одно несомненно важное последствие: могущество Ассирии было подорвано. Ашшурбанапал умер (в 626 г. до н. э.) и едва только его наследник, Ашшурубаллит, успел вступить на трон, как на Ассирию обрушились полчища варваров, которые потрясли Ассирию не только тем, что страшно ее опустошили, но и тем, что лишили ее прежнего нравственного обаяния, разрушили политическое преобладание Ассирии, грозное войско которой не в силах было отразить натиск северных варваров. Этим воспользовался Киаксар, правитель Мидии, для освобождения Мидии из-под ассирийской власти. Он нашел себе подражателей в политике, направленной против Ассирии: Набопаласар, наместник Вавилона, также захотел воспользоваться благоприятным случаем, чтобы основать или восстановить самостоятельное Вавилонское царство. Киаксар не сразу напал на Ассирийское царство: сначала он занялся распространением своего царства на западе и здесь впервые столкнулся с державой, развитие которой было уже в тесной связи с историей западного мира, а именно с Лидийским царством.

Лидийское царство образовалось на западном берегу Малой Азии; греки оттеснили лидийцев от устья реки Галис; притом это царство неоднократно (и до вышеописанного нашествия скифов) подвергалось хищническим нападениям северных народов. В 689 г. до н. э. Лидийское царство быстро возвысилось в правление Гигеса, захватившего в свои руки бразды правления. В то время, когда, с одной стороны, он заискивал у греческого оракула, добиваясь от него санкции своих прав на власть, с другой стороны, его послов видели в Ниневии, у царя Ашшурбанапала, где они молили могущественного владыку о помощи против нового нашествия скифов. Помощь Гигесу была послана, но он плохо отблагодарил своего защитника, послав помощь против ассирийцев их сопернику Псамметиху. Ближайшему наследнику Гигеса пришлось еще раз вымаливать у ассирийского царя помощь против тех же варваров, и он должен был признать себя вассалом Ассирии.

Разрушение Ниневии

При Алиатте (612–563 гг. до н. э.), третьем преемнике Гигеса, произошло столкновение лидийцев и мидийцев. 30 сентября 610 г. до н. э. оба войска изготовились к битве. Но именно то событие, которое дает возможность так точно определить этот факт — солнечное затмение, бывшее в этот день, — воспрепятствовало началу битвы или прервало ее и привело к мирному соглашению: р. Галис была установлена границей между Лидией и Мидией. После этого мидийцы вместе со своими союзниками, вавилонянами, обратились против Ассирии, чтобы закончить начатое скифами разрушение этого царства. Война окончилась (в 606 г. до н. э.) взятием Ниневии, которое так прославлено баснословным рассказом о гибели какого-то Сарданапала — будто бы изнеженного потомка мощных воителей. Но какие бы сказания ни были связаны с гибелью последнего из ассирийских царей Ашшурубаллита, достоверно известно только то, что разорение Ниневии было, во всяком случае, полное — великолепное Ассирийское царство пало окончательно. Страшная ненависть против ассирийских владык способствовала тому, что победители беспощадно истребили не только их народ, но и саму столицу, которую буквально сравняли с землей.

Падение Ассирии. Независимость Вавилонии

А между тем очень немногое изменилось вследствие исчезновения Ассирии. Вавилония со своей древней столицей выступила на место Ассирии при подобных же бытовых условиях: народ и правители этого Нововавилонского царства и в доблестях, и в своих пороках немногим отличались от народа и правителей Ассирии.

Вавилония унаследовала от Ассирии ее стремление к господству над Сирией, к столкновению с Египтом — столкновению, ближайшей жертвой которого пришлось быть Иудейскому царству. Ему суждено было погибнуть именно тогда, когда оно успело достигнуть в своем духовном развитии всемирно-исторической высоты; и из этих нескончаемых войн человечество успело вынести неоцененное духовное сокровище.

После смерти Езекии в 697 г. до н. э. на иерусалимский престол вступил 12-летний мальчик, Манассия. Он поклонялся Баалу, но среди борьбы с чуждыми вероисповеданиями, среди военной сумятицы, среди шумных передвижений ассирийского войска, среди страшных бедствий скифского нашествия, под гнетом всевозможных бед и опасностей победоносно проявилось величайшее откровение семитского духа, в целом ряде пророков. Они в это гибельное время стали действовать заодно со священством, и в правление царя Иосии (4-го после Езекии) произвели другую важную религиозную реформу, которую опять-таки связали с прославленным именем первого законодателя еврейского народа (622 г. до н. э.). Результаты этой реформы видны в пятой из книг, приписываемых Моисею (Второзаконие). Речью Моисея и начинается эта книга — и действительно вынуждает возвратиться к простейшим воззрениям первобытного времени, которые в течение веков приобрели более глубокое значение и одухотворились. В высшей степени важным является значение пророков в среде еврейского народа. Они, помимо священства, стоявшего во главе религиозной жизни народа, являлись строгими хранителями основных начал верования в Иегову и постоянно развивали их независимо от официальной религии. Существеннейшее из религиозной реформы, произведенной при Давиде и Соломоне — сосредоточение богослужения в Иерусалиме и соответственно усиление влияния, оказываемого священством на жизнь народа через соблюдение жертвоприношений и очистительных законов — было сохранено. Все неприменимое к жизни было опущено в этом законе, а все касавшееся простых нравственных обязанностей, например, гуманного отношения ко вдовам и сиротам, должникам, рабам, поденщикам значительно усилено. Более всего на вид была выставлена простая и внушительная идея тесного союза Иеговы с народом. Это отношение к божеству было представлено в виде договора между господином и рабом. Если этот раб, этот сын Израилев, окажется верным слугой своего господина, Иеговы, то он должен получить от него награду здесь, на земле, т. к. в бессмертие души не верили ни евреи, ни другие семитские народы. Особенно настойчиво отвергаются все чуждые богопочитания: поклонения Астарте, Молоху, Милькому, Хамосу, Баалу, распространенные между соседними племенами. Об отношении Иеговы к остальным народам и их богам ничего определенного не высказано; но уж идея Единого, всем человечеством правящего Бога подготавливается в основе воззрений, высказываемых Второзаконием, — идея, исключающая всякую возможность зарождения политеистических воззрений языческого мира. Все существующее с замечательной односторонностью, но зато и с необычайной энергией сводится к этому Богу и его народу — и подобная односторонность, подобная энергия уже сулят этому верованию великую будущность; непреодолимая преграда начинает воздвигаться между этой нацией и всеми другими нациями: и именно потому, накануне гибели и разрушения самого царства, идолопоклонству навсегда был положен конец.

Финальная сцена осады города. Ассирийский рельеф.

Воины на крепостной башне еще оказывают сопротивление, но к стенам уже подведены осадные насыпи, вымощенные кирпичом, по которым неприятель взбирается на стены. Из ворот выходят жители, покидают обреченный город.

Вавилония и Египет. Битва при Каркемише

А между тем гибель была уже близка. Прежде чем она настала, евреям пришлось потерпеть жестокое поражение от фараона Нехо (610 г. до н. э.), сына Псамметиха, который задумал завоевать Сирию. Победитель отдал Иудею в управление второму сыну Иосии, которому не дозволил даже называться царем… Между тем Ниневия пала.

Ближайшим следствием этого события было то, что Вавилония и Египет, однажды освободившиеся из-под ассирийского ига, очутились теперь лицом к лицу. Столкновение между ними было неизбежно: Сирии предстояло быть наградой победителя; она же послужила и полем битвы для обеих стран-соперниц. В 695 г. фараон Нехо с большим войском устремился к Евфрату. Вавилонское войско выступило под начальством Навуходоносора (сына Набопаласара), которого отец вместо себя выслал в поле. При Каркемише, на левом берегу Евфрата, последовала битва и окончилась тяжким поражением египтян. «Не убежать ни быстрому, ни сильному — меч пожирает всех и насыщается вполне», — так изображает это поражение пророк Иеремия. Но и его собственному народу эта победа вавилонян была не в радость.

Навуходоносор. Гибель Иудейского царства. 586 г.

На некоторое время Навуходоносор вынужден был удалиться в Вавилон, где незадолго перед тем умер его отец. Но, утвердившись там, Навуходоносор вновь обратился к завоеваниям и покорил своей власти арабских князей, аммонитян, моавитян, амореев, Арпад, Хамат, Дамаск, Иудею — один народ за другим. Но иудейский царь Иоаким три года спустя имел неосторожность отпасть от Вавилонии, понадеявшись на помощь со стороны Египта. Навуходоносор снова явился с войском и отбросил войско египетское. Сыну Иоакима оставалось одно: просить мира в халдейском лагере. Он сам и 10 тысяч наиболее знатных людей были выведены из Иудеи в Вавилон, а в Иерусалим посажен наместник, который относился снисходительно к побежденным. Но евреи не унимались: они еще раз приняли сторону Египта против Нововавилонского государства, когда фараон Априй, внук фараона Нехо, в 589 г. до н. э. объявил войну Навуходоносору. Евреи поспешили восстать задолго до окончания воинских приготовлений фараона. Грозный воитель тотчас явился под стены Иерусалима, отбил наступающих египтян, полтора года осаждал город и наконец взял его в 586 г. до н. э. Тогда сбылось пророчество Иеремии: и город, и храм были истреблены огнем. Последний из иудейских царей, Седекия, был ослеплен и в цепях отведен в Вавилон, а с ним и большинство жителей Иерусалима, стертого с лица земли. Вавилоняне, как и ассирийцы, держались варварского обычая массами переселять жителей побежденных стран в свои пределы.

Осада Тира.

Вся Сирия покорилась завоевателю, не исключая и финикийских городов, кроме одного города Тира, т. е. Нового Тира, расположенного на острове. Много лет подряд вавилонские войска стояли на берегу напротив этого города и не могли достигнуть своей цели. Только в 573 г. эта борьба окончилась договором, по которому город добровольно признал над собой верховную власть Вавилонского царя, но не был вынужден отворить свои ворота вавилонским войскам.

Смерть Навуходоносора. 561 г.

Навуходоносор, по-видимому, был правителем разумным и деятельным, и его воинские подвиги не составляли единственной цели его жизни. Вавилонские надписи перечисляют его постройки — все они были предназначены служить общественным нуждам. Превосходной системой каналов при посредстве огромного искусственного бассейна близ Сиппара он сумел наконец совладать с бурной рекой. На обеих реках, соединенных каналом, было облегчено судоходство и судам открыт путь к верховьям Евфрата. Торговые караваны свободно могли передвигаться из конца в конец царства, в котором всюду был мир и порядок. Против неминуемой опасности, грозившей Вавилонскому царству со стороны Мидии, возраставшей в силе и могуществе, Навуходоносор принял свои меры: воздвиг целую систему весьма искусно расположенных укреплений, так называемую мидийскую стену, которая, выше каналов и Сиппарского бассейна, простиралась между Тигром и Евфратом.

Кирпич с надписью из построек Навуходоносора.

Саму же столицу своего царства Навуходоносор обнес громадными стенами и укреплениями. Вавилон, со своим величавым царским дворцом, с высочайшей башней бога Баала, с «висячими садами» на искусственных уступах горы, орошаемый широкой и мощной рекой, представлял собой величественное зрелище, которое должно было пленять воображение восточных народов не менее, чем некогда пленяли его «стовратные» Фивы. К тому же в правление могущественного царя Навуходоносора опасность Вавилону не грозила: Мидия, Лидия, Вавилония жили между собой в мире, скрепленном договорами; Египет, четвертое из сильных в то время государств, вынужден был держаться своих естественных границ и тоже не склонен был нарушать установившийся мир… Когда Навуходоносор скончался в 561 г. до н. э., после 45-летнего царствования, он оставил своему сыну цветущее и на восточный лад прекрасно устроенное государство.

Черная вавилонская камея с изображением Нвуходоносора

Книга II

ПЕРСЫ И ЭЛЛИНЫ

«Львиная могила».

Некрополь хеттского времени

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Основание Персидской монархии

Взгляд назад

Как рассказывалось выше, в долине Нила и в долине Тигра и Евфрата, а также в той полосе земель, которая простирается между этими двумя долинами, развилась и выросла своеобразная цивилизация, которая насчитывала уже не одно тысячелетие. Но нужно признать, что эта цивилизация касалась только внешних, чисто материальных сторон быта, а духовная жизнь в течение этих тысячелетий двигалась очень медленно. Прекрасной характеристикой тех нравственных понятий, которые являлись результатом прожитых тысячелетий, может служить одна из ассирийских надписей, в которой царь Ашшурбанапал хвалится своими воинскими подвигами, совершенными в возмутившейся против него провинции Ассирийского царства. «Царя я победил, — гласит надпись, — столицу его разрушил, страну разорил так, что в ней не стало слышно человеческой речи, не стало слышно и топота стад овечьих и рогатого скота — лишь дикие звери могли в ней всюду свободно рыскать…»

Увод и массовое истребление пленных ассирийскими воинами.

С рельефов IX в. до н. э.

К концу этого периода страной, более всего пострадавшей и опустошенной нескончаемыми войнами, являлась Сирия, лучшая часть населения которой — израильский народ — была отведена в рабство на дальний Восток.

Пленные жители Палестины.

С ассирийского рельефа начала VII в. до н. э.

Наиболее оживленной оказалась узкая береговая полоса земли на северо-западе Сирии — Финикия — в которой исстари накопленное богатство служило материалом для изобретательности и оборотливости смышленого населения. Финикийцы, правда, уже встречали в западных морях значительную конкуренцию со стороны эллинов, и эта конкуренция способным и подвижным народом могла бы быть очень полезным двигателем цивилизации, побудить финикийцев к новым усилиям и к новым успехам. Но чтобы подобное поступательное движение стало возможным, в народе должно существовать известное духовное начало, а это духовное начало, главным образом, дается ему его религиозными верованиями: только в его религии и может оно найти себе полное выражение. Но религии Востока к концу периода не могли оказывать никакого влияния на нравственное развитие человека: в египетских религиозных верованиях виден не только застой, но и положительное движение назад — в том диком вырождении религиозных воззрений, которое привело к поклонению священным животным. В религиях сирийских народов — в культе Баала, Инанны и других его многообразных видоизменениях — нет даже зародыша каких бы то ни было нравственных начал… Все религиозные обряды сводятся здесь к угождению самым разнузданным страстям человека, к поощрению самых грубых его инстинктов. Поднять человека выше обыденных побуждений его жизни подобные религии не могли; напротив, они вынуждали погрязать в них и находить оправдание разврату и распущенности нравов в обрядах богопочитания. То же видно и у ассирийцев, и у вавилонян, у которых религиозные воззрения были неразрывно связаны с проявлениями воинственности, с инстинктами кровожадности и разрушения. Бог войны Ашшур и богиня войны Иштар занимают главное место в этих верованиях. Все остальные божества, благие и грозные, стоят у них в непосредственной связи с военными подвигами; чистого, высокого представления о божестве, вне этих человеческих и материальных побуждений, они не имели. Все, представленное в их надписях, дышит гордостью и жестокостью победителя, и даже тогда, когда вавилоняне вновь выступили на первый план, видно, что нововавилонские правители проявляют больше мягкости и человечности в приемах управления, но нет в народе никакого движения вперед в духовном развитии, основанном на более чистых религиозных воззрениях. Только у одного из семитских племен встречаются более чистые и более возвышенные религиозные воззрения — у израильского народа; и в прямой противоположности с остальными народами у израильского народа религиозные воззрения постоянно идут вперед путем свободного и возвышенного развития. Его религиозные верования были достоянием не одного какого-нибудь сословия или немногих избранных, а достоянием целого народа, несмотря на то, что он временно поддавался влиянию окружавшего его язычества. Однако же ни израильскому народу, ни его неумелым вождям и в голову не приходила мысль о том, что они когда-либо могли поделиться своим сокровищем — своей религией — с другими народами. К тому же, в век Навуходоносора израильский народ был как бы заживо погребен в «Вавилонском плену» и о его влиянии на другие народы не могло быть и речи.

Пленные жители Палестины на строительстве дворца в Ассирии. С ассирийского рельефа начала VII в. до н. э.

Арийское племя

Движению человечества вперед толчок был дан совсем другим народом, о котором до того времени лишь вскользь упоминалось среди множества других племен, покоренных и подвластных ассирийским и вавилонским государям. На восток от Евфрата и Тигра простирается страна, совсем не похожая на обширные и плодоносные равнины Месопотамии или на местности Сирии и Малой Азии; страна, которую греки обычно называли Верхней Азией, в противоположность Нижней Азии — западной части Передней Азии. Это горная страна альпийского характера, ряд плоских возвышенностей с довольно высокими горными окраинами и с некоторым уклоном к середине, занятой обширным водным бассейном — озером Хамун. Эта восточная часть Передней Азии, не орошаемая никакими большими реками, вроде Тигра и Евфрата, находилась во владении особого племени или, вернее, многих племен, которые существенно отличаются от семитских племен и, вероятно, развились под совершенно другими условиями; в настоящее время это племя известно под общим названием арийского. Оно более близко к народам нынешней Европы, нежели семитское племя, и потому его история с самого начала более понятна, нежели история семитов. Слова, которыми обозначается множество общеупотребительных понятий и отношений, представляют собой новые формы, новые видоизменения тех же звуков, которыми эти первобытные арийцы, за много тысяч лет, обозначали те же предметы. При помощи сравнительного изучения языков арийского корня, их строя и способов выражения, в настоящее время наука достигла того, что появилась возможность определить и характер, и уровень культуры арийцев — отдельных единиц или целых групп, целых племен и народов — до их выселения с первобытной родины.

Переселение восточной ветви арийцев

Первоначально переселение арийцев происходило в восточном направлении; а затем через проходы громадных гор они двинулись на юг, в страну, с северо-запада орошаемую Индом и его притоками. В теплой, обильной водами стране Пятиречья арийцы разрослись в большой народ, постепенно заселили и бассейн Ганга, и затем распространились по всему громадному полуострову Индии как народ преобладающий и господствующий. Они достигли здесь чрезвычайно оригинального развития, которое для истории Восточной Азии имеет весьма важное значение и интересно само по себе. История их духовной жизни, их религия, литература составляют теперь весьма важную отрасль изучения истории человечества; но на западный мир эти арийцы не оказали никакого влияния, и, в свою очередь, очень поздно подверглись влиянию западных народов.

Западная ветвь арийцев.

Итак, эти восточные арийцы, из которых (около 2000 г. до н. э.) образовался великий народ индийцев, не могут в данном случае привлекать к себе внимание. Западная же ветвь арийцев, оставшаяся в западной части их древнейших поселений, оказывается при своем выступлении на историческую сцену уже раздробленной на множество племен: арахотов, саттагидов, гирканов, бактрийцев, парфян и т. д. Как и при каких условиях образовались эти племена, неизвестно, и долгое время сведения о них ограничивались лишь известиями, которые сообщают греки о самых западных из числа этих племен, а именно о мидийцах и персах. Но лет 40 тому назад были разобраны драгоценные надписи, уцелевшие от династии Ахеменидов, и они-то, в связи с открытой в конце прошлого века Зенд-Авестой (отрывками священных книг этих западных арийцев), проливают хоть какой-то свет на их первоначальную историю, а в связи с изучением древнейших религиозных представлений родственных им индусов позволяют проследить их историю, хотя бы в общих чертах, почти до 2000 г. до н. э.

Религия Заратуштры

Оказывается, что северо-восток Ирана, страна, лежащая на юг от верховьев Окса, Бактрия прежде всего обособилась в значительное государство. На этой почве возникли те религиозные верования, произошла та религиозная реформа, которая тесно связана с именем Заратуштры, или Зороастра.

Ахурамазда. Верховное божество персов, являвшихся зороастрийцами.

Изображение с персидских памятников.

Ахриман, поражаемый персидским царем. С большого рельефа залы со ста колоннами во дворце пария в Персеполе.

Стела с духом-охранителем ворот в Насаргадах. Ок. 530 г. до н. э.

Уже грекам было известно это имя, хотя его нет на персидских надписях; точно так же и Зенд-Авеста не упоминает о мидийцах и персах, хотя и говорит о мидийском городе Раги (или Рага) как о городе, отличающемся «великим и скверным неверием». Но существеннейшее в религиозных воззрениях, как и в языке, было тождественно у мидийцев и персов с северо-восточными иранцами. У них общий светлый бог-громовержец Веретрагна, общий бог солнца Митра; у индусов призывается в заклинаниях предрассветный ветер, здесь — чистые воды; ими так же, как и индусами признается всепобеждающая сила огня против злых духов (или демонов) и т. д. Одним словом, общая основа их религиозных воззрений оказывается настолько древней, что сложилась, по всей вероятности, еще в эпоху, предшествовавшую расселению арийцев из их первобытной родины. С именем Заратуштры, «при рождении которого демоны содрогнулись», связано понятие о наступления новой эры (1300 г. до н. э.). Страна, в среде которой появилась религия Зороастра, не представлялась человеку изобилующей творческими силами; знойное лето и суровые зимы, скалы и степи, хищные звери и хищные кочевники — все здесь побуждало человека к постоянной борьбе. Вот почему закон, приписываемый Заратуштре, главной обязанностью человека — его назначением на земле — полагает борьбу с дэвами (злыми духами) и в их лице со всеми дурными, злыми началами и побуждает их к деятельности культурной, просвещающей и созидающей, и к чистоте, понимаемой не только в смысле внешнем (как у семитов и индусов), но в тесной связи с искренностью и правдивостью, т. е. с чистотой душевной. Главную основу религии, проповедуемой Зороастром, составлял резкий дуализм, в область которого входит все существующее на земле. Представителем и главой всего доброго признается светлое существо Ахурамазда (Ормазд) — мудрый владыка, великий и чистый; представителем всего дурного и злого — Ангро-Майнью (Ахриман). В непрерывной борьбе между Ормаздом и Ахриманом и окружающими их духами принимает участие и человек, жизни и деятельности которого, таким образом, придается известное нравственное содержание. Трон Ормазда окружен шестью высшими духами, Амеша Спента, и сверх того ему повинуются еще многие другие благие духи. У Ахримана тоже своя большая свита злых духов. Существовало представление и об особых духах-хранителях (Фраваши), спускавшихся на землю там, где люди сражаются. У каждого человека предполагался особый дух-хранитель, заботившийся о сохранении его жизни, и это постоянно внушало народу мысль о близости к нему божества. Религия Зороастра не допускала никаких изображений богов, и потому не создала ни кумиров, ни храмов.

Реконструкция фасада зороастрийского храма.

Художественный элемент совершенно был ей чужд, но зато нравственный занимал важное место. Он выказывался прежде всего в том, что закон Зороастра внушал людям веру в окончательное торжество добра над злом: Ахриману в конце концов надлежало быть побежденным. Более того, нравственный элемент проявлялся и в обязательных для человека добродетелях, на которые указывал ему закон Зороастра. По этому закону Ормазд требовал от человека прежде всего чистоты, не в том узком и чисто внешнем смысле, в каком требует ее, например, индийское вероучение; под «чистотой» разумеется честность, твердое соблюдение данного слова и т. п. лучшие стороны нравственности; к нечистым сторонам человека относится, между прочим, и лень. На основании того же воззрения бдительные и чуткие животные почитаются всеми как создания Ормазда (например, защитница очага собака, петух и т. д.). От каждого человека требуется, чтобы он рано вставал, усердно обрабатывал свое поле и тщательно ухаживал за стадами; предписывается также соблюдение чистоплотности. Самым нечистым из всего нечистого почиталось мертвое тело и труднее всего было очищение себя после прикосновения к покойнику. Поскольку по понятиям последователей Зороастра ни огонь, ни вода, ни земля не должны были входить в прикосновение с мертвым телом, то погребение усопших сопровождалось необычайно сложными обрядами, при которых невозможно было обойтись без помощи особого сословия священнослужителей, носивших название магов. Это сословие, по-видимому, никогда не составляло замкнутой касты, как позднее в Индии, не становилось (по крайней мере, у западных племен) во главе правления и не оказывало дурного, ослабляющего влияния на дух народа.

Мидийцы и персы

Ассирийские надписи рассказывают о целом ряде походов против страны Мадай и соседней с ней Парсуаш, т. е. против Мидии и Персии. Эти походы и воинские успехи приписывались очень многим государям — Салманасару II, Тиглатпаласару II, Саргону, Синахерибу, Асархаддону, Ашшурбанапалу — и это свидетельствует только о том, что мидийцы нелегко покорялись иноземным завоевателям и умели — среди своей горной страны, местами достигающей высоты 4,5 тысячи метров — отстаивать свою независимость даже тогда, когда еще этот народ не имел одного общего вождя. Первый государь, сумевший соединить весь народ под своей властью, был Увахшатра (Киаксар), и его власть простиралась уже на большую часть иранской возвышенности: гирканы, парфяне, бакрийцы, саки, сагартии весьма определенно указываются в числе его подданных. Киаксару следует приписать и устройство мидийского войска, и возведение укреплений главного мидийского города, Экбатаны, основание которого греки приписывают некоему полубаснословному царю Дейоку. Возрастание могущества Мидии шло так быстро, что вавилоняне постоянно должны были принимать меры к укреплению своей границы против их внезапного вторжения.

Мидия при Астиаге

Персы, жившие южнее мидийцев, ближе к Персидскому заливу, вначале разделяли их историческую судьбу. Им также приходилось постоянно терпеть от грозного ассирийского могущества. И в них также сознание своей силы и доблести пробудилось именно в постоянной борьбе с ассирийцами. Когда настало время освобождения от ига ассирийцев, персы сражались под начальством Киаксара и в полной зависимости от мидийцев.

Сузы, столица Эламского государства, на территории которого первоначально поселились племена персов. Изображение на ассирийском рельефе эпохи войн Ассирии с Эламом.

Персы составляли в основном сельское население, столица их Пасаргады до Кира Великого больше напоминала деревню

Персидский народ делился на три племени, наиболее знатным между этими племенами считался род Пасаргадов, а знатнейшей семьей в этом знатном роде была семья Ахеменидов. Один из представителей этой семьи вошел в союз с Киаксаром и затем с его преемником Астиагом (с 593 г. до н. э.). В это время персы уже успели сделать первое завоевание — покорили ближайшее к ним с северо-западной стороны древнее Эламское царство со столицей Сузы.

Древнеперсидское искусство позднейшего времени

Фриз с фигурами стрельцов в Сузе (около 300 г. до н. э.)

Общеизвестному романтическому рассказу Геродота можно доверять лишь настолько, что Астиаг выдал свою дочь Мандану замуж за подчиненного ему персидского царя (Камбиса). Сын, родившийся от этого брака, был Кир, и именно с него началось процветание его народа.

Возвышение Кира

История этого великого человека в том виде, в каком она рассказана у Геродота — его рождение, задолго предсказанное и ознаменованное вещими сновидениями, как великое событие, эпизод его выбрасывания на съедение диким зверям и поддержание его жизни собакой (животным, посвященным Ормазду), наконец рассказ о всей его юности и о пребывании в доме Астиага до той минуты, когда настанет час его возвышения, — все это повествование носит на себе такую свежесть и яркость красок, какими поэзия украшает обычно только события жизни выдающихся исторических деятелей. Кир был истинным, желанным главой персов, предназначенным судьбой изъять их из-под власти индийцев и создать новое царство, не похожее ни на египетское, ни на ассиро-вавилонское, — царство, основанное на чисто народных, национальных началах. Он созывает старшин своего народа и в первый день заставляет их трудиться над очисткой поля от сорных трав, а на другой день угощает их пиром и спрашивает, какой из двух дней им больше пришелся по вкусу. Он как бы предоставляет на одобрение всего своего народа то предприятие, которое им задумано, и затем уже выступает в поле, чтобы завоевать своему народу свободу, т. е. господство над другими народами, ибо только в этом смысле понималась свобода на востоке. Все собранные греками сказания о Кире сводятся, в сущности, к восстанию предводителя персов против господствовавшего над ними владыки, битвы с ним на персидской территории, близ Пасаргад, и победы в 559 г. до н. э. После победы господство над всей Западной Азией перешло к персам. Свое призвание к власти Кир тотчас же выказал почтительным отношением к сверженному им с престола государю, а также чрезвычайно разумным стремлением к примирению мидийцев с их изменившимся положением. Не забыл он и персов, составлявших главное, надежнейшее ядро его воинской силы, и первой наградой за мужество было их освобождение от уплаты податей. На первых порах Кир выказал большую умеренность, хотя, конечно, он и не думал довольствоваться только одним покорением Мидии, да если бы и думал, то не мог бы на этом остановиться, потому что свежий и сильный народ, в котором он пробудил стремление к славе и добыче, не мог бы удовольствоваться одним первым успехом. Распространение его власти на восток и покорение родственных иранских народов совершилось, по-видимому, легко, хотя о том и не сохранилось никаких достоверных сведений. Направить свои завоевания на запад Кир был вынужден тем государем, который с 563 г. правил в Сардах, а именно Крезом, сыном Алиатта.

Падение Лидийского царства. 548 г.

Лидийское царство в долгое правление Алиатта (612–563 гг. до н. э.) достигло высшей степени своего блеска. Нашествия скифов прекратились. Сильный и способный правитель, воспользовавшись временным установлением мирных отношений с Востоком, обратил свое оружие против греков, которые, захватив береговую полосу и устья рек, препятствовали развитию Лидийского царства. Ему удалось завоевать два важных города: Смирну и Колофон. С неменьшим успехом наследник Алиатт сумел приманить к себе греков лаской и лестью: он ослепил эллинов блеском своего восточного двора, при котором высоко ценились искусства, в которых греки уже успели далеко перегнать своих финикийских или иных каких-то учителей; греческие скульпторы, как, например, Главк Хиосский, работали уже для Алиатта и привыкли видеть в нем щедрого покупателя своих произведений. Богатые дары, посылаемые из «золотых Сард» царем Крезом в святилища греков, тоже оказывали свое влияние: при дворе Креза есть греческие знаменитости — законодатель Аттики Солон и мудрец Биант. Эта политика увенчалась успехом; могущественнейший из ионийских городов малоазийского побережья, Милет, вступил в союз с Крезом. Затем он покорил Эфес и переманил на свою сторону остальные на самых выгодных условиях, потому что ему необходимо было привлечь их силы на службу своему царству, т. к. сами лидийцы, народ мирный и промышленный, без всяких выспренних стремлений, не могли удовлетворять широким, честолюбивым замыслам своей династии, отличавшейся замечательной любовью к блеску и величию.

Лидийские конные воины. Барельеф VI в. до н. э.

Крез в плену

Все, по-видимому, обстояло благополучно, когда внезапно разразившиеся на Востоке события — падение Мидийского царства и возвышение Персии — потрясли всю Переднюю Азию. Вместе с тем, у лидийского царя появился очень важный и требующий немедленного разрешения вопрос внешней политики: в предстоящей борьбе с новой, возникающей державой следует ли ему держаться только оборонительного положения или тотчас перейти к наступлению? Недаром он предложил этот вопрос на разрешение высокочтимому богу эллинов Аполлону Дельфийскому… Ответ от Дельфийского оракула получился двойственным по смыслу: «если царь переступит реку Галис, то разрушит великое царство». Крез, недоумевая насчет истинного значения этого предсказания, стал готовиться к войне и набирать союзников. Вавилония и Египет точно так же готовились к войне, как и Лидия; им тоже не по нутру было это новое, возрастающее могущество персов. Эти военные приготовления нашли себе отклик даже за морем, на европейском материке, и могущественнейший в то время город Греции — Спарта — вступил с Крезом в союз, предложенный царем в форме, весьма лестной для гордости спартанцев: «По слухам, знаю, — писал Крез, — что вы в Элладе первые». Весной 549 г. до н. э. Крез двинул войско и занял позицию на Птерийском плоскогорье. Первое сражение с персами произошло, однако, не раньше — осени, и благодаря замечательному мужеству, выказанному тогда еще довольно воинственными лидийцами, сражение было нерешительным. Трудно объяснить, какими соображениями руководствовался Крез, когда приказал своему войску предпринять обратный поход в Лидию. Видимо, он считал поход оконченным и даже распустил свои наемные войска; вероятно, он надеялся, что поход будущего года, в котором должны были принять участие и его союзники, даст войне решительный оборот. Но оказалось, что он имеет дело с недюжинным противником и с народом, который не страшится трудностей похода в суровое время года. Прежде, чем он успел опомниться, к нему донеслась ужасная весть о наступлении персов. Он должен был решиться на вторую битву под самыми стенами своей столицы, был побит и отброшен в Сарды; от союзников нечего было ждать помощи, и немного спустя город Сарды и его крепость на высокой скале, слывшая неприступной, досталась в руки победителя. Известный рассказ о том, будто бы Кир осудил его на сожжение и помиловал уже тогда, когда костер запылал, представляется маловероятным, потому что противоречит персидскому мировоззрению… Гораздо более правдоподобно предположение, что царь Крез, на которого явно обрушился гнев богов, сообразно со своими семитскими воззрениями на жизнь задумал принести себя в жертву гневному божеству; но выпавший дождь, помешавший костру разгореться, послужил ему знамением того, что божество не принимает его жертвы, и тогда он решился вернуться к жизни, великодушно даруемой ему победителем (548 г. до н. э.).

Греческие города Малой Азии

Несомненно, Кир обращался с ним очень мягко. Это был человек большого ума, неспособный запятнать себя бесцельной жестокостью и в то же время всегда доводивший дело до конца. Это должны были испытать на себе греческие малоазийские города. Кир предлагал им, до падения Сард, союз против Креза, который был как их противником, так и противником Кира. Не успев обдумать это предложение, разрозненные в своих действиях малоазийские города отвергли союз; но в то же время ничего не предприняли и для предстоящей борьбы с персами. Город Милет был ловко отделен Киром от прочих городов: Кир подтвердил там особый договор, который Милет заключил с лидийским царем, а затем отверг предложение остальных городов — подчиниться ему на тех же условиях, на каких они были подчинены лидийцам. При возвращении из Лидии в Персию Кир поручил своему наместнику закончить дело покорения малоазийских греческих городов. Это совершилось довольно легко; немного спустя не только прибрежные города, но даже острова Хиос и Лесбос признали над собой персидское владычество.

Персидский царь сражается с греческими гоплитами

Соседняя Фригия, равно как и весьма важная по своему положению Киликия, еще раньше подчинились Киру на весьма благоприятных условиях; только ликийцы на юге еще упорно боролись с персами за независимость своей гористой страны. Словом, в 545 г. до н. э. вся Малая Азия принадлежала персам. С лидийцами Кир обошелся очень мягко: они были только обезоружены, как говорят, по совету самого Креза… Весь западный берег Малой Азии Кир разделил на две провинции с двумя главными городами: Сардами на юге и Даскилием на севере; в обоих были помещены сильные гарнизоны. В греческих городах, чтобы держать в узде мятежный дух граждан, Кир поощрял развитие власти отдельных градоправителей, которым местное население придало название «тиранов». О постройке флота Кир не заботился, его завоевательная политика не простирала свои виды далее малоазийского побережья.

Сам же он обратился к Вавилону. Там после смерти Навуходоносора наступили кровавые смуты; власть переходила из рук в руки и наконец в 555 г. до н. э. избран был в цари Набонид, которого греки называют Лабинетом.

Примитивная вавилонская монета

Завоевание Вавилона. 538 г.

Та быстрота и энергия, с которыми Кир владел Лидийским царством, воспрепятствовала Египту и Вавилону начать против него войну: Лидия была обращена в персидскую провинцию прежде, чем союзники Креза успели вынуть меч из ножен. Ожидали, что победитель Креза тотчас обратится против его союзников и прежде всего нападет на Вавилон.

Персидский царь, охотящийся на львов. Традиционный сюжет, перекочевавший в персидское искусство из Ассирии.

Вверху над царской колесницей — изображения Ахурамазды.

В сердцах покоренных Вавилоном народов, особенно иудеев, возродились надежды на освобождение от вавилонского ига… Но это освобождение пришло не так скоро, как его ожидали. Только уже вполне утвердив свою власть на востоке и западе, 10 лет спустя, Кир решился предпринять поход, окончательной целью которого была весьма трудная задача: взятие Вавилона. Весной 539 г. до н. э. персидское войско двинулось и переправилось через Тигр. Оно нанесло Набониду поражение неподалеку от Вавилона и оттеснило его от столицы с большей частью его войска. В городе начальство было предоставлено сыну Набонида Белшарусуру (Валтасару). Город был превосходно укреплен, всем необходимым снабжен в изобилии; взять его приступом было невозможно. Но взятие города совершилось при помощи такого приема, который свидетельствует о высоком развитии персидского воинского искусства. Кир приказал отвести реку, протекающую через город, и по ее осушенному руслу персы вступили в Вавилон, жители которого праздновали в это время какой-то праздник. Кому неизвестны прекрасные и страшные страницы книги пророка Даниила, служащие как бы отголоском этого грозного события? Царь Валтасар пирует со своими приближенными и, разгоряченный вином, приказывает принести золотые и серебряные сосуды, некогда похищенные Навуходоносором из Иерусалимского храма, и вдруг на стене появляется таинственная рука и чертит на ней письмена, которые не может объяснить царю ни один из его мудрецов. Но вот он призывает одного из плененных иудеев, и тот, «вдохновляемый Богом», дает объяснение написанным на стене словам, которые гласят: «сочтен, взвешен и разделен». И странное пророчество сбывается в ту же ночь: дни царствования Валтасара сочтены, он взвешен со всем своим могуществом, и царство его становится добычей персов и мидийцев… Город, в который, по свидетельству одной надписи, Киру удалось войти без боя, не был разорен, а только занят сильным персидским гарнизоном, и таким образом Персидскому царству был сохранен богатый рынок, а семитскому племени один из его самых больших центров. Кир не коснулся даже вавилонских божеств и воздал им почтение: по современному свидетельству, он «успокоил сердце жителей» (528 г. до н. э.).

Возвращение евреев из плена

Вслед за этим важным событием вся территория покоренных Вавилоном народов добровольно подчинилась власти персидского завоевателя: и Сирия, и пограничная крепость Газа, и древняя земля филистимлян, и финикийские города. По отношению к последним Кир следовал той же политике, которую применил к греческим малоазийским городам. Во главе их были оставлены древние финикийские княжеские роды, а влиятельное местное большинство было и в этих издревле знаменитых городах тесно связано с персидскими государственными интересами. В высшей степени преданных сторонников в этой части царства Кир приобрел себе в евреях, которым он разрешил не только возвращение на родину, но даже воссоздание их храма и восстановление их государства.

Число возвратившихся на родину было невелико: 42 360 свободных людей, 7337 рабов и рабынь, а все их имущество помещалось на 435 верблюдах, 736 лошадях, 250 мулах и 6720 ослах. Восстановление государства ограничилось возобновлением Иерусалима и ближайших к нему местностей; культ Иеговы был снова восстановлен, а в 536 г. положено основание новому храму. Однако вскоре оказалось, что возвратившиеся из плена евреи вынесли с собой из Вавилона непреклонное высокомерие мучеников, пострадавших за правую веру. Священство приобрело очень большое значение, и когда население Самарии задумало принять участие в воссоздании храма, это предложение было резко отвергнуто. Начались раздоры, и великодушный Кир был вынужден несколько ограничить милости, которые были дарованы евреям: он запретил продолжать постройку храма, т. к. она только подавала повод к междоусобиям и нескончаемым ссорам. Однако, несмотря на то, что действительность далеко не оправдывала радужных упований, которые евреи связывали с восстановлением своего храма и государства, вера в лучшее будущее, вера в возрождение не покидала избранных Иеговой Израилевых сынов. Напротив, все, что в эту эпоху не сбывалось в действительности, по глубокому внутреннему убеждению евреев должно было несомненно сбыться в будущем. Эта пламенная вера в наступление минуты, когда должны были исполниться все вожделения сынов Израиля — окрепла и возросла как новая и могущественная сила, значительно способствовавшая укоренению и одухотворению религиозных воззрений еврейской нации. Она же резко отличала культ Иеговы от всех остальных религий Востока. Признательно относясь к победителю Вавилона, евреи признавали его орудием Иеговы и избранником Иеговы, «призванного ниспровергать народы и низводить царей»… «Я призвал тебя, еще не признанный тобою», — так заставляет говорить Иегову пророк Иезекииль в обращении его к знаменитому персидскому царю.

Царство Кира

О походах Кира на восток известно только, что на юго-восток его завоевания достигли Инда, на северо-восток простирались до Яксарта (Сырдарьи), что на этой реке он заложил даже город, названный его именем. Границы, в которые он заключил свое царство, придали ему характер некоторой цельности. Уже то, что он остановился в своих завоевательных замыслах на берегу Эгейского моря с одной стороны, а с другой — на берегах Инда и на окраине египетско-сирийской пустыни, указывает на известный, довольно определенный план в завоеваниях Кира. Никогда еще до этого времени не бывало на свете подобного царства. Величие человека, создавшего его, невозможно измерить только по тени, которую он от себя отбросил, т. к. подробных сведений о его деятельности нет. Очевидно, он не просто завоевал все эти многочисленные страны, а старался даже управлять ими.

В деятельности Кира с достаточной ясностью видно то, что так несомненно обнаруживается из достоверных сведений о величайшем из его преемников. На управление этим громадным царством они оба смотрели как на выполнение обязанности, возложенной на них божеством. Широкой и прочной основой этого царства являлись иранские племена, тесно связанные между собой единством языка, обычаев и религиозных воззрений. Самой надежной опорой его были собственно персы, стоявшие кругом трона Кира как отборная гвардия. Их преданность, их горячая привязанность, как подданных, своему государю, носили чисто восточный характер; в мощи и блеске царственного величия, даже в страхе, внушаемом царской властью, подданный видит на Востоке нечто такое, что наполняет его душу гордостью. И в этом чувстве одинаково сходятся все — и знатные, и ничтожные; оно как бы служит им восполнением той личной свободы, о которой они не имеют понятия.

Надо, однако, заметить, что эта монархия не была основана на беспредельном деспотизме и что персидский царь в это время не был в такой степени изолирован, как в последующие времена. Около него, как шестеро Амеша Спента — духовных царей около трона Ахурамазды — стояли шестеро главных вельмож — представителей персидской народности. Они стояли значительно ниже, но все же близко к царю. Им были даны большие почетные преимущества, например, свободный доступ к царю в любое время. Эти сановники составляли, собственно говоря, совет царя. Существовало еще какое-то высшее совещательное учреждение, состоявшее из семи высших судей, которым предлагались на разрешение важные вопросы права и государственного благосостояния. Особенная забота была приложена к тому, чтобы как можно теснее связать персов с ближайшим к ним племенем мидийцев, и эта цель была достигнута в такой степени, что греческие авторы в своих сочинениях безразлично именуют преобладающий в Ахеменидской державе элемент то персами, то мидийцами, а самого царя называют мидийским или просто Мидийцем.

Капитель колонны из дворца Артаксеркса II в Сузах. V–IV вв. до н. э.

Лев, нападающий на быка.

Сцены «терзания животных» характерны для персидского искусства и сближают его со знаменитым «скифским звериным стилем». Рельеф ни лестнице дворца Ксеркса в Персеполе.

V–IV вв. до н. э.

Господство персов над неарийскими народами было понятно, и это господство, конечно, по приемам стояло гораздо выше того правительственного искусства, которое проявляли ассирийские или вавилонские завоеватели. Побежденные персами князья этих народов, даже покоренные после долгой и упорной борьбы, не подвергались ни казням, ни уничижениям, ни возмутительным жестокостям, столь обычным во времена ассирийских царей; но зато они не бывали оставлены персами в своих землях в качестве вассальных правителей. Правительственная система персидских царей была значительно гуманнее, но тверже и последовательней. Персидские цари щадили сверженных ими государей, обходились с ними с достоинством; но покоренные страны обращали прямо в провинции Персидского царства, управляемые персидскими наместниками, сатрапами, которых избирал сам царь, а персидские гарнизоны, начальники которых тоже назначались царем, обеспечивали персам обладание этими провинциями и полное спокойствие в них. Во всем остальном персидские цари не касались особенностей быта покоренных ими народов. Местные обычаи и местная религия оставались в прежнем виде, и даже дани, налагаемые персами на побежденных, нигде не бывали чрезмерно обременительными. Личность Кира — этого первого собирателя земель, вошедших в состав обширного Персидского царства — видимо, поразила современников, судя по тому, что сохранилось множество баснословных сказаний о его жизни и деятельности. Насколько в сказаниях о Кире рождение его обставлено чудесными предзнаменованиями, вещими снами и т. п., настолько же и его смерть была облечена туманом различных маловероятных легенд.

Кончина Кира. 529 г.

Из этих легенд достоверно только то, что он умер в походе, от раны в 529 г. В Пасаргадах на основании, состоящем из семи ступеней, возвышается простое каменное здание с двускатной кровлей; кругом разбросаны обломки колонн и пилястр, и на одном из них высечено изображение бородатого человека в длинном и узком платье. Над головой этой фигуры помещается клинообразная надпись: «Я, Кир, царь из дома Ахеменидов».

Гробница Кира Великого в Пасаргадах. Ок. 530 г. до н. э.

Реконструкция гробницы Кира Великого.

На виде сверху а) хорошо виден весь комплекс с оградой и колоннадой, не сохранившимися до наших дней. Разрез б) дает представление о внутреннем строении гробницы.

Камбис

Вторым царем из той же династии был сын Кира Камбис (529–521 гг. до н. э.). Кир довольствовался царством, которое обещало быть прочным, благодаря тому, что его границы были определенными и более или менее естественными. К несчастью, наследнику Кира показалось необходимым следовать далее по тому же пути завоеваний, который представлялся ему обязательным. Подвигом, привлекавшим его более всего, было покорение Египта, которого Кир весьма благоразумно избегал.

Персидский царь Камбис, берущий в плен фараона Псамметиха III.

Изображение на персидской печати VI в. до н. э.

Египет после Псамметиха I. 666 г.

Царственная власть, установившаяся в Египте после времен эфиопской династии, постоянно пребывавшей в Саисе, и после ассирийского владычества с Псамметихом 1, носила на себе совершенно иной характер, отличный от власти предшествующих династий. Дабы свергнуть ассирийское иго, Псамметих вступил в союз с лидийским царем Гигесом и принял к себе на службу наемные войска, ионийцев и карийцев, посланные ему Гигесом. Смелая попытка удалась: после долгого иноземного ига (58 лет эфиопского и 17 лет ассирийского) стране была возвращена самостоятельность. Но уже миновали те времена, когда эта страна, вполне удовлетворяющая своим потребностям, могла жить своей жизнью в полной замкнутости от всего чужеземного: Псамметих вынужден был держать ионийские и карийские войска в постоянных лагерях на восточной границе Египта и, конечно, в связи с этим должен был открыть египетские гавани для торговых отношений с греками. Греческие купцы и товары сразу получили преимущество на местном рынке. В 630 г. в Египте основалось даже постоянное эллинское поселение — укрепленная фактория милетцев, Милесионтейхос. Эти поощрения и послабления, оказываемые иноземцам, привели к гибельной катастрофе. Предпочтение, отдаваемое царем иноземным наемникам, возбудило ревность туземных войск, принадлежавших к касте воинов, и они, всей массой покинув Египет, переселились на юг, в страну Напатского царя.

Нехо II. 610 г. Амасис.

Именно этой воинской силы и недоставало способному и предприимчивому преемнику Псамметиха, фараону Нехо II, вступившему на трон в приснопамятный 610 г. до н. э. О походе в Сирию и о поражении при Каркемише, которое заставило его вернуться в Египет и не предпринимать более походов за его пределы, уже говорилось. Здесь он вновь принялся за давно покинутые работы по проведению каналов, которые должны были соединить Нил с Красным морем, и в связи с этими работами в его царствование произошли события первейшей важности: состоявшие на службе у фараона Нехо финикийские мореходы совершили путешествие вокруг Африки. На третий год после отплытия они вернулись в Египет через пролив, носивший у древних название Геркулесовых столпов. Эти мореплаватели рассказывали, что, оплыв вокруг Ливии, они стали видеть солнце по правую руку от себя, чему Геродот, сообщая об этом путешествии, положительно отказывается верить. А между тем именно это наблюдение, которое финикийские мореплаватели не могли изобрести, и служит прямым доказательством того, что смелое предприятие было на самом деле ими выполнено, ибо, действительно, перейдя экватор, они должны были видеть солнце по правую руку, в северном направлении. При двух последующих преемниках фараона Нехо — при фараоне Априи и Псамметихе II — в Египте происходили внутренние смуты, которые привели к тому, что возмутившийся против последнего царя его вельможа Амасис, человек умный и дальновидный, сам вступил на престол. Правил он Египтом весьма искусно, ловко лавируя между приверженцами старых египетских порядков и необходимостью поддерживать дружественные отношения к иноземцам. Готовясь к грозившей ему борьбе с возрастающим могуществом Персии, Амасис, между прочим, заключил союз со знаменитым в то время самосским тираном Поликратом, в распоряжении которого находился значительный флот. Преимущественно же он заботился о внутреннем устроении Египта и после его смерти в 528 г. до н. э. Египетское царство в цветущем состоянии[10] было им передано его сыну, Псамметиху III.

Персы в Египте. 525 г.

При этом царь Камбис и пошел войной на Египет. Он уже задолго тщательно готовился к этому трудному предприятию, а потому и выполнял его легко и благополучно (525 г. до н. э.). Ему удалось совершить даже весьма затруднительный переход через пустыню без потерь: арабы Синайского полуострова оказывали ему всякое содействие и выставили вперед, на пути персов, подставы верблюдов с запасом воды. Затем персы одержали решительную победу над египтянами (при Пелусийском рукаве Нила). Вскоре после этого древний Мемфис сдался им без боя, а вместе с тем и сам фараон Псамметих, и весь Египет до Сиены, достались в руки победителей. Камбис проник и до древней столицы Эфиопии, завоевал и Напатское царство, а потому на рельефных изображениях Персеполя и Накши-Рустема, среди народов, платящих дань преемникам Камбиса, видны негры. Хотя владычество персов и не простиралось в Египте дальше Барки, однако есть основания верить тому, что Камбис намеревался завоевать и Карфаген, но финикийцы отказались дать ему свои корабли для этого предприятия. Все, что греки, со слов озлобленных египтян, рассказывают о жестокостях и безумствах Камбиса во время его пребывания в Египте, должно быть отвергнуто в большей своей части и вообще принимаемо с величайшей осторожностью. Есть полное основание предполагать, что Камбис в Египте не отступал от политики своего отца по отношению к побежденным, хотя, может быть, и не мог слишком кротко относиться к упорным и гордым египтянам.

Смуты и смерть Камбиса

Судя по Бехистунской надписи, высеченной по повелению наследника Камбиса, смерть этого царя была связана со страшной восточной трагедией. По этой надписи оказывается, что Камбис, неизвестно по каким именно побуждениям, незадолго до своего похода в Египет приказал тайно убить своего родного брата Бардию (Смердиса по греческим известиям). В его отсутствие в Персии поднялся мятеж: «Ложь возросла, — так гласит надпись, — и в самой Персии, и в Мидии, и в других провинциях». Этим воспользовался один из магов, по имени Гаумата, и стал выдавать себя за «Бардию, сына Кира и брата Камбиса». Обман удался, и надпись указывает даже день, в который этот обманщик был в Пасаргадах возведен в царское достоинство. Половина царства перешла на сторону самозванца, и Камбис очутился в ужасном положении: он не решался обнаружить истины и не мог примириться с обманом… Доведенный до исступления тяжелой внутренней борьбой он, по словам надписи, сам наложил на себя руки. Законный наследник Камбиса, старший представитель младшей линии Ахеменидов, Дарий, сын Гистаспа, в это время находился в войске Камбиса. Как можно судить по дальнейшему ходу событий, Камбис сообщил ему страшную тайну разыгравшейся семейной драмы и своим самоубийством несомненно подтвердил истину своего признания…

Бехистунский рельеф, изображающий триумф пария над магом Гауматой (лже-Смердисом). Конец VI в. до н. э.

Персидский царь попирает ногой поверженного врага, перед ним просят пощады девять побежденных мятежных сатрапов, за спиной царя — телохранитель и воин из отряда «бессмертных».

Лже-Смердис и Дарий Гистасп

Немногим государям приходилось добиваться престола при таких затруднительных обстоятельствах, как Дарию. Но этот поистине великий государь сумел преодолеть все трудности и добиться своей цели на благо подданных своего громадного государства. Прежде всего, ему надо было, сохраняя в тайне предсмертное признание Камбиса, решиться на убийство царя-самозванца, который вел свое дело очень ловко и сумел уже многих привлечь на свою сторону. Но Дарий, убежденный в законности своих прав на престол, считал обязанностью наказать самозванца и решился на отчаянно смелое дело.

Избиение магов. 521 г.

Вернувшись из Египта в Персию, Дарий первое время прикидывался послушным и верным подданным лжецаря. Между тем он сблизился с высшими персидскими князьями, входившими в состав царского совета, и открыл им свою тайну. Вместе с Дарием они отправились в тот небольшой индийский городок, в котором лже-Смердис тогда находился, и, воспользовавшись своим правом входа к царю в любое время без доклада, они совершили свое дело. Геродот рассказывает сцену убийства лже-Смердиса так живо и так подробно, как если бы он слышал ее прямо из уст очевидца. Один из двух магов бежал и укрылся в темном покое, куда двое из князей, Гобрий и Дарий, за ним последовали; первый из них бросился на обманщика, стал с ним бороться, и Дарий, остановившись в нерешительности, не смел пустить в ход свой меч, опасаясь, что может ранить Гобрия. «Что ты медлишь? — крикнул ему Гобрий. — Коли смело, хотя бы ты даже и обоих нас проколол своим мечом!» Смелый удар оказался удачным… И другой маг тоже пал под мечами, а день избавления страны от обманщиков (521 г. до н. э.) долгое время отмечался у персов, как праздник.

Дарий I. 521–485 гг. Подавление восстаний.

Сохранившаяся надпись на одной из скал Бехистуна в Мидии дает подробный отчет о тех громадных трудностях, какие пришлось преодолеть Дарию в первые годы его царствования. Восстание, почти повсеместное, началось в Эламе, затем распространилось на Вавилон, где появился лже-Навуходоносор. Разбив его, Дарий принялся за осаду Вавилона, и тогда везде, по словам надписи, «ложь распространилась в царстве». В Эламе во главе мятежников явился какой-то «Иманиш», в Мидии лже-Фраорт из дома Киаксара; восстали и парфяне, и гирканы, и Армения; в самой Персии явился второй лже-Смердис… Одно время все казалось потерянным для Дария. Но Дарий все выдержал и не дал себя поколебать. После упорнейшей двухлетней осады он взял, наконец, Вавилон, и только тогда счастье обратилось в его сторону. Победив самозванцев и их мятежные скопища в Сузиане, в Мидии и Персии, он пригвоздил обманщиков к крестам; вслед за тем покорились Армения, Парфия, Маргиана и, наконец, походом против саков эта беспримерная борьба закончилась (518 г. до н. э.). В память о событиях этой борьбы была высечена драгоценная Бехистунская надпись, помещенная на скале над изображением самого Дария, который, придавив к земле ногой лже-Смердиса, поверженного в прах, видит перед собой восставших против него царей в различных одеяниях. Все они скованы между собой одной цепью, за шею, у всех руки скручены за спину. Надпись называет каждого из этих «лжецов» по имени.

Общий вид Бехистунского рельефа.

Над их изображением помещено изображение Ахурамазды и в заключении сказано: «Что я сделал, то сделал милостью Ахурамазды… О, ты, который после меня будешь царем, более всего остерегайся лжи».

Внутреннее устройство царства

Таким образом, Дарий вновь восстановил царство Кира и даже несколько расширил его, победив племена, жившие между Черным и Каспийским морями, а на юго-востоке одержав победу над индусами; и в Египте, который не принимал участия в смутах первых лет царствования Дария, он продвинул пределы персидского владычества на юго-запад до самого Сирта. Гораздо важнее всех этих завоеваний было то, что Дарий сумел дать прочное устройство тому громадному пространству земель (по крайней мере 6 миллионов кв. км с населением в 60–80 миллионов), над которым призван был царствовать «по милости Ахурамазды»; и это устройство доставило населению его обширного царства возможность жить спокойно, в тишине предаваясь мирному труду.

Центром этого государства, составленного из стольких различных народностей, был сам государь, менее своих предшественников, ассирийских и вавилонских государей, придававший значение грубой силе, но зато выше их ценивший справедливость и истину.

Развалины дворца Дария I в Персеполе. Конец VI-начало V вв. до н. э.

Ансамбль возведен на искусственной платформе, поражающей своими размерами. К дворцу ведут парадные лестницы, украшенные многочисленными рельефами. Комплекс Персеполя — блестящий образец так называемого ахеменидского императорского стиля, служившего образцом для позднейших восточных империй.

В царских дворцах, в Персеполе и Сузах, был собран весь блеск царства, что на каждого смертного производило впечатление. 15 тысяч народа, по вычислениям исследователей, ежедневно получали стол и питались у ворот царского дворца, причем прилагалась всяческая забота к тому, чтобы как можно более внушительности придать царскому величеству.

Реконструкция южного фасада дворца Дария I в Персеполе.

Кто дерзал без разрешения и доклада предстать пред царские очи, того ожидала смерть; кому разрешалось лицезреть царя, тот должен был падать ниц перед ним. Говорить с царем можно было только в положении просительном, скрыв руки в рукава одежды; и даже ближайшие к нему вельможи, с которыми царь общался лично, его «застольные товарищи», были обычно отделяемы занавесом от того пространства, где царь изволил кушать один. Подданным своим царь являлся только при самых торжественных случаях.

Развалины дворцового зала со 100 колоннами в Персеполе

Чиновники; войско; положение персов

Воля царя была ничем не ограничена; богатые награды и ужасные кары исходили из его рук, и т. к. эти жестокие кары нередко обрушивались на того или другого из знатных людей, всем известных в народе, то они всегда производили глубокое, потрясающее впечатление. Расстояние между царем и подданным было неизмеримо велико, однако же подданные не все были равны между собой.

Парадный выход персидского царя. Древнеперсидский барельеф.

Положение государя отчасти разделяла и та нация, которая это царство создала. Царь избирал себе жен только из знатных персидских домов, персидским же вельможам давал он своих дочерей в жены, а сыновей своих женил на их дочерях, и таким образом около царя образовался круг приближенных; сыновья знатных персов воспитывались при дворе и занимали служебные должности при особе государя; здесь они находили себе постоянное упражнение в своих национальных доблестях, здесь приучались с детства ездить на коне и охотиться, стрелять из лука и говорить правду, следовательно, укреплялись в высшем нравственном законе религии Зороастра. Таким образом, они были готовым рассадником для высших служебных должностей и готовились к ним, проводя самое впечатлительное время жизни там, где собирался весь цвет и блеск персидского народа.

Артаксеркс II на троне, в окружении вельмож и магов.

В нижней части стелы представлены воины из отряда «бессмертных». Во главе каждою отряда изображены командиры, одетые в мидийские одежды. Верхний отряд состоит из щитоносцев, по всей видимости, наиболее привилегированного подразделения.

Эламские гвардейцы царя Артаксеркса II. Изразцовый рельеф из дворца в Сузах. Первая половина IV в. до н. э.

Из этого круга избирались наместники 20 больших провинций, на которые подразделялось Персидское царство — те сатрапы (или «отцы народа»), в обязанности которых входило гражданское управление, заботы о правосудии от имени царя, собирание и своевременный взнос податей к королевскому двору. Но они не касались командования войсками. Для этой цели царем назначались особые военачальники, которые получали приказания непосредственно от самого царя, кроме тех случаев, когда чрезвычайные обстоятельства или особое доверие царя развязывали руки военачальникам. Вполне разумно и энергично, немногими и простыми средствами царскому слову была придана чрезвычайная сила.

Персидские вельможи на аудиенции у царя. Конец VI-начало V вв. до н. э.

Двое из них одеты в традиционный персидский костюм (рубаха и штаны), подпоясаны короткими мечами — акинаками. Двое в мидийском платье, введенном в придворный ритуал, по легенде, Киром Великим. С рельефа Персеполя.

По всему царству пролегала большая дорога; она соединяла все важнейшие города между собой, в некоторых пунктах была защищена укрепленными замками и шла непрерывно от ионийского берега до Инда, от Мемфиса до «крайнего города Кира» на берегу Яксарта. На этой дороге, по всем станциям, стояли оседланные кони, и царские гонцы всегда были готовы мчаться по первому царскому приказу из конца в конец царства. Царский указ, данный гонцу в Сузах, везли день и ночь, с величайшей быстротой, передавая со станции на станцию, — к сатрапам в провинцию, к военачальникам, к комендантам крепостей, смотря по тому, к кому был направлен указ. Геродот говорит; «Что бы могло скорее этих гонцов прибыть на место?» Прежде чем враг или мятежник успевал собрать свои силы, отпор ему уже был готов, и отборный отряд 10 тысяч так называемых «бессмертных», да к нему таких же 2 тысячи отборных всадников, да столько же пеших копейщиков, всегда содержавшихся в полной боевой готовности, могли тотчас двинуться в виде подтверждения к быстро долетевшему указу. Этим путем всему населению государства были дарованы великие блага: порядок и безопасность. И эта вездесущая сила, по крайней мере, в те отдаленные времена, придавала персидскому владычеству, по восточным понятиям, некоторого рода популярность. Благоразумно правительством поощрялась промышленная деятельность.

Лидийцы в середине VII в. до н. э. изобрели чеканку монеты: имя царя, либо государственный герб, отчеканенные на монете, обеспечивали полный вес куска металла, и Дарий ввел монету в употребление в своем громадном царстве. Золотая монета, так называемый дарик, весом 8,4 г золота, была в обращении от Нила до Окса, от Инда до Эгейского моря и облегчала торговые отношения между этими так богато одаренными от природы странами, утучненными исконной культурой.

Золотая персидская монета — дарик.

Изображает персидского царя в виде лучника.

Серебряный дарик. Персидский царь на колеснице и боевой корабль.

Весьма важно было и то, что религия господствующего народа была для исповедовавших ее действительно нравственной силой: не следует забывать, что своей высшей обязанностью персы (в лучшее время) почитали искренность… Немаловажно было и то, что религия обязывала персов заботиться о тщательной обработке земли. Обширные и великолепные сады и парки всюду окружали резиденции сатрапов, и даже полтора века спустя после Дария принц из рода Ахеменидов с гордостью показывал своим гостям на те деревья, которые были посажены им собственноручно.

Подчиненные народы

Кроме этого внешнего порядка и безопасности персидское правительство ничего не могло доставить своим подданным, но зато оно и не стесняло их: частная деятельность могла развиваться совершенно свободно, власть не была придирчива. Налоги, собираемые для содержания двора в Сузах (преимущественно натурой), были не чрезмерно велики, а если сатрапы и их окружающие наживались поборами с народа, то эти поборы, во всяком случае, не были особенно обременительными.

Ежегодная церемония поднесения дани персидскому царю. Барельеф с парадной лестницы дворца в Персеполе.

Маги и жители Согда приносят дары своих земель.

Доказательством этого служит, между прочим, и тот факт, что огромные богатства могли наживаться в Персидском царстве и подданными не-персами. В этом смысле особенно поучителен пример лидийца Пахиоса, который предложил наследнику Дария в дар все свои денежные капиталы, состоявшие из 2 тысяч серебряных талантов и 3,5 миллионов золотых дариков, и все же мог жить безбедно, потому что у него оставалась в руках значительная собственность в виде множества рабов и обширных земельных владений. Нельзя упустить из вида и то, что при господствующей системе правления высшие сановники подвергались зоркому наблюдению и что государственные поборы, как это можно видеть на уцелевших изображениях, передавались выборными от тех или других стран самому царю, из чего следует заключить, что им не был воспрещен доступ к монарху. Возможно, что это царство, созданное по восточному образцу, еще долго бы просуществовало и процветало, держась в своих определенных границах.

Персидский царь на троне, который поддерживают народы, входящие в его империю. Стела из Персеполя V в. до н. э.

Верхний ряд: перс, маг, сириец, каппадокиец.

Средний ряд: согдиец, индус, бактриец, вавилонянин, армянин.

Нижний ряд: араб, иудей, финикиец, египтянин, эфиоп.

Но лишь весьма немногие из восточных самодержцев были способны собственной волей удержаться от распространения своих владений путем завоеваний. Даже и Дарий не хотел удовольствоваться царством, которое унаследовал от своего предшественника. На одной из надписей ему прямо влагаются в уста слова: «копье персидского воина должно под моей властью проникнуть далее пределов царства», и он, как известно, уже поручил доверенным лицам ближайшее исследование прибрежья и островов, заселенных ионийцами. Его мысль, очевидно, уже стремилась туда, где — по другую сторону Эгейского моря — начинался иной, новый мир, в котором все было чуждо персам, все совсем иначе устроено… Этот мир из-за моря уже начинал вторгаться в жизнь отдаленного Востока.

Оттиск с персидской печати.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эллины. — Происхождение и история нации до столкновения с персами

Восток и Запад

Переходя от обзора различных сторон быта громадного Персидского царства к истории Запада, невольно поражаешься той полнейшей противоположности Востоку, которая встречается во всех проявлениях исторической жизни. На Востоке государство, организация и порядок идут, если можно так выразиться, сверху, вследствие чего создается некоторый механически правильный общественный строй, обычно приводящий к непомерному развитию власти того, кто в этом строе составляет главную основу и опору, т. е. царя. Права народа оказываются там совершенно ничтожными перед волей монарха, и самого понятия о законе, о государственном праве в западном значении этого слова там не существует.

На Западе другое: здесь сила, создающая государство, идет снизу, от единицы; единичное благо есть постоянная и главная цель, созидающая и связующая общество. Здесь только и могло сложиться понятие о личной свободе, которое и как понятие, и как слово, напрасно искать в древних языках и надписях Востока, или даже в самом Ветхом Завете. Эллинам впервые удалось сознательно провести это понятие в общественную жизнь и тем придать новую силу нравственной деятельности человека: в этом заключается их всемирно-историческая заслуга, в этом и вся сущность их истории.

Происхождение эллинов

Переселения из Азии.

Основным и первоначальным событием в истории той части света, которую называют древним семитским названием Европы (полуночной страны), было нескончаемо долго длившееся переселение в нее народов из Азии. Предшествовавшее этому переселению покрыто полнейшим мраком: если и было где до этого переселения туземное население, то оно было очень редким, стояло на самой низкой ступени развития, а потому и было вытеснено переселенцами, порабощено, истреблено. Этот процесс переселения и прочного поселения на новых сельбищах стал принимать форму исторического и разумного проявления народной жизни, ранее всего — на Балканском полуострове, и притом в южной его части, к которой со стороны азиатского берега как бы проведен мост, в виде почти непрерывного ряда островов. Действительно. Спорадские и Кикладские острова лежат так близко друг к другу, что как бы заманивают переселенца, привлекают, удерживают, указывают ему дальнейший путь. Римляне назвали жителей южной части Балканского полуострова и принадлежащих к ней островов греками (graeci); сами же они называли себя впоследствии одним общим именем — эллины.[11] Но они приняли это общее название уже в довольно позднюю эпоху своей исторической жизни, когда сложились в своем новом отечестве в целый народ.

Рисунок на архаическом греческом чернофигурном сосуде VIII в. до н. э. В стиле росписи чувствуются восточные черты.

Эти жители, переселившиеся на Балканский полуостров, принадлежали к арийскому племени, как это положительно доказывается сравнительным языкознанием. Та же наука в общих чертах объясняет объем культуры, вынесенной ими из их восточной прародины. В круг их верований входили бог света — Зевс, или Дий, бог всеобъемлющего небесного свода — Уран, богиня земли Гея, посол богов — Гермес и еще несколько наивно-религиозных олицетворений, воплощавших силы природы. В области быта им была известна необходимейшая домашняя утварь и земледельческие орудия, обычнейшие домашние животные умеренного пояса — бык, конь, овца, собака, гусь; им было свойственно понятие об оседлости, прочном жилище, о доме, в противоположность с переносным шатром кочевника; наконец, они обладали уже весьма развитым языком, свидетельствовавшим о довольно высокой степени развития. Вот с чем вышли эти переселенцы из старых мест поселения и что они принесли с собой в Европу.

Их переселение было совершенно произвольное, никем не руководимое, не имевшее никакой определенной цели и плана. Оно совершалось, без сомнения, подобно европейским выселениям в Америку, происходящим в настоящее время, т. е. переселялись семьями, толпами, из которых большей частью уже спустя много времени в новом отечестве складывались отдельные роды и племена. В этом переселении, как и в современном переселении в Америку, принимали участие не богатые и знатные, и не самый низший слой населения, менее всего подвижный; переселялась наиболее энергичная часть бедняков, которая при выселении рассчитывает на улучшение своей участи.

Природа страны

Территорию, избранную для поселения, они нашли не совсем пустой и безлюдной; они встретили там первобытное население, которое впоследствии называли пеласгами. Между древними названиями различных урочищ этой территории встречаются многие, носящие на себе отпечаток семитского происхождения,[12] и можно предположить, что некоторые части территории были заселены семитскими племенами. Те переселенцы, которым пришлось вступить на Балканский полуостров с севера, наткнулись там на другого рода население, и дело не везде обошлось без борьбы. Но об этом ничего не известно, и можно только предположить, что первоначальное пеласгическое население территории было немногочисленно. Новые переселенцы искали, видимо, не пастбищ и не торжищ, а таких мест, где они могли бы прочно осесть, и вот местность на юг от Олимпа, хотя и не особенно богатая большими и плодоносными равнинами, показалась им особенно привлекательной. С северо-запада на юго-восток здесь тянется по всему полуострову горный хребет Пинд с вершинами до 2,5 тысяч метров, с проходами в 1600–1800 метров; он и составляет водораздел между Эгейским и Адриатическим морями. С его высот, обратясь лицом к югу, с левой стороны к востоку видна плодоносная равнина с прекрасной рекой — страна, впоследствии получившая название Фессалии; на запад — страна, изрезанная горными цепями, параллельными Пинду, — это Эпир с его лесистыми высотами. Далее, под 49° с. ш. простирается страна, позднее получившая название Эллады — собственно Средняя Греция. Эта страна, хотя и есть в ней горные и довольно дикие местности, а в середине ее поднимается двухвершинный Парнас, возвышающийся на 2460 метров, все же была очень привлекательна на вид; чистое небо, редко выпадающие дожди, много разнообразия в общем виде местности, немного подальше — обширная равнина с озером посредине, изобилующим рыбой — это позднейшая Беотия; горы всюду были обильнее покрыты лесом в то время, нежели позднее; рек немного и нее мелководны; на запад везде до моря — рукой подать; южная часть представляет собой гористый полуостров, почти вполне отделенный водой от остальной Греции — это Пелопоннес. Вся эта страна, гористая, с резкими переходами климата, имеет в себе нечто такое, что будит энергию и закаляет силу, а главное, самим устройством своей поверхности она благоприятствует образованию отдельных небольших общин, вполне замкнутых, и тем способствует развитию в них горячей любви к родному углу. В одном отношении страна имеет действительно несравненные преимущества: весь восточный берег полуострова чрезвычайно извилист, в нем не менее пяти больших бухт и притом со множеством разветвлений — следовательно, он везде доступен, а изобилие дорого ценившегося в то время пурпурного моллюска в некоторых заливах и проливах (например, Эвбейском и Сароническом), а в других местностях изобилие корабельного леса и минеральных богатств уже очень рано стали привлекать сюда иноземцев. Но иноземцы никогда не могли далеко проникнуть в глубь страны, т. к. ее, по самому характеру местности, всюду легко было защитить от внешнего вторжения.

Изображение военного флота на лезвии бронзового меча.

Первые греческие цивилизации славились воинственностью и знанием морского дела, за что в Египте эти племена получили общее название «народы моря». III в. до н. э.

Финикийское влияние

Впрочем, в то далекое время первых поселений арийского племени на Балканском полуострове только один народ мог бы помешать естественному росту и развитию арийцев, а именно — финикийцы; но они и не помышляли о колонизации в больших размерах. Их влияние однако было весьма значительно и, вообще говоря, даже благодетельно; по преданию, основателем одного из греческих городов, города Фив, был финикиец Кадм, и это имя действительно носит на себе семитский отпечаток и обозначает «человек с Востока». Поэтому можно предположить, что было такое время, когда финикийский элемент был среди населения преобладающим. Он доставил арийскому населению драгоценный подарок — письмена, которые у этого подвижного и оборотистого народа, постепенно развиваясь из египетской основы, обратились в настоящее звуковое письмо с отдельным знаком для каждого отдельного звука — в алфавит. Конечно, в этом виде письмена послужили могучим орудием для дальнейших успехов развития арийского племени. И религиозные представления, и обряды финикийцев также оказали некоторое влияние, которое нетрудно признать в отдельных божествах позднейшего времени, например, в Афродите, в Геракле; в них нельзя не видеть Астарту и Баала-Мелькарта финикийских верований. Но и в этой области финикийское влияние проникало неглубоко. Оно только возбуждало, но не овладевало вполне, и всего яснее выказывалось это в языке, который впоследствии сохранил и усвоил лишь весьма незначительное число слов семитского характера, и то преимущественно в виде торговых терминов. Египетское влияние, о котором также сохранились предания, конечно, было еще слабее финикийского.

Образование эллинской нации

Эти соприкосновения с чуждым элементом были важны именно тем, что выяснили пришлому арийскому населению его своеобразный характер, особенности его быта, довели их до сознания этих особенностей и тем самым способствовали их дальнейшему самостоятельному развитию. О деятельной духовной жизни арийского народа, на почве его новой родины, свидетельствует уже то бесконечное множество мифов о богах и героях, в которых выказывается творческая фантазия, сдерживаемая разумом, а не расплывчатая и необузданная на восточный образец. Эти мифы представляют собой отдаленный отголосок тех великих переворотов, которые придали стране ее окончательный вид и известны под названием «странствования дорийцев».

Дорийское странствование и его влияние

Эту эпоху переселений приурочивают обыкновенно к 1104 г. до н. э., конечно, совершенно произвольно, потому что у подобного рода событий никогда нельзя определенно указать ни их начало, ни конец. Внешний ход этих переселений народов на небольшом пространстве представляется в следующем виде: племя фессалийцев, осевшее в Эпире между Адриатическим морем и древним святилищем Додонского оракула, перешло через Пинд и овладело на востоке от этого хребта плодородной страной, простирающейся до моря; этой стране племя и дало свое имя. Одно из племен, потесненных этими фессалийцами, потянулось на юг и одолело минийцев в Орхомене и кадмейцев в Фивах. В связи с этими передвижениями или даже ранее их третий народец, дорийцы, поселившиеся было на южном склоне Олимпа, тоже двинулся в южном направлении, завоевал небольшую гористую область между Пиндом и Этой — Дориду, но не удовольствовался ею, потому что она показалась тесна этому многочисленному и воинственному народцу, а потому он и заселил еще южнее гористый полуостров Пелопоннес (т. е. остров Пелопса). По преданию, этот захват оправдывался какими-то правами дорийских князей на Арголиду, область на Пелопоннесе, правами, перешедшими к ним от их родоначальника, Геракла. Под начальством трех вождей, подкрепившись по пути этолийскими толпами, они вторглись в Пелопоннес. Этолийцы осели на северо-востоке полуострова на равнинах и холмах Элиды; три отдельные толпы дорийцев в течение известного периода времени овладевают всем остальным пространством полуострова, кроме лежащей в центре его гористой страны Аркадии и таким образом основывают три дорийские общины — Арголиду, Лаконию, Мессению, с некоторой примесью покоренного дорийцами ахейского племени, первоначально жившего здесь. И победители, и побежденные — два различных племени, не два разных народа — образовали тут некоторое подобие маленького государства. Часть ахейцев в Лаконии, которым не по сердцу пришлось их порабощение, устремились на ионийские поселения северо-восточного побережья Пелопоннеса при Коринфском заливе. Вытесненные отсюда ионийцы выселились на восточную окраину Средней Греции, в Аттику. Вскоре после того дорийцы попытались было двинуться на север и проникнуть в Аттику, но эта попытка не удалась, и они должны были удовольствоваться Пелопоннесом. Но Аттика, не особенно плодородная, не могла выносить слишком большого переполнения населением. Это повело к новым выселениям за Эгейское море, в Малую Азию. Переселенцы заняли там среднюю полосу берега и основали известное количество городов — Милет, Миунт, Приену, Эфес, Колофон, Лебедос, Эритры, Теос, Клазомены, и единоплеменники стали собираться для ежегодных празднеств на одном из Кикладских островов, Делосе, на который сказания эллинов указывают как на место рождения солнечного бога Аполлона. Берега на юг от занятых ионийцами, а равно и южные острова Родос и Крит были заселены переселенцами дорийского племени; местности же к северу — ахейцами и другими. Само название Эолида эта местность получила именно от пестроты и разнообразия своего населения, для которого также известного рода сборным пунктом был остров Лесбос.

Гомер

В этот период упорной борьбы племен, положившей основание последующему устройству отдельных государств Греции, дух эллинов нашел выражение в героических песнях — этом первом цветке греческой поэзии, и эта поэзия уже очень рано, в X–IX вв. до н. э., достигла высшей степени своего развития в Гомере, которому удалось создать из отдельных песен два больших эпических произведения. В одном из них он воспел гнев Ахиллеса и его последствия, в другом — возвращение Одиссея домой из дальних странствий, и в обоих этих произведениях гениально воплотил и выразил всю юношескую свежесть отдаленного героического периода греческой жизни.

Гомер. Позднеантичный бюст.

Оригинал хранится в Капитолийском музее.

О его личной жизни ничего неизвестно; только его имя сохранено достоверно. Несколько значительных городов греческого мира оспаривали друг у друга честь называться родиной Гомера. Многих способно сбить с толку часто употребляемое по отношению к Гомеру выражение «народный поэт», а между тем его поэтические произведения создавались уже, видимо, для избранной, благородной публики, для господ, если можно так выразиться. Он превосходно знаком со всеми сторонами быта этого высшего сословия, описывает ли он охоту или единоборство, шлем или иную часть вооружения, во всем виден тонкий знаток дела. С удивительным умением и знанием, основанным на зоркой наблюдательности, он рисует отдельные характеры из этого высшего круга.

Тронный зал дворца в Пилосе, столице легендарного гомеровского царя Нестора.

Современная реконструкция

Но это высшее сословие, описываемое Гомером, вовсе не было замкнутой кастой; во главе этого сословия стоял царь, правивший небольшой областью, в которой он был главным землевладельцем. Ниже этого сословия шел слой свободных земледельцев или ремесленников, которые на время обращались в воинов, и у всех у них было свое общее дело, общие интересы.[13]

Микены, легендарная столица царя Агамемнона, реконструкция первоначального вида и план крепости:

А. Львиные ворота; В. амбар; С. стена, поддерживающая террасу; D. площадка, ведущая к дворцу; Е. круг захоронений, найденных Шлиманом; F. дворец: 1 — вход; 2 — помещение для стражи; 3 — вход в пропилеи; 4 — западный портал; 5 — северный коридор: 6 — южный коридор; 7 — западный проход; 8 — большой двор; 9 — лестничная клетка; 10 — тронный зал; 11 — приемный зал: 12–14 — портик, большой приемный зал, мегарон: G. фундамент греческого святилища; Н. черный вход.

Львиные ворота в Микенах.

Внутренний двор дворца в Микенах. Современная реконструкция.

Важной чертой быта за это время является отсутствие тесно сплоченного сословия, нет и обособленного сословия жрецов; различные слои народа еще близко соприкасались между собой и понимали друг друга, вот почему и эти поэтические произведения, если даже они и были первоначально предназначены для высшего сословия, вскоре сделались достоянием всего народа как истинный плод его самосознания. Гомер усвоил от своего народа способность обуздывать и художественно умерять свою фантазию, точно так же, как унаследовал от него сказания о его богах и героях; но, с другой стороны, ему удалось облечь эти сказания в такую яркую художественную форму, что он навсегда оставил на них печать своего личного гения.

Можно сказать, что со времен Гомера греческий народ стал яснее и отчетливее представлять себе своих богов в виде отдельных, обособленных личностей, в виде определенных существ. Палаты богов на неприступной вершине Олимпа, высший из богов Зевс, ближайшие к нему великие божества — супруга его Гера, гордая, страстная, сварливая; темнокудрый бог морей Посейдон, носящий на себе землю и потрясающий ее; бог преисподней Аид; Гермес — посол богов; Арес; Афродита; Деметра; Аполлон; Артемида; Афина; бог огня Гефест; пестрая толпа богов и духов морских глубин и гор, источников, рек и деревьев, — весь этот мир благодаря Гомеру воплотился в живые, индивидуальные формы, которые легко усваивались народным представлением и легко облекались выходившими из народа поэтами и художниками в осязательные формы. И все высказанное применяется не только к религиозным представлениям, к воззрениям на мир богов… И людей точно так же определенно характеризует поэзия Гомера, и, противополагая характеры, рисует поэтические образы — благородного юноши, царственного мужа, многоопытного старца, — притом так, что эти человеческие образы: Ахиллес, Агамемнон, Нестор, Диомед, Одиссей навсегда остались достоянием эллинов, как и их божества.

Воины микенского времени. Реконструкция М. В. Горелика.

Примерно так должны были выглядеть герои гомеровского эпоса. Слева направо: воин в доспехах колесничего (по находке из Микен); пехотинец (по рисунку на вазе); кавалерист (по росписи из Пилосского дворца)

Куполообразная гробница в Микенах, раскопанная Шлиманом и названная им «усыпальницей Атридов»

Такого литературного достояния всего народа, каким «Илиада» и «Одиссея» стали в короткое время для греков, до Гомера, насколько известно, еще нигде и никогда не бывало. Не следует забывать, что эти произведения, преимущественно передаваемые устно, были произносимы, а не читаемы, вот почему в них, кажется, и до сих пор еще слышится и чувствуется свежесть живой речи.

Положение низших классов общества. Гесиод

Не следует забывать, что поэзия — не действительность и что действительность той отдаленной эпохи для большинства тех, кто не был ни царем, ни вельможей, была очень суровой. Сила тогда заменяла право: маленьким людям жилось плохо даже там, где цари относились к своим подданным с отеческой мягкостью, а знатные стояли за своих людей. Простой человек подвергал опасности свою жизнь на войне, которая велась из-за такого дела, которое непосредственно и лично его не касалось. Если его похищал всюду подстерегавший морской разбойник, он умирал рабом на чужбине и ему не было возврата на родину. Эту действительность, по отношению к жизни простых людей, описал другой поэт, Гесиод — прямая противоположность Гомеру. Этот поэт жил в беотийской деревне у подножия Геликона, и его «Труды и дни» поучали земледельца, как ему следовало поступать при севе и жатве, как надо было прикрывать уши от холодного ветра и зловредных утренних туманов.

Ваза с воинами. Микены XIV–XVI1I вв. до н. э.

Праздник сбора урожая. Изображение с чернофигурного сосуда VII в. до н. э.

Он горячо восстает против всех знатных людей, жалуется на них, утверждая, что в тот железный век на них нельзя было найти никакой управы, и очень метко сравнивает их, по отношению к низшему слою населения, с коршуном, который в своих когтях уносит соловья.

Но как бы ни были основательны эти жалобы, все же большой шаг вперед был сделан уже в том, что в результате всех этих передвижений и войн всюду образовались определенные государства с небольшой территорией, городскими центрами, государства с определенными, хотя и суровыми для низшего слоя правовыми порядками.

Греция в VII–VI вв. до н. э.

Из них в европейской части эллинского мира, которому была дана возможность в течение довольно долгого времени развиваться свободно, без всякого внешнего, иноземного влияния, возвысились до наибольшего значения два государства: Спарта на Пелопоннесе и Афины в Средней Греции.

Изображение пахоты и сева на чернофигурной вазе из Вульчи. VII в. до н. э.

Дорийцы и ионийцы; Спарта и Афины

Спарта

Мужественным дорийцам подчинились ахейцы и в Лаконии, самой крайней юго-восточной части Пелопоннеса. Но подчинились они не скоро и не вполне. Напору дорийской военной силы, которая двигалась вниз по долине Эврота, ахейский город Амиклы (в низовьях Эврота) оказал упорное сопротивление. Из воинского лагеря, расположенного на правом берегу той же реки, возник город Спарта, который и в последующем развитии образовавшегося около него государства сохранил характер воинского лагеря.

Бой фаланг. Изображение на чернофигурной пелопоннесской вазе IV в. до н. э.

Воины имеют классическое вооружение гоплитов: большие круглые щиты, шлемы, колоколообразные кирасы, поножи, два копья, одно из которых воин держит в левой руке, другое заносит над головой для броска.

За фалангой идет флейтист для поддержания такта ходьбы в ногу. Щиты воинов расписаны личными эмблемами.

Щит характерной для VIII до н. э. формы. Кираса колоколообразная из раскопок в Аргосе, датирована VI в. до н. э., набрюшник из находок в КоринфеVI в. до н. э., поножи и налядвенники реконструированы по статуэтке из Беотии. Правую руку защищают наручи. Шлем иллирийского типа VII в. до н. э. Щит обычной гоплитской формы, деревянный, окованный медными листами. Вооружение составляют тяжелое гоплитское копье с втоком и метательное копье с петлею

Один из граждан Спарты Ликург, происходивший из царского рода, сделался законодателем своей родины и впоследствии был почитаем в особом, посвященном его памяти святилище, где ему воздавались почести как герою. Много рассказывали впоследствии о его путешествиях, об изречениях оракула, который указывал на него народу как на избранника, и, наконец, о его смерти на чужбине. Задача законодателя заключалась в том, чтобы собрать и сосредоточить силу спартиатов — дорийской военной аристократии, противопоставляя ее многочисленному слою подданных, принадлежавших к другому племени и притом в довольно обширной стране. Эти подданные — ахейцы — распадались на два класса: периэков и илотов. Последние были, судя по названию, военнопленные, принадлежавшие к населению тех ахейских городов и городков, которые сопротивлялись завоеванию до последней крайности и с которыми поэтому поступили по всей строгости военных законов. Они стали собственностью государства и его властью были предоставлены в рабство тем или другим аристократам. В качестве рабов они, сами безземельные, обрабатывали землю для своих господ и получали половину жатвы на свое содержание. Некоторые из них, предоставленные в личное распоряжение своих господ, сопровождали их на войну, носили их оружие и съестные припасы и таким образом приобретали некоторое военное значение. Их различить было нетрудно по особой одежде и кожаным колпакам и по всем внешним признакам людей, ввергнутых в рабство. Единственная защита закона, на которую они имели право, заключалась в том, что господин, пользовавшийся ими как рабочей силой, нес на себе некоторую ответственность за них перед государством, которое в данном случае являлось собственником, поэтому он не мог ни убивать их, ни уродовать, не мог ни отпустить на свободу, ни продать. Положение периэков было лучше. Они происходили от той, значительно большей, части ахейского населения, которое вовремя успело вступить в переговоры с победителем и добровольно признало над собой его господство. Они были большей частью мелкими землевладельцами и ремесленниками и пользовались личной свободой. В своей трудовой деятельности они не были стеснены ничем, платили подати, несли на себе воинскую повинность; в различных унизительных формах они должны были проявлять свое преклонение перед знатным сословием и не имели никаких политических прав. Вопросы войны и мира решались помимо их воли представителями высшего класса Спарты, и периэки узнавали об этом только из уст своих гармостов, или старшин, также принадлежавших к высшему сословию.

Законодательство Ликурга

Что касается спартиатов, т. е. дорийской аристократической общины, то она постоянно сохраняла свою строго военную организацию, как и во времена завоеваний. Они жили в разбросанных по берегам Эврота домах своего неогражденного стенами города Спарты, как войско в лагере. Впрочем, и положение города было такое, что исключало всякую возможность открытого нападения: на западе отвесная стена Тайгета, на востоке и юге — побережье без единой гавани, и на нем всюду, в тех местах, где берег приступен, расположены гарнизоны; к северу гористая местность с тесными проходами, которые нетрудно было заградить. Притом все их войско могло быть собрано в несколько часов. Во главе войска стояли по какому-то древнему обыкновению, происхождение которого неизвестно, два царя из двух различных родов. Двоевластие, может быть, еще с ахейских времен, следовательно, уже с самого основания — власть весьма слабая, только в военное время, как военачальники, оба эти царя приобретали некоторое значение. Хотя и в мирное время им были воздаваемы внешние почести и они обладали всякими преимуществами, руки у них были связаны советом старейшин, так называемой герусией — совещательным собранием из 28 старцев (геронтов), которые избирались народом из стариков не моложе 60 лет. В этом высшем правительственном совете царю принадлежал только один голос, как и всякому другому геронту. Ежемесячно, в полнолуние, все благородные спартиаты созывались на общее народное собрание, на котором, однако, никакие свободные прения не допускались. Говорить могли только одни должностные лица; восклицание или молчание, более или менее громкий крик — вот чем выражалась воля народа. В случае необходимости получения более ясного решения отрицающих и подтверждающих заставляли расходиться в противоположные стороны. Тщательно охранялись народные обычаи и поддерживались все обыкновения лагерной жизни. Тяжко налагало государство свою руку на домашнюю жизнь спартиатов и на воспитание юношества. Кто не вступал в брак, тот подвергался атимии, т. е. лишению почетных прав; совершению неравных браков старались воспрепятствовать, иногда за них даже наказывали; слабых детей изгоняли к илотам или даже просто убивали. С 7-летнего возраста мальчики уже воспитывались за счет государства. Платье, стрижка волос, содержание — все это было строго определено, сообразно с древнедорийскими обычаями. Юноши, разделенные на агелы (или илы), отдавались на обучение особым учителям гимнастики и доводились до такого совершенства в воинских упражнениях, что в то время никто не мог с ними в этом равняться. Они приучались к перенесению всех возможных трудностей — голода, жажды, к затруднительным переходам, к беспрекословному, быстрому, молчаливому повиновению, и в то же время вместе с этим воспитанием воспринимали непомерно высокое чувство собственного достоинства, которое основывалось столько же на национальной гордости, сколько на сословной спеси и на сознании своего воинского совершенства. Это общественное воспитание продолжалось до 30-летнего возраста. Следовательно, можно предполагать, что молодой человек уже неоднократно мог выказать свое мужество на войне, прежде чем его принимали в одну из сисситий, т. е. шатерных товариществ или застольных товариществ, представлявших собой одно из замечательных учреждений этого воинственного государства. В каждой подобной сисситий было 15 участников. Прием нового члена производился посредством известного рода баллотировки; такие товарищества обязаны были обедать вместе и во всем, даже в кушаньях,[14] строго держаться старых обычаев.

Архаический рельеф, найденный близ Спарты. VII в. до н. э.

Воспитание юношества даже старались простейшим образом дополнить, заставляя юношей присутствовать за этим обедом в качестве зрителей или слушателей, дабы они могли слышать застольные беседы мужей, постоянно вращавшиеся около двух неисчерпаемых тем: войны и охоты. При таких условиях, конечно, для домашней жизни оставалось немного времени, и государство заботилось также о воспитании молодых девушек. Оно производилось не публично, но в основу его полагалась та же строго определенная точка зрения — взращивание воинственного, физически крепкого потомства, и это было обставлено рациональными правилами и подвергалось строгому наблюдению. А между тем женщины, как и во всякой аристократической среде, пользовались большим почетом и влиянием. В остальной Греции обращали внимание на то, что их здесь называли «госпожами» (деспойнэ).

Положение Спарты в Пелопоннесе

Это общественное устройство Спарты, заключавшееся главным образом в обновлении и окончательном закреплении древнедорийских обычаев, относится к 840 г. до н. э. Оно дало Спарте превосходство над всеми, и слава ее могущества распространилась даже в самых отдаленных странах. Подобное военное государство, конечно, не могло оставаться бездеятельным; оно начало с того, что покорило прекраснейшую из греческих земель, страну, лежавшую по ту сторону Тайгета — Мессению. После геройской борьбы часть мессенцев выселилась из своей страны, остальная была обращена в илотов. Последовавшее затем нападение на Аркадию, лежавшую в центре Пелопоннеса, оказалось не вполне удачным. Однако же важнейший из городов Аркадии, Тегея, вступил со Спартой в договор, по которому обязался во время войны предоставлять Спарте известный отряд воинов по команде спартанского военачальника. Еще более ожесточенными и еще менее удачными были войны Спарты с Аргосом, также заселенным дорийцами. Эти войны длились долго, возобновлялись много раз, и все же ни к чему не привели… Аргос остался независимым от Спарты. Точно так же власть спартанцев не распространилась на полуионийские и ахейские города на северном побережье Пелопоннеса: на Коринф, Сикион, Эпидавр, Мегару и др. Тем не менее, однако же, около 600 г. до н. э. исторические обстоятельства сложились так, что в Пелопоннесе ничто не могло произойти без воли и участия Спарты, а т. к. государства Средней Греции тогда еще не достигли самостоятельного значения, то Спарта, бесспорно, должна была представляться иноземцам могущественнейшей из держав на материке Греции.

Бронзовая пластина и изображение головы Медузы Горгоны. Диаметр 32 см. Находка из Лаконики, датирована VII в.

Дальнейшее развитие внутреннего строя. Эфоры

Кроме военной славы, которой заслуженно пользовалась Спарта, были еще три обстоятельства, которым она была обязана своим высоким положением. Первое — то, что Спарта именно в то время, когда во всей остальной Греции кипела борьба политических партий (явление, неизвестное на Востоке!), сумела во внутреннем быте примирить все противоречия и оставалась совершенно спокойна. Попытки некоторых более энергичных царей к расширению царской власти привели к полнейшему торжеству аристократии, но при этом и царская власть не была устранена, а только добавилось новое и в высшей степени своеобразное учреждение — нечто вроде контроля: пять эфоров (надзирателей), которые вскоре присвоили себе право наблюдения не только за царской властью, но и вообще за аристократией.

Рельеф, изображающий сцены из Троянской войны, на бронзовом архаическом сосуде VII в. до н. э.

Предполагают, что первоначально эфоры были представителями пяти поселений, из которых вырос город Спарта, или пяти частей (кварталов), на которые он был разделен впоследствии. Достоверно известно, что эфоры выбирались ежегодно и их выборы не стеснялись никакими отягчающими ограничениями, как, например, выборы геронтов; что они в силу принципа, в прежнее время совершенно чуждого этому государству, превратились с течением времени в деятельнейший правительственный орган, и сами цари приносили перед этими представителями народа клятву в соблюдении законов страны, и, в свою очередь, эфоры присягали царям в верности от лица своей общины. Постепенно эфоры от наблюдения за деятельностью царей перешли к наблюдению за деятельностью всех чиновников вообще, и в их руках оказалась уже неограниченная дисциплинарная власть, которой почти добровольно подчинилась спартанская знать, воспитанная в строгих правилах военного повиновения. При часто повторявшихся выборах эфоров постоянно имелось в виду, чтобы в эфоры не попадали лица, принадлежащие к одной и той же фамилии или партии, и вообще старались сделать эту важную должность доступной возможно большему числу спартанцев. Но это новое учреждение ничего не изменило в древнем, столетиями освященном строе государства, а только еще усилило его незыблемость.

Тирания

Вследствие такой именно незыблемости государственных учреждений Спарты появилось другое условие, усиливавшее ее значение и могущество в греческом мире: все государства Пелопоннеса и многие вне его границ в Спарте видели опору аристократизма, идеал тесно сплоченной большой партии. Этой партии, состоявшей из высшего сословия, исключительно владевшего земельной собственностью, всюду начинала угрожать оппозиция, составленная из самых разнообразных элементов и становившаяся все более и более опасной. Аристократия всюду упразднила царскую власть, которая, главным образом, являлась опорой и защитой для слабых, и в весьма многих местах заменила ее олигархией, т. е. господством одного рода или немногих фамилий. В приморских городах, где аристократы первоначально захватили в свои руки и торговлю, вскоре стал развиваться дух независимости, появились чисто демократические стремления, поддерживаемые недовольством низших слоев населения, и аристократия оказывалась бессильной в борьбе с этими элементами, если у народа появлялся вождь. Таких вождей оппозиция нередко находила среди честолюбцев высшего сословия, и эти запутанные условия общественной жизни приводили в некоторых местах к новой форме монархии — тирании, т. е. к захвату власти одним лицом. Власть этих тиранов, поддерживаемая главным образом массой народа, мало походила на прежнюю царскую власть гомеровских времен. Она опиралась на интересы настоящего, и притом не на одни только материальные, но и на духовные, и на идеальные. Писатели и художники всюду находили в тиранах щедрых покровителей, а масса народа — материальную поддержку и постоянную работу в воздвигаемых тиранами общественных зданиях и сооружениях. Эта противоположность между популярной властью тиранов и эгоистическими стремлениями аристократии всюду вызывала сильные потрясения. Спарта, спокойная у себя дома, хотя и поддерживавшая это спокойствие самыми суровыми мерами,[15] относилась к этим внепелопоннесским волнениям вполне своеобразно… Она всюду сочувствовала только аристократическому элементу в связи с крупным землевладением, и этим побуждала аристократию остальных греческих государств взирать на Спарту как на незыблемую опору аристократизма и всех консервативных начал.

Дельфийский оракул. Олимпийские игры

Третье важное условие, способствовавшее возвышению Спарты, составляли издавна установившиеся тесные связи со святилищем и оракулом Аполлона Дельфийского в Средней Греции и отношение к Олимпийским играм — древнему празднеству Зевса в Элиде, в северо-западной части Пелопоннеса.

Реконструкция археологического ансамбля Дельф

Эти игры издавна были приняты Спартой под особое покровительство, и собственная слава Спарты возрастала вместе с блеском и значением этих священных игр в честь Зевса, которые весьма скоро приобрели значение празднества, общего для всех эллинов, съезжавшихся на эти игры из всех стран, из-за моря и со всех концов эллинского мира, чтобы участвовать в состязаниях за награды, выдаваемые каждый четвертый год, или только присутствовать при этих торжественных играх.

Борцы. Олимпийские игры. Античная скульптурная группа.

Бег.

Слева: эстафета с факелом (изображение на кувшине, IV в. до н. э.).

Справа и внизу: бегуны на короткие и длинные дистанции (изображение на панафинейской амфоре, VI в. до н. э.).

Таким образом, спартанское могущество несомненно служило как бы тормозом среди тревожной жизни греческого мира, составленного из множества мелких государств с их беспокойным населением, с их разнородными противоположностями и особенностями быта. Оно до некоторой степени обеспечивало только внешний порядок, но духовного влияния, в высшем значении этого слова, Спарта оказывать на Грецию не могла, т. к. в ее жизни и деятельности все было рассчитано только на поддержание уже существующего. Для этой цели, ради охранения Спарты от иноземного влияния, там были приняты самые радикальные меры: иностранцев прямо высылали из спартанских городов и из пределов государства, спартиатам путешествия за пределы Спарты разрешались только с дозволения правительства. Мало того, спартиатам было запрещено держать у себя серебряные деньги и для удовлетворения своих нужд предписывалось довольствоваться деньгами из железа, добываемого в Тайгете, т. е. такой монетой, которая могла иметь ценность лишь в Спарте. Духовный прогресс в Греции был создан другим городом Средней Греции, Афинами, которые вполне самостоятельно развили и выработали свой государственный строй на совершенно иных, противоположных началах.

Афины и Аттика

Город Афины возвысился в Аттике, в стране, представляющей наиболее выдающуюся к востоку часть Средней Греции. Эта страна не обширна по размерам, всего около 2,2 тыс. кв. км, и не весьма плодородна; между горами, не слишком богатыми лесом, тянутся равнины, не изобилующие орошением; среди растительности — шелковичное дерево, миндальное и лавровое; страна богата также фиговыми и оливковыми деревьями. Но чудное небо и близость моря придают аттическому ландшафту краски и свежесть, а за мысом Суний, далеко выдающейся юго-восточной оконечностью Аттики, начинается целый мир островов, которые тянутся в виде непрерывного ряда портов и гаваней почти до самого берега Малой Азии, облегчая отношения и торговлю. Аттика не привлекала к себе поселенцев извне, и впоследствии жители Аттики любили хвалиться тем, что они «сыны земли своей», никогда не покидавшие своих пепелищ. По некоторым древним преданиям и сказаниям (например, по мифу о юношах и девицах, приносимых в жертву Минотавру, жившему на о. Крит), есть основание предполагать, что финикийские фактории некогда были и в Аттике, и на прилегающих к ней островах, но недолго.

Древнейшая история Афин

И в Афинах история общественной жизни начинается с царей, которые собрали под своей властью небольшое аттическое государство и основали свою резиденцию в низовьях ручья Кефис — наибольшего в скудной водными источниками стране. Древние сказания восхваляют царя Тесея, которому приписывают многие важные заслуги по отношению к культуре страны. Не менее прославляют и последнего из потомков Тесея, царя Кодра, который пожертвовал жизнью за отечество и пал в битве с дорийцами, пытавшимися вторгнуться в Аттику через Истмийский перешеек.

Царская власть; высшие классы и народ

Всюду преобладавший аристократический элемент и в Аттике оказался настолько сильным, что без всякого насилия устранил царскую власть. Около 682 г. до н. э. во главе аттического государства стояло 9 архонтов (правителей), избираемых высшим сословием из высшего же сословия на один год. Это сословие — евпатриды (сыновья благородного отца) являются исключительными и единственными распорядителями судеб страны. Когда архонты отбывали свой год службы государству, они поступали в состав особого высшего совета — ареопага, в котором евпатриды (аристократы и по рождению, и по имуществу) сосредоточили всю свою силу.

Тезей, убивающий Минотавра. Изображение на архаической греческой печати VIII в. до н. э.

За спиной героя стоит Ариадна, Минотавр — чудовище-человекобык, рожден женой царя Миноса, помещен в лабиринт, построенный Дедалом на острове Крит. Считается, что легенда отражает зависимость Афин от Крита.

Богиня Афина, покровительница города Афины.

Изображение на призовой панафинейской амфоре V в. до н. э.

Но в этом аристократическом элементе на аттической почве было одно весьма существенное различие по сравнению с спартанской аристократией: низшие слои народа были одноплеменны с евпатридами. Евпатриды были люди богатые, крупные землевладельцы — «люди равнины» (педиеи), как их тогда называли — между ними и низшим классом существовала разница в имущественном отношении, в образовании, одним словом — различие и противоположность чисто социальные. Рядом с евпатридами — еще два класса в аттическом обществе — мелкие землевладельцы (диакрии), которые при общей бедности страны были сильно обременены долгами и потому попадали во все более и более тяжкую зависимость от богачей, и, наконец, прибрежные жители (паралии), люди, всюду по берегам занимавшиеся торговлей и мореходством.

Панафинеи. Центральный эпизод ежегодного праздника Афин.

Торжественная процессия с жертвенными животными поднималась на Акрополь к статуе Афины. Девушки в новых одеждах, которые ткали несколько месяцев, возлагали на алтарь ветви священной оливы. После жертвоприношений праздник заканчивался музыкальными и атлетическими состязаниями, победители в которых награждались оливковыми ветками и роскошными амфорами с оливковым маслом. Изображение на призовой панафинейской амфоре VI в. до н. э.

Следовательно, здесь встречаются совсем иные общественные условия, иные потребности, нежели в Спарте; насущнейшей потребностью среди зарождающейся демократии здесь была потребность в писаном законе, который устранил бы произвол сильных и богатых. Попытка основать тиранию, столь обыкновенная в это время, вызванная отчасти личным честолюбием, отчасти желанием удовлетворить потребность массы, в Афинах не удалась. Килон, зять мегарского тирана Феагена, захватил было афинский Акрополь (628 г. до н. э.). Но аристократическая партия взяла верх в борьбе: приверженцы Килона должны были искать спасения у подножия алтарей, сдались на обманчивые обещания и были перебиты.

Килон и Драконт

Около 620 г. до н. э. наблюдается первая попытка установления правильного законодательства в лице Драконта. Кажется, он уже установил разделение граждан по имуществу, приписываемое Солону: действительным правом гражданства пользовался каждый, кто был в состоянии добыть себе полное вооружение, и эти граждане избирали архонтов и прочие должностные лица, для которых существовал определенный ценз, имущественная квалификация. Совет, состоявший из 401 избранного по жребию сочлена, был представителем всех граждан, за отсутствие в заседаниях совета назначался денежный штраф. Однако это общественное устройство ни к чему не привело, оно не улучшило положения низших классов, не дало правильного решения социальной задачи, которая была положена в основу аттического общественного устройства. Отношения между бедными и богатыми не улучшились; гнет высших классов, кажется, еще более усилился вследствие попыток установления тирании, сделанной вышеупомянутым Килоном. Во многих местах были видны каменные столбы, на которых было написано, сколько тот или другой двор мелких землевладельцев должен был такому-то богачу, который, следовательно, имел возможность продать его в близком будущем, и весьма многие из граждан Аттики были проданы за это время в рабство на чужбину, в уплату долгов своим кредиторам.

Солон

Разумеется, такие печальные условия общественной жизни в стране малоплодородной и не густо населенной, при полной возможности выселения в соседние страны, должны были ощутимей всего сказываться на высшем сословии… И вот из самого сословия евпатридов выискался наконец замечательный человек — Солон, сын Эксекестида, потомок царя Кодра, который нашел возможность вернуть благосостояние своей родине, сняв с порабощенного аттического населения тяжкий гнет неоплатного долга. С нравственным лицом этого великого человека несколько ближе можно ознакомиться по дошедшим в отрывках нескольким его стихотворениям. Дух истинного мудреца и вполне правдивого человека выказывается в этих стихотворениях! Не без некоторого юмора он говорит в них, что ему приходилось, как волку между собаками, прокладывать себе путь, не уклоняясь ни в ту, ни в другую сторону и никого не слушая, чтобы прийти к разумному выводу. По этим стихотворениям можно даже проследить переходы в настроении его души. Почти не уклоняясь ни в сторону оптимизма, ни в сторону пессимизма, он всюду выказывает свойственное грекам равновесие духа и, перебирая все возрасты человека и все занятия, сопряженные с его различными положениями, строго для каждого определяет границы доступного и возможного. Собственности он придает цену, как и наслаждениям любовью и вином в пору и вовремя, но с отвращением говорит о ненасытной алчности в обладании. В одном из стихотворений он высказывает желание, чтобы смерть его не осталась неоплаканной. Два личных качества Солона особенно ярко выступают в этих стихотворных отрывках: сильно и ясно высказывающееся чувство правоты (право — божество Солона!) и не менее сильный, прекрасный афинский патриотизм. Читая эти стихотворения, можно подумать, что он провидит великое будущее своей родной страны: «По воле Зевса и по мысли бессмертных богов, наш город еще не погиб!» — так начинается одно из солоновских стихотворений. «Дочь Всемогущего, высокоумная Паллада-Афина, простирает над нами свою руку, нас защищающую!» Надо полагать, что зло, за исправление которого принялся Солон, давно уже было сознаваемо многими, поэтому он, едва приступив к своим законодательным реформам, сразу увидел около себя кружок людей, готовых ему помогать и сочувствовать. Солон, родившийся в 639 г. до н. э., приобрел популярность среди своих сограждан весьма важным патриотическим подвигом: он возвратил афинянам остров Саламин, заграждавший выходы из афинских гаваней и по вине правителей отнятый у афинян мегарцами. В 594 г. он был избран в архонты и показал себя практическим государственным деятелем: он сумел избавить государство от страшного вреда, который наносила непосильная задолженность граждан и все ее последствия. Полнейшая амнистия для всех должников, подпавших атимии, т. е. лишению гражданских прав, выкуп и возвращение проданных на чужбину должников, сложение долгов, облегчение их уплаты и новые упорядоченные правила залогодательства — вот что составило часть законодательства Солона, за которой и до позднейшего времени сохранилось название «великого облегчения» (сисахфии). Остальная часть касалась будущего устройства тех же отношений между бедным и богатым классом: воспрещала займы, обеспечиваемые личностью самого должника, и таким образом уничтожала рабство за долги. Это было прочным исцелением страшного общественного недуга, и в последующей истории Аттики нет ни одного такого случая, когда бы спокойствие страны нарушалось какими бы то ни было экономическими смутами, столь обычными в других странах.

Законодательство Солона

Но этого «великого облегчения» было недостаточно для исправления всех зол, вкравшихся в общественное устройство Аттики, а между тем срок полномочий Солона, как архонта, приближался. Он сознавал, что та дисномия (т. е. путаница в законе), которую он видел вокруг себя, составляет великое зло, и легко мог бы захватить власть в свои руки для благой цели — приведения в действие задуманной им законной реформы. Но он не захотел показать своим согражданам дурной пример и сложил с себя полномочия архонта в законный срок. Тогда новые правители, высоко ценя заслуги и скромную умеренность Солона, предложили ему ввести в государственную жизнь ту эвномию (равновесие закона), которая была его идеалом, другими словами, предложили ему дать государству новое устройство.

Общественная реформа Солона

Это новое устройство вполне соответствовало условиям аттического общественного быта. Солон отлично сознавал разницу между аристократией в Аттике и тем же сословием в других государствах Греции. Аттическая аристократия была главным образом аристократией имущественной, а потому законодатель и выдвинул на первый план имущество как основной принцип для разделения общества на сословия, при введении в народ новой организации. Он удержал существовавшее до него (вероятно, еще Драконтом введенное) разделение на сословия по среднему доходу с урожая: на пентакосиомедимнов (получавших до 500 медимнов зерна от жатвы), на всадников, зевгитов (крестьян-собственников, обрабатывавших поле парой волов) и фетов (поденщиков). Последние не были обложены никакими податями; первые три класса обложены соответственно своим доходам; но все, и имущие, и неимущие, одинаково были обязаны воинской повинностью на защиту отечества. Очень разумно он распределил каждому честь по заслугам. В архонты (ежегодно избиралось 9 правителей) могли быть избираемы только те, которые были обложены высшим размером податей; им собственно и надлежало руководить делами — политикой, войной и внешними отношениями, культом и судом. Первый из архонтов, эпоним (его именем обозначался год его правления), председательствовал в совете и в народном собрании; архонт полемарх заботился о внешних отношениях государства; третий архонт, басилевс (царь), наблюдал над служением богам; остальные шесть архонтов, фесмофеты (законодатели), заседали в судах. Кроме архонтов был образован совет из выборных граждан: каждая из четырех фил или округов, на которые была разделена страна, ежегодно избирала в этот совет по 100 человек; выборы членов в этот совет четырехсот могли быть производимы только гражданами трех первых классов и только из трех первых классов. Эта корпорация занималась текущими делами и подготавливала дела, которые подлежали решению экклесии — всенародного собрания. Народ в Аттике впервые предстал в виде полновластного правителя, как высшая и последняя инстанция, которой и высшие сановники должны были отдавать отчет в своих действиях.

Фрагмент надгробия стены афинского гражданина из сословия всадников. V в. до н. э.

Законы Солона предписывали гражданам этого сословия содержать за свой счет боевого коня и выступать в поход конными. Но кавалерия в афинском ополчении никогда не занимала привилегированного положения. Часто всадники оставляли лошадей и становились в ряды фаланги.

Сомнительно однако же, чтобы во времена Солона феты уже принимали участие в этих собраниях. В первое время по учреждении экклесии это собрание созывалось нечасто, в среднем раза четыре в год, и это было весьма разумно, т. к. не политика, а работа для приобретения насущного хлеба должна составлять главное занятие и главный интерес народа. Притом вначале эти собрания не носили такого бурного характера, как впоследствии.

План афинской Агоры, центральной площади города, где проходили народные собрания

О Солоне известно, что он говорил с народом в спокойном положении, до половины укрыв руку одеждой. Собрания эти собирались на особом месте, которое каждый раз особо освящалось для этой цели; открывалось собрание, как и в Спарте и всюду в Греции, жертвоприношениями и молитвой. И старости воздавались почести — глашатай предлагал сначала говорить тем, кому было более 50 лет. По натуре этого живого, легко воспламеняющегося народа ионийского племени и по самому духу подобного рода государственных учреждений, эти собрания здесь очень скоро приобрели более оживленный характер и получили большее значение, нежели народные собрания в Спарте и где бы то ни было у дорийского племени. Солон считал, что он дал народу достаточно власти; он позаботился и о том, чтобы народ воспитать, и с этой целью предоставил в его руки судебную расправу как наиболее близкое народу дело. В этом смысле и ради этой цели ежегодно из граждан, переступивших 30-летний возраст, избиралось по жребию 4 тысячи человек в распоряжение фесмофетов, и большее или меньшее их количество призывалось в суд для присутствия в качестве присяжных при тех судебных процессах, которые были сопряжены с лишением подсудимых жизни, имущества или гражданских прав. Они приносили общую клятву при вступлении в исправление своих важных почетных обязанностей, а те из них, которые были призваны произносить договор в том или другом случае, произносили еще особую клятву перед началом каждого судебного разбирательства. Особенное значение этому народному судилищу, гелиее, придавало то, что перед его лицом и сами архонты, до своего вступления в должность, должны были выдерживать некоторого рода испытание (докимасию), касавшееся их прав, их нравственной чистоты, оказанных ими воинских заслуг и выполнения ими иных гражданских обязанностей; точно так же и по окончании своего года службы архонты должны были перед тем же учреждением отдать отчет (эвтину) в своей деятельности. Круг деятельности этого суда вначале был не чрезмерно велик, в отдельных общинах страны были свои деревенские судьи для менее важных дел, и все жалобы, касавшиеся решения каких бы то ни было тяжб, должно было всегда приносить сначала перед третейским судом.

Афинские гоплиты, снаряжающиеся в поход. Изображение на аттической вазе. V в. до н. э.

Воины надевают доспехи и чистят оружие. На левой фигуре хорошо видна конструкция греческого холщового панциря с откинутыми наплечниками, который воин затягивает на левом боку. Крайний справа воин надевает бронзовые поножи, которые изготавливались индивидуально по ноге и держались за счет упругости. Юноши помогают гоплитам.

Законодатель старался сохранить из старины все, что было возможно удержать. Так, уцелело старое судилище, которому подлежали уголовные преступления — древний ареопаг. Архонты, окончившие свою службу, следовательно, люди, занимавшие в государстве высшее положение, вступали в это высшее государственное учреждение, полномочия которого были в значительной степени расширены, так что он получил даже некоторое политическое значение. Современники Солона на общий государственный строй смотрели не как на нечто механически созданное, не как на своего рода страховое общество, а как на нечто жизненное, священное, а потому Солон и его приверженцы, хорошо зная натуру человека, отлично понимали, что для правительства и его чиновников недостижимо многое из того, что может иметь серьезное значение для всего состава населения. Вот почему ареопагу было поручено известного рода наблюдение над жизнью граждан, и притом он был облечен неограниченной карательной властью против всех нарушителей основных нравственных законов — против ленивых, неблагодарных или всяких людей зазорного поведения. В то же время ареопаг был и хранителем законов, и члены его — пожизненные, принадлежавшие к высшим и богатейшим классам общества, притом независимые от внешних влияний — придавали ему такой авторитет, что он мог, в случае нужды, кассировать решения даже народного собрания, либо отменяя их вполне, либо, по крайней мере, отсрочивая их выполнение на неопределенное время.

Всемирно-историческое значение законов Солона

Вот в общих чертах важнейшее из законодательства Солона. Из вышеуказанного ясно, что в этом народе жил иной дух, нежели в спартанском — дух более свободный и более возвышенный. Это законодательство явилось не как результат недоверия к подавленному народонаселению, оно было свободным и, можно сказать, радостным созданием истинной государственной мудрости. Солону удалось выработать для своего народа надежную законную основу, которая и в дальнейшей истории Афин постоянно оказывала благое влияние на народную жизнь. Для всей дальнейшей истории и для всей жизни народа важное значение имел тот факт, что такая громадная органическая реформа была произведена Солоном законным путем — путем свободного соглашения, без всякого кровопролития, без всякого захвата власти и насилия. В этом смысле Солон гораздо более Ликурга достоин всемирно-исторического имени. В виде дополнения или прибавления к законодательству Солона приводят известное количество нравственных изречений и поучений, будто бы тоже исходящих от Солона, вроде общеизвестных «не издевайся над мертвыми», «перед лицом народа всегда говори правду» и т. д. Возможно, что среди деревянных таблиц, хранившихся в Акрополе, на которых и было написано законодательство Солона, одна таблица и была посвящена изречениям такой практической мудрости. Но приписываемое Солону известное положение, по которому каждый гражданин при междоусобиях должен был открыто высказаться в пользу той или другой партии, — это положение, конечно, принадлежит более ранней эпохе возрождения демократии.

Тирания Писистрата и его сыновей. 538 г.

Хотя Солон и сумел отринуть от себя всякий помысел о захвате верховной власти в свои руки, однако и его государственное устройство не избавило Аттику от временной тирании. Один из молодых евпатридов, Писистрат из дома Нелеидов, опираясь на свои военные заслуги в борьбе с мегарцами и поддерживаемый диакриями, еще во времена Солона успел захватить власть в свои руки и дважды утрачивал ее и вновь захватывал, пока окончательно не удержал за собой (538–527 гг. до н. э.). Он утвердился во власти обычными средствами всех греческих тиранов — фракийскими наемниками, союзами с другими тиранами, Лигдамидом Наксосским и со знаменитейшим из всех Поликратом Самосским, колонизациями и приобретением новых земель. В то же время он поощрял развитие сельской культуры, любил окружать себя писателями и художниками. Он обратил особое внимание на устройство правосудия в деревенских общинах, которые часто посещал лично, и, по свидетельству Аристотеля, он был очень любим народом как правитель. Законы Солона он оставил неприкосновенными, насколько они не мешали его правлению, которое он удивительно умело и ловко умел примирить с быстро возраставшим могуществом народа. Он и умер правителем, и даже передал свою власть как вполне обеспеченное достояние своим сыновьям. Старший из них, Гиппий, пошел по следам отца, вступил в новые союзы, сумел даже поладить со Спартой, но убийство его брата, Гиппарха, который пал жертвой частной мести двух граждан, Гармодия и Аристогитона, поколебало спокойствие Гиппия и вынудило его к суровым мерам, которые значительно ему повредили.

Гармодий и Аристогитон, убийцы Гиппарха.

Античная мраморная копия с медной группы Антенора Афинского, увезенной Ксерксом в Персию в виде военной добычи и возвращенной после победы Александра Македонского

Падение тирании. 510 г.

К тому же под власть дома Нелеидов, к которому принадлежал Писистрат, давно уже подкапывались потомки другого знатного рода — Алкмеонидов, который был изгнан после неудачной попытки Килона захватить власть и учредить в Афинах тиранию. Эти Алкмеониды деятельно работали в изгнании, подготавливая гибель Писистратидам. Они вошли в отношения со жрецами Дельфийского оракула, склонили их на свою сторону, а через них воздействовали и на Спарту. Два раза они пытались свергнуть Гиппия, но безуспешно. На третий раз, когда счастливая случайность предала в их руки детей Гиппия, они добились своей цели, Гиппий бежал, а Алкмеониды возвратились на родину (510 г. до н. э.).

Но случилось совсем не то, чего ожидали все греческие государства. Аристократическая форма правления не была восстановлена. Напротив, наступил резкий поворот в сторону чистой демократии, и главным деятелем в этом смысле явился один из Алкмеонидов, Клисфен, способствовавший изгнанию тирана Гиппия. Из каких побуждений он действовал, теперь узнать невозможно. Известно только, что он восстановил солоновское государственное устройство и придал ему новую форму в дальнейшем развитии демократии.

Демократия. Клисфен

План реформ был задуман Клисфеном широко и требовал продолжительного времени для своего осуществления. Вместо весьма древнего разделения страны на 4 филы, при котором евпатриды имели полную возможность оказывать сильное местное влияние, Клисфен ввел разделение на 10 фил, и каждая из них ежегодно избирала по 50 членов в совет, по 500 гелиастов в народное судилище, и таким образом совет состоял уже из 500 членов, а гелиея из 5 тысяч граждан. За смелым нововведением последовала сильная реакция. Предводитель противной партии, Исагор, призвал спартанцев на помощь; спартанское войско под предводительством царя Клеомена заняло афинский Акрополь. Но самосознание народа за это время успело настолько возрасти, что народ не допустил иноземного вмешательства в свои дела. Произошло общее народное восстание, и небольшое спартанское войско вынуждено было капитулировать. После этого афиняне стали опасаться мести со стороны своей грозной соседки Спарты, и эти опасения были настолько велики, что одно время афиняне стали даже хлопотать о помощи со стороны Персии и обращались за этим даже к ближайшему персидскому сатрапу, в Сарды. Но опасность вскоре миновала: наступавшее на Аттику спартанское войско вынуждено было вернуться, потому что между его начальниками начались раздоры и дело дошло до полного нарушения воинской дисциплины. Однако спартанцы все же не думали бросать дела, и сильная партия между ними домогалась восстановления тирании в Афинах при спартанской помощи.

Многим такая форма правления в соседнем государстве казалась более выгодной, нежели народное правление, при котором ловкий и смелый демагог мог легко увлечь за собой толпу. Гиппий даже был приглашен в Спарту. Но при обсуждении вопроса о вмешательстве Спарты на общем собрании пелопоннесских союзных государств против этого восстали многие, и преимущественно коринфяне. Их оратор начал свою речь горячим вступлением: «Небо и земля — на месте ли вы?!» и доказал всю противоестественность заступничества за тиранию со стороны государства, которое никогда бы не допустило ее у себя. Спартанское вмешательство, таким образом, не состоялось, и демократический принцип окончательно восторжествовал в Афинах.

В отдельных демах или деревенских округах Аттики, которых прежде насчитывали 100, а затем уже и 190, развилось самоуправление в самом широком смысле слова. Каждые 10 демов составили филу. Тогда же было допущено еще одно крупное нововведение: архонтов стали замещать не по выборам, а по жребию между теми, кто добивался архонтства или имел на него права. Против попыток восстановления тирании изобрели весьма своеобразную меру — остракизм (суд черепков, если можно так выразиться). Ежегодно народному собранию, иногда по представлению совета, иногда по инициативе частного лица, задавался вопрос: «А не имеется ли основание для изгнания такого-то гражданина?», т. е. не питает ли такой-то затаенного желания быть тираном, или даже — не настолько ли он влиятелен, что такой соблазн может прийти ему в голову. Если собрание отвечало на этот вопрос утвердительно, то вопрос пускали на голоса, т. е. выцарапывали имя опасного гражданина на черепках, и если таких черепков набиралось 6 тысяч, то участь гражданина была решена: он изгонялся из страны, хотя это изгнание не было сопряжено ни с потерей чести, ни с конфискацией имущества. Изгнание остракизмом осуждало на 10 лет пребывания вне страны, но это было простой формальностью, и по решению народа он мог быть в любое время вызван обратно.

Общая картина жизни эллинов около 500 г. до н. э

Эллинская колонизация

Так образовалось в средней Греции, на бойком и удобном для отношения с соседними странами месте новое государство, выросшее из совершенно иной основы, нежели Спарта, и быстро двигавшееся по пути развития. Образование этого государства было важнейшим политическим событием двух последних столетий. В течение этого времени значительно изменилась и вся жизнь того народа, который уже давно был известен под одним общим названием эллинов. С быстротой, беспримерной в истории человечества, эллины овладели почти всем Средиземным морем и усеяли его берега и острова своими колониями.

Греческая бирема. Изображение на вазе VI в. до н. э.

Современная реконструкция греческой военной биремы. VI в. до н. э.

Финикийцы, несколько ослабленные уже сложившимися на Востоке историческими условиями жизни, всюду были вынуждены уступать место этому более способному, более многостороннему, более энергичному народу; и всюду возникали новые своеобразные города, отличавшиеся таким быстрым ростом населения, что приходилось организовывать новые колонии. В этом величавом, всепобедном шествии одинаково принимали участие все греческие племена, и именно в этих разнообразных поселениях и выросло то общеэллинское национальное чувство, которое обособляло греков от чуждых им или варварских племен, среди которых им приходилось селиться. Побуждения к этим беспрерывно возобновлявшимся и громадным выселениям были различны. Одних вынуждала к выселению с родины действительная нужда, других победа противной им партии в сильно разгоревшейся повсюду борьбе партий, третьих увлекала вдаль страсть к приключениям, а иногда и само правительство руководило выселением части граждан, чтобы избавить города от избытка населения. Очень немногие из этих выселений производились вследствие вынужденного, насильственного разрыва с отечеством. Переселенцы обычно захватывали с собой головню из родного очага и ею зажигали свой новый очаг на месте нового поселения, и названия площадей и улиц родного города возрождались в его выселке, и начинались из нового города отправления почетных посольств на празднества родного города, и обратно посольства из старого отечественного города на праздники в честь божеств нового поселения. Но тем и ограничивались обоюдные связи, выселенцы искали на чужбине независимости и всюду находили ее. Чтобы дать понятие об этих отношениях между метрополией и колониями, припомним, что один город Милет в течение полутора столетий выделил из себя 80 колоний в разные стороны, и эти колонии не составляли ни милетского царства, ни милетского союза городов, и каждая из них существовала сама по себе и жила своей жизнью, хотя и сохраняла дружественные отношения к своим согражданам и землякам.[16]

Крайним пунктом эллинской колонизации на западе была Массалия в стране галлов, недалеко от устья Роны. В южной Италии и Сицилии эллинские колонии составляли как бы особую область. Здесь им приходилось соперничать с западными потомками финикийцев (карфагенянами), этрусками на северо-западе Италии и другими различными народами, промышлявшими морским разбоем. Зато уж в восточной половине они были полными хозяевами Средиземного моря и смежных с ним морей. Их колонии восходили до отдаленнейших берегов Черного и Азовского морей, на восток простирались до самой Финикии и острова Кипра и на юге, в Египте, ими была заселена прекрасная местность Киренаика — к западу от устьев Нила. Невозможно перечислить все эти эллинские колонии, заглянуть в их историю, любопытную и поучительную; но нельзя не заметить, что последствия этой колонизационной деятельности были в высшей степени важны: новая культура неудержимо пускала свои корни всюду, от Понта Евксинского до отдаленных берегов Иберии, охватывая все обширное пространство берегом Средиземного моря.

Народная жизнь. Литература

Как ни разнообразно складывалась жизнь этого народа, связь всех его племен всюду была крепка, поскольку все они в одинаковой степени обладали одним общим сокровищем. Это сокровище был единый, общий для всех язык, который, хотя и делился на различные диалекты и говоры, все же был всем одинаково понятен во всех концах эллинского мира, точно так же, как впоследствии всем эллинам доступной и понятной сделалась общая им греческая литература. Гомеровские песни издавна стали всенародным, национальным достоянием, и притом драгоценнейшим, их уже давно закрепили в писаной редакции, и на великих законодателей Греции — Ликурга и Солона — указывают как на ревностных распространителей гомеровской поэзии, а на Писистрата — как на составителя лучшей и наиболее тщательной редакции гомеровских песен. Эти известия важны, потому что доказывают, какая тесная взаимная связь существовала у греков между их литературными и государственными стремлениями и успехами. Несравненные произведения Гомера, в свою очередь, породили богатую эпическую литературу, в виде продолжений и подражаний его поэмам, тем более, что для этой литературы уже готов был строго выработанный и как бы созданный для нее размер — гекзаметр. Из эпической поэзии при посредстве некоторого изменения стихотворного размера появилась новая поэтическая форма — элегия, в которую было вложено и новое содержание: в элегии поэт от простого эпического рассказа переходил в область чисто субъективных ощущений, и таким образом открывал поэтическому вдохновению новые необъятные горизонты. Новый элегический размер служил формой то для нежной жалобы, то для спокойного созерцания, то для произведения сатирического оттенка; одной из подобных элегий Солон побудил своих сограждан к завоеванию Саламина. Тот же поэтический размер, несколько сокращенный, послужил современнику Солона, Феогниду из Мегары, для эпиграмм, направленных против возникающей демократии. Другой отличный знаток языка и приятный поэт, Архилох Паросский, изобрел другой стихотворный размер — ямбический стих как форму, удобную для выражения возбужденного чувства — гнева, насмешки, страсти. Этим стихом воспользовались для новых поэтических образов поэты богатого талантами острова Лесбоса Арион, Алкей и поэтесса Сафо, и воспевали им вино и любовь, воинственное возбуждение и страстную борьбу партий. Немногие из поэтов, подобно Анакреонту Теосскому, занимались своим искусством под покровительством тиранов. Большинство этих смелых мыслителей были в своих произведениях враждебны тирании, которая опиралась в своих стремлениях на низшие слои народа. Может быть, именно поэтому и поспешили Писистратиды принять под свое покровительство драму, эту младшую, но важнейшую из отраслей поэзии, которая зародилась на почве Аттики, богатой духовной жизнью.

Праздничный хор в честь бога виноделия Диониса. Изображение с архаической вазы VIII в. до н. э.

Праздник Диониса. Рельеф аттического саркофага.

Драма в первоначальной форме развилась из тех хоровых песен, которые пелись в честь бога вина Диониса на его веселых празднествах. Предание называет Феспида из аттического демоса Икарии первым виновником появления новой поэтической формы. Ему будто бы пришла в голову мысль внести в хоровую песнь элемент живого действия; для этой цели он стал и хор, и главного запевалу (корифея) хора облекать масками, хоровую песню обратил в песенный диалог между корифеем и хором; в основу же этих диалогов клали одну из множества легенд о Дионисе.

Мимический танец. Актеры одеты в маски.

Изображение с греческой вазы V в. до н. э.

Искусства

Одновременно с литературой стали быстро развиваться и другие пластические искусства, к которым особенно благосклонно относились тираны, помогая их развитию и поощряя художников. Внимание этих правителей было обращено преимущественно на сооружения, пригодные для общественной пользы — дороги, водопроводы, бассейны, но они не пренебрегали и изящными, каждому бросающимися в глаза произведениями. И рост искусств в эту эпоху был так же поразительно быстр, как и рост литературы. С невероятной быстротой освободились они от уз ремесленности и цеховой ограниченности. Раньше всех развилась архитектура, в которой блестящим образом проявился творческий гений эллинов.

Кариатида из храма Афродиты в Книде VI в. до н. э.

Рельефы из храма Афродиты, находящегося в малоазиатском городе Книд.

Образец ранней классической скульптуры VI в. до н. э.

Принадлежности античного художника.

Возможно, что до первых греческих зодчих и дошли смутные предания о громадных храмах, дворцах и гробницах египтян, но они не могли взять с них примера и пошли самостоятельным путем. Так, например, очень рано встречаются у греков два совершенно различных типа колонн, в которых восточные формы не только преобразованы и улучшены, но настолько самостоятельно усвоены, что в них проявляются даже характерные особенности двух главных греческих племен в виде двух стилей — дорического и ионического.

Капители колонн дорического и ионического типов.

Рядом с архитектурой развивается и скульптура. Уже у Гомера упоминаются скульптурные произведения, изображавшие людей и животных, которые представлялись «как бы живыми». Но, в сущности, это искусство двигалось вперед очень медленно, и резец художника не скоро приучился побеждать технические трудности ваяния; однако даже те произведения греческой скульптуры, которые заканчивают собой ее первый период, например, известная фронтонная группа на храме Афины в Эгине, превосходят по общему духу произведения и по художественной живости своей все, что в той же области искусства успел создать Восток.

Фронтонная группа храма Афины на острове Эгина.

Религиозные воззрения эллинов

В религиозных воззрениях и мифах эллинов древнеарийские начала отступили на задний план. Боги обратились в олицетворения людей, которые и ненавидели, и любили, и мирились, и ссорились, и интересы их перепутывались точно так же, как у людей, но только в ином, высшем мире — идеальном отражении низшего. Благодаря такому обороту в понятиях народа появлялась опасность слишком большого принижения, материализации божества, и многие из передовых людей Греции это отлично понимали. Неоднократно проявлялось стремление очистить религию от слишком грубых представлений о божестве, облечь эти представления в некоторый туман таинственности. Именно в этом смысле были важны некоторые местные культы, из которых два пользовались громадным значением во всей Греции, а именно культ божеств, покровительствующих земледелию, Деметры, Коры и Диониса в Аттике — в Элевсине, известный под названием Элевсинских таинств. В этих таинствах внушительным образом связывалось мимолетное, ничтожное существование каждого смертного с явлениями высшего порядка, недоступными человеческому знанию и пониманию. Насколько известно, здесь наглядно представлялось в общей картине цветущее время жизни, ее увядание, смерть и пробуждение к новой загробной жизни, о которой, собственно говоря, греки имели лишь весьма ограниченное представление.

Поминальное жертвоприношение. Изображение на аттической вазе.

Не меньшим значением пользовался и культ бога Аполлона в Дельфах. Это небольшое местечко, заброшенное в горах Фокиды, в середине VI в. до н. э. прославилось оракулом, прорицания которого почитались за волю вдохновлявшего его бога. Важным шагом вперед по пути развития религиозных верований следует считать уже то, что здесь Аполлон, бог солнца, — следовательно, олицетворявший собой одну из сил природы — в народном представлении обратился в божество, способное к откровению, изрекавшее свою волю устами жрицы, которую сажали на треножник над щелью в скале, постоянно испускавшей серные пары. Отуманенная ими и приведенная в исступленное состояние, жрица становилась действительно непроизвольным орудием бога или его ловких служителей. Тысячи простолюдинов и небогатых людей постоянно толпились в Дельфах, а цари, правители и вельможи беспрестанно присылали туда своих послов с запросами к оракулу. Впоследствии, когда некоторые города, а потом все большее их число, учредили в Дельфах сокровищницу и надежный склад своих богатств и драгоценностей, этот город обратился в очень важный центр торговых оборотов. Дельфийские жрецы, к которым отовсюду приходили с вестями и запросами, конечно, должны были очень многое знать и пользовались огромным влиянием на народ. Но к их чести следует сказать, судя по их немногим дошедшим изречениям, что они в значительной степени способствовали распространению в народе более чистых нравственных воззрений. Геродот рассказывает известный случай со спартиатом Главком, который, утаив чужое добро, осмелился обратиться к оракулу с вопросом, может ли он присвоить себе деньги принесением ложной клятвы. Оракул сурово отвечал, воспрещая всякую клятву, и грозил Главку полным истреблением его рода. Главк вернул утаенное им богатство, но было уже поздно: его колебание было вменено ему в проступок, и боги жестоко покарали его, искоренив его род в Спарте. Этот пример, приводимый Геродотом, ясно указывает на то, что нравственные воззрения этого времени были выше, нежели во времена Гомера, который с удивительной наивностью восхваляет одного из князей за то, что выдвинулся «воровским искусством и клятвами, которые внушал ему сам бог Гермес».

Наука

Нетрудно уяснить такой значительный нравственный прогресс, припомнив, что в это время и наука уже заявила о своем существовании и стала, смело минуя мифы, искать начала всему существующему. То был именно век, впоследствии прозванный «веком 7 мудрецов»; история науки указывает в это время на ионийца Фалеса, на Анаксимена и на Анаксимандра как на первых ученых, которые наблюдали природу, разумно созерцая и не уносясь в область фантазии, и старались заглянуть в самое существо окружающего их мира, отрицая навязываемые преданием религиозные воззрения сограждан.

Пробуждение национального чувства. Олимпийские игры

Все вышеприведенное указывает на значительную общность мысли и ощущения в греческом мире, которая приравнивала до известной степени всех эллинов и придавала им нравственное единство в то время, когда они, стремясь во все концы известного им мира, всюду основывали свои поселения. Но нигде не упоминается в это время ни политического, ни национального центра, к которому бы все эллины тяготели. Даже Олимпийские игры в честь Зевса не служили таким центром, хотя уже успели приобрести большое значение и сделаться достоянием всего эллинского мира. Всем эллинам одинаково доступные, они уже давно утратили свои местный характер; по Олимпиадам, т. е. четырехлетним промежуткам между играми, велось летосчисление во всей Греции, и тот, кто хотел посмотреть Грецию или себя показать и прославиться на всю Грецию, тот должен был явиться на Олимпийские игры.

Геракл (Геркулес Фарнеский).

Дискобол.

Победитель получает головную повязку

В течение пяти дней праздника на равнине Алфея кипела свежая, пестрая и удивительно разнообразная жизнь. Но и здесь главным оживляющим элементом было соперничество различных городов и местностей, выказывавшееся в более мирной форме в эти священные дни, тотчас по прошествии их готовое перейти в ожесточенную борьбу. По амфиктиониям — довольно оригинальному политико-религиозному учреждению — видно, в какой степени эллины в этот период времени были способны к единению. Это название обозначает «союз окрестных городов» — окрестных по отношению к святилищу, и важнейшей из амфиктионий была та, центром для которой служило святилище Аполлона в Дельфах. Этот союз дважды в году собирался на собрания, и постепенно в его состав вошло довольно значительное количество племен и государств: фессалийцы и беотийцы, дорийцы и ионийцы, фокейцы и локры, сильные и слабые по своему политическому значению. На этих собраниях приходили к общим решениям, которые и выполнялись общими силами, в тех случаях, когда священнослужению грозило какое-нибудь нарушение спокойствия или выказанное кем-либо непочтение святыни требовало мести и искупления. Но участие в этом союзе не препятствовало войнам и раздорам между городами, принадлежавшими к одной амфиктионий. Для этих войн (а ими переполнена история Греции) существовали, впрочем, известные гуманные правила, по которым, например, нельзя было доводить войну до крайнего разорения входившего в амфиктионию города, нельзя было отводить у него воду и морить его жаждой и т. д.

Эллинская свобода

Итак, главным жизненным элементом этого мира маленьких общин была свобода движения, и любовь к этой свободе была настолько велика, что ради нее каждый из эллинов был готов пожертвовать всем. Восточные соседи греков в Азии, не имевшие понятия о жизни таких маленьких центров, смотрели на них с пренебрежением и смеялись над их постоянными спорами и усобицами. «Чего они ссорятся? Ведь язык у них у всех один — послали бы послов, и те уладили бы все их несогласия!» — думали персы, не постигавшие, какая громадная сила заключалась в этой самостоятельности каждого отдельного гражданина, не терпящей никаких стеснений. Историк Геродот, которому, напротив, была совершенно ясна разница между мировоззрениями эллинов и азиатов, т. к. он родился подданным персидского царя, чрезвычайно высоко ставит то, что он называет «равенством всех людей на рынке», т. е. равенство граждан перед законом, в том виде, как оно установилось после изгнания тиранов. Кому не известен его рассказ о разговоре Креза с Солоном, так превосходно рисующий идеалы эллинов лучшего времени? Крез, показав Солону все неисчислимые богатства, которыми была переполнена его сокровищница, спросил: «Видел ли на свете людей, счастливей его, Креза?» На это великий законодатель Аттики отвечал, что «самых счастливых людей не бывает между смертными, но, насколько это выражение может быть применимо к смертному, он мог бы указать Крезу на одного из своих сограждан, как на одного из самых счастливых людей на свете», и затем рассказал царю его простую, незамысловатую историю. Таким счастливцем, по мнению Солона, был афинянин Телл, всю жизнь работавший и приобретавший на себя, а не на деспота. Он ни богат, ни беден, у него — столько, сколько ему нужно, у него и дети, и внуки, которые его переживут, в борьбе не за Элладу, а за свой родной город, в одной из небольших усобиц с соседним городом, Телл умирает с оружием в руках, и его сограждане воздают ему честь по заслугам. Они погребают его на том месте, где он пал, и погребают на свой общий счет…

И наступил час, когда эту силу азиатам предстояло испытать в громаднейшей войне — в войне, которую следует признать одной из великих героических эпопей всемирной истории и которая, конечно, представляет совсем иной интерес, нежели опустошительные походы Ашшурбанапала и Навуходоносора.

Греческая монета, выбитая в честь Олимпийских игр, с изображением наград, присуждаемых победителям.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Персидские войны. 500–479 гг. до н. э

Персидские войны

Первое столкновение Европы с Азией, Востока с Западом, известное под названием Персидских войн, несомненно, одно из важнейших по своим последствиям событий в истории человечества. Это событие обыкновенно излагается историками пристрастно, только с точки зрения заслуг и достоинств греков, даже более пристрастно, нежели излагает его греческий историк Геродот. Не следует забывать, что, как бы ни были велики заслуги греков в этой борьбе с персами, из этого вовсе не следует, что, когда столкновение уже произошло, греки были постоянно правы, а персы постоянно неправы. При обзоре отдельных эпизодов этой борьбы необходимо глубже вдумываться и вглядываться в то, что могли думать и чувствовать персы, и в то, что должно было происходить в душе мощного царя, в то время правившего Персидским царством.

Дарий I и его поход против скифов

Царь Дарий I (сын Гистаспа), восстановив спокойствие и порядок в своем взволнованном государстве, ощущал необходимость в большой и, конечно, победоносной войне, которая должна была бы сблизить разнородные племена его царства и вместе с тем послужить испытанием его твердости. С этой целью он предпринял большой поход против скифов, степных народов, живших на север от Дуная и Черного моря, некогда (в VII в. до н. э.) причинивших так много вреда и бедствий своим нашествием на Малую Азию. Дарий, во главе войска, которое шло под его личным предводительством, переправился в Европу и двинулся за Дунай, далеко внутрь скифских степей, но те жертвы, которых стоил этот трудный поход, не могли равняться с ожидаемыми от похода выгодами, и потому Дарий отказался от его продолжения. Эта неудача, сильно преувеличенная в греческих известиях, не поколебала уважения к Дарию в его подданных. Поход остался не без результатов: пункты переправ из Азии в Европу остались во владении персов и были ими укреплены; важные города, такие как Перинф, Византии, Дориск (на европейской стороне), а равно и некоторые острова, как Лемнос и Имброс, были присоединены к Персидскому царству и сатрапу Лидии Артаферну (родному брату царя) было дано поручение исследовать западные страны через посредство некоего врача Демокеда, эллина из Кротона, странной судьбой занесенного на дальний Восток, ко двору персидского царя. Около этого времени сатрап, правивший Египтом, подчинил власти царя греческую колонию Кирену, на запад от Египта. Более чем сомнительно, чтобы Дарий в то время уже принял решение распространить персидское могущество и на Европу. По крайней мере, известно, что при персидском дворе была партия, которая утверждала, что обладание гористой страной и островами, на которых было расселено греческое племя, не принесет Персии ни малейшей пользы… Но греки сами напали на персов, вынудив воевать с Грецией.

Греко-персидские войны. Военные действия 500–478 гг. до н. э.

Восстание ионийцев. 500 г.

В 500 г. на ионийском побережье Малой Азии разразилось восстание, быстро распространившееся потому, что власть персидского царя там мало давала себя чувствовать. Персидское правительство старалось влиять на эти города через посредство их тиранов, и это было тем более удобно, что, если один из них подавал повод к недоверию, его нетрудно было под благовидным предлогом во всякое время вызвать в Сузы. Но в том-то и беда, что персы не знали, с каким народом имеют дело; они верили в некогда высказанное их великим царем Киром мнение, что «персам нечего опасаться людей, которые сходятся на рынок, чтобы обманывать друг друга». Вот почему это восстание ионийских городов застало персов врасплох. Беспокойный, хитрый и отважный Аристагор, занявший в Милете место вызванного в Сузы тирана Гистиея, своего зятя, встал во главе восстания. Тираны всюду были изгнаны, всюду введена демократия и избраны стратеги. Персидское войско, в этой местности весьма незначительное, отступило и заперлось в цитадели, в Сардах. Разумные люди, ближе знакомые с персидским могуществом, напрасно старались охладить разбушевавшиеся страсти. Аристагор, который носился с самыми задорными замыслами и уже затеял поход против Суз, чтобы воспользоваться громадными сокровищами этого города, решил отправиться в Грецию просить поддержки. В Спарте, где вообще недоверчиво смотрели на дальние походы, да притом и с Аргосом еще не успели поладить, Аристагору отказали, но афинян он увлек своими речами, и они послали в помощь своим землякам 20 кораблей, к которым еще присоединились 5 кораблей из Эретрии. Между тем восстание широко разлилось во все стороны — к Геллеспонту, в Карию и с другой стороны — в греческие колонии на Кипре. Войско ионийцев двинулось на Сарды, но не смогло овладеть цитаделью. Сам город был случайно сожжен. А затем случилось то, что заранее предсказывали благоразумные люди. Громадные силы могущественного царства, поддерживаемые со стороны моря флотом финикийцев, давних противников греческой колонизации, отовсюду надвинулись как тучи. Афиняне и эретрийцы поспешили вернуться домой, между восставшими не было доверия друг к другу, не было единства, города ссорились между собой, не было единого вождя, которому бы все повиновались. Войско сосредоточилось вокруг самого большого и самого богатого из ионийских городов Милета. Решительное морское сражение у острова Лада (сейчас он составляет часть материка), защищавшего вход в милетскую гавань, было проиграно, город взят приступом и, насколько можно было разорить подобный город, был разорен (494 г. до н. э.).

Разорение Милета. 494 г.

Все, кто мог, искали себе спасения в бегстве на запад, а немногие храбрецы, как например Дионисий Фокейский, продолжали войну с персами, образовав легкую пиратскую флотилию. Персы, ожесточенные долгим и упорным сопротивлением, не замедлили отомстить. Часть военнопленных и между ними Гистией, отпущенный царем из Суз и обещавший унять восстание, а вместо того сам приставший к мятежникам, были казнены, другие отправлены на поселение на дальний Восток. Святилища греков были сожжены. Персы говорили, что «так поступать они научились у греков»… Затем восстановилось спокойствие. Артаферн приказал измерить страну и каждой общине назначил дань, которую она должна была платить. Затем он созвал выборных от городов и установил между ними мир, чего они никак не могли достигнуть, пока были предоставлены на волю самим себе.

Особенно оскорбило персов вмешательство афинян. Они не без основания предполагали, что имеют самый справедливый повод к объявлению войны, т. к. европейские ионийцы первыми нанесли им обиду, и Дарий, как рассказывают, со времени пожара Сард приказывал себе каждый день напоминать об этом ненавистном народе. При первом известии об этом пожаре он схватился за свой лук, пустил стрелу к небу и молил бога отомстить афинянам. Но привести это мщение в исполнение не спешили, и два первые похода (492 и 490 гг. до н. э.) были снаряжены в не слишком больших размерах.

Первый поход. 492 г.

Мардоний, сын Гобрия, зять царя Дария, получил от него приказание наказать город Афины. Это был человек не только весьма знатного рода, но и талантливый, в чем убеждает его способ действия по отношению к ионийским городам: он всюду допустил в них демократическое устройство, в том предположении, что оно удовлетворит желания населения и сильно ослабит его воинственные наклонности. Нет никакого сомнения в том, что он разделял и гордость персов, почитавших себя первыми бойцами в мире, и их ожесточение против нанесенной их государству обиды. Однако первый поход не достиг своей цели. Случайные обстоятельства воспрепятствовали дальнейшему движению персов в то время, когда они уже достигли опасного полуострова во Фракии, Афона. Пришлось удовольствоваться тем, что персы оставили за собой те крепкие пункты, которые были ими захвачены.

Второй поход против Афин. 490 г.

Между тем как с востока надвигалась эта страшная опасность, которая откладывалась лишь на время, в Греции и не думали предпринимать какие бы то ни было общие меры к отражению врага. По-видимому, страх, внушаемый грозной мощью Персидского царства, превозмог все: уже само имя «мидийцы», по словам Геродота, было способно возбудить ужас; и если, по другим сведениям, известно, что один из современных греческих поэтов воскликнул в веселом кружке застольных товарищей: «Будем пить и меняться веселыми речами, не пугаясь войны с мидийцами!», то из этого ясно, что этой войны с мидийцами все очень боялись, когда не сидели за кубками. Это настроение было, конечно, известно в Сузах, где при дворе царя находили себе приют многие знатные греки-изгнанники. Там, кажется, придерживались того мнения, что цели можно будет достичь даже без особенно больших военных усилий. Царь решил отправить глашатаев в греческие города и через них потребовать формального признания его власти — потребовал «земли и воды». В большинстве городов требование царя было исполнено; но в Афинах и Спарте на это требование отвечали оскорблением царских послов, с которыми обошлись как со шпионами. В 490 г. до н. э. был предпринят второй поход, с совершенно определенной и исключительной целью: отомстить Афинам и Эретрии. Это было необходимо, чтобы персам сберечь свою национальную честь. Они покорили всю Азию, и между их знатью жило твердое убеждение, что им надлежит владеть всем миром. Если бы их царь не привел в исполнение свою волю над этими городами ионийцев, то уважение к нему народов его царства могло быть поколеблено. Притом приказание разорить эти города, а их жителей привести в Сузы пленными, не может быть понято буквально, т. к. изгнанный Писистратид Гиппий находился во втором походе при персидском войске, и персы хотели восстановить его власть в Афинах.

Лидийский воин персидской армии с боевой колесницей. Изображение с рельефа Персеполя.

По описанию Геродота, подобные колесницы снабжались специальными серпами на колесах, осях и дышлах. Они должны были начинать битву, врезаясь на всем скаку в неприятельский строй, вызывая в нем смятение и ужас, но на практике против такого сплоченного построения, как фаланга гоплитов, прикрытого стрелками, они оказывались беспомощными.

Предводительство над войском было поручено мидийцу Датису, в помощники которому был дан молодой князь из рода Ахеменидов, Артаферн, и на этот раз персы избрали прямой южный путь в Аттику, через Кикладские острова. Первый город, на который обрушилась месть персов, Эретрия, пал после краткого сопротивления. Город с его храмами был сожжен, часть жителей была посажена на корабли и отослана в Азию. Несколько дней спустя 600 персидских кораблей бросили якорь у берегов Аттики.

Марафонская битва. Мильтиад

Решительная битва произошла в августе или сентябре 490 г., у городка Марафон, в северо-восточной части Аттики. У афинян союзников не было. Спартанцы, правда, пообещали прислать вспомогательное войско, но выступление его будто бы замедлилось из-за соблюдения каких-то религиозных формальностей. В Афинах появилось сомнение в возможности борьбы с персами в открытом поле, когда их громадному, как полагали — 100-тысячному, войску можно было противопоставить только 10 тысяч тяжеловооруженных воинов. Между старшинами десяти фил нашелся человек, хорошо знавший персов, то был Мильтиад, из старого знатного афинского рода. Он предложил смелый план: начать оборону с наступления. Выступив против врага, афиняне уже на пути получили неожиданную помощь: повстречали тысячу гоплитов, высланных им на помощь дружественным беотийским городом Платеями. В роще, посвященной Гераклу, на ближайших к морю высотах, спускающихся в прибрежную Марафонскую равнину, афинское войско заняло позицию. Мильтиад начал битву. И в этой первой битве между Востоком и Западом западное военное искусство одержало верх: в то время, когда персы готовились пустить в греков тучу стрел, афинские гоплиты быстро перебежали отделявшее их от врага пространство и произвели на него страшный натиск, в котором выказали всю силу и ловкость мышц, развитых постоянными упражнениями в палестрах. Персы были озадачены и быстро отступили к кораблям, у кораблей афиняне еще раз напали на них, но персы все же благополучно убрались на суда, оставив 6,4 тысячи человек на месте битвы. У них был злой умысел — быстро обогнув мыс Суний, они намерены были произвести высадку близ Афин, в которых Гиппий мог рассчитывать на поддержку со стороны своих тайных доброжелателей. Но Мильтиад угадал их намерение и, оставив небольшую часть войска на поле битвы, поспешил с остальным войском к Афинам, которые и избавил от внезапного нападения. Персы должны были на этот раз удовольствоваться половиной мщения и вернулись домой скорее ожесточенные, нежели оробевшие, т. к. они, конечно, приписывали свое поражение новой, незнакомой им тактике греков.

Надгробие Аристиона, воина, погибшего в Марафонской битве.

Можно себе представить, как вся Аттика воспрянула духом после этой победы. Без всяких союзников удалось поразить врага; спартанская помощь прибыла несколько дней спустя и могла оказать своим союзникам только военную вежливость: весь спартанский отряд в полном составе: а их было 2 тысячи человек, посетил поле сражения. И они, и весь греческий народ убедились в том, что персов можно было победить, а это было очень важно ввиду дальнейших нападений, которых нужно было ожидать.

Однако эти новые нападения последовали не сразу. В этом сказалась осторожность умного Дария, который, правильно оценив события, убедился в том, что покорение западных ионийцев было не так легко, как полагали его вельможи. Он знал, чем он рискует, и тотчас же принялся за приготовления в таком громадном размере, что неудача предстоящего нападения представлялась уже немыслимой. Его приготовления дали грекам возможность вздохнуть, т. к. по совершенно случайному стечению обстоятельств затянулись на целые 10 лет. Это время греками не было потеряно, но и воспользовались они им не так, как должно было воспользоваться.

Аристид и Фемистокл

Немногое известно из истории этих десяти лет. Сохранились имена победителей на Пифийских, на Истмийских играх, дошло имя баснописца, или же легенда о том, что аттический поэт Эсхил выступил со своей трагедией в только что отстроенном первом каменном театре в Афинах и получил за это награду. Тем не менее, и в Афинах, и в Спарте были мужи, которые сознавали грозившую Греции опасность и решили противостоять ей. Мильтиада уже не было в их числе; он воспользовался своим значением в Афинах, чтобы побудить афинян (из весьма узких личных целей) к морской экспедиции против острова Парос, а эта экспедиция не удалась. Весьма мягкий приговор гелиеи присудил его к уплате денежного штрафа в 50 талантов, но он не дожил до лучшего времени и умер еще в заточении от раны, полученной на Паросе. Из молодых деятелей на его место выдвинулось двое: Аристид, сын Лисимаха, и Фемистокл, сын Неокла, оба из старинной аттической знати. Оба были люди совершенно разных характеров и потому противоположных политических убеждений. Фемистокл был человеком, как бы созданным для необычайных положений и уже в ранней юности побуждавшим говорить о себе, что «он непременно совершит нечто великое — или великое благо, или великое зло для своего родного города». Аристид — безупречный патриот, высоконравственный человек неподкупной честности, но нерешительный, осторожный и притом страстный приверженец старины. А между тем необычайное время требовало и необычайных средств. Со всей энергией прирожденного властолюбца Фемистокл настаивал на создании сильного флота (смешно сказать, что у афинян в начале этой борьбы было всего 20 кораблей!), и ему удалось воспользоваться возвышенным настроением граждан после Марафонской битвы, чтобы провести эту необходимую меру. С достохвальной готовностью они отказались от своих долей в доходе, получаемом с серебряных рудников Лавриона, дабы флот мог скорее вырасти. Ввиду предстоящей непосильной борьбы с грозным врагом афиняне видели в этом флоте и единственную надежду на спасение, и возможность поискать себе новое отечество где-нибудь на дальнем Западе в случае неудачи… Фемистокл придерживался смелой политики, и ему был неудобен человек, подобный Аристиду. Поэтому он попытался пустить в ход оригинальное средство, которое предоставилось в его руки государственным устройством афинян: он подверг Аристида остракизму, и народ понял, чего он добивался. Аристид, который, конечно, был очень далек от всякого стремления к захвату власти, был устранен на несколько лет с политического поприща. А что время было такое, когда была возможна только беспощадная политика — в этом легко убедиться из того, что в непосредственной близости от Афин у афинян был смертельный враг — соседний остров Эгина, с которым необходимо было расправиться прежде, чем возобновится война с персами.

Положение Спарты

В довершение всего не следует забывать, что не Афины, а Спарта первенствовали в Греции. А в это время в Спарте были большие нелады. Один из спартанских царей, Демарат, был изгнан другим, жестоким и хитрым Клеоменом, который вскоре умер в цепях, наложив на себя руки в порыве безумия. Царь Леотихид, заместивший Демарата, не пользовался в Спарте достаточным уважением, чтобы изгладить следы этих раздоров. Да и вообще государственная машина в Спарте во всем, что не касалось непосредственно военных целей, двигалась очень туго. А это затруднительное положение, в котором находилась Спарта, значительно ухудшалось тем, что персидский двор становился сборным местом всех недовольных, всех изгнанных из Эллады. И изгнанный спартанцами царь Демарат, и изгнанный афинянами Гиппий одинаково находили себе приют в Персии, и как там, так и в Греции пользовались влиянием и связями.

Смерть Дария. Ксеркс I. 485 г.

Замедлению войны между Персией и Грецией способствовало также восстание, разразившееся в Египте в последний год жизни Дария (486 г. до н. э.), и это восстание еще не было усмирено, когда 73-летний Дарий на 35-м году своего царствования скончался (485 г. до н. э.). Последние годы жизни этого государя были омрачены обычным явлением всех восточных дворов — интригами по поводу престолонаследия.

Место погребения Дария близ Персеполя.

Наследником его был назначен первый из порфирородных сыновей Ксеркс, 30-летний молодой человек в полном расцвете сил. Ксеркс в противоположность Киру и Дарию легко поддавался сторонним влияниям, легко бросался из одной крайности в другую, однако не был таким смешным и ничтожным, каким его рисуют авторы популярных исторических произведений. С египетским восстанием он справился очень скоро, и затем ему на разрешение должен был представиться неизбежный вопрос: как ему быть с планами его великого предшественника по отношению к европейской Греции? Этот вопрос, если верить греческому историку, разбирался очень долго и был предметом бурных прений между придворными партиями. Ксеркс долго колебался. Наконец взяла верх воинственная партия, во главе которой стоял Мардоний, прямо указывавший на то, что честь великого Персидского царства затронута. В том же направлении на Ксеркса влияли и греческие изгнанники, и персидская знать, которая не могла себе представить ничего более совершенного по устройству, чем их Персидское царство, в котором, в противоположность непонятной им и вечно тревожной Греции, царил нерушимый порядок и спокойствие под мощной охраной царской власти.

Приготовления персов

Итак, в Сузах решили воевать, и три года подряд вся Азия гремела приготовлениями к войне. Очень многие представляют себе, что люди, руководившие делами при персидском дворе, действовали под влиянием какого-то ослепления и глупой самоуверенности. На самом деле это было не так, что ясно доказывается характером и размерами производимых ими приготовлений, которые были предприняты в самых громадных размерах, и войско было приготовлено к походу такое, которое своим безукоризненным составом могло почти ручаться за успех предприятия.

Греки

Приготовления греков не отличались ни таким единством, ни такой разумностью. Душой обороны были Афины, главным образом афинянин Фемистокл. Один писатель справедливо замечает о нем: «Он знал, что Ксеркс — человек, а не бог». И этим он выказал действительно такое величие души, какое в подобных, по-видимому, отчаянных положениях является достоянием немногих в высших классах. Все, кому опасность была очевидна, медлили и выказывали нерешительность, а он один увлек за собой толпу, не рассуждающую и не вникающую в дело, но способную верить и дерзать, по примеру того выдающегося человека, который во главе ее и верит, и дерзает. Так было в Афинах, где вождь, подобный Фемистоклу, мог взывать и к популярности демократического правления, и к свежим, не поблекшим еще воспоминаниям о славной Марафонской битве. Среди спартанцев действовала иная сила, едва ли когда-либо проявлявшаяся так сильно среди людей — их воинственный дух. Повелевать и повиноваться, владеть оружием при воинских массовых передвижениях или в отдельном бою, один на один, презирать смерть — все это спартанцы всасывали с молоком матери. Несколько лет не было врага, с которым спартанцы не решились бы сразиться, которого они не надеялись бы сломить и одолеть. И вот между этими двумя совершенно различными государствами — Спартой и Афинами — был заключен воинский союз, к которому, кроме государств Пелопоннеса, тесно связанных со Спартой, пристало еще значительное количество городов. Общее их число доходит до 31, по сохранившейся до настоящего времени надписи. На Истмийском перешейке собрались выборные представители, посланные городами для совещания. Здесь же был избран и постоянный военный совет для руководства общими военными действиями. Влиятельные люди были разосланы по всем направлениям требовать усиления союзного войска.

Более подробные сведения сохранились об одном из таких посольств, отправленном к правившему тогда в Сиракузах тирану Гелону, который будто бы потребовал сначала, чтобы в случае его участия ему было предоставлено высшее начальство над всеми силами союзников. Этому, конечно, воспротивились афиняне. Трудно себе представить, чтобы дело происходило именно так. Если Гелон и отказал союзникам в помощи, то его вынудило к этому опасение ближайшего врага, карфагенян, которые могли воспользоваться войной с персами, чтобы вновь утвердиться в Сицилии.

Греческие воины времен греко-персидских войн (современная реконструкция): Гоплиты (слева), у левого щит снабжен особой занавеской, защищающей от стрел. Критский пращник (справа).

Греческие воины времен греко-персидских войн (современная реконструкция):

Фессалийский кавалерист и легковооруженный воин с дротиками и сумкой для камней.

Общего национального воодушевления у эллинов, однако, не видно, особенно отсталыми, не подготовленными к своей великой задаче выказали себя священнослужители при святилищах важнейших оракулов. Бывали даже мгновения, когда нерешительное настроение грозило получить перевес в Средней Греции, и этому немало способствовали неблагоприятные прорицания оракулов, грозивших гибелью и неудачами, и только хитроумные истолкования этих прорицаний, придуманные Фемистоклом, вновь оживили падавший дух его соотечественников. Вскоре из Персии дошли слухи, что персидское войско собралось около Сард и готовится к отплытию. Эти слухи возбудили энергию греков, и на совете союзных военачальников было решено противостоять врагу на первой (крайней к северо-востоку) оборонительной линии Олимп, Эта, Истм. 10 тысяч воинов под началом спартанского полемарха было двинуто в этом направлении. Но оказалось, что этого войска слишком недостаточно для занятия всех горных проходов, а т. к. в тылу у войска оставалась обширная Фессалийская равнина, то в случае обратного движения оно должно было подвергнуться нападению всей многочисленной персидской конницы. Ввиду таких неблагоприятных условий местности пришлось отказаться от выполнения этого плана.

Третий поход персов. 480 г.

Войско персидского царя перешло через Геллеспонт в Грецию по двум мостам, наведенным при Абидосе эллинскими технитами. Это было целое переселение народов, и притом такое, по которому нетрудно было получить точное понятие о величавом царстве, готовившемся присоединить новый, греческий мир к своим владениям. В царском войске можно было видеть представителей 46 народов, во всем разнообразии их национальной одежды и вооружения. Тут были индийцы с дальнего Востока в белых бумажных одеждах, арабы на своих чудных конях и быстроногих дромадерах, темнокожие эфиопы, ливийцы с юго-западной границы, многочисленные племена богатой народами Малой Азии, и, рядом с былыми владыками Азии вавилонянами, — самое ядро войска, народы арийского племени — мидийцы, гирканы, парфяне, бактрийцы, саки и, наконец, сами персы, господствующее в царстве племя, 800 тысяч пеших воинов и 80 тысяч всадников, как утверждают дошедшие известия. Семь дней и семь ночей подряд персидские войска (и во главе их царская гвардия, 10 тысяч «бессмертных») переходили по мосту, наведенному ниже другого, по которому тянулся громадный обоз. Рядом с сухопутными войсками двигался сильный флот, 3 тысячи транспортных судов, 1,2 тысячи военных кораблей, доставленных финикийцами, египтянами, киликийцами, киприотами, памфилийцами, ликийцами, карийцами и ионийцами Малой Азии (последние в очень малом числе).

Воины армии Ксеркса.

Реконструкция по описанию Геродота, археологическим находкам и рисункам на греческих вазах (слева направо): персидский штандартоносец, армянский и каппадокийский воины.

Воины армии Ксеркса.

Реконструкция по описанию Геродота и археологических находок (слева направо): эфиопский воин, вооруженный мощным луком, половина его тела покрашена в белый цвет; пехотинец из Хорезма; бактрийский пехотинец; арианский кавалерист.

И флот, и сухопутное войско носили на себе исключительно восточный характер, хотя и была заметна некоторая примесь греческого элемента. Вероятно, все распоряжения были сделаны чрезвычайно разумно. В противном случае такая масса людей недалеко бы ушла. Организация была прекрасно обдумана, и в успехе предприятия, очевидно, не сомневались. Все высшее начальство было из персов, и вся царская семья, все Ахемениды были налицо. Эти высшие начальники отдельных корпусов (или, вернее, отдельных народов) армии от себя уже назначали тысяченачальников. Пехота была распределена между шестью главнокомандующими (между ними упоминается и Мардоний); конницей начальствовали три главнокомандующих, из них двое — сыновья Датиса; над царской гвардией стоял особый начальник — Гидарн.

Грозному наступлению войска, которое, как представляется, происходило медленно, по строго выработанному плану, совершенную противоположность представляло нерешительное, неверное, несогласное командование войском у греков. От наступательного ведения войны, от удержания позиции у Олимпа грекам пришлось отказаться. Избрали позицию в горах Эты, позади узкого Фермопильского прохода. Но главные спартанские силы еще не прибыли на место, да и вообще между пелопоннесскими войсками начинало преобладать мнение, что следовало бы отступить еще дальше и искать оборонительной позиции на Истме. Всего около 7 тысяч тяжеловооруженных стояло при Фермопилах и при них небольшой отряд легковооруженных, между которыми было очень немного уроженцев Средней Греции. Флот, состоявший уже из 271 корабля, вблизи тех же мест, был собран около северо-восточной оконечности острова Эвбея, близ священной рощи Артемиды. Высшее начальствование как над сухопутным войском, так и над флотом, было сосредоточено в руках спартанцев: войском командовал один из двоих спартанских царей, Леонид, флотом — спартиат Eвpuбuад.

Артемисий и Фермопилы

Первые стычки между персами и греками произошли на море, между персидскими и греческими судами, высланными на разведку. Затем эскадра в 200 кораблей отделилась от персидского флота для обхода греческого. Персы предполагали пройти по узкому проливу, отделяющему западный берег Эвбеи от материка Греции и зайти греческому флоту в тыл, в то время когда главные морские силы нападут на греков с фронта. Маневр был задуман ловко и служил прямым указанием на то, что персы действовали по обдуманному плану; если бы этот маневр удался, то, по мнению самих эллинов, ни один из них не ускользнул бы от гибели. Но бурные ветры помешали этой эскадре совершить обход и порядочно ее потрепали; она успела только тогда достигнуть южной оконечности острова Эвбея, когда уже большое морское сражение произошло между греческим и персидским флотами, при Артемисии, и закончилось весьма благоприятно для греков, хотя ничего не решило. А между тем успели начаться битвы и на суше, и позиция у Фермопильского прохода была греками утрачена… Дело происходило так: персидское сухопутное войско, нигде не встречая сопротивления (напротив, всюду персидским глашатаям подносились требуемые ими знаки полного подчинения), подступило наконец к Фермопильскому проходу со стороны равнины, немного южнее города Антикиры. Пять дней подряд персы стояли спокойно, не вступая в битву, и это обстоятельство многими совершенно неправильно истолковывается в том смысле, будто Ксеркс ожидал, что греки уступят ему позицию без боя. Наконец персам было приказано наступать. Мидийские воины двинулись первыми, но в узком пространстве ущелья, перед первыми его «воротами», сейчас же выказалось военное преимущество греческих воинов, особенно спартанских гоплитов, о непреодолимости которых уже и между персами шла молва. Мидийцев сменили киссийские стрелки из лука, их — отряд персидской гвардии, но все было напрасно…

Знатный персидский всадник.

На шее у него надета гривна, на руках браслеты (признак знатности), шлем аналогичен шлему, найденному в сокровищнице в Дельфах (трофеи Марафонской битвы), доспехи персы обычно надевали под рубаху

Нападение с фронта оказалось невозможным, и персы от него отказались. Возможно, что они и не думали серьезно штурмовать проход, потому что греческую позицию можно было обойти по горной тропинке, которая выводила к деревне Альпен, позади вторых «ворот» Фермопильского ущелья. Геродот сохранил даже имя проводника, который провел по этой тропинке персидский отряд «бессмертных» под начальством Гидарна: его звали Эфиальтом. Тропинка эта охранялась тысячью фокейских воинов, которые, однако, дали застигнуть себя врасплох. Когда об этом узнал Леонид, он тотчас приказал главным силам как можно скорее отступить от Фермопил. Чтобы дать им возможность произвести это, сам царь принял геройское решение — пожертвовать собой, вместе с 300 спартанцами, 700 беотийцами из г. Феспии и 400 фиванцами, которых он также удержал при себе для прикрытия отступления. Тут-то и завязалась битва при Фермопилах — знаменитейшее из арьергардных дел, известных истории. Надо заметить, что настроение войска Леонида, несмотря на ожидавшую его верную гибель, было превосходное. Вступая в неравный, смертный бой, воины шутили и смеялись, стараясь перещеголять друг друга своим грубоватым, чисто солдатским юмором. Битва началась с того, что Леонид из первых «ворот» ущелья ударил на врагов. Произошла страшная сеча, в которой пал сам Леонид и два брата Ксеркса. Но Гидарн явился в тылу горсти храбрецов, они были окружены и пали все до единого.

Сакские воины из армии Ксеркса

Реконструкция по описанию Геродота и археологическим находкам: пеший лучник (слева); конный лучник, вооруженный кроме характерного скифского лука в горите и копья, еще и чеканом, оружием ближнего боя, предназначенным для пробивания доспехов.

С утратой Фермопильского прохода, который, вероятно, можно было бы удержать долее, если б в распоряжении эллинских военачальников было более связи и обдуманности, вся Эллада и сам город Афины, весьма слабо защищенный,[17] были открыты для персов. Ввиду этого и греческий флот поспешил пройти через Эвбейский пролив кратчайшим путем к Саламину, поближе к позиции, занятой сухопутными войсками на Истме. На этом побережье должна была теперь решиться судьба тогдашнего греческого мира.

Раздоры между греками

В Афинах в этот момент предстояло принять геройское решение, и великим счастьем для Афин было то, что Фемистокл стал тогда как бы полновластным диктатором: он ясно сознавал, чего хотел, и умел сохранить спокойствие духа в то время, когда кругом себя видел только безумие, отчаяние и слепое возбуждение. Дельфийский оракул на вопрос афинян, что им делать, отвечал, что им следует «искать спасения за деревянными стенами Афины Паллады», покровительницы города. Часть афинских граждан пыталась истолковать это прорицание так, что афинянам будто бы следует засесть в Акрополе, где находился храм богини-покровительницы, и там ждать врагов. Но Фемистокл поспешил предложить свое, гораздо более разумное толкование: по его мнению, под «деревянными стенами» следовало разуметь не что иное как корабли, и тотчас побудил всех принять соответствующее решение. Город был немедленно очищен: женщины, дети и слабые люди были перевезены на Саламин или отправлены в ближайшие пелопоннесские прибрежные города, а все, кто мог владеть оружием или веслом, устремились на корабли. В числе 368 военных кораблей, собравшихся у Саламина, 250 кораблей были доставлены афинянами. Персы двигались вперед очень медленно, а потому на греческом флоте было время совещаться, и здесь-то, ввиду грозившей всем страшной опасности, выказались те недостатки, какими обыкновенно страдают все коалиции. Афиняне, пожертвовавшие своим родным городом, требовали, с Фемистоклом во главе, смелого и решительного способа действий. Спартанцы и пелопоннесцы вообще старались воспрепятствовать этому, привязываясь к мелочам, отстаивая частные интересы отдельных городов, требуя, чтобы флот был подвинут поближе к Истму и вынуждая Фемистокла доказывать всю нелепость подобного требования, которое разъединило бы силы греков и могло бы оказаться гибельным.

Персы в Афинах

Между тем персидский флот уже приближался. Одновременно с ним и персидское сухопутное войско продвинулось на юг, через Беотию и Аттику, к беззащитным Афинам. Небольшой отряд, направленный к Дельфам, по рассказам греков, был напуган на пути разными чудесными знамениями и вернулся, не посмев достигнуть священного города. Вернее предположить, что персы не думали серьезно о его захвате: в случае их победы над греками он и так достался бы в их руки. Зато персы не пощадили Афин и с радостным торжеством зажгли афинские храмы, мстя афинянам за былое оскорбление, О разорении Афин Ксеркс поспешил эстафетой известить своего дядю Артабана, оставленного правителем в Персии. В знак своего торжества Ксеркс разрешил бывшему с ним эллинскому изменнику, Гиппию, сыну Писистрата, совершить жертвоприношение на Акрополе. Этим он намекал, видимо, на то, что после поражения греков восстановит в Афинах тиранию под непосредственным покровительством Персии. Но до этого было еще далеко…

Саламинская битва. 480 г.

Рассуждения, происходившие перед Саламинской битвой, как в персидском военном совете, так и в греческом, хорошо известны. В первом из них не было недостатка в голосах, которые не советовали вступать с греками в морскую битву, а во втором — ввиду громадного множества персидских кораблей, вновь послышались громкие и настоятельные требования, чтобы греческий флот ближе подвинулся к Истму и покинул позицию у Саламина, которая, действительно, имела свои опасные стороны.

Триера. Рисунок процарапан моряком на стене греческой усадьбы. Считается одним из подробнейших изображений данного типа судна.

Кормовые подвесные весла, предназначенные для управления триерой.

Барельеф III в. до н. э.

Это решение было уже почти принято, когда Фемистоклу пришла в голову счастливая мысль заставить их решиться на битву. Через доверенное лицо, отправленное к персидскому царю, Фемистокл известил его, что между греками на флоте начались несогласия и что теперь удобнее всего было бы на них напасть. К этому нападению, которое и без того уже было окончательно решено с персидской стороны, тотчас были приняты меры. Еще ночью персы выполнили маневр, при посредстве которого отрезали греческому флоту отход к Истму, так что с наступлением утра греки увидели себя как бы замкнутыми с двух сторон в тесном пространстве между островом Саламином, береговой линией Аттики и неприятельскими кораблями. Сохранилось любопытнейшее описание этой знаменитой битвы, принадлежащее ее очевидцу — замечательному поэту Эсхилу. Он живо изображает, как, с одной стороны, на аттическом берегу, с высокого холма смотрел на это ожесточенное морское побоище всесильный царь и повелитель всей Азии, окруженный своей блестящей свитой, а с другой — на берегу Саламина, жители бедного городка и тысячи несчастных афинских беглецов, которые нашли здесь себе приют и кров. Битва началась рано утром, а когда взошла луна, персидский флот оказался блистательно отраженным на всех пунктах и, при весьма значительных потерях, был приведен в такое смятение и беспорядок, которые не позволили ему и подумать о возобновлении нападения на греков. Причиной поражения персидского флота была, прежде всего, чрезвычайная разнородность его состава и отсутствие умелого руководителя, опытного в морских боях. С другой стороны, значительной помехой персидскому флоту служило множество его кораблей, которые даже развернуть своих сил не могли на том тесном пространстве, на котором происходила битва. Что же касается флота эллинов, то причины его блистательного успеха следует искать не только в нравственном настроении и сильно возбужденном патриотизме, но и в том, что большинство его состояло из афинских кораблей, которые действовали заодно, повинуясь распоряжениям смелого и талантливого Фемистокла. Совершенно справедливо Саламинская битва постоянно приводится в подтверждение того, что может быть достигнуто малым числом воодушевленных патриотизмом воинов против сильнейшего в числе неприятеля. Немаловажной причиной поражения, понесенного персидским флотом, следует считать то, что персы были весьма мало сведущи в морской войне.

Решение, принятое персидским военным советом

На следующий день эллины ожидали вторичного нападения и готовились к отпору, но этого нападения не последовало, потому что именно в тот день в персидском лагере происходили весьма важные переговоры между их начальными Людьми. Мужественный отпор, данный греческим флотом персидскому, был неожиданностью, которая в значительной степени расстраивала планы персов. Хотя поход до Саламинской битвы шел вполне успешно, становилось очевидно, что с греками скоро не поладишь и что раздавить их одним натиском невозможно. А между тем уже начинали складываться те неудобства, с которыми было сопряжено содержание громадной армии в бедной стране. Теперь же, когда греческий флот одержал такую победу над флотом персидским, подвоз припасов морем мог затрудниться и привести к страшным последствиям. Мардоний, который чувствовал перед царем ответственность за успех всего предприятия, предположил, что ему нетрудно будет довести это предприятие до конца, если только у него будут развязаны руки. И самому Ксерксу стало ясно, что его личное присутствие при войске в данное время уже не необходимо. Афины были разрушены, Греция до самого Истма — в руках персов, а потому царь мог со славой победителя вернуться в свое царство, окончание войны поручив Мардонию в качестве главнокомандующего. Притом же царю и небезопасно было на слишком долгое время отлучаться из столицы: ввиду временного перевеса на стороне греческого флота, надо было позаботиться об обеспечении Ионии от нападения и о поддержке своего царственного авторитета по отношению к народам (финикийцам, египтянам и т. д.), которых почитали главными виновниками поражения, понесенного при Саламине.

Продолжение войны

Ввиду всего этого было решено, по совету Мардония, что царь Ксеркс, с большей частью своего громадного войска, вернется в Персию, где долгое отсутствие царя могло дурно отозваться на управлении страной. Но войну было решено продолжать и закончить завоеванием Пелопоннеса. Для этой цели Ксеркс оставил в Греции Мардония с сильным, отборным войском и поручил ему выполнение дела, которое, с персидской точки зрения, казалось весьма возможным.

Воины армии Ксеркса из Малой Азии.

Слева направо: гоплит из Ионии, вооружение которого очень напоминает греческое, но на нем надет мягкий стеганый панцирь, широко распространенный у азиатских народов (в данном случае греческого покроя), — лидийский гоплит в бронзовой кирасе и своеобразном каркасном шлеме.

По греческим известиям, Ксеркс при этом обратном походе в Азию понес, будто бы, громадные потери и вернулся домой со стыдом, но это, несомненно, преувеличение. Ксеркс возвращался в Персию не как беглец, а как победитель, жестоко наказавший врагов своей страны разорением их родного города. Вероятно, с ним довольно благополучно возвратилась и большая часть его войска, тем более, что были приняты все меры к обеспечению и защите мостов, наведенных через Геллеспонт.

Мардоний

Мардоний остался в Греции главнокомандующим, и ему теперь были развязаны руки для действия. Это почти единственный из персидских вельмож, о личности которого можно иметь довольно определенное понятие. Не может быть никакого сомнения в том, что он был человеком разумным и способным. При этом он настолько же обладал личным мужеством, свойственным знатному персу, насколько и национальной гордостью, которая убеждала его, как перса, в том, что он защищает вполне правое дело. По персидским воззрениям, греки первыми начали войну и потому заслуженно несли все сопряженные с ней бедствия. Строго вникая в дело, нужно сказать, что он был гораздо более опасным противником для греков, чем сам Ксеркс, и, собственно говоря, самым критическим годом в истории Эллады был именно период времени между битвой при Саламине (сентябрь 480 г. до н. э.) и битвой при Платеях (сентябрь 479 г. до н. э.). Прикрывая отступление главных сил персидской армии, Мардоний двинулся из Аттики через Беотию (Фивы находились тогда в союзе с Персией) до Фессалии. Здесь на большой равнине в полнейшей безопасности были приняты все необходимые меры для дислокации и организации многочисленного войска Мардония. Он оставил себе около 200 тысяч войска, преимущественно арийского племени — персов, бактрийцев, саков, индийцев и отборной части из остальных племен. Если добавить к этому тот македонско-фессалийско-греческий контингент, на который он мог рассчитывать, то окажется, что Мардоний имел в своем распоряжении около 300 тысяч человек.

Боевое построение персов.

Первый ряд составляли воины в защитном вооружении с большими плетеными щитами и копьями, они должны были прикрывать остальные ряды лучников. Построение замыкали командиры и надсмотрщики, которые удерживали воинов от бегства. Такое построение было хорошо в обороне до соприкосновения с противником, но не могло наступать.

Воины армии Ксеркса.

Слева направо: халдейские пехотинцы армии Ксеркса составляли первый ряд персидской «фаланги» лучников. Воины персидской армии: вавилонский лучник; ассирийский пехотинец. На воинах надеты стеганые куртки, набитые конским волосом — характерный тип восточного доспеха того времени.

Не подлежит никакому сомнению, что из этой массы людей Мардоний сумел образовать отличное войско и что даже временем зимней стоянки он воспользовался гораздо лучше, чем греки, т. к. о деятельности последних после победы при Саламине почти нет сведений. Греки не преследовали отступающего неприятеля. Год закончился для них распределением наград победителям на Истмийских играх, при котором резко выказались темные стороны эллинского характера — племенная зависть и узость частных городских интересов. Войско, правда, возрастало от прилива охотников, но никто, кажется, и не старался придать этой воинской силе хотя бы какую-нибудь более прочную организацию.

Царь Александр в Афинах

Во время зимы, проведенной в Фессалии, Мардоний попытался было войти в некоторое соглашение с афинянами через македонского царя Александра, который признавал себя вассалом Персии и другом афинян. Условия договора, предлагаемые Персией, привезенные царем Александром в полуразрушенные Афины, куда уже возвращались жители, были довольно почетные и притом исходили, несомненно, от персидского правительства. Они включали в себя признание греками над собой персидского господства и взамен того предполагалась полная амнистия со стороны персидского монарха, который даже изъявлял готовность вновь отстроить разрушенные им храмы, а также подтверждалась полная греческая автономия и неприкосновенность эллинских законов. О восстановлении тирании не было даже и речи. Со всемирно-исторической точки зрения картина представлялась даже заманчивой: городу Афинам предстояло вступить в правильное и мирное соглашение с царством, вмещавшим в себя всю Азию, в которое Афины могли бы внести потребность высшей духовной жизни. При этом господство Персии едва ли могло бы навязать Афинам какие-либо тягостные, стеснительные обстоятельства… Но нет! Этому городу предстояло более тягостное, но великое будущее, и потому заманчивые предложения персов были встречены весьма враждебно: афиняне отвечали на них гордым и решительным отказом, и этот отказ пришлось отвезти в главную квартиру персов царю Александру, который внутренне, возможно, был очень доволен смелостью афинян. Со Спарты, стоявшей во главе союза пелопоннесских городов, было взято обещание дать в Беотии сражение персам в составе всего союзного войска, а для этого — своевременно явиться в Средней Греции, дабы Афины не подверглись вторичному разорению. Несмотря на это обещание, Спарта допустила совершиться и этому второму разорению Афин. Многие полагают, что это было сделано преднамеренно, для ослабления Афин, естественно соперничавших со Спартой, но это едва ли может быть допущено. Скорее тут действовала обычная нераспорядительность спартанцев и крайняя медлительность в решении всех вопросов внешней политики. Они всполошились и двинули союзное войско к Элевсину уже тогда, когда весной 479 г. до н. э. персы вновь начали военные действия и, явившись в Афины, вторично покинутые населением, разорили их на этот раз беспощадно и дотла, а затем Мардоний уже вернулся из Аттики в Беотию, где учредил главную квартиру своей армии в Фивах, столице Беотии.

Мардоний в Фивах

Здесь все относились к персам очень дружелюбно. Сильные олигархи из знатных фиванских фамилий окончательно приняли сторону Персии в ее борьбе с Грецией и охотно братались с персами на тех роскошных праздничных пирах, которыми чествовала своих дорогих гостей — персидских военачальников — фиванская знать. Фиванская олигархия, стараясь подавить возникающую демократию, нуждалась в иноземной поддержке и мечтала о том, что персы, покорив Грецию, предоставят Фивам первое место среди городов Средней Греции. В этих видах они даже присоединили к персидскому войску довольно значительные воинские силы.

Битва при Платеях. 479 г.

Предел всем этим надеждам был положен битвой, которая произошла в местности, всего на три часа пути удаленной на юг от Фив, и названа была греками Платейской, по беотийскому городу Платеи.[18] Союзное греческое войско, участвовавшее в ней, было более чем когда-нибудь многочисленно: 27 тысяч воинов доставил Пелопоннес, 8 тысяч — Афины, 3 тысячи — самые отдаленные страны Греции, а всего было, вероятно, около 100 тысяч. Начальствовал над войском спартанский царь Павсаний. Но и в управлении этой массой, и во внутренней связи ее частей ощущался большой недостаток: отдельные части войска спорили из-за первенства в строю, из-за места, которое им надлежало занять в боевом порядке, и по этому поводу допускались и выслушивались длинные речи ораторов. Павсаний решился принять битву только тогда, когда Мардоний ловкими передвижениями своего войска вынудил его к битве. В персидском лагере никто не сомневался в победе, и Мардоний в то утро говорил одному из фессалийских князей в своей свите, что он готовится сегодня отомстить грекам за все зло, причиненное ими персам. Но Mapдонию не посчастливилось: в то время, когда он лично повел отборный отряд войска против правого крыла греков, он был поражен стрелой из неприятельских рядов и упал с коня. Оба войска были лишены своих вождей, но битва уже завязалась и вскоре приняла оборот, неблагоприятный для персов и их союзников. Когда дело было уже вполне непоправимо, один из персидских военачальников с частью войска (говорят, тысяч в 40) стал отступать. Только эта часть и спаслась… Остальные разрознились, разбились на кучки и были беспощадно истреблены. Последнее отчаянное сопротивление персы оказали грекам около деревянного укрепления, которое они воздвигли в середине своей позиции. Но и это укрепление было взято сильным натиском афинян, которые, поразив союзников Мардония на левом крыле, поспешили к центру. Таким образом, к вечеру того дня неожиданно для самих греков и нимало не по заслугам их главнокомандующего была одержана замечательная победа (479 г. до н. э.).

Битва при Микале.

Эта победа при Платеях, по преданию, в тот же день была дополнена другой победой, при мысе Макале, в ионической части Малой Азии, одержанной греками под предводительством спартанского царя Леотихида. И здесь, как в Платейской битве, под начальством Аристида,[19] наиболее отличились афиняне под предводительством Ксантиппа, родовитого аттического евпатрида. Впрочем, при Микале и спартанский царь Леотихид действовал смелее царя Павсания и сам начал битву, но битву решили ионийцы, бывшие в персидском лагере и во время битвы перешедшие на сторону греков. Есть основание думать, что это случилось именно вследствие того, что уже на малоазийском берегу было известно об исходе битвы при Платеях, и что эта весть подействовала на одних ободряющим, а на других подавляющим образом. Но народное сказание представляет дело иначе: весть о победе в Беотии одним из богов была распространена по рядам греков в то самое время, когда они вступили в битву при Микале. Значение победы, одержанной эллинами при Платеях, было оценено ими по достоинству.

Памятником, достойным этой победы, был золотой треножник, который все города, участвовавшие в Платейской битве, поднесли святилищу Аполлона Дельфийского. Треножник был утвержден на медной колонне, обвитой тремя змеями, которые вверху выставляли между ног треножника свои головы с широко раскрытыми пастями. На кольцах змей были написаны названия тех городов, которые принимали участие в Платейской битве.

Медная змееобразная колонна, составляющая подставку золотого треножника, поднесенного эллинами в дар Аполлону Дельфийскому, после победы при Платеях.

Золотой треножник был уже давно похищен, когда император Константин перевез эту колонну из Дельф на Константинопольский ипподром. Там в 1856 г. и были открыты и прочтены на колонне написанные на ней названия городов. Как бы то ни было, но победой при Платеях западный мир был теперь освобожден от всякой опасности, угрожавшей ему со стороны персидского владычества. В этой первой борьбе Востока с Западом — одной из многих, украшающей страницы истории, Запад победил. Одновременно с этой победой и на далеком сицилийском поморье эллины победили враждебных им карфагенян. В день битвы при Саламине сиракузский оракул Гелон одержал при Гимере (на севере Сицилии) победу над карфагенским войском, которая по своему значению может быть поставлена рядом с Саламинской победой эллинов.

Змеиная голова жертвенного треножника, сооруженного в память Платейской битвы

Книга III

ИСТОРИЯ ЭЛЛИНОВ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ ПРИ ПЛАТЕЯХ

Зевс Отриколийский. Античный мраморный бюст.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Век Перикла

Введение

В 479 г. до н. э. в битвах при Платеях и Микале было остановлено наступление персов на европейский материк. Кто же остановил разноплеменные толпы, собранные по одной воле самодержавных азиатских царей, потомков Кира Великого? Несколько городов и областей, которые в общей сложности не равнялись по размерам даже одной из персидских сатрапий, — против нескольких областей, правда, в минуту опасности они соединились в один военный союз, в котором, однако, не было единства и все зависело от доброй воли отдельных его членов. К тому же не все области Греции принимали участие в союзе. Так, в Пелопоннесе две важные области, Арголида и Ахайя, остались нейтральными, чуждыми общему делу, а в Средней Греции центральное государство Беотия открыто и энергично приняло сторону Персии, в лагере которой и без того было немалое число недовольных греческими порядками и изгнанников из греческих городов. Политическое и военное управление союзными силами было далеко не гениальным, а скорее даже очень плохим. В важнейших местах число войск было недостаточно, удобнейшие случайности были пропущены, накануне решительных действий все было полно раздора. Исходы этих действий, закончившихся при Саламине и Платеях победами, постоянно представлялись более чем сомнительными. Объяснить можно, конечно, все, что уже случилось, и в данном случае также поводы к победе малого числа над массой отыскать и указать нетрудно. Тем не менее, однако, всем участникам событий они представлялись чем-то вроде чуда, да так чудом и остались для потомства.

Но как бы то ни было, громадная опасность миновала. Она миновала довольно быстро, так что никому и в голову не приходило теснее сплотиться для защиты против возможности подобных случайностей в будущем. На следующий день после Платейской битвы, во время первого воодушевления, в груди всех греков шевельнулось чувство сознания общего эллинского единства. Стали говорить о большом национальном празднестве, о празднестве «освобождения», которое следовало бы установить и через каждые пять лет праздновать на священном поле Платейской битвы; затем даже на ближайших Олимпийских играх, в 477 г. до н. э., настроение было еще очень возвышенное. Не победители были предметом общего внимания на играх, а афинянин Фемистокл, победитель при Саламине. Но только о народном празднике (Элевтериях) замолкли вскоре, и сам военный союз эллинских государств распался прежде, чем пала последняя персидская крепость в Европе (470 г. до н. э.).

Спарта и Пелопоннес

Все общеэллинские предприятия, непосредственно связанные с походом 479 г. до н. э., — наказание Фив, изгнание персов с их позиций на Геллеспонте (Сеста, Византия) — кончились успешно. Затем наступил чрезвычайно странный поворот в политике: спартанцы, а с ними и все пелопоннесцы, уклонились от продолжения войны. В то же время победитель при Платеях, Павсаний, возмечтав быть тираном над всей Элладой, как говорит о нем Геродот, с помощью персидского царя долгое время занимал положение в Клеонах, потом был призван обратно в Спарту, замышлял государственный переворот, но был выдан одним рабом и заморен голодом в том храме, где он искал себе убежища (466 г. до н. э.). Эта измена была признаком внутреннего распада, в который эпоха борьбы с персами и побед, одержанных над ними, повергла спартанское государственное устройство. Война с персами требовала и политического, и военного искусства в более обширном смысле, чем это было доступно Спарте. Человек, стоявший во главе 100-тысячного войска эллинов и разбивший персов в большом сражении, конечно, не мог равняться с теми царями-полководцами, которые предводительствовали спартанцами в мелких стычках с мессенцами и аргивянами; не мог примириться с придирчивой проверкой его действий эфорами — органами подозрительной и недоверчивой аристократии, чтобы не поколебать свой авторитет главнокомандующего над всей союзной армией. Было еще много других вопросов: если Спарта предполагала оставаться во главе Эллады, то она должна была принять на себя и начальствование на море, а между тем у нее не было своего флота, да и завести его она могла, только поступившись многими сторонами своего внутреннего устройства. К тому же и положение периэков, которые все же были свободными эллинами, вызывало размышление; и об илотах, оказавших некоторые услуги на войне, тоже приходилось подумать… По некоторым известиям, все эти вопросы были подробно исследованы на одном из народных собраний; и вероятно, не один раз, а часто и много раз обсуждались те же вопросы и были даже главным предметом разговора в сисситиях между спартанскими мужами. Но в результате получился крайне непоследовательный вывод: решили отказаться от того славного пути, который открывался Спарте после победы над персами. Приняв это решение, все опять зажили как прежде, как будто персы никогда в Грецию не приходили, стали по-прежнему заниматься телесными упражнениями, участвовать в народных собраниях, праздновать празднества — все, как велось исстари. Наблюдение над царями стало более придирчивым, более мелочным со времен гибели Павсания, который рассчитывал поднять против Спарты илотов и тем указал на слабое место Спарты. Вскоре опять пришлось вступить в мелочные усобицы с аргивянами, своими старыми врагами, затем порвать дружбу с Элидой, затем усмирять опасное восстание города Тегеи и других аркадских местечек… И если материальное положение в период, последовавший за персидскими войнами, и было благоприятно, то политическая жизнь в Пелопоннесе, после подавления Спартой некоторых демократических стремлений, вызванных возбуждением умов во время персидских войн, была вялой и бесплодной и проявлялась в Спарте, и особенно в Коринфе, только в затаенном озлоблении и ненависти против Афин, которые вскоре во всем превзошли Спарту и отодвинули ее на задний план.

Афины.

В Афинах действительно было чему позавидовать: тут во всем была видна ясность, энергия, подъем духовной жизни. Афиняне достигли полной зрелости и в несколько лет, в несколько месяцев многому научились; судьба послала им в это многознаменательное время такого государственного мужа, который ясно сознавал, куда бессознательно стремились жизненные силы его народа.

Афинская тетрадрахма.

АВЕРС. Голова Афины Паллады, покровительницы города.

РЕВЕРС. Сова с масличной ветвью и три начальные греческие буквы названия города.

Фемистокл в высшей мере обладал теми свойствами, которые необходимы великому политику — умел соединять идеальные побуждения с практическим взглядом и осмысленным отношением к тому, что предстояло совершить; и рядом с ним Аристид (в канун Саламинской битвы они оба примирились), дополнявший его, когда было необходимо, остерегавший его, побуждавший его к уступкам. О деятельности Фемистокла известно мало, но оставленное им громкое имя доказывает, что все великие и простейшие мысли дальнейшего развития афинской политики исходили от него. Эти мысли пережили Фемистокла и были в основном приведены в исполнение или, по крайней мере, были на пути к осуществлению, когда какая-то неизвестная тягостная необходимость побудила его земляков, или, вернее, влиятельный кружок из нескольких знатнейших родов, отстранить Фемистокла в угоду спартанцам. Уже в 470 г. до н. э. он подвергся остракизму и вынужден был искать себе убежища там, где его находили все изгнанники — у персидского двора. Там, в маленьком городке Магнесии, который великодушно был дан ему на кормление, победитель при Саламине скончался подданным персидского царя (463 г. до н. э.) в то время, когда его родной город достиг высшей степени процветания.

Укрепление Афин

Первой мерой, принятой по совету Фемистокла, было укрепление Афин, т. е. обеспечение их независимости. Это укрепление совершилось прежде чем кто бы то ни было вздумал поднять против него голос. Это могла сделать только Спарта. Когда же она действительно вздумала высказаться против укрепления Афин, стена, над постройкой которой работало все население, была уже возведена и служила городу оплотом. Была укреплена и гавань, которую по достоинству умел оценить тот же Фемистокл, и укрепления были воздвигнуты в то время, когда все население было занято восстановлением самого города и постройкой домов. Весьма значительная часть персидской военной добычи выпала на долю Афин, и афиняне целиком употребили их на величественные и общеполезные сооружения. В тесной связи с этими обширными замыслами во внутреннем государственном устройстве была проведена важная реформа, приписываемая осторожному и консервативному Аристиду. Все почетные права, даже должность архонта, стали доступны младшему из сословий — сословию фетов. Это отчасти могло быть вызвано тем, что война доставила грекам массу рабов, и этот наплыв несколько изменил общественные отношения: люди свободные, даже из наименее состоятельных классов, как бы повысились в значении. События и политические случайности ближайшего периода афинской истории способствовали тому, что все афиняне стали составлять своего рода аристократию, что в значительной степени содействовало уравнению всех классов общества.

Союз приморских городов

Укрепление города и его гаваней было только неизбежным вступлением к смело задуманному плану внешней политики. Чтобы избежать опасностей, которые грозили со стороны несколько потрясенного, но все же могущественного Персидского царства, надлежало всюду продолжать вести ее поступательно, создавая персам всякого рода затруднения в их собственных морях, на их побережьях. К этой политике неизбежно должны были пристать все островные и материковые города малоазийского побережья. И вот на месте общеэллинского военного союза, который фактически разрушился, теперь выступил союз береговых и островных городов Эгейского моря. В состав этого союза вошли ионийские общины, хотя вначале в нем участвовали и некоторые дорийские государства, как о. Кос и о. Родос, и эта однородность была верным ручательством за его прочность и развитие в будущем. Руководящей силой в союзе были Афины, обладавшие всеми необходимыми данными для подобного руководства: на их стороне была главная, тесно сплоченная сила. Из Афин в лучшее время выходили и настоящие вожди союза — привлекательные люди и крупные деятели, подобные Аристиду, и рядом с ним Кимону, сыну Мильтиада, юному, но чрезвычайно талантливому полководцу. Аристид, осторожный и неподкупный, был первым распорядителем союзной кассы, которая хранилась на о. Делос — древнем сборном пункте всех ионийцев.

Фрагмент декора храма в Делосе

Он сумел повести дело так, что все мелкие государства сами спешили вступить в союз, а не он им это участие навязывал, как это сделали бы Фемистокл и Мильтиад. Но главным образом великий политический такт, положенный в основу этого дела, афиняне выказали в том, что сами на себя возложили важнейшие трудности при его выполнении.

Кимон. Битва при Евримедонте

В 468 г. до н. э. умер Аристид. Его место занял Кимон, человек, поражавший своей наружностью, воин, вождь, удачливый в выполнении своих предприятий и дальновидный в составлении планов. Величавый характер тогдашней афинской политики явствует из надписи, в которой приведены имена граждан одной филы, которые в течение одного года пали на службе своего отечества в Египте, Финикии, на Эгине, на Кипре и в Мегаре. Самым крупным из военных подвигов, совершенных афинянами и их союзниками под началом Кимона, была победа, в один и тот же день одержанная при устье р. Евримедонт (в Памфилии) над персидским флотом, персидским сухопутным войском и поспешавшими на помощь к нему 80 финикийскими кораблями (465 г. до н. э.). Один из современных греческих писателей так выразил впечатление от этого события: «С тех пор, как море отделяет Азию от Европы и бушующий Арес правит городами людей, ничего подобного никогда не было совершено смертными одновременно и на суше, и на море». Любопытно, что при этих морских походах в Азию и других обширных замыслах афиняне, однако, не упустили и ближайшей задачи и весьма строго обуздали морских разбойников, свирепствовавших на Эгейском море.

Отношения к Спарте

Для подобных предприятий на дальней чужбине, которые общими успехами все теснее и теснее связывали между собой участников союза, одно было существенно необходимо: добрые отношения к Спарте, взиравшей на эти успехи со спокойствием, которое едва ли было особенно доброжелательным. Кимон принял на себя труд установить это доброе согласие между Спартой и Афинами, и, душою сочувствуя этой примирительной политике, в виде любезности назвал даже одного из своих сыновей Лакедемонием. Он был глубоко проникнут убеждением, что дела в Элладе только тогда могут находиться в некоторого рода спокойном равновесии, когда могущественной Спарте будет предоставлена особая сфера влияния. Но не так думало молодое афинское поколение, и в 464 г. эта консервативная политика, которая все еще держалась идеи военного союза, существовавшего во время войны за освобождение, должна была выдержать тягостное испытание. Страшное землетрясение посетило в этом году Лаконию и почти до основания разрушило большую часть Спарты. Это грозное бедствие вызвало общее восстание илотов, которые особенно неохотно выносили свой гнет со времен Персидской войны; господство дорийцев в Лаконии, только что успевших оправиться от усиленной борьбы с Аркадией, подвергалось величайшей опасности. Известия из Спарты вызвали большое возбуждение умов в Афинах. Политики, твердо державшиеся идей Фемистокла, считали, что Спарту следует предоставить на волю ее злой судьбы, т. к. она всюду становится Афинам поперек дороги. Но это была дурная политика: если ее держаться, то было бы еще последовательней помочь ее падению и открыто принять сторону восставших илотов. Против такой политики вооружилось все аристократическое и консервативное, что было в Афинах да и во всей Элладе. Спарту не следовало ослаблять: «не следовало отпрягать одного из коней, везущих колесницу Эллады», — таково было мнение Кимона, и эта благородная политика была настоящей. Но вскоре сами спартанцы сделали ее невозможной.

Восстание мессенцев. Кимон и Перикл.

Они кое-как справились со своими мятежниками, и непосредственная опасность была устранена мужественной твердостью царя Архидама и военной готовностью дорийского войска. Власть спартанцев нельзя было считать вполне восстановленной, потому что значительная часть войска мятежников еще держалась на Итоме, в сердце Мессении. По просьбе спартанского правительства в его распоряжение был отправлен вспомогательный отряд афинского войска; этого было нелегко добиться друзьям Спарты — партии Кимона — в Афинах. Возможно, что само появление афинян рядом с их утеснителями уже смутило мятежников; тогда спартанцы тотчас же вообразили, что они сами управятся с врагом, и отослали афинское войско, рассыпавшись в благодарностях, которые при данных условиях были прямым оскорблением (461 г.).

Этот сам по себе незначительный эпизод составляет как бы поворот во внутренней и внешней истории Греции. В Афинах вскоре произошло полное падение кимоновской партии, благодаря которой городу пришлось испытать такое унижение. Кимон был устранен остракизмом, и на первый план выступил Перикл, сын того Ксантиппа, который при Микале предводительствовал афинским войском.

Перикл — правитель государства

Перикл с этого мгновения оставался во главе аттического государства в течение тридцати лет (с очень небольшими перерывами). Историк Фукидид называет это долгое пребывание первого гражданина Афин у власти «монархией Перикла». Занимая одну из всем доступных должностей, не обладая никаким иным средством, кроме свободной речи, он вершил всей внешней и внутренней политикой своего народа в течение почти трети столетия и управлял своими беспокойными согражданами как полноправный государь. Он происходил из старого и знаменитого рода; по матери Алкмеонид, он стоял в критические годы близко к руководящим кругам. Отличительной чертой Перикла, по сравнению со всеми его сверстниками, была именно его постоянная серьезность и вдумчивость, при которой он не знал наслаждения выше философской беседы и занятий государственными делами.

Перикл. Античный мраморный бюст эпохи Фидия

Такое соединение философского мышления с глубоким, практически верным взглядом на жизнь и действительность редко встречается в одном человеке, а в нем это соединение представлялось естественным и гармоничным.

Развитие Делосского союза

Государственный муж, подобный Периклу, не отделяет внешней политики от внутренней и рассматривает их только во взаимодействии. На смертном одре — по известному рассказу — он ставил себе в особенную заслугу то, что ни одна женщина в Аттике не носила печальной одежды по его вине. Он придавал своим словам только то значение, что ни одна из веденных им войн не была вызвана его честолюбием, а все вызывались только одной безусловной государственной необходимостью. К числу таких войн, пожалуй, следует отнести блестящие и громкие войны против Персии, которые нельзя было прекратить по произволу, да еще приходилось посылать подкрепления для поддержки восстания в Египте (460 г.). Но и в самой Греции Периклу представлялись задачи, более близкие и более настоятельно требующие разрешения. Одна из них заключалась в превращении военного союза в настоящий союз государств. Делосский союз был союзом сильного со многими слабыми, добровольный, но по самой сущности своей — неразрывный. Но те, что были послабее, и самые слабые, находили, что мнимая независимость обходится им чересчур дорого: вооружения, поддержка в полной готовности и мобилизации военных кораблей — все это действительно в большой массе обходилось дешевле. Вот почему они предпочли платить Афинам вместо доставки Кораблей соответствующую, не очень большую сумму. За уплату этой суммы Афины правили за них общую союзническую повинность, поставляли корабли, платили жалованье матросам. Таким путем первенствующее государство легко и просто забрало в руки все военные преимущества. Это было необходимо, но противно эллинским обычаям. Только по присущей эллинам склонности к розни и вольности наиболее сильные участники союза — Наксос в 466 г. до н. э., а Фасос в 465 г. до н. э. — попытались отказаться от союза. Эти попытки были энергично подавлены, сопротивление сломлено, побежденные союзники стали платить Афинам сумму, соответствующую количеству их кораблей, должны были выдать свои корабли, даже срыть укрепления.

Таким образом, они утратили свою самостоятельность, и около 460 г. до н. э. только у трех больших островов — Хиоса, Самоса и Лесбоса — уцелели собственные корабли. Несколько лет спустя (454 г. до н. э.), когда усиленные вооружения царя Артаксеркса вызвали опасные возможности предстоящего вторжения финикийских кораблей в Эгейское море, союзная касса о. Делоса была перенесена в Афины и там стала храниться в Акрополе. Это было как раз в то время, когда афиняне заботились о дополнении системы афинских укреплений соединением старого города посредством длинных стен с обеими гаванями.[20] Таким образом, Афины стали столицей большого союза государств, в состав которого в цветущее время входило до 300 городов или городов-государств. Этот союз распадался на пять округов — ионийский, геллеспонтский, фракийский, карийский и островной. Все города-государства, входившие в состав союза, — одни более, другие менее — испытывали на себе сильное влияние Афин, которое, впрочем, вовсе не стесняло их самостоятельности. Так, например, право чеканить монету было оставлено за ними всеми, и потому одни чеканили ее по образу Эгины, другие по аттическому или финикийскому, или даже персидскому.

Серебряные монеты греческих островных городов-государств.

Андрос (слева).

АВЕРС. Голова Диониса в венке из плюща.

РЕВЕРС. Пантера.

Парос (в центре).

АВЕРС. Женская голова.

РЕВЕРС. Стоящая коза.

Самос (справа) с характерной львиной головой, которая часто изображалась на щитах воинов городского ополчения.

Монета Мегеры.

АВЕРС. Голова Апполона в венке.

РЕВЕРС. Кифера.

Планы эллинского единения

Было трудно решить вопрос, долго ли просуществуют рядом этот ионийский или афинский союз и старый пелопоннесский или спартанский? Решение этого вопроса было тем более затруднительно, что были еще в Греции и большие, и малые общины, не примкнувшие ни к тому, ни к другому союзу. События 464 и 461 гг. до н. э. выяснили только полное несогласие обоюдных интересов Спарты и Афин. В Афинах, среди кругов, близких к главному распорядителю судеб государства, знали, что когда-нибудь дело дойдет до расчета между обеими державами-соперницами. Сохранилось известие, по которому Перикл будто бы лелеял такой план: пригласить все эллинские города, большие и малые, на общий съезд в Афины, и на этом съезде обсудить вопрос о восстановлении всех разрушенных варварами святилищ, об учреждении некоторых общих жертвоприношений и об установлении общего мира на море, одним словом, воспроизвести нечто вроде общеэллинской амфиктионии для более тесного сближения и умиротворения беспокойных элементов греческого мира. Говорили, будто бы послы, которым было поручено пригласить города на съезд, выехали из Афин, но весь план разрушился из-за несогласия Спарты.

Среднегреческие усобицы

Во всяком случае, со времени падения Кимона положение стало более натянутым. До этого времени в афинской политике было принято держаться подальше от Пелопоннеса. В 459 г. до н. э. привлекли к союзу небольшую, но очень важную по своему положению на Истме Мегару, а через это завладели и двумя хорошими гаванями — Нисеей (при Сардоническом заливе) и Пагами (при Коринфском заливе). Война, которая завязалась из-за этого с соседними дорийскими городами — Эгиной, Коринфом, Эпидавром, Трезеной — побудила спартанцев выслать войска за Истм. В союзе с фиванцами они разбили в 457 г. афинское войско при Танагре; это поражение в следующем году было заглажено победой, одержанной афинянами в той же местности, при Энофитах, и в том же году вечно враждебная Афинам, а подчас даже весьма опасная Эгина была захвачена, стены ее города снесены и на эгинцев наложена дань. В это самое время спартанцам удалось настолько справиться с мятежниками на Итоме, что те решили очистить эту местность, если им будет открыт свободный путь из Пелопоннеса. Афиняне тотчас же отвели для этих желанных союзников город Навпакт на северном берегу Коринфского залива, из которого незадолго перед этим изгнали локров. По другую сторону залива, близ тех же мест, к афинскому морскому союзу присоединились некоторые из ахейских городов, а в Ионическом море острова Закинф и Кефалления. Но зато на дальнем Востоке, в Египте, афиняне потерпели поражение: их войско, отправленное на помощь восставшим египтянам, было окружено персами на одном из островов Нила, и после 18-месячной осады вынуждено было сдаться; одновременно там же погибла и флотилия из 50 триер (453 г. до н. э.). Но зато в том же году, столь обильном событиями, был положен последний камень на стены, соединявшие город с гаванями. Может быть, в связи с египетским эпизодом в Афинах стало временно преобладать более мирное настроение, и граждане опять стали склоняться к политике Кимона, который в 454 г. до н. э. возвратился в Афины. В 451 г. до н. э. между афинским и спартанским союзами было установлено пятилетнее перемирие.

Кимонов мир. 449 г.

С этим временем совпало окончание Персидской войны. Кимон умер во время последней экспедиции против старого врага — перед г. Китионом (на о. Кипре); после его смерти была одержана еще одна победа при Кипрском Саламине. Затем афинская эскадра была вызвана обратно, и наступил мирный период, которому древние придали название Кимонова мира. В данное время трудно решить, был ли то прочный мир, заключенный с Персидским царем Артаксерксом I, или только временное перемирие, заключенное с сатрапами западных провинций Персидского царства. Несомненно, однако, что какое-то соглашение существовало и что для него были выработаны соответствующие условия. Афиняне отказались от вмешательства в кипрские и египетские дела, персы не стали требовать дани с греческих городов Малой Азии. Персидские военные корабли более не появлялись в Эгейском море.

Перемирие со Спартой

В том же году истек срок перемирия между государствами Греции. Фокейцы поссорились с Дельфийской общиной, что привело к вмешательству спартанцев, которые вступились за дельфийцев, и к вмешательству афинян, заступившихся за фокейцев. Гораздо опаснее для Афин был следующий, 447 г. до н. э. В Беотии поднялся мятеж против демократической партии и афинского союза. Отряд афинского войска, поспешивший на помощь демократам, потерпел поражение при Коронее, что послужило сигналом к восстанию враждебных Афинам партий в некоторых городах на Эвбее и в Мегаре. На подкрепление Мегары пришло спартанское войско. Перикл подавил восстание, а наступавшее спартанское войско побудил к отступлению благодаря тому, что подкупил молодого царя Плистоанакта и его советника. Вероятно, это произошло благодаря переговорам, которые привели к соглашению. Перикл, обладавший важнейшей доблестью каждого хорошего правителя — умением знать, что достижимо — на время приостановился, видя, что еще не настало время для осуществления его планов. Афины отступились от Мегары и своих приобретений в Пелопоннесе, и таким образом появилась возможность добиться заключения мирного договора между Спартой и Афинами на тридцатилетний срок (445 г. до н. э.).

Мирный договор

Десятилетие, последовавшее за заключением этого мира, можно считать счастливейшим в жизни эллинского народа. Воспользуемся же возможностью бросить взгляд на этот разнообразный мир и на ту многостороннюю и величавую работу во всех областях человеческого творчества и труда, которые веку Перикла, как совершенно правильно называется это время, придали значение эпохи, важной для всех последующих поколений, всемирно-исторической эпохи в возвышенном смысле этого слова.

Пелопоннес

Хотя в этот век город Афины и вся Аттика оставили далеко за собой все остальные части Эллады, без их обзора богатство афинской жизни оказалось бы не вполне ясным. В южной части Греции, в Пелопоннесе, наиболее оживленным было северо-восточное побережье, и здесь Коринф, благодаря своему необычайно выгодному положению, казалось, был предназначен быть столицей, пожалуй, даже столицей всей Эллады.

Развалины храма Афины Халмитис в Коринфе

Город лежал между Сароническим и Коринфским заливами и обладал двумя гаванями — Лехеем на западе и Кенхреями на востоке, причем обе гавани были соединены весьма оживленной в то время дорогой. Сам же город Коринф лежал у подошвы неприступной горы, Акрокоринфа, которая придавала городу большое стратегическое значение. Население Коринфа было смешанным; в нем был силен дорийский элемент, и потому уже, как и по естественной торговой конкуренции, оно было враждебно настроено против афинского населения, причем не обладало ни политическим тактом, ни духом афинян. Это население было сильно испорчено постоянным приливом пестрой толпы, привлекаемой сюда торговлей; легкая и обильная нажива собирала здесь множество мошенников и промышлявших развратом. Притом и городов тут было много и на близких расстояниях: Сикион, Эпидавр, Трезена, Флиунт — у каждого из них все же была какая-нибудь особенность или специальность, которой он славился, как, например, Эпидавр своими врачами. В ахейских городах западного берега, небольших, расположенных на узкой полосе берега, было мало заметно торговое и промышленное оживление, которое ключом кипело в соседних восточных городах, а равно и средние местности Пелопоннеса — Арголида, Аркадия, Элида — носили на себе особый характер. Из них Арголида жила замкнутой, неподвижной, сумрачной жизнью. Она не принимала никакого участия в национальной борьбе с персами и была исключительно озабочена только ревнивым охранением своей полной самостоятельности против могущественной Спарты. Аркадия была полностью горной страной, площадью около 5 тысяч кв. км, редко населена и мало посещаема иноземцами. Население ее жило скотоводством и охотой, а храбрые жители этой страны, которая не могла даже прокормить все свое население, были готовы к услугам всех и каждого в качестве воинов-наемников. При этом они отличались чрезвычайной привязанностью к своей родной земле, но это чувство позднее выразилось настолько сильно, что могло собрать воедино страну, в то время еще разделенную на пять областей с пятью довольно отдаленными друг от друга городами: Тегеей, Мантинеей, Орхоменом, Фенеем и Клитором. Совсем иной характер носила Элида, соседняя с Аркадией, с западной стороны примыкавшая к морю. То была равнина, в некоторых частях пересеченная холмами и орошаемая несколькими небольшими реками, в том числе Алфеем и Пенеем, и многими ручьями; страна была зажиточная, благодаря олимпийским празднествам, на которые каждые четыре года собиралась вся Греция в долине Алфея, и народонаселение вынуждено было жить со всеми в ладу. Весь юг полуострова занимало государство Спарта, которое существенно не изменилось от того, что великие события, совершившиеся в Греции, возвысили Спарту в положение первенствующей державы. Здесь на все смотрели с военной точки зрения; слава спартанской непобедимости нашла сильную поддержку в нескольких храбро выдержанных боях, а главным образом в общем, счастливом исходе войны, хотя эта слава, конечно, не могла относиться к спартанскому государственному управлению и военной администрации, насколько они выказались в Персидских войнах. Совершенства военной выправки и боевой готовности спартанского войска усилились за последнее время и блистательно проявились в только что законченной весьма трудной и опасной, так называемой третьей Мессенской войне. Там, где речь шла о подавлении всяких попыток к восстанию со стороны подчиненных Спарте народов, тотчас появлялось и согласие, и единство в действиях между всеми властями, царями, эфорами и герусией, между тем как в остальное время все они весьма недружелюбно и недоверчиво относились друг к другу. Единственным большим городом в Лаконии была Спарта, но страна была покрыта довольно частыми поселениями периэков и еще более частыми, всюду раскиданными поселениями илотов. Печальное зрелище представляла Мессения после того, как в 456 г. ее покинули последние свободные граждане. Она была прекраснейшей из всех местностей Эллады, обильно орошена, способна производить всякие нежные плоды, разнообразна по своему прелестному ландшафту. Незначительное население, еще уцелевшее в Мессении, совершенно разъединенное с остальными эллинами, сурово и грубо управляемое спартанцами, постепенно вымирало, как вымирали и воспоминания о героях былых Мессенских войн.

Развалины городской стены в Мессении.

Средняя Греция

В Средней Греции две страны, Акарнания (2,5 тыс. кв. км) и Этолия (4 тыс. кв. км) почти не участвовали в общей эллинской жизни, были заняты мелочным торгом и промыслом; даже больших дорог в этих странах не было, одни только проселки. В Этолии почти вовсе не было городов, все ходили вооруженные, как в древние времена. Очень незначительна была, несмотря на свое знаменитое имя, маленькая Дорида, всего в 220 кв. км величиной и притом еще поросшая лесом. Большие дороги с запада на восток и с севера на юг шли мимо, обходя эту маленькую страну, через соседнюю область фокейцев, в которой находился важный центр культа, священный город Дельфы, весьма оживленный, хотя в это время Дельфийский оракул утратил до некоторой степени свое былое значение. Беотия, занимавшая около 4 тыс. кв. км, вела свою особую, областную жизнь. Около 1/4 всего пространства страны занимало рыбное Копаидское озеро, остальная область, за исключением горных округов Геликона и Киферона, обладала плодородной почвой. Много было там малых городов, но ни один не мог тягаться с Фивами, где преобладала старая и богатая аристократия. Через западные склоны Киферона можно было проникнуть в лежавшую на Истме наименьшую из стран Греции Мегариду; близость к ней больших городов служила ей поддержкой, а их взаимная близость обеспечивала ее независимость.

Афины в век Перикла

Один из древних писателей, описывая общее положение Греции в 445 г. до н. э., говорит, что торжественные собрания, состязания в виде общественных игр, праздничные жертвоприношения богам и все то, что может обозначать собой счастливое и мирное положение общества, можно было в это время повсеместно встретить в Греции; но эти слова по отношению к тогдашней Аттике и ее древней столице, Афинам, оказались бы, конечно, далеко не исчерпывающими всего содержания их тогдашней жизни. Афинский гражданин третьего сословия, которому удалось пережить дни Марафона и Саламина, жил тогда жизнью, какая до него не выпадала на долю ни одному смертному и представляла собой ряд высоких и благороднейших наслаждений, призывавших все силы души к напряженной деятельности. Все граждане, вырастая, с раннего детства воспитывались в убеждении, что их существование неразрывно связано с отечеством, и нельзя не заметить, что это понимание только у афинян впервые появилось в совершенно ясной и для всех одинаково понятной форме. Это отечество, утраченное ими во время грозной эпохи вторжения персов, было им по особой необычайной милости богов возвращено после упорной, кровавой и достославнейшей борьбы, и их любовь к этому отечеству была безграничная, исключающая всякие личные, эгоистические стремления. Этот гражданин должен был помнить, как на его глазах родной город был восстановлен из пепла и развалин, в силу особых условий сумел достигнуть того, что даже в среде зажиточных граждан сохранилась скромность и простота жизни и в то же время деньги обильно притекали со всех сторон там, где воздвигались общественные здания — арсеналы, верфи, храмы, которые роскошно строились и великолепно украшались.

Афинский Акрополь. Реконструкция Г. Релендера.

Вид с западного парадного входа, украшенного построенными Периклом Пропилеями

В ту пору у афинян вошло в обыкновение, что гражданин должен жить для государства, и только имея в виду такое воззрение, можно ясно представить эту демократию, которая не удовлетворилась даже выборным началом и для занятия важнейших должностей — для судов, совета, архонтства просто призывала граждан по жребию. В своем развитии эта демократия выработала, наконец, закон Эфиальта (Эфиальт во времена Перикла стоял хотя и значительно ниже Перикла, но все же во главе передовой демократической партии), по которому у ареопага, сохранившего при начале во всем своем составе аристократический характер, было отнято всякое влияние на политику и законодательство (460 г. до н. э.). В этом отношении обязанности ареопага перешли к избираемой по жребию комиссии номофилаков (стражей закона). Вероятно, в это же время была учреждена должность софронистов, которые должны были наблюдать за жизнью юношей.

Домашнее воспитание в Афинах имело гораздо больше значения, чем в Спарте. Чувствовался, однако, большой недостаток в том благодетельном, нравственно воспитательном влиянии матери, которое существует теперь у современных народов. Мать-афинянка лишь в очень редких случаях могла быть полезна подрастающему сыну в чем бы то ни было, кроме указаний, касавшихся внешности. Тесные, искренние отношения редко существовали между супругами, и детям почти не удавалось узнать семейную жизнь в том смысле, как мы ее понимаем теперь. Высшего умственного развития и образования женщины достигали только в том случае, когда переходили за пределы обыденной нравственной жизни. Даже первый из афинян этого времени, Перикл, за то счастье, которое приносила ему связь с такой умной и высокообразованной подругой жизни, как Аспазия, уроженка Милета, должен был выносить те плоские и грязные шутки, которыми осыпали Аспазию комики на сцене. В однообразие жизни женщины-афинянки только жертвоприношения да иные религиозные обряды вносили некоторое содержание и перемену, но по отношению к мужчинам честная женщина была окружена ореолом, как нечто далекое от реальной жизни, от всего обыденного и пошлого, и ее влияние было велико и благодетельно.

Процессия афинянок, во время Панафинейского праздника.

Барельеф с Парфенона.

Как ни были непристойны представления о богах, передаваемые общераспространенным мифом, как ни отвратительна та распущенность, которая дает возможность комикам вышучивать этот мир богов, лишь бы рассмешить публику, все же нельзя не признать, что эти боги и служение им были некоторого рода нравственной силой, и, может быть, в век Перикла более чем когда-либо, т. к. в это время великие писатели воспользовались древним мифом о богах как удобнейшим материалом и неиссякаемым источником для своих драматических творений. У домашнего очага, на улицах и торжищах города, перед каждым заседанием суда, каждым народным собранием, во всех проявлениях общественной и домашней жизни — всюду рядом с действительностью выступал мир идеальных образов и символических олицетворений; и такой связующей нитью они проходили через всю жизнь человека, от колыбели до могилы. С представлением об этих богах грек вступал на корабль, бился в битве, и каждого, даже самого ничтожного, эти представления переносили в духовный мир. Собственно школьное ученье для афинянина не имело большого значения, круг его сведений был очень ограничен; особенно изучение основ религии было древним совершенно неизвестно.

Главный зал Парфенона со статуей Афины работы Фидия.

Реконструкция Г. Редендера.

Религия была в жизни, в нравах, в преданиях… Характерной чертой преподавания было то, что кроме родного языка никому и в голову не приходило изучать иноземные языки или нуждаться в их понимании. Этим преимуществом пользовались только рабы, которые, живя в Греции, научились, кроме своего отечественного, греческому языку. В школах, где сообразно климатическим условиям страны ученье начиналось очень рано, мальчики учились чтению, письму и счету. Гомер, давно ставший книгой из книг, был в школах главным руководством для упражнений и главным образовательным средством; в школе преподавалась и музыка, в виде игры на инструменте, подобном цитре. О методе, о плане ученья, особенно о теоретическом преподавании не было и речи, и для того немногого, что давала школа, нужно было еще находить время среди разнообразных телесных упражнений, которым юноши обучались в трех гимнасиях города, где афинскому юношеству приходилось учиться более, нежели спартанскому на его плацах. Шестнадцатым годом заканчивалось для юноши общее образование, насколько его могла дать школа. Однако же именно во времена Перикла стала сильно высказываться потребность в высшем обучении, и начала развиваться софистика в качестве учебного искусства, в высшем значении этого слова.

Военный танец аттических юношей.

Античный барельеф.

Юности был положен предел в виде первой воинской службы. Юноша, достигший расцвета (эфеб), должен был поступить на службу государства и два года нести ее в гарнизоне одного из укрепленных мест Аттики. Только когда он исполнял эту обязанность, его заносили в лексиархикон (список) его общины и он получал право посещать народное собрание. С той поры, когда он начинал принимать участие в жизни государства, его воспитание считалось вполне законченным. Тут он имел возможность посвятить себя призванию государственного деятеля или избрать иную дорогу: дорога на государственную службу была открыта только тем, кто обладал некоторым достатком, т. к. только с тридцатого года каждому были доступны важнейшие почетные должности в общине. Для этих должностей — для службы присяжными или для работы в совете пятисот рядом с множеством всяких комиссий и специальных служб — было необходимо множество людей. Поскольку у афинян была еще и внешняя политика, также требовавшая деятелей, то при 20 или 30 тысячах полноправных граждан можно предположить, что для большинства афинян домашняя жизнь была немыслима. Ремесла и мелкая промышленность, как и значительная доля крупной промышленности, были в руках иноземных переселенцев или метеков, не обладавших никакими гражданскими правами и заботившихся исключительно о своем заработке. Они платили умеренную пошлину и выбирали из граждан простата или патрона, который был их представителем в суде. Эти метеки не всегда принадлежали к эллинской национальности. Впрочем, полноправное афинское гражданство, хотя и давало в обществе положение привилегированное, не было, однако, недостижимым. Общество, так быстро идущее по пути прогресса, не могло обойтись без того, чтобы не дать льготных прав и иноземцам. Дарование этого права государство ставило в зависимость от согласия афинских граждан, а они — сыновья свободных афинян и свободных уроженок Аттики — составляли, в сущности, аристократию, проникнутую сознанием собственного достоинства не только по отношению к рабам, но и по отношению к союзникам. И деятельность этой аристократии была так необходима и так существенно важна, что гелиастам за исправляемую ими должность давалось умеренное жалование; то же производилось и по отношению к народным собраниям, которые становились все более и более частыми. За исполнение гражданских обязанностей по участию в экклесии платилось самое скромное вознаграждение. Надо, однако, предполагать, что в то время, о котором идет речь, в Аттике еще был велик избыток народных сил, т. к. афиняне все еще продолжали основывать важные колонии в дальних странах (в 443 г. до н. э. Фурии в Италии, в 437 г. до н. э. Амфиполь на Стримоне). При такого рода выселениях вошло в обычай, что выселенцы из Афин отдавали в аренду принадлежавший им участок городской земли, а сумму, получаемую в виде арендной платы, прокучивали в Афинах. Из этого видно, как выгодно было принадлежать к этой аристократической демократии.

Искусство, литература и науки.

Большая война обрушилась на Элладу, когда жизнь греческого народа во всех его многочисленных городских центрах культуры была в полном расцвете, и все искусства и науки уже успели благополучно преодолеть первые трудности и препятствия. Стоит только припомнить несколько фактов, чтобы в этом осязательнее убедиться и доказать, что афинская демократия довершила начатое тиранией. В 620 г. до н. э. на Самосе был выстроен храм Геры, в том самом году, в котором тиран Феаген Мегарский одарил свой народ водопроводом. В 548 г. до н. э. дотла сгорел Дельфийский храм и на собранные деньги был вновь отстроен, причем изгнанный род Алкмеонидов внес главную долю в складчину, и это было поставлено ему в заслугу. В это время процветала Эгинская школа искусств, по уцелевшим произведениям которой зритель видит, что остается сделать один решительный шаг для достижения верха совершенства. Когда в 500 г. до н. э. рухнули подмостки, на которых происходили представления еще юного драматического театра в Афинах, подмостки были заменены каменным театром.

Общий вид театра Диониса в Афинах.

Реконструкция Г. Релендера.

С 628 г. до н. э. есть сведения о статуях победителей на Олимпийских играх (олимпиоников) и об известных художниках, которые постепенно эти статуи совершенствовали: Агелад Аргосский, Канах Сикионский, Антенор Афинский; последний из них в 509 г. до н. э. изваял статую Гармодия и Аристогитона, убийц Гиппарха. На поприще поэзии — богатая лирика, сменившая эпическую поэзию. Целый ряд выдающихся деятелей виден в VI в. до н. э. К упомянутым нужно добавить элегического поэта Мимнерма, баснописца Эзопа, Стесихора, Ивика, Анакреонта, Симонида, Феогнида, Фокилида, Гиппонакта, Эпихарма. С 511 г. до н. э. на первый план выступают драматические писатели, начиная с Фриниха. И наука быстро пошла вперед в этом плодовитом VI в. до н. э. Из Египта в Элладу был принесен удобный письменный материал папирус, вскоре ставший одной из важных статей торговли. Проза стала вырабатываться, изречения мудрецов, выводы строгого естествознания, с трудом приобретенные теми скудными средствами, какие иногда были в руках ученых, сведения о чужих землях, которые открывались любознательности и торговому духу народа, уже не стали передаваться одной только речью. Культура, которая выражалась в писаных книгах, удобных для чтения, и даже в целых библиотеках, была в полном ходу, и, между тем как философы и писатели продолжали пользоваться связной речью как наиболее удобным способом сообщения и изложения своих мыслей, появилась уже целая литература логографий, прозаических народных и исторических сказаний, и было даже положено основание врачебной науке, для которой многое было сделано гениальным врачом Демокедом. Его жизнь, полная приключений, может служить характерным образцом жизни эллина в этот бурный и многообещающий период.

Он родился в южной Италии, в городе Кротоне, который славился двумя особенностями, не имеющими между собой ничего общего: здесь воспитывались лучшие борцы и гимнасты, и здесь же существовала целая философская школа, применявшая к жизни свои воззрения и стремления. Здешние философы были последователями самосского уроженца Пифагора и способствовали тому, что город Кротон прославился чистотой своих нравов, мудрым управлением и благоустройством. Когда Демокед поссорился со своим отцом, то убежал от него и на Эгине уже занимался врачеванием, где-то ранее научившись врачебному искусству. Вскоре после этого он явился в Афины, но самосский тиран Поликрат переманил его к себе, предложив ему два таланта ежегодного содержания. В свите Поликрата он совершил гибельное путешествие в Магнесию, во время которого этот замечательный правитель был убит коварным персидским сатрапом Оройтом. Вместе с остальными рабами Поликрата Демокед прибыл в Сузы, где быстрое правосудие Дария покарало коварного сатрапа. Случилось однажды, что царь вывихнул себе на охоте ногу, и египетские врачи не только не помогли ему, а еще больше растравили его ногу своими сильными средствами. Придворные встревожились и стали придумывать, как бы помочь делу. Кто-то вспомнил эллина-врача, о котором некогда много говорили в Сардах; его отыскали, связанным привели к царю. Ему удалось вылечить царя, который наградил его двумя золотыми цепями, а вскоре этот врач опять стал ему необходим. У Демокеда всего было вдоволь — он был удостоен высокой чести обедать за одним столом с Дарием, он занимал самое завидное положение в царстве, но он — грек, и для него весь этот блеск не мог заменить блага свободы, непостижимой для персов. Ему удалось так угодить первой из царских жен, Атоссе, дочери Кира, что та выхлопотала ему разрешение или поручение сопровождать персидскую экспедицию, посланную в Грецию для разведок. При его отъезде царь очень выразительно внушил своим персам, чтобы они непременно вернули ему этого дорогого человека, которого он сверх того осыпал милостями. В Таренте ему удалось ускользнуть от своих спутников. Ему посчастливилось достигнуть цели своих пламенных желаний — своего родного Кротона, и когда персы вздумали схватить его там, то им растолковали, что так в эллинском городе не делается. Он окончил свою тревожную жизнь как истый эллин. После того, как он у себя на родине добился почетного положения и женился на дочери знаменитейшего из кротонских атлетов Милона, он был вовлечен в политические распри между аристократией и демократией, это неизбежное зло всех мелких греческих государств, и был убит одним из своих политических противников.

После войны.

Опасение давно ожидаемого грозного столкновения с Персидским царством, та тяжелая атмосфера ожидания, которая предшествовала грозе в течение 500–480, 479 гг. до н. э., несколько замедлила и задержала полный расцвет умственной и художественной жизни греков, и он наступил уже только после победы при Платеях. И в Греции произошло то же, что везде: величавые произведения во всех областях духовной жизни явились в счастливый 50-летний период (480–430 гг. до н. э.), в связи с воодушевлением, вызванным войной и победой; но вместе с тем этот художественный и умственный подъем стоял в несомненной зависимости от материального подъема, от усиления промышленности и торговли, которые внесли жизнь в массу народа и послужили внешним побуждением к развитию беспримерной творческой и художественной деятельности, которые в течение нескольких десятилетий в сто раз умножили умственный и культурный капитал человечества. Большое влияние в этом цветущем периоде должны были оказать миллиарды персидской добычи: особенно способствовало развитию этой деятельности то чувство безопасности, которое было всем внушено победой на суше и на море. Масса денег вдруг хлынула в руки людей, а нравы были еще не испорчены, люди были трудолюбивы, довольствовались немногим, были физически крепки, воинственны. Более всего поражает в это время и в этом народе изумительное взаимодействие всех его сил. С 480 по 432 гг. до н. э. в Афинах и их окрестностях (следовательно, на пространстве одного из средних по величине швейцарских кантонов) были воздвигнуты следующие большие сооружения: Тесейон — большой храм в дорическом стиле; Пестрый Портик (460 г. до н. э.), украшенный живописью Полигнота с Фасоса и Микона Афинского; дивный храм Афины на Акрополе; Парфенон, начатый в 448 г. до н. э. и оконченный в 437–438 гг. до н. э. Иктином и Калликратом; Пропилеи, воздвигнутые Мнесиклом в 437–433 гг. до н. э.

Парфенон. Вид с запада.

Храм Эрехтейон на Акрополе. Реконструкция Ч. Нимана.

Чрезвычайно замечательно описание Афин, хотя и относящееся к гораздо более позднему времени, одним из греческих ученых — Павсанием, жившим во II в. н. э. С любопытством осматривая многочисленные памятники Афин, еще уцелевшие во всей своей красоте со времен Перикла, он с восторгом описывает их, сообщая о каждом все то, что мог собрать от местных жителей, от жрецов при храмах, даже от женщин. Картина, которую он рисует, действительно поразительна. Афины, уже полуразрушенные, но все еще переполненные дивными произведениями искусства и бесчисленными памятниками красноречивой древности, спустя 700 лет после века Перикла все еще производили на ученого эллина чарующее впечатление. По этому впечатлению можно судить о том обаянии, которое производил этот дивный город в период своего полного процветания. Павсаний описывает Афины от самого вступления в город, со стороны Пирея, от гробниц именитых афинских мужей, которые с этой стороны возвышались по обеим сторонам дороги, до великолепных храмов и зданий, окружавших священный холм Акрополя. Он ведет за собой по широким улицам, уставленным бесконечными рядами бронзовых изображений, воздвигнутых в честь героев, полубогов и великих людей древности, описывает Пританей с его серебряными статуями, подробно говорит о фресках, передающих отдельные эпизоды Троянской войны и Марафонской битвы на стенах Пестрого Портика, с изумлением рассказывает о храме Зевса, украшенном ста двадцатью колоннами из фригийского и ливийского мрамора, о превосходных статуях, вставленных в его ниши, украшенных алебастром и золотом.

Битва с кентаврами. Барельефы Парфенона.

Кариатиды храма Эрехтейон.

От Пританея, по пути, окаймленному по обе стороны бронзовыми треножниками, он ведет к древнему храму Диониса и к обширному театру, украшенному мраморными изваяниями авторов трагедий и комедий, дивится громадной позолоченной голове Медузы Горгоны, художественно изображенной на щите, украшающем стену между театром и Акрополем, и затем переходит к описанию этой священной твердыни Афин, заключавшей в себе важнейшие святилища и святыни города и дивные сокровища искусства, принадлежавшие вдохновенному резцу Фидия и Праксителя. Павсаний особенно восторгается входом в Акрополь, украшенным конными статуями неизвестных ему всадников. «Этот вход, — говорит он, — был сделан из белого мрамора и как своими размерами, так и украшениями превосходит все изящнейшее из виденного мною». Чрезвычайно любопытно, что Павсаний подробно описывает знаменитое, причислявшееся тогда к чудесам света, изображение Афины Паллады, изваянное в колоссальном размере Фидием из золота и слоновой кости и бесследно исчезнувшее во время одного из афинских разгромов. «Статуя богини сделана из золота и слоновой кости, посреди ее шлема видно изображение сфинкса, богиня облечена в длинную одежду, покрывающую даже ее ступни. На груди Афины находится голова Медузы, изваянная из слоновой кости. Около богини — статуя Ники, почти четырех локтей в вышину. Афина в руках держит копье; около ее ног поставлен щит, а внизу, рядом с копьем, извивается змея».

Мраморная статуя Афины, найденная в Афинах в 1880 г. Считается копией знаменитой Афины Парфенонской работы Фидия.

В то же время, что и в Афинах, горячая, неутомимая деятельность проявилась везде: великолепные постройки в Акраганте Сицилийском, храм Аполлона в Фигалии, телестрион в Элевсине относятся к этому же времени, а в 432 г. до н. э. был закончен храм Зевса в Олимпии, для которого величайший из скульпторов того времени, Фидий, изваял статую Зевса, почитаемую за совершеннейшее произведение древней пластики.[21]

Зал храма Зевса в Олимпии с колоссальной статуей Зевса работы Фидия.

Реконструкция Г. Релендера.

Рядом с ним действовали его ученики — Алкамен, с произведениями которого знакомят раскопки в Олимпии, и Агоракрит; заслуживают упоминания и его соперники: Поликлет Аргосский и Мирон из Элевтер (из Аттики). От Фидия еще сохранились весьма значительные остатки его произведений, некогда украшавших Парфенон. Стоит сравнить совершеннейшие произведения ассирийского и египетского искусств с этими беспощадно изуродованными остатками цветущего периода искусств в Греции, чтобы убедиться в громадном прогрессе, который был сделан греками и особенно ясно бросается в глаза в этой области искусства, хотя и вообще проявился во всех областях творчества, как откровение нового умственного принципа. На глубокое соотношение высшего, идеальнейшего в одной ветви искусства, с высшим в другой указывает рассказ о том, как Фидий, создавая своего Зевса Олимпийского, припоминал те стихи из Илиады, в которых Гомер представляет этого бога в беседе с Фетидой, умоляющей его даровать славу ее сыну Ахиллу, первообразу всех эллинских героев. И вот то, что силой своего творческого таланта поэт воссоздавал в своем воображении задолго до Фидия, было здесь живо представлено Фидиевым резцом. Но в этот блестящий период и сама поэзия, в ином смысле, стала оживотворять свои образы, и этим путем производит такое глубокое впечатление на современное общество, какого никогда не удавалось достигнуть и самому Гомеру.

Драма

Драматические представления были уже в это время главной составной частью Дионисийских празднеств. Заслуживает внимания то, что и к этой области искусства был применен принцип состязания, которого нигде не было на Востоке, между тем как в Греции везде, особенно на народных празднествах, состязания всякого рода занимают главное место. Знаменитые писатели добивались получения наград, которые ежегодно назначались от государства. В 483 г. до н. э. на этом поприще одержал первую свою победу Эсхил (род. в 525 г. до н. э. в Элевсине); в 468 г. до н. э. над ним уже одержал победу более молодой поэт, Софокл; третий, хотя и упоминаемый рядом с ними; но гораздо ниже их стоящий, Еврипид (он родился, кажется, в день Саламинской битвы), одержал первую победу на состязании 441 г. до н. э. Если принять в соображение, что Эсхил оставил 90 пьес, что Софоклу, достигшему глубокой старости, приписывают 113, и что александрийские ученые еще обладали 72 трагедиями Еврипида, то можно представить себе, как то время было богато умственной деятельностью, даже если взять только одну эту сторону афинской духовной жизни.

Развалины Акрополя с южной стороны. На первом плане остатки здания Одеона и храма Асклепиада.

Еврипид. Античная статуя.

На самом же деле надо сказать, что и поэты на афинской почве были поставлены чрезвычайно благоприятно. Тот материал, который представляли поэтам сказания об их народных богах и героях, был и неисчерпаем, и удоборастяжим. Этот материал был уже разработан и в живом сказании, и в наивном народном изложении, и в передаче поэтов, и даже в скульптуре настолько, насколько желательно для драматического поэта. В народе этот материал был настолько знаком, что зритель или слушатель уже с полуслова схватывал и усваивал себе мысль поэта. Появление божественных существ в этих драмах никого не могло удивить: автор возвышал значение действия, и не только не оскорблял, но даже не затрагивал нравственного чувства, выводя на сцену Эвменид, Океанид, Аполлона или титана Прометея. Только высшего из богов, самого Зевса, авторы не выводили на сцену по естественному чувству религиозного такта — это также симптом немаловажный. Для диалога была избрана чрезвычайно удобная форма ямбического триметра, мало стеснявшего свободу языка и все же достаточно возвышавшего речь над уровнем обыденной действительности.

Идеальный элемент драмы был еще значительно усилен особенным искусственным средством — участием хора, который, не вникая глубоко в драматическое действие, служил, однако, как бы посредником между действием, происходившим на сцене, и зрителями, заставляя их смотреть на действие глазами действующих лиц и живее испытывать все ощущения, волновавшие их на сцене. Но этот мифологический элемент был, однако, настолько силен, что, увлекая фантазию в сверхъестественный мир, делал возможными на сцене даже такие мотивы (например, в мифе об Эдипе), которые теперь показались бы невыносимыми, а с другой стороны, — дозволял автору (как, например, Эсхилу в его «Персах») облекать в драматическую форму события из самого недавнего прошлого. Мифологическое покрывало, которое легко было накинуть на любой сюжет, до некоторой степени отнимало у сюжета реальную подкладку и как бы одухотворяло его. И театр еще не снизошел до обычной разговорной формы: представления происходили редко, и при Дионисийских празднествах были одной из частей, входивших в состав религиозного обряда. Уже само их значение вызывало в публике такое настроение, о каком невозможно иметь понятия при современных театральных представлениях. К этому еще прибавлялся и интерес, возбуждаемый состязанием авторов, которые иногда вызывали ожесточенную борьбу между зрителями, разделявшимися на партии. Только представив все эти условия, можно постигнуть, как могла публика в афинском театре высидеть все время, нужное для представления многих трилогий, одна за другой являвшихся на сцене, причем для необходимого успокоения и уравновешивания ощущений употребляли довольно наивный, но весьма действенный способ: вслед за трагедиями обыкновенно давали сатировскую драму, шутовскую интермедию с пляской, черпая ее сюжет из того же круга сказаний, к которому принадлежала трилогия.

Статуэтка, изображающая греческого актера-трагика.

Эсхил. Античный бюст.

Эсхил и Софокл достаточно характеризуют богатство драматической литературы этого времени. Более молодой Еврипид показывает, как обыденные таланты пользовались этим богатством, как они его опошляли, как расточали, разбрасывали и как злоупотребляли им. Эсхил — старейший из всех драматургов, один из «марафонских бойцов», как сами греки называли суровых героев этого времени, которое вскоре стало им чуждым и не вполне понятным. Погружаясь в величавый мир богов первобытного времени, с некоторого рода мистическим настроением, Эсхил постоянно борется с мыслью, для которой не всегда находит подходящее выражение; следя за его драмами, невольно спрашиваешь себя: для кого, собственно, были сочинены хоры в его драмах, т. к. большинство зрителей никак не могло их понять, а читающая публика только еще начинала развиваться. По-видимому, этот великий и строгий писатель уже не совсем хорошо себя чувствовал в Афинах времени Перикла; но едва ли его удаление из Афин стояло в связи с появлением на сцене его величавой трилогии — «Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды», которая явилась как бы ответом на демократические новшества 460 г. до н. э. В конце этой трилогии он выставляет древний ареопаг в полном значении и величии учреждения, глубоко сросшегося с жизнью народа. Вскоре после этого он покинул Афины и два года спустя умер в Геле, в Сицилии. Его младший современник Софокл всегда представляется более близким, потому что дает прекрасное в более легкой, ясной и доступной форме. Он принадлежал к тем счастливым смертным, которым судьба доставила возможность спокойно излить всю полноту своего гения в своих художественных произведений. Его долгая жизнь совпадает с блестящим периодом в жизни его народа; родившись во времена Марафонской битвы, он умер в глубокой старости, в тот самый год, когда Афины торжествовали свою последнюю победу в гибельной войне. Его драмы понимаются без всякого труда, потому что диалог, действие сделались в его время уже важнейшей частью драмы, а хор был поставлен в гармоническое соотношение с драматическим действием. Вполне ясный язык прекрасно передает идеи Софокла, глубокие, но не заключающие в себе ничего мистического. Ничто не может быть яснее, понятнее и вместе с тем трогательнее, как, например, в «Антигоне» это противопоставление государственного права и дочерней обязанности, писаного и неписаного закона, которое и приводит, наконец, к столкновению. Нельзя не упомянуть о том, что внешние условия, при которых эти пьесы ставились на сцене, были весьма разумны и не слишком уклонялись от естественности.

Софокл. Античная статуя

Автор сам наблюдал за постановкой своей пьесы, хорами заведовали богатые, именитые граждане, которые принимали на себя почетную обязанность хорегов (руководителей хора), роли в драмах исполнялись хотя и не дилетантами, но тогда еще и не профессиональными актерами, и сцена, и места для зрителей тогда еще были устроены очень просто, и мало способствовали иллюзии, предоставляя воображению зрителей дополнять действие, и публика была не та, что теперь посещает театр, не вся знать и чернь, и не все энтузиасты, любители или люди, не знающие, чем себя развлечь… Публику составлял действительно весь народ, который, однако, обладал в самом широком смысле весьма тонким и естественным аристократизмом. И денежный вопрос, вопрос гонорара, был обойден чрезвычайно деликатно, он сводился к довольно значительному, почетному вознаграждению в виде жалования, которое государство от имени народа выплачивало победителю. Все отлично сознавали, что драматические произведения должны оказывать сильное влияние на дух народа; вот почему, например, на Фриниха был наложен штраф в 1 тысячу драхм за то, что он позволил себе избрать сюжетом трагедии, предназначенной для народа, такое горестное и возмутительное событие, как взятие Милета персами в 494 г. По замечанию одного из тончайших умов этого столь богатого талантами времени, «писатели для взрослых то же, что учителя для юношей»; и если Гомер и Гесиод создали для греков образы божеств, придали форму и определенность их еще грубым религиозным представлениям, то об Эсхиле и Софокле можно сказать, что они этому гомеровско-гесиодовскому миру богов и тем народным представлениям, которые были с ними связаны, придали более глубокое нравственно-религиозное содержание или извлекли из них и развили их нравственную сущность. Эсхил и Софокл и все современные им творческие умы, работавшие в других областях искусства и науки, несомненно имеют то достоинство, что еще несколько задержали развитие критики у этого народа, одаренного необычайно ясным разумением и склонного к скептицизму, и дали ему в период его полной зрелости полезный и целительный противовес в своих произведениях.

Историческое повествование. Геродот

Они разделяли это достоинство с человеком, который был первым творцом первого исторического труда в Греции. То был Геродот Галикарнасский.

Геродот. Античный бюст.

Родившись персидским подданным, но эллин по духу и плоти, Геродот умел трезво и серьезно усвоить резкую противоположность эллинства и варварства, и борьбу между эллинами и варварами положил в основу большого исторического сочинения, в котором собрал результаты целой жизни, проведенной в путешествиях и пытливых исследованиях. Он уже вполне ясно сознавал разницу между вымыслом и историей, и поэтому доискивался истины, действительности; что религия персов, в противоположность греческой, придавала важное значение правдивости, было ему известно и произвело на него глубокое впечатление. Он уже пользовался критикой для твердой установки факта и проявил замечательную справедливость в своих заключениях о людях и вещах. Можно сказать, что, в понимании чуждых национальностей (египтян, персов и многих других) он остался единичным явлением и ни один из последующих греческих историков его не только не превзошел, но и не сравнялся с ним в этом отношении. Он нашел себе отечество в Афинах, если только подобный ему исследователь может иметь отечество; умер он в Фуриях (в южной Италии), в младшей из афинских колоний, несколько лет спустя после начала злосчастной Пелопоннесской войны.

Философия

И философские исследования, впервые начавшиеся в Ионии, не прекращались в это полное независимости время; по самому своему существу, раз зародившись, этого рода исследования уже не могут быть остановлены. Наиболее замечательным из философов в этом веке был Анаксагор Клазоменский. Продолжая работу предшествовавших исследователей и доискиваясь «начала вещей» — вне чувственных ощущений, вне «обманов зрения и слуха» — стараясь определить сущность истинного бытия, он набрел на новое понятие о всеобъемлющем духе, создавшем вселенную — понятие, которое дало ему возможность вступить на новый путь исследования. Насколько смело шли этим путем исследователи того времени, проникая до последних границ человеческого сознания, доказывается не только множеством великих мужей, прославившихся в период 560–430 гг. до н. э. (Пифагор, Зенон, Демокрит, Эмпедокл, Парменид, Гераклит), но еще и тем, что тотчас по окончании этого периода и даже еще в конце его явилось весьма оригинальное философское движение — софистика, учение радикальное, отвергающее все религиозные традиции и гипотезы. Первые представители этого учения — Горгий Леонтинский и Продик Кеосский — еще принадлежали веку Перикла.

Речь Перикла

Все эти столь разнообразные стремления отражались в Афинах как в общем фокусе. Анаксагор был учителем, Фидий другом Перикла, и Геродот, читавший в Афинах в 445 г. до н. э. свой исторический труд или, скорее, некоторые его части и подготовительные работы, тоже принадлежал к числу горячих поклонников знаменитого государственного мужа. Одновременно с ними были живы и находились во цвете сил Эсхил и Софокл, и множество выдающихся людей, второстепенных и третьестепенных, во всех областях искусства и знания; а среди подрастающего поколения было опять-таки немало высокоталантливых людей. Афины того времени действительно были умственным центром Греции, а все красоты города, все художественные сооружения, великолепие театральных и музыкальных представлений, праздничных шествий и процессий — все служило могущественным средством к объединению эллинского народа, для которого Афины должны были стать столицей. Его политические мысли дошли в виде той речи, которую он держал несколько лет спустя, после начала решительной борьбы со Спартой, давно ожидавшейся Периклом. Своей речью он почтил первенцев между павшими в этой войне. Но его речь стоит в таком полном соответствии с политическим сознанием современных Периклу Афин, так полно выражает сущность всего, приобретенного человечеством до этого периода, что здесь нужно привести важнейшие места из нее.

Оратор, обращаясь в своей речи к согражданам и родственникам павших, утешает их напоминанием, «за какой город» эти мужи пошли на смерть. «Начну с предков, — так говорит Перикл, — и справедливо, и вполне пристойно в данном случае воздать им честь признательного воспоминания. Предки наши, в непрестанном чередовании друг за другом следующих поколений, жили в этой стране и мужеством, и храбростью своей сумели доныне сохранить нам страну независимой. Итак, они достойны похвалы — и еще более ее достойны наши отцы. Они, ко всему, что от предков получили, приобрели еще то выдающееся политическое положение, которым мы пользуемся, приобрели не без труда, и передали его ныне живущим. …Дальнейшее, — так продолжал он с понятной гордостью, — к их приобретению добавили мы сами, мы, стоящие в расцвете жизни, и эту жизнь во всех отношениях так устроили, что она и в войне, и в мире одинаково находит себе полное удовлетворение. …Город наш не нуждается в подражании другим в своих законах; он сам может служить образцом для всех других. Демократия наша, имеющая в виду не малое количество людей, а всех граждан, каждому дает одинаковые права, в каком бы он ни был положении; свободно живем мы в нашем государстве, как равноправные члены одного целого, и среди ежедневных наших занятий мы не сетуем на того, кто живет для своего удовольствия или устраивает жизнь по своему желанию. Добродушно относясь друг к другу в наших частных отношениях, мы однако же тщательно храним в себе истинную стыдливость, побуждающую избегать всего беззаконного в общественных делах». И далее: «Мы создали весьма много средств для развлечения ума; весь год наш проходит среди празднеств, жертвоприношений и прекрасных, благородных препровождении времени; и город наш велик, к нему притекает отовсюду все, и мы можем одинаково пользоваться всем, что здесь произрастает, и всем, что к нам приводится, как своим собственным».

Затем оратор хвалит свой город за его отношение к чужеземцам, порицает в этом смысле Спарту за ее исключительность и добавляет: «Наш город открыт для всех». И военное дело, по указанию Перикла, ведется в Афинах иначе, нежели в Спарте: «Ничто не делается у нас тайно, и при воспитании юношества не требуется никакого тягостного воздержания: мы сами любим жить и даем жить другим, и, несмотря на это, мы не теряемся в опасности и умеем встретиться с нею лицом к лицу». Весьма подробно распространяется он о военных средствах своего города, его особенности как большой морской державы, и находит, что Афины заслуживают еще удивления и во многих других отношениях: «Ибо мы любим прекрасное, не стараясь блистать им, мы занимаемся и науками, не впадая в изнеженность. Богатство мы затрачиваем там, где оно необходимо на деле, а не ради хвастовства; мы не говорим, что бедность позорит человека — позорит человека только нежелание избавиться от бедности трудом». Иные смелы потому, что не знакомы с делом, что бродят в потемках, а они, афиняне, смелы потому, что постоянно действуют с полным сознанием. «И я, сводя все воедино, скажу так: весь этот город есть школа для Эллады. …Смеем сказать, что потомство будет нами дивиться, и мы не нуждаемся в Гомере, чтобы нас воспевать. Наша смелость открыла нам доступ во все моря и во все земли, и всюду мы оставили другим по себе вековечные памятники».

Так мог обращаться этот гражданин-монарх к своему царственному городу. Он только облекал в слова то, что каждый афинянин про себя думал, что думали даже подчиненные им союзники. «Они не имеют права сказать, — говорит Перикл, — что подчиняются недостойным».

Терракотовая голова Пана

ГЛАВА ВТОРАЯ

Распад эллинской нации. Пелопоннесская война

Города-государства

Приступая к изложению ближайшего периода, необходимо упомянуть о борьбе двух важнейших государств эллинского мира — Спарты и Афин за политическое преобладание. По этому поводу следует заметить, что, называя Спарту и Афины государствами, нужно сознавать, в какой степени это слово оказывается неудобным для передачи той идеи, которую хотелось бы выразить. Тот политический организм, весьма сложный и мудреный и весьма разнообразно устроенный, который в настоящее время называется государством, вовсе не соответствует простому и несложному понятию греков об их небольших, тесно сплоченных и цельно сложившихся политических организмах. Не было в то раннее время понятия о государстве, о державе как политической единице, не было и слова для несуществующего понятия. Поскольку все греческие государства развивались из того или другого политического центра, из города (полис по-гречески), то и сложившаяся в одно целое страна, которая тяготела к этому городу и почитала его центром, тоже носила название полиса, но уже не в смысле города, а именно в смысле маленького государственного организма. Вследствие этого всюду, под именами Афины, Спарта, Фивы и т. д. разумеется, в большей части случаев, вся совокупность граждан города и внегородского населения, которая этим городом олицетворялась, составляя с ним одно целое.

Греция в V–IV вв. до н. э.

1. Афинский морской союз.

2. Спарта и ее союзники.

Основные военные действия.

Афинский союз.

3. 431–421 гг.

4. 415–404 гг.

Спарта и ее союзники.

5. 431–421 гг.

6. 415–404 гг.

7. Места и годы крупных сражений.

8. Гражданская война на о. Керкире и восстание в г. Митилене.

9. Осада городов и других населенных пунктов.

10. Битва при Херонее. 338 г. до н. э.

11. Коринфский конгресс. 338/337 г. до н. э.

Только уяснив себе понятие об этих маленьких городах-государствах, только вполне отстранившись от современного понятия о европейских государствах, можно постичь истинное значение той общественной жизни, которая развилась в важнейших центрах греческой цивилизации в блестящий и высший период ее развития (V в. до н. э.). И только тогда, когда внимательно вглядишься в жизнь этих маленьких городов-государств, когда вполне проникнешься сознанием ее тесных рамок, вникнешь в относительное ничтожество материальных средств, находившихся в распоряжении этих политических общин, только тогда, с одной стороны, будешь в состоянии понять истинное значение той интеллектуальной жизни, которая способна была в них развиться, а с другой стороны — постигнешь истинный смысл той борьбы партий, которая в состоянии была вызвать во всех концах эллинского мира беспримерное брожение и волнение, выразившееся в так называемой Пелопоннесской войне. Вместе с тем вся длинная и сложная эпопея этой Пелопоннесской войны представится в настоящем своем свете только тогда, когда поймешь, что эта война происходила между двумя важнейшими государствами Эллады — Спартой и Афинами — на пространстве, которое по протяжению не превышало одну из небольших по размерам областей России и в то же время ожесточенно велась в отдельных маленьких центрах, где при полном преобладании личного элемента в общеэллинской городской жизни поочередно брала верх то та, то другая политическая партия, попеременно обращавшаяся за помощью то к Спарте, то к Афинам, для подкрепления и поддержки своих слабых, частных попыток и усилий. Какого необычайного напряжения сил должна была стоить эта борьба, проникавшая сверху и донизу во все слои населения, колебавшая все основы не только общественных, но и частных, и личных, и семейных отношений. Это видно по результатам Пелопоннесской войны, по тому страшному материальному и нравственному истощению, к которому она привела, по тому оскудению идеалов и стремлений, которое выразилось в гегемонии Спарты, опиравшейся на грубую силу, и привело к упадку выработанной веками и так пышно расцветшей эллинской цивилизации.

435–338 гг.

Сто лет спустя после Перикла никто не посмел бы произнести гордую речь, которая приведена выше. Дивный цветок, расцветший на дереве человечества, на краткий срок собранный в одно место для проявления неподражаемой деятельности, был слишком прекрасен, а потому не мог быть долговечным. В основу речи Перикла несомненно положена мысль, что его родной город и в политическом отношении должен быть столицей всех эллинов. Эта мысль была осуществима только при необычайном стечении счастливых случайностей. Уже со смертью Перикла эта мысль оказалась неосуществимой: историк Фукидид очень тонко замечает, что Афины при Перикле только по имени были демократией, в сущности же были государством, в котором первый афинский гражданин правил как монарх; отсюда и слабость этой державы, и неисполнимость идеалов, высказанных Периклом. Человек, подобный Периклу, в демократии еще менее заменим, чем Александр Великий в своей монархии.

История греческого народа в период 435–338 гг. до н. э. или, если принять во внимание конечный пункт его автономного существования, 322 г. до н. э., сама собой делится на три периода, из которых первый захватывает время великой внутренней борьбы эллинского мира и падение Афинского государства; второй заключает в себе последствия этого падения и тот период времени, которому Ксенофонт придает название «безрассудного»; а третий излагает окончательную судьбу греческого народа, т. е. уничтожение их городских автономий и автаркии. Если смотреть на этот ряд событий как на историю народа, и притом с чисто эллинской точки зрения, т. е. с точки зрения так называемой политической свободы, то эта история окажется очень печальной. Утешительней смотреть на этот период с всемирно-исторической точки зрения, потому что тут видно, как прогресс все же продолжает развиваться, и за эллинскими художественными идеалами открываются еще обширные и громадные горизонты, и поступательное движение прогресса выражается в том, что бедные землепашцы в верхнемакедонских городах и угнетенные, униженные народности вырождающегося Персидского царства достигают наконец возможности сколь-нибудь сносно устроить свое существование.

Рисунки на щитах греческих, городов-государств (слева направо):

Спарта (Лакедемон); Сикион; Мантинея в Аркадии (Ахейский союз); Мессена; Фивы и их союзники (с 362 г. до н. э.); государственная эмблема Лариссы Креметы в Фессалии; бычья голова, эмблема Фокиды; Медуза Горгона, венок и чаша — популярные сюжеты на афинских щитах; звезды, эмблема на щитах в Македонии.

Повод к пелопоннесской войне.

Самоубийственная борьба, в течение 30 лет (с небольшими перерывами) раздиравшая весь эллинский мир, которой с афинской точки зрения было дано не совсем верное название Пелопоннесской войны, началась с одной из тех ничтожных городских усобиц, которые всюду в Греции так легко вызывались в населении горячностью темперамента и страстной борьбой партий. Город Эпидамн на Адриатическом море — колония коринфской колонии Керкиры — обратился к своему родному городу с просьбой о помощи в своих внутренних усобицах. Когда же город Керкира отказал, не желая вступаться в это дело, Эпидамн обратился с той же просьбой к Коринфу. Из-за этого завязалась ожесточенная борьба между Коринфом и Керкирой, которая давно уже не ладила со своей метрополией. Коринфяне, в качестве членов Пелопоннесского союза, вовлекли в эту междоусобицу и спартанцев, и вскоре эта усобица разгорелась на всю Грецию. У берегов Эпира, близ группы островов Сибота, дело дошло до ожесточенной битвы между флотом керкирян и коринфян (433 г. до н. э.). Коринфяне победили и готовились уже воспользоваться своей победой, когда афинская эскадра в 20 кораблей под вечер появилась на месте битвы. Оказалось, что керкиряне на случай крайней нужды заручились союзом с афинянами. Коринфяне не дерзнули на другой день возобновить нападения на керкирян, но сочли вмешательство афинян прямым нарушением перемирия, уже 12 лет длившегося между Пелопоннесским и Афинским союзами, и принесли жалобу в Спарту, требуя созыва всех членов союза на конгресс. Положение оказалось еще более запутанным вследствие того, что около этого времени коринфская колония Потидея (на полуострове Халкидика), принадлежавшая к Афинскому союзу, отпала от Афин.

Начало войны

На собрании конгресса в Спарте выказалось то страшное озлобление, которое пелопоннесцы питали к Афинам. Весьма сомнительно, чтобы в этой ненависти главную роль играло племенное различие между дорийцами и ионийцами; да и сама противоположность аристократических стремлений Спарты и демократических стремлений афинян, по крайней мере в первое время борьбы, не имела большого значения. Главным образом здесь действовала непримиримая зависть к городу, который в короткий период, протекший со времени окончания Персидских войн, успел так быстро опередить остальные города во всех отношениях, и, видимо, еще не был у конечной своей цели… «Афины — тиран над всеми городами нашими!» — злобно восклицали пелопоннесцы, и их ненависть с первой же минуты была тем сильнее, что к ней примешивалась значительная доля опасения, да притом еще афинян никак нельзя было обвинить ни в каком действительном правонарушении. Речь Перикла дышала спокойным сознанием полного превосходства афинян над всеми остальными греками, и это именно сознание, в одинаковой степени разделяемое всеми согражданами Перикла, и приводило каждого неафинянина в ярость. И чем более афиняне были правы в своем сознании собственного достоинства, тем невыносимее казалось оно другим. Кажется, что и афинский посол, случайно присутствовавший на этом конгрессе (он был в Спарте по другому делу) и получивший разрешение говорить, высказался в том же горделивом духе, в каком говорил сам Перикл. И вот на этом первом собрании конгресса было положено, что перемирие 445 г. до н. э. афинянами нарушено; на втором — война в принципе была решена (432 г. до н. э.).

В Афинах уже ожидали этого решения. Из уст в уста передавались слова, сорвавшиеся у «Олимпийца» (как они называли Перикла): «Вижу, как катится на нас волной война от Пелопоннеса». И сам Перикл, и многие вместе с ним давно уже поняли, что прежде чем осуществится великий план слияния всей Эллады под главенством Афин, как общеэллинской столицы, борьба с Пелопоннесом непременно должна быть выдержана. Никто не заблуждался насчет того, что эта борьба будет очень трудной — не на жизнь, а на смерть, и замечательно, что все точно как будто только и ожидали этой случайности, и весь эллинский мир, как по сигналу, разом разделился на два лагеря. Даже в местах, отдаленных от места действия Пелопоннесской войны, например, в италийском городе Фуриях, появились две партии — спартанская и афинская, и граждане боролись из-за вопроса, кого им следует признать своей метрополией, кого считать основателем города? Наконец обратились к Дельфийскому оракулу, и там им было дано прекрасное решение вопроса: «никого иного, кроме богов, не признавайте основателями вашего города». И ответ оракула примирил бушующие страсти силой единой веры. В самой же Элладе уже давно перестали слушаться ее укрощающего голоса. Сражающиеся, взаимно терзая друг друга, взывали к одним и тем же богам.

Гегемония Афин и Спарты

К войне с обеих сторон, и особенно со стороны руководящих городов, приступали с тяжким раздумьем. Спартанцы начали дипломатический поход, обычно предшествующий всякой кампании, с требованием, чтобы афиняне изгнали из города «килоновское проклятие», т. е. устранили бы систему Алкмеонида Перикла. И действительно, положение Перикла на мгновение было потрясено: партия, во главе которой некогда стоял Кимон, требовавший, «чтобы колесницу Эллады обязательно везли два коня», проявилась вновь в силе. Ближайшие к Периклу лица — скульптор Фидий, философ Анаксагор, даже его подруга Аспазия — вдруг подверглись озлобленным нападкам; но Перикл еще раз одолел своих противников. Он напомнил народу, что спартанцы говорят с ними как повелители. Он перечислил им те средства, которыми они обладали; указал на их изумительно разросшиеся морские силы, на их громадный военный фонд (6 тысяч талантов), хранившийся в Парфеноне на Акрополе; напомнил им о 3 тысячах триерах, которые господствуют над морями; сухопутное войско он исчислил в 29 тысячах гоплитов, из которых 13 тысяч готовы были к наступлению во всякое время. Он взвесил и силы противников. Против большой, но широко разбросанной до крайнего запада силы афинян (около 300 больших и малых городов) выступала плотная масса Пелопоннесского союза, который весь был в сборе на полуострове, представлявшем неприступную с суши и малоприступную с моря природную крепость. Этот союз в войске спартиатов обладал твердой основой своих воинских сил, и это войско во всей Греции славилось своей непобедимостью. Было вычислено, что Пелопоннесский союз мог выставить в поле 60 тысяч тяжеловооруженных воинов. Это превосходство сил у противников вынуждало афинян избрать чисто оборонительный план войны, который мало согласовывался с характером этого народа, однако Перикл умел убедить народное собрание в необходимости этого плана.

Условия борьбы складывались для Афин невыгодно. Ничто не могло быть легче, как истолковать преобладающее положение Афин среди их морского союза в смысле тирании (чем это и было в сущности). Вечный, обязательный союз заключает в себе нечто принудительное, и особенно с двух сторон это принудительное отношение было для союзников невыносимо. Одной неприятной для союзников стороной было то, что всюду в Греции более всего ценили в городах автономию, а потому и вступали в союзы лишь на время, ради определенной цели, а не на век; другой стороной, весьма неудобной в этом союзе, являлось то, что система представительства была почему-то совершенно чужда тогдашнему греческому миру. Большинству союзников, принимавших участие в Афинском союзе, не было предоставлено никакой деятельной роли, и потому они в союзных отношениях видели только стеснения — обязательную дань, обязательную поставку войска — а все преимущества, доставляемые союзом, союзники упускали из виду потому, что они уже были слишком для всех ясны и очевидны. Персов уже все перестали опасаться, а Спарта для островитян представлялась очень удобной в качестве преобладающей державы, да к тому же во всей Греции было очень много людей, которым казалось, что в Афинах и во всей области их влияния демократический элемент уж чересчур развился и приобрел слишком выдающееся значение. Таким образом, уже с самого начала борьбы на стороне Спарты видно нечто вроде политической программы, на основании которой спартанцы являлись как бы освободителями Эллады от афинского гнета.

План войны Перикла

В противоположность афинянам, Спарте приходилось вести наступательную войну и непосредственно действовать против Афин; если бы она не повела дела именно так, то нельзя было бы рассчитывать на отпадение союзников от Ионического союза. План Перикла заключался в спокойной и неколебимой обороне, рассчитанной на то, чтобы очень быстро истощить силы противника, у которого войска было много, а денег, рабов и кораблей мало. Вторжение пелопоннесского войска в Аттику не имело бы никакого значения, если бы все наиболее ценное имущество жителей удалось свезти в Афины. Город и гавани афинян были неприступны, пока афинский флот господствовал над морями и держал союзников в узде. Ясно, что бедствия войны должны были вскоре гораздо тягостнее отозваться на Пелопоннесе. Перикл говорил: «Боюсь не мощи противников, а собственных моих ошибок…» И более всего он боялся той чисто демократической ошибки, что, пожалуй, у афинян не хватит терпения ждать, и они во время оборонительной войны задумают делать завоевания.

Воины времен Пелопоннесской войны

Фракийский пехотинец (слева). Фракийские наемники широко привлекались афинянами для военных действий против спартанцев. Они отличались подвижностью, выносливостью, безумной храбростью в атаке и страстью к грабежам. В искусстве метания дротиков им не было равных. Вооружение их состояло из плетеного щита-пельты, дротиков, меча или кинжала. Традиционным для фракийцев оставались кожаный фригийский колпак и высокие сапоги. Греческий легковооруженный пехотинец (справа). Вооружение в основном аналогично фракийскому, но имеет медный шлем и как вспомогательное оружие пращу с сумкой для камней на правом боку.

Война началась прежде объявления с очень кровавого эпизода. Фиванцы — естественные, ревностные и горячие союзники пелопоннесцев в борьбе против Афин, вошли в тайное соглашение с олигархами городка Платеи, который уже издавна принадлежал к Афинскому союзу. В темную дождливую ночь передовой фиванский отряд вступил в город с тем расчетом, что главные фиванские силы подоспеют ему на помощь прежде, нежели граждане успеют заметить малочисленность вступавших.

Но этот расчет не удался: разлив реки задержал наступавшее войско, а платейцы заметили малочисленность передового отряда и вступили с ним в битву. В узких, немощенных улицах городка фиванцы легко были осилены, и 180 человек из их числа живыми достались платейцам в плен. В слепом озлоблении платейцы всех перебили, вместо того чтобы сохранить их как ценных заложников на случай превратностей войны.

Некрополь Платей.

432–421 гг. Чума в Афинах

Спартанский глашатай, посланный царем Архидамом, уже не был впущен в Афины и тотчас препровожден обратно через границу Аттики. Первый период этой продолжительной войны длился до 421 г. до н. э. и закончился кратким и ненадежным перемирием. В 431 г. до н. э. пелопоннесское войско вступило в Аттику, но т. к. все население сбежалось в город, то враги могли вымещать свою злобу только над опустевшей страной. Они могли бы еще несколько раз повторить то же вторжение, но каждый раз эти вторжения были бы для них более и более убыточными, т. к. им все менее и менее оставалось материала для разорения. Как на беду для афинян, пелопоннесцы нашли себе союзника, на которого менее всего могли рассчитывать: страшная эпидемия, занесенная на торговых кораблях с Востока, разразилась в Афинах, переполненных массой народа, и произвела большие опустошения и в городе, и в афинском флоте. Ионийцы, по своему характеру чрезвычайно энергичные там, где приходилось принимать быстрые и смелые решения и бороться с явными, осязательными опасностями, оказались совершенно неподготовленными к борьбе со страшной болезнью, против которой тогдашние медицинские средства были совершенно бессильны. Болезнь разлагающим образом действовала и на нравственное настроение афинян; это настроение отозвалось и на Перикле, которыйна некоторое время впал в немилость у народа. Впрочем, от его политики никто и не думал отклоняться. О попытках к примирению никаких сведений нет.

Смерть Перикла

Великим несчастьем для афинян была смерть Перикла в 429 г. до н. э., на третий год войны. Незаменимых людей на свете не бывает и, все сообразив, нельзя даже сказать, чтобы война в последующие годы с афинской стороны велась дурно. Афиняне, однако, не слишком строго держались метода Перикла в ведении войны, да и вообще сомнительно, чтобы в войне можно было слишком долго держаться одного плана, т. к. каждый план войны необходимо изменять на основании случайных событий и действий противника.

Митилена; Платеи; Керкира

Подробное изложение обоюдных случайностей этой борьбы, раздробившейся на столько разных театров войны, может быть любопытно только для людей, специально изучающих греческую историю. Чрезвычайно характерно то, что около 428–427 гг. до н. э. борьба сосредоточилась вокруг двух городов — Митилены на Лесбосе и Платей в Беотии. Митилена, вероятно, вследствие временного перевеса аристократической или, лучше сказать, сепаратисткой партии, отпала от Афин. Однако спартанская помощь, на которую эта партия рассчитывала, не являлась, и вот город, осажденный афинским отрядом сухопутного войска и афинской эскадрой, угрожаемый внутри местным демосом, которому само правительство в крайности выдало вооружение гоплитов, должен был сдаться на полную волю осаждающих, и люди, правившие городом, должны были предоставить и судьбу города, и свою собственную на произвол афинского народного собрания. Собрание, побуждаемое одним из самых задорных вожаков народа, Клеоном, сыном Клеенета,[22] решило всех пленных мужского пола казнить: пусть, мол, союзники всюду узнают, что значит отпасть от союза с Афинами. Корабль отплыл с этим кровавым повелением к начальнику эллинского войска, и едва только он успел прочесть присланный ему приказ, как прибыл другой корабль с другим приказом, который был результатом более спокойных рассуждений в народном собрании. В этом последнем приказе смертная казнь применялась лишь к более виновным, но и тех все же набралось более тысячи человек, как свидетельствует донесение. Приказ этот был беспощадно приведен в исполнение. Спартанцам вскоре предоставился случай отомстить за эту суровую кару, т. к. после долгой осады остатки гарнизона, засевшего в Платеях (только 220 воинов из него успели пробраться через неприятельские линии, воспользовавшись бурной декабрьской ночью 428 г. до н. э.), были вынуждены сдаться. Ненависть фиванцев к платейцам на суде взяла верх; были забыты клятвы времен Саламина и славной Платейской битвы! Времена изменились. Был учрежден особый военный суд из пяти спартиатов и несчастным был предложен насмешливый вопрос: «Удалось ли платейцам с самого начала войны хоть раз оказать спартанцам или их союзникам какое-нибудь добро?» В самом этом вопросе уже заключался смертный приговор, и вот 200 платейцев и 25 афинян были казнены, а город разрушен.

В то же самое время на острове Керкире яростно боролись партии, олигархическая и демократическая, и из них одна рассчитывала на помощь Спарты, а другая — на помощь Афин. «Происходило все возможное и даже более того», — говорит Фукидид, историк этой войны, описывая отвратительную сцену в храме Геры, где были умерщвлены демократами 400 пленных олигархов, которые не успели еще наложить на себя руки.

Фукидид. Античный мраморный бюст

Занятие Пилоса

В 425 г. до н. э. война приняла решительный оборот, благоприятный для Афин, между тем как до той поры успехи и неудачи с обеих сторон распределялись равномерно. Афинский флот отплыл в Керкиру, чтобы установить там, где усобица между партиями продолжалась, твердый порядок в демократическом смысле, и затем пуститься далее на остров Сицилию, который уже в значительной степени был вовлечен в борьбу дорийского и ионийского племени. По пути вид покинутого жителями юго-западного берега Мессении — превосходной военной позиции — навел одного из низших начальников, гениального Демосфена,[23] на мысль занять и укрепить господствующие высоты на Пилосе, так называемый Корифасий. Эта мысль приводится в исполнение почти как шутка. Демосфен с сотней-другой бойцов остается на этой позиции, флот идет дальше. Этот маневр оказался удивительно ловким и удачным: спартанское войско, уже в пятый раз вторгнувшееся в Аттику, при известии о занятии Корифасия тотчас возвратилось на полуостров. Пелопоннесский флот получил приказание во что бы то ни стало взять позицию. Флот заградил на севере и на юге входы в узкий пролив, отделяющий этот мессенский берег от длинного и узкого острова Сфактерия, который тянется вдоль него, и на сам остров высадил около 200 спартиатов. Вся война вдруг перенеслась на этот пустынный берег, а почва, на которой здесь утвердились афиняне, была вулканическая — почва древнемессенской страны… В то время как пелопоннесский флот делал ряд отчаянных и тщетных попыток высадки войск на берег, в рядах войска уже обнаруживаются побеги илотов к афинянам.

Метание дротика с помощью петли. Применение такой техники увеличивало дальность броска дротика до 60–70 метров и его пробивную силу.

В то же время является афинский флот под предводительством Евримедонта (около 50 кораблей); он форсирует оба входа в пролив, вынуждает часть пелопоннесских кораблей броситься к берегу, а другую — искать спасения в поспешном бегстве; и эта превосходная позиция в месте, столь опасном для Спарты, остается в руках афинян. Они владеют неприступным фортом Корифасием, господствующим над всей страной, и обоими входами в Наваринский залив, а на острове Сфактерия, без малейшей возможности бежать, сидят, как бы у них в плену, словно замкнутые, 420 человек спартанского войска, в том числе 120 спартиатов.

Неудавшаяся попытка примирения. Клеон

Это последнее условие, а именно — большое количество спартиатов на Сфактерии, произвело сильное впечатление на правящие круги в Спарте, и там было принято быстрое решение. Они добились 20-дневного перемирия и отправили в Афины посольство с предложением мира. Здесь в это время боролись две партии. Во главе одной стоял Клеон, во главе другой Никий, сын Никерата — богатый, знатный, умеренный, проводивший политику кимоновских времен и вполне готовый вступить в переговоры со Спартой. К тому же и послы Спарты говорили, что если бы Афины теперь решились примириться со Спартой и идти с ней рука об руку, в их руках оказалась бы судьба всей Греции. А между тем никаких определенных условий это посольство не предлагало. По-видимому, в основе переговоров лежало то, что можно было бы просто вернуться к status quo 445 г. до н. э. Но это значило бы пожертвовать весьма блестящим положением, достигнутым после 6-летней, не Афинами начатой войны, и притом пожертвовать, не получив за это никакого осязательного вознаграждения. Вот почему никак нельзя Клеону ставить в вину то, что он условием мира поставил возвращение Афинскому союзу уступленных им в 445 г. городов Нисеи при Сароническом, Паг при Коринфском заливе, Трезены и других ахейских городов, а в виде ручательства за установление прочных мирных переговоров потребовал немедленной сдачи блокированного на острове Сфактерия спартанского отряда. Спартанцам, напротив, было поручено потребовать немедленного освобождения спартиатов. Переговоры, таким образом, ни к чему не привели. Клеону, конечно, нужно поставить в заслугу то, что по прекращении переговоров он настоял на немедленном взятии в плен блокированного на Сфактерии отряда и на препровождении пленных в Афины как в совершенно безопасное место. Он брался в течение 20 дней привести это в исполнение. Так оно и случилось: его самого туда отправили, и даже ранее истечения этого срока афиняне удостоились блестящего триумфа — 292 человека лакедемонских пленников, в том числе 120 спартиатов, были привезены в Афины. После совершенно безнадежной борьбы, теснимые от позиции к позиции на протяжении острова, простирающегося не более чем на полчаса пути, они 12 дней подряд выдерживали натиск и наконец сдались. Положение спартанцев все больше и больше ухудшалось. В 424 г. до н. э. Демосфен овладел Нисеей, Никий занял важный по положению остров Киферу на юге от Лаконии, позиция на Пилосе была передана мессенцам из Навпакта, заклятым врагам Спарты; с трех сторон афиняне угрожали Пелопоннесу, и до какой степени положение Спарты было отчаянным, доказывает отвратительная правительственная мера, на которую в Спарте решились:

Вид залива у острова Кифера

2 тысячи илотов, по вызову правительства добровольно записавшихся на военную службу, бесследно исчезли в это время каким-то таинственным образом.

Брасид. Амфиполь в руках Спарты

По счастью, в ту пору появился в спартанском государстве человек, далеко превосходивший собой всю обыденную тяжеловесную массу благородных представителей дорийского племени. То был Брасид. Он воспользовался удивительной военной организацией Спарты, чтобы с самой ничтожной затратой сил нанести афинянам удар вдали от их центра, в таком чувствительном месте, которое имело для них не менее важное значение, чем Пилос для спартанцев. Задуманный гениальным Брасидом поход был чрезвычайно смелой попыткой, на успешный исход которой он рассчитывал именно потому, что был хорошо знаком с этим диковинным миром маленьких греческих государств. С отрядом в 2 тысячи гоплитов Брасид быстро перешел Пелопоннес, Беотию и Фессалию, направляясь к Халкидике, следовательно, в ближайшее соседство с афинскими владениями в этих местностях Фракии. Быстрота и неожиданность, с которой являлся Брасид, всюду приготовляли почву для выполнения спартанской программы освобождения, восстановления безусловных городских автономий в Элладе, а чрезвычайно привлекательная личность превосходного вождя спартанцев всюду настраивала умы к этому неожиданному повороту, к которому города едва ли обратились бы по собственному побуждению, т. к. у них, насколько известно, не было особых причин к недовольству теми отношениями, которым спартанцы придавали название «афинского ига». Продвигаясь вдоль берега к северу, Брасид таким образом привлек на сторону Спарты Аканф, Стагир и даже драгоценнейшее из афинских владений в этой местности Амфиполь на Стримоне, несмотря на то, что афинская эскадра стояла почти в виду города, у о. Фасос, на расстоянии полусуточного перехода.

Серебряная монета Амфиполя.

АВЕРС. Голова Аполлона в лавровом венке.

РЕВЕРС. Факел и ветвь внутри квадрата, в который вписано название города.

Статуэтка, найденная при раскопках Амфиполя.

Амфиполь был основан афинянами в 437 г. до н. э., но афинский элемент все же составлял здесь меньшинство, чем и объясняется возможность захвата города спартанцами, за что пришлось отвечать и Фукидиду, сыну Олора, командовавшему афинской эскадрой у Фасоса. Он успел удержать во власти афинян только небольшое местечко Эйон близ устья Стримона, и за спою нераспорядительность подвергся изгнанию, в котором и был им написан важнейший из исторических трудов древности после Геродота.

Никиев мир. 421 г.

Эти утраты, за которыми можно было ожидать и дальнейших в той же местности, а равно и поражение, нанесенное афинским войскам при Делии в Беотии, на первый план выдвинули в Афинах умеренную партию и ее вождя Никия. В какой степени возросло ее значение, доказывается теми жестокими нападками, которыми Аристофан в современных комедиях осыпает предводителя сторонников войны, «живодера Клеона».[24] Оказалось, что и в Спарте в то же время стало преобладать миролюбивое настроение, в котором немаловажную роль играла зависть к Брасиду, гениальному воину и политику, широкие задачи которого не укладывались в тесные рамки спартанского государственного устройства. И вот было установлено перемирие между Спартой и ее пелопоннесскими союзниками (Коринфом, Эпидавром, Сикионом, Мегарой и т. д.), с одной стороны, и Афинами и Афинским союзом — с другой. Перемирие, однако, не распространялось на фракийский театр войны. Чтобы прийти там к какому-нибудь результату, Афины решились отправить туда Клеона, который неоднократно выказывал уже свою энергию, хотя, по-видимому, и не обладал полководческим дарованием. Во время одной из рекогносцировок вблизи Амфиполя Клеон потерпел поражение от своего несравненно более талантливого противника. Он сам пал в битве, что послужило ему не на пользу в потомстве, которое этого страстного, способного и патриотически настроенного человека стало изображать бесчестным и наглым демагогом, на что беспристрастно оцениваемые известия не дают ни малейшего права. По какому-то особенному счастью, благоприятствовавшему афинянам в данном случае, в той же стычке в числе семи павших спартанцев находился и опаснейший их противник в этой войне, Брасид (422 г. до н. э.).

Смертью этих двоих людей устранялось и важнейшее препятствие к миру. В одной из современных комедий Аристофана они были представлены в виде двух пестов, которыми демоны войны и междоусобия расплющивали большие и малые города Эллады. Наибольшее значение приобрел теперь Никий; истый афинянин древнего пошиба — богач, патриот, человек верующий — он способствовал главным образом установлению мира (421 г. до н. э.). Мирный договор был заключен на 50 лет. Обоюдные завоевания по этому договору должно было возвратить: крепость Панакт на беотийской границе и Амфиполь — афинянам, занятые же афинянами пункты в Пелопоннесе, а именно Пилос и Киферу — спартанцам. Все остальные владения оставить в прежнем составе, доступ во все храмы и на все празднества по-прежнему должен быть открыт всем эллинам.

421–413 гг. Интриги и борьба на Пелопоннесе

Вторая часть Пелопоннесской войны охватывает 421–413 гг. до н. э. Никиев мир, в сущности, никого не примирил и не был продолжителен. Неизвестно, действительно ли были воздвигнуты те медные колонны в память мира, которые решено было поставить в Афинах, Спарте, Дельфах, Олимпии и на Истме. Известно, однако, что договор никогда не соблюдался вполне и что затруднения возникли тотчас же по заключении мира. Могущественнейшие из союзников Спарты, а именно фиванцы, совсем этого мира не приняли, и их примеру последовали многие; проявилось нечто чрезвычайно оригинальное — сильнейшее недоверие малых и средних государств по отношению к Афинам и Спарте. Это временно придало некоторое значение пелопоннесскому городу Аргосу, который давно уже отодвинулся на задний план.

Медная аргосская монета (драхма).

АВЕРС. Бегущий волк.

РЕВЕРС. Большая греческая буква «А», маленькие «ар» (Аргос) и «трикветра», вписанные в квадрат.

Стали поговаривать о том, что эпизод со Сфактерией по отношению к спартанцам, а поражение при Делии по отношению к афинянам положительно лишали обе державы всякого обаяния в смысле их военного превосходства, и был даже такой момент, когда это настроение стало выказываться настолько грозно, что Афины и Спарта были вынуждены заключить между собой частный союз. Но в то же время, как со стороны Спарты и Афин, так и со всех сторон, все было переполнено кознями и запутаннейшей игрой интриг, направленной против всех и каждого. Уже на третий год после заключения мира война разгорелась вновь, и союз пелопоннесских государств, состоявший из Аргоса, Мантинеи, Элиды и поддерживаемый Афинами, уже угрожал спартанскому могуществу. Только победой, одержанной над этим союзом в мантинейской области, спартанцам вновь удалось восстановить свое значение в Пелопоннесе (июнь 418 г. до н. э.).

Афины. Аристофан

В Афинах тоже ясно сказались моральные последствия последних лет войны. К этому периоду времени относятся важнейшие из комедий Аристофана — 425 г. до н. э. «Ахарняне «, 424 г. до н. э. «Всадники «, 423 г. до н. э. «Облака «, 421 г. до н. э. «Мир «, и надо сказать, что он служит одним из наиболее ясных симптомов наступающей эпохи. Насколько изумляешься неописуемой гениальности автора, насколько нужно признать в их основе патриотическое настроение и положительно утверждать, что все благороднейшие побуждения человеческой души были ему вполне открыты и доступны, настолько же, с другой стороны, подобные произведения и их успех на сцене заставляют предполагать и отчасти даже выказывают в обществе чрезвычайно опасное расположение умов. Всякие авторитеты, государственные деятели всех возможных оттенков — Перикл, Клеон, Никий, Ламах и Демосфен, даже столь всесильный в то время демос, пред лицом того же демоса, народ перед народом, — подвергаются в этих комедиях самому необузданному осмеянию. Боги народа низвергаются автором в прах, все божественное и человеческое предается в жертву всесильной насмешки, которая должна действовать тем более разлагающим образом, что автор умеет находить высокий и торжественный строй речи для возвышенных предметов. И рядом с этой бичующей, все разлагающей сатирой превозносится чувство собственного достоинства этого народа, и без того уже возведенное на страшную высоту всем, что может обольстить человека — могуществом, славой, богатством, неисчерпаемыми сокровищами духа во всех его проявлениях — в искусстве, в науке, в поэзии… Только при том состоянии тогдашнего общества, которое Аристофан вскрывает своей личностью и своими произведениями, можно уяснить себе все сумасбродство предприятия, которое вскоре должно было привести афинян к беспримерной катастрофе.

Алкивиад

В это время в Афинах стало преобладать влияние личности, которая представляла собой смешение самых блестящих и самых опасных особенностей афинского характера. Личность эта — Алкивиад, сын Клиния. Природа и счастье щедро наградили этого человека (в 421 г. до н. э. ему минуло 30 лет) всеми преимуществами. Он был знатного рода, прекрасен собой, богат, умен. Лишившись отца в ранней юности, он поступил под опеку и руководство первого из афинских граждан, Перикла (тот приходился Алкивиаду дядей); сам по себе как личность Алкивиад был в такой степени привлекателен и разносторонен, что умнейший, оригинальнейший и благороднейший из мыслителей древности Сократ, сын Софрониска, вступил с Алкивиадом в теснейшую связь; у Потидеи и при Делии они стояли рядом в афинском войске. Однако Сократ был не способен лучшим своим достоянием поделиться с этим баловнем счастья, мелочно самолюбивым и с ранней юности уже находившим удовольствие в том, чтобы быть предметом городских толков. Алкивиаду были чужды и чувство справедливости, и сознание нравственной ответственности за свои поступки; его тщеславие удовлетворялось тем, что все говорят о его необузданных проделках, и вскоре он стал этими проделками обращать внимание народа, навязывать свою личность. При этом он был человеком с большой силой воли, умевшим при всякой обстановке выдвинуться и выказать свои преимущества, вызывавшим среди своих соотечественников самые горячие ожидания своими блестящими способностями, а также необычайным умением подлаживаться к обстоятельствам и пользоваться слабостями людей, угождая им и с величайшей легкостью переходя от персидской распущенности к спартанской строгости нравов. Особенно он умел поддерживать в народе то монархическое стремление, которое и в республиках побуждает простолюдина увлекаться той или другой выдающейся личностью.

Алкивиад. Античный мраморный бюст.

Когда после заключения Никиева мира, в 420 г. до н. э., афиняне впервые вновь появились на Олимпийских празднествах, он добился того, что был выбран в составе торжественного посольства и въехал на арену на семи колесницах, запряженных четверками. Этим великолепием он хотел доказать, что его родной город не обеднел от войны.

Сицилийская экспедиция

Он-то и увлек афинский народ к невероятно смелому предприятию, известному под названием Сицилийского похода. Повод к этому предприятию был подан усобицей между двумя весьма незначительными городами острова Сицилии. Один из них, Эгест, обратился за помощью в Афины потому, что другой, Селинунт, опирался на Сиракузы, дорийскую колонию.

Тетрадрахма Селинунта.

АВЕРС. Аполлон, стреляющий из лука, едет на колеснице, управляемой Дианой.

РЕВЕРС. Аполлон с блюдом и лавровой ветвью.

Та часть афинского общества, которую можно было бы назвать на новейшем историческом языке «молодыми Афинами», и во главе ее Алкивиад, жаждали политики в величавом стиле, и под стать их идеям в массе приверженцев подобной политики давно уже сделалось общим желание утвердиться на таком удобно расположенном и плодородном острове, как Сицилия, и даже обладать им. Эти юные государственные мужи, не затрудняясь и не останавливаясь ни перед чем, уже простирали виды на Италию и Африку, Этрурию и Карфаген, пренебрегая и осмеивая старые традиции и осторожную политику Перикла… Экспедиция на Сицилию — на помощь Эгесту — была решена. Брожение в Афинах было чрезвычайное: юношество и толпа страстно ухватились за мысль о подобном походе, на который все смотрели как на предпринимаемый с целью завоеваний; прилив добровольцев, желавших поступить в ряды войска, был громадный, можно было подумать, что наступает новая эра в жизни государства. И напрасно противился Никий, представитель традиций времен Кимона и Аристида, осуществлению этой экспедиции, которая должна была отвлечь военные силы Афин вдаль, в такое время, когда в самой Греции нельзя было ручаться ни за один день. Порицания Никия и его указания на то, что это предприятие будет стоить огромных затрат, только еще более повредили делу; народ удвоил затраты, предположенные Никием, и избрал его самого, Алкивиада и Ламаха, довольно известного полководца, предводителями экспедиции, вручив им весьма обширные полномочия.

Кощунство над статуями Гермеса

Как велико было возбуждение в среде консервативных кружков, доказывается загадочной проделкой — известным кощунством над статуями Гермеса. Незадолго до отплытия экспедиции одним утром обнаружилось, что все гермы, т. е. священные камни с головой Гермеса, бога торговли и мореплавания, всюду в городе воздвигнутые в качестве символов мирных торговых отношений, были изуродованы. Это кощунство привело в ужас всю еще весьма наивно веровавшую массу афинского народа, причина этого преступления до сих пор остается загадкой для исследователей, но есть основание думать, что этим чрезвычайным злодеянием желали возбудить в народе опасение против экспедиции и навлечь подозрение на ее инициатора, Алкивиада, легкомыслие которого уже не раз проявлялось в осмеянии священных обрядов. Довольно ясным представляется то, что злодеяние было совершено немногими участниками и притом приведено в исполнение быстро, умно и тайно. Показательно также, что никакого беспристрастного расследования не было произведено. Но цель, к которой стремились лица, участвовавшие в этом заговоре, не была достигнута (415 г. до н. э.).

Изготовление гермы.

Резник работает характерным для того времени тонким долотом на длинной ручке. Изображение с красно-фигурной аттической вазы. 480 г. до н. э.

Осада Сиракуз. 415 г.

С удивительным мастерством рисует Фукидид ряд картин этой трагической экспедиции, целью которой был первый из сицилийских городов — дорийская колония Сиракузы. При этом своим примером древний писатель доказал, что историк, проникнутый сознанием своих высоких обязанностей, может найти в себе силы для точного, правдивого и беспристрастного изложения даже того, что ему особенно горько и тягостно излагать как патриоту. Едва ли из древности дошла другая подобная картина, настолько же сохранившая всю свежесть своих красок. По Фукидиду можно проследить это предприятие начиная с раннего утра того июльского дня (415 г. до н. э.), когда войска из города направились к гавани и после жертвоприношений, вознесенных необозримой толпой народа, направились на ожидавшие их корабли, которые пустились в свой гибельный путь, весело обгоняя друг друга. Затем, по прибытии флота в италийские воды, видна нерешительность и несогласие в среде вождей, виден перст судьбы в прибытии того государственного корабля, который должен был увезти в отечество Алкивиада — единственного человека, способного провести это предприятие до конца или вовремя от него отказаться.[25] И вот честный, преданный своему отечеству, но ограниченный Никий вынужден руководить предприятием, которое он положительно не одобрял, которое по своему существу вполне противоречило и его природным свойствам, и его политическим воззрениям. Он подступил к городу после долгого промедления, в течение которого сиракузяне имели возможность приготовиться к обороне. Весной 414 г. до н. э. начинается осада, ведется усиленно, победа уже близка, но вскоре все изменяется.

Осада Сиракуз в 416 г. до н. э.

Афиняне подошли с севера (1) после короткого боя, заложили два укрепления: одно на плато Эпиполы, другое — круглый форт и начали строить стены для блокады города. Чтобы воспрепятствовать этому, сиракузяне попытались построить вал (2), который был взят и разрушен. Затем осажденные попытались провести через болота ров с палисадом (3), но и эти укрепления были взяты афинянами. После этого осаждающие стали строить прибрежные укрепления (4), чтобы прикрыть свой флот, вместо того чтобы закончить укрепление на севере. Сиракузяне получили подкрепления из Спарты и возвели стену (5) между морем и афинским укреплением, кольцо оказалось разомкнутым. Афиняне построили три форта (6) и расположили под ними флот. Сиракузяне перешли в наступление, взяли форты и заперли в гавани афинский флот торговыми судами, соединенными цепью (7). После судьбу экспедиции решило морское сражение, в котором афинский флот был разбит.

Злой дух Афин, Алкивиад, с беспримерной наглостью перешедший на сторону врагов и бежавший в Спарту, вступает в дело. По его наущению спартанский военачальник Гилипп прибыл на Сицилию с небольшим отрядом, проник через афинские линии в осажденный город, принял начальство над сиракузянами, сумел ободрить их, и осенью того же года положение осаждающих ухудшилось настолько, что осаду уже можно было продолжать с надеждой на успех только в случае присылки сильных подкреплений из Афин. Подкрепления были посланы, но Никий не был отозван обратно: народ, жаждавший успеха экспедиции и уверенный в том, что в ней затронута честь имени Афин, к сожалению, слишком доверял своему малоспособному вождю. Демосфен, приведший подкрепление из Афин, после первой же неудачи признал, что следует отказаться от несчастного предприятия; но Никий никак не мог решиться на этот шаг. Наконец он решился на это, но тут лунное затмение (27 августа 413 г. до н. э.) довершило дело: жрецы объявили, что отплытие может совершиться только через трижды девять дней. Тогда сиракузяне, пользуясь этим невозвратно утраченным временем, загородили вход в гавань, где стояли афинские корабли, и только победой могли проложить себе путь в открытое море — единственный путь к спасению. Последовала битва в большой сиракузской гавани; описание ее у Фукидида переносит в то отдаленное время и заставляет переживать те ощущения, которые, во время этой страшной битвы, переживали сиракузяне, следившие за ее ходом со стен города и с окружающих его высот. Приближался ли к берегу, в общей сутолоке, афинский корабль и экипаж его собирался искать спасения на берегу, стоявшие там спрашивали его: не думает ли он посуху вернуться в Афины? Когда в таком же положении находился сиракузский корабль, сиракузяне кричали своим землякам с берега, что смерть есть жребий всех людей и что нет смерти прекраснее, чем на водах родного города. В конце концов афинянам не удалось прорваться в море — единственный путь к спасению был утрачен.

Катастрофа 413 г.

Последние движения афинского войска, попытка отступления внутрь острова для соединения с дружественными племенами — все это было не более чем содрогания умирающего. Победители преследовали афинян по пятам. Сначала была обезоружена окруженная в оливковом саду сиракузянами часть афинского войска под предводительством Демосфена; в пяти часах пути от Сиракуз, на берегах маленькой речки Асинар, войско Никия остановилось. Порядок был нарушен окончательно, это уже не войско, а толпа несчастных людей, измученных лишениями и жаром, отчаянных беглецов, которым Никий, проявивший в крайности большое самообладание, еще раз предложил сразиться, и когда они ему в том отказали, предоставил их и себя великодушию того спартиата, который руководил сиракузянами в победе. Сиракузяне не послушали Гилиппа, который хотел, по крайней мере, спасти вождей афинского войска: Никий и Демосфен пали жертвами народной мести. Те из пленных, которые не погибли в сиракузских каменоломнях, были проданы в рабство; «скачущий конь», герб города Сиракузы, был выжжен у них на лбу и указывал на то, что свободные афинские граждане отныне стали собственностью города Сиракузы. Немногие из жертв этой катастрофы, которых местами можно было встретить на острове, старались снискать себе смягчение своей горькой доли тем, что вслух читали трогательные стихи из трагедий Еврипида, любимейшего в то время трагика афинян.

Нетрудно вычислить, что долгая осада и заключительная катастрофа стоила афинянам не менее 8 тысяч афинских граждан и около 200 триер; можно сказать, что едва ли когда-либо высокомерие демократии, избалованной долгим периодом счастья, наказывалось более страшным ударом! И едва ли когда-либо более ясным всем и каждому представлялось неудобство такого государственного устройства, при котором в решении трудных вопросов и положений внешней политики последнее, решающее слово принадлежит народному собранию. Каждый видел наступление бедствия, никто — и менее всего сами полководцы — не сознавал в себе мужества или права вовремя это бедствие отклонить или от него отстраниться. И если в данном случае должно обвинить афинян, то, с другой стороны, справедливость побуждает признать, что, напротив, способ действий афинян после пережитой ими ужасной катастрофы был достоин лучших времен афинской республики и лучших деяний прошлого. Вскоре после того, как афинские граждане справились с первым, потрясающим впечатлением катастрофы, они одумались и приготовились к одной из славнейших в истории человечества оборонительных войн, только девять лет спустя закончившейся взятием Афин спартанцами, после всевозможных колебаний счастья то в ту, то в другую сторону.

Отчаянное положение и героизм Афин

Так начался третий период войны (413–404 гг. до н. э.), главный интерес которой вращается преимущественно около этой изумительной обороны. Несчастливый исход сицилийского похода, конечно, тотчас вызвал против Афин целую коалицию хищных врагов, желавших поживиться богатой добычей. Прежние противники афинян в Греции получили новое подкрепление со стороны сиракузян, еще не пресыщенных местью и явившихся доказать свою признательность дорийским союзникам, оказавшим помощь их городу. К коалиции примкнули и города, участвовавшие в Делосском союзе, отпавшие от Афин вследствие понесенного ими поражения или просто пользовавшиеся случаем выбиться из-под их власти, потому что под влиянием Спарты во главе управления этих городов явилась олигархическая партия. Особенно чувствительным для Афин было отпадение от них Хиоса (412 г. до н. э.), который все же занимал в союзе выдающееся положение. К этим противникам Афин присоединились, наконец, и персы. На быстро долетевшее из Суз известие о поражении афинян в Сицилии персидское правительство ответило очень странной мерой: царская казна вновь потребовала от двоих сатрапов Малой Азии внесения тех даней, которые никогда не платили персидскому царю греческие малоазийские города. И уже в 412 г. до н. э. между сатрапом Тиссаферном и Спартой был заключен оборонительный и наступательный союз, по которому Артаксерксу I, персидскому царю (с 465 г. до н. э.), следовало возвратить все его прежние владения на берегах Малой Азии.

Спартанцы в Аттике

К счастью, все эти противники выказали себя медлительными, и афиняне успели далеко обогнать их в приготовлениях к войне: уже к концу 412 г. до н. э. они снова обладали флотом, состоявшим из 104 триер, тогда как в пелопоннесском флоте их было всего 94. Хуже всего было то, что спартанцы, по совету Алкивиада, вместо своих ежегодных вторжений в Аттику заняли в этой области местечко Декелею,[26] укрепили его и поместили в нем сильный гарнизон. Это не повело непосредственно к столкновению, но было все же чрезвычайным стеснением для афинян; недаром Аристофан в своей знаменитой комедии «Облака» влагает в уста Стрепсиада жалобу на то, что «теперь нельзя даже и рабов своих выпороть всласть — того и гляди убегут в спартанский лагерь». Известно, что и в действительности среди рабов в Афинах эти побеги сделались обычным делом.

Вообще говоря, война около этого времени велась очень вяло, и все были гораздо менее заняты войной, нежели интригами, в которых Алкивиаду вскоре опять пришлось играть главную роль.

Алкивиад в Персии

После того как Алкивиад в течение долгого времени пользовался при спартанском правительстве влиятельным положением полезного советника, пришло и такое время, в которое недоверие к нему, никогда вполне не проходившее, вновь стало преобладать. Человек он был в Спарте бесправный, да притом стал признаваться неудобным — с ним и не поцеремонились. Эфоры вынесли ему смертный приговор. Но хитрый иониец не дался им в руки: он бежал к сатрапу Тиссаферну и, вероятно, при его дворе чувствовал себя лучше, чем среди спартанцев, которых от души презирал, как истый афинянин. И вот он задумал примириться со своим родным городом и даже готов был предложить своим согражданам награду за это примирение: он надеялся склонить их в пользу сатрапа, у которого вскоре стал пользоваться большим значением.

Политическая борьба в Афинах

Однако Тиссаферн в виде ручательства потребовал изменения демократического правления в Афинах в смысле преобладания аристократического принципа. И такому изменению в данное время действительно способствовали многие обстоятельства. После того как многие из новых людей, подобных Клеону, Гиперболу и др., вышедшие из низших слоев народа, привели демократию к целому ряду неудач, древнеафинские аристократические элементы сплотились теснее. Появились в обществе гетерии или клубы; припомнили и то, что несчастная сицилийская экспедиция не одобрялась одним из представителей аристократического сословия, честным и верным правительству Никием. Многим демократическая форма правления стала казаться неудобной, и это направление нашло себе горячего сторонника в талантливейшем и остроумнейшем из всех афинских писателей — в Аристофане. Мир был необходим, но как же могло демократическое правление прийти к какому бы то ни было соглашению со Спартой? Алкивиад, по-видимому, надеялся добиться своего возвращения в Афины при помощи олигархической партии, которая временно получила некоторую точку опоры в довольно распространенном настроении массы. Но эти надежды рухнули потому, что Алкивиаду не удалось переманить персов на сторону Афин и ему перестали доверять, даже опасаться его. Олигархическая партия решилась действовать и помимо его, и — отчасти при помощи насилия, отчасти при помощи ловкой интриги — произвела такой государственный переворот, при помощи которого солоновское государственное устройство было устранено и замещено олигархическим способом правления. Эту перемену старались несколько прикрыть тем, что в механизме нового правления оставили место и для экклесии, состоявшей из 5 тысяч зажиточнейших граждан, как бы сохранив народное собрание, и притом на довольно широкой демократической основе. Но эта экклесия никогда не собиралась, потому что право созывать ее было предоставлено особому совету четырехсот (411 г. до н. э.). Весть об этом перевороте в правлении вызвала восстание на афинском флоте, в то время находившемся близ берегов Самоса. Слова, некогда высказанные Фемистоклом накануне Саламинской битвы, не утратили своего значения для этих афинян: они пришли к убеждению, что здесь, за стенами кораблей, сохранилось настоящее афинское государство и весь строй их родного города, что «не они, восставая против новых порядков, отпадают от города, а город от них отпадает». Так выразился один из их вождей, Фрасибул. Затем афинские моряки побратались с гражданами Самоса, державшими сторону демократии; все поклялись держаться демократического способа правления и обязались вести войну с Пелопоннесом, не щадя никаких усилий. А т. к. им нужен был вождь с громким именем, а Алкивиад пользовался славой человека, который может добиться всего, чего захочет, то они его призвали, и он принял над ними начальство.

Возвращение Алкивиада. Победы афинян

Можно сказать, что он был человеком, вполне подходящим для такого запутанного положения. Он выказал и знание людей, и осмотрительность, и патриотизм, и сумел отстранить те крайние меры, к которым, как известно, люди именно тогда выказывают наибольшую склонность, когда они наименее способны привести их в действие. Пока он посредничал, новый переворот произошел в Афинах.

План античных Афин

Олигархия была низвержена и прежнее государственное устройство восстановлено, причем партия, взявшая верх, выказала большую умеренность. Тяжеловесная спартанская политика не сумела воспользоваться этим опасным кризисом. И вот счастье как будто вновь улыбнулось утесненным Афинам: под предводительством Фрасибула и Фрасилла афиняне одержали при Абидосе победу над пелопоннесским флотом, который все это время оставался праздным. В следующем, 410 г. до н. э., уже при содействии Алкивиада, они одержали вторую, более полную, победу при Кизике (в Пропонтиде) над пелопоннесским флотом и войсками персидского сатрапа Фарнабаза. Донесение спартанских начальников, заступивших место убитого в сражении Миндара, дошло в своей первоначальной форме и дает отличное понятие о лаконичном деловом слоге спартанцев: «Кораблей нет, Миндар убит, люди голодают, мы беспомощны, что делать?»

Лисандр. Союз с Персией.

Эти победы способствовали окончательному примирению Алкивиада с его согражданами, и в 408 г. до н. э. он торжественно был возвращен в Афины. Весь город — свободные граждане и рабы — сбежался в гавань в тот день, когда ожидали его прибытия, и толпа отнеслась к нему с тем беззаветным доверием, которое она и в республиках, и в монархиях одинаково питает к великим именам. Однако того доверия, которое бы его одного уполномочило стоять у кормила правления, доверия не к таланту, а к характеру, доверия, которого не мог бы подорвать временный неуспех, такого доверия он не встретил в Афинах; да может быть и не заслуживал. Именно такой неуспех, постигший одного из второстепенных его военачальников (он был тут ни при чем), привел его к падению уже в следующем 407 г. до н. э., под влиянием того страшного деспотизма, который присвоила себе толпа, в это время уже расположенная считать всякое обманутое ожидание, всякую неудачу государственной изменой. Таким образом был устранен единственный человек, способный успешно вести борьбу с коалицией, основанной на тесной связи спартанского наварха Лисандра с одним из младших членов дома Ахеменидов, Киром Младшим, и получившей преимущество в последний год этой войны. Оба деятеля, и спартиат из дома Гераклидов, и младший брат наследника персидского престола (сын Дария II, царствовавшего с 424 г. до н. э.), были ярые честолюбцы; они и тогда уже задумали — каждый у себя дома — забрать власть в свои руки и потому легко сблизились. Они оба, в противоположность традициям их народов, были людьми новейшей формации. В Лисандре высокомерие спартиата и суровая беспощадность дорийца соединялись с модным в то время софистическим неверием, которое давало ему возможность в интересах государства или в интересах собственного преобладания приносить вероломные клятвы всем богам и пускать в ход ложные изречения оракулов. Он был, можно сказать, вторым Алкивиадом на спартанской почве, с той только разницей, что ему не пришлось поднять оружие против своей родины. Кир Младший, с другой стороны, был одним из тех весьма немногих персов, которые были расположены ко всему, что составляло основу эллинства: к «свободе», которой он до известной степени завидовал, не понимая ее сущности, наравне с большинством всех восточных людей, но признавая в то же время все преимущества, которые эта «свобода» давала эллинам при каждой борьбе с азиатами. При этом у него не было недостатка ни в персидской национальной гордости, ни в умении пользоваться восточным деспотизмом: кому случалось проезжать по управляемой им провинции, тому нетрудно было убедиться по множеству встречавшихся на пути людей с обрезанными ушами или изуродованными руками в том, как он был быстр на расправу. Как истый перс, Кир Младший разделял и ту злобную ненависть к афинянам, которую питали все персы со времен поражений, нанесенных им во время великой войны за освобождение Греции. Лисандр сумел воспользоваться денежными средствами молодого сатрапа как подспорьем для общепелопоннесского дела, но затем на некоторое время удалился с театра войны, потому что одним из основных правил спартанского правительства была обязательная замена одного наварха другим после годового командования. Его сменил Калликратид, которого недаром называют справедливейшим из спартанцев. Это был действительно один из немногих избранных людей Спарты, который еще был проникнут духом древнеэллинского, общеэллинского патриотизма и потому не пожелал унижаться перед персидскими вельможами. Он запер весь афинский флот в митиленской гавани. Однако афиняне, доведенные до крайности, еще раз сумели сделать невозможное возможным. Путем величайших усилий они успели быстро создать новый флот, который нанес пелопоннесцам страшное поражение при Аргинусских островах (406 г. до н. э.), и сам Калликратид пал в этой битве.

Истощение Афин

О нем рассказывают, будто он сказал, что по возвращении из похода он почтет своей обязанностью позаботиться о примирении эллинов. Но после его смерти об этом не было и речи; один из двоих противников должен был пасть прежде, чем можно было думать о восстановлении мира. А между тем в Афинах наступили тяжелые дни: полководцы, победившие при Аргинусских островах, были приговорены к смерти возбужденной против них толпой и казнены за то, что они, будто бы, после победы не приняли мер к спасению погибавших в волнах, в чем, однако, им препятствовала буря. А спартанцы между тем поставили вновь Лисандра во главе флота: он был, в сущности, главным начальником, а другое лицо носило только титул наварха.

Битва при Эгоспотамах. 405 г.

В 405 г. до н. э. был нанесен последний, решительный удар. Близ Лампсака, на Геллеспонте, при Эгоспотамах (Козьей реке), Лисандр внезапно напал на афинский флот, обманув афинян целым рядом неловких маневров, которые могли свидетельствовать о весьма плохом состоянии спартанской армады. Афиняне дались в обман, и Лисандр застал их врасплох, в состоянии полной беспечности и беспомощности, так что дело, собственно говоря, даже не дошло до сражения. Из большого афинского флота (180 триер) лишь весьма немногие суда успели уйти под предводительством отличного моряка Конона, и между ними один из трех государственных почтовых кораблей, «Парал». Этот корабль и привез в Афины страшное известие о поражении. Всем стало ясно, что конец близок. Не было более никаких вспомогательных средств и никакой надежды, когда, поздней осенью того же года, Лисандр с 150 триерами стал блокировать Пирей и в то же время царь Павсаний подступил к городу с севера с сухопутным войском. Афины долго выдерживали осаду, но наконец жестокий голод, вымотавший все силы осажденных, вынудил город сдаться (404 г. до н. э.).

Мир. 404 г.

Мир был даром спартанцев. «Афины взяты нами», — так сообщал Лисандр своему правительству об этом событии. «Удовольствуемся этим взятием», — так отвечало ему правительство. Этот ответ касался, главным образом, тех диких планов мщения, которые теперь высказывались с разных сторон. Коринфяне и фиванцы добивались разорения Афин, которые, по их мнению, следовало обратить в «овечье пастбище». Но это вовсе не входило в расчеты спартанцев: они нуждались в Афинах как в противовесе против тех чересчур ревностных союзников, которые со временем могли сделаться их врагами. Ввиду этого спартанцы удовольствовались разрушением арсенала и уничтожением материалов для кораблестроения; разрушена была также довольно значительная часть городских стен. Падение афинской демократии и подчинение Афин Спарте было также весьма точно обусловлено. Спартанцы настаивали на том, чтобы Афины возвратились к государственному устройству своих отцов, и всем при данных условиях было понятно, чего, собственно, они добивались. И вот худшие люди последнего олигархического переворота были призваны к кормилу правления и образовали правительственную комиссию, состоявшую из 30 членов. После того, как и Самос, где демократы противились Спарте, был захвачен Лисандром и передан в руки тамошних олигархов, преобладание аристократического принципа и господство спартанцев в Элладе было установлено окончательно.

Элемент греческого декора.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Преобладание спартанцев. — Возвышение Фив. — Восстановление могущества Афин

Мир. Спартанская гегемония

Несколько десятилетий подряд Спарта стояла во главе Греции. В одном только смысле Спарта действительно могла господствовать над этим чрезвычайно разнообразным и разрозненным миром: в ее распоряжении было небольшое, но постоянное войско, состоявшее из настоящих воинов, не просто прекрасно обученных и снаряженных, но и воодушевленных сознанием собственного достоинства. Слава, всюду предшествовавшая этому войску, удесятеряла его силы, и сверх того, спартанцы всюду в городах встречали более или менее сильную аристократическую партию, среди которой не было недостатка в выдающихся личностях. Что же касается большинства населения, то оно, как и после каждой большой войны, было искалечено, запугано, подавлено, да к тому же и Лисандр был в это время для Спарты наиболее подходящим человеком. Он, собственно, и был главным руководителем судеб Греции: около него группировались по городам вожди олигархической партии, все лично ему известные; и он в ближайшие годы после падения Афин играл точно такую же роль, на какую некогда имел притязания Павсаний, но только Лисандр был к ней гораздо более способен и умел подчинять окружающих действию своей личной тирании, прикрываясь именем Спарты.

Олигархия в Афинах

Афины представляли собой оригинальное зрелище. Положение афинского общества отчасти было подготовлено олигархическими клубами, давно уже существовавшими в Афинах. Пять высших должностных лиц, которым без дальних околичностей было дано спартанское название эфоров, побудили народное собрание, еще находившееся под гнетом только что перенесенных страданий, к выбору 30 человек, которые должны были одновременно и управлять Афинами, и набрасывать план нового государственного устройства. Совет был оставлен в прежнем виде, но не смел и пикнуть, потому что спартанский гармост с отрядом войска занимал Акрополь да, кроме того, в распоряжении олигархов состояло известное количество наемников, большей частью чужеземцев, всегда готовых на всякое насилие. Эмигранты, возвращавшиеся в Афины, ликовали. Вскоре дело дошло до того, что насилия стали совершаться уже не по политическим причинам, а по чисто личным побуждениям, по ненависти, корыстолюбию и другим низким пристрастиям. При этом утонченная злоба правителей доказывалась и на практике: так, например, 30 правителей ввели в обычай, чтобы все насильственные меры, принятые по их приказанию, приводились бы в действие именитыми гражданами, которых правители этим путем хотели опорочить в глазах народа и вынужденным участием в их злодействах заставило перейти на свою сторону.

Террор олигархии

Большим счастьем было то, что среди этих тридцати правителей ни один не пользовался своей неограниченной властью с безусловным авторитетом: власть эта дробилась между двумя умными злодеями, Критием и Фераменом. Последний, принимавший личное участие в недавних мирных переговорах в Спарте и в главной квартире войск, осаждавших Афины, отлично знал афинский народ: цель его заключалась в том, чтобы создать прочное положение, постепенно подготовить почву для олигархии в самом народе. Он стремился к тому, чтобы привлечь на сторону аристократического государственного устройства всех зажиточных граждан, т. е. те 3 тысячи человек из высшего слоя афинского населения, которые имели возможность из собственных средств запастись полным вооружением гоплита.

Пир в богатом греческом доме. Изображение с аттической вазы.

Этот Ферамен по складу ума был человеком государственным; Критий же, наоборот, весьма способный, но жесткий и дурной человек, который не затруднялся с величайшим цинизмом заявлять, что «где сила занимает место права, там следует силой и пользоваться». Быть может, он был прав; мудрено было переделать старую демократию в олигархию путем полюбовных соглашений и тонкостей. Более же всего он признавал необходимым установление единства среди тридцати правителей. И вот, с необычайной дерзостью готового на всякое преступление человека он приказал схватить Ферамена у подножия алтаря, который находился в помещении совета, произнести над ним смертный приговор и свести его в тюрьму, где ему тотчас же был поднесен кубок с ядом.

Падение коллегии тридцати

Но эта победа террористической партии вскоре привела к такому положению, когда, по весьма меткому выражению одного историка, сам страх уже внушает мужество людям. Правители составили список 3 тысяч граждан, которым могли доверять; этим благонадежным оставили оружие, между тем как все прочие граждане были обезоружены. Последних стали постепенно выселять из города; многие из них были даже тайно казнены. Свободное слово само собой замерло на устах у всех, а там, где оно случайно доносилось до ушей правителей, дерзнувший открыто высказаться вскоре испытывал на себе их тяжелую руку. Так, о Сократе было донесено, что он сказал: «Плох тот пастух, который свои стада сокращает». Его призвали к ответу, и один из тридцати намекнул, что ему не мешает поостеречься, «а не то может случиться, — добавил он с напускным остроумием, — что и ты попадешь в число сокращаемых». Начинаются побеги из Афин; бегут сотнями, а спартанское правительство запрещает своим союзным городам принимать у себя беглецов из Афин. Но из числа этих союзных городов Фивы и Коринф были и без того раздражены грубостью и бесцеремонностью, с которой спартанцы пользовались своим главенством; даже в самой Спарте староспартанская партия была крайне недовольна своеволием Лисандра, который по личному произволу разрешал все вопросы внешней политики. Ввиду этого недовольства большое количество афинских беглецов собралось в Фивах. Среди них находился и Фрасибул — человек, пользовавшийся влиянием. Когда около него собралось достаточное количество афинян, он перешел вместе с ними границу Аттики и воспользовался удобным случаем, чтобы овладеть весьма удобно расположенной горной крепостью Фила. Жалкому правительству тридцати не удалось выбить афинян из этой крепости и, пока они пытались укрепить свое положение в Афинах, Фрасибул в одну ночь перешел расстояние, отделявшее Филу от Пирея, и там укрепился в храме Артемиды. Сторонники тридцати под началом Крития двинулись против Фрасибула. Произошла схватка, в которой Критий пал, а его сторонники отступили в Афины. Здесь, однако, между ними произошел раздор: часть из коллегии тридцати удалилась в Элевсин, а оставшаяся стала в Афинах ждать спартанской помощи. Помощь эта пришла. Войско вел сам Лисандр, его брат Либий, а немного позже появился один из царей, Павсаний, которого завалили жалобами афинские граждане, расположенные и к Спарте, и к аристократическому строю. Все они имели полное право жаловаться, потому что правление тридцати в своем ослеплении не щадило и этих людей. Положение дел, установившееся в Афинах, в сущности, было весьма выгодным для спартанских интересов: олигархия в Элевсине и демократия в Афинах… Спартанцы решили оставить дело на произвол судьбы и не препятствовать Фрасибулу занять Афины, между тем как остаток сторонников тридцати утвердился в Элевсине, в 4 часах пути от Афин. При этом спартанские вожди, не ладившие между собой, выказали себя очень неискусными политиками: им пришлось убедиться, что город Афины легче было обратить в «овечье пастбище», как того некогда желали коринфяне, нежели в подчиненный город, покорный велениям Спарты. В самое короткое время олигархи были окончательно сломлены, а древнее территориальное единство Аттики, равно как и солоновское государственное устройство, восстановлены (403 г. до н. э.).

Восстановление демократии. 403 г.

В высшей степени способным в политическом смысле, как и в высшей степени умеренным выказал себя в этом случае афинский народ и те мужи, которые приняли на себя заботы по общественному управлению во время этого кризиса; и даже возможно, что они действовали по соглашению с влиятельнейшими представителями умеренной партии в Спарте. Уничтожено было все, что произошло во время правления тридцати, пересмотрены были все законы, что было также некоторой уступкой по отношению к спартанцам, и демократия ограничена настолько, что было постановлено: никакое решение совета или народного собрания не должно быть приведено в действие иначе как на основании закона.

Дионис. Античный мраморный бюст.

Артемида. Античная мраморная статуя, известная также под названием «Диана Версальская».

В то же самое время была провозглашена полная амнистия, и все выборные присяжные, вошедшие в состав восстановленной гелиеи, должны были дать обязательство в том, что будут ее соблюдать. Все это совершилось в течение одного года, и архонтство Евклида (он придал свое имя и самому году) получило вследствие этого весьма важное значение (403 г. до н. э.).

Возможно, что такому обороту дел способствовали всякие личные отношения, а особенно то обстоятельство, что спартанскому правительству крайне докучала вся эта возня со всевозможными интригами, которыми была переполнена жизнь всех греческих государств: Спарта довольствовалась уже тем, что город Афины на долгое время был теперь исключительно предоставлен заботам о своем внутреннем устройстве; и действительно, Афины за это время как бы вовсе не участвовали в политической жизни Греции. Однако в 339 г. до н. э. там случилось крупное, выдающееся по значению событие, которое, впрочем, гораздо более привлекло к себе внимание потомства, нежели было замечено современниками. Речь идет о знаменитом процессе философа Сократа.

Софистика

И в Афинах, конечно, это событие выделялось из ряда обыкновенных, т. к. чудак-«софист» Сократ, сын Софрониска, был личностью весьма известной. Это был истый афинянин, никогда не покидавший своего города, кроме тех случаев, когда он должен был выступать в поход вместе с другими, несшими обязательную военную службу. Так его видели под стенами Потидеи, при Амфиполе, при Делии. Подраставшему поколению афинян он, может быть, и был несколько более чуждым, однако все знали, что он во время суда над полководцами в 406 г. до н. э. и при тридцати тиранах не раз выказывал себя неустрашимо мужественным и независимым в своих мнениях, и в одной из комедий Аристофана, «Облака», карикатура на Сократа набросана так метко, что должна была несомненно врезаться в сознание толпы. Фукидид очень умно и очень верно называет войну «суровым учителем»; это выражение оказывается особенно верным в тех случаях, когда война по продолжительности и значению походит на Пелопоннесскую войну, и действительно является «суровым учителем» в том смысле, что разрушает всякие идеалы. Она беспощадно вынуждает человека ограничиваться одной грубой действительностью, а Пелопоннесская война разразилась именно в такое время, когда греческая жизнь, особенно в Афинах, витала в очень высоких сферах. Сам способ демократического правления — правления, убеждающего путем разумных доводов, — уже побуждает к критике, к различению действительно существующего от того, что существует только в воображении, и прямым выразителем этого критического духа представляется Еврипид в своих произведениях (жил в 480–406 гг. до н. э.). Он не мог тягаться на поприще поэзии с современными ему трагиками Эсхилом и Софоклом; нечасто выпадала на его долю награда за его поэтическое творчество, но он далеко превосходил их по непосредственному влиянию на толпу. Этой популярностью он был обязан тому, что сам лишь весьма немного возвышался над толпой обыкновенных смертных. Он мыслит, философствует или рассуждает, как они. Он проявляет себя то верующим, то легкомысленным, а нередко и чувствительным и даже воодушевленным, как и все люди толпы.

Кратеры для смешивания вина

Это направление, которое всюду вносило свое критическое отношение к традициям и тесно связанным с ними религиозным гипотезам, и называют софистикой, хотя и ранее уже слышали о софистах, о «мужах мудрости « по профессии, об учителях и преподавателях «мудрости», хотя довольно трудно определить, что именно подразумевают под этими двумя словами. И тогда между этими мудрецами были хорошие и дурные люди, благородные и своекорыстные, глубокие мыслители и поверхностные, ничтожные шуты. В числе выдающихся софистов следует упомянуть о Протагоре из Абдер, Горгии Леонтинском с Сицилии и Продике Кеосском. Первому принадлежит изречение: «человек, представляет собой меру всего существующего «, которое включает в себя основную мысль учения софистов. При этом Протагор выражался о богах, что он не знает, существуют ли они, и если они действительно существуют, то он об их существе не имеет ни малейшего понятия. В Афинах, где он преподавал, среди сословия жрецов ему не нашлось места, и его просто изгнали из города как безбожника. Горгии Леонтинский особенно выделялся среди софистов своим искусством изложения, и когда в 424 г. до н. э. он явился в Афины в качестве посла от своего родного города, то это его пребывание в столице Аттики оставило неизгладимую память у всех, кто проявлял расположение к высшей и утонченной образованности. Продик Кеосский в некотором смысле был популярнейшим из софистов, и его аллегория о Геракле, пришедшем на распутье, сохранила свой нравственный смысл до нашего времени. Нетрудно видеть, и особенно ясно это заметно в творениях весьма в политическом смысле консервативного Аристофана, как под влиянием этого духовного направления многие порвали с прежними наивными верованиями в богов и как вследствие того, что они не могли выразить своих вольнодумных мнений во всеуслышанье, двуличие вторглось в их жизнь. Честный, по старинке верующий, строго нравственный патриот, подобный Никию, который мерилом всего существующего считал не свой личный произвол, а и законы божьи, и обычаи родного города, — к такому человеку люди, подобные Алкивиаду, Критию, Ферамену или Лисандру относились уже с насмешкой и пренебрежением. Это настроение широко распространилось в обществе. Оно стало модным настолько же, насколько материализм в прошлом или даже в нынешнем столетии. А во всем том, в чем это настроение не согласовалось с существующими воззрениями, новейшие мудрецы старались отделаться ловко вывернутой фразой, путем диалектики и риторики, которыми софисты усердно занимались и при посредстве которых, по меткому замечанию древних, они учили искусству «обращать слабейшую речь в сильнейшую».

Сократ

Наиболее опасным в этих настроениях было то, что в них была частичка истины и справедливости, и главной заслугой Сократа было именно то, что он сумел сохранить это для человечества. Он родился в 469 г. до н. э. и был сыном простого скульптора, каких было много в Афинах. Мать Сократа была повивальной бабкой. Первоначально он тоже занимался скульптурой, а затем под влиянием мощных духовных побуждений времени вступил на дорогу, для которой на современном языке нет определенного названия: он занялся философствованием, исканием мудрости и истины. Этому исканию он тем более мог предаться, что сумел ограничить свои потребности наименее возможным: «К божеству, не имеющему никаких потребностей, — так утверждал он, — более всего приближается тот, кто умеет наиболее ограничить свои потребности».

Сократ. Античный мраморный бюст

Не подлежит никакому сомнению, что этот замечательный человек был проникнут влечением к истине, к полному самосознанию и к согласованию самосознания с волей, и проникнут в такой степени, что духовная сторона преобладала над всем его существом.

Афродита Милосская

Оригинал этой античной мраморной статуи хранится в Лувре.

Аполлон Бельведерский.

Оригинал этой знаменитой античной мраморной статуи хранится в Ватикане.

Прекрасно характеризует Сократа известный случай, когда один из самых восторженных поклонников запросил Дельфийского оракула о своем учителе и получил ответ, что «ни один из эллинов не может по уму тягаться с Сократом». Но Сократ не поверил божеству, которое говорило устами оракула, и всем своим философским рассуждениям придавал такую странную форму, как будто искал человека, который бы очевидно был умнее его. При этом поиске, который привел его к чисто афинскому оспориванию всех и каждого, он пришел к парадоксальному, весьма знаменательному положению: «Иные, — говорил он, — считают себя знающими даже то, что им вовсе неизвестно; я же, по крайней мере, твердо знаю одно — что ничего не знаю». И это положение послужило как бы первым шагом к действительному, осязательному знанию и полному познаванию. Излюбленной предшествующими исследователями натуральной философии Сократ избегал, решив, что она не может привести его к выводам, которых он добивался, и он обратился к этике, к созерцанию человека и его обязанностей, стараясь в этой области добиться верных определений. Это привело его к беспощадной критике обычного миросозерцания. В своем философском учении он ясно различал четыре стороны: положительную и отрицательную, созидательную и критическую. Этой последней он дал название иронии, а положительную сторону в шутку сравнивал с ремеслом своей матери, т. к. она предназначена вызывать к жизни здравые понятия о вещах. Он назвал эту сторону своей маевтикой. Наиболее важным выводом из всех его этических воззрений следует считать выдвинутое им положение: «Добродетель сама по себе есть знание. Тот, кто уяснил себе ее сущность, сущность всего доброго, уже должен быть добродетельным». И в нем самом теоретическая и практическая стороны находились в гораздо большем соответствии, чем когда-либо до того времени в ком-либо из смертных.

Деятельность Сократа

Невозможно представить себе исследования помимо книг и учительской, проповеднической деятельности — без университетской или церковной кафедры. Сократ же просто пользовался свободными формами отношений и общественной жизни в современных ему Афинах, стараясь многих привлечь к участию в его собственной духовной деятельности. С каждым приходившим к нему и с теми, от кого он надеялся услышать нечто дельное, Сократ вступал в беседу и спор, причем многие люди самых разнообразных наклонностей, например, Платон и Ксенофонт, Алкивиад и Критий, вскоре уже поняли, что можно извлечь из общения с этим своеобразным мыслителем. Наиболее своеобразным в нем было то, что он не стремился ни к одной из обычных человеческих целей, не брал за свои занятия никакой платы и вовсе не желал быть софистом, т. е. учителем мудрости по профессии. При этом бросалась в глаза его внешность, лицо, напоминавшее Силена, умные большие глаза. Вскоре он всем стал известен в Афинах, где и без того все полноправные граждане так часто встречались, что все сколько-нибудь выдающиеся люди наверняка были лично знакомы.

Смерть Сократа

Конечно, подобные знакомства были весьма поверхностны: по-настоящему понять такого человека могли очень немногие. А что большинство знало Сократа весьма поверхностно, доказывается той комедией Аристофана, в которой он был выведен на сцену в качестве представителя того самого учения, против которого боролся. Он предстает перед зрителями ярым софистом, которому ничего не стоит доказать, что сын должен сечь отца. Но эти нападки Аристофана не повредили философу, и он еще четверть века продолжал свою деятельность. Он был женат, и у него были сыновья. Частная домашняя жизнь не была доступна афинскому гражданину, и о Сократе слышно и во время суда над полководцами, и во время правления тридцати тиранов, которым он был особенно неудобен. До серьезного столкновения между тиранами и этим представителем свободного слова не дошло только потому, что олигархия пала очень быстро, и только после восстановления демократии на Сократа, уже переступившего предел старости, была подана жалоба.

Существенные поводы к подаче этой жалобы недостаточно известны. По существу выдвигаемых претензий и по тому, что известно о лицах, являвшихся инициаторами судебного процесса, можно прийти к заключению, что эта жалоба исходила из староафинской демократической среды: «Сократ не верит в богов — покровителей города, вводит новые божества и портит юношество». Суд был чисто тенденциозным. В лице Сократа, который неодобрительно отзывался о некоторых основных учреждениях афинского государства, например, о замещении должностей по жребию, хотели, видимо, поразить всех недовольных или, может быть, дать им некоторое предостережение. По крайней мере, из всего хода процесса с полной очевидностью явствует, что Сократ весьма легко мог бы избегнуть своей участи. Ему стоило только смиренно покаяться, подобно всем другим обвиняемым, перед судом гелиастов — сборищем самых простых афинских граждан. Он этого не сделал, а напротив, воспользовался этим случаем только для того, чтобы во всеуслышанье возвестить новую, великую истину, а именно — что существует возложенная божеством на него и на всякого другого человека безусловная, непременная обязанность, которую следует почитать выше всякой политической прихоти. «Я буду повиноваться богу, а не вам!» — воскликнул он в заключение своей защитной речи, и хотя эта мысль должна была показаться массе простых афинских граждан мятежной, обвинительный приговор был вынесен лишь весьма незначительным большинством. Этот факт может служить доказательством того, что в Афинах еще умели ценить свободу слова, а может быть, даже и того, что новые идеи уже успели пустить глубокие корни. Только тогда, когда Сократ с явной насмешкой отнесся к аттическому закону, допускавшему различные снисхождения в пользу осужденного, смертный приговор был произнесен значительным большинством, и едва ли какой бы то ни было суд мог бы поступить иначе в данных условиях. Но еще до приведения приговора в исполнение Сократу предоставлялась возможность спастись. Ни одна казнь не могла быть совершена в дни древнего панионийского празднества в честь Аполлона — в то время, когда отплывший в Делос корабль с афинскими феорами (священными послами) находился на пути к острову и обратно в Афины. Притом никому из друзей Сократа не препятствовали посещать его в темнице и, судя по этому, есть основание предположить, что в правящих кругах ничего не имели бы против того, чтобы Сократ избег смертной казни посредством бегства или добровольного изгнания. Партия, признававшая деятельность Сократа вредной, была бы гораздо более довольна подобным исходом, чем той геройской смертью, которой он увенчал свой величавый, спокойный и уверенный образ действий. Но Сократ и не подумал избегать смерти. В стенах афинской тюрьмы произошла та неописуемо торжественная сцена, которую так трогательно описывает Платон, называя Сократа «лучшим, справедливейшим, мудрейшим из людей». Смертью, которой он не искал, но которую свободно принял, мудрец запечатлел святость обязанности повиноваться законам родной земли и неколебимость своих убеждений (399 г. до н. э.).

Эта смерть, в кругу ближайших к Сократу людей представлявшаяся громадным событием, была едва замечена среди течения жизни большого города и вскоре забыта. Почти смешно слышать, когда говорят, будто афиняне впоследствии оплакивали смертный приговор, произнесенный над Сократом. Не следует забывать, что не афиняне присудили Сократа к смерти, а афинский суд присяжных, и, надо полагать, каждый гелиаст подал свой голос на основании той клятвы, которую они приносили, вступая в должность: «Клянемся судить по законам, а в тех случаях, где нельзя применить закон — по чистой совести». Но люди, подобные Сократу, не от афинского суда присяжных получают свое оправдание. Не только в Афинах, но и во всей Греции смерть Сократа была замечена только в немногих кружках мыслящих и ученых людей.

Гнет спартанского господства.

Демократическое правление утвердилось в Афинах, не приведя к столкновению со Спартой. Афины не тревожили Спарту, и в течение целого двадцатилетия спартанцы беспрепятственно поддерживали свое господство над всей Грецией. Эта гегемония держалась не на общем довольстве подчиненных ей государств и городов, а более напоминало чужеземное господство. Во многих местах небольшие отряды спартанского войска под командой гармостов, как правило, людей простых и малообразованных, поддерживали господство незначительной кучки местных олигархов и тем самым способствовали не только многим насилиям со стороны олигархии, но и широко распространяющейся порче нравов. К тому же каждый спартиат в городах, занятых спартанскими гарнизонами, привыкал смотреть на себя как на господина и повелителя, вследствие чего всюду существовало полное бесправие, невольно заставлявшее сожалеть о прежней афинской гегемонии. Разумеется, у спартанцев всюду были свои добровольные шпионы, и они своевременно узнавали, где именно недовольные пытались сплотиться для того, чтобы произвести насильственный переворот. Пока во главе спартанского управления стоял зоркий и энергичный Лисандр, он умел заранее предвидеть и предупреждать все опасности. Так, например, не ушел от его руки опасный враг Спарты, Алкивиад, который пал от предательской стрелы во владениях сатрапа Фарнабаза. Алкивиада устранили из опасения, что он мог бы воспрепятствовать выполнению большого плана, к осуществлению которого при помощи Лисандра готовился старый союзник Спарты — Кир Младший.

Персидские дела. Артаксеркс II и Кир

Брат Кира, Артаксеркс II, еще в 404 г. до н. э. вступил на персидский престол. Кир Младший принадлежит к числу немногих личностей позднейшего персидского мира, способных возбудить к себе живейший интерес. Он известен не только по имени, но и по отзывам очевидцев, лично знавших его. После несчастного для афинян сицилийского похода наступило время для Персии вступить в войну, столь гибельную для эллинского мира, и Кир с величайшей готовностью начал борьбу с ненавистными Афинами. Он не только горел желанием отомстить за все зло, которое афиняне когда-то сделали Персии, но и одновременно питал гораздо более обширные планы, мечтая о восстановлении древнеперсидского могущества и величия. С братом он жил не в ладах и однажды дерзнул в такой степени прогневить царя, что его смогло спасти только преобладающее влияние царицы, их общей матери. Артаксеркс был настолько слаб, что вновь отправил его в Сарды, в его сатрапию. Но, конечно, сообразно общепринятым воззрениям всех восточных монархий, Кир, провинившийся и навлекший на себя подозрение брата-царя, должен был постоянно опасаться за свою жизнь. И вот он задумал свергнуть своего брата с престола, и, твердо уверенный в том, что Спарта поможет ему в выполнении этого намерения, надеялся на успех своего замысла. Это и было прелюдией к знаменитому походу греков в Персию.

Битва при Кунаксе.

Продолжительная Пелопоннесская война очень многих греков во всех местностях Эллады выбила из обычной колеи и таким образом способствовала развитию наемничества на военную службу, которое еще до войны в некоторых местностях, например, в Аркадии, было делом обычным. При помощи такого наемного греческого войска Кир Младший и задумал осуществить свой план. 13 тысяч греков-наемников собрал он под свои знамена и присоединил к гораздо более многочисленному варварскому войску. Наиболее влиятельным начальником греческого отряда был бежавший из Спарты Клеарх, которого Ксенофонт изображает способным и мужественным военачальником. Он был изгнан из отечества, но спартанское правительство, тайно поддерживавшее с Киром отношения, не противилось тому, чтобы Клеарху было поручено начальство над греками. Поход, весьма опасный для греков, вскоре закончился неудачей, в которой большинство персов было почти уверено. В нескольких днях пути от Вавилона, при деревне Кунакса, на левом берегу Евфрата, войско Кира сошлось с царским войском, при котором находился сам Артаксеркс. Это войско было громадно по численности; однако и здесь, и с гораздо большим блеском, чем в великих битвах Персидских войн, выказалось военное превосходство греков. Неприятель не выдержал их натиска и бежал как стадо баранов перед хорошо обученными воинами, которыми командовал Клеарх. Но на результаты битвы это не повлияло. На другое утро после битвы, из которой греки вышли победителями, они узнали, что в центре сражения между обоими братьями, царем Артаксерксом и Киром Младшим, и их ближайшей свитой произошла ожесточенная схватка, в которой Кир был убит. Положение греков-победителей оказалось вдруг совсем безнадежным. Дальнейший ход событий продемонстрировал полную несостоятельность персидских порядков и доказал, что та неподражаемая нравственная сила греков, на которой, главным образом, и основывал свои расчеты потерпевший неудачу Кир, должна была в конечном счете привести к победе.

Греческие всадники. С барельефов Парфенона

Низкое коварство сатрапа Тиссаферна лишило греков всех их начальников, и они очутились за много километров от родины в самом отчаянном положении. У них не было ни проводников, ни кавалерии, ни продовольствия. Казалось, что они обречены на неизбежную гибель посреди враждебной им страны. Но, к счастью, порядки в Персидском царстве оказались настолько плохими, что при всем своем военном могуществе оно не в силах было уничтожить 10-тысячный отряд греческих воинов. Греки избрали себе новых начальников, и, преодолев нескончаемое множество препятствий, достигли все же берегов «гостеприимного» Черного моря, усеянного греческими колониями. В Трапезунде они принесли жертву Гераклу и Зевсу-спасителю и по эллинскому обычаю отпраздновали свое избавление от опасности большими воинскими играми и спортивными состязаниями. Эта экспедиция самым блестящим образом доказала, какими превосходными качествами Эллада наделяла своих сынов, и служит замечательным примером эллинского единства в такое время, когда на греческой почве все было полно тайной злобы и явных междоусобий.

Едва ли соглашение со Спартой, давшей Киру возможность осуществить свой мятеж, приняло бы какие-либо более определенные формы впоследствии. Если бы попытка Кира окончилась удачей, то, вероятно, малоазийские греческие города были бы возвращены Персии, а господство Спарты надолго утвердилось бы над всей европейской Грецией. Но неудача повлекла за собой естественные последствия: к Спарте при персидском дворе стали относиться враждебно, и, напротив, весьма охотно принимали всяких интриганов из враждебных Спарте греческих городов. С другой стороны, спартанцы получили возможность воочию убедиться в жалком положении воинской силы Персии. Политические условия окончательно изменились, когда сатрап Тиссаферн, враг Кира, вернулся в свою сатрапию и стал готовиться к завоеванию ионийских городов. Для спартанского правительства защита этих городов стала непременной обязанностью. Спартанские войска появились в Азии, и возвращавшиеся из своего похода наемники Кира послужили им желанным подкреплением.

Спарта. Царь Агесилай

Эта политика стала проводиться более решительно при новом спартанском царе Агесилае. Это был один из немногих спартанских царей, личность которого предстает в точном описании современников: небольшого роста, некрасивый, на одну ногу хромой сорокалетний мужчина, очень привлекательный по характеру, чрезвычайно простой в жизни, очень остроумный и в то же время превосходный воин и искусный дипломат, пожалуй, еще хитрее самого Лисандра, который тем временем вынашивал далеко идущие планы. Будучи сам Гераклидом, но не из царского рода, он задумал добиться того, чтобы при посредстве народного избрания царское достоинство могло быть доступно всем Гераклидам, следовательно, и ему. Однако удовлетворение его честолюбивых желаний оказалось невозможным, и он задумал править царством через лично ему обязанного Агесилая, в котором он опять-таки жестоко ошибся. В этих видах, в 398 г. до н. э., Лисандр даже сумел возвести Агесилая на трон при первом удобном случае и даже в обход действовавшего порядка престолонаследия.

Поход Агесилая в Азию

Греческие всадники. С барельефов Парфенона

Агесилай, которому тотчас по вступлении на престол удалось подавить весьма опасный заговор низших, угнетенных классов народа против знати, решил эти опасные силы использовать для реализации определенной цели и ради этого создал целый план внушительной внешней политики. Он собрал отличное войско и приготовился к чисто национальному, общеэллинскому походу. Впервые появилось в спартанской политике нечто романтическое: Агесилай решился посадить свое войско на корабли в той самой Авлиде (в Беотии), откуда Агамемнон некогда пустился в свой легендарный поход против Трои.

Прибыв в Азию, Агесилай занял там весьма видное положение. Он ловко отделался от Лисандра и заставил его уважать себя. С какого рода противниками ему приходилось иметь дело, можно видеть по тому характерному обстоятельству, что один из двоих местных персидских сатрапов ежемесячно платил Агесилаю известную сумму только за то, чтобы тот не воевал в пределах его провинции. Между тем Агесилай стал готовиться к настоящим завоеваниям и зимой 396/395 г. до н. э. принялся в Эфесе за обширные приготовления к походу внутрь Персии. Однако выполнение этого замысла, по крайней мере под спартанским руководством, почти тотчас же оказалось невозможным. При персидском дворе нашлись необходимые денежные средства и ловкий эллин, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать в Греции вооруженное восстание, которое и вынудило Агесилая вернуться в отечество. «Для того, чтобы произвести это чудо, — говорил насмешливо Агесилай, — достаточно было тридцати тысяч стрелков!».[27]

Бронзовая спартанская монета.

В центре палица Геракла, по кругу венок.

Коринфская война

Тимократ из Родоса отправился с этими «стрелками» в Фивы, Коринф, Аргос, где и без того довольно было поводов для недовольства Спартой. Оказалось, что и на Афины можно было рассчитывать. Прежде всего разразилась война между Спартой и Фивами. Перед вратами беотийского городка Галиарта пал Лисандр (395 г. до н. э.), и останки этого знаменитого воина и вождя аристократической партии пришлось выкупать у победителей при посредстве позорного для спартанцев договора. Эта удача Беотии послужила для других больших городов вместе с примкнувшими к ним меньшими городами сигналом к восстанию. Коринф принял на себя руководство этим движением, и там собралось войско новой коалиции, которое быстро направилось к Спарте для того, чтобы, по выражению одного коринфского оратора, «сжечь шершня в самом гнезде его». Спартанцы оказались достаточно сильными для того, чтобы одержать над союзными войсками победу при Немее (июнь 394 г. до н. э.). Победа вывела спартанцев из затруднительного положения; однако к Агесилаю уже было отправлено предписание — немедленно возвратиться из Азии в отечество, которому угрожала неминуемая опасность. Агесилай повиновался. Быстро перейдя с войском через Фракию, Македонию и Фессалию, он достиг Беотии. Он сознавал, что ему надо будет мечом проложить себе дорогу в Пелопоннес сквозь ряды стройного союзного войска. И вдруг он узнал, что его зять Писандр с 120 триерами при о. Книде вступил в битву с персидским флотом, которым командовал афинский выходец Конон, потерпел поражение и сам пал в битве (август 394 г. до н. э.). Он скрыл дурную весть от своего войска и двинулся вперед. При Коронее, на большой дороге, пролегающей через Беотию, он вынужден был принять неизбежную битву. Произошла ожесточенная сеча между фиванскими и спартанскими гоплитами, которые, по описанию Ксенофонта, «сходились, сшибались щитами, рубились, убивали и падали мертвые», и окончилась победой, которая открыла Агесилаю путь к Истму.

Шесть лет тянулась эта война, при переменном счастье и всяких случайностях, и получила название Коринфской потому, что Коринф был главным центром всех военных действий. Озлобленные противники при довольно равных силах не могли прийти к примирению, и потому случилось нечто совсем невероятное: мир был предписан обеим сторонам персидским царем (387 г. до н. э.). Анталкиду, ловкому посреднику, отправленному спартанцами в Сузы, вновь удалось переманить персидский двор на сторону Спарты. Расположение Персии было куплено формальным отречением Спарты от всякого общения с греческими городами в Азии. С другой стороны, все большие и малые города в Элладе были объявлены вполне автономными — следовательно, этим самым были уничтожены все союзы. Этим путем Спарте, как городу, владевшему двумя большими землями — Лаконией и Мессенией — была обеспечена гегемония. Внешняя форма этого мирного трактата была в высшей степени унизительна для эллинской национальной гордости. «Царь Артаксеркс за благо рассудил», — так начинался этот документ и заканчивался угрозой войны против всех тех, кто вздумал бы не принять этого мира. Афиняне, которым за несколько лет перед тем (393 г. до н. э.) удалось на персидские деньги восстановить стены своего города, подчинились условиям этого мира, тем более, что по трактату они получали кое-какие новые приобретения: острова Лемнос, Имброс, Скирос. Согласились на мир и фиванцы, после того как Агесилай пригрозил им, что будет действовать по отношению к ним на основании заключительной статьи договора. Этот Анталкидов мир, рассчитанный на прирожденное стремление греческого народа к разъединению, еще раз подкрепил гегемонию Спарты. Ближайшим последствием этого трактата было почти повсеместное возвышение олигархической партии. Между двух строев спартанских воинов предводители демократической партии направились из аркадского города Мантинеи в изгнание, а само население города, после срытия стен, было распределено по нескольким деревням. Самой дурной стороной этого трактата, подписанного персидским царем, было то, что его редакция была изложена спартанцами, которые ради своих выгод допустили позорное вмешательство варваров во внутренние дела Греции.

Спартанцы в Фивах. 381 г.

Иногда представляется, что весь полуостров, занятый греческими государствами, находился в это время под гнетом какого-то тайного олигархо-аристократического союза, и что где бы ни касалось дело интересов этих олигархических, тесно связанных и сплоченных между собой кружков, все остальные интересы отодвигались на задний план. Ближайшим последствием установившегося в Греции порядка было повсеместное уничтожение союзов, которое, между прочим, в Беотии вызвало сильную оппозицию, принявшую по необходимости демократическую окраску. Случилось, что около этого времени, в 382 г. до н. э., отряд спартанского войска проходил на север, чтобы там, на основании условий Анталкидова мира, воспрепятствовать образованию союза городов в Халкидике. Спартанцы приблизились к Фивам, и тут-то было приведено в исполнение, вероятно, давно задуманное предательство. Глава фиванских олигархов Леонтиад сам ввел спартанское войско и их гармоста Фебида в древнюю фиванскую крепость Кадмею, и, хотя гармост вскоре был отозван в Спарту и даже присужден к денежному штрафу за то, что действовал в данном случае самовольно, спартанский гарнизон был оставлен в Кадмее. В то же время Исмений, глава фиванской демократической партии, был казнен в Спарте за то, что «состоял в отношениях с варварами и получал деньги от персов», т. е. провинился в том самом преступлении, на котором основывалось временное могущество Спарты.

Гера. Голова классической античной мраморной статуи.

Освобождение Фив. 379 г.

При таких порядках положение Афин было весьма затруднительным, но зато и весьма знаменательным. Великим счастьем для города было то, что он вновь был укреплен и что именно в это время, при помощи искусных военачальников и собственной сообразительности, афинянам удалось провести некоторые военные реформы, которые не были по достоинству оценены спартанцами. В последнюю Коринфскую войну произошло событие, в высшей степени важное по своему военному значению: организованное и предводимое афинянином Ификратом новое войско, отряд пелтастов — легких пехотинцев с круглыми щитами и дротиками, подкрепленные небольшим количеством гоплитов, вблизи Коринфа, в открытом поле, разыскал и по большей части уничтожил страшных спартанских гоплитов. Этот военный эпизод ясно показал, что спартанская тяжеловооруженная пехота уже не была такой непреодолимой силой, как в прежние времена. Вообще же в последнее время город Афины сумел опять усилиться; притом в Афинах нашли себе приют и многие из фиванских беглецов — сторонники демократической партии в Фивах, и афинские граждане, честные и признательные, отклонили требование Спарты о выдаче этих беглецов. Спартанскому правительству пришлось отказаться от своего требования, а укрытые афинянами фиванцы продолжали поддерживать отношения со своими сторонниками в Фивах, где среди демократии было много лиц, пользовавшихся большим значением, против которых олигархи не могли ничего предпринять. Тираны из олигархов при вооруженной спартанской силе, занимавшей Кадмею, и при полном согласии со всесильной Спартой считали себя вполне защищенными от всяких случайностей и ничего не замечали, а между тем в один из зимних дней 379 г. до н. э. часть фиванских выходцев, переодетых охотниками и землепашцами, покинула Афины и перешла через Киферон. Незамеченные никем, они достигли своего родного города и условились здесь со своими единомышленниками о некоторых необходимых приготовлениях. В тот же вечер несколько заговорщиков, переодевшись в женскую одежду, проникло в зал пиршества, где фиванские правители веселились на свой лад. Разыгралась истинно трагическая сцена: в руках женщин блеснули кинжалы, и все олигархи (в том числе Архий, Филипп, Кефисодор, Леонтиад) были разом умерщвлены, отчасти на этом пиршестве, отчасти в своих домах. На другое утро фиванские граждане узнали о случившемся, а между тем из Афин прибывали новые толпы фиванских выходцев, и уже были приняты меры к штурму Кадмеи. Спартанский начальник гарнизона Сфодрий не стал его ожидать и капитулировал. На обратном пути ему пришла в голову несчастная мысль загладить свою неудачу внезапным захватом афинской гавани. Но его попытка не удалась, а последствием было лишь то, что фиванцы и афиняне заключили между собой союз против пылающей мщением Спарты.

Новый морской союз

Спартанцы сначала обратили гнев против Фив, и Афины воспользовались благоприятным временем для возобновления своего прежнего Ионического морского союза. К союзу примкнула довольно значительная часть городов, расположенных по побережью и островам Эгейского моря. И этот второй союз был уже основан на гораздо более либеральных началах, нежели первый. Важным условием в новых отношениях афинян и их союзников было то, что окончательное решение всех насущных вопросов было предоставлено союзному совету, состоявшему из уполномоченных всех городов союза. При этом было допущено не только либеральное, но и не совсем разумное положение, по которому каждый из городов союза, и большой, и малый, одинаково пользовался правом одного голоса в союзном совете. В то же самое время внутренние реформы, военные и финансовые, шли в Афинах своим чередом, и вскоре у Афин появился значительный флот, против которого Спарта ничего не могла выставить.

Вообще, это государство, разбросавшее свои силы в разные стороны для выполнения весьма широких и сложных планов внешней политики, теперь находилось в затруднительном положении и лишь с трудом могло защищаться от фиванцев, которые от первоначально оборонительной войны собирались перейти к наступлению.

Бой за тело Патрокла. Средняя группа западного фронтона храма Афины в Эгине.

Возвышение Фив. Эпаминонд

О внутренних условиях жизни фиванского государства известно немногое: в дошедших сведениях особенно подчеркивается необычайная телесная крепость фиванского народа, воинственный дух, присущий ему, и в связи с этим сильно развитое чувство собственного достоинства. Вообще говоря, Беотия среди остальных греков, и особенно среди афинян, не пользовалась особенно лестной славой. Беотийцы слыли за людей вялых и не очень способных, пристрастных к чувственным наслаждениям, предававшихся до излишества обжорству и пьянству, чего за остальными греками не водилось. Однако народ был честолюбив, как это можно видеть в произведениях фиванца Пиндара (521–447 гг.), который всю свою поэзию посвятил исключительно прославлению победителей на народных состязаниях в Олимпии, Коринфе, Дельфах и Немее. Возможно, не по вине народа, а из-за особых условий его жизни свойственное этому народу честолюбие до того времени не находило надлежащего удовлетворения. Теперь же представились самые благоприятные к этому условия, да сверх того на долю города выпало особое счастье — между выдающимися вождями фиванцев появились два в высшей степени замечательных мужа — Пелопид и Эпаминонд, которые весь свой народ сумели воспламенить тем одушевлением, которое вдохновляло их. Пелопид играл главную роль в эпизоде освобождения Фив от олигархии в 379 г. до н. э.; Эпаминонд либо преднамеренно был оставлен заговорщиками в стороне, чтобы избавить его от последствий возможной неудачи, либо по какой-нибудь другой причине сам держался вдали от заговора и принялся за дело только на другой день после умерщвления олигархов, когда был поднят вопрос об упрочении успеха устранением спартанцев. Но именно Эпаминонд был наиболее замечателен из этих двоих деятелей. Его дух преобладал над всеми и всем давал направление. Его деяния побуждают видеть в нем мужа необычайных дарований, отмеченного, подобно Периклу, от природы печатью царственного величия. Как и Перикл, Эпаминонд в равной степени был наделен и необычайной широтой взгляда и замысла, и необычайной настойчивостью в выполнении задуманного. По складу ума философ и патриот-идеалист, он даже не представлялся опасным в глазах своих товарищей-олигархов, людей недалеких и беззаботных, и не возбуждал в них никаких подозрений. Этот человек теперь и выступил вперед во всей своей мощи.

Эпаминонд и Агесилай. Война

Разумеется, что после переворота 379 г. до н. э. отношение Фив к Спарте стало враждебным. Неприязненные отношения продолжались несколько лет и не приводили ни к чему решительному. Между тем фиванцы не теряли времени: по указанию Эпаминонда — хотя и против условий Анталкидова мира — они заняли свое прежнее положение во главе союза беотийских городов. Несчастный город Платеи еще раз сделался жертвой фиванской политики (372 г. до н. э.), и его население вынуждено было искать себе защиты за стенами дружественных ему Афин. Афиняне, несколько напуганные тем, что творилось у них по соседству, после разорения Платеи даже выказали некоторую склонность к сближению со спартанцами. Весной 371 г. до н. э. выборные от городов Пелопоннесского союза по обычаю собрались в Спарте, которая умела по-своему понимать условия Анталкидова мира. Поскольку на это собрание явились посланные и уполномоченные от других государств, заседания обратились в конгресс мира, и по предложению афинского посла Каллистрата условия Анталкидова мира были приняты за основу общего соглашения. Эта основа сама по себе уже исключила все так называемые гегемонические притязания. Было даже постановлено, что пелопоннесских союзников Спарты нельзя принуждать к оказанию помощи спартанцам в их войнах. Но это постановление, конечно, было только простой формальностью и не могло изменить отношений могущественной Спарты к ее мелким и слабым союзникам. Главным же ядром всех обсуждений был вопрос о положении беотийских городов и их отношении к Фивам. Вопрос этот, однако, был поднят только по окончании совещаний конгресса, когда уже все собирались скрепить его решение присягой. На вопрос о беотийских городах Эпаминонд отвечал, что они поставлены точно в такое же отношение к Фивам, как и лакедемонские города к Спарте. При этом он в качестве фиванского посла заявил, что желает присягнуть в соблюдении мира на суше и на море не иначе как от имени всей Беотии. Но большинство присутствовавших на конгрессе не считали возможным допущения такой аналогии, которую предложил Эпаминонд. Это большинство главным образом стремилось как раз к уничтожению беотийского союза, а если это не удастся — к обвинению фиванцев в честолюбивых замыслах. Таким образом оказалось бы, что фиванцы, или, по крайней мере, их правители являются главным препятствием для общего умиротворения Греции. Поднялись споры — обнаружился раздор, и дело дошло до личностей. Эпаминонд, далеко превосходивший Агесилая во всех отношениях, давно уже возбудил к себе ненависть этого спартанского царя, который и позволил себе резкую выходку: когда Эпаминонд на вопрос об автономии беотийских городов выдвинул в виде противовеса вопрос об автономии городов лакедемонских, царь вычеркнул Фивы из списка городов, которые должны были пользоваться миром.

Влюбленный Арес. Античная мраморная статуя

Битва при Левктрах. 371 г.

В сущности, это было равносильно объявлению войны, и начало военных действий не замедлило. Спартанский царь Клеомброт, который находился с войском в Фокиде, получил приказание двинуться против Фив и, вероятно, также постарался найти себе союзников между беотийскими городами. Впрочем, все полагались на военную мощь Спарты, и тем более могли полагаться, что у фиванцев не было союзников. Обоим государствам предстояло вступить в единоборство, в исходе которого почти не сомневались, полагая, что победа останется на стороне того, кто постоянно был сильнейшим. Те же неблагоприятные предположения существовали у многих в лагере Эпаминонда. Всем бросались в глаза различные дурные предзнаменования, старались даже обратить на них внимание Эпаминонда. «Конечно, — отвечал он, — на знаменья богов следует обращать внимание, но может ли быть что-либо лучше смерти за отечество!» Все, кто предсказывал неблагоприятный исход предстоящей битвы, упускали из виду, что воинское искусство в последнее время продвинулось вперед и давало возможность гениальному полководцу свободнее распоряжаться своими силами, допуская много новых неожиданных комбинаций. Именно из-за этого битва, которая произошла в июле 371 г. до н. э. при беотийской деревне Левктры, оказалась совсем не похожей ни на какие битвы, когда-либо происходившие в Греции. В прежних битвах дело обычно решалось на правом крыле, где ставились лучшие силы, отчего правое крыло считалось даже почетным местом в строю. Эпаминонд же, наоборот, правому крылу дал значение части, предназначенной только для обороны, а решительный удар подготовил на левом крыле. Это левое крыло он чрезвычайно усилил и выдвинул вперед, а правое, слабейшее, несколько отодвинул назад. В этом и заключалось построение знаменитой косой фаланги — успех ее на этот раз был блистательным. Поражение спартанцев, если рассматривать его с материальной стороны, было весьма тяжким, потому что в битве пал их царь и 400 спартиатов.

Гоплит со своим рабом в доходе. Терракотовая статуэтка IV в. до н. э.

Но гораздо более ужасным, почти смертельным для Спарты было нравственное действие этого поражения. Это была первая победа малого войска над значительно более сильным спартанским войском в открытом поле. После такой победы для давно уже всюду накипевшей ненависти против Спарты открылась полная возможность проявиться во всей силе… Поражение при Левктрах было таким, что Спарта уже никогда больше не смогла оправиться и вернуться к своему прежнему положению.

Походы Эпаминонда в Пелопоннес

Страшнее всего для Спарты было то, что ее победителем стал человек, решивший беспощадно воспользоваться плодами своей победы и вполне на это способный. Эпаминонд получил от суда амфиктионов вынесенный ими обвинительный приговор против Спарты за некогда совершенный совершенно беззаконный захват Кадмеи и занялся последними приготовлениями к тому, чтобы уже в Пелопоннесе нанести смертельные удары в самое сердце спартанского могущества. В 369 г. до н. э. он двинулся через Истм: теперь у него уже не было недостатка в союзниках, и даже в самом Пелопоннесе к нему примкнули аргивяне, аркадяне и другие. Он смело прошел через теснины, некогда так тщательно охраняемые, с сильным войском вступил в Лаконию, и впервые женщинам Спарты пришлось увидеть на лакедемонской земле огни неприятельского стана.

На этот раз, однако, завоевание Спарты не удалось «хитроумному мужу» — так называл его Агесилай, его враг, руководивший защитой Спарты. Возможно, Эпаминонд счел, что это завоевание будет стоить слишком больших жертв, которых, в сущности, не заслуживало, тем более, что у него всегда было в руках средство подорвать могущество этого враждебного Фивам государства.

Новые государства: Аркадия и Мессения

Пройдя через весь полуостров до города Гифия, самой крайней гавани лакедемонского южного побережья, Эпаминонд, всегда оригинальный и изобретательный в политике, вызвал к жизни два новых государства. Он образовал федерацию из аркадских городов и создал для нее особый, искусственный центр в виде главного города вновь возникшей Аркадии, Мегалополя. Одновременно с этим было восстановлено давно разрушенное Мессенское государство и посреди него создан новый город Мессена. Давным-давно погашенный жертвенный огонь на алтаре Зевса Итомейского был вновь зажжен, и отовсюду потомки храброго и несчастного народа стали возвращаться на свою прекрасную родину, возвращенную им великим фиванцем. Новый город воскрес в самом центре Мессении, у подножья Итомы.

Тетрадрахма Мессении.

АВЕРС. Голова Деметры в венке из колосьев.

РЕВЕРС. Зевс, правой рукой мечущий молнию, а на левой держащий орла.

Этих утешительных последствий бесконечной войны не могли поколебать ничьи новые интриги и происки, которые в конце концов привели к новому союзу между Афинами, Коринфом, Спартой и некоторыми другими пелопоннесскими городами. Военное превосходство фиванцев, равно как и необходимость для их собственных союзников в Пелопоннесе их поддержки, проявились во втором (369 г. до н. э.) и третьем (367 г. до н. э.) походах Эпаминонда в Пелопоннес. С другой стороны, на севере Фивы подчинили своей власти Фессалию и Македонию. Кроме того, Эпаминонд счел необходимым обеспечить себе союз с Персией, и фиванские послы Исмений и Пелопид (367 г. до н. э.), выдвинувшие при персидском дворе достаточно веские доводы, заимствованные ими из истории Фив, в пользу сближения Персидского царства с их родным городом, добились в Сузах акта, которым Персия признавала вновь созданные в Пелопоннесе государства, а вместе с тем значение руководящего государства утверждала за Фивами, как некогда за Спартой при заключении Анталкидова мира. Вскоре после этого один из двоих фиванских вождей, Пелопид, сошел со сцены (в 364 г. до н. э.). В одном из походов в Фессалию против ферского тирана Александра, Пелопид слишком поддался порыву своего рыцарского мужества и ненависти к врагу, врубился в ряды неприятелей и пал, прежде чем свои успели прийти ему на помощь. Над его трупом завязалась ожесточенная битва и окончилась победой фиванцев. Эпаминонд же был в это время в полном расцвете сил и вынашивал смелый план создания морской силы для фиванцев, которые всюду начинали проявлять свое могущество и охотно шли за своим великим вождем по пути смелой завоевательной политики, к которой воодушевлял их гений Эпаминонда.

Мраморное надгробие критских наемников-лучников.

IV в. до н. э.

Смерть Эпаминонда. Мир.

Разумеется, дела в Пелопоннесе вскоре вновь запутались, потому что у каждой из этих маленьких областей были свои старые пограничные счеты или племенные раздоры с соседями. Однажды, в 364 г. до н. э., дело дошло даже до того, что на самых Олимпийских играх, во время 104 Олимпиады, в самом священном месте всей Эллады разразилась кровавая распря между аркадянами, аргивянами и частью афинян, с одной стороны, и элидянами и ахейцами — с другой. В четвертый раз вступил тогда Эпаминонд (362 г. до н. э.) со своим стройным войском в Пелопоннес.

Мраморное надгробие критских наемников-лучников.

IV в. до н. э.

В его войске, кроме беотийцев, были и фессалийцы, и локры, и отряды из других частей Греции. Еще раз он попытался, обманув Агесилая ловким маневром, врасплох напасть на Спарту. Но быстроногий вестник успел вовремя известить Агесилая об опасности, грозившей Спарте, и Эпаминонд, уже достигнувший торговой площади города, должен был повернуть назад. Решительная битва произошла на плато между аркадскими городами Тегеей и Мантинеей и получила название Мантинейской (362 г. до н. э.). Победа в этой битве осталась на стороне фиванцев и их союзников, но Эпаминонд не пережил этой победы; в упорной, ожесточенной битве между фиванской и спартанской пехотой, которая долго не приводила ни к какому ясному результату, Эпаминонд был смертельно ранен копьем. Рассказывают, что когда он услышал, что в битве пали многие мужи, пользовавшиеся его доверенностью, но о которых ничего, кроме их имен, неизвестно, он сказал: «Ну, так вы должны заключить мир». И действительно, не было никого, кто мог бы его заместить — и потому мир был заключен. Но это был мир чисто формальный, т. к. он признал только существующее положение дел и узаконил его временное существование.

Навьюченный осел из армейского обоза.

Изображение с греческого сосуда IV в. до н. э.

Книга IV

ВЕК АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО

Борьба богов с титанами. Остатки скульптурной группы из Пергама.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Македонское царство и эллинская независимость. Филипп и Демосфен

Введение

Все авторы, излагавшие историю греков в виде отдельного, самостоятельного целого, совершенно правильно заканчивали ее 338 г. до н. э. — годом, в который эллинская свобода была сражена «македонским Аресом» на напитанной кровью равнине западной Беотии; трагической личностью эллинского оратора Демосфена заключается история греков. Далее, при Александре Великом и его преемниках, Эллада стала уже иной, просветленной, одухотворенной, проникнутой не автополитическими, а космополитическими стремлениями. Многие из историков, занимавшиеся исключительно историей Греции, например, Нибур, Грот, Курций, о последних ее годах, когда происходила борьба греков с Македонским царством, излагают ее ход с таким же теплым сочувствием к побежденным, с каким рассказывают о победоносной борьбе греков с персами. Но при изложении всеобщей истории, в которую история Греции входит лишь как часть, задача изложения несколько изменяется. История человечества есть история прогресса, а эта геройская борьба против исторической судьбы, борьба, которой величественная и прекрасная личность аттического оратора придала столько достоинства и благородства, была не более чем агонией. Историческое право, право нового, многообещающего, животворного развития было на стороне македонского оружия, а потому будет правильней, утешительней и справедливей рассматривать эти последние дни греческой независимости как вступление, подготовительный акт нового, наступающего века.

Духовная жизнь эллинов

В памяти людей лучше сохраняются воспоминания о тех временах, когда творят немногие, но первоклассные гении, нежели о тех, когда множество вызванных к жизни гениями второстепенных талантов начинает распространять в обществе последние художественные достижения в виде всевозможных подражаний, копий и слепков. Вспоминая такие времена, говорят об упадке — только потому, что искусства в эти периоды не достигают высшего предела, хотя Гомер, Софокл и Фидий, сообразно законам человеческой ограниченности, являются отдельными и редкими исключениями.

Гермес. Античная мраморная статуя, найденная во время раскопок Олимпии.

Вообще же говоря, греческие города и области в 350 г. до н. э. представляли собой гораздо более привлекательное зрелище, чем в 450 г. до н. э.: произведения греческого гения, возникшие в дивный век, непосредственно примыкавший к эпохе Персидских войн, в следующем веке сделались для многих образцами и примером для подражания.

Положение после Пелопоннесской войны

Если начинать обзор с чисто духовной области — с произведений искусства, — видно, что всюду окончательно исчезла прежняя гениальная наивность творчества. Произведения Эсхила, Софокла и Аристофана еще держатся на сцене и читаются всеми, но на сцене преобладает гораздо ниже их стоящий Еврипид, и никаких других новых авторов, хотя бы сколько-нибудь выдающихся по значению, нет. Авторы так называемой средней комедии — Антифан, Алексид, Александрид, Эвбул — в противоположность талантливому, образному, оригинальному юмору Аристофана пытались воздействовать на публику и заставлять ее смеяться за счет ввода в текст намеков и двусмысленностей, приправляя свои произведения дурным остроумием, вводя в них пародию и карикатуру. В творчестве писателей того времени не видно ни лирического пафоса, свойственного Пиндару, ни юношески свежей простоты исторических рассказов Геродота; не создает этот век ни ионических, ни дорических колонн.

Зодчество Греции. Ионический ордер

Но этого мало: во всем греческом обществе после окончания Пелопоннесской войны замечается недостаток того, что придает каждой человеческой жизни некую особенную силу и свежесть — ощущения какой-то высшей, признаваемой всеми силы. Такой силой может быть только религия, а ее у представителей ведущих классов общества нет либо она ослаблена, потрясена, расшатана. Когда в 373 г. до н. э. в Пелопоннесе большое землетрясение уничтожило ахейские города Гелику и Буру вместе с их населением, многие приписывали это несчастье гневу бога Посейдона, но некоторые и слышать об этом не хотели, объясняя все чисто физическими причинами. Аналогичные споры происходили в самых разнообразных формах и по самым различным поводам. С народными воззрениями просвещенные люди только примирялись — так поступали Сократ, и Эпаминонд, и любой из общественных деятелей; эти воззрения называли символами, идеалами, скрытыми олицетворениями разумных истин и всячески их обходили, но уже не разделяли их. В низменных натурах это безверие вызывало разнузданность и приводило к безнравственности. Строгость нравов поколебалась не в одних только Афинах, среди потомков марафонских героев: и в Фивах, и в Фессалии начала преобладать невоздержанность. Но, с другой стороны, гораздо богаче и разносторонней стала умственная жизнь, наслаждение духовными и материальными благами сделалось доступным большему числу людей. Нельзя не считать шагом вперед то, что многие читали пьесы Эсхила и Софокла, между тем как в прежние времена их лишь немногие могли видеть на сцене: ведь, например, слова хора трагедии гораздо доступней для понимания спокойного, вдумчивого читателя, нежели рассеянного и возбужденного зрителя. В некоторых жанрах искусства только теперь, в эти времена вполне сознательного отношения к выполнению их задач, была достигнута высшая точка развития; и если предшествующая эпоха была прославлена дивными произведениями Фидия, то, например, группа Ниобид, приписываемая то Праксителю, то Скопасу, мало чем уступала лучшим произведениям эпохи расцвета греческого искусства.

Ниоба. Античная мраморная статуя.

В этой группе особенно выразительно лицо приведенной в отчаяние матери; если сравнить его с лицами юношей и юных дев на фризе Парфенона, убедишься, что предшествующий век, при всей красоте и достоинствах его произведений, все же оставил для последующего века еще много неразрешенных художественных задач. Живопись только в этот период достигла такой высоты, что, в лице таких своих представителей, как Зевксид из Гераклеи, Паррасий из Эфеса, Тиманф из Сикиона, стала на один уровень с другими искусствами.

Греческое искусство Стенная живопись и архитектурный орнамент

Религиозность. Критический дух

Не подлежит сомнению, что всем этим гениальным художникам и вообще высокообразованным людям мир богов представлялся уже в ином свете, нежели предшествующим поколениям; но и в этой сфере заметен шаг вперед, и религиозность высшего образца видна не только у Сократа и Платона, а даже у жестокого и бесчестного предводителя греческих наемников Клеарха в живом изображении Ксенофонта. «Кто нарушает клятвы и вступает в борьбу с богами, о том не сумел бы я сказать, с какой быстротой он должен бежать, и в какой тьме укрыться, и какой твердыней оградиться от их силы, которой все и всюду подчинено и которая равно действует на всем пространстве земли», — так заставляет Ксенофонт говорить Клеарха, и эти идеи, даже если они вложены самим автором в уста спартанского вождя, были действительно распространены в то время. Богатство идей Сократа, расцвет устремленного к свету духа в диалогах его великого ученика Платона, — такие произведения, как «Федон «, «Критон « и «Апология « — невозможны там, где стремящийся к просветлению дух человека не проходит через критичность, через скепсис, через самопознание; точно так же, как невозможен был бы большой исторический труд Фукидида, если бы его автором не руководил такой суровый учитель, как междоусобная война, уничтожившая все цельные и самобытные чувства юности этого народа. То же явление прослеживается и в других жанрах искусства, оно заметно даже в характерном для этого века роскошном коринфском ордере колонн. И если один из афинских ораторов заявляет, что «ныне дома частных лиц превосходят великолепием общественные здания», то и этот укор, как он ни справедлив, указывает на отчетливый и естественный прогресс. В жизни народа — в пище, в устройстве жилищ, в одежде, в богатстве и удобствах быта — во всем заметен несомненный рост культуры.

Греческая монета IV в. до н. э.

АВЕРС. Дельфийский треножник и Аполлон, убивающий Тифона.

РЕВЕРС. Геракл с лавровой ветвью перед жертвенником.

Это особенно ясно проявлялось в одной черте тогдашних нравов (в других отношениях она была, конечно, шагом назад) — в неохоте, с которой граждане греческих городов, даже Афин, поступали на военную службу, что побуждало государство все чаще прибегать к помощи наемных воинов и технитов почти для всех военных предприятий. Особенно важно, что многие греки того времени — и среди них даже выдающиеся умы — в сфере чувства и этического сознания уже не довольствуются тесными границами своего полиса или узкими рамками городской жизни. К такому критическому отношению к государству естественным образом приводило размышление о его сущности, и в свете этих мыслей, конечно, исчезал городской и местный патриотизм. На первый план стали выступать политические принципы, которым становилось уже тесно в границах отдельных государств, и большинство эллинов, руководствовавшихся не только личными или узкопартийными интересами, ставило их выше своих непосредственных обязанностей по отношению к родному городу. Философы этого времени уже создали свои воображаемые «идеальные государства», и эти идеалы уже очень немногим напоминали реальное эллинское государственное устройство. Они искали чего-то нового, и знаменательные черты наступающего нового времени ощутимы в идеале государства, который создан Платоном.

Платон. Античный мраморный бюст

В его государстве обязанности сословий распределены так: во главе стоят люди идеи, философы, которые всем руководят; землепашцы и ремесленники заботятся об удовлетворении нужд общества и потому не несут воинской повинности; защита государства поручена особому сословию стражей. Однако сам философ, который и по рождению, и по высоким качествам ума более чем кто-либо имел право на заметную политическую роль в своем родном городе, Афинах,[28] не захотел и слышать о подобной роли и предпочел ей политико-педагогическую деятельность при дворе сиракузского тирана Дионисия, в которой претерпел неудачу.

Эллинское самосознание

Чрезвычайно любопытно, что именно в период, последовавший за Пелопоннесской войной, в те самые годы, когда, казалось, не было конца партийным раздорам и междоусобицам, вдруг появилось общеэллинское сознание единства, и сила этого сознания проявилась во время похода греческих наемников в Азию на помощь Киру Младшему. Это сознание единства коренилось не в политических соображениях, у него были более глубокие основы. Эти основы с редкой выразительностью подчеркивает Аристофан, говоря, что «все эллины совершают возлияния бессмертным из одной общей жертвенной чаши». Менее сильно, но не менее верно высказывает ту же мысль ритор Исократ в похвальном слове своему родному городу Афинам (он произнес его в 380 г. до н. э.), утверждая, что имя эллина характеризует в его время не одно только физическое происхождение, но и связанную с этим именем идею: «Оно относится, — по словам Исократа, — скорее к тем, кто разделяет с нами наши воззрения, нежели к тем, кто принадлежит к одному племени с нами».

Эскулап и Грации. Мраморный барельеф.

В этих словах — идея и программа эллинизма. Первую победу этого нового идеологического течения над старой Грецией одержал царь Филипп Македонский, воцарившийся в 359 г. до н. э. в стране, которая лишь вскользь упоминалась до того времени среди неразберихи, раздоров и битв греческого мира.

Македонское царство

Македонское царство, общей площадью около 65 тысяч кв. км, лежало к северу от Фессалии и вообще находилось вне кругозора греков. С трех сторон окруженная суровыми горными кряжами, с четвертой стороны Македония была обращена к морю. В этой части, с равниной, орошаемой четырьмя реками — Галиакмоном, Лудием, Аксием, Стримоном — земледелие вознаграждало труд земледельца и питало более многочисленное, нежели в горных частях Македонии, и более развитое, сообразно более легким условиям жизни, население. Береговую полосу греки заняли своими колониями, которые, особенно греческие города на Халкидике, полуострове, тремя зубцами далеко вдающемся в море, служили центрами весьма развитой и богатой культурной жизни, которая хотя и медленно проникала внутрь страны, все же постепенно оказывала на нее влияние. Македонский царствующий дом поддерживал в стране единство разнородных элементов и некоторую устойчивость внутренней жизни, а при этом содействовал дальнейшему прогрессу страны. Этот царский дом, по преданию вышедший из Аргоса, своим родоначальником считал Геракла. Эллинское происхождение этой династии не подлежало сомнению и признавалось всеми. Ее представители постоянно посылали торжественные посольства на общеэллинские торжества в Олимпии и вообще усердно заботились о поддержании отношений с эллинским миром. Македония быстрее пошла по пути прогресса только со времен царя Архелая (412–398 гг. до н. э.), который стал проводить эллинизацию страны по определенному плану и сознательно внедрял ее; при его дворе были греческие знаменитости — поэт Еврипид, живописец Зевксид; он проложил дороги во всех направлениях, укрепил страну в наиболее слабых пунктах, создал арсеналы, поддерживая при этом земледелие и торговлю. Местная знать, еще очень самостоятельная, постепенно свыклась с этой царской властью, которая здесь более чем где-либо олицетворяла собой единство, прогресс и порядок; и масса населения крепко держалась династии своих царей, хотя среди ее представителей при вступлении на трон почти каждого нового царя происходили династические усобицы. Настоящего царя Македония получила в лице Филиппа, третьего сына царя Аминты. Решающим событием его юности было пребывание некоторое время в качестве заложника в Фивах. Он жил в одном родственном Эпаминонду семействе, причем в такое время и в такой обстановке, в которой юноша, одаренный не совсем обыкновенными способностями, очень многому мог научиться. Он не предназначен был царствовать, т. к. его несовершеннолетний племянник имел гораздо больше прав на трон, но он не очень этим затруднился, да и времена были бурные. И вот в 359 г. до н. э. он вступил на трон в обход всяких прав.

Чекан для монет царя Филиппа Македонского.

Устранив некоторых более или менее опасных соперников, отразив толпы варваров, вторгшихся в Македонию с явным намерением воспользоваться неурядицами, сопряженными с переменой правления, и прочно утвердившись на престоле, Филипп стал приводить в исполнение свои обширные завоевательные планы, о которых ни один его предшественник и помыслить не смел. От такого проницательного человека, как Филипп, не могла укрыться ни чрезвычайная слабость греческих республик, ни полное бессилие Персидского царства. Не ускользнуло от него и то, хотя и скрытое, но общераспространенное влияние монархической идеи, которое сказывалось во всех явлениях времени и наиболее очевидно выразилось в том значении, которое так неожиданно получил персидский царь в решении вопросов внутренней политики Греции. Ксенофонт недаром называет свой век периодом неурядиц и беззакония. Действительно, этот мир маленьких греческих государств нуждался именно в судье и разрешителе их нескончаемых тяжб.

Царь Филипп

В этом мире дальновидному честолюбцу открывалось громадное поле деятельности, и для осуществления обширных планов требовалась небольшая, но надежная сила. Такую безусловно надежную силу без особого труда Филипп создал у себя на родине. Здесь до него царила такая неразбериха, что все охотно пошли за царем, который наконец положил предел этой гибельной для всех смуте. Средства, которыми он сумел привязать к себе знать и народ так, что все силы страны оказались в его безусловном распоряжении, неизвестны. Возможно, он привлек к себе высшие классы надеждой на весьма отдаленное выполнение его планов, которое рисовалось ему в виде большого похода на Персию ради завоеваний и обогащения. Несомненно, что он, с одной стороны, сплотил все военные силы страны, придав войску изумительную организацию, а с другой стороны, не упускал из вида возможности распространения своей власти на море, побуждая греческие города то силой, то лаской к оказанию ему помощи в создании македонского флота. Если же у него был замысел отнять у персов Малую Азию до реки Галис или даже до сирийских проходов, то для этого ему необходимо было быть не только македонским царем, но и владыкой всей Греции: он не мог оставить у себя в тылу этот мир беспокойных маленьких государств, легко поддающийся возбуждению. Мало того: вся политика македонских царей издавна была направлена на подчинение богатых сил греков — сил, многие из которых уже можно было купить на рынке, а другие нетрудно было приобрести иными, более утонченными способами. Притом положение дел и в соседней Фессалии, и в самой Греции было таким, что сильному государю, который захотел бы вмешаться в их дела, нетрудно было найти и предлог, и всегда готовых союзников.

Греция с 362 г.

В Греции же в момент вступления Филиппа на престол дела находились в таком положении: значение Спарты было окончательно подорвано победами Эпаминонда и их последствиями. Фивы, несмотря на эти победы, после смерти своих великих вождей не могли удержать за собой первенствующего положения. Афины были вовлечены в весьма опасную борьбу с некоторыми городами, отпавшими от нового основанного ими морского союза (357 г. до н. э.), и эта война в 355 г. до н. э. закончилась весьма невыгодным для Афин миром, по которому пришлось эти отпавшие от них города и острова (Кос, Хиос, Родос и Византии) признать независимыми государствами.

Родосская монета (слева). Изображена Ника с пальмовой ветвью и диадемой в правой руке.

Монета Коса (справа).

АВЕРС. Посох Эскулапа.

РЕВЕРС. Профиль Никия.

Затруднительным положением Афин, единственного государства, у которого была ясная политическая программа и вполне определенные интересы, Филипп воспользовался, чтобы приобрести на севере основанный некогда афинянами город Амфиполь, и не возвратил его, хотя и вступал в переговоры.

Третья Священная война. 356 г.

В это время (356 г.) в самом сердце Греции разразилась война, которая вызвала всеобщее расстройство и тем самым дала Филиппу возможность до такой степени вмешаться в эллинские дела, насколько ему было выгодно. То была третья Священная война, которая и самым своим началом, и ходом, и последствиями была характерной для тогдашней Греции. Суд амфиктионов в Дельфах — тень суда, которой по традиции придавали некоторое значение — в течение определенного времени служил немаловажным политическим орудием в руках фиванцев. Этот суд за какую-то ничтожную вину присудил фокейцев к тяжелому денежному штрафу. Те взялись за оружие, напали на Дельфы и наложили руку на храм и его священную казну. И вот вся Греция тотчас разделилась на партии: беотийцы, локры, фессалийцы, дорийцы, фтиотийские ахейцы, магнеты вступились за святыни; афиняне же, спартанцы и некоторые другие из пелопоннесцев приняли сторону фокейцев. Когда фокейцы увидели, что фиванцы с союзниками сильнее их, они решились на вынужденный шаг. Вождем фокейцев был Филомел; он вынудил у дельфийской пифии благоприятное для себя решение богов, которое гласило: «Филомел может исполнить задуманное им». Тогда фокейцы сделали заем в казне захваченного ими святилища Аполлона и на эти деньги призвали под свои знамена наемников, которых в то время нетрудно было найти в достаточном количестве. Эти толпы наемников, числом до 10 тысяч человек, и их предводители хорошо поняли, что они полные господа в стране и что золотой источник не напрасно отдан под охрану их меча. Они стали дальше — больше черпать из казны храма, а потом наконец принялись распродавать и расточать его древние святыни и сокровища. Один из вождей наемного войска, Ономарх, приобрел большое влияние: с одной стороны, он захватил беотийский город Орхомен, с другой — занял Фермопильский проход. Затем он двинулся по призыву одной из партий в Фессалию, а другая призвала на помощь соседа — македонского царя Филиппа (353 г. до н. э.). Филипп тотчас сообразил, что ему не может представиться лучший случай выказать себя эллином. Его воины бились за одну из величайших святынь Эллады, шлемы их были обвиты лаврами дельфийского бога; они сражались, защищая общественный порядок от хищничества наемников, которое уже несколько лет тяготело страшным злом над государствами Средней Греции. Решительная битва произошла в южной Фессалии и была одной из самых страшных битв, какие когда-либо происходили на земле Греции. Как нелегко досталась царю Филиппу победа, можно судить по тому, что не менее 6 тысяч фокейцев пало в битве; с пленниками поступили как со святотатцами: их утопили, и тела их не были удостоены погребения. Эта победа привлекла на сторону Филиппа всю Фессалию, в которой он все устроил сообразно своим интересам. Но он не мог тотчас же воспользоваться своей победой и вступить в Грецию — ему препятствовал в этом афинский флот, крейсировавший в Малейском заливе и охранявший проходы, перед которыми он на этот раз остановился (352 г. до н. э.).

Афины и Демосфен

Можно прийти к заключению, что в Афинах тогда еще не совсем разучились понимать политику в широком смысле. К тому же в то время она приобрела себе выразителя в лице еще молодого (едва ли 30-летнего) деятеля Демосфена, который несколько лет тому назад впервые выступил с речью в народном собрании при разборе важного по политическому значению финансового вопроса.

Демосфен. Античная мраморная статуя.

Демосфен путем долгого и ревностного изучения подготовился к призванию оратора по государственным вопросам и достойно завершил собой ряд великих государственных мужей свободной Греции. Он имеет полное право на это высокое место, т. к. идеальные воззрения соединились в нем с практичностью и способностью верно оценивать все достижимое и возможное. Напрасно многие пытались оспаривать это, приходя в конечном итоге к выводу, противоположному тому, что они отстаивали. Политика, которую он предлагал своему народу, легко могла привести к успеху, тем более, что планы Филиппа были исключительно его личными честолюбивыми притязаниями. Но, конечно, с той минуты, когда борьба против Македонии стала руководящей идеей политики Демосфена, для ее осуществления появилась большая помеха: он не мог быть деятельным участником этой борьбы, как некогда Мильтиад, Фемистокл, Кимон, Перикл и как его противник, царь Филипп; не мог потому, что не был ни воином, ни полководцем… Он был только оратором и знатоком финансов, управления, внешних отношений государства и, может быть, именно потому склонен недооценивать то, что составляло силу Филиппа, а именно военную сторону. В этом отношении Демосфен, кажется, был действительно идеалистом. Он верил в возможность порыва, который бы вновь, как в былые дни, увлек граждан на поле битвы, и даже побуждал их к тому своими пламенными речами. Он как будто не понимал, что те времена давно минули и поле битвы принадлежало теперь постоянным, правильно обученным армиям. Другую трудность он, конечно, не мог не признавать, но не мог ее устранить, хотя в ней, собственно, и заключалась вся тайна окончательного решения борьбы. Филипп в своей деятельности один произносил решающее слово и мог хранить его в тайне от всех, пока не наступало время привести планы в исполнение. В Афинах ни о какой тайне не могло быть и речи, и прежде чем будет принято какое-либо решение, нужно было выдержать целую словесную битву, исход которой бывал и сомнителен. То же происходило почти в каждом греческом городе, который мог быть вовлечен в антимакедонскую коалицию. А между тем и в Афинах, и во всей Греции было немало людей, которые все это отлично понимали и которые либо тотчас же отправлялись ко двору Филиппа, либо, подобно Фокиону, вступали в борьбу, не имея ни малейшей надежды на успех. Главной отличительной чертой Демосфена следует признать глубокую патриотическую веру в родной город, который в течение всего своего исторического существования ни в ком из граждан не выразил такой воодушевленной энергии, как в Демосфене.

Падение Олинфа. 348 г.

В скором времени Филипп добился положения, весьма опасного для Афин. Он завладел в Фессалии важным портом Пагасы, откуда сильно влиял на Эвбею; на севере он угрожал Херсонесу, обладание которым было вопросом жизни и смерти для Афин с точки зрения северной торговли и подвоза съестных припасов из Афин. Важнейшим из греческих городов среди ближайших соседей Филиппа был Олинф, олинфяне сначала позволили Филиппу обольстить себя, потом стали опасаться за свою независимость и наконец обратились за помощью к афинянам. Здесь Демосфен давно уже указывал гражданам на опасность, грозившую со стороны Филиппа. Неоднократно, пока македонский царь готовился к осаде города, в Олинф посылалась помощь — 4 тысячи гоплитов-граждан, 10 тысяч наемников; против Филиппа пришлось сражаться и на Эвбее, но общей, последовательной войной, какой требовал Демосфен, эту войну назвать было нельзя, и в 348 г. до н. э. Олинф пал, уступив энергии македонского царя, которому в городе помогли предатели, каких во всей Греции было немало.

Продолжение Священной войны

Завоевание этого могущественного города на севере немало способствовало расширению могущества Филиппа в этих местностях; но, с другой стороны, это завоевание усложнило проведение его политики, потому что теперь во всей Греции, а особенно в Афинах, его стали опасаться. Стало ясно, что далее дело не может идти так, как шло. Взятие Олинфа и беспощадное отношение победителя к побежденным, возбудившим яростный гнев Филиппа упорной обороной своего города, произвели переворот в общественном мнении Афин. Демосфен и его партия вышли теперь на первый план, и даже господствовавшая прежде партия примкнула к политической программе Демосфена и стала делать попытки создания общеэллинской коалиции против Филиппа. Эти попытки — искренние или демонстративные — не привели ни к какому результату. Об общем выступлении против Филиппа, о «пробуждении городов» напрасно было и думать, пока в Средней Греции, в самом сердце Эллады, продолжалась несчастная война.

Конный эллин. Прорисовка с парфенонского барельефа.

Здесь, после битвы 352 г. до н. э., новый предводитель наемников Фаалл вновь собрал войско в Фокиде и для этого окончательно вычерпал дельфийскую казну; благодаря этому фокейцы продолжали борьбу против не менее ожесточенных фиванцев, которые, наконец, обратились к посредничеству македонского царя, хотя до того времени упорно отвергали всякое посредничество. В этом случае Филипп выказал себя необычайно тонким дипломатом.

Обманчивое посольство и мир. 346 г.

После падения Олинфа он сам сделал первые шаги к установлению желанного соглашения с Афинами. Среди его олинфской военной добычи были пленные афинские граждане, а в греческих городах по общему установившемуся обычаю сограждане, находящиеся во власти врага, всегда были предметом самых похвальных забот; к тому же и само время, и интересы торговли, и привязанность к удобствам жизни — все побуждало желать мира. Даже Демосфен вынужден был примириться с этим мирным настроением, тем более что сознательно враждебная Македонии партия всюду еще только начинала складываться, и как ему самому, так и его единомышленникам нужно было некоторое время, чтобы приобрести известного рода значение в городах. Особенно трудно было уладить два пункта: защитить от Филиппа союзного афинянам фракийского царька Керсоблепта, против которого Филипп уже предпринял поход, и порешить дело с фокейцами. С афинской стороны предполагалось настоять на том, чтобы как тот, так и другие были включены в условия общего мира. Это было тем более важно, что с решением этих двух вопросов было связано обладание Геллеспонтом и Фермопильским проходом. В мирном посольстве афинян присутствовали представители обеих партий, которые в данный момент наиболее ярко выражали их интересы: Эсхин и Филократ с одной стороны, Демосфен и Ктесифон — с другой.

Танцовщицы с тамбурином (тимпаном) и с кимвалами. Прорисовка с греческой вазы.

Результат посольства получился совершенно неожиданным: большинство афинских послов, намеренно или ненамеренно, дало Филиппу возможность провести их и оттянуть окончательное заключение мира до тех пор, пока он в военном отношении целиком не овладел положением и все его войско в полной боевой готовности не вошло в Фессалию, где, наконец, в двух часах пути от Фермопил, Филипп принес клятву в соблюдении мира — без малейшего упоминания в договоре о Керсоблепте и с подчеркнутым исключением из него фокейцев. Итак, сложная задача была теперь решена в его пользу. С настоящими же святотатцами, с ватагами наемников, он разделался очень легко. Он предложил им весьма выгодную для них капитуляцию, и возможно, что вскоре многие из этих наемников вступили в ряды его собственного войска: они очистили ему Фермопильский проход и вместе с лакедемонским вспомогательным отрядом удалились в Пелопоннес. Таким образом, путь в Фокиду был для Филиппа открыт. В Афинах, конечно, и не помышляли о подобных последствиях мира, заключенного с Филиппом! Поэтому настроение здесь быстро изменилось: афиняне приготовились к защите своих укреплений и вообще к войне, т. к., по общему мнению, в ближайшем будущем можно было ожидать нападения со стороны Филиппа. Но он был умен и всегда знал, в какой степени ему следует рассчитывать на успех, а потому и не подумал нападать на Афины; он наичестнейшим образом выполнил свою клятву, и афинские военнопленные, отпущенные им согласно договору, прибыли в свое отечество. Он исполнил только наказание, предназначенное осквернителям храма. Для несчастных фокейцев не было пощады. Есть основание думать, что, разоряя и опустошая Фокиду, Филипп действовал не столько по побуждениям своего корыстолюбия и мстительности, сколько допуская бесчинства и грабежи со стороны озлобленных врагов Фокиды, их же соседей и земляков. Сам он, в высшей степени владевший искусством самообладания и высокой умеренности, удовольствовался только одной наградой, в которой, впрочем, находившееся под его давлением амфиктионийское собрание не могло ему отказать: те два голоса в амфиктионийском совете, которые дотоле принадлежали фокейцам, были переданы ему и его потомкам. Таким образом, македонский царствующий дом был признан чисто эллинским владетельным домом. В данную минуту это признание было только ручательством за пополнение дельфийской храмовой казны тяжкими взысканиями, которые были наложены на несчастных фокейцев. И Филипп не спешил; он знал, что должно наступить время, когда он сумеет воспользоваться своими амфиктионийскими правами. Для него в высшей степени важно было уже то, что он был признан эллином, царем эллинского племени, эллинской силой, если так можно было выразиться (346 г. до н. э.).

Партии в Афинах

Этот мир Афин с Филиппом, который назван в истории Филократовым по имени Филократа, самого двуличного из десяти афинских послов, продолжался недолго, как в высшей степени ненадежное перемирие — всего до 340 г. до н. э. Так смотрела на него образовавшаяся в Греции национальная партия, так смотрел на него и сам Филипп. Отношение партий и политические течения в Афинах того времени до некоторой степени известны, такими же они были и везде в остальной Греции. Были и люди, состоявшие на жалованье у Филиппа, как Филократ и другой, очень талантливый оратор, Эсхин, вышедший из простого звания.

Эсхин. Античная мраморная статуя

Подкупность была вообще нередким явлением среди политических деятелей Эллады, и люди, подобные только что упомянутым, в действиях которых низменное честолюбие, желание играть видную роль, может быть, значило не меньше, чем деньги, встречались во всех независимых городах Греции. Самой невыгодной стороной демократий, подобных афинской, было то, что таким людям, как Эсхин и Филократ, нетрудно было отвести глаза большинству народа ловкой лестью, шуткой, резкой выходкой. В этом смысле очень характерна реплика Филократа или Демада в ответ на одно из обвинений Демосфена: «Не диво, что мы с Демосфеном не сходимся: он ведь пьет только воду, а я — вино!» Из этого видно, что демократия афинян вступила в такую стадию развития, для которой была характерна веселость, приветствовавшая подобные остроты. В сущности, эти продажные люди были опасны только потому, что могли укрываться за спинами порядочных. Была, кроме того, в Афинах и партия мира, состоящая из разнообразных элементов. Одни, к которым, например, принадлежал Эвбул, выше всего ставили материальное благосостояние и благоустроенное управление, которое, конечно, было несколько поколеблено политикой войны. Сторонников Эвбула было больше всего в кругах людей состоятельных. Были и такие, которые пессимистически относились к положению дел не только в Афинах, но и вообще во всей Греции и только потому, пожалуй, были настроены в пользу установления сносных отношений с македонскиму царем, что опасались войны с подобной воинской силой. Между такими пессимистами одним из самых честных, а потому и самых опасных, был Фокион. Он был знаком с войной и всюду довольно удачно выполнял свои долг; в житейском отношении он был безукоризнен, отличался солдатской простотой и полной неподкупностью; как бы для компенсации этих добрых качеств он позволял себе относиться с величайшим презрением к толпе и ко всем великим мастерам ораторского искусства. Как опытный в военном деле человек, он отлично понимал, что главное преимущество Филиппа заключается в его превосходно организованном и обученном войске. Но он принадлежал к людям, которые способны отрицать что-то только потому, что это мнение большинства, мнение толпы, мнение многих, в том числе весьма ограниченных и даже просто глупых людей… Когда его речь встречала одобрение, он каждый раз спрашивал у своих слушателей: «Разве я сказал какую-нибудь глупость?», и этот каламбур достаточно характеризует его нездоровый образ мыслей. Нечто иное представлял собой ритор Исократ, человек мирных устремлений, исключительно преданный своему перу, не представлявший какой бы то ни было партии, а только выражавший известные модные мысли и настроения. Это был человек небесталанный, но очень тщеславно относившийся к своему стилистическому искусству; прирожденный афинянин, он считал возможным в округленных фразах советовать своим землякам отказаться от своего морского могущества — от своей несчастной талассократии, в которой он видел главную причину всех бед. Более всего он хлопотал о распространении в обществе мысли, которая, несомненно, была пущена в ход из круга приближенных к Филиппу лиц: идеи общеэллинского похода против персов под предводительством македонского царя, предназначенного судьбой быть мстителем за всех греков. Так, конечно, мог думать македонский царь, но не афинянский гражданин. Ведь это значило — подчинить и Афины, и всю Элладу воле чуждого царя, даже не попытавшись вступить с ним в борьбу. Не так думал Демосфен — идеалист, но истинно государственный человек! Разница в воззрениях между ним и Исократом заключалась в том, что последний из преданий о великой борьбе с персами вынес только ненависть к персам, которые давно перестали быть опасными для Греции, как к варварам; а Демосфен всей душой еще жил духом той великой минувшей эпохи. Величие, которое присуще городской общине, подобной солоновским Афинам, при городском самоуправлении и господстве одного только закона, — вот что было ближе всего душе Демосфена. «Разве деспот не есть уже сам по себе враг свободного народа?» — восклицал он с гордостью республиканца-афинянина, который не мог примириться с мыслью, что «делами эллинов правит царь Македонии — страны, из которой прежде нельзя было получить даже порядочного раба!» А ему представлялось, что первенствующее место в Элладе должно принадлежать как почетное право его родному городу, свободному, просвещенному, преобладающему над всеми и в мире, и в войне, городу, на который он все еще смотрел глазами Перикла. Только так и мог говорить истинный патриот того времени, незнакомый с путями Провидения; и думать он мог только об общей коалиции всех элементов государства, в контакте с Персией как союзницей против Македонии.

Греческая мужская одежда.

Гиматий (слева) — плащ из шерстяной или льняной ткани, у мужчин закреплялся под правой рукой; юноша в коротком хитоне, надевающий гиматий (справа).

Греческая женская одежда.

Повседневный костюм (слева), праздничный костюм (справа).

Война на севере

Ему наконец удалось создать в Афинах значительную партию, которая стала поддерживать во всей Греции отношения со своими единомышленниками. Филипп воспользовался мирным временем, чтобы окончательно утвердиться в Фессалии, где он сначала правил, пользуясь влиятельными партиями среди знати, а с 342 г. до н. э. стал уже распоряжаться ею, как своей провинцией; он даже разделил ее на четыре тетрархии, в которые сам назначил тетрархов. Зато в Средней Греции он пока что не пользовался преимуществами своего положения: только в Эвбее он поддержал тиранию своих приверженцев в некоторых городах да в Пелопоннесе навязался в покровители недавно основанных там новых городов — Мессены и Мегалополя, а также старого противника Спарты — Аргоса и ее нового врага — Элиды. В 342 г. до н. э. он решил овладеть водными путями на севере или, лучше сказать, городами Перинфом и Византием, которые служили ключами к Пропонтиде и Босфору. Если бы ему это удалось, то ему ничего бы не стоило принудить город Афины к добрым отношениям, т. к. их важнейший торговый пункт на севере был бы у него в руках, и в то же время он мог бы в ближайшем будущем начать натиск на Персию в Малой Азии, тем более что время для этого натиска, по его мнению, уже настало. Он, конечно, знал, что, выступая против этих городов, он должен будет прийти в столкновение с Афинами, но, уже по опыту Олинфской войны, также знал, что, имея войско под боком, ему нечего особенно пугаться посылаемой издали афинской помощи. Однако в своем расчете он ошибся, и из этого видно, как еще нелегко было справиться с Грецией: от обоих городов, Перинфа и Византия, Филипп должен был отказаться. Ему оставалось только вступить в борьбу с Афинами непосредственно, воюя в Средней Греции. Там, в самом сердце Эллады, предстояло разрешение борьбы, и, не победив Эллады, нечего было, конечно, и думать о завоевании Малой Азии.

Четвертая Священная война. 339 г.

Значение неудачи, понесенной Филиппом в войне с северными городами, было преувеличено в Греции, в кругах, враждебных Македонии. Стали уже всерьез думать, что на время можно будет отдохнуть от опасений, внушаемых честолюбием Филиппа, и все радовались, что Афинам в борьбе за северные города удалось объединить несколько мелких эллинских государств и что неуспеху македонского царя способствовала даже помощь, оказанная Персией. На этого общего врага в Греции уже махнули рукой: рассказывали, что его флот уплыл куда-то на север, и что он сам около устьев Дуная ведет войну с каким-то скифским князем… А он как раз в это время и собирал силы для нанесения решительного удара. Не подлежит никакому сомнению, что повод к вступлению Филиппа в Элладу был ему дан подкупленными им сторонниками, среди которых самым ловким и хитрым был афинский посол на амфиктионийское собрание (весной 339 г. до н. э.) Эсхин. Чисто греческий спор из-за жалчайшего клочка земли подал повод к бурным прениям на этом собрании: буря поднялась из-за поля, некогда принадлежавшего жителям города Кирры. Над этим полем долгое время тяготело проклятие, но т. к. через него постоянно шли толпы паломников из Пелопоннеса и с запада, направляясь к Дельфийскому святилищу, то амфисские локры запахали это поле, застроили его домами, гостиницами и т. п. Бурное заседание по этому поводу привело даже к кровавому столкновению, при котором амфиктионийским послам было нанесено оскорбление со стороны разгневанных амфиссиев. Возбуждение, вызванное этим эпизодом, не утихало, и на осеннем заседании амфиктионийского совета интрига вышла наружу: царю Филиппу было поручено наказать амфиссиев. Он был назначен главнокомандующим в этой четвертой из Священных войн (339 г. до н. э.).

Македонские войска в Элатее

Конечно, он уже давно был готов исполнить решение, подготовленное и проведенное стараниями его приверженцев, и прежде чем в остальной Греции успели сообразить, к чему приведут эти амфиктионийские решения, Филипп со своим войском уже перешел Фермопилы. Сохранилось описание Демосфена, которое дает возможность на несколько минут перенестись в тогдашние Афины и знакомит с возбуждением, которое было там вызвано этими событиями. Пританы (выборные из совета, облеченные исполнительной властью) сидели в здании заседаний за ужином. Нетрудно себе представить, что они были заняты обсуждением весьма щекотливого положения. Вдруг им возвещают о прибытии гонца с важной вестью: войска царя Филиппа стоят уже в Элатее.[29] Пританам не надо было объяснять, что это значит — особенно, если фиванцы уже заодно с Филиппом. В течение той же ночи во взволнованном городе собрался на заседание совет и были созваны стратеги. Сигнальные огни возвестили сельскому населению, что на ближайшее утро назначено открыться народному собранию. Рано утром оно собралось в здании театра на юго-востоке от Акрополя, и было необычайно многолюдно еще до появления совета, который должен был изложить собранию положение дел. Гражданам предстояло обсудить политический вопрос первейшей важности! С гордым и вполне справедливым сознанием собственного достоинства великий оратор впоследствии подробно останавливался на этом величайшем моменте своей жизни: «Вот явился совет; гонец повторил принесенную им весть пред лицом всего народа: глашатай громким голосом стал вызывать желающих держать речь; и вот — тогда только, когда глашатай в третий раз повторил свой вопрос — поднялся Демосфен». Он заявил, что, насколько ему известно, решение, которого так опасаются афиняне, еще не принято фиванцами, что еще есть время воспрепятствовать присоединению этого государства к Македонии и что теперь не время толковать о тех мелочных вопросах, которые некогда разъединили оба соседние государства. Как он сказал, так и поступили: после его мощной речи союз с Фивами был бесповоротно решен; и между тем как сам Демосфен поспешил туда (ему предстояло вступить в ораторское состязание с выдающимся македонским дипломатом Пифоном), другие афиняне спешили в другие места — в Коринф, в Мегару — всех призывать к войне против македонского царя, который стоит уже в самом центре Греции как враг. В Фивах Демосфену действительно пришлось бороться с македонским послом, но в этой борьбе он призвал на помощь гордый дух независимости города, у которого было громкое прошлое: сила его речи победила. Подобно облаку рассеялась непосредственно грозившая опасность, т. к. Филипп, у которого еще не все войска были в сборе, не решился немедленно вступить в борьбу.

Афино-фиванский союз

Намерение его было таким: отнять у Афин всех союзников и тем запугать их. Об осаде Афин и их завоевании он, конечно, не думал. Это намерение не могло быть приведено в исполнение именно вследствие того, что два наиболее важных города Средней Греции вступили между собой в союз. Приходилось, следовательно, уже оружием решать вполне ясно поставленный вопрос: можно ли будет впредь допустить, чтобы эллинские города и области могли самовольно распоряжаться своей судьбой, или нет. Но даже при неизбежности борьбы было незаметно, чтобы национальное одушевление владело греческими городами хотя бы настолько, как во время Персидских войн. Одушевление и способность к самопожертвованию в Греции проявлялись не при решении общеэллинских дел, а преимущественно по поводу частных, городских или областных вопросов. И если бы кто-нибудь спросил, способно ли было бы это афино-фиванское войско биться за великое дело, важное для всего человечества, ответить нужно было бы отрицательно. Конечно, вполне понятен энтузиазм, одушевлявший Демосфена, и было бы действительно дурно, если бы город Афины после такого славного прошлого сдался без борьбы… Но все же нужно признать, что сражался он за дело, которое уже нельзя было назвать вполне справедливым, хотя тут граждане и бились за отечество или, по меньшей мере, за родной город. Наступило время отвлечь силы эллинского народа, неисчерпаемо богатые и разнообразные, от его бесконечных самоубийственных распрей; волею судеб было решено тех, кто сам не мог совладать с собой, объединить под единой сильней властью.

Победа Филиппа при Херонее, 336 г.

Союзные эллинские войска удачно отбивались от Филиппа в течение года. Затем в августе 338 г. до н. э. они потерпели страшное поражение при Херонее, близ беотийско-фокейской границы. В недавнее время были раскопаны останки избранного афинского войска — так называемого «священного» отряда. Они пали при атаке македонян, которых вел в битву 19-летний сын Филиппа, Александр.

Боевой конь. Мраморная плита IV в. до н. э., найденная в 1948 г.

Национальный музей. Афины.

По предположению некоторых исследователей на плите изображен Буцефал, любимый конь Александра Македонского, на котором он сражался в битве при Херонее.

По известным источникам невозможно подробно проследить ход всего сражения, известны только отдельные эпизоды. Но из вышеупомянутой находки (из 300 человек, составлявших священный отряд, вырыты останки 118) видно, что союзники бились упорно и с полным сознанием значения этой битвы. Рассказывают, что и сам Демосфен — ему было тогда 42 года — также сражался в рядах афинских гоплитов. Но постоянное войско раз и навсегда одолело здесь ополчение, составленное из граждан. На стороне Филиппа — твердо сплоченный организм, хорошо обученное войско, в котором все было прочно и все части согласованы; стройное целое, подчиненное безусловной воле царя-полководца; а на стороне союзников — недостаток именно в этой силе, хотя воины были и храбры, и разумны, и воодушевлены одной общей идеей. Поражение было полным, и впечатление, произведенное им в Афинах, ужасающим; однако там никто не потерял головы, никто даже не подумал об изменении политики, и Демосфен получил в это время особенно почетное и в политическом смысле важное поручение — сказать надгробную речь своим павшим соратникам. По предложению Гиперида, принадлежавшего к одной партии с Демосфеном, были приняты все меры к энергичной обороне Афин. Одновременно с этим были начаты мирные переговоры, которые и закончились благополучным исходом, т. к. Филипп, на первых порах отуманенный победой и забывший об умеренности, совладал с собой и решил весьма осторожно воспользоваться своим успехом. Он только занял македонским гарнизоном Кадмею в Фивах и этим обеспечил свое военное положение в Средней Греции. Афины были избавлены победителем от внешнего унижения — от занятия города или его области иноземным войском. Филипп теперь более, чем когда-либо, был озабочен тем, чтобы лаской привлечь афинян и всех греков на свою сторону. Он не хотел довести их до положения, в котором они находились после битвы при Эгоспотамах, не хотел и такого мира, какой был заключен Фераменом.

Филиппейон. Реконструкция.

Был заложен в Олимпии Филиппом Македонским в честь победы над греками в битве при Херонее.

Строительство было завершено Александром.

Наступило время, когда он мог привести в исполнение свои замыслы против Персии. Он вступил со своим войском или его значительной частью в Пелопоннес, где никто и не думал о сопротивлении ему, и после такого очевидного доказательства своей мощи он созвал все греческие государства на большой конгресс в Коринфе (337 г. до н. э.). Одни только спартанцы не откликнулись на его призыв, и Филипп очень умно ответил на этот протест презрительным невниманием. На конгрессе он формально объявил о своем намерении идти походом на Персию и всеми городами был избран полномочным полководцем. Таким образом, новая идея была подана греческому миру — идея, которая могла стать до известной степени популярной и во всяком случае должна была увлечь многих. Вооружения были начаты тотчас же; поход предполагалось начать летом 336 г. до н. э.

Капитель коринфского ордера

ГЛАВА ВТОРАЯ

Смерть Филиппа; первые годы царствования Александра и падение царства Ахеменидов

Положение Персидского царства

Планы, осуществлением которых были так заняты в Пелле и на которые уже давно указывали в своих писаниях эллинские публицисты, были хорошо известны в Сузах. Но там к этой угрозе давно уже привыкли; и, по-видимому, до самой битвы при Херонее все утешали себя тем, что до исполнения этих планов еще много пройдет времени, да и вообще эти планы, как и все в Греции, зависят от случайностей. Издавна уже персы отделывались только тем, что поддерживали врагов Филиппа известного рода субсидиями, и, возможно, эти деньги целиком не доходили по назначению; только уже во время борьбы за Перинф и Византий персы приняли в ней деятельное участие. Полное усыпление, овладевшее всеми частями этого великого царства, отозвалось и на внешней политике Персии, и то обновление персидского могущества, о котором некогда мечтал Кир Младший, оказалось после несчастной битвы при Кунаксе неосуществимой фантазией. Артаксеркс II процарствовал, в прямой ущерб своему царству, очень долго — до 362 г. до н. э. Уже из рассказа Ксенофонта об отступлении 10 тысяч греческих наемников можно узнать, в каком положении было в то время Персидское царство. Никто не дерзает открыто напасть на небольшой греческий отряд, против которого решаются действовать только средствами трусливого невежества, и эти греческие воины, пройдя сотни миль по персидским владениям, должны были поведать Западу тайну великой слабости громадной империи. В Мемфисе, еще при Дарий II Ноте, предшественнике Артаксеркса, уже снова правил туземный царь, начавший собой новые, 29-ю и 30-ю династии. При Артаксерксе отпадения от царства стали более частыми; восстание следовало за восстанием, на Кипре, в Финикии, на малоазийском берегу, в Карий, на берегах Понта Евксинского; в самом царстве появились независимые от персидского царя племена, и для того, чтобы спокойно проехать от Персеполя до Суз, он должен был каждый раз посылать денежный подарок горцам, владевшим горными проходами, а этот подарок немногим отличался от обязательной дани. При наследнике Артаксеркса II, Артаксерксе III, положение дел несколько изменилось к лучшему, потому что руководителем этого царя стал некий Багас, энергичный правитель на восточный лад, сумевший на время восстановить значение царской власти. Когда же царь выказал желание уклониться от его влияния, Багас беспощадно истребил весь род Ахеменидов, кроме одного, Арсеса, от имени которого и продолжал править царством. Только уже следующему царю (наследовавшему престол по боковой линии), Дарию III Кодоману, удалось устранить страшного визиря, поднеся ему отраву. Это случилось в тот год, когда должен был начаться македонско-греческий поход (336 г. до н. э.).

Убийство царя Филиппа. 336 г.

Но судьбе было угодно еще на некоторое время отсрочить падение этого жалкого царства: в то время как всюду велись самые оживленные приготовления к походу, царь Филипп был убит одним из начальников своего отряда телохранителей (зимой 337/336 г. до н. э.). Это событие произвело потрясающее впечатление на всех современников и на ближайшее поколение. Актер Неоптолем, один из эллинских технитов, которыми так охотно окружал себя Филипп, был очевидцем этого трагического эпизода и говорит, что никакое впечатление трагедии Софокла или Эсхила не может с ним сравниться по впечатлению. Он пал, достигнув верха могущества и счастья, во время празднества по случаю свадьбы его дочери Клеопатры,[30] на пороге театра, где выступал среди праздничного шествия, в котором торжественно несли перед царем изображения двенадцати олимпийских божеств.

Этот эпизод даже в Македонии отозвался общим колебанием. В Македонии в это время существовала партия приверженцев сына Филиппа от второго брака, и другая — стоявшая за племянника Филиппа Пердикку, некогда устраненного им от престола. Предвидя замешательство по престолонаследию, соседние варварские племена вторглись в Македонию с севера, а на ее западной границе разразилось восстание между горцами. Разумеется, и в Греции все держались того мнения, что со смертью Филиппа должна пасть вся задуманная им Коринфская конвенция.

Воцарение Александра

Но все эти затруднения и сомнения были быстро разрешены новым македонским царем, Александром, сыном Филиппа от его брака с Олимпиадой, дочерью эпирского князя. В самой Македонии ему нечего было пугаться: он вырос в таких условиях, что мог смело быть наследником своего могущественного отца, и все войско, уже знавшее его, было ему безусловно предано.

Мраморный бюст Александра Великого.

Найден в 1779 г. при раскопках виллы Пизона в Тиволи (Тибур). Считается единственным подлинным портретом Александра. Ныне хранится в Лувре.

Два-три смертных приговора против главных противников, приведенные в исполнение прежде, чем они были произнесены, разом навели порядок в Македонии; и Фессалия легко подчинилась Александру, и в Греции его постоянное войско и быстрота его действий предупредили всякое мятежническое движение.

Второй съезд в Коринфе

На втором съезде в Коринфе за Александром был утвержден тот же почетный титул, который был дан его отцу, но пределы его власти и значения, на этот раз, видимо, были точнее и полнее определены. Сам документ не сохранился, но положения этого второго Коринфского съезда были в высшей степени важны для внутреннего устройства Греции. Всем городам были гарантированы полная их автономия и существующий в них порядок управления, притом же установлен всеобщий мир на суше и на море между всеми союзными государствами.

Важным шагом вперед было учреждение постоянной комиссии наблюдателей, которые должны были присматривать за соблюдением общего мира и за непременным выполнением всех постановлений съезда. Этот общий договор, согласно современному обычаю, был высечен на каменных столпах, а столпы развезены по городам и всюду поставлены на самых видных местах во всеобщее сведение. Торговые отношения и на море, и на суше были освобождены от всякого запрета и стеснений; таким образом, грекам было дано гораздо более, нежели они сами когда-либо могли себе доставить.

Восстание в Фивах. Коринфская конвенция

После всего этого Александр повернул со своим войском на север, чтобы усмирить тамошние варварские племена и обезопасить от них на некоторое время страну. Это ему удалось, и всех особенно поразило то, что он переправился через Истр (Дунай) и заставил покориться своей власти даже жившее там варварское племя гетов; отовсюду к нему стали приходить посольства этих племен с изъявлениями покорности. Он уже считал здесь дело законченным, как вдруг — в Пелионе, на западной границе Македонии — получил известие о восстании в Фивах. Кто-то распустил слух о смерти юного царя, и фиванцы, увлекшись воспоминаниями о своих славных героях, задумали вернуться к прежней вольности; но Александр был жив и с невероятной быстротой явился под стенами Фив. Борьба фиванцев оказалась совершенно безнадежной, т. к. македонский гарнизон теснил их изнутри, а извне город был осажден 30 тысячами пешего войска и 3 тысячами конницы Александра, с которыми невозможно было соперничать в воинском искусстве. Восстание было подавлено, и город взят после краткого, но жестокого боя, и разорен, что в данных условиях было делом политической необходимости. При этом была соблюдена некоторая формальность: Александр предоставил решение участи города служившим в его войске гражданам беотийских городов — Феспии, Платей, Орхомена — и фокейцам, и эти граждане, много претерпевшие под гнетом фиванского владычества, не затруднились произнести желаемый смертный приговор над городом. Александр позволил себе смягчить этот приговор лишь настолько, насколько допускалось государственной необходимостью: он приказал пощадить дом Пиндара и храмы богов. Последнее условие подавало надежду на то, что в будущем, и даже может быть в близком будущем, город может быть восстановлен; надежду исполнимую, т. к. достоверно известно, что ни один фиванец, впоследствии обращавшийся к Александру с просьбой, не был им отпущен неудовлетворенным. От Афин, где, к счастью, восстание не успело еще проявиться, Александр потребовал только выдачи ораторов, возбуждавших народ против Македонии. Афиняне предложили осудить их по закону, и Александр этим удовлетворился; пощадив в Фивах дом Пиндара, Александр не мог желать разрушения Афин… И вот теперь, после того как все греческие дела были улажены на третьем съезде в Коринфе, ничто не препятствовало ему приступить к выполнению того великого предприятия, которое одним представлялось действительно национальным подвигом, другим нравилось потому, что они связывали с этим предприятием смутные надежды на возможность возвращения себе прежней свободы, и, наконец, очень многих привлекало возможностью отличиться и удовлетворить свое корыстолюбие.

Планы Александра

Важным историческим переворотом было то, что монархический принцип вдруг получил преобладающее значение среди этого мира республиканских общин. Юный царь (ему тогда только что минуло 22 года) был главным центром всех интересов, и потому известно лишь очень немногое и притом совершенно не имеющее никакого значения о том, что происходило в Греции в ближайшие последующие годы. В первое время, после начала похода, всех сдерживал ужас, наведенный разорением Фив, и опасение перед той весьма значительной воинской силой,[31] которую Александр оставил в распоряжении своего наместника Антипатра. Вскоре после этого ход событий в Азии привлек к себе всеобщее внимание, и никому уже в голову не приходило непосредственное восстание против македонского царя.

Выступление войска. 334 г.

Положение это, конечно, быстро изменилось бы, если бы Александр потерпел поражение. Действительно, он был в таком положении, при котором ему нельзя было потерпеть неудачи, и потому многие, даже замечательные историки позволили себе говорить о великом предприятии, которое началось весной 334 г. до н. э. переходом войска через Геллеспонт, как о безумно смелом приключении, которое будто бы удалось благодаря целому ряду невероятнейших случайностей. Но такой взгляд оказывается совершенно ложным, и выказалось бы полнейшее непонимание личности великого македонского монарха, если принять в соображение только тот энтузиазм, тот юношеский, поэтический порыв, который, несомненно, руководил его действиями вначале и проявился в нем, как во многих истинно великих людях, и при этом не признать, что лишь весьма немногие деятели в истории человечества были одарены в равной с Александром степени способностью ясно видеть и сознавать ту действительность, которая их окружала. Он реально относился и к людям, и к жизненным явлениям; это вполне ясно видно не только в воинской стороне его деятельности, но и еще более в том, как он устроил завоеванное им царство и как им управлял.

Персидские вооружения

Персидские воины. Прорисовка с барельефов Персеполя.

Никогда еще навстречу азиатскому войску не выступало войско даже приблизительно равное войску Александра, и притом так прекрасно дисциплинированное. В нем было около 40 тысяч человек при полной соразмерности отношения между пехотой и конницей. Ядро македонских национальных войск, при нем легковооруженные войска из подчиненных Македонии земель, и весьма умеренное количество эллинских союзных войск, 7 тысяч гоплитов, 600 тяжеловооруженных всадников, 5 тысяч наемных гоплитов и 1,5 тысячи фессалийской конницы. Главное начальство над этой армией Александр принял на себя на деле; для предводительствования отдельными частями у него были в распоряжении опытнейшие военачальники, выросшие под знаменами его отца; кроме того, он мог воспользоваться всеми успехами, которые были сделаны военным искусством последней четверти века. Он сосредоточил все свои силы, готовясь нанести удар на суше, и тот небольшой флот, который был в его распоряжении, играл лишь незначительную роль.

И персы не уступали ему в своих военных приготовлениях; при персидском дворе греческие беглецы играли видную роль, и их совета слушались в военных делах. Особенным влиянием у царя пользовались в это время два выходца с Родоса, Ментор и его брат Мемнон — люди весьма способные. Успели воспользоваться и опытом похода Кира Младшего, и благоприятным временем, и набрали довольно значительное число греческих наемников; на это потратили лишь небольшую часть бесполезно и бессмысленно нагроможденных в царской казне груд металла, которые позднее, в большой своей части, достались в добычу победителю. Но противовесом к влиянию греческого элемента служило самомнение, предрассудки и необычайная медлительность в делах, присущие туземной персидской знати. Оба эти влияния беспрестанно сталкивались то в том, то в другом вопросе, так что нередко решение зависело исключительно от прихоти царя. Вот почему один из афинских выходцев, Харидем, дерзнувший не вовремя, со свойственным афинянину свободомыслием, подать совет о замене туземных войск наемными греческими, тотчас был казнен. Разгневанный царь схватил его за пояс и тем подал своим рабам знак, чтобы они его прикончили.

Победа при Гранике

Первая победа на азиатской почве была одержана при маленькой фригийской речке Граник, впадающей в Пропонтиду, километрах в двадцати от Кизика.

Бронзовая статуэтка Александра Македонского, найденная в 1761 г. в Геркулануме.

Вероятно, является уменьшенной копией статуи Лисиппа, изображавшей царя в битве при Гранике, где во время схватки он потерял шлем.

Александр выстроил свое войско по правому берегу речки, на виду растянутой линии персидской конницы. Он лично начал наступление во главе конного отряда македонской знати, причем прежде всего пришлось переправиться через речку. На противоположном берегу ему тотчас же пришлось вступить в опасный и горячий бой с персидской знатью, которую нельзя было упрекнуть в недостатке личной храбрости. Диодор рассказывает, что сатрап Ионии, родственник царя, хотел именно здесь поддержать славу Персии и предполагал, что именно ему суждено отвратить от Азии грозящую ей опасность. Но в общем предводительстве ощущался такой недостаток, что при втором натиске лучшая часть войска, многочисленный и хорошо обученный отряд греческих наемников совсем не был введен в дело и вступил в битву уже тогда, когда персидская конница была рассеяна и все македонские силы обратились против этого отряда. Так это первое персидское войско, сатрапское войско, не имевшее никакой внутренней связи, было разогнано и уничтожено. С пленными греческими наемниками поступали сурово: они были отосланы в Македонию как рабы за то, что сражались на стороне варваров, против общеэллинских решений. Вообще говоря, во всей этой первой части своего предприятия Александр особенно выставлял на вид национально-эллинский характер войны; в этих же видах он чрезвычайно любезно относился к Афинам, отправив в дар городу 300 доспехов из личной добычи. В этой первой битве выяснилось, как ничтожно может быть значение сопротивления, оказываемого грекам персидскими войсками. Состоявшие в персидской службе греки, как, например, Мемнон, советовали избегать битвы и сосредоточить все внимание на действиях сильного флота в Эгейском море. К сожалению, этот разумный план, который мог бы отсрочить решительные действия, был отвергнут благодаря самомнению и даже предрассудкам персидских вельмож.

Завоевание Малой Азии

Победа, одержанная Александром над сатрапами,[32] предала в его руки весь западный берег Малой Азии. И город Сарды покорился победителю, который весьма разумно привлек местное население на свою сторону, восстановив старые лидийские порядки управления точно так же, как и ионийским городам он возвратил демократические учреждения. Только в двух местах он встретил сопротивление: Милет был взят быстрым натиском, а Галикарнас после упорной осады, которой руководил опаснейший и решительный противник Александра Мемнон. Затем поход продолжался безостановочно до февраля следующего 333 г. до н. э. и только уже в Гордионе, столице Фригии, Александр позволил себе и своему войску некоторый отдых. Этот пункт был избран чрезвычайно разумно исходя из военных соображений, т. к. отсюда удобней всего было кратчайшим путем общаться с Македонией. В результате первого похода захватили всю западную часть Малой Азии. На море все еще господствовал персидский флот: Мемнон, перешедший из Галикарнаса на флот, действовал в Эгейском море настолько успешно, что при персидском дворе на время даже появилась надежда на то, что театр войны вскоре можно будет из Азии перенести в Европу. Но Александр отлично понимал, чего требовало от него занимаемое положение, и разумно отклонил ходатайство афинян о их согражданах, взятых в плен при Гранике, — отклонил только для того, чтобы согласие на эту просьбу не было принято афинянами за доказательство его слабости и неуверенности в успехе.

Поход Сирию

В следующем году смерть Мемнона избавила Александра от его опасного противника в то самое время, когда тот опять начал пользоваться большим влиянием на общий ход дела. Ближайшей задачей Александра было завершить завоевание побережья Средиземного моря, чтобы обеспечить свой операционный базис, а также пресечь всякие отношения персов с мятежным элементом Греции. При этом предстоящем походе они надеялись также наткнуться на главную царскую армию, которую Дарий тем временем собрал и вел под своим личным предводительством.[33]

Персидские воины

Ко времени похода Александра персидское военное дело подверглось сильному греческому влиянию. Это хорошо видно на реконструкции. Знатный конный воин облачен в мягкий набивной холщовый доспех греческого покроя, вооружен греческим мечом и двумя дротиками. Пеший воин из отряда «бессмертных» вооружен большим гоплитским щитом и мечом греческого типа.

Дарий, вообще слывший за человека храброго, произвел смотр своей армии на обширных равнинах близ Вавилона, и этот смотр внушил ему большую уверенность в своих силах. Александр довольно поздно выступил ему навстречу из Гордиона. По-видимому, его задержали греческие дела, но затем он открыл кампанию блестящим успехом, который может быть объяснен только полнейшей неурядицей в общем плане ведения войны со стороны персов. На его пути лежали три прохода, представлявшие твердую оборонительную позицию, так называемые Киликийские ворота, Аманские ворота и Сирийские ворота, и армия Александра, направляясь из Малой Азии в Сирию, не могла миновать этих проходов. И вот первые из трех ворот (в Таврских горах) Александр прошел, не потеряв ни одного человека, а между тем здесь теснины, в самом узком своем месте, едва дают возможность пройти в ряд четырем воинам. Оказывается, персы, едва заслышав в полночь македонские сигналы, и не подумали ни о какой обороне, и вот все македонское войско спокойно вступило в Киликийскую равнину. Прибыв в Таре, Александр вдруг заболел, и весть об этом опять замедлила движение войска вперед. Однако искусный врач, акарнанец Филипп, быстро поднял царя с одра болезни; он выздоровел раньше, чем предполагали, и вскоре после этого был также счастливо пройден другой, не менее опасный проход в Аманских горах, которые тянутся параллельно с Тавром. Тут войско повернуло на юг, чтобы, пройдя через третий проход (Сирийские ворота), в одном из отрогов того же Аманского хребта, двинуться прямо против неприятельского войска, которое тем временем подошло и расположилось немного восточнее, в равнине. И этот третий проход был пройден Александром беспрепятственно, но тут последовало стратегическое передвижение персидского войска, которое, во всяком случае при других условиях, могло бы быть весьма опасно для Македонии. Дарий двинулся в северо-западном направлении через боковой проход в Аманских горах и расположился со всем своим войском в равнине Исса, в тылу Александра. Это передвижение было действительно недурно задумано, и слух о нем, достигнувший Афин, где охотно верили тому, чего желали, привел всех к убеждению, что Александр отрезан от своей отчизны и гибель его несомненна.

Битва при Иссе

Но сам Александр совсем иначе взглянул на свое положение: он увидел только возможность покончить с неприятельской армией одним ударом. Он тотчас же переменил фронт войска, и битва при Иссе (333 г. до н. э.) вполне оправдала его смелые надежды.

Битва при Иссе. Мозаика из Помпеи, изображающая кульминационный момент битвы, когда Дарий бросается в бегство.

Эта битва представляет собой характерную картину побоища с варварами. Там, где с неприятельской стороны достаточно было бы 10 тысяч хорошего войска, было выставлено 50 тысяч плохого; ничего не происходило кстати и вовремя, и малейшая случайность могла привести к катастрофе, — где-нибудь произвести бегство, которое поколебало бы близстоящие массы и вскоре всех увлекло бы неудержимо; а при таком составе войска, как персидское, отступление невозможно, бегство же гибельно. Александр наступал с юга, фронтом к северу. Левым, оборонительным крылом командовал Парменион, старейший из военачальников Филиппа. Сам же царь находился на правом наступательном крыле и, высмотрев слабое место противника, быстро перешел с отборной тяжелой кавалерией, составленной из македонской знати, через небольшую речку и ударил на персидскую пехоту, неприятель дрогнул и побежал, открыв для нападения центр, в котором находилась колесница царя (персы сражались еще на колесницах, как во времена Рамсеса). Александр обратился против центра, и на персидской стороне нашлось много храбрецов, которые, противясь его наступлению, пожертвовали собой, лишь бы дать возможность повернуть царскую колесницу и отвезти в безопасное место священную особу царя, ибо в эту решительную минуту ни у кого из персов не было иной мысли. Та сумятица, которая неудержимо овладела всеми, вскоре охватила и другое, непоколебленное еще крыло персидской армии, и никакая попытка противостоять гибели или отвратить ее была невозможна. И как поразительно проявилась в этом случае противоположность между восточным, мишурным, царем и настоящим царем, Александром; он и на этот раз, как всегда, одержал победу благодаря личному участию в битве, и сам вел преследование бегущего неприятеля; полное расстройство персидской армии было главным образом его заслугой. Несчастный персидский царь должен был вскочить на коня, чтобы уйти от своего грозного гонителя, и когда Александр уже гораздо позднее вернулся на поле битвы и в свою главную квартиру, то узнал, что шатер персидского царя, а в нем его мать, супруга и дети, достались в руки победителя — добыча в высшей степени ценная, унизившая значение Дария в глазах азиатов и значительно ослабившая в нем желание сопротивляться Александру. Победитель же обошелся со своими пленницами чрезвычайно внимательно.

Последствия победы

Битва была во всех смыслах решительная. Победа при Иссе, открывшая победителю путь в Сирию и Финикию, отозвалась и на персидском флоте, составленном большей частью из сирийских и финикийских кораблей, которые тотчас отделились от флота. Надежды греческих патриотов на освобождение от македонского владычества разом рухнули. Греки, собравшиеся на Истмийские игры, отправили к Александру посольство с пожеланием счастья в форме обычного дара — золотого венка. И от членов комиссии, наблюдавшей за выполнением условий Коринфского договора, были переданы такие же поздравления и пожелания. Немудрено было предвидеть, что Дарий даст Александру полную возможность завоевать побережье Средиземного моря, которое и без того не представляло особенных затруднений; ввиду этого, лишь только Александр двинулся вперед, в область финикийских городов, к нему уже явилось посольство персидского царя, чтобы вступить в переговоры с македонским царем. Эти переговоры не лишены интереса. Дарий жаловался на нападение, к которому он не давал никакого повода, но т. к. судьба решила битву не в его пользу, то просил вернуть ему его царское семейство, находившееся в плену у Александра, и изъявлял готовность на весьма значительные пожертвования. Александр отвечал на это укорами, в которых с чисто эллинской точки зрения не могло быть недостатка. Можно было, пожалуй, указать на то, что и само убийство Филиппа было делом персидского подкупа. Но важнее всего было то, что при этих переговорах выяснилось совершенно новое политическое понятие и новая точка зрения. Александр приказал Дарию сказать, что теперь он считает себя владыкой всей Азии, и потому не следует Дарию вести переговоры с ним, Александром, как равному с равным: пусть, мол, Дарий сам к нему явится, чтобы получить то, что Александр ему пожалует. Этот резкий ответ, впрочем, очень понравился приближенным к Александру лицам. Они тогда еще не предвидели последствий, которые должны были произойти для них из нового положения, принятого Александром; об азиатском царстве не было речи при дворе Филиппа когда-либо до этого времени.

Переговоры. Взятие Тира

Между тем, приблизившись к стенам Тира, Александр встретил такое сопротивление, которое напомнило ему, что существуют еще на земле независимые от него силы. Не совсем ясно, почему именно этот старый финикийский город так упорно противился новому порядку, который, по меньшей мере, сулил ему такие же выгоды, какими он пользовался прежде. Горячо разгорелась здесь старая вражда между финикийским и эллинским племенем, и семь месяцев подряд здесь истощались все усилия и средства как со стороны защиты, так и со стороны нападения. Соединенные силы сухопутного войска и наскоро собранного флота долго и тщетно осаждали сильно укрепленный островной город, из которого своевременно были высланы морем в Карфаген бесполезные для борьбы старики, женщины и дети. Отметим при этом любопытную, чисто семитскую черту, характеризующую местное богопочитание: кому-то из горожан в Тире представилось в сонном видении, что один из богов, главный защитник города, собирается его покинуть, и вот граждане решили приковать истукан божества железными цепями к тому основанию, на которое он был поставлен… В лагере Александра слышались уже многие голоса в пользу того, что пора идти вперед, покинув осаду Тира… И вот в самый разгар осады явилось вдруг посольство от Дария с более определенными предложениями: 10 тысяч талантов выкупа за царское семейство, уступка всех земель до самого Евфрата и дочь Дария в супруги — вот что предлагал персидский царь. Говорят, что Парменион, старший и знатнейший из сановников и полководцев Филиппа, сказал, узнав об этих условиях: «Я бы это принял, если бы я был Александром»,[34] — слова знаменательные, ясно указывающие на то, что завоевательные планы Филиппа не простирались дальше Евфрата или даже дальше реки Галис. Для его военных товарищей, для македонской знати это было бы, конечно, наиболее выгодно; они могли бы остаться по отношению к своему царю в том же положении, но только стали бы богаче, знатнее прежнего и больше бы средств имели для наслаждения роскошной жизнью. Но эта цель уже была достигнута. Для Александра казалось уже невозможным остановиться на полпути, и потому он отпустил и второе посольство Дария с ответом, который был лишь подтверждением первого.

Падение Тира

Между тем осада Тира близилась к концу. Штурм удался: после долгой битвы на улицах города последние его защитники пали у храма Баала. Страшная кара постигла город, который, однако, не был разрушен весь; в нем разыскали одного из потомков старинного рода местных царей, служившего поденщиком у кого-то из тирийцев и жившего в предместьи; его и возвели в цари (322 г. до н. э.) по воле Александра.

Взятие Газы. 332 г.

Взятием Тира был положен конец существованию персидского флота. От Тира войско Александра двинулось на юг. Сопротивление, оказанное ему древним филистимлянским городом Газа, заграждавшим путь в долину Нила, носило на себе военный характер, а не национальный, как в Тире. Мужественный персидский военачальник защищал порученную ему крепость до последнего; такие верные слуги еще были у царя персидского, хотя их было и немного.

Завоевание Египта

Зато завоевание Египта оказалось чрезвычайно легким. Египет постоянно относился к персам враждебно и все более и более их чуждался. При всех своих восстаниях он постоянно получал или ожидал помощи от Эллады; притом греческие религиозные воззрения и миросозерцание были гораздо более близкими и подходящими к египетским воззрениям, нежели недоступная египтянам религиозность персов с ее сухим дуалистическим делением добра и зла. Замысел греческого отряда наемников, удалившихся с поля битвы при Иссе и пытавшихся захватить страну в свои руки, окончился неудачей. Когда в Египет вступили войска Александра, Мемфис был сдан ему персидским наместником без сопротивления, и все население приняло македонского царя почти как законного государя. И здесь Александр сумел доказать свою государственную мудрость, сохранив древнее разделение страны на номы, не сместив египетских чиновников, правивших отдельными округами, и не коснувшись важнейших правительственных учреждений. Особенно он расположил все население Египта двумя своими деяниями: царь заложил новый, громадный город и посетил древнее святилище бога Амона.

Храм Амона в Сивском оазисе

Внутреннее убранство египетского храма.

Персы, по-видимому, очень мало внимания обращали на страсть египтян к колоссальным постройкам. Александр же, напротив, выказал большое знание людей и тонкое понимание политических и природных условий страны в том, что вскоре после вступления в Египет сделал необходимые распоряжения по постройке города самых внушительных размеров и самим выбором места для этой Александрии (города Александра) обеспечил ее будущее процветание. Посещение храма Амона также послужило доказательством проницательности Александра и того умения приспособляться к воззрениям египтян, какими не обладали ни персы, ни вообще восточные завоеватели. Древнее святилище, воздвигнутое в оазисе, окруженное густой рощей высоких деревьев, с его селениями, крепким замком и священным источником давно уже были известны грекам. Местным жрецам, обитателям этого уединенного места, не в диковину были греки-путешественники, изредка заглядывавшие в этот источник египетской мудрости. Понятно, что могущественного царя, победителя ненавистных персов, они встретили с величайшим торжеством, с божескими почестями, как сына бога Амона; понятно, что они предсказали ему и господство над всем миром, что было совершенно в духе тех напыщенных изъявлений покорности, которыми испещрены все стены древних зданий Египта.

Амон, по древнеегипетским изображениям.

Несомненно, что Александру по отношению к его новым восточным подданным очень по вкусу пришлись те слухи, которые были связаны с его посещением этого всемирно известного оракула. Там, где привыкли падать ниц перед монархом как перед божеством, подобные слухи все равно появились бы со временем, а может быть уже предшествовали вступлению Александра в Египет. Излишне доказывать, что ни сам Александр, ни его приближенные не придали значения тем таинственным откровениям, которые им пришлось услышать от жрецов храма Амона; но все же посещение было очень ловким выражением милостивого внимания к египетскому народу, и Александр покинул страну совершенно успокоенной и удовлетворенной, предоставив управление ею вновь установленной им власти: македонянин заведовал военными силами, грек — финансами, а египтянин — всем остальным.[35]

Битва при Гавгамелах. 331 г.

При всей чрезвычайной быстроте своих действий Александр никогда ничего не делал наполовину, а поэтому и оставался довольно долгое время в Египте, стараясь умиротворить страну и утвердить в ней свою власть. Наконец, уже летом 331 г. до н. э. он двинулся с войском к Евфрату, перешел и эту реку, и Тигр, нигде не встречая серьезного сопротивления. На востоке от города Ниневии, в нескольких днях пути оттуда, при ассирийской деревне Гавгамелы,[36] произошло последнее сражение, окончательно решившее участь царства Ахеменидов. Поле битвы на этот раз было более благоприятно для громадной массы персидского войска, нежели узкая береговая равнина при Иссе; было даже заметно нечто вроде воинского устройства и разумного руководства воинскими силами на стороне персов; были даже произведены кое-какие военные упражнения и маневры и часть войска была вооружена лучше прежнего, т. к. неудачу киликийской битвы персы приписывали, главным образом, лучшему вооружению греков. Но, несмотря на это, вполне основательная уверенность в победе была до такой степени велика в Александре, что его с трудом могли добудиться в утро перед битвой.

Сражение при Гавгамелах (Арбелах), 331 г. до н. э.

Правда, левое оборонительное крыло, которым командовал Парменион было почти сломлено, но тот же способ действий Александра привел к победе и здесь. На обширном пространстве, покрытом массами персидского войска, Александр зорко наметил себе главную цель: неудержимо устремился он к тому месту поля битвы, где находился сам Дарий. У персидского царя, когда он увидел, что жестокая сеча завязывается уже вблизи от него, не хватило мужества лично вступить в опасный поединок с Александром: он повернул свою колесницу, и поражение его было решено. Во многих местах поля бой еще кипел, — на македонской стороне, по одному современному свидетельству, было много раненых, хотя и не много убитых, — но победа была полной и несомненной! Уже в полночь, дозволив себе лишь самый краткий отдых после этого тяжкого дня, Александр вновь принялся за преследование бегущего неприятеля, в результате чего военная добыча была громадной.

Александр в Вавилоне и Сузиане

Местности, в которые теперь вступило македонское войско, а именно Вавилония и Сузиана, не были самостоятельными областями Персидского царства; притом Вавилония, населенная вовсе не воинственным народом, не имела никакого, повода особенно вступаться за побежденного персидского царя. Из древнего колоссального города Вавилона навстречу новому царю «Аликсаандиру»[37] все население выступило в торжественном шествии, и здесь, точно так же, как в Египте, Александр сумел привлечь к себе всех снисходительным, даже почтительным отношением к местной национальной религии. Здесь он дал своему войску некоторый отдых, которого сам не знал, ибо именно его пребывание в Вавилонии (по современным известиям) было преимущественно посвящено административной и организаторской деятельности. Здесь же он решился на такой шаг, который, несомненно, должен был произвести неприятное впечатление в македонских и эллинских кружках: он назначил вавилонским сатрапом того перса Мазаку, который сдал ему Мемфис, выделив из-под его власти управление финансовой и военной частью и предоставив и то и другое, как и в Египте, македонским грекам. Точно так же, как Вавилон, покорилась Александру и Сузиана, и население ее столицы Суз приняло победителя с выражением глубокого уничижения и готовности служить. Здесь еще раз можно было учредить обычные греческие общественные игры и было чем за них заплатить, т к во власть победителя нетронутыми перешли сокровищницы обеих столиц Персии, в которые персидское правительство без пользы накопило громадные массы благородных металлов.

Битва Александра с персами. Барельеф с «саркофага Александра», найденного в Сидоне.

Сожжение Персеполя

Только по дороге в Персеполь и Пясаргады, главные города храброго племени, два с половиной века тому назад создавшего обширное персидское царство, Александр встретил сопротивление. Горное племя уксиев вздумало и нового царя заставить платить за прохождение через горы. Один из проходов, называемый Великой лестницей, или персидскими воротами, был загражден Александру храбрым Ариобарзаном, который после стольких неудач еще дорожил честью своего народа. Новый государь дал уксиям понять, что отныне во всем царстве будет только одна власть — власть правительства, и приказал обложить их данью; храбрый же Ариобарзан с мечом в руке пал при защите Персеполя. В этом городе нашел Александр несколько греческих пленников, с которыми по-своему расправились персы, жестоко их изувечив. Александр отнесся к ним чрезвычайно милостиво и щедро позаботился об их обеспечении. Персеполь он предал огню в ознаменование полной победы над персами и в подтверждение того, так сказать, официального воззрения на его поход, по которому Александр являлся отмстителем за походы Ксеркса в Грецию.

Развалины Персеполя.

Кончина Дария

Александр мог уже не опасаться Дария; осталось только одно его имя, которое, быть может, способно было бы послужить поводом к народному восстанию. Итак, Александр поспешил, приняв некоторые важнейшие меры, в погоню за этим несчастным государем, который бежал в восточные сатрапии и, по-видимому, в Экбатанах вновь пытался собрать кое-какие силы для дальнейшей борьбы. От этого соперника Александр вскоре был избавлен заговором, который составили окружающие Дария. Заговор закончился тем, что заговорщики схватили его, связали и везли в своем караване, как пленника, а когда Александр погнался за ними, они закололи Дария и бросили его на дороге умирающим в повозке. Александр приказал этого последнего Ахеменида похоронить с почестями в Пасаргадах, рядом с гробницами других персидских царей. По восточным воззрениям он был теперь законным государем Персии. Неожиданно у него появился довольно опасный противник — сатрап Бактрии Бесс, стоявший во главе заговора против Дария; он принял царское имя Артаксеркса и заявил свои притязания на престол. Александру удалось, наконец, его захватить и казнить по персидским законам. Но и после этого в Бактрии и в Согдиане Александру пришлось вести долгую и опасную борьбу, которой значительно способствовали и природа гористой страны, и сам политический строй этих областей. Они распадались на несколько независимых княжеств и получали поддержку от скифских племен, живших по ту сторону Яксарта.

С 330–327 гг. до н. э. Александр пребывал в этом северо-восточном углу Персидского царства, заложил город Александрию на берегах Яксарта, как на северной границе своих владений; местное же население он усмирил в такой степени, что там стало возможным установить благоустроенное и влиятельное управление.

Поединок грека с персом.

Прорисовка с греческой вазы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Царство Александра Великого

Новая правительственная система

Немногое известно о тех трех годах, которые Александр провел на отдаленном северо-востоке Азии, более или менее вдали от греков; но и это немногое убеждает в том, что он в это время уже приступил к чрезвычайно важной реформе, которая, при новом положении вещей, была необходима. Нелегко было привести в исполнение задуманное и при этом Александру пришлось выдержать тяжкие испытания и пережить весьма опасные перевороты.

Александр, царь Азии

Проблема заключалась в превращении македонской царской власти в абсолютную монархическую власть азиатского владыки. Государство в том виде, в каком Александр получил его от своего отца Филиппа, несло в себе еще черты определенной патриархальности. Царь, как первый между равными, принимал участие в пиршествах своих вельмож, носивших даже официальные титулы «товарищей» (гетайров) его, среди которых ближайшие к царю лица отличались еще названием «друзей» (филой). То, что случайно известно об этом кружке приближенных к царю лиц, удостоверяет, что они на своих сходках проводили время почти так же, как гомеровские герои в своем лагере под стенами Илиона. Все важнейшие дела обсуждались в государственном совете, который носил название «совета друзей «, и если виден постоянно Александр во время битв на коне и во главе конного отряда македонской знати, то это было не военной случайностью, а установившимся обычаем. Способ обращения царя со знатью был тем более свободным, что Александр был еще молод, а между старшими его военачальниками было много таких, которые отличились еще при Филиппе и потому были твердо уверены, что они необходимы. Надо предполагать, что ввиду общей борьбы с варварским миром, македонский элемент значительно сблизился с греческим. Александр со своей стороны не допускал между ними никакого различия. Но, конечно, в ближайшем будущем можно было ожидать, что этот македоно-греческий элемент придет в столкновение с новой политикой царя, тем более, что он был вынужден необходимостью избирать для управления обширным царством людей из среды покоренных им народов. Он был тем более к тому вынужден, что никто из македонян и эллинов, видимо, не подумал изучить персидский язык или хоть сколько-нибудь ознакомиться с особенностями покоренных стран и народов.

Александр Великий. Античный мраморный бюст.

Александр же, напротив, с самого начала относился к побежденным мягко: он тотчас же привлек варваров — и туземцев различных областей, и персов — к участию в управлении, везде пощадил национальные учреждения, даже сам заботился об их восстановлении, например, вступив в Вавилон, способствовал возобновлению древневавилонского храма Баала. Постепенно македонским сановникам и гордым, вольнолюбивым эллинам пришлось убедиться в том, что дело принимает более серьезный оборот… Уже во время пребывания в Мараканде, столице Дрангианы, т. е. на крайнем востоке, Александр решился привести в исполнение новую систему отношений к окружающим, состоявшую прежде всего в том, чтобы на больших праздниках и приемах при дворе и македоняне, и греки, и новые его подданные становились вместе. Затем он повелел, чтобы на будущее при всех придворных торжествах, например, во время приема послов, церемониал был для всех одинаков: и греки, и македоняне, приветствуя царя, должны были, по варварскому обычаю, преклонять перед ним колена. Это было необходимо потому, что различие в отношениях царя к его подданным было непостижимо для азиатов, и он, очевидно, должен был бы пасть в их глазах, если бы ближайшие к царю сановники отказались воздать ему эту почесть; но это сильно возмутило македонян и греков, как и все те внешние формальности, за которыми следовал большой внутренний переворот. Можно себе представить, как невыносимо было это новое требование Александра для македонских сановников! Даже греческие софисты, давно привыкшие ко всем видам лести и всегда готовые кадить власти, все же возмутились против нововведения, которое равняло их с «презренными» азиатами.

Заговоры. Недовольства знати

В войске появилась влиятельная партия недовольных и наступил очень опасный кризис, который выразился в том, что в короткое время обнаружили два заговора против жизни Александра, и в том, что недовольные элементы, проявившиеся в это время, сообщали свою окраску событиям этой эпохи. Все утверждали в то время, что Александр забылся на той высоте, на которую был вознесен своим изумительным счастьем, что он действительно превратился в азиатского деспота. Такое заключение совершенно неверно. Результаты, которых до этого времени успел достигнуть Александр, возможны только для ума, способного стать выше всех подобных, низменных увлечений, для ума ясного и холодного, для человека, в высшей степени одаренного самообладанием. А что таким был ум Александра и что он таким оставался до конца жизни — в этом не может быть никакого сомнения. Так, например, всеми уже признано, что в отношениях с женщинами он был полон самообладания и вообще был холоден, и в значительной степени именно на этих свойствах основывалось то беспримерное личное преобладание Александра, которому этот совсем еще молодой человек умел подчинить свое разноплеменное войско. Но в его среде были люди, которым казалось невыносимо, что он первенствовал перед всеми не только как царь, но и как человек; и хотя частности этих отношений не вполне достоверны, однако наверняка известно, что Филота, сын Пармениона, начальник отборного отряда знати, и греческий философ Каллисфен, племянник Аристотеля, наставника Александра, были наиболее выдающимися в среде недовольных царем. Надо предполагать, что Александру в это время грозила большая опасность, и это доказывается тем, что Филота был приговорен к смерти военным македонским судом по обвинению в тяжком преступлении: он был уличен в том, что знал о существовании заговора против жизни царя и не донес об этом; а после того, как Филота был казнен, Александр приказал тайно умертвить и Пармениона, который находился в Экбатанах при царской казне. Обе эти меры были, очевидно, вынужденными. И еще один из полководцев Александра пал в это критическое время, хотя и не состоял ни в каких отношениях с заговорами. Во время одного из пиршеств в Мараканде Клит — тот самый, который во время сечи под Граником спас жизнь своему государю — забылся до такой степени, что стал громко и оскорбительно обсуждать деяния Филиппа и в личном споре с царем стал грозить ему рукой. Его вывели из зала, но он опять в него ворвался и, разгоряченный вином, в пылу гнева, продолжал свои издевательства. Тогда Александр вышел из себя, вырвал копье из рук ближайшего телохранителя и заколол Клита. В этом факте важен не его почти случайный трагический исход, а то, что ему предшествовало. Ранее упоминалось, до какой степени допускалась свобода речи в кружке приближенных к Александру лиц и как далеко она могла зайти. И вот именно подобные отношения и стали отныне невозможными. Человек, поставленный во главе нового громадного царства, должен был полновластно править македонянами, эллинами и варварами, не спрашивая у ветеранов своего отца; другими словами, абсолютная монархия стала для царства Александра необходимостью. Рассказывают, что Александр после несчастного эпизода с Клитом приказал позвать к себе одного из философов, бывших в его свите, Анаксарха, по весьма естественному желанию найти себе утешение при тягостных обстоятельствах жизни в беседе с одним из этих мужей слова. Говорят, что Анаксарх сумел выйти из этого затруднения, дав ответ Александру совершенно в духе его новой монархии. «Не напрасно, — так сказал он царю, — древние ставили статую дике (права) рядом с троном Зевса: что от него исходит, от высшего из богов, то и есть право; точно так же следует считать правым все то, что исходит от великого, всемогущего царя; так должен думать он сам, а за ним и все остальные люди».

Поход в Индию

Одно точно выяснилось для Александра из того противодействия, которое он встречал: он понял, что на Мараканде он еще не мог остановиться. Поход в Индию, в который он выступил летом 327 г. до н. э. из Бактр, многие считают фантастической прихотью Александра, а в сущности он был делом политической необходимости. Главным образом он был придуман Александром для персов, войска которых вошли в состав войска Александра. Он решился воскресить перед ними громадные предприятия их древних великих государей, Кира и Дария; завоевание прибрежных областей Инда должно было стать первым общим подвигом победителей и побежденных (30 тысяч персов были двинуты в этот поход), предводимых новым могущественным владыкой Азии, который и на войну, и на военную славу смотрел только как на средства достижения иных высших целей.

Положение Индии

Своеобразный мир, лежавший по ту сторону снежных вершин Гиндукуша, к подошве которого войско прибыло летом 326 г. до н. э., был до этого вовсе чуждым для греков и очень мало возбуждал их интерес. Только в новейшее время, и то окольным путем научного исследования, Индия стала оказывать некоторое, впрочем, довольно второстепенное влияние на духовный мир западноевропейских народов. По научным исследованиям оказывается, что веков за двадцать до н. э., как уже упоминалось выше, в долину Инда были выселены арийские племена. Древнейшие письменные памятники, из которых черпаются сведения об этом народе и его жизни в Пятиречье (Пенджабе) — гимны Вед или «Откровений» по своему духу напоминают гомеровский эпос; но там все роскошнее, причудливее и страдает отсутствием чувства меры, все служит живым отражением местной природы, в стране жаркой, обильно орошаемой водами, которые текут с высоких гор, окаймляющих горизонт.

Поход Диониса в Индию. Греко-римский барельеф.

Александр Македонский использовал этот мифологический сюжет кик пропагандистский прием перед своим вторжением в Индию, он как бы попытался повторить легендарные завоевания бога виноделия.

Народ, потом придавший свое наименование всему полуострову, сложился здесь и здесь развил свои особенности: и воинственная знать, и трудолюбивый народ, и жреческое сословие, которое осталось в своих строго определенных рамках. Большая перемена произошла в среде этого народа, когда он, размножившись, перешел в долину Ганга и оттуда стал далее расселяться по полуострову. Противопоставляя себя темнокожему и слабому племени туземцев, которые были покорены без особенного труда, арийцы положили здесь начало резкому разделению на касты (варны, т. е. цвета), что, в свою очередь, привело к чрезвычайному усилению жреческой, или брахманской касты, которая из зародышей Вед развила свою особую теологию (и догматику, и этику), представляющую собой смесь глубокомыслия с сумасбродством. Тягостный гнет, наложенный на народную жизнь разделением на касты и брахманской теологией, вызвал в VI в. до н. э. сильный переворот в виде быстро распространившегося учения Будды (буддизма). Буддизм вместо запутанного брахманизма, который налагал на человека узы при жизни и потом на бесчисленные мириады лет после смерти, противопоставил новое, правда, не особенно привлекательное, не особенно свежее и утешительное, но, по крайней мере, менее сложное мировоззрение, и весьма успешно повел борьбу с грубыми предрассудками каст.

Битва при Гидаспе

Обо всем этом неизвестно из греческих источников ничего, потому что Александр не проник в ту часть Индии, где развивались эти мудреные религиозные учения. Он воспользовался соседскими распрями двух царей северо-западной Индии и при помощи одного из них, Таксила, своего сторонника, одолел другого, более могущественного. Этого царя из династии Пауравов — греки называют его Пором — он разбил в большом сражении, описание которого у Арриана напоминает яркие краски древнеиндийских героических эпопей; живо рисует этот автор и переправу Александра через реку, разлившуюся от тропических дождей (Гидасп), смерть царевича в схватке между конными разведчиками, высланными из обоих лагерей, и богатырскую борьбу с Александром этого рослого красавца, храброго царя Пора, который неутомимо мечет дротики в ряды неприятелей с высоты своего боевого слона, и этих громадных слонов, которые, подобно башням, стояли на известных расстояниях между рядами пехоты… Но вот, наконец, царь Пор, раненый и плененный, был приведен к Александру, и на его вопрос «как он желает, чтобы с ним обращались», отвечал с глубоким сознанием собственного достоинства: «по-царски». И он получил, подобно Таксилу, свое царство обратно из рук Александра уже как его вассал.

Индийские воины.

Боевой слон, с погонщиком и знатным воином на нем. Слоны были главной ударной силой индийского войска; иногда для усиления их защиты им на ноги надевались медные кольца. Знатные воины имели чешуйчатые медные панцири, по описаниям иногда покрывавшие все тело (у царя незащищенной оставалась только левая рука). Основным оружием дальнего боя были бамбуковые дротики с железными вилообразными наконечниками, ближнего — широкий меч (длина до 120 см) с поразительными боевыми качествами. Индийский лучник вооружен большим бамбуковым луком (длиной 1,8 м). Лучники прославили себя меткой стрельбой на дальнюю дистанцию и являлись основным типом индийской пехоты. Индийский пехотинец.

Индийские штандарты. Самым распространенным типом было полотнице на перекладине, укрепленной на коротком древке. Данный штандарт носили специальные слуги, сидящие на слонах за знатными воинами, каждый из которых имел свое личное знамя. Индийский эпос упоминает о штандартах на колесницах, но известны только поздние изображения (VI в. до н. э.). Они без полотнища, украшены лентами и фигурами животных из драгоценных металлов: серебряный петух, лебедь, золотой олень, обезьяна и пр.

Установление границы государства

По дошедшим сведениям поход Александра окончился на берегах Гифасиса, одного из восточных притоков Инда, непроизвольно. Дальнейший переход через пустыню, отделявшую долину Инда от долины Ганга, и вообще продолжение войны оказались невозможными потому, что войско отказалось идти далее. Не входя в разбор того, как это могло случиться, заметим только, что Александр не пошел дальше Гифасиса, а затем, утвердив за собой всю страну вплоть до этой реки, исследовал Инд до самого моря, чем и доказал, что он и здесь вполне ясно понял и определил свою задачу. Эту реку он избрал естественной целью своего похода и назначил юго-восточной границей своего царства. Страна, по эту сторону примыкающая к Инду, была обращена в особую сатрапию, а по ту сторону лежали дружественные Александру царства Таксила и Пора. На берегах Инда были заложены две Александрии, и Александр тотчас позаботился об установлении связующего морского пути между Индией и западными странами, т. к. сухопутное сообщение было и трудно, и медленно. Известно, что по сухому пути были доставлены в Индию весьма значительные транспорты и, между прочим, не менее 25 тысяч полных гоплитских вооружений и большое количество медикаментов, что указывает, как превосходно было при этой экспедиции все военное устройство. Для этих транспортов путь сократился бы втрое и вчетверо, если бы оказалось возможным установление морского пути.

Возвращение. 325 г.

Александр поручил решение этой задачи очень способному человеку, одному из своих друзей юности, Неарху, начальнику одного из отрядов армии. И с той поры, как Неарх благополучно выполнил это трудное дело, он навсегда остался в его глазах главным авторитетом во всех вопросах мореплавания. Сам же Александр повел свое сухопутное войско обратно, к западным странам царства, через Гедросийскую пустыню, и выдержал 60-дневный страшно утомительный поход, сопряженный с большими потерями людей (325 г. до н. э.). И во всем царстве тотчас же стало ощущаться возвращение царя и принятие им правления в свои руки. Тот зоркий и проницательный взгляд, от которого ничто не ускользало, которого одинаково боялись и полководцы, и наместники, и слуги, прислуживавшие за царским столом, обратился теперь на своеволия и превышения власти, к которым подало повод двухлетнее пребывание царя на крайнем Востоке. И вот он стал обдумывать лучшие способы к правильному устройству и управлению царством, собранным в его руках завоеваниями.

Походы Александра Великого и диадохов

Позднейшие государства диадохов, греко-эллинистические государства.

Походы Александра Великого

Поход Кратера (325 г. до н. э.)

Плаванье Неарха

Правительственная деятельность Александра

Последние три года своей жизни (325–323 гг. до н. э.) Александр почти исключительно посвятил этому славному делу. Несмотря на чрезвычайную скудость известных источников именно в отношении к этой деятельности Александра, все же имеется возможность хотя бы в самых общих чертах набросать то, что можно назвать правительственной системой этого великого государя. Собственно противодействия он не встречал уже нигде. В Греции известие о победе при Гавгамелах произвело двоякое действие: одни пришли к убеждению, что судьба изрекла свой последний приговор над дальнейшей историей Греции, и с этим примирились, другие, наоборот, нашли, что окончательное поражение персов должно повлечь за собой окончательную гибель всякой свободы, и потому восстали. Агис, сын Архидама, спартанский царь, человек горячий и увлекающийся, стал во главе этого движения. Но вся затея, которую Александр в шутку называл «мышиной возней», уже весной 330 г. до н. э. после поражения при аркадском Мегалополе была окончательно подавлена наместником Александра Антипатром. С другой стороны, и в самом царстве Александра высшие сановники вскоре на нескольких примерах убедились, что забываться нельзя, что наместник Александра — это не то, что сатрап Дария; и когда некоторые из них дерзнули набрать себе отряды наемников, этим деяниям был положен быстрый конец. Один из них, хранитель государственной казны Гарпал, провинившийся в разных недостойных деяниях, поспешил избежать непосредственно грозившей ему кары и спасся бегством в Грецию со своими сокровищами и отрядом набранных им наемников. Но лишь на весьма короткое время ему удалось найти приют в Афинах, которые в последний раз в этом случае воспользовались своим правом убежища… Последнее, что должен был сделать царь для успокоения царства, это предупредить всякую возможность восстания в войске, которое можно было отчасти совершенно правильно назвать «вооруженным македонским народом». Для достижения этой цели необходимо было соединение той высшей осторожности с непреклонной энергией, которыми отличался Александр, и почти систематически он стал осуществлять план, по которому этот самовольный организм должен был обратиться в деятельнейшее из всех орудий общего, правительственного объединения.

Реформы

Уже в 330 г. до н. э. Александр отдал приказ набрать 30 тысяч мальчиков в Персии и смежных с ней областях для подготовки их к военной службе в будущем. По возвращению из Индии он женился на одной из дочерей царя Дария, Статире. Ближайшего из своих друзей, Гефестиона, он женил на ее младшей сестре, а некоторое количество своих вельмож и 10 тысяч македонских воинов переженил на азиатских женщинах. Этот союз двух наций был отпразднован в Сузах блестящим празднеством. Первый шаг был прекрасно обдуман, и Александр с удивительно ясным, вполне реальным расчетом стал стремиться к тому, чтобы связать с новым порядком вещей возможно большее количество интересов. Другим его шагом по тому же пути было обнародованное Александром повеление всем царским кассам уплатить долги царскому войску, полную возможность к чему давало громадное накопление богатств в государственной казне еще со времен царей из рода Ахеменидов. Весьма любопытно известие, что этот царственный подарок пришелся не по душе многим из военачальников: они подумали, и, может быть, не без основания, что царь этой мерой желает только убедиться в том, кто именно из них живет слишком роскошно, и они даже медлили подавать свои счета.[38] Но никто не угадал ближайшей цели этого мероприятия: Александр своим царским подарком хотел так повлиять на общее настроение в войске, чтобы задуманные им планы переустройства военной силы не встретили в ее среде слишком больших затруднений. Самой важной мерой в этом смысле была отставка 10 тысяч ветеранов и замена их таким же количеством новобранцев, причем солдаты-персы и другие азиаты были поставлены в ряды фаланги — этого национального македонского войска — и, следовательно, составили с македонянами смешанную военную силу. Когда эту меру предстояло привести в исполнение в Описе (город на левом берегу Тигра) и об этом было объявлено македонским ветеранам, дело дошло до открытого бунта. Александр усмирил бунтовщиков с обычным своим умением, просто запретив посылать свои приказы в возмутившиеся части войска, и, поручив свою личную охрану и все необходимые служебные отправления азиатским частям войска, стал относиться к своим ветеранам вполне равнодушно, как бы порвав с ними все связи.

Македонский гипаспист времен Александра (вверху).

Вооружен пикой-сарисой длиной до 8 м, которую держит двумя руками. Поскольку это оружие было внушительных размеров, около втока оно имело специальный противовес. В остальном вооружение не отличается от гоплитского, за исключением того, что щит снабжен специальной петлей, надевавшейся на шею.

Построение фаланги «щит в щит» (внизу).

Глубина такого построения составляла 8 рядов, каждый воин занимал в строю площадь 0,5x0,5 м. Такая плотность построения с громоздким оружием достигалась только постоянным упражнением, но зато македонская фаланга со сплошным лесом пик имела поистине сокрушительную силу.

Несколько дней спустя бунтовщики уже раскаялись и как милости искали возможности вновь увидеть своего государя. Затем, щедро награжденные деньгами и почетными преимуществами, ветераны двинулись на запад, в отечество, и все остальные македоняне подчинились новым служебным порядкам, благодаря которым войско стало средой, уравнивавшей и сближавшей разнородные национальности, стало деятельным орудием объединения в общем государственном строе. В то же время Александр позаботился о распространении знания греческого языка, которое, конечно, удобнее всего было совершить путем военной службы.

Пелтаст греко-македонской армии (вверху).

Данный тип пехоты был введен афинским полководце Ификратом. Она должна была выполнять функции как тяжелой пехоты для ближнего боя, так и легкой — для дистанционного. От тяжелой пехоты они взяли гоплитское копье и шлем, взамен поножей применялись высокие сапоги, т. н. «ификратиды». От легкой они позаимствовали дротики и плетеный щит-пельту, от которого и произошло название пелтаст.

Тяжеловооруженный македонский всадник. — гетайр (внизу).

Особенностью македонской кавалерии было вооружение сарисами, за счет чего ее отряды обрели повышенную ударную силу. Во время битвы Александр всегда вставал во главе этого отряда.

Положение царя

Царствовать — значит объединять, и невольно изумляешься, видя, как искусно Александр проводил в жизнь то, чего даже величайшие из персидских царей, такие, как Кир и Дарий I, достигали только чисто механически, путем стеснения свободы действий. Первой и важнейшей основой единений в этом царстве была личность самого царя, и в этом всецело выразилось то громадное различие, которое существовало между властью Александра и царственной властью Ахеменидов и всех других восточных владык. Своей личностью он придавал жизненное значение своей власти, в своей личности олицетворял царя. В вопросе о коленопреклонении как соблюдении древнеперсидского придворного церемониала он настоял на исполнении своей воли и сверх того еще приказал, чтобы в будущем эллины посылали к нему своих послов не иначе как в виде феоров, окруженных всей пышностью и облеченных характером посольств, отправляемых для участия в празднествах в честь божеств и храмов. Но он и не помышлял, да и самой природе его было бы это в высшей степени противно, о том, чтобы укрыться в тот мистический полумрак, среди которого персидские цари проводили всю свою жизнь. Напротив, на высоте величия Александр все же оставался всеоживляющим центром — душой всего государственного организма; он был не только прозорливее всех, но и деятельнее. Вот почему он уже очень рано стал пользоваться огромным авторитетом. Этим он был обязан тому редкому соединению качеств, которые в общем и составляли преобладающее величие Александра, столь неудержимо покорявшее ему всех еще задолго до начала его побед. Он был молод и одарен самой счастливой наружностью и сложением; неутомим в беге и во всех иных упражнениях греческого гимнастического искусства. После всех тягот дня, проведенного в битвах, вечером ли, ночью ли, он уже снова был на коне, чтобы лично руководить преследованием неприятеля. Он, подобно Ахиллу в гомеровских песнях, был и по личному мужеству, и по безумной храбрости первым в рядах такого войска, в котором храбрость и жажда славы были развиты в высшей степени. Зоркий глаз был в то время более необходим полководцу, нежели сейчас, но очень многие зоркие глаза немногое умеют видеть, а этому царю был присущ такой взгляд, от которого ничто не могло укрыться. Известный анекдот из юности Александра об усмирении того дикого фессалийского коня, знаменитого Буцефала, впоследствии несшего его на себе к победам, уже характеризует этот здравый, острый взгляд Александра. Еще будучи юношей, он уже способен был подметить в степном жеребце то свойство, которое было упущено из виду опытными знатоками коневодства. Ту же верность взгляда Александр постоянно проявлял и впоследствии, даже в весьма затруднительных положениях, то в выборе деятелей, пригодных для выполнения его предначертания, то в удачном выборе времени для выполнения каждого задуманного им дела. При своей чрезвычайной храбрости он еще особенно привлекал к себе почти суеверное пристрастие своих воинов тем, что успевал видеть больше, чем все другие, а потому и больше, чем все его окружающие, способен был понимать. Так, например, рассказывают, что после победы он первым являлся осматривать раненых и нередко скорее и лучше самих врачей умел оказать им помощь. Этой зоркости и верности взгляда Александра большой помощью была его замечательная память. Особенно же замечательно, что он, этот юноша, этот «мальчик Александр», как называли его в насмешку эллинские патриоты, пока не показал им своей мужественной силы в полном ее развитии, не подчинился влиянию какой бы то ни было страсти и ни одной из них не дал отвлечь себя в сторону. Казалось, что ему была известна только одна страсть — неутомимая деятельность. Он ощущал потребность в обществе, даже в дружбе, как это доказывается непринужденностью его отношения к своим полководцам, вопреки тому персидскому церемониалу, которого он придерживался только для торжественных приемов Современники рисуют его обычно мягким, ласковым, занимательным, даже остроумным в беседе, но в гневе он бывал ужасен. Можно себе представить, как необъятна была подвижность этого человека, который должен был одним взглядом окидывать Афины, Египет, Македонию и Индию и который никогда не отказывался от бесчисленных мелких вопросов, вызываемых внутренним переустройством на этом необъятном пространстве земель. В то же время в своих письмах он не забывает упомянуть о беглых рабах того или другого из своих приближенных или же заботится о посылке своему старому учителю Леониду арабских благовоний, чтобы он не скупился на них при воскурении богам, как в то время, когда Александр был еще мальчиком, а его учитель бранил его за слишком большую затрату благовоний. Особенно плодотворной была его деятельность потому, что он все делал, вникая в суть дела, с полным сознанием цели, к которой стремился, и в этом особенно было заметно влияние его знаменитого воспитателя, грека Аристотеля. Известно, что Александр принимал личное участие в естественно-исторических исследованиях своего воспитателя, что он сам в роще при Таксилах собирал сведения об оригинальных воззрениях индийцев на покаяние, что он часто посещал мастерские художников — Лисиппа, Апеллеса, и если искал развлечений, то чаще всего в оживленной беседе, которая, конечно, представлялась ему в таком разнообразии и в таком выборе, как, вероятно, немногим смертным до него и после него.

Аристотель

Весьма уместно будет здесь отклониться от исторического рассказа, чтобы вкратце ознакомиться с личностью и деятельностью знаменитого учителя и воспитателя Александра. Аристотель родился в 384 г. до н. э. в г. Стагире, греческой колонии, основанной во Фракии при устье р. Стримона. Отец Аристотеля, Никомах, был придворным врачом македонского, царя Аминты II (393–369 гг. до н. э.) и своему сыну также предназначал быть врачом. Предполагают, что этому первоначальному обучению врачебной науки Аристотель обязан опытным направлением своих позднейших философских исследований и наблюдений. Царь Филипп, младший сын Аминты, был дружен с Аристотелем, почти ровесником ему, и потому впоследствии назначил его воспитателем своего великого сына. Семнадцатилетним юношей Аристотель прибыл в Афины и поступил в школу Платона, ученика Сократа, который был поражен талантом своего ученика и называл его «разумом своей школы». Не вполне согласный с понятиями Платона о происхождении идей, Аристотель еще при жизни своего учителя критически относился к его учению, «с некоторой скорбью принося свою личную привязанность в жертву любви к истине», по его собственному выражению. Однако при жизни Платона он не открывал своей школы и был известен в Афинах только своими уроками красноречия. Эти блестящие уроки и выказавшаяся в них необычайная ясность и определенность преподавания, как полагают, и обратили внимание Филиппа на Аристотеля как на педагога. Но до сближения с македонским двором Аристотель много путешествовал, долгое время жил в Малой Азии у своего ученика тирана Гермия в Атарнее, потом даже женился на его дочери и переселился в богатый, прекрасный и просвещенный город Митилену, на остров Лесбос. Предание гласит, что царь Филипп вскоре после рождения у него сына Александра писал к Аристотелю: «Извещаю тебя, что у меня родился сын, но я благодарю богов не столько за то, что они даровали мне сына, сколько за то, что они мне его даровали при жизни Аристотеля, ибо я надеюсь, что твои наставления сделают его достойным наследовать мне и повелевать македонянами». После этого в течение четырех лет Аристотель постоянно жил со своим царственным воспитанником то в Пелле, столице Македонии, то в родном городе Стагире, и это воспитание способствовало развитию ума и характера в юном Александре. Главные науки, которым Аристотель обучал своего воспитанника, были нравоучительная философия, политика, риторика и поэтика. Музыка, естественная история, физика и даже медицина также входили в состав преподавания Аристотеля, насколько это было необходимо для пополнения образования Александра. Многие науки Аристотель излагал специально для своего воспитанника, и Александр впоследствии даже сердился на то, что Аристотель некоторые из этих сочинений обнародовал. С 17-летнего возраста ход учебных занятий Александра часто прерывался, потому что он уже принимал участие в походах отца и даже в битвах; но зато и после вступления на престол он еще три года не переставал заниматься науками под руководством Аристотеля, который, по-видимому, сопровождал Александра в его первых походах. Только с 335 г. до н. э., перед началом похода в Персию, Аристотель переселился в Афины, где и открыл школу философии в Ликее,[39] недалеко от города. Ученики его впоследствии получили название перипатетиков (от перипатео — гулять), т. к. Аристотель имел обыкновение преподавать свои уроки на ходу, во время прогулки. В высшей степени замечательно то сочувствие и внимание, с которыми Александр, признательный своему воспитателю, постоянно относился к его трудам и неутомимой деятельности. Зная страсть Аристотеля к изучению природы, Александр приказал нескольким тысячам человек заниматься сбором разного рода животных и растений в Азии и пересылать их оттуда Аристотелю. При таком содействии Александра Аристотель имел возможность составить настолько значительную для того времени естественную коллекцию животных, что ученые и до сих пор еще ценят в этом труде наблюдательность и талант его знаменитого автора. При содействии Александра Аристотель составил и другой объемистый труд: обозрение политического устройства всех известных тогда греческих и варварских государств. Кроме того, Александр, по одному современному известию, подарил своему наставнику 800 талантов в виде пособия для его ученых трудов и для составления библиотеки.

Аристотель. Статуя из дворца Спада в Риме

Деятельность Аристотеля в Афинах как преподавателя и многостороннего ученого составляет эпоху не только в истории философии, но и в истории науки вообще. Весьма любопытны некоторые подробности устройства его Ликейской школы, сохранившиеся в различных записках и сочинениях современников о знаменитом ученом. Подобно некоторым из своих предшественников-философов Аристотель ввел в своей школе известную дисциплину, требуя от своих учеников строгого соблюдения правил и училищного порядка. Для наблюдения за этой дисциплиной в ликейской школе был поставлен особый начальник (архонт), который через каждые десять дней чередовался с двумя другими архонтами. Преподавание Аристотеля распадалось на две резко отличные половины: до полудня он занимался с лучшими из своих учеников объяснением труднейших частей науки, после полудня преподавал более обширному кругу слушателей, допуская даже посторонних лиц и выбирая для своего преподавания вопросы, касающиеся общественной и обыденной жизни, стараясь при этом говорить доступным и понятным для всех языком.

Аристотелю было уже за 50 лет, когда он начал свое преподавание в Ликейской школе и внес в него богатый опыт своей разнообразной и плодотворной жизни и деятельности. Он первым из философов и ученых древнего мира мог служить образцом универсального знания, мог делать выводы из обширного круга наблюдений, доставляемых ему основательным знанием нескольких наук, и в течение 30 лет, проведенных в Афинах, создал и написал все те большие творения, которые дошли до наших времен.

После смерти Александра дальнейшее пребывание Аристотеля в Афинах оказалось невозможным. Вожди антимакедонской партии, Демосфен и Гиперид, опасаясь обширного государственного ума и связей Аристотеля, стали преследовать его на все лады и способы. Вероятно, не без их участия Аристотель был обвинен в богохульстве жрецом Евримедонтом и гражданином Демофилом и поспешил удалиться из Афин, остроумно заметив при этом, что «он хочет избавить афинян от вторичного преступления против философии».[40] Он переселился с большей частью своих учеников в Халкиду на о. Эвбея к своим родственникам со стороны матери, предоставив управление Ликейской школой ученику Теофрасту. В Халкиде он и умер в 322 г. до н. э. незадолго до плачевной кончины Демосфена. Последние свои распоряжения он поручил передать Антипатру, и знаменитый полководец и наместник Александра свято исполнил волю великого ученого. Надо добавить, что при своей жизни Аристотель не забывал родины и постоянно заботился об улучшении участи своих земляков, стагиритов, так же, как и об украшении самого города. При своей жизни он завел в Стагире гимназии и училища, и даже во время Плутарха путешественникам еще показывали в Стагире общественные бульвары с каменными скамьями, устроенные Аристотелем.

Весьма поучительна участь, постигшая драгоценные рукописи, оставшиеся после смерти Аристотеля. Писал он невероятно много, но при жизни обнародовал лишь немногое. Затем рукописи перешли к Теофрасту, его ученику и преемнику в Ликейской школе. От Теофраста эти рукописи перешли к Нелею, наследники которого не соглашались их продать ни за какие деньги Птолемею Филадельфу, желавшему поместить их в Александрийскую библиотеку; точно так же не согласились они уступить их и пергамским царям, когда те задумали превзойти Птолемея в щедрости и любви к собиранию памятников литературы и науки. То, что нельзя было приобрести покупкой, пергамские цари предполагали отнять силой. Тогда владельцы рукописей Аристотеля стали укрывать их в тайных хранилищах, в погребах, и драгоценные рукописи сильно пострадали за это время от сырости и червей. Затем они были куплены Апелликоном Теосским, а от него опять-таки перекуплены потомками Теофраста; Сулла же после завоевания Греции взял и привез их с собой в Рим. Здесь они были рассмотрены и приведены в порядок ученым греком Тираннионом, однако, судя по сохранившемуся каталогу всех сочинений Аристотеля, оказывается, что теперь не сохранилась даже их треть.

Не вдаваясь в перечисление сочинений Аристотеля по логике, физике, в самом общем смысле как науки, занимающейся исследованием физического мира, метафизике и практической философии,[41] извлечем из обширной области его научных исследований те немногие выводы, которые указывают, как быстро и далеко пошли в это время умозрительные и опытные науки. Вся сущность учения Аристотеля главным образом выражается в его учении о душе, ее свойствах и положении, занимаемом в природе человеком.

«Органическая природа от неорганической отличается жизненной силой, или, — как выражается Аристотель, — душой, в которой заключается внутренняя причина и конечная цель всякого органического движения и развития. На этом основании степень телесного совершенства в каждом органическом существе обусловливается степенью совершенства жизненной силы или души, а не наоборот, как это утверждали некоторые из прежних греческих мыслителей (например, Анаксагор). Образование органических тел идет последовательно, по трем степеням, от общего к особенному, к видовому, разрушение же происходит в обратном порядке — от особенного к общему, к элементарному». В органической природе Аристотель видит как бы оборот, в котором восходящее течение жизни и бытия переходит в нисходящее, но и в неорганической природе Аристотель допускает некоторую степень жизни. «Степеней души», от которых зависит известная степень совершенства в развитии органической природы, Аристотель различает три, а именно: душу растительную, душу животную и душу разумную, или человеческую.

Высшей ступенью в развитии органической жизни Аристотель почитает человека. Что остальная природа есть как бы приготовление к происхождению человека, что ее цель в человеке, доказывается, по мнению Аристотеля, отчасти тем, что все в природе служит человеку, преимущественно же — совершеннейшей формой его жизни, к которой, видимо, стремится вся органическая жизнь по предыдущим ступеням живых существ.

Высшим свойством человеческой души Аристотель признает разум, или душуразумную. Это высшее свойство человеческой души, по отношению к проявлениям в жизни и действительности, Аристотель подразделяет на разум страдательный и разум деятельный. Толкователи Аристотеля не без основания полагают, что под «страдательным» разумом следует понимать низшую познавательную деятельность души (в воззрении, представлении, и воображении), имеющую дело только с чувственными предметами и их образами; а под «деятельным» — чистое мышление, вполне сознающее гармонию жизни со своими собственными законами. В разуме «деятельном», как соединенном с божественной жизнью и сознающем это единство, Аристотель полагает бессмертную часть нашей души. А затем совершенно правильно и верно рассматривает душу, как микроскоп, в котором отражается весь мир.[42]

Своим учением о душе и ее бессмертном начале Аристотель более всего повлиял на современников и нашел себе сочувствие в позднейших поколениях ученых и мыслителей, даже в учителях возникшего впоследствии христианского учения.[43]

Управление государством

Весь внешний механизм управления — дороги, укрепления, почтовые учреждения, финансовое устройство для сбора податей и тому подобное — был уже завещан Александру персидскими царями, и весь этот механизм нуждался только в улучшении, подновлении и усовершенствовании; но для того, чтобы воспользоваться этим механизмом и доставить населению на всем необъятном пространстве царства великие блага порядка и благоустройства государю приходилось со строжайшей последовательностью добиваться одного — объединения власти. Независимые горные племена, самым тягостным образом препятствовавшие свободе и безопасности отношений в государстве, получили весьма внушительное напоминание о том, что они — царские подданные; даже скорбь, вызванная смертью его единственного друга, Гефестиона, не удержала его от такого грозного разгрома племени коссеев, грабивших на пути из Мидии к прибрежьям Евфрата, что некоторые историки, гоняющиеся за эффектами, решаются видеть в этом разгроме даже нечто вроде кровавой тризны над прахом Гефестиона. Сатрапы по-прежнему оставались царскими чиновниками, главноуправляющими, но рядом с ними при новом устройстве стояли еще два чиновника, назначенные царем — для управления военной частью и финансами. Развивалась письменность. Известно, что Кратеру, которому было поручено отвести отставших ветеранов на родину, была дана весьма подробная письменная инструкция; и, кроме того, существуют царские приказы, рассылаемые всем сатрапам, царские журналы и иные письменные документы. Самостоятельность македонской знати отошла в область минувшего; она сама собой с течением времени обратилась в обычную сановную и придворную знать, и ее прежнее независимое положение было уже так поколеблено, что она должна была добиваться почестей и влияния, соперничая с вельможами весьма различных национальностей. Прежний «совет друзей» обратился теперь в совет царский, или государственный, в котором, по воле государя и желанию, мог временно или постоянно принимать участие каждый сведущий человек. Вскоре и грекам пришлось убедиться в том, что Александр уже не тот полноправный стратег, который был возведен в этот сан Коринфской конвенцией, не главнокомандующий созданного некогда военного союза, а действительный их повелитель на суше и на море. Случай с Гарпалом, которого афиняне укрыли и отказались выдать по требованию Александра, хотя он постоянно относился к Афинам благосклонно, ясно указал, какого пути следует держаться по отношению к грекам. Пока сохранялась в прежнем своем значении автономия этих старых греческих городов, каждый мятежник мог найти в них убежище, и, кроме того, Александр не был бы в состоянии так полновластно распоряжаться богатыми силами эллинского мира, столь необходимыми ему в интересах его нового царства. Вот почему он, вслед за первым своим декретом, устанавливавшим церемониал для посольств, присылаемых из Греции в его$7

Этот правительственный механизм и каждому частному лицу представлял некоторое восполнение за безвозвратно утраченные положения выдающихся глав в политических партиях греческих городов, или за титул мелких владетельных князей Македонии, Фессалии и Фракии. Это восполнение представлялось всем в виде государственных и дворянских почестей и знаков отличия и в виде всем открытой и быстрой, блестящей служебной карьеры.

Строительство новых городов

Но этот правительственный механизм был лишь орудием для осуществления дальнейших, более обширных предначертаний. Великий государь вполне сознательно заботился о том, чтобы всеми мерами установить глубокую и прочную связь между частями царства, и ни одной из этих мер не пренебрегал. Он всячески поощрял смешанные брачные союзы между македонянами, греками и азиатскими уроженцами. Планы о переселении азиатских племен на Европу и европейских народов в Азию были найдены после смерти Александра в его бумагах. Он поощрял и введение больших общественных игр на греческий лад, что для восточных народов было новостью и именно потому казалось привлекательным. Но особенно были важны для обоюдного приравнения и сближения задуманное Александром построение новых городов и новое устройство войска. Древние насчитывали около семидесяти таких Александрии, воздвигнутых на пространстве обширного царства в важнейших пунктах, выбранных с величайшей прозорливостью и военным расчетом; той же цели должна была служить новая организация войска, законченная Александром в Вавилоне в 324 г. до н. э., где он поселился на более долгое время.

Значение армии

Еще никогда до этого времени войску не бывала вручена столь великая политическая миссия: оно было предназначено служить делу распространения однородной цивилизации, быть главным орудием тесного сближения национальностей. Само собой разумеется, что эта цивилизация носила на себе греческий отпечаток. Сам Александр сознавал себя эллином, и греческому языку и всему, что на этом языке написано, предстояло занять выдающееся место в новом царстве. Ему предстояло быть языком правительственным, языком военного быта и особенно языком торговли, и таковым он действительно был впоследствии даже несмотря на то, что после смерти Александра поддержка единства в царстве сильно поколебалась. Торговле по преимуществу Александр мог бы предоставить завершение начатого им великого дела, ибо для нее открывались теперь невероятные пространства и нескончаемые торные и мирные пути, в нее вносились теперь капиталы в виде денег и новых человеческих сил, прибывавших отовсюду… Нисейские кони и индийские быки уже проложили себе дорогу в Македонию, и точно так же эллинские произведения искусства и творения писателей нашли бы возможность проникнуть в далекую Индию…

Преждевременная смерть Александра. 323 г.

Этой цели — увеличению и обеспечению безопасности торговых путей — были посвящены последние труды Александра. Внезапно заболев на одном из пиров, в те дни, когда усиливавшийся недуг начинал одолевать его, он еще выслушивал подробные доклады о морском плавании вокруг Аравии, об основании новой Финикии, о значении прибрежий водного пути, который, по его предположению, должен был соединить Вавилонию с Египтом, об огромных постройках судов для будущих флотов, предназначенных плавать в Финикийском, Гирканском морях и близ Вавилона. Как изумителен образ этого гениального монарха, который в победоносном шествии прошел от Коринфа до Гифасиса, и затем, с той же неутомимой энергией и непрерывной деятельностью объезжал свое необъятное царство, всюду создавая или вызывая новую жизнь, где бы он ни являлся — в Вавилоне или в Сузах, в Тире или Александрии, в Афинах или в Пелле! Наиболее изумительная черта этого единственного человека в том, что он сам создал себе почву для своей цивилизаторской деятельности, что он своими победами положил основу своей правительственной деятельности.

Александр скончался в самый славный период расцвета своих жизненных сил. Едва переступив грань мужественного возраста, он уже увидел себя на краю гроба. Острая болезнь в несколько дней свела в могилу 32-летнего государя, который скончался в Вавилоне в первой половине июня 323 г. до н. э.

Серебряная монета Александра Великого.

АВЕРС. Голова Александра в виде Геракла.

РЕВЕРС. Зевс с орлом и надпись «Александр».

Книга V

ИТАЛИЯ И ЗАПАД

Развалины храма Весты в Тиволе. Гравюра с фотографии XIX в.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Население Италии. — Основание Рима и первые века его существования

Запад

Древнее сказание передает, что Александр на смертном одре на вопрос, кому он завещает свое царство, отвечал: «Сильнейшему». В самом деле, тотчас после его смерти поднялись продолжительные войны из-за громадного наследства, оставленного без главы и без прямого наследника. Во всемирно-историческом смысле наследование великому человеку было представлено целому государству, которое образовалось на западном берегу Средней Италии. Во время неожиданной кончины Александра оно переживало уже четвертый век своего существования и готовилось распространить свою власть на все государства Средней Италии, лежавшие между Тирренским и Адриатическим морями.

Страна и население

Сомнительно, чтобы название этого государства, Рим, когда-либо дошло до сведения Александра. Лишь незадолго до его времени впервые упоминается о Риме у одного из греческих писателей. Средний из трех полуостровов, заканчивающих Южную Европу, уже издавна заселенный постепенными переселениями племен с севера, получил свое общее название Италии довольно поздно и притом совершенно случайно, от имени маленького народца, жившего на юге полуострова. Различают три главных племени среди народов, заселяющих полуостров: япигов — на юге, находившихся в ближайшем родстве с греками; этрусков — на севере и западе, до самого Тибра; и третье, важнейшее, которому обычно придают название умбро-сабельского. Ему-то и обязана страна своим развитием и объединением различных племен в один народ. Его проникновение в восточную часть полуострова составляло лишь одно звено в общей цепи тех великих, целыми веками длившихся выселений из восточной Азии, которым и европейская Греция, и греческая часть Малой Азии, и острова между ними были обязаны своим заселением. Племена или толпы, из которых в Италии произошли отдельные народы умбро-сабельского племени,[44] были родственны грекам по происхождению, насколько можно судить по родству языков и по общности известных элементов развития. Как у тех, так и у других земледелие и виноделие были главными основами жизни, и те, и другие почитали ту же богиню очага, Гестию или Весту, и, в общих чертах, даже изображали ее одинаково; почитали того же бога неба и богиню неба; и тут и там были те же меры длины, то же вооружение и одежда. Даже условия жизни были у них, отчасти, те же самые. Местность Италии, как и Греции, гориста и в равной степени с Грецией способствует дроблению на малые области, и только в своей восточной части представляет достаточный простор для образования больших государств; и, вообще говоря, развитие народной жизни шло здесь иным путем, нежели в западной части. При своем первоначальном поселении на Италийском полуострове поселенцы не встречали следов какой бы то ни было древнейшей культуры, вроде, например, финикийской, которую нашли в Греции древнейшие поселенцы арийского племени. Мореплавание не получило здесь никакого значения, т. к. на восточном берегу Италии мало хороших гаваней и нет больших рек, и широкое, не покрытое островами водное пространство Адриатического моря отделяло их от соплеменников, с которыми они, наконец, и утратили всякое отношение.

Средняя Италия; латиняне, сабиняне

В Апеннинских горах, где благодатная почва вознаграждает труд земледельца даже на высоте тысячи метров над уровнем моря, а в тогдашних лесах и на луговых склонах удобно было заниматься разведением скота, эти переселенцы разрослись в небольшие народцы, которые, подобно всем пастушеским и земледельческим народам, тщательно хранили древние, завещанные стариной обычаи, и лишь весьма медленно достигали высших ступеней культуры, с особенным отвращением относясь к городской жизни и предпочитая ей привольное житье в отдельных широко разбросанных хуторах и поселках. Иначе шло развитие культуры у латинян, т. е. тех пришельцев, которые ранее других пришли на полуостров и заняли или вынуждены были занять наиболее обширную равнину Италии, у западных ее берегов, на юг от Тибра. Эта страна не может быть названа ни особенно плодородной, ни особенно здоровой, ее берег однообразен по очертаниям, не имеет гаваней, покрыт сыпучим песком. Но дело-то в том, что поселившиеся здесь пришельцы подвергались нападениям с различных сторон — из-за гор с востока и со стороны моря на западе, а вскоре после того и с севера, и с юга, — и благодаря этим условиям появилась необходимость в защищенных стенами городах, которые постепенно превратились в городские центры маленьких общин, образуя нечто вроде греческих городов-государств (полисов). Таких общин в отдаленнейшую эпоху известной истории Италии (в VIII в. до н. э.) насчитывалось уже около тридцати.

Начало Рима

Среди этих городов, тесно связанных между собой общим языком, обычаями, государственными учреждениями, общими святынями и общей враждой с соседями, главным, преобладающим городом был Альба Лонга, построенный на высокой меловой скале, господствовавшей над обширной равниной. Уже по своему положению город естественно должен был получить значение столицы. Однако на самой северной оконечности той же территории, в низовьях Тибра, милях в пяти от его устья вскоре стало возрастать и достигло самостоятельного значения латинское местечко Roma (Рим). В позднейшие времена, под греческим влиянием появились всевозможные рассказы о первоначальном зарождении этой городской общины, которой было предназначено такое великое будущее, и о Ромуле и Реме, братьях-близнецах, сыновьях бога войны, и об их дивном детстве и юности, и о том, что случилось при самом основании города… Указывали даже день его основания — 21 апреля, в 4 году VI Олимпиады, т. е. 753 г. до н. э.

Ромул.

Один из бюстов семи римских царей в Капитолии; атрибуция традиционная.

Отражает представление поздних римлян о своих древних царях.

Капитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема.

Бронзовая статуя. Найдена при раскопках на Палатинском холме.

Гораздо более правильно рассуждает об основании этого города римский историк Ливии, вкладывая в уста одному из своих героев следующие слова: «Не без основания избрали себе боги и люди это место для постройки на нем города: благоприятные для здоровья холмы, река, способствующая удобному подвозу хлебных запасов изнутри страны и товаров с моря, и к морю, доставляющему всякие удобства, город лежит близко, хотя и не настолько, чтобы должен был опасаться нападения чужеземных флотов; притом же местность находится в центре Италии и как бы предназначена заранее для того, чтобы на ней вырос большой город». Вначале, однако, это было поселение, ничем не отличающееся от других поселений латинян, с населением преимущественно земледельческим, вполне схожее со всеми остальными городами Лация в общем строе внутренней жизни. Поселение состояло из определенного числа семей, при строжайшем соблюдении единобрачия. Глава семьи — отец — правит семьей, ограничиваемый не законоположениями, а только религией и обычаем в применении своей власти, которая оканчивается только с его смертью, так что ей подлежит и женатый уже сын. Жена является хозяйкой дома, хотя и подчиненной мужу, но все же равноправной с ним; древние надгробные надписи в качестве женских добродетелей восхваляют нравственную чистоту, повиновение, прямоту, домовитость, умелость в обработке шерсти. К кругу домашних принадлежат в каждой семье рабы, которые могут быть отпущены на волю, и подлежащие защите домохозяина, подчиненные ему клиенты, происхождение которых объяснить довольно трудно. Народная община образуется из совокупности самостоятельных или взрослых членов этих старых родов, из отцов (patres) и отеческих детей (patricii). Во главе общины является избранный «отцами» правитель, царь или «владыка народа» (magister populi). Он не наследственный царь, как отец семейства в своем доме; он назначает чиновников, созывает общину на собрание и предлагает вопросы, касающиеся народа; он начальствует и войском в случае войны. Посредствующим звеном между этим главой народа и всей народной общиной служит совет старцев, сенат, в состав которого первоначально входили только «отцы», т. е. самостоятельные представители семей или родов. Но и те могли только отвечать на вопросы, заданные царем, и так совершалась эта внутренняя жизнь общины, проявляясь в простых и вполне ясных правовых формах. Царю надлежит повелевать; высшая правительственная связь есть совет старцев, всякое же исключительное определение — все, что не подходит под установившийся правовой порядок, должно быть предоставлено на одобрение всенародной общины, которая, собственно говоря, и есть представительница высшей решающей власти. Эта община разделена на 30 курий, и во главе каждой из них стоит особый курион; по куриям община и собирается, созываемая на собрания царем или от имени царя.

Условия древнейшей государственной жизни

Средний из трех прилегающих к реке холмов, Палатинский, был местом древнейшего поселения, и первым шагом к дальнейшему росту этого поселения было соединение палатинской общины с другой самостоятельной общиной, образовавшейся на противоположном, Квиринальском, холме. Последняя, как предполагают, была основана сабинянами, которые, хотя и были родственны латинянам, однако сумели придать своему греко-италийскому характеру особое, отличающееся от латинян развитие. К трем древним коленам, или подразделениям народа, которые носили загадочные имена Рамнов, Тициев и Луцеров, прибавились еще «вторые Рамны, Тиции и Луцеры». Благодаря такому соединению, состав войска увеличился. Некоторые жреческие должности были удвоены. Вообще говоря, это соединение двух общин было таким шагом, который придал всей жизни оживление и освежающе воздействовал на все ее стороны.

Времена царей

По другую сторону Тибра простиралась область этрусков (тусков или, как они сами себя называли, разенов), которые поселились здесь, постепенно подвигаясь с севера, еще во времена, ускользающие от исторического наблюдения. Этот народ, и по обычаям, и по языку, и по государственным учреждениям был совершенно чужд латинянам и сабинянам и всем их родственным племенам, которые начинали даже опасаться возрастающего могущества этрусков. Этот загадочный народ, язык которого до сих пор не поддается еще изучению несмотря на то, что так много сохранилось этрусских надписей,[45] широко раскинул свои поселения: они простирались от р. По до Тибра и даже в нескольких милях выше Рима у них на левом берегу Тибра был город Фидены. И во внешних средствах, во внешних проявлениях цивилизации этруски стояли гораздо выше и сабельских народов, и латинян, т. к. городская жизнь в Этрурии уже давно была преобладающей формой быта, и, благодаря мореплаванию и местной промышленности, которыми этруски занимались издавна, эта жизнь этрусских городов представлялась более богатой, чем жизнь городов латинских.

Кукумелла, этрусская гробница близ Вольсиния.

Реконструкция Л. Канины, конец XIX в.

Вероятно, гробница Лукумона — правителя одного из этрусских союзных государств.

Первоначальная высота 14–15 м, диаметр 200 м. Лукумон и его родственники захоронены в центральном склепе с очень толстыми стенами, вокруг которого — могилы слуг. Львы и крылатые сфинксы — статуи из базальта.

Эта более богатая, более роскошная жизнь обязательно должна была возбуждающе действовать на населения ближайших южных местностей, и древнее название одной из улиц Рима — «Улица тусков», указывает на довольно развитые торговые отношения с Этрурией. Однако влияние этрусков было далеко не в такой степени глубоким и сильным, как это предполагали долгое время, и главным образом ограничивалось только чисто внешними сторонами быта. Дух обоих народов был совершенно различен, и это различие никогда не могло изгладиться, да и с других сторон тоже не проявилось никакого настолько сильного влияния, чтобы оно могло серьезно воспрепятствовать своеобразному развитию новой общины. Финикийцы, правда, имели свою факторию около этрусского города Цере (они на своем языке называли его Агиллой, т. е. круглым городом, по виду города с моря) и занимались здесь торговлей. Колонии же эллинов, уже начинавших вступать в западных морях в конкуренцию с финикийцами и этрусками, едва только соприкасались с берегом Кампании и пределами Лация. И вот Рим, благодаря своему благоприятному положению, вскоре из простого земледельческого поселения превратился в центр отношений всех соседних народов и в важный торговый город.

Позднейшие римские писатели чрезвычайно преувеличивают в своих рассказах о временах царей (753–510 гг. до н. э.) значение крошечного государства. Эти рассказы называют семь царей: Ромула, Нуму Помпилия, Тулла Гостилия, Анка Марция, Тарквиния Приска, Сервия Туллия, Тарквиния Гордого, и каждому из этих семи царей приписывают особые заслуги по отношению к расширению города, к преобразованию его внутреннего строя, упорядочению богослужения и т. п., и многое в этих рассказах картинно, ярко и привлекательно.

Цари Нума Помпилий (слева) и Анк Марций (справа). Бюсты семи римских царей на Капитолии; атрибуция традиционная.

Медаль рода Марциев.

АВЕРС. Нума Помпилий и его внук Анк Марций (Марции якобы вели свой род от последнего).

РЕВЕРС. Две арки, под первой — Виктория на колонне, под второй — полумесяц и нос корабля в память о создании Анхизом порта Остии и его победе над латинянами.

В действительности же по отношению к этим первым векам Рима оказывается возможным установить лишь очень немногие события, а развитие политической и общественной жизни Рима можно проследить только в самых общих чертах.

Расширение Рима и его пределов

Несомненно, что город стал быстро расти и крепнуть и вскоре захватил все семь холмов, которые вслед за этим и были обнесены одной общей стеной, так что составили одно целое. Город присоединил к себе многие из окрестных сел и для этого в случае нужды прибегал даже к оружию. Возникающий Рим быстро занял преобладающее положение в Лации, далеко обогнав в развитии старую столицу страны Альба Лонгу, а затем вступил с ней в борьбу и разорил ее. Тогда уже Рим стал во главе союза латинских городов, и только тут эта связь, до этого времени слабая, стала крепкой и прочной. Союз предоставлял всем его участникам право водворения в Риме, и это особенно благоприятно повлияло на рост новой столицы, население которой в самое непродолжительное время возросло до весьма значительных размеров.

Патриции и плебеи

Рим (богиня Рома), сидящий на семи холмах. Бронзовая медаль времен Антонинов.

Слева от богини — волчица (символ Рима), справа — божество Тибра в волнах.

Это привело к противоположному явлению, которое повлияло на всю дальнейшую историю государства и обусловило все его политическое развитие. К древним, первоначальным поселенцам Рима, к патрициям, примкнули новые поселенцы — плебеи. Это приращение города значительно возвысило могущество древних, основных родов римских граждан. Каждый из новых поселенцев становился к тому или иному из старых граждан в отношения клиентства или покровительства. Патрон или защитник был представителем своих клиентов, которые не обладали никакими политическими правами по отношению к государству, причем клиент, конечно, должен был оказывать известные услуги патрицию, под покровительством которого он состоял. Вскоре однако стало ощущаться то несоответствие, которое существовало между численностью, собственностью и действительным влиянием плебеев и их правовым положением в государстве. Внутренний строй маленького городка оказывался уже непригодным для разросшейся столицы Лация, и сильным царям, которых стесняло могущество и притязания старых граждан, должна была показаться очень удобной возможность опереться на эти новые элементы населения из переселенцев-плебеев. Воинские успехи не однажды приводили Рим к массовым пересаждениям населения из окрестностей в город, к вступлению целых поселений в среду плебеев, и потому уже в скором времени положение древних родов граждан, которые обладали правами и несли на себе все обязанности, должно было измениться в неблагоприятную сторону. Это вынудило прибегнуть к преобразованию древнего государственного строя, которое в позднейшем Риме приписывали шестому из вышеупомянутых царей, Сервию Туллию; ему же приписывалось и обнесение города стенами.

Реформа Севия Туллия

Это преобразование состояло в новом разделении и расчислении пришлой части населения. Весь народ — патриции трех древнейших триб и плебеи — был подразделен по имущественному положению, т. е. по количеству земли и скота, находившихся во владении, на пять классов, а в составе этих классов на центурии (сотни). Это была реформа, подобная той, которую приблизительно в это же время удалось провести Солону в Аттике, но только эта реформа гораздо более солоновской была пригодна для военных целей. Первый класс составляли покрытые броней тяжеловооруженные воины, из которых состояли четыре первые шеренги; второй и третий класс — в неполном вооружении — составляли следующие, средние ряды; в задних шеренгах становились легковооруженные из четвертого и пятого классов. Две центурии состояли из ремесленников, в состав других входили трубачи и музыканты, игравшие на рогах, одна составилась из людей, предназначавшихся для всех остальных потребностей и для пополнения войска. Из людей наиболее богатых было сформировано 18 центурий всадников. В войске различались два комплекта: первый и второй, или центурии молодые (от 17– до 46-летнего возраста) и центурии старые (от 46– до 60-летнего возраста). Расширение обязательной службы, которое и дало, собственно говоря, первый толчок к этой важной реформе, привело к необходимости еще одного подразделения всего народа без различия происхождения на трибы (части, соответствующие месту жительства). В самом городе насчитывались трибы, а в ближайших его окрестностях 26 таких же выборных округов, и по числу этих триб не без основания предполагают, что во времена этой реформы римская область равнялась по своему пространству приблизительно 20 квадратным милям и, следовательно, по размерам представлялась весьма небольшим государством.

Быстрые успехи

Единственная выгода этого «государственного строя Сервия Туллия « заключалась в том, что плебеи были при этом привлечены к военной службе вместе со старыми гражданами, рядом с ними стояли в строю и, таким образом, добились некоторого политического значения. Это было важно не только в том смысле, что город, который они призваны были защищать оружием, уже становился их отечеством в политическом смысле слова, но еще и потому, что известного рода вопросы и решения сами собой представлялись всенародному собранию по центуриям, и вследствие этого оказалось для других различных условий необходимым дать народу возможность собираться еще и по округам (comitia tributa). В числе прав, которыми пользовался народ в своих собраниях по центуриям (comitia centuriata), было одно право, важное по принципиальному и политическому значению: это было право помилования преступника, осужденного царскими судьями, если только царь дозволял преступнику представить произнесенный над ним приговор на суд народного собрания, которое могло этот приговор утвердить или отвергнуть. О происхождении права рассказывали трогательную легенду, восходившую к временам третьего из баснословных римских царей. Давний спор между двумя могущественными латинскими городами — Римом и Альбой — по этой легенде должен был разрешиться единоборством трех братьев Горациев и трех братьев Куриациев, избранных в Риме и в Альбе из двух семейств, связанных между собой узами родства и дружбы. Двое братьев-римлян, сыновья Горация, уже пали; третий, оставшийся в живых, убил всех троих Куриациев и тем утвердил право господства за своим родным городом. В то время, когда он возвращался победителем в Рим, в воротах его повстречала сестра, обрученная с одним из убитых им Куриациев, и осыпала проклятиями убийцу своего жениха. Тогда ее брат, упоенный победой и пылающий гневом, заколол свою сестру. Этот поступок привел его перед судьями, поставленными царем для разбора уголовных дел, и те присудили его к смерти. Тогда царь, проникнутый состраданием к победителю и вместе с тем жалея отца, который должен был потерять в тот же день и своего третьего сына, дозволил Горацию обратиться к народному суду, и народ помиловал его. Так произошло важнейшее из прав римских граждан, право провокации.

Гробница Горациев

Положение народа

Реформа Сервия Туллия была вовсе не так демократична, как это может показаться с первого взгляда. Были приняты меры к тому, чтобы центурии первых трех классов, безусловно многочисленнейшие, вместе со всадниками (следовательно, патриции и богатейшие землевладельцы из плебеев), постоянно имели при голосовании перевес даже в тех редких случаях, когда центуриатным собраниям в древнейшую эпоху приходилось принимать важные решения. Притом же все права старых граждан оставались неприкосновенными, и корпорация «отцов», составлявшая сенат, сохраняла свой прежний авторитет, хотя во времена царей плебеи являлись в сенат в качестве приписных его членов или призывались к участию в его заседаниях. Особенно ошибочно было бы думать, что политика в это отдаленное время уже играла важную роль в римской жизни. Римская почва требовала старательной и тщательной работы, и эта работа земледельца придавала особый отпечаток всему течению римской жизни. Умение обращаться с землей составляло красу и честь каждого римлянина. Более богатый землевладелец дробил свою землю на мелкие участки, предоставляя их обработку своим подчиненным; семьянин обрабатывал свою землю сам со своими сыновьями и немногими наемниками. Все то, что в позднейшую эпоху составляло особое ремесло, как, например, печение хлеба, обработка шерстяной пряжи, врачебное искусство, — все это в древнейшую эпоху еще относилось к обычным занятиям домашнего обихода. Остальными промыслами и ремеслами занимались преимущественно переселившиеся в Рим иноземцы, и этим объясняется то некоторого рода пренебрежение, с которым римляне относились к этого рода деятельности. Не развилось здесь и такое сословие купцов, которое способно было бы стоять на одной ступени с сословием земледельцев. А между тем в Лации всегда существовали богатые торжки (mercatura), посещаемые и римскими гражданами, и поселянами. Предметы роскоши привозились с Востока, через посредство греков. Но средства обмена были еще очень первобытными, ограничивались рогатым скотом и овцами, а настоящая торговля, подобная той, что была у этрусков и привела тех к обогащению и роскоши, была еще совсем не развита. Меры и числа были внесены в Италию уже древнейшими поселенцами; весьма древними были и некоторые условные знаки, как, например, вытянутый палец, обозначавший единицу, рука с пятью пальцами, обозначавшая пять, две сложенные руки — десяток. Есть основание, по некоторым выражениям (например, древнейшее название плебеев приписными (conscripti)), что и само звуковое письмо, по утверждению некоторых исследователей появившееся к 1300 г. до н. э., здесь было введено очень рано. Понятия о законе были очень строги, более же всего строги в тех случаях, где речь шла о нарушении прав собственности. Взыскание долгов, в конце концов, приводило к тому, что кредиторам приходилось делить между собой «самого должника», или точнее вырученную от его продажи сумму. Все гражданские отношения совершались на широкой и либеральной основе: собственность свободно переходила из рук в руки и договоры заключались без особых формальностей. Исполнительная власть была очень сурова, расправа производилась быстро. Каждый пользовался своим правом без снисхождения, но зато и произвол был невозможен. Искусство и поэзия еще не украшали жизнь в эту отдаленную эпоху, и во время празднеств пляски предпочитались пению, как это можно видеть из одного драгоценного отрывка древней римской песни, которая состоит из простейших взываний к ларам и Марсу и заканчивается триумпом («прыжком» — triumpe).

Главным украшением жизни, главной прелестью и оживлением ее простейших форм была религия. В круг религиозных понятий, однако, не вносилось еще ничего ни поэтического, ни художественного, и духовная деятельность в создании мифов и образов выражалась очень слабо. Даже в названии месяцев или в подыскании имен детям не хватало изобретательности, и после четырех первых начинались уже повторения: Quintilis, Quintus, Sextilis, Sextus. Будничная трудовая жизнь поселянина прерывалась только жертвоприношениями и празднествами: в честь Юпитера, Марса и его, быть может, сабинского — двойника Квирина; богини Земли (Теллус), богини жатвы (Цереры), богини домашнего очага (Палее); сатурналии — празднества сева, терминалии — празднества межевых камней, луперкалии — празднества волков, и другие подобные.

Жертвоприношение перед священным деревом (смоковницей, по преданию, посаженной Ромулом).

Один из новейших историков очень верно отмечает «отчасти весьма почтенную, отчасти же очень странную прямолинейность римской теологии», которая доходит даже до того, что создает «бога всяких начинаний, бога отверзающего» — Януса — и, придавая ему значение божества, соблюдающего вхождение в дом, с него и начинает придавать пластические изображения богам, изображая его двуликим. Служение этим богам, во главе которых стоит «высший и превосходнейший Юпитер» (Jupiter Optimus Maximus), носило на себе преимущественно веселый, светлый, не мрачный характер.

Храм Юпитера Статора в Риме.

Едва ли правы те, которые в некоторых обрядах римского богослужения видят остатки будто бы существовавших некогда человеческих жертвоприношений. В служении богам видна чрезвычайная точность в соблюдении мелочных обрядовых подробностей с некоторой примесью наивного страха, причем, однако, довольно ясно выказывается желание провести, перехитрить божество. Чтобы выполнять все сопряженные с богослужением обряды правильно, необходимо было прибегать к посредству сведущих людей, и потому в жрецах не было недостатка. Первоначально существовало два разряда таких сведущих людей: пятеро священнослужителей-понтификов (pontifices) с одним высшим представителем во главе (pontifex Maximus), и авгуры, умевшие отгадывать волю богов по полету и крику птиц. К этим двум разрядам жрецов примыкал еще третий — фециалы или вестники, на которых было возложено решение вопросов о войне и мире, а также любые внешние отношения; им до тонкости были известны те точные формы, в которых, согласно исконному обычаю, следовало требовать или давать соседям удовлетворение, объявлять войну или заключать мирные договоры между государствами. Несмотря на то значение, которым жрецы пользовались в римской жизни, они никогда не достигали в римском государстве значения самостоятельной силы, и даже частные лица — при всем своем желании и готовности всегда и везде воздавать «божье богу», не подпадали в зависимость от жрецов. Религиозные потребности большинства вполне удовлетворялись служением домашним богам — пенатам или ларам, благоволение которых приобреталось простыми жертвоприношениями: горстью муки, щепоткой соли, небольшим количеством вина, которое выплескивалось на огонь очага.

Алтарь римского домашнего храма со стоящими на нем фигурками богов.

Найден в Помпеях в 1882 г.

Замечательно было то, что именно этот недостаток в творческой, образной жизни фантазии, который не давал латинянам возможности создать свой яркий и вполне определенный мир богов, делал их чрезвычайно восприимчивыми ко всяким религиозным влияниям из чужбины и ко всяким иноземным богослужениям. Так, например, вполне чуждаясь и не понимая жизни этрусков в ее различных проявлениях, латиняне, однако, до некоторой степени поддались влиянию их мрачных и запутанных религиозных обрядов: они заимствовали от этрусков различные способы предсказания будущего или предупреждения всякого рода бедствий, например, ауспиции, или искусство гадания по внутренностям животных, и умение отклонять молнии при посредстве особых ям или колодцев, выложенных камнем. Но уже издревле гораздо более глубокое впечатление производили греческие религиозные воззрения, занесенные в Лаций греческими купцами и корабельщиками. Эллины прекрасно понимали свою выгоду: они вместе со своими товарами заносили сюда и рассказы о дивных прорицаниях и откровениях своих оракулов, и вероятно, что к знаменитейшему из них — Аполлону Дельфийскому — уже во времена царей правительством отправлялись посольства.

У римлян этой отдаленной эпохи не было, конечно, той глубокомысленной и благородной житейской мудрости, которая сквозит в каждом отдельном изречении дельфийского оракула, которым местное греческое сословие умело придавать формы, соответствующие религиозным верованиям народа. Древняя римская религия не была нравственной силой в высшем значении этого слова, хотя, конечно, и она, точно так же, как и другие, менее ее развитые религии, противоставляла пошлой действительности идеальный мир, хотя и она освещала своими скудными лучами душу человека и делала ее восприимчивой к откровениям из круга более чистой духовной жизни.

Несомненно то, что во времена двух последних царей, следовательно, в III в. от так называемого основания Рима, жизнь в столице Лация уже была не та, какой жили латиняне полтора века назад: она была и богаче, и привольнее. На это влияла, конечно, быстро распространившаяся колонизация эллинов, которая именно в этот период времени дала такой сильный толчок развитию народной жизни в Сицилии и Южной Италии, да и вообще во всем западном мире. Может быть, некоторое значение в этом оживлении имело и то соревнование, которое проявилось между эллинами и преобладавшими на западе этрусками и финикийцами, которые в своем «новом городе», Карфагене, в северной Африке, тоже заняли выдающееся положение.

Устранение царской власти

По весьма маловероятному и позднее сложившемуся сказанию кроткому и правдивому царю Сервию Туллию наследовал жестокий Тарквиний Гордый, который будто бы заставил трепетать и этрусков, живших по ту сторону Тибра, и равно теснил под игом своей власти и латинян, и некоторые соседские племена (герников и вольсков на юге), и даже собственный народ, в лице патрициев и плебеев. Далее предание гласит, что около 510 г. до н. э. дерзкое насилие, совершенное сыном Тарквиния над благородной римлянкой, послужило поводом к восстанию, которое в один день покончило с жестоким правлением Тарквиния и обратило римскую общину в свободное государство — в республику.

Так называемая гробница Тарквиниев.

Предполагаемый склеп Тарквиниев найден в конце XIX в. в Цере. На его стенах 35 раз выбито имя Тарквиниев по-этрусски: «Тархна». Но этого еще недостаточно для утверждения, что это гробница римских Тарквиниев.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Внутренний и внешний рост Римской республики до законодательства Лициния (510–367 гг. до н. э.)

Отмена царской власти. 510 г.

Падение царской власти в Риме было в том историческом мире не единичным явлением: во многих местностях Греции и Италии в это же время совершился подобный переворот, сопровождавшийся где большими, где меньшими насилиями. Судя по различным и весьма многословным рассказам о том, какие попытки делал изгнанный римский царь, стараясь возвратить себе власть путем то открытых переговоров, то тайных заговоров, то вооруженной рукой, при помощи латинян и этрусков, можно прийти к заключению, что переворот совершился не так быстро, и не разом, как сообщает предание. «Изгнание царей» — ему даже была придана известного рода законная форма в виде приговора об изгнании из Рима всего «рода Тарквиниев» (gens Tarquinia) на вечные времена — послужило в римской истории эрой, с которой была введена республиканская форма правления. Эта эра начинается с 510 г. до н. э.

Консулы. Правление патрициев

Переворот был совершен, очевидно, высшими классами, патрициями, и поэтому ближайшая эпоха, последовавшая за переворотом, носит несомненно аристократический характер. Пожизненная власть царей была заменена властью двоих сановников, консулов, которые избирались и сменялись ежегодно. Но правящее сословие, для некоторых чрезвычайных случаев, вынуждено было сохранить некоторую тень царского полновластия в виде власти выборного диктатора, который избирался не более чем на 6 месяцев; и во время такой диктатуры все остальные сановники уже бездействовали или вполне подчинялись воле диктатора. Консулы (как и цари в былое время) назначали себе преемников, но при этом выборы должны были ограничиваться только тем кружком лиц, который им был указан гражданами; следовательно, в действительности эти высшие представители власти были избираемы, да еще в комициях центуриатных, которые именно в данное время и приобрели первенствующее значение. А в этих комициях перевес был на стороне высших, наиболее зажиточных классов. Таким образом, и консульства, и диктатура оказывались доступными только патрициям.

Положение плебеев

Сенат, на долю которого после устранения царской власти, естественно, выпадало наиболее важное и наиболее влиятельное положение в государстве, несколько изменился в своем составе, когда к нему были присоединены, в качестве приписных членов, некоторые наиболее именитые плебеи. Однако этим приписным членам не были даны ни одежда, ни внешние почетные права «отцов», и даже право на участие в прениях сената они получали только тогда, когда председатель обращался к ним с вопросом и требовал их мнения. Более того, на консулов была возложена обязанность каждые четыре года проверять список членов сената, и они легко могли производить эту проверку в духе своего патрицианского сословия, т. к. были проникнуты его узкими, эгоистическими стремлениями. Тем не менее, однако, этим учреждением приписным членам было положено основание плебейской аристократии, наравне со старинной патрицианской, и этим людям, вышедшим из именитых плебейских семей, будущее принадлежало в гораздо большей степени, чем того могла предполагать близорукая знать.

Прежде всего, в среде этих людей находились естественные вожди всего того слоя населения, к которому они сами принадлежали, а этот слой не имел поводов радоваться тому перевороту, который вместо насильственной травли отдельных неугодных лиц навязывал гнетущую и бессердечную тиранию целого сословия патрициев. Само их участие в куриях и даже право подачи голосов по центуриям не приносили им существенной пользы, т. к. в центуриях все вопросы в сущности решались голосами крупных землевладельцев, а курии не пользовались почти никаким политическим значением. Во всяком случае, участие плебеев и тут и там не облегчало той материальной нужды, которая очень быстро охватила большинство плебеев. Этот чисто экономический вопрос и придал вскоре политической жизни Рима более быстрое и более бурное течение. Общая воинская повинность и частые войны со своими неизбежными опустошениями постепенно привели многих плебеев к такому положению, что они должны были прибегать к займам у богатых людей, а эти долги при высоких процентах и строгом праве взыскания скоро совсем одолели бедняков. Даже счастливо кончавшиеся войны не помогали им, т. к. отвоеванная у неприятеля земля хоть и носила название общественной земли (ager publicus), в сущности же попадала исключительно в руки аристократов и ими обрабатывалась, за что они вносили в казну самый ничтожный и причем очень туго выплачиваемый налог. Такое положение дел, нередко выражавшееся в возмутительных частных случаях — в засаживании должника в темницу кредитором, в продаже его жены и детей в рабство, когда уже все остальное имущество должника распродано — привело вскоре после изгнания царей (около 494 г. до н. э.) к весьма важным событиям.

Церера.

Богиня земледелия, покровительница плебеев. Статуя, найденная в Остии в 1856 г.

Ватиканский музей.

Удаление плебеев из Рима

Случилось, что понадобилось набрать войско против вольсков, и масса плебеев при этом отказалась нести военную службу. Консулу удалось различными обещаниями сломить их сопротивление. Дважды выводили войска в поле и бились с врагом счастливо, но когда после возвращения из второго похода обещания, подтвержденные дружественным народу диктатором Манием Валерием Волузом, не были приведены сенатом в исполнение, плебеи решились на весьма смелый шаг. Построившись в воинские ряды, в полном боевом порядке они переправились через реку Анио, впадающую в Тибр на несколько часов пути выше Рима, и заняли возвышенность, которая позднее получила название Священной горы (Mons Sacer). Там они стали готовиться к постройке собственного плебейского города. Эта внушительная демонстрация вынудила сенат вступить с ними в переговоры. Менений Агриппа, человек доброжелательный, сумел подействовать на плебеев известной притчей о споре членов тела с головой и желудком, убедил их в крайнем вреде междоусобия, и плебеи обусловили свое возвращение из Рима формальным договором, на основании которого была учреждена новая и весьма важная должность народных трибунов (tribuni plebis). Таким образом, у сословия плебеев в государстве появились свои представители, свой, и притом весьма деятельный, орган для выражения их дальнейших желаний и происков.

Политическая борьба плебеев с патрициями

Эти народные трибуны (сначала двое, а потом уже пятеро) избирались ежегодно, имели право защищать каждого из плебеев против любого распоряжения правительственного чиновника, и тем самым кассировать его исполнение. Из этого права трибунов и из неприкосновенности их особы, которая по закону считалась «священной», развились впоследствии самые нежелательные результаты: трибун мог созывать народ и влиять на его решения, на подготовку выборов; он присутствовал на сенатских заседаниях в курии и никто не смел отогнать его от порога. Само право защиты каждого плебея от распоряжений правительства, в сущности, было равносильно праву избавлять народ от тягостей военной службы и взыскания налогов. Такой результат оказался опасным даже с точки зрения общественного блага, и внутренняя борьба трибунов против консулов, чиновников-плебеев против чиновников-патрициев по-прежнему продолжалась с большим ожесточением. Способствовало раздражению и то, что вопрос об общественной земле все еще оставался нерешенным, хотя весьма видный государственный деятель, Спурий Кассий, во время своего третьего консульства (486 г. до н. э.) пытался решить его посредством первого аграрного закона. Об этом времени сохранилось много рассказов, довольно запутанных и украшенных вымыслом, однако характеризующих общее положение дел в республике в это смутное время. Из них можно узнать об изгнании патриция, лютого врага плебеев, Гая Марция Кориолана, который возвращается под стены Рима с войском вольсков, приютивших его у себя, и осаждает родной город; о сабинском выходце Аппии Гердонии, который, предводительствуя шайкой изгнанников и поддерживаемый своими приверженцами в Риме, во время ночного нападения захватывает Капитолий, и о том, что граждане должны были изгонять его оттуда вооруженной рукой.

Монета вольсков (вверху).

Изображение свиней, видимо, связано с тем, что на мысе близ города вольсков Цирцеи якобы некогда жила легендарная волшебница Цирцея, превращавшая людей в свиней.

Монета рода Фабиев (слева). Монета плебейских эдилов (справа).

АВЕРС. Голова Цереры и надпись: AED(elis) PL(ebis).

РЕВЕРС. Фигуры эдилов и надпись: M(arcus) FAN(nius) L(ucius) CR(i)T(onius) (Марк Фанний и Луций Критоний).

Известно и о происках патрициев, которые в течение шести лет (485–479 гг. до н. э.) предоставляют почти диктаторскую власть одному из своих родов, роду Фабиев, постоянно выбирая одного из них в консулы. Известно также об убийстве одного из трибунов, Гнея Генуция (473 г. до н. э.) с политической целью. И, несмотря на все подобные колебания, плебеи все же начинают понемногу приобретать все большее и большее значение. Особенно важен 471 г. в истории развития плебейских вольностей. Трибун Публилий Волерон в предшествовавшем году внес такого рода предложение: плебейские власти, т. е. народные трибуны и плебейские эдилы должны выбираться в собраниях плебеев по округам, а не в куриях, где перевес влияния всегда был на стороне патрициев. В 471 г. до н. э., когда Волерон вновь был выбран в трибуны, ему удалось провести этот закон. Несмотря на это, общее положение дел было неутешительным, потому что патриции со своим консулом и плебеи с трибунами относились друг к другу враждебно и эта внутренняя усобица должна была, конечно, в значительной степени ослаблять государство по отношению к его внешней политике.

Внешние враги

Во внешней политике в последние 40 лет, прошедшие со времени падения царской власти, Рим значительно отстал. Все, что известно о внешних отношениях, основывается на сказаниях, которым нельзя доверять в подробностях, но в общем ход внешней политики проследить нетрудно. Опаснейшим врагом являлись этруски на севере и, по преданиям, известно о весьма опустошительном походе этого народа под предводительством царя Ларса Порсены из Клузия, в связи с попытками восстановления царской власти в пользу Тарквиния. Как ни стараются предания выставить на вид различные геройские подвиги, совершенные римскими воинами, нет ни малейшей возможности скрыть то тяжелое поражение, которое было нанесено тогда Риму. Торжествующий враг довел побежденный им город до такого унижения, что римляне должны были обязаться не употреблять железо ни на что другое, кроме земледельческих орудий. Однако это преобладание этрусков в Лации было непродолжительным.

Этрусский лучник.

С рисунка в этрусской гробнице в Цере.

Этрусский Марс. Бронзовая статуэтка.

Наступило время великого столкновения между Востоком и Западом, выразившегося в Персидских войнах, и исход этих войн до некоторой степени отразился и на этих отдаленных западных странах. В то же время, когда у аттических берегов персидская армада потерпела поражение при Саламине (480 г. до н. э.), карфагенское войско было разбито при Гимере в западной Сицилии армией знаменитого сиракузского тирана Гелона. Это поражение карфагенян навлекло грозу и на их союзников, этрусков, и наследник Гелона, Гиерон, шесть лет спустя одержал большую победу при Кимах над этрусским флотом (474 г. до н. э.). В это же время римляне начали вести на суше войну против самого южного из этрусских городов, могущественного г. Вейи — войну, которая длилась очень долго. Одновременно с этой войной из года в год упоминается о непрерывной борьбе против сабинян и эквов, производивших хищнические набеги из-за гор, с востока, и против вольсков на юге (племен, родственных между собой). Эти часто повторяющиеся набеги, вероятно, не представляли собой ничего особенно важного, и война против вольсков тоже тянулась долго без всяких решающих событий. Постоянная борьба привела к тому, что римляне, латиняне и небольшое племя герников заключили между собой тесный оборонительный союз для отпора общего врага (493–486 гг. до н. э.), но при этом Рим не занимал того преобладающего и гордого положения, какое приписывается римскими преданиями последнему из потомков царей в его отношениях к латинянам. Кроме того, нескончаемые войны доставили политическим партиям в Риме полнейшую возможность для обоюдных обвинений и подозрений и внушили наконец государственным людям и патриотам мысль о необходимости так или иначе закончить несчастную внутреннюю распрю, которая выражалась с одной стороны в деятельности консулов, с другой — в деятельности трибунов.

Законы 12 таблиц. Деятельность Валерия и Горация. 449 г.

Сообразно с таким настроением умов, трибун Терентилий Арса в 462 г. до н. э. внес предложение, по которому консульскую власть надлежало определить или ограничить прочными законами. После небольшого замедления сенат уступил этому требованию и после некоторых подготовительных мер из числа патрициев были избраны децемвиры (десять мужей). Они должны были создать писаный закон, на основании которого можно было бы управлять страной (451 г. до н. э.). Цель этого мероприятия, вероятно, заключалась в том, чтобы устранить опасных для общественного спокойствия народных трибунов и вместо них дать плебеям прочные ручательства законной свободы, выраженные в точно определенном и ненарушимом законе, который был бы одинаково обязателен для всех представителей власти. Но эта попытка не удалась. Децемвиры сначала ревностно принялись за выполнение своей задачи и в течение года на десяти таблицах нанесли облеченные в законную форму определения различных вопросов права. Сюда входили и законы о торговле, и наказания за воровство, за ростовщичество, за лжесвидетельство, волшебство, преступления против личности и имущества. Но в среде децемвиров едва ли не умнейшим из всех был Аппий Клавдий, который задумал воспользоваться данной ему и его товарищам властью в смысле, противоположном взглядам плебеев, — так, по крайней мере, изображают это позднейшие историки — и таким образом дело, затеянное ради примирения партий, привело к еще большему раздору. Резкими чертами дошедшие рассказы передают известную историю свободной римлянки Вергинии, дочери одного весьма известного плебея и невесты бывшего народного трибуна Ицилия, которая имела несчастье понравиться Аппию Клавдию. Вергиния по этим рассказам посредством жестокого судейского приговора была отдана во власть одного из клиентов Аппия Клавдия, заявившего на нее свои права, как на родную дочь. Отец ее, вызванный из военного стана, напрасно старался противиться этой несправедливости, и видя, что у него обманом отнимают дочь, решился вонзить ей нож в сердце, чтобы избавить ее от позора. Из тех же рассказов известно, что войско, услышав о случившемся, вернулось из лагеря в Рим и заняло Авентинский холм (крайний из юго-западных римских холмов), в 456 г. до н. э., как полвека назад оно занимало Священную гору. Как бы то ни было, ясно, что попытка замены трибунства письменным законом привела к полной неудаче и закончилась катастрофой. Аппий Клавдий лишил себя жизни в темнице, а консулы Луций Валерий и Марк Гораций, благорасположенные к народу, в 449 г. до н. э. пришли наконец к весьма выгодному для плебеев соглашению. Выработанные децемвирами законы 12 таблиц были утверждены, должность трибунов также сохранена и, кроме того, по законам Валерия и Горация было определено, что не мог быть избран такой сановник, приговоры которого не подлежали бы провокации перед лицом народа. И консульская власть в то же время была ограничена тем, что для управления военной кассой на будущее время были приставлены два квестора или казначея, кроме двоих, уже прежде приставленных к управлению остальными финансами; и этих квесторов велено было избирать в комициях по трибам.

Принадлежности квестора, по изображениям на квесторских монетах.

Кресло и кошель для раздаваемых монет (слева); квесторское кресло, жезл и ваза для монет или жетонов, раздаваемых народу (справа).

Трибуны же не только уцелели, но и получили новые права, или, лучше сказать, все то, что они присвоили себе произвольно, было теперь узаконено, и никто уже после попытки, окончившейся так неудачно, не дерзал более колебать это учреждение. Кроме того, по закону, проведенному трибуном Ицилием, было решено, что удаление плебеев на Авентинский холм никому не должно быть поставлено в вину (449 г. до н. э.).

Дальнейшие успехи плебеев

Таким образом, борьба между сословиями была решена, но не окончена. Патриции еще пытались некоторое время продолжать ее всякими мелочными способами. Тогда плебейская аристократия, а она уже давно появилась в Риме наряду с патрицианской, теперь пользовавшаяся властью трибунов как орудием для достижения своих целей, стала добиваться того, чтобы консульство было доступно и для плебеев.

Патриции однако отклонили это требование. В том же 445 г. до н. э., в котором законом Канулея были разрешены браки между патрициями и плебеями, патриции провели другую меру: ежегодно вместо консулов решили выбирать неопределенное число военных трибунов с консульской властью и до самого 400 г. до н. э. сумели при помощи своего влияния добиться того, что в эту должность почти исключительно выбирались патриции. Сверх того, они старались ослабить власть этих трибунов еще и другим способом: часть консульских обязанностей — изготовление списков для пополнения войска и собирания податей — они обратили в особую должность, возложив эту обязанность на цензоров (443 г. до н. э.), которые могли избираться только из патрициев. Иногда они прибегали даже к открытому насилию, как, например, в 439 г. до н. э., когда начальник всадников диктатор Луций Квинкций Цинциннат заколол на форуме одного из благодетелей народа под предлогом его виновности в государственной измене.

Но в последующую эпоху все эти противоположности, хотя и выказывались при каждом избрании должностных лиц, при каждом общегосударственном предприятии и по римскому обычаю находили себе внешнее выражение в подробностях одежды и этикета — стали относительно менее заметными, потому что на первый план выдвинулись задачи и события внешней политики. Борьба с сабинянами, эквами и вольсками, особенно с двумя последними народами, закончилась несомненной победой Рима, которая потом ощутимо выразилась в отношении к союзным латинянам и герникам. И наконец окрепнувшая мощь народа с возрастающей решимостью была направлена против соседней Этрурии. В 435 г. до н. э. был разрушен город Фидены — единственный этрусский город на правом берегу Тибра. В 427 г. до н. э. центуриальные комиции решили возобновить войну против Вейи и еще раз было заключено перемирие на 20 лет, но по истечении его в 407 г. до н. э. война против этого главного города южной Этрурии велась решительно и смело.

Падение этрусков. 396 г.

О внутреннем быте этого многочисленного народа в рассматриваемую эпоху, известно очень немногое. Ни один из писателей, на которых основывается знание римской истории, ничего не понимает в их языке, и во всей римской литературе не осталось от него ни малейшего следа. Это ясно доказывает, как чужда была этрусская народность итало-сабельскому и греческому племени.

Вазы из Клузия (Кьюзи).

Этрусская чернофигурная керамика пользовалась большой популярностью в Италии Изящность формы и декоративность делали ее привлекательным товаром, способным составить конкуренцию посуде, производимой в греческих мастерских.

Многочисленные города Этрурии, среди которых важнейшими были Вейи на юге и Клузий на севере, составляли между собой нечто вроде союза; выборные от всех этих городов люди собирались на совещания при одном святилище на Вадимонском озере. На этих собраниях прежде всего обычно поднимался вопрос о том, устоит ли союз этрусских городов в случае нападения, например, римлян на Вейи, и из подобного вопроса можно заключить, что связь между городами была слабой и ненадежной. Возможно, что в то время, как римляне напирали с юга, этруски, избалованные и изнеженные своим благосостоянием, вынуждены были обращать взоры на север, откуда им грозил еще более страшный враг.

Саркофаг знатной этрусской женщины с ее статуей наверху. Найден в Кьюзи (этрусский Клузий). Середина II в. до н. э.

Как бы то ни было, но Вейи не поддерживались другими городами и были предоставлены судьбе, в надежде на толстые стены и их крепкую позицию (город лежал на скале, между двух речек, которые сливались перед городом). Десять лет подряд город отбивался от нападения римлян, однако на этот раз римляне решили довести дело до конца. В этой войне римляне уже проникнуты сознанием своего государственного значения, и это мощно развитое сознание нашло выражение в сильной личности патриция Марка Фурия Камилла, избранного в 396 г. до н. э. в диктаторы, чтобы нанести последний удар уже потрясенному городу. Ничтожны были прежние войны и прежнее понимание государственных задач, т. к. в этом 396 г. до н. э. римское войско впервые не было распущено по домам в конце лета, а всю зиму простояло в поле, следовательно, и война продолжалась до окончательного взятия города.

Победитель Камилл был удостоен торжественного триумфа при въезде в Рим, и та богатая добыча, которую Рим приобрел по окончании этой десятилетней войны, была наименьшей из выгод победы. Дело в том, что завоевание южной Этрурии было первым шагом на пути величавой и смелой политики, хотя и нельзя сказать, что Рим, захватив оба берега низовьев Тибра и продвинув свою северную границу до Циминского леса, преступил линию мудрой и прозорливой оборонительной политики. Уже настало время для образования сильной государственной общины в середине итальянского полуострова, т. к. ему давно грозило тяжелое бедствие, которое и разразилось несколько лет спустя после падения Вейев в виде нашествия галлов.

Галлы

Во времена, лежащие за пределами исторических воспоминаний, это племя переселилось в Европу из Азии, заняло крайний запад, собственно Галлию, Британские острова и часть Испании. В прекрасной Галлии, которая от них и получила свое имя, население вскоре разрослось настолько, что ему стало тесно, и галлы (кельты) стали понемногу перебираться за горную преграду, отделявшую их от северной Италии. По своему характеру более склонные к войне и тревоге, чем к спокойному и терпеливому труду земледельца, они давно уже обращали взоры на юг, в ту страну, из которой этрусские и греческие торговцы вывозили нежные плоды и крепкие вина, а равнина, простирающаяся по берегам реки По, давно уже соблазняла это пастушеское племя своими богатыми пастбищами. И вот с 400 г. до н. э. началось новое переселение кельтов из-за Альп. Толпами надвигались эти дикари, мощной силой, непреодолимо храбрые, необузданные как варвары в проявлении своих бурных страстей. Вскоре они завладели городом Мельпум в Этрурии, ближайшим к ее северной границе, потом захватили всю равнину р. По, вытеснили отсюда этрусков, потом перешли реку, и одно из кельтских племен, сеноны, под началом князька Бренна, явилось под стены Клузия, могущественнейшего города на северо-востоке Этрурии (390 г. до н. э.). По-видимому, в Риме не сообразили, как велика была надвигавшаяся опасность и в какой степени она уже была близка. Когда жители Клузия стали просить римлян о помощи или, по крайней мере, о посредничестве (вот в какой степени уже успело в это время возрасти значение Рима!), римский сенат решил отправить послов. Это было плохое средство для предупреждения опасности, если бы даже послы, вопреки международному праву, и не приняли участия в битве с варварами и не подали им повода непосредственно двинуться на Рим.

Галлы в Риме. 390 г.

Это произошло так быстро, что в Риме даже не успели надлежащим образом подготовить войско, у которого к тому же не было настоящего вождя, т. к. Камилл — жертва все еще продолжавшегося раздора партий — находился в изгнании, в Ардее. В нескольких милях от Рима, при ручье Аллия, римское войско сошлось с галлами. Вооруженные римские граждане и селяне, составлявшие римское ополчение, еще не имели понятия о войне с этими кельтскими дикарями и поэтому, когда те с оглушительным криком при резком звуке своих боевых рогов яростно устремились вперед, панический страх напал на римлян. Ряды их войска расстроились, и большая часть воинов искала спасения в бегстве, открывая неприятелю путь к Риму. В Риме воспользовались тем кратким промежутком времени, в течение которого галлы, упоенные победой, грабили, что могли, и по своему обычаю отрезали убитым головы. Приняты были быстрые и решительные меры к тому, чтобы все население Рима и его святыни переправить за Тибр и укрепить для обороны Капитолийский холм, т. к. весь остальной город невозможно было удержать.

Капитолийский холм. Реконструкция Л. Панины.

И действительно, галлы-победители вскоре подошли к городу, вступили в него и принялись избивать все, что там еще было живого. Римские предания, не имея возможности отрицать страшный факт завоевания галлами города, впоследствии столь знаменитого, стараются украсить это печальное событие рассказами об отдельных проявлениях геройства римских граждан. Вероятно, галлы действительно делали попытки овладеть Капитолием в виде открытого штурма или ночного внезапного нападения и что бдительные и храбрые его стражи, подобные Марку Манлию, при этом совершили подвиги, спасшие Капитолий. Еще более вероятно то, что не замедлили собрать на правом берегу Тибра всех, кто способен был владеть оружием, и что Камилл при этом оказал незабываемые услуги. Может быть, даже действительно ему была вручена диктаторская власть, подтвержденная правительством и «народом римским», осажденным в Капитолии. Но в сущности оказывается, что галлы и не думали обосновываться в Риме и, пробыв среди развалин полуразрушенного города некоторое время и пострадав от лихорадки в нездоровые осенние месяцы, весьма охотно дали себя склонить к удалению из Рима. Те, что засели в Капитолии, уже были близки к концу своих запасов и тоже легко согласились отвесить им ту денежную сумму, которой галлы требовали в виде откупа, и дикари, захватив свое золото, удалились на север, в долину р. По, куда и без того уже их вынуждало двинуться вторжение еще одного народа, венетов, надвинувшихся с северо-востока (390 г. до н. э.).

Освобожденный Рим

Это было тяжелое испытание, глубоко запечатлевшееся в народной памяти, тем более, что оно так неожиданно и внезапно обрушилось на Рим. И особенно тяжелым являлось одно из последствий погрома: при этом погиб не только старый город, но и обратилась в прах вся его древнейшая история. Когда в народе вновь проснулась страсть к историческому исследованию, к изучению старины, в обновленном городе уже мало осталось внешних признаков этой старины, еще меньше летописей, старых зданий и иных памятников прошлого. Чтобы восстановить воспоминания о них, приходилось прибегать в значительной степени к вымыслу или к поверхностным соображениям либо опираться на весьма двусмысленную помощь греческих рассказчиков, которые не столько заботились об исследовании действительно случившегося, сколько о гладком изложении занимательных повествований. А тут, при этом галльском погроме, представлялось столько черт для богатой исторической картины: галлам отвешивают золото позорного откупа среди развалин города, но варвары взвешивают неправильно и римляне жалуются на это.

Вотивный щит.

Иллюстрирует легенду о взвешивании галлами золота из Капитолия.

Тогда галльский вождь Бренн еще бросает свой громадный меч на чашу весов, чтобы и он был уравновешен золотом, и тот возглас «Горе побежденным!», который раздался впервые, сделался одним из наиболее понятных возгласов для всех позднейших времен и народов. Но римские боги не могут потерпеть, чтобы столь ужасное совершалось безнаказанно: раздается звук воинских труб, Камилл приближается с собранным им войском и разбивает врагов на развалинах самого города, который этой победой искупил свой позор. Так гласит позднейшее римское предание, но трезвая правда говорит: галлы вполне разумно приняли золото, которое также разумно было им предложено римлянами, или может быть наоборот: галлы предложили покинуть Рим, если им будет выплачена определенная сумма, и римляне на это охотно согласились. Во всяком случае, этот погром италийского города, который понемногу начинал уже привлекать к себе внимание даже со стороны греческих городов, наделал много шума. Это было первое событие в римской истории, о котором узнали современные греки или их ближайшие потомки: «Эллинский город Рим взят и разорен войском варваров, пришедшим из стран Гиперборейских».

Значение Рима в Италии

Но вынесенное Римом опустошение никак не коснулось собственно жизненных корней римского возникающего могущества. Первое смущение, глубокое уныние возвращавшегося в Рим населения при виде развалин города выразилось в отчаянном намерении покинуть город и переселиться в Вейи, которое едва ли было подвергнуто серьезному обсуждению да и не заслуживало того: народная жизнь проявляется не в одном только ныне живущем поколении, а и в предшествующем ему, и в последующем. Главное приобретение последнего десятилетия, завоеванная Римом южная Этрурия, оставалась неприкосновенной собственностью Рима, и только тут римляне впервые осознали истинное значение Рима по отношению ко всей основной Италии и поняли, что главной задачей является создание такого оплота, который мог бы защитить Италию от дальнейших хищнических и опустошительных галльских набегов. В южной Этрурии были заложены две крепости — Сутрий (383 г. до н. э.) и немного позднее Непет, а вся страна до самого Циминского леса была разделена на четыре новых гражданских округа или трибы. Местные попытки восстания были подавлены суровыми мерами, а в 351 г. до н. э. еще самостоятельной Этрурией был заключен мирный договор, по этрусскому обычаю на 400 месяцев. О ближайших событиях, последовавших непосредственно за галльским погромом, известно лишь очень немногое. Наиболее важно то, что Марк Фурий Камилл вновь выдвинулся на первый план и что правительственная власть, все еще главным образом находившаяся в руках патрициев, на время опять стянула бразды правления, что, может быть, было даже и необходимо после событий 390 г. до н. э. Против этого восстал Марк Манлий, прославившийся во время обороны Капитолия.[46] Рассказ о том, как он побуждал плебеев к перевороту и отчаянной борьбе против консульства и диктаторской власти, как он был схвачен, объявлен государственным изменником и свергнут с Тарпейской скалы — все это не более чем отголосок бурного периода борьбы и волнений, который, однако, скоро миновал и уступил место правильной работе законных властей.

Тарпейская скала.

Сейчас под этим названием известна лишь небольшая часть подлинной Тарпейской скалы. Осужденных сбрасывали с гораздо большей высоты, к тому же по склону с острыми камнями.

Законы Лициния и Секстия

Вожди плебейской оппозиции тоже не дремали. Они приложили все усилия к тому, чтобы и плебеям проложить путь к достижению высшей должности в республике, а также к упорядочению вопроса об общественных землях. К последнему их особенно побуждало значительное расширение государственной территории вследствие завоеваний в Этрурии, а с другой стороны возрастающая нужда и задолженность среднего сословия вследствие галльского погрома. Вождями народа в этой последней борьбе сословий явились два трибуна (377 г. до н. э.) Гай Лициний Столон и Луций Секстий Латеран. Они представили на рассмотрение правительства три предложения, первое из которых имело целью оказать немедленную помощь невыносимому бедствию, второе — прочно искоренить зло на будущее, а третье — окончательно прекратить борьбу сословий обоюдным соглашением. Первое предложение заключалось в том, чтобы «уплаченные уже должниками проценты были вычислены из капитальной суммы долга, а уплата капитала производилась бы в определенные сроки»; второе — в том, «чтобы участки, занимаемые частными лицами или уже занятые ими на общественной земле, не превышали бы 500 югеров, а излишек этой земли был бы поделен между нуждающимися плебеями»; третье касалось «уничтожения должности военных трибунов, причем предлагалось возвратиться к правильным ежегодным выборам двух консулов, из которых один должен быть постоянно избираем из плебеев, и один из патрициев». Еще раз дело дошло до жестокой борьбы. Много раз передовой боец патрициев, старый Камилл избирался диктатором, чтобы совладать с разбушевавшимися волнами народных страстей; с другой стороны и плебеи из года в год выбирали обоих своих ходатаев в трибуны. Наконец после десятилетней упорной борьбы плебеи одержали победу. Сенат согласился на предложения, и один из трибунов, Луций Секстий, знатный плебей, был первым плебейским консулом (367 г. до н. э.).

Государственное устройство. 350 г.

Таким образом, борьба сословий была закончена, насколько вообще могут быть закончены такие противопоставления, лежащие в самой природе вещей и в основе исторических отношений. Временные отмены завоеванного права не могли уже иметь важного значения. Так, например, случилось, что однажды патрициям удалось-таки провести обоих консулов из своего сословия, затем из консульской обязанности была выделена еще одна новая должность: двум преторам из патрициев был предоставлен надзор за судебными учреждениями (367 г. до н. э.), а к эдилам из плебеев были присоединены двое курульных или патрицианских торговых старост. Но все это не имело никакого существенного значения: после того, как само консульство стало доступно плебеям, мудрено ли было им добиться должности претора или цензора? Храм Согласия был воздвигнут на Форуме,[47] и полное единство между сословиями установилось и окончательно окрепло в испытаниях последующих годов, которые были отмечены страшными эпидемиями и хищническими набегами галлов.

Храм Согласия. Реконструкция Л. Канины.

Эти набеги в это время уже не представляли серьезной опасности. Напротив, римская республика представлялась именно передовым оплотом против варварства. Рим в это время оказывался уже далеко опередившим все остальные государственные центры, основанные великим умбро-сабельским племенем. Здесь уже установился непоколебимый политический строй, редкий в тогдашнем историческом мире, и если где устанавливался подобный, то не иначе, как ценой стеснения свободы. Здесь же этот строй и порядок были установлены не мощным монархом или тираном при посредстве военной силы, а создан самим народом, который ежегодно выбирал свои должностные лица в комициях и не обсуждал проекты законов в общественных собраниях (как это было в Афинах), а торжественно и сознательно принимал их или отрицал после того, как они уже были обнародованы некоторое время. Сами должностные лица в Риме, и особенно высшие, как, например, консулы, строго придерживались закона — писаного права страны, но они не были слугами государства, как явствует из самого названия magistratus (повелевающий), а были полными господами в государстве в течение того времени, на которое были избраны, и к ответственности могли быть привлечены только тогда, когда истекал срок их полномочий. Особенным счастьем этого государства был переворот, устранивший пожизненность и единоличность высшей государственной власти, который не коснулся силы и значения самого правительственного начала. В высшей степени характерным и значительным было то, что даже внешние признаки и вся обстановка высшей власти остались теми же, что были издревле: те же связки прутьев с вложенным в них топором — символ власти над жизнью и смертью — в руках тех же ликторов, составлявших свиту консулов и других высших чиновников. Когда они появлялись в народе, перед ними всюду шествовали один за другим 12 ликторов со своими пучками (fasces) в руках.

Ликтор в венке и с фасциями.

По барельефу из Ватикана.

И даже это вполне способствовало тому, чтобы поддержать в римском народе иной взгляд на власть, нежели в греческих городах: здесь сила государства была настолько велика, что перед ней исчезала и стиралась в ничто воля каждого частного лица, а воля государства временами находила себе заветное и убедительнейшее выражение в диктатуре. Из всех государственных учреждений Рима сенат особенно убеждал римских граждан в прочности, неизменности и непоколебимости их государственного устройства. Это государственное учреждение было самым старым из всех и оставалось неизменным среди всех общественных переворотов и новшеств. Члены, заседавшие в нем, были пожизненными, знатными, независимыми, и в полном составе сумели вызвать в народе уважение к сенату. С одной стороны, они никогда тотчас не поддавались искательствам народа и напротив мужественно и твердо противились каждому нововведению, с другой стороны, они никогда не противились настолько, чтобы вынудить народ к открытому насилию и вызвать его к революционным движениям. Даже та перемена в государственном устройстве, которая была произведена Лицинием и Секстием, прошла так, что уважение к сенату осталось непоколебленным. Каждому честолюбивому патриоту был теперь открыт путь к высшим государственным должностям и тем самым обеспечено место в сенате. Искусство управления государством распространилось в среде обширного аристократического (патрицианского и плебейского) слоя именитых семейств, стоявших во главе государства; для каждого государственного дела были теперь готовы храбрые, сведущие, патриотические деятели, и вся эта разнообразная сила была соединена в одном большом городском центре, как в общем очаге.

Борьба с самнитами

В таком положении в 343 г. до н. э. римская республика вступила в борьбу с родственными самнитами, наиболее сильным и значительным из племен Средней Италии. Самниты занимали гористую страну, пролегавшую между равнинами Кампании и Апулии, а также среднюю, наиболее возвышенную часть Апеннинского хребта, который тянется через весь полуостров. Их территория средним и нижним течением р. Лирис отделялась от римской территории, которая в это время уже простиралась от Циминского леса до Цирцейского мыса и даже несколько далее его. Масса воинственного и сильного самнитского народа, распадавшегося на известное число независимых племен, общин и территорий, жила простой жизнью всех горцев. Они не стремились сплотиться в какое-нибудь политическое целое или предпринять что-нибудь сообща. Лишь отдельные части самнитского народа, побуждаемые нуждой или жаждой захвата земель и добычи, выполняли блестящие военные предприятия. Целью их походов были обычно расположенные на западном берегу Италии старые и богатые этрусские и греческие города. Так, в 424 г. до н. э. самниты отняли г. Капую у этрусков, в 420 г. до н. э. захватили г. Кумы у греков, между тем как другое племя, луканы, победоносно проникло в область, занятую на юге Италии греческими колониями.

Монета города Кумы.

АВЕРС. Женская голова.

РЕВЕРС. Чудовище Сцилла, защищающее вход в Мессинский пролив.

Всюду самниты довольно легко принимали обычаи побежденных ими народов, но не к выгоде последних, которые быстро грубели, и характерными явлениями этого огрубения являлись наемничество и гладиаторство, которое нигде так не процветало, как в Кампании, где этрусско-греческая роскошь смешалась с грубой воинственностью самнитского племени. Замечательно, что самниты, спустившиеся с гор и поселившиеся в завоеванных ими городах, очень быстро начинали чуждаться своих земляков горцев и даже вскоре вступили с ними во враждебные отношения.

Капуя покоряется Риму. Первая Самнитская война. 343–341 гг.

Такое враждебное отношение самнитов к их выродившимся землякам, выразившееся в нападении на Капую, господствовавшую над прекраснейшей из равнин Италии, привело к столкновению римлян с самнитами. Капуанцы послали в Рим послов просить о помощи, и когда римляне медлили с решением, потому что до этого времени дружили с самнитами, капуанские послы предложили полное подчинение г. Капуи и всей его области римскому владычеству. Это вынудило римлян решиться: римское правительство предложило самнитам воздержаться от дальнейших нападений на Капую, отдавшуюся под покровительство Рима. Самниты, уже воевавшие с капуанцами, приняли римское посредничество за объявление войны и ответили на него новым ожесточенным нападением на Капую. Тогда загорелась первая война между римлянами и самнитами, которая два года спустя (343–341 гг. до н. э.) закончилась миром, причем обе стороны удержали то, чем уже владели.

Тускул. Реконструкция Л. Канины.

Римский город в Албанских горах. Был застроен виллами знатных римских граждан, среди которых был Цицерон.

Война в Лации. 340–338 гг.

Приобретение Капуи было необычайно выгодно для Рима: не говоря уже о превосходной территории города, которая слыла «садом Италии», Рим и с этой стороны приобретал господствующее положение в Лации и во всей области вольсков. А между тем в городах Лация, конечно, хорошо помнили, что Рим некогда был городом, равным всем остальным старым городам латинского союза, и даже в договоре, заключенном в консульство Спурия Кассия (493 г. до н. э.), Рим никоим образом не был признан господствующим городом. Напротив, между Римом и союзными городами существовало полнейшее равноправие — и завоеванные земли, и военную добычу делили на равные доли между всеми городами. При этом и отношения между Римом и союзниками, основанные на равенстве интересов и на общем военном успехе, были наилучшими. Внутреннее устройство латинских союзных городов было сколком с римского и в них, как и в Риме, преобладал аристократический элемент. Но когда опаснейшие из общих врагов союза вольски были покорены (377 г. до н. э.), тогда отношения Рима к союзникам изменились. Римское преобладание стало более ощутимым, восстания отдельных городов (Ланувия, Пренесты, Тускула) были подавлены и сами города лишены самостоятельности. Точно также отнесся Рим и к герникам, которые раньше (486 г. до н. э.) занимали третье место в союзе (362–358 гг. до н. э.), и тут уже Рим стал стягивать бразды: граница Лация была точно определена и союзнические отношения сохранены только с тридцатью старейшими городами.

Договор 348 г. до н. э., заключенный между Римом и Карфагеном в Северной Африке, ясно определяет современное положение Рима в Италии. Карфагеняне обязуются не наносить никакого ущерба латинянам, состоящим в зависимости от Рима. Если им удастся овладеть городом Лация, отпавшим от Рима, они обязались возвратить его Риму неразоренным. Не следует забывать, что в общем житье, и в частной жизни, и в области правовых отношений все члены союза были совершенно равны, и это естественно должно было навести латинян на мысль о таком видоизменении союзнических отношений, которое было бы как раз продолжением только что успокоенных плебейских волнений. Союзники пришли к убеждению, что один из консулов и половина сенаторов, состав которых мог бы быть увеличен ради этой цели, должны были избираться из союзнических городов. В каком собственно виде представлялась им эта комбинация, неизвестно, но основная мысль, встретившая, вероятно, больше всего сочувствия в аристократических кружках союзнических городов, была сама по себе плодотворна и не лишена справедливости. Мало того, в этих кружках должны были считать ее одинаково желательной и для той, и для другой стороны. Мысль эта была в Риме заявлена посольством и, как кажется, с большой самоуверенностью, т. к. было основание предполагать, что Рим ввиду предстоявших ему военных затруднений благосклонно отнесется к доброму желанию своих ближайших соплеменников. Но предложение союзников было в Риме самым резким образом отвергнуто, именно потому, что римляне не хотели показать, что они вынуждены на него согласиться. Тогда города Лация восстали с оружием в руках, и это опасное восстание нашло поддержку в некоторых городах вольсков и в городе Капуе, которому подчинение Риму показалось тяжелым. Борьба против латинян оказалась весьма тяжелым испытанием военной готовности Рима, и рассказы, сохранившиеся об этом времени, ясно указывают на то, что Риму нелегко было пережить эту эпоху. Один консул (340 г. до н. э.) Тит Манлий Торкват приказывает казнить родного сына за то, что тот против приказания вступил в единоборство с одним из знатных латинян; а другой — Публий Деций Мус — посвятил себя даже «подземным богам и Земле», чтобы одержать победу, за которую он заплатил жизнью. И действительно, та безусловная энергия в выполнении военных приказов и та громадная самоотверженность, которые демонстрируются в этих рассказах о Манлии и Деции, предоставили римлянам возможность довольно быстро справиться с врагом (340 г. до н. э.). Враг был совершенно истощен, так что уже не было надобности ни в победах, ни в новых войнах. Союз латинских городов распался, и вместо прежнего общего союзного договора Рим заключил частные договоры с отдельными городами, и притом еще так, что часть этих городов была введена в состав римского гражданства, с другими поступили по всей строгости военного права, третьи были поставлены в более благоприятные отношения к Риму. Но все они были разрозненны и лишены возможности действовать заодно. В это же время было завершено полное покорение городов в области вольсков и в Кампании: города Фунды, Формии, Капуя, Кумы и др. получили «римское гражданство без прав», т. е. должны были нести на себе все тягости, налагаемые законом на римских граждан, и не пользоваться их преимуществами.

Монеты италийских областей.

Монета Капуи (слева).

АВЕРС. Голова Юпитера в лавровом венке.

РЕВЕРС. Два воина, соединив мечи, приносят клятву на свинье. При заключении ряда договоров среди италийских племен свинья служила жертвенным залогом.

Монета луканцев (справа).

АВЕРС. Голова Марса в шлеме.

РЕВЕРС. Идущая Беллона, италийская богиня войны с копьем и щитом, надпись no-латыни: «ЛУКАНЦЫ».

В то же время в важнейшие пункты завоеванной территории, например, в Анций и Террацину были высланы римские колонии, которых теперь много появилось во владениях Рима, расположенных по совершенно правильному стратегическому плану. Эти колонии были ничем иным как укреплениями и составляли основные точки опоры римского могущества. Римские граждане, высказавшие желание поселиться в колонии, являлись в место назначения вполне организованными в политическом и военном отношении, там они получали одну треть местных земель, между тем как две другие трети оставались во владении местных жителей. По отношению к ним колонисты, которые несли на себе все обязанности и сохраняли все права римских граждан, получали некоторое господствующее положение и становились как бы патрициями.

Италия около 338 г.

Самниты смотрели со стороны на это расширение и утверждение римского могущества и ничего против Рима не предпринимали, да и не могли предпринять. Все их внимание привлекали в это время войны на юге. Тарентинцы для ведения войны против луканцев пригласили было спартанского царя Архидама, который пал в том же 338 г. до н. э., когда на Херонейской равнине была решена участь Греции. Затем начальство над наемными войсками богатого Тарента принял на себя Александр Молосский (дядя Александра Великого) и при Пестуме нанес поражение соединенным силам самнитов и луканцев. Он занял такое выдающееся положение в Таренте, что под конец вступил в борьбу с самими тарентинцами. В борьбе с ними он и пал при Пандосии в 322 г. до н. э.

Смерть этого военачальника развязала руки самнитам, однако, в немногие годы, прошедшие со времени первой самнитской войны, Римское государство успело окрепнуть, приобрести первенствующее положение в Средней Италии, притом это было тесно сплоченное государство, всегда готовое к войне, и римское правительство имело полную возможность подтвердить в деле каждое из своих распоряжений. А самниты по-прежнему оставались многочисленным и храбрым народом, которому при всех его прекрасных качествах недоставало единства в действиях и разумного руководства. Однако избежать нового столкновения с Римом самниты не могли. Основание города и закладка крепости Фрегеллы (на р. Лирис в 328 г. до н. э.) самниты сочли действием, направленным прямо против них. Но собственно поводом к большой италийской войне, которую называют второй Самнитской войной, послужило нападение на Неаполь в Кампании, на которое самниты отвечали занятием Палеополя, другой старейшей части того же города, в которой они поместили свой гарнизон.

Вторая Самнитская война. 326–304 гг.

Эта большая война, охватившая всю Италию, длилась 20 лет (326–304 гг. до н. э.), и римские историки совершенно справедливо смотрят на нее как на героическое время своего народа, потому что римлянам грудью пришлось отстаивать все приобретенное ими в предшествовавшие века и вновь бороться со всеми уже побежденными Римом народами за господство в Италии. До 314 г. до н. э. римлянам приходилось воевать только с самнитами и притом с переменным успехом. В народной памяти сохранились громкие имена вождей этой войны: мощного воина Луция Папирия Курсора и смелого счастливого полководца Квинта Фабия Максима Руллиана. Удержалось в ней и крупное имя самнитского вождя Гая Понтия, и то, как он заманил римское войско в засаду в Кавдинское ущелье, вынудил сложить оружие и заставил по древнеиталийскому обычаю пройти под игом (jugum) — под копьем, положенным поперек двух воткнутых в землю копий (321 г. до н. э.).

Самнитские знаменосец и воин. По изображениям на италийской вазе.

Вооружение воинов напоминает греческие образцы, но имеет местные особенности, в частности полукираса (слева) и боевые бронзовые пояса на обоих воинах.

Помнили римляне и то, что это позорное поражение было заглажено победой Папирия, после которой римляне завладели Луцерией в Апулии. Война принимала огромные размеры, и римские военачальники вели ее по чрезвычайно смелому плану, одновременно с северо-запада и юго-востока, охватывая Самний с двух сторон. Они уже были близки к полной победе, когда восстание этрусков дало возможность оправиться храбрым горцам. Но помощь пришла уже слишком поздно: значительные поражения, нанесенные этрускам при Вадимонском озере (310 г. до н. э.), при Перусии (309 г. до н. э.) вынудили тех смириться. Отдельные восстания мелких народцев, также упустивших благоприятное время (марсов, пелигнов, умбров, герников и эквов), уже не могли сломить римского могущества. Все они были побиты один за другим. В 305 г. до н. э. был взят важнейший в Самнии город Бовиан, расположенный в неприступной горной местности, и самниты наравне с другими меньшими народами должны были примириться со своей участью и преклониться перед всесильной волей римского народа (304 г. до н. э.).

Третья Самнитская война. 298–290 гг.

Когда римляне, желая воспользоваться плодами своей победы и утвердить за собой завоевания, стали прокладывать военные дороги и ставить крепости на завоеванной территории, храбрые самнитские горцы решились еще раз попытать счастье и начали третью войну с Римом (298–290 гг. до н. э.). Они отчаянно защищались и еще раз вывели в поле многочисленное войско, с которым соединились этруски и галлы. При Сентине в Умбрии произошло большое сражение (295 г. до н. э.) и римляне победили и стали владыками всей Средней Италии. Одни только галлы в долине р. По и греческие города на юге Италии еще сохраняли свою независимость.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Положение дел на Востоке после смерти Александра Великого. — Война между Римом и тарентинцами

Восток после Александра Великого

Та трудная и продолжительная борьба, при помощи которой Римская республика добилась господства над большей частью Италии и укрепила его за собой, совпадает с периодом времени, в течение которого совершился и другой важный переворот по ту сторону Адриатического моря: царь Филипп Македонский добился гегемонии в Элладе, а затем Александр Великий совершил завоевание своего громадного царства. Эти события в такой степени приковывали к себе внимание греческого мира, что они очень мало заботились обо всем, что совершалось в Италии, и даже самые выдающиеся из их политических деятелей не имели понятия о значении возрастающего римского могущества. Со своей стороны, и римляне мало внимания обращали на победоносное шествие македонского героя, хотя римские правители и знали о том, что происходило на Востоке. Сохранилось известие о том, что Александр Великий, возвратившись в Вавилон из индийского похода, принимал многие посольства при своем дворе и в том числе римское посольство. В этом нет ничего невероятного или невозможного, тем более что посольства не всегда отправляют ради важных политических интересов, а и по другим поводам. Неизвестно, простирал ли Александр свои планы на Запад; всегда занятый ближайшим, подлежащим немедленному исполнению, едва ли он строил какие-нибудь планы относительно Запада и говорил об этом. Тем не менее, тот оборот, который приняли дела вскоре после смерти Александра (323 г. до н. э.), имел очень важное значение и для западного мира, для Италии и Рима.

Насмешливые афиняне тотчас же нашли удачное сравнение для выяснения того в высшей степени необычного и странного положения, в котором оказалось царство Александра после его внезапной смерти. Афиняне сравнивали это царство с гомеровским великаном, циклопом Полифемом, которого какая-то таинственная и враждебная сила лишила единственного глаза… По другим рассказам, и сам Александр, проникнутый воззрениями «Илиады», много раз вспоминал воинские игры, которые совершались в честь героев над их прахом, и говаривал, что и над его прахом тоже разыграются «большие воинские игры».

Положение после смерти Александра

Александр действительно не оставил никаких распоряжений о наследовании, да если бы даже и оставил, то едва ли мог бы этим воспрепятствовать естественному течению событий. У Александра было две жены арийского племени и высокого происхождения: Роксана, дочь бактрийского владетельного князя, и Статира — дочь царя Дария. От Роксаны ожидали рождения наследника, который, однако, еще не родился, когда Александр умер. Ближайшее решение вопроса о наследовании, конечно, находилось в руках македонской части войска и его вождей. Вожди, принадлежавшие к македонской знати, более склонялись на сторону ожидаемого наследника и управления царством от его имени. Македонское войско (фаланга), сообразно с исконными национальными обычаями, твердо держалось династии и, не придавая особенного значения законности прав наследника, требовало царя. Таким царем оно хотело видеть незаконного сына Филиппа, побочного брата Александра Филиппа Арридея.

Наконец македонское войско и знать сошлись на двух царственных именах — слабоумного Филиппа Арридея и того младенца, который родился несколько месяцев спустя и был назван Александром IV. От имени этих царей царством стал править один из именитых македонских генералов, Пердикка, который по праву или без права присвоил себе царский перстень с печатью. Он раздавал сатрапии, распределял начальство над войском между военачальниками и тем самым открыл поприще для беспощадной игры честолюбия. И греческий, и восточный элементы царства, которые великий государь умел подчинять общим интересам своей империи, были оставлены в стороне.

Лаокоон.

Римская копия со статуи работы родосских скульпторов Агесандра, Афинодора и Полидора (конец III-начало IV в. до н. э.).

Греческие дела

Но на первых порах идея царства Александра держалась прочно, и прежде всего в этом должны были убедиться греки. Недаром Фокион сказал, когда получил известие о смерти Филиппа: «Сила, победившая нас при Херонее, уменьшилась только одним человеком». Точно так же и теперь — монарх скончался, а его монархия стояла твердо. Но в Афинах вообразили, что теперь настало время вновь возвратить себе прежнюю свободу, и Демосфен, незадолго до того принесенный в жертву политической необходимости, возвратился из своего изгнания в Афины. Афинский военачальник Леосфен успел еще заблаговременно собрать около 8 тысяч воинов из тех наемников, которые на основании приказа Александра сатрапам были оставлены без хлеба и слонялись без дела в спартанских владениях близ мыса Тенар. К этому наемному войску примкнули этолийцы, фессалийцы и др., и образовалась коалиция, с которой царский наместник в Македонии Антипатр не решился вступить в битву ввиду численного превосходства ее сил и заперся в крепости Ламии. Война, из-за этой крепости получившая название Ламийской, затянулась, но вскоре на подмогу из Азии явилось войско ветеранов под началом Кратера, и в то время как значительная часть греческого войска разошлась по домам, македонские полководцы собрали сильное войско, в котором насчитывали до 40 тысяч гоплитов, 3 тысяч легковооруженных и пращников, 5 тысяч конницы. В 322 г. до н. э. при Кранноне в Фессалии это войско сошлось с эллинским, в день Херонейской битвы. Эллинское войско все еще поджидало подкреплений и уже действовало несогласованно. Греки потерпели поражение, и когда на следующий день в македонский лагерь прислали уполномоченное для переговоров лицо, Антипатр заявил ему, что он вступит в переговоры не с союзом городов, а с отдельными городами. Следствием этого поражения было то, что Афины должны были принять македонский гарнизон, изменить свой демократический образ правления на тимократический, при котором богатые граждане, призванные к участию в правлении, целым рядом новых учреждений обеспечили македонянам спокойное обладание Афинами. Последний из афинских государственных людей Демосфен покончил с жизнью, отравившись ядом в храме Посейдона на островке Калаврия, где он искал себе убежища. Он только смертью мог избежать унизительной казни или еще более унизительного помилования, которых мог ожидать от Антипатра.

Немудрено предположить, что согласие недолго продержится между полководцами Александра, взаимная зависть которых и при его жизни сдерживалась только мощной волей царя. А после его кончины, когда они получили возможность выражать и проявлять свои чувства, дело очень скоро дошло до вооруженного столкновения между ними. Провинции царства были поделены между знатнейшими из полководцев, причем Македония и Греция достались Антипатру и Кратеру, Египет и Ливия — Птолемею, Памфилия, Ликия, Великая Фригия — Антигону, Фракия и Вифиния — Лисимаху. Но этот раздел, конечно, не удовлетворил никого из этих деятелей, т. к. все они были обыкновенными честолюбцами, и это их честолюбие тотчас побудило Антипатра, Антигона и Птолемея заключить между собой союз против Пердикки, которого они считали равным себе, а между тем он задумал ими повелевать. Азиатский наместник Пердикка выступил с войском против правителя Египта, Птолемея, сына Лага, и против Антигона, между тем как сторонник Пердикки грек Эвмен Кардийский обратился против Кратера и Неоптолема, сатрапа Армении. Эвмен одержал победу, но когда известие об этом громком успехе достигло берегов Нила, куда Пердикка уже успел передвинуться, катастрофа уже совершилась: известие о победе не застало Пердикку в живых, он был умерщвлен. Но единство царства еще признавалось всеми, и Антипатр — старейший и именитейший из полководцев Александра (диадохов) — заменил Пердикку в качестве наместника царства от имени царей Филиппа и Александра. В Трипарадисе в Верхней Сирии был проведен новый, второй раздел провинций (321 г. до н. э.).

Борьба диадохов

В 318 г. до н. э., когда Антипатр умер, поднялись новые волнения. По его завещанию регентство над государством было передано Полисперхонту, одному из старейших полководцев Александра, уроженцу Эпира, а сыну Антипатра Кассандру отводилась второстепенная роль. Полисперхонт, мать Александра Великого Олимпиада, которая только теперь добилась желанной роли, и Эвмен объединились в союз против Кассандра. В этой борьбе единство царства все более и более отодвигалось на задний план, и уже в этом втором периоде войны за наследие Александра сходят со сцены некоторые из тех лиц, в некотором роде имевшие право заявить свои претензии на престол, а именно: Арридей, брат Александра, и Олимпиада. И тот, и другая кончили насильственной смертью. Характерным по отношению к тому времени был конец Олимпиады, на голову которой пало ею же совершенное преступление. После того, как она долго отсиживалась в Пидне, она попала в руки Кассандра. На нее подали жалобу войску — высшему народному судилищу по древнемакедонскому обычаю, и войско приговорило ее к смерти. Но исполнение приговора встретило затруднения, т. к. из 200 человек, избранных в войске для этой цели, ни один не решился поднять руку на мать своего обожаемого царя-героя. Нашлись, однако, люди, которые охотно взялись за исполнение приговора: родственники тех, кто год тому назад были казнены по приказанию Олимпиады. В том же 316 г. до н. э. пал и умный, изворотливый Эвмен Кардийский, доверенный секретарь Александра, который дольше всех стремился к поддержанию целостности и единства царства. В то время, как он задумал еще раз попытать счастья и собрал большие силы против Антигона, правителя Великой Фригии и Ликии (который уже решил распространить свою власть на всю Азию), македонское войско, ненавидевшее Эвмена как грека, выдало его врагам. Тогда уже открылся полный простор для борьбы честолюбцев, которые смело могли снять личины. О подъеме какой бы то ни было нации, о какой бы то ни было идее не было уже и речи, мир принадлежал хитрому и храброму, и даже последняя тень высшего вида честолюбия — желание обладать всем нераздельным царством Александра — постепенно исчезло. Честолюбие этих воинов-выскочек уже удовлетворялось возможно большим куском добычи.

Битва при Ипсе. 301 г.

Высшее положение между диадохами принадлежало в это время Антигону, стремившемуся приобрести то значение, которым пользовались до него Пердикка и Антипатр. Его многолетний военный опыт (он был уже стар) дополнялся гениальной смелостью и изобретательным умом его сына Деметрия. Против него, естественно, образовалась коалиция из остальных полководцев — Кассандра, Лисимаха, Птолемея и Селевка, и эта борьба составляет третий акт неутешительной драмы (315–301 гг. до н. э.). Душой этой коалиции был умный Птолемей, по титулу правитель, а на самом деле уже несомненный победитель Египта, раньше всех постигнувший неизбежную судьбу царства Александра, которое не могло сохраниться в целости и должно было распасться на известное число независимых государств.

Монеты диадохов.

Серебряная тетрадрахма Антигона II Гоната (слева).

АВЕРС. Голова Пана с пастушеским посолом, изображенная на македонском щите.

РЕВЕРС. Идущая Паллада и надпись по-гречески: «Царь Антигон».

Монета Птолемея I Сотера (справа, вверху).

Золотой статер Деметрия Полиоркета (справа, внизу).

АВЕРС Голова Деметрия Полиоркета.

РЕВЕРС Всадник и надпись по-гречески: «Царь Деметрий»

Правителя Вавилонии Селевка Антигон вооружил против себя, потребовав от него отчета по управлению. Селевк резко ответил ему, что не намерен давать отчета по управлению страной, которую ему дали македоняне за его службу при царе Александре. С ним соединились и Кассандр, повелевавший Македонией, и Лисимах, утвердившийся на Геллеспонте в Вифинии. Для всеобщей истории не имеют ни малейшего значения последовавшие за этим борьба на суше и на море, победы и поражения, обманчивые заключения мирных договоров и бесконечные интриги. В этом третьем периоде борьбы пали от рук убийц и Роксана, и юный царь Александр (311 г. до н. э.), и Клеопатра, сестра Александра Великого, и Геракл, его второй сын. После одной из побед в 307 г. до н. э. Деметрий провозгласил своего отца царем и, следуя этому примеру, все его противники с этого времени стали также величать себя царями. Окончательное решение борьбы последовало в сражении при фригийской деревне Ипс, летом 301 г. до н. э. Войско союзников было значительно сильнее войска Антигона (между прочим, Селевк, благодаря своим связям с Индией, мог ввести в битву и громадную силу — 400 военных слонов). Счастье изменило 80-летнему царю Антигону, и он пал в общей сече смертью солдата.

Государственная система Востока

Постепенно установился новый порядок. 20 лет спустя после смерти Александра его монархия распалась на три больших царства и на несколько меньших владений. Тремя большими царствами были Египет под властью династии Птолемеев, Азия (от Геллеспонта до Инда) под властью Селевка Никатора и его наследников, Селевкидов; и Македония под властью Антигона Гоната,[48] внука Антигона (с 278 г. до н. э.) и его наследников. Вскоре становится известно о дальнейшей судьбе этого третьего царства, т. к. она оказалась тесно связанной с историей Запада и Рима, который был его центром. Наиболее цветущим из этих трех царств был Египет, для которого первый Птолемей оказался самым подходящим правителем. Династия Птолемеев сроднилась с народом и со всей страной, которая больше, чем все другие, была способна удовлетворять всем потребностям.

Птолемей II Филадельф.

Резиденция Птолемеев — этот первый из городов, заложенных Александром, придала и всему тому веку прославленное имя «Александрийского «. Замечательно умно и ловко сумели первые цари из династии греческих фараонов (31-й по местному египетскому счету) — Птолемей I Сотер, Птолемей Филадельф и Птолемей Эвергет — слить воедино давно уже укоренившийся греческий элемент с элементом туземным. Путем торговли за счет своего господствующего положения в восточной части Средиземного моря, Египет достиг необычайного богатства, и здесь, в Александрии, среди полного мира и безопасности, каких нигде не было в окрестных странах, наука свила себе гнездо, стала собирать и разрабатывать сокровища греческого ума и, по крайней мере, сохранила хотя бы немногое из того, что некогда представлялось великому завоевателю конечной целью его жизни.

Рядом с тремя большими царствами остается еще только припомнить в Азии небольшие государства: Армения, Каппадокия, Понтийское царство, Вифиния. Между всеми этими владениями греческие владения были не более чем игрушкой, зависевшей от прихоти более крупных и могущественных государств. Никто не хотел их уступить и все желали овладеть этими издревле прославленными городами, местностями и островами, утратившими всякое политическое значение, тогда как с другой стороны самим грекам, их образованию и способностям всюду открывалось обширнейшее поприще. Дух греческой, эллинской или, как ее правильнее называют вследствие различных примесей, эллинистической цивилизации стал господствующим на всех побережьях Средиземного моря и распространился отсюда вширь и вдаль; но этот дух совершенно утратил ту творческую силу, которая некогда вызывала к жизни государства на родной почве Греции, и те блистательные царства, которые произошли из Александровой монархии, должны были пасть перед Римом, более односторонне, но зато и более прочно развившимся из твердой национальной основы. А Рим именно теперь впервые вступал в непосредственное политическое соприкосновение с эллинским миром.

Италийские греки. Тарент

Римское правительство вскоре после окончания последней Самнитской войны вошло в пререкания с могущественнейшим из нижнеиталийских греческих городов богатым торгово-промышленным городом Тарентом или Тарантом, как он назывался среди коренного населения, состоявшего из пелопоннесских дорийцев.

Золотой статер города Тарента.

АВЕРС. Женская голова в окружении трех дельфинов.

РЕВЕРС. Юноша на коне, венчаемый богиней Победы. Надпись по-гречески: «Тарент».

Эллинское гордое сознание свободы и стремление к независимости, воодушевлявшее все эти колонии, преобладало и здесь; так же, как и везде, между греческими городами здесь не существовало никакой прочной политической связи. Внутренне устройство в Таренте носило чисто демократический характер. Успехи римского могущества в борьбе против италийских народов возбуждали опасения тарентинцев, но они все же не решились оказать непосредственную и сильную поддержку самнитам, которые могли положить конец этим успехам. Так же равнодушно отнеслись они и к другой, более близкой задаче: не оказали помощи и соседнему городу Фуриям против нападений со стороны луканцев. Трудно даже определить почему. Действовала ли в данном случае близорукая племенная или даже торгашеская зависть против соседской ионийской колонии, или просто распущенность, т. к. древнеэллинская энергия была усыплена в тарентинцах богатством и удобствами жизни. И вот г. Фурии обратился к тому же средству спасения, к которому некогда прибегла Капуя: он отдался под покровительство Рима. Это, конечно, должно было дурно настроить тарентинцев по отношению к Риму, и в 282 г. до н. э. это настроение, по совершенно случайному поводу, привело к такому насилию, которое должно было немедленно вызвать войну.

Первое столкновение в 282 г.

Римская эскадра, состоявшая из нескольких военных кораблей, на обратном пути из Адриатического моря направилась к тарентской гавани, по-видимому, случайно вынужденная или побуждаемая временно в этой гавани остановиться.

Боевой римский корабль. По Вергилию Ватиканскому.

Один вид римских кораблей уже раздражил население и вызвал с его стороны подозрение, а т. к. городское управление было построено на весьма либеральной демократической основе, то никто и не думал сдерживать свои чувства. Граждане тотчас собрались по греческому обычаю в театр, и ораторам-демагогам немудрено было внушить толпе, что римские корабли пришли недаром, и что сверх того явно нарушенным оказывается старинный договор, по которому «варвары» обязались не заплывать в тарентских водах далее мыса Лациний. Разгоряченный этими речами народ бросился в гавань и без всяких дальнейших переговоров и предупреждения вступил в бой с римскими судами, из которых очень немногим, и притом лишенным своего вождя, убитого во время схватки, удалось уйти в открытое море и тем спастись от гибели.

Внутреннее состояние Рима

До сих пор еще весьма распространенное мнение приписывает римскому народу и его вождям какую-то ненасытную алчность к завоеваниям. При более точном исследовании фактов это воззрение по отношению ко всему дальнейшему периоду великих внешних войн Рима оказывается неосновательным, а по отношению к первому столкновению с эллинским миром (столь важному по своим последствиям) даже совершенно невероятным. Но прежде чем доказать это, необходимо остановиться, на мгновение для обзора последних событий внутренней жизни Рима.

Полное и окончательное приравнивание прав патрициев и плебеев произошло именно во время большой среднеиталийской войны. По закону Публилия Филона, проведенному в 339 г. до н. э., было решено, чтобы плебисциты, т. е. решения общин, были одинаково обязательны для «всех квиритов» — для всего народа. По другому закону того же Публилия, всякие постановления центуриатных комиций (например, выборы должностных лиц) не могли быть кассированы патрицианским veto, прежде чем вопрос о том или другом предложении будет решен в комициях. По третьему закону, в это же время было положено, чтобы один из двух в пятилетний период выбираемых цензоров непременно был плебеем. Долгая и тяжелая италийская война, не раз принимавшая такой опасный для Рима оборот, более чем всякая иная из прежних войн заставила римлян весьма осмотрительно относиться к своим силам, и потому побудила руководящие кружки римского государства отодвинуть на задний план вопрос о различии патрициев и плебеев, старых и новых граждан, утративший уже всякий смысл и значение. Вот почему именно в 300 г. до н. э. удалось провести закон Огульниев (двух народных трибунов, Квинта и Гнея Огульниев), закончивший собой долгую борьбу. По этому закону жреческие должности, на которые, естественно, патриции дольше всего отстаивали свои права, стали доступны и плебеям. Было решено, чтобы к четырем патрицианским авгурам избиралось еще пять плебейских, а к четырем высшим жрецам (pontifices) из патрициев — четверо же плебеев. Этим все было закончено. Неоценено было то, что такое полное преобразование первоначального устройства в существеннейших чертах было произведено законным путем, правда, медленно, но без насильственных правонарушений, без революционных переворотов. Это тем более должно было придавать Риму громадное преимущество над другими государствами, что подобное развитие государственного организма весьма редкое в истории человечества явление.

Внешняя политика

После покорения Этрурии и всех соплеменных Риму народов власть римского государства распространилась на всю Среднюю Италию, и в Риме были озабочены тем, чтобы обеспечить за собой это господство — плод долгой и тяжелой борьбы. Уже во время войны была дополнена система колоний или укреплений: в 314 г. до н. э. была основана Луцерия в Апулии, в 313 г. до н. э. — Суесса, Понтии; в 303 г. до н. э. — Карсеолы; в 299 г. до н. э. на границе Умбрии Нарния; десять лет спустя, в 289 г. до н. э. — Сена Галльская, Каструм и Адрия у Адриатического моря, где незадолго до этого (291 г. до н. э.) был основан очень важный и крепкий пункт Венусия, далее всех продвинутый в южном направлении. В то же время все еще продолжались войны с галлами, которые в 285 г. до н. э. в союзе с некоторыми этрусскими городами, еще сохранявшими свою независимость, собрались отомстить римлянам за свое поражение при Сентине. И действительно, в 284 г. до н. э. они при Арреции нанесли римскому войску страшное поражение, вследствие которого война на севере опять разгорелась. Только в следующем году (283 г. до н. э.) римлянам удалось одолеть оба галльских племени, сенонов и бойев, и бывших с ними в союзе этрусков.

Рим и Тарент

Что же касается отношения Рима к греческому миру, то они до этого времени были дружественными. Эллинская образованность и утонченность нравов стали в это время более и более проникать в Рим. Тем более неприятно было римлянам кровавое столкновение, произошедшее в тарентских водах, и римляне всеми силами старались уладить это дело полюбовным соглашением, зная, что война с Тарентом, как и полвека тому назад, привлечет из-за моря какого-нибудь честолюбца, который может задаться мыслью завоевать Италию.

Римское посольство явилось в Тарент требовать удовлетворения, и у тарентинцев было решено отнестись к этому случаю как к несчастному недоразумению. Рассказывают, что посольство прибыло в Тарент не вовремя — во время празднования Дионисий, и население города, как и всегда в эти дни, предавалось шумному разгулу и веселью; что одному из римских послов было нанесено грубое оскорбление, а когда он в здании театра, в народном собрании стал излагать требования своего правительства, то был осмеян. Тарентинцы наотрез отказали в требуемом от них удовлетворении, и римляне двинули войска в их область. Тарентинцы в ответ на это напали на Фурии, состоявший под покровительством Рима, и нанесли ему значительный ущерб. Тогда римляне еще раз предложили мир, с тем, чтобы Фурии был приведен в свое прежнее состояние, римские пленники были отпущены на волю, и Риму было дано серьезное удовлетворение. Римляне надеялись на перемену направления политики в городе, где богатые граждане с досадой смотрели на эту войну, которая свалилась, как снег на голову. Но никакой перемены не произошло, а случилось именно то, чего более всего опасались: эпирский царь Пирр, с которым тарентинцы вели переговоры, решился предложить Таренту свои услуги, чтобы вести войну с Римом.

Царь Пирр Эпирский

Этот царь[49] уже успел приобрести себе известность в тех непрерывных войнах, которые бушевали в странах, лежавших за Адриатическим морем. Его первоначальное наследственное владение состояло из небольшого Эпирского царства, которое со своими «пеласгическими» порядками представлялось совершенно отсталым по сравнению с блестящим государственным строем окружающих стран.

Монета Пирра.

АВЕРС. Голова Юпитера в дубовом венке.

РЕВЕРС. Деметра на троне и надпись по-гречески: «Царь Пирр».

Но и этого небольшого владения он лишился, когда его отец Эакид стал на сторону одного из диадохов Александра. Это не понравилось могущественнейшему из эпирских племен, и оно царя Эакида сместило, а его сына Пирра, тогда еще мальчика, добрые люди едва успели спасти от преследования враждебной партии. Впоследствии много раз призываемый на царство и вновь изгоняемый Пирр наконец удалился к Деметрию, сыну Антигона, знаменитому и гениальному современному полководцу, с которым состоял в родственных отношениях. В решительной битве при Ипсе он сражался с ним рядом, затем попал заложником к египетскому двору, где своей прямотой и рыцарским характером приобрел благосклонность умного царя Птолемея, который выдал за него замуж дочь и относился к нему, как к своему сыну. В 296 г. до н. э. он возвратился в Эпир, несколько лет спустя ввязался в войну со своим бывшим покровителем Деметрием, который с 294 г. до н. э. был македонским царем, и некоторое время, в 287 г. до н. э., был даже царем Македонии. Когда до него дошло воззвание тарентинцев, он опять сидел на своем родовом престоле и правил своим царством, которое узкой полосой тянулось вдоль берегов Адриатического моря. А это царство было слишком тесным поприщем для такого энергичного и сильного деятеля, для его тревожного духа, постоянно и неутомимо строившего все новые и новые планы. Предложение тарентинцев вызывало его на Запад, где тотчас же представлялся Пирру целый ряд новых комбинаций. Может быть, он льстил себя надеждой на то, что в странах Запада явится тем же, чем Александр Великий явился на Востоке. К тому же, вероятно, ко двору Пирра уже проникли посланцы от побежденных в последней войне самнитов и этрусков, а также галльские предводители наемников. И соседние правители, вероятно, поощряли Пирра в выполнении его плана, т. к. этим путем надеялись надолго избавиться от беспокойного соседа или противника.

Пирр в Италии

Пирр. Статуя из Капитолийского музея.

Боевой слон, изображение с античной печати.

Один из подчиненных Пирра, некто Киней, осенью 281 г. до н. э. переправил в Италию отряд в 3 тысячи человек. Весной 280 г. высадился там же и он сам с 20 тысячами гоплитов, 2 тысячами стрелков и 500 пращников, 3 тысячами конницы и 20 слонами, никогда еще не виданными здесь. В Риме вполне понимали опасность и весьма деятельно готовились к войне. Одно войско направилось в Этрурию, в столице был оставлен запасной отряд, а один из консулов 280 г. до н. э., Публий Валерий Левин, с главными силами двинулся в Луканию, где город Фурии вновь был отнят у тарентинцев. А между тем эпирский царь распоряжался в Таренте по-солдатски и возбудил сильное неудовольствие среди граждан роскошного торгового города, которых он, не стесняясь, привлекал к исполнению воинских обязанностей самыми энергичными мерами. Ему нужна была битва, потому что нужна была победа, чтобы поднять на ноги италийских врагов Рима и утвердить свое значение в Италии. И вот битва не замедлила. Римляне не избегали ее, т. к. они и своему народу, и своим врагам хотели показать, что они не боятся заморских врагов и их знаменитого вождя. Они перешли через небольшую речку Сирис, впадающую на юг от Гераклеи в Тарентский залив. Эта переправа была совершена на виду у неприятеля и в отличном порядке. Говорят, что сам Пирр не мог при этом удержаться от замечания: «Это не варварский военный строй».

Битва при Сирисе. 280 г.

Римское войско выступило против македонской фаланги в своем древнем боевом порядке, по которому легион делился на три рода оружия (hastati, principes, triarii) с добавлением небольшого числа легковооруженных (velites) и 300 тяжеловооруженных всадников; в связи с легионом действовали отдельные когорты союзников, почти в таком же вооружении. Каждая когорта носила название той общины, которая ее поставила. Две первые шеренги (hastati и principes), в каждом легионе по 1200 человек, были вооружены исключительно римскими метательными копьями пилумани (pilum). Когда все эти дротики были выпущены в противника, эти передние ряды выхватывали свои короткие мечи и устремлялись на неприятеля. Если их натиск не сокрушал неприятельского строя, то следом вступал в битву третий ряд воинов легиона, триарии (их было по 600 в каждом легионе), опытные воины, вооруженные длинными копьями. Таков был римский способ наступления, испытанный на войнах против самнитов и галлов. Но на этот раз все усилия римлян, пытавшихся пробить фалангу эпиротов — в бесчисленных боях Востока испытанный боевой порядок македонско-греческой тактики — оказались тщетными; а когда атака римской конницы оказалась удачной, Пирр выдвинул против нее слонов, которые произвели величайшее смятение в конном строю, лошади не выносили крика этих животных. Итак, после мужественной борьбы, битва закончилась поражением римлян, которые потеряли 7 тысяч убитыми. Пирр приобрел этой победой значение. Южные греческие города примкнули к нему, а самниты, луканцы, бруттии приободрились и стали присылать ему подкрепления. Но важнейшая в этой местности римская крепость Венусия не думала сдаваться, и среди городов древнеримской области не выказывалось ни малейшего стремления примкнуть к неприятелю. Пирр задумал напугать римлян, вступил в Кампанию, переправился через р. Лирис и дошел до Анагнии (в 8 милях от Рима). Однако он был достаточно прозорлив, чтобы сознавать, что здесь он имеет дело с силой, гораздо сильнее сплоченной, чем представлялось в рассказах тарентинцев о Риме. И вот он отправил в Рим своего доверенного советника, Кинея, с предложением мира.

Мирные предложения

В Риме поражение при Сирисе произвело очень сильное впечатление, и среди правителей нашлись люди, которые были бы не прочь принять снисходительные условия мира, предложенные царем. Еще не все в ту пору, особенно в массе народа, успели сродниться с мыслью, что Рим предназначен быть столицей всей Италии, что он, в сущности, уже и есть столица. Рассказывают, что даже в сенате только энергичная речь знаменитого старца Аппия Клавдия Цека (Слепца)[50] внушила всем твердость и устранила колебания. Старый и слепой сановник на этот раз приказал принести себя в курию на носилках и заявил, что он «желал бы, сверх слепоты, еще оглохнуть, чтобы не слышать речей о мире, нашептываемых трусостью». Нашлись, однако, кроме него люди, которые припомнили многовековую историю города Рима и нашли невозможным переговоры о мире с царем, который, по выражению Аппия Клавдия, «был не более, как оруженосцем одного из телохранителей Александра Великого». Ответ Пирру, принесенный Кинеем из Рима, с полной ясностью выказывал великий политический замысел: «Никакой мир невозможен до тех пор, пока Пирр не покинет Италии».

Битва при Аускуле

Римское государственное и военное устройство произвело глубокое и сильное впечатление на Кинея и на самого Пирра, который, будучи мужественным и проницательным воином, сумел оценить воинскую готовность Рима и вывел из этого свое заключение. Римские писатели с понятной гордостью передают речи посла Пирра, в которых он передавал царю вынесенные им из Рима наблюдения и, между прочим, выразился, что «римский сенат показался ему собранием царей». И сам царь был немало поражен: римские пленники, которых он под честное слово отпустил в Рим на празднование Сатурналий, все вернулись в его лагерь в назначенное время. В этом факте, впрочем, скорее следует изумляться чрезмерному рыцарству Пирра, допустившего такой отпуск для военнопленных, если только факт не был вызван тем, что он очень хлопотал в это время о мире с Римом и некоторое время мог даже питать основательные надежды на его заключение. В действительности его положение уже становилось весьма шатким, т. к. война быстро истощила его средства и он не имел возможности пополнить их в достаточной степени ни из казны своего маленького царства, ни из богатств Тарента, которому от войны уже солоно приходилось, ни поборами с италийских областей, страшно истощенных и доведенных до полнейшей крайности. Однако для похода 279 г. до н. э. ему еле удалось собрать достаточное войско, в котором насчитывалось 70 тысяч человек. Театр войны был перенесен на самый юг Италии, т. к. он вынужден был отступить. При Аускуле, на самнитской земле, он сошелся с римским войском, почти равнявшимся войску Пирра по численности (в том числе было 20 тысяч римских граждан, т. е. 4 легиона). Благодаря своему воинскому искусству, после двухдневной битвы, он еще раз одержал победу, которая, однако, была недостаточно решительной и полной, чтобы существенно изменить его весьма шаткое политическое и военное положение. Эта слабость в значительной степени зависела от неудовлетворительности его операционного базиса, и он вдруг задумал, совершенно в духе своего учителя Деметрия и борьбы диадохов, разом оборвать свою войну в Италии и обратиться предварительно к завоеванию Сицилии, чтобы придать хоть какую-нибудь прочную основу своим действиям.

Пирр в Сицилии

Остров Сицилия, расположенный между Европой и Африкой, в самой середине Средиземного моря, которое он разделяет на две половины — восточную и западную, от природы чрезвычайно плодородный и изобилующий превосходными гаванями, казалось, предназначен быть повелителем и владыкой всего Средиземного моря. Но именно вследствие этого слишком выгодного положения остров Сицилия никогда и не мог добиться независимого национального существования. Отовсюду открытый для колонизации, он во все времена отовсюду привлекал к себе переселенцев, и эти переселенцы постоянно боролись между собой за господство над всем островом. Древнейший слой туземного населения состоял из сикулов или сиканов, которые, как предполагают, переселились сюда из Италии. Затем явились финикийцы, и когда их время миновало, дело колонизации продолжали их естественные преемники, карфагеняне (пунийцы или североафриканские финикийцы), и прочно основались на западной стороне острова, начиная от Лилибея (т. е. «к Ливии обращенного»), который был их важнейшей колонией в Сицилии. Немного погодя, в цветущий период эллинской колонизации, быстро заселился греческими колониями восточный берег острова: здесь появились Мессана, Сиракузы (735 г. до н. э.), Катана, Леонтины, Мегара, Гела, Селинунт, Акрагант (580 г. до н. э.), и все они быстро достигли цветущего состояния и, в свою очередь, образовали новые поселения.

Серебряная монета Агафокла, тирана Сиракуз.

АВЕРС. Голова Персефоны, греческая надпись КОРА (культовое имя Персефоны).

РЕВЕРС. Богиня Победы, еоздвигающая трофей. Надпись по-гречески: «АГАФОКЛ».

С тех пор нескончаемая борьба между пунийцами и греками составляла главную основу их истории; и рядом с этой борьбой шли неизбежные раздоры между различными племенами эллинов, поселившихся в Сицилии, и внутренние усобицы и перевороты в греческих городах. В их среде уже очень рано дорийский город Сиракузы приобрел выдающееся положение на юго-восточном берегу, как опорный пункт борьбы против карфагенян; а для карфагенян он стал главной целью их военных предприятий. Внутренняя история Сиракуз представляет собой непрерывную цепь переворотов, при которых демократия и тирания чередуются. Так, вскоре после того, как город отстоял свою независимость против нападений ионийских Афин (415–413 гг. до н. э.), наступила тирания двоих Дионисиев (406–343 гг. до н. э.), а затем с 315 г. тирания Агафокла. Борьба с пунийцами постоянно вынуждала сосредотачивать все силы в руках одного правителя. И после смерти Агафокла пунийцы опять стали одолевать сиракузян, и посольство от них явилось к Пирру и пригласило его вступиться за эллинов против их исконного врага. Он охотно взялся за это дело, тем более, что был женат на дочери умершего сиракузского тирана, да притом вынужден был искать выхода из своего неловкого и не особенно почетного положения в Италии.

Союз Рима с Карфагеном

В то время как карфагеняне уже приступили к осаде Сиракуз, Пирр (278 г. до н. э.) еще раз попытался вступить с римлянами в переговоры, но получал такой же ответ, как и раньше. В Риме уже и слышать не хотели ни о каком вмешательстве или посредничестве эпирского царя, который был уже не страшен римлянам. Естественным следствием нового положения было заключение оборонительно-наступательного союза между обеими республиками, Римом и Карфагеном, против их общего врага царя Пирра. По этому союзному договору оба государства обязывались не заключать с Пирром отдельного мира, и, в конечном итоге, договор должен был привести Рим к обладанию Тарентом, т. е. всей Италией, а карфагенян к обладанию Сиракузами, т. е. Сицилией.

Возвращение Пирра

Царь Пирр приплыл в Сиракузы (278 г. до н. э.), и война тотчас охватила широкое пространство. Пунийцам тотчас пришлось почувствовать на себе, что за дело взялась сильная и умелая рука. Они должны были снять осаду с Сиракуз, и вскоре были доведены до того, что, несмотря на договор, заключенный с Римом, предложили Пирру мир, отказываясь от всяких притязаний на Сицилию и удержав за собой только Лилибей, важнейшее из своих владений, в котором преобладал пунийский элемент в населении (277 г. до н. э.). Но Пирр, ободренный быстрым успехом войны, пришел к убеждению, что война, веденная им, не достигнет существеннейшей своей цели, если пунийцы не будут окончательно изгнаны с Сицилии, и мир с Карфагеном не состоялся. Притом Пирр собрал сильный флот, который мог оказать ему важные услуги при возобновлении войны в Италии, и летом 276 г. до н. э. он более чем когда-нибудь был близок к достижению своей цели, если только вообще ее можно считать достижимой. Но и среди сицилийского населения ему пришлось испытать то же, что он уже испытывал в отношениях с италийскими греками. Греки, призвавшие его на помощь и больше всего на свете ценившие свою свободу во внутреннем городском управлении, неохотно подчинились правлению Пирра, сильному и энергичному, поставленному на военную ногу. Притом невозможно было надолго соединить под одной властью эти греческие города, вечно враждовавшие между собой. Началось понемногу их отпадение от общего дела. Карфагенское войско снова пришло на остров и стало довольно успешно действовать, и поэтому Пирр, уже не вполне добровольно, должен был решиться на возвращение в Италию и на возобновление там войны, которая тем временем успела принять весьма неблагоприятный для его итальянских союзников оборот.

Поражение Пирра при Беневенте и его смерть

Рим еще в 280 г., в год первого поражения, заключил мир с этрусскими городами. В 278 г. тарентская колония Гераклея заключила мир с Римом. В следующем году Кротон и Локры склонились на сторону Рима, во власти которого и так уже находился весь южноиталийский берег, за исключением самого Тарента и г. Регий, который вследствие солдатского бунта в рядах римского войска попал в руки возмутившейся его части, именно кампанского легиона. Самнитская область находилась в полной зависимости от расположенных в ней римских войск, и ее население даже не помышляло о каком бы то ни было восстании. Единственным успехом, которого мог добиться Пирр после возвращения в Италию, было завоевание города Локры, в то самое время, когда все сделанное им в Сицилии рухнуло и разбилось в прах. Еще раз он задумал попытать счастья в битвах: поход 275 г. до н. э. он начал с того, что устремился с войском в Самний, и на самнитской территории, на полпути от Тарента до Рима, наткнулся на римское войско при Беневенте. Войском предводительствовал плебейский консул того года, Маний Курий Дентат — ветеран самнитских войн. В последовавшей битве счастье покинуло Пирра. На этот раз римские легковооруженные воины (велиты) сумели даже справиться с его слонами, которые пугались их стрел, обернутых горящей паклей, и, поворачиваясь в тыл неприятеля, распространяли смятение в рядах войска Пирра. Потеряв сражение, Пирр поспешил закончить и войну. Покинув Италию, он оставил в ней только одного из своих военачальников, Милона, с 3 тысячами гарнизона в тарентской цитадели. Напрасно он взывал к восточным дворам, прося о помощи. Едва вернувшись на родину, он тотчас же вступил в новую борьбу, и во время одного похода в Пелопоннес пал в битве у ворот Аргоса (272 г. до н. э.).

Характеристика Пирра

Один из талантливых писателей древности изображает воинственного и благородного эпирского царя идеалистом и удивительно верно замечает, что он «постоянно расточал в упованиях то, что успевал приобрести деяниями». Между историческими героями ему нельзя указать место, т. к. весь его поход на Запад был вопиющей несправедливостью. В этой войне все симпатии, несомненно, должны быть на стороне Рима, который тщетно требовал от тарентинцев удовлетворения за грубое правонарушение и затем мужественно сумел отстоять свое веками приобретенное положение и свою свободу против иноземного воителя… В этой борьбе он, наконец, осознал и проявил свое истинное призвание — быть руководителем судеб Италии.

Италия под властью Рима

Милон, узнав о кончине своего царя, не замедлил сдать тарентскую цитадель римскому консулу Луцию Папирию Курсору (272 г. до н. э.). Очевидно, это произошло если не по предварительному распоряжению Пирра, то совершенно в его духе. Его военачальник передал цитадель римлянам, врагам, которые до конца честно воевали с Пирром, а не карфагенянам, как того желала некоторая часть тарентских граждан, опасавшихся возмездия римлян. С этой целью карфагенская эскадра даже зашла в тарентскую гавань, но тотчас после заключения Милоном договора с римлянами направилась обратно восвояси. Древний дорийский город был обезоружен, его корабли были уведены римлянами, укрепления срыты, а управление оставлено неприкосновенным. После этого те немногие города и местности Италии, которые еще были готовы обороняться, были вынуждены или сложить оружие перед Римом, или добровольно его сложили. В 271 г. до н. э. Регий, все еще находившийся в руках кампанских мятежников, был взят штурмом, и остальные из этих кампанцев (еще около 300 человек), уцелевшие после отчаянной обороны, были отведены в Рим и там обезглавлены на форуме. После этих событий римляне не замедлили закрепить за собой территорию, приобретенную такими тяжелыми усилиями, и для этой цели прибегли к испытанному уже средству повсеместного распространения своих колоний. В 273 г. до н. э. были основаны Пестум и Коза в Лукании, в 268-м — Беневент в Самнии, Аримин на берегу Адриатики для обороны от галлов, затем в течение двух лет Фирм, Каструм Новум и Эзерния в Самнии.

Общее политическое положение

Повсеместное распространение этих колоний, предназначенных не только для военных целей, но и служивших рассадником римской цивилизации посредством населяемых в колонии и прикрепляемых к земле римских граждан, служит лучшим доказательством того, что промежуток времени от 343 до 264 гг. до н. э. был для Италии не только эпохой опустошений и насилий, но и эпохой прогресса и дальнейшего преуспевания. То же самое можно сказать и о Востоке в период, последовавший за смертью Александра Великого: с первого взгляда видна только спутанная борьба разнузданного себялюбия, смешение эллинских и восточных пороков при новых царственных дворах, падение идеалов и условий народной жизни, напоминавших о лучшем и более здравом времени. На самом же деле это было не совсем так. Немногих лет завоевательной и правительственной деятельности Александра Великого было достаточно, чтобы уничтожить преграды, существовавшие между народами, чтобы проложить во все стороны новые пути для торговли и международных отношений, и особенно для того, чтобы открыть весь мир как громадное торжище и поприще для развития бесконечной деятельности эллинского духа, до того времени находившего себе применение только в ничтожных усобицах, внутренних смутах, племенной ненависти или борьбе политических партий. Бесчисленные походы, битвы, разорение городов и опустошение областей в течение 40-летней борьбы диадохов не способны были изгладить то, что пробужденное к энергичной деятельности человечество, поднятое в царствование Александра на высшую ступень культуры, было способно произвести в один год путем частной предприимчивости и трудолюбия. Об этой деятельности — об усердном труде миллионов безымянных людей — история не может ничего сообщить. В сохранившихся летописях отдаленного прошлого лишь изредка, и то случайно, луч света освещает эту сторону исторической жизни. Можно, однако, представить ее себе во всей полноте, если вспомнить, сколько новых городов в сравнительно короткий промежуток времени было основано на громадном пространстве царства Александра. На нем возросло теперь несколько больших и много маленьких самостоятельных государств, которые при всем своем разнообразии должны были во всяком случае не препятствовать, а, наоборот, способствовать распространению известного рода одинаковой эллинистической культуры, с ярко греческой окраской. Распространению этой культуры должен был в значительной степени способствовать и тот монархический характер, который носили на себе все новые возникшие на Востоке государства. Если эта эллинистическая культура и для самого Александра являлась одним из средств объединения, одним из способов управления его обширной монархией, то тем более она должна была иметь значение для новых монархов, которые и для войны, и для мира, и для пополнения войска, и для украшения своих резиденций нуждались во всякого рода «технитах» — наемниках и ученых, художниках и ремесленниках, и находили их преимущественно на древнегреческой почве. Частые войны также вызывали потребность в своих специальных технитах, в виде наемных и постоянных войск, и благодаря именно таким войскам эти войны не прерывали мирных занятий граждан, как это бывало во время войн между греческими городами. То отвращение от политической деятельности, которое можно уже заметить в афинском обществе демосфеновского времени, еще сильнее проявилось в новейших эллинистических монархиях. Та нравственная сила, которая обращалась на политическую деятельность и часто расточалась на нее впустую, теперь обратилась на более производительную частную деятельность. Люди стали гораздо более своекорыстными, материальными, более пристрастными к наслаждениям, но зато и более старательными и более искусными в своей трудовой деятельности.

Пахарь. Прорисовка с античной геммы.

Кузнец с клещами и двуручным молотом. Каменотесы. Один вытесывает каменный блок, другой — колонну. По Вергилию Ватиканскому.

Запад и эллинское влияние

В противоположность этому монархическому и космополитическому развитию в восточной части современного исторического мира, на Западе из основ строго замкнутой народности возникал республиканский Рим и возрос до значения державы, которая, особенно со времени последней войны, все больше и больше начинала привлекать к себе внимание всех царей и народов. И сам город Рим, и римское государство в последние полвека успели существенно преобразиться. Жизнь среди стен, которыми царь Сервий Туллий обнес семь римских холмов, приняла совсем иной характер с тех пор, как Рим стал столицей союза областей и городов, простиравшегося от северных отрогов Апеннин до Регийского пролива на юге. Этот характер жизни был в зависимости, главным образом, от двух начал: от религиозного культа и от политики. Праздничные богослужения и процессии, жертвоприношения перед алтарями быстро выраставших в Риме святилищ, совещания жрецов, вызываемые какими-нибудь явлениями, требовавшими тщательного обсуждения с религиозной точки зрения, — и рядом с этим деловая, гражданская жизнь в виде заседаний сената, народных собраний, торжественных вступлений в должность или сложения с себя должностей высшими сановниками; или же военная жизнь — набор войск и торжественное принесение присяги новобранцами, выселения из Рима военных колоний… Изредка же радостное и трогательное зрелище триумфального вступления в Рим полководца-победителя, за колесницей которого следовало его торжествующее войско, — вот те впечатления, которые являлись в Риме ежедневными, происходили на глазах у всех граждан и у постоянно возраставшего наплыва заезжих иноземцев. Под этими же впечатлениями вырастало и римское юношество. В городе в это время все улицы были вымощены, два водопровода уже проводили в него воду. Особенно изменился форум — этот главный центр города: статуи именитых мужей, в том числе и греческих знаменитостей, украшали его, здесь же находилась особая трибуна, которая называлась грекостасис и предназначалась для именитых гостей из иноземцев, которым почему-либо было интересно взглянуть на форум и послушать, что на нем говорилось.

Оратор. Римская статуя.

Париж, Лувр. У левой ноги статуи — панцирь черепахи (животного, посвященного Меркурию), на котором авторская подпись по-гречески: «КЛЕОМЕН, СЫН КЛЕОМЕНА, ИЗ АФИН».

В этой трибуне появлялись и иноземные послы. Так, например, здесь в 273 г. до н. э. все видели послов, присланных в Рим из Александрии, от двора Птолемеев. Греческое влияние в это время начинало возрастать. С 269 г. до н. э., с введения ценности на серебро, Рим вступил в круг эллинской монетной системы, и в то же время монетным дворам в союзных и подвластных Риму общинах было дозволено чеканить только разменную монету.

Римские бронзовые монеты.

1 — Литой асс (1 либра (327,45 г), с головой Януса); 2 — Литой семис (1/2 либры, с головой Юпитера); 3 — Чеканный асс; 4 — Литой триенс (1/3 либры, с головой Минервы); 5 — Чеканный семис; 6 — Чеканный триенс; 7 — Литой квадранс (1/4 либры, с головой Геркулеса); 8 — Литой секстанс (1/6 либры, с головой Меркурия); 9 — Литая унция (1/12 либры, с головой богини Ромы);10 — Чеканный квадранс; 11 — Чеканная унция; 12 — Чеканный секстанс.

Римские серебряные монеты.

Двойной денарий.

АВЕРС. Голова с двумя безбородыми лицами.

РЕВЕРС. Юпитер на квадриге, надпись вогнутыми буквами «ROMA».

Стоимость 20 ассов, вдвое больше денария.

Двойной викториат, эквивалентен денарию.

АВЕРС. Голова Юпитера в лавровом венке.

РЕВЕРС. Крылатая Виктория, венчающая трофей. Надпись «ROMA». Минимальный вес 3,76 г.

Денарий.

АВЕРС. Паллада либо Рома, цифра «X» (означает денарий, т. е. 10 ассов).

РЕВЕРС. Диоскуры на конях. Надпись «ROMA». Минимальный вес 3,93 г.

Викториат, эквивалентен квинарию. Называется так из-за изображения на нем богини Виктории.

Квинарий.

АВЕРС. Голова Минервы, цифра «V» (квинарий, или 5 ассов).

РЕВЕРС. Диоскуры под двумя звездами и надпись «ROMA», как на денарии. Буква «Н» — эмиссионный знак. Минимальный вес 1,795 г.

Полувикториат.

АВЕРС. Голова Аполлона в венке.

РЕВЕРС. Крылатая Виктория, венчающая трофей, между ними — буква «D». Та же стоимость, что у сестерция. Надпись «ROMA». Викториат был отчеканен ок. 228 г. до н. э., полувикториат — ок. 104 г. до н. э.

Сестерций.

АВЕРС. Голова Минервы и обозначение сестерция «HIS» (2,5 асса).

РЕВЕРС — как у динария и квинария.

Римские золотые монеты.

Золотой денарий (аурей, 25 денариев или 100 сестерциев).

АВЕРС. Голова Юпитера.

РЕВЕРС. Орел, сидящий на молнии; надпись «CN. LENTVL». Аурей рода Корнелиев весит только 7,72 г, а рода Корнифициев — 7,97 г (возможно, он лучше сохранился).

Золотой квинарий, или полуаурей.

АВЕРС. Погрудное изображение Виктории, надпись «С. CAES. DIC. TER».

РЕВЕРС. Жертвенная ваза, надпись «L. PLANCT. DIC. TER». Золотой квинарий рода Мунктиев.

60 сестерциев.

АВЕРС. Голова Марса, цифры «VX».

РЕВЕРС. Орел, сидящий на молнии; надпись «ROMA». Монета кампанской чеканки времен начала чеканки золотых монет.

40 сестерциев.

АВЕРС. Голова Марса, цифры «ХХХХ».

РЕВЕРС. Орел, сидящий на молнии; надпись «ROMA». То же монета кампанской чеканки и того же времени.

20 сестерциев. Марс и цифры XX (двадцать). Остальное — как у двух предыдущих монет

Даже и в области народных нравов и народных увеселений подражание грекам становилось все более и более заметным: возлежание за столом вместо сидения, надгробные надписи, бег колесниц во время главного празднества «римских игр»; и уже с 364 г. до н. э. явились на площадях Рима деревянные подмостки для всякого рода свободных художников (spatiatores, grassatores), выступавших для забавы народа. Эти забавы вскоре были сначала дополнены, а потом и вытеснены настоящими театральными зрелищами. О поэзии, да и вообще о литературе, еще почти не слышно. Из поэтических форм известен только один в высшей степени однообразный размер, который был уместен только на надгробных надписях, для придания им большей торжественности, но не годился для поэтического вдохновения, например: «Cornelius Lucius Scipio Barbatus».

Древнейший римский саркофаг Луция Корнелия Сципиона Бородатого.

Жалки были и начинания исторического повествования, которые относятся именно к этому времени, когда и народ, и его руководители дожили до полного государственного самосознания и вместе с тем до убеждения, что божество удостаивает их родной город своего особого благоволения. Эти начинания не заслуживают даже и названия литературы, т. к. и они находились на той ступени развития, когда еще не могли служить для чтения или для целей внутреннего развития, а только для удовлетворения непосредственно практических потребностей. Писали в Риме много и писать стали очень рано. Так, например, неизбежно приходилось вести списки должностных лиц, и они послужили основанием краткой хроники, ведение которой входило в круг обязанностей греческого сословия. Но этого было недостаточно, чтобы сохранить в народной памяти сведения о древнейшем периоде его истории, который и тогда уже заслуживал серьезного исследования. О таком исследовании и помину не было, но зато не было недостатка в литературном усердии греков, которые охотно принялись за пополнение римской истории своими троянскими легендами и родословными таблицами, своими истолкованиями и измышлениями смелой фантазии. В 296 г. до н. э. на форуме было выставлено медное изображение обоих богов-близнецов (Ромула и Рема) с волчицей, будто бы вскормившей их. Следовательно, легенда об основании Рима в эту пору получила уже известного рода значение. Она тотчас же глубоко укоренилась в народе, т. к. была вызвана к жизни греческим искусством и стояла в полном соответствии со всеми веяниями времени, отовсюду наносившими семена эллинской культуры. Несколько лет спустя, в 293 г. до н. э., из расплавленного оружия и доспехов самнитов на Капитолийском холме было отлито колоссальное медное изваяние Юпитера, которое видно было даже с окрестных высот. В это же время художник из патрициев, принадлежащий к древнейшей патрицианской семье Фабиев, берется за кисть, чтобы расписать стены одного из капитолийских храмов — ясное доказательство того, как сильно уже действовало греческое влияние на высшие слои римского общества. Что же касается греческого языка, который приобрел в то время всемирное значение и был понятен всем от Геркулесовых столпов до устья Инда, то потребность в нем уже в такой степени ощущалась в Риме, что сюда стали стекаться греческие преподаватели (grammatici) для обучения римлян греческому языку. Об одном из них, некоем Андронике, известно даже столько, что в общих чертах можно проследить его жизнь. Этот Андроник находился в числе тех военнопленных, которых в 272 г. до н. э. римляне увели из Тарента. В качестве раба он попал в дом весьма значительного человека, Марка Ливия Салинатора (о нем еще придется говорить впоследствии), обучал детей и, когда был отпущен на волю, то принял имя своего господина. Марк Ливии Андроник и после своего освобождения от рабства жил на средства от преподавания греческого языка, как, вероятно, и многие другие. В виде пособия к своему преподаванию он составил учебную книгу, нечто вроде перевода Одиссеи сатурнинским стихом; кроме того, он был и актером, и автором произведений для сцены. И, несмотря на то, что он, по-видимому, был человеком необширного ума и весьма ограниченного образования, ему все же выпало на долю быть первым посредником в пересаждении произведений греческого духа на римскую почву.

Римская своеобразность

Но как глубоко ни проникало в римскую жизнь греческое влияние, оно все же не касалось внутреннего существа римской народности. И в порывах радостного чувства, и в минуты серьезного, сосредоточенного созерцания римляне проявлялись совсем иначе, нежели греки. На форуме не слышно было оживленного говора, не видно было возбуждения и быстрой жестикуляции, как на эллинских рынках, на народных собраниях, даже там, где не принималось никаких решений, имеющих законную силу, а речь шла только о домашних делах, председательствовал непременно чиновник, который один только и мог руководить обсуждением поднимаемых на собрании вопросов, и ни тот, кому он дает слово, ни слушатели не предаются сильному волнению. В законодательных собраниях, в комициях, ни о чем не спорят, а только подают голоса — отвечают на вопросы, которые ставит председатель власти, консул, претор, трибун, и ставит ясно и определенно: «Хотите ли и приказываете ли, квириты?» Дело в том, что этот представитель власти накануне ночью совещался в Капитолии с авгуром, и авгур, по его желанию делавший наблюдения над полетом птиц, удостоверил его, что со стороны богов не встречается препятствий к выполнению важного дела, задуманного на завтра. Этот римский народ, который во всем привык опираться на надежный авторитет, еще очень твердо придерживается своей религии, хотя служение богам, и общественное, и домашнее, представляется чисто внешним, обрядовым. Если сенатор возвращается с заседания или приезжает с выборов в свое имение, то, вступив в атриум своего дома, он прежде всего идет к тому углу, где стоит небольшое изваяние домашнего божества (lar familiaris), и кланяется ему; точно так же и дневная работа, и простая обыденная трапеза начинается с того, что ларам возносится курение или в честь их на огонь очага бросают шепотку соли или горсточку муки.

Римлянин в тоге. По барельефу в Лувре. Париж.

Праздников, т. е. дней, посвященных служению богам, было еще немного, и они еще редко прерывали строго распределенную работу. Воля отца преобладает безусловно, и рядом с отцом в своем особом круге деятельности и мать пользуется почтением, т. к. положение женщины еще не поколеблено каким бы то ни было влиянием греческой испорченности нравов. Взаимные отношения супругов между собой и детей к родителям подчинены известным правилам, известному церемониалу твердо установленных форм, которые римский народ вносит всюду.

Статуи на гробнице римских супругов (т. н. Катан и Порция).

Рим, Ватиканский музей.

Таким образом, серьезное отношение к работе, спокойное послушание являются в этом народе как бы прирожденными или воспитанием привитыми качествами, и это воспитание заканчивается в военном лагере обязательной воинской службой, через которую пролегает путь к государственным почестям и которая придает свой особый отпечаток даже жизни самого простого смертного. Без всякого ропота подчиняется римлянин государственной власти, и в противоположность грекам, он с глубоким уважением взирает на представителей власти — чиновников. Строгий полицейский надзор обуздывает все проявления обыденной жизни и зорко следит за проникающими в Рим греческими искусствами. Уже законы 12 таблиц запрещают смехотворные и волшебные песни и многое другое, т. к. на римской почве все определенно и ничто не предоставляется на произвол судьбы. В 275 г. до н. э. Публий Корнелий Руфин подвергается взысканию и вычеркивается из сенаторского списка за то, что он обладал серебряным сервизом, а это по древнеримским понятиям превышало меру дозволенной роскоши. Несмотря на подобные строгости, благосостояние народа все же, видимо, возрастает, хозяйство начинает приобретать значительные размеры, внутренняя торговля Италии поднимается точно так же, как и городские ремесла, которыми занимается множество рабов и вольноотпущенников. Во всей Италии уже совершился переход от обмена к денежному обращению.

Государственная система

Римское государственное устройство в существеннейших своих чертах уже было закончено. Немного позднее рассматриваемого времени один из именитых государственных римских людей, хваля это устройство, говорит о нем, что «оно не было делом одного законодателя, какого-нибудь Миноса или Солона, а скорее делом многих поколений и медленно назревающего опыта». Из трех элементов — демократического, монархического и аристократического, о которых греческие теоретики справедливо говорят, что эти элементы в разумном смешении дают главную суть хорошего государственного устройства, демократический элемент, на первый взгляд, как бы преобладал в Риме. Это можно заключить из того, что каждый совершеннолетний гражданин имел право избирательного голоса и доступ к почетным должностям, и в комициях все голоса были равны, по крайней мере в комициях по трибам, т. е. собраниях по месту жительства, в силу принадлежности по рождению к одной из 35 триб. Из двух других форм подачи голосов наиболее благоприятная для патрициата подача голосов по куриям утратила всякое значение, а подача голосов по центуриям, в которой имущественный ценз давал большие преимущества, уже близилась к преобразованию в демократическом смысле и, более того, по отношению к внутренним вопросам положительно уступала место демократическим комициям по трибам. Во всяком случае, и самый ничтожный из граждан участвовал в избрании высоких сановников и мог себе сказать, что у него для защиты от этих сановников есть свой сословный сановник, трибун его общины. Таким образом, каждому римскому гражданину было вполне присуще сознание того, что он свободен и составляет часть правящей народной общины, и это сознание особенно возросло с той поры, как римский гражданин по отношению к союзникам и подданным Рима увидел себя членом господствующего народа, привилегированной части населения Италии. Так, например, право обращения ко всему народу по поводу каждого произнесенного должностным лицом приговора (провокация) тем более способствовало подъему его демократического сознания, что он пользовался этим правом наравне с самыми знатными и богатыми согражданами, между тем как и самый выдающийся из союзников этим правом не пользовался.

Голосующие на мосту для голосования.

По изображению на монете.

После ввода табличек для голосования граждане во избежание мошенничества должны были проходить к урне по очень узкому мосту. В центре — дирибитор, выдающий таблички.

Своеобразие римской политической жизни

Но, несмотря на все это кажущееся преобладание, демократический элемент не был особенно силен. Так, например, трибунство с течением времени обратилось в орудие именитых плебеев, плебейской аристократии, которая имела гораздо больше общих интересов с патрицианской аристократией, чем со своими менее зажиточными собратьями. В сущности же монархическое начало осталось в римском государстве не нарушенным, если под этим разуметь силу правительства, единство и настойчивость исполнительной власти. Это начало яснее всего высказывалось в том полновластии, которое народ вручал своим чиновникам. Большой политический смысл народа доказывается именно тем, что он допустил временные восстановления монархической власти в виде диктатуры, да и вообще все должностные лица в Риме в течение их должностного года были в своей законной сфере до такой степени независимыми, как ни в каком ином государстве. Смещение сановника в течение его служебного (должностного) года было немыслимо, а вынужденное, вследствие морального давления, насильственное удаление его было величайшей редкостью, т. к. от всякого злоупотребления служебной властью оберегал своеобразный принцип коллегиальности: то, что один из консулов, преторов, цензоров всегда мог парализовать деятельность своего товарища, сделав противоположное его мероприятиям распоряжение (каждый из них обладал полным и нераздельным правом по своей должности). К ответственности каждый чиновник мог быть привлечен не раньше, чем после окончания его должностного года. То высокое значение, которым пользовались в Риме все должностные лица, наглядно выражалось и внешними признаками отличия: при появлении их в народе у всех высших чиновников одежда была обшита пурпурной каймой по краям (toga ргаеtexta), консулы же во всех торжественных случаях являлись в пурпурной одежде.

Курульное кресло

По креслу, выложенному слоновой костью, по ликторам с их пучками прутьев и топорами можно было издали узнать претора, консула римского народа, и этому внешнему почету соответствовали знаки уважения, изъявляемого сановнику со стороны встречных прохожих. Перед сыном-консулом старик-отец поднимался с кресла или сходил с коня. Само собой разумеется, что значение консульской власти еще более возвышалось правом в течение должностного года быть и главнокомандующим. Все эти почести, конечно, были очень желательными, были приманкой для молодых честолюбцев, но до консульства было нелегко добраться: надо было пройти через квестуру в эдилы, а из эдилов попасть в преторы, и только после претуры можно было добиваться консульства. И далеко не все могли питать эти честолюбивые мечты в римском государстве, которое на вид казалось таким демократическим, потому что аристократический элемент больше по форме и на словах, чем на деле, утратил свое прежнее значение. Насколько известно, общественная жизнь носила еще на себе аристократический отпечаток. Патрицианские фамилии, тесно сплоченные, сохранили еще за собой некоторые особые права и особые почести: из патрициев выбирался один из ежегодных консулов, один из цензоров, двое из четверых эдилов. Им же принадлежала почетная должность старейшего из сенаторов (princeps senatus) — первого подававшего голос — и некоторые жреческие должности. И в сенате, и на улице сенатора из патрициев можно было тотчас узнать по пряжке из слоновой кости в виде полумесяца (lunula), которой были скреплены черные ремни его красной обуви. Но еще более важно было то, что к старому патрициату — благородным по рождению — присоединилось потом знатное плебейство, приобретавшее видное положение в обществе посредством службы. Плебей, добившийся консульства, вступал уже в круг прирожденной аристократии. Также и его семейство наследовало и его положение в обществе, и все преимущества, и все притязания высшего сословия. И немало было уже в Риме семейств, которых интересы положения, интересы благородного сословия, выросшего рядом и почти вместе с патрицианским сословием, связывали в очень тесный и строго замкнутый круг. Аристократизмом отзывалось и то, что все курульные должности были должностями почетными, не сопряженными ни с каким жалованием.

Сенат

Но самым своеобразным явлением в этом своеобразном государственном организме был, конечно, его сенат — учреждение, которому во всем свете нельзя было найти подобного.

Аллегорическое изображение сената на монете.

Не будучи представительным учреждением, римский сенат был полнейшим воплощением нации, какое когда-либо существовало у народа. Учреждение было древнейшее, сросшееся с жизнью народа, в основе своей демократическое, никогда оно не переживало никаких насильственных преобразований, и все же шло вперед вместе с народом, благодаря своевременному привлечению плебейского элемента в среду приписных (conscripti) членов, рядом с отцами (patres). Первоначальная форма обращения к Сенату: «отцы, приписные члены» («patres, conscripti!») слилось потом в не совсем понятную для позднейших поколений формулу: «Patres Conscripti». Его состав, впрочем, теперь действительно стоял в зависимости от чисто демократического принципа народных выборов, хотя и производившихся косвенным образом: каждое пятилетие цензоры пересматривали списки сенаторов и дополняли корпорацию сенаторов бывшими сановниками, следовательно, такими людьми, которые были удостоены общественного доверия, уже избраны народом, уже указаны общим голосованием и которые притом способны были подать дельный совет, т. к. сами уже занимали некогда важную и ответственную должность. Таким образом, это собрание «отцов» соприкасалось с народом, который многим своим избранникам открывал путь для вступления в эту высшую корпорацию, и в этом именно смысле сенат можно было назвать демократическим учреждением, хотя, в общем, он и носил на себе отпечаток аристократизма. Сенат состоял из бывших сановников, и сенаторы даже садились и голоса подавали по совершенно определенному порядку чинов: сначала — бывшие консулы, за ними преторы и т. д. Заседали они в сенате пожизненно, ответственности никакой не подлежали, корпорация сама соблюдала известного рода дисциплину в среде своих членов, и прения сената хотя и не были публичными, однако не составляли тайны. И постепенно обстоятельства сложились так, что корпорация сената представляла собой монархическое начало в государстве — единство и непрерывность высшей государственной власти. История средних и новейших времен повествует о столкновениях и борьбе совещательных собраний и учреждений, облеченных исполнительной властью. Ничто подобное в римском сенате было немыслимо: здесь и совещательные, и исполнительные органы государства действовали заодно. Собрание сенаторов, составленное из действительных и бывших чиновников, с уважением относилось к власти и праву чиновников, состоявших при должности, а тем более консулов, которые были постоянными председателями сената, и консулы, в свою очередь, подумать не могли коснуться прав корпорации, в среду которой они должны были вновь вступить по истечении своего должностного года. Притом для предупреждения каждого превышения власти существовало весьма острое орудие: право цензоров исключать недостойных или обходить их при пополнении списков сената, а это право доверялось цензорам именно потому, что цензорами могли быть только бывшие консулы, следовательно, лица, закончившие свою государственную карьеру и вполне независимые от расположения или нерасположения народа. В быстром потоке событий и явлений политической жизни это собрание осталось непоколебимым и собиралось по-прежнему в старой курии на форуме. Оно было главой государства и в нем сосредотачивалось все, что государство имело лучшего в смысле деловитости, любви к отчизне, энергии и осмотрительности.

Союзники и подданные Рима

Союзное царство, во главе которого стоял Рим, было таким способом сплочено или сращено, что можно было только с почтением отнестись к созидательному смыслу господствующего римского народа, насколько созданное им могло быть приписано мудрости отдельных деятелей. На первом месте в этом союзном царстве стояли общины полноправных граждан, из которых большая часть (начиная от Цере на севере до Формий на юге) составляла как бы одну область, а многие другие были разбросаны на территории всей федерации. Среди союзников, следовательно, среди подчиненных Риму общин, некоторыми преимуществами пользовались союзники латинского племени, которые в области частного права были приравнены к римлянам; к тому же и в их внутренние дела римляне не вникали. Весьма мудрой мерой было то, что всем лицам, занимавшим общественные должности в латинских городах, давались права полного римского гражданства, которых в рассматриваемую нами эпоху нелегко было добиться. Таким образом, и само римское гражданство постепенно пополнялось лучшими элементами латинской нации. Второе место занимали граждане без права голоса и права быть избранными — формальные подданные Рима, у которых посланный из Рима префект чинил суд и расправу, хотя они в управлении частными делами своих общин особенно не были стеснены. Третье место занимали союзники нелатинского племени. Их положение было неодинаковым: оно основывалось на первоначальном союзническом договоре, согласно которому каждая из этих городских общин более или менее добровольно или не добровольно вступала в союз, поэтому одному городу (например, Неаполю) было дано очень много прав и вольностей. Отдельные союзы народов или федерации городов, которые, при прежнем положении дел, играли такую важную роль в Италии, были, конечно, уничтожены. И те контингента солдат, которые должна была поставлять в войско каждая союзная община, держались порознь и, как уже упоминалось выше, не сводились в более крупные части войск. Из них не составляли цельных легионов. При этом, однако, всюду старались очень ловко связать с Римом интересы руководящих и богатых классов общества, благоприятствуя по мере возможности переустройству италийских общин в аристократическом смысле. Военное преобладание в стране, которая, конечно, лишь постепенно привыкала к одному общему названию Италии, обеспечивали Риму большие военные дороги, которые, начинаясь у римского форума, шли и на север, и на юг, от крепости к крепости. Между этими дорогами первой была проложенная в 312 г. до н. э. гениальным цензором Аппием Клавдием так называемая Аппиева дорога, которая шла в южном направлении к Капуе и дальше к Беневенту, к Венусии, Таренту и Брундизию. Сенат, однако, пользовался этим военным могуществом весьма умеренно. Римские полноправные граждане несли на себе главную долю тягостей, возлагаемых на это сословие господствующим положением, и можно точно сказать, что римское господство, внесшее мир и порядок во всю Италию и избавившее ее население от нескончаемых усобиц городов и племен, было истинно благодетельным для страны. Нельзя, однако, не заметить, что это благодеяние, ощущаемое весьма многими, в действительности признавалось лишь очень немногими. Ни одна великая нация никогда не возникала по добровольному соглашению вошедших в ее состав элементов.

Римские культовые предметы.

Слева направо: жезл авгура; нож; патера (плоская чаша); сосуд для жертвоприношений; ковш для возлияний; кропило.

Книга VI

РИМ И КАРФАГЕН

Аллегорическое изображение триумфатора. Фреска из Помпеи.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.). — Восстание карфагенских наемников; Истрийская и Галльская войны. — Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Положение на побережье Средиземного моря

В то время, когда Милон сдал римлянам тарентскую цитадель, установилось нечто вроде политического равновесия между великими державами, образовавшимися на берегах Средиземного моря. Можно было подумать, что мир надолго установится именно на основе системы равновесия между этими государствами, ни одно из которых не в силах было одолеть противника и которым мешало известное число малых и средних государств. Соглашение между этими двумя государственными общинами теперь установить было бы легче, чем когда-либо, несмотря на разнородность национальностей, входивших в их состав: греческий язык и образованность с каждым днем скрепляли связи между культурными народами того времени, а быстро развивавшиеся торговые отношения и невероятно возраставшая промышленная деятельность, все шире распространявшаяся во множестве городских центров, вызывали потребность в мире и мирных, вполне упорядоченных отношениях. Надежды на такой мир, по-видимому, возросли с тех пор, как римская федеративная держава окончательно округлилась. Теперь на западе Европы преобладали два государства, управляемые двумя большими республиканскими городами: Рим — на западном берегу Италии и Карфаген — на северном берегу Африки. Интересы обоих государств до этого времени еще никогда не приводили их к враждебным столкновениям. Многие торговые контракты (348, 306 гг. до н. э.), составленные, по-видимому, без всякого затруднения и на довольно либеральной основе, указывают на дружеские отношения, и среди посольств, присланных дружественными державами в 340 г. до н. э. в Рим с поздравлениями по поводу окончательного приобретения Капуи, было также карфагенское посольство.[51] И в только что законченной войне с Пирром общая опасность даже побудила Рим и Карфаген к заключению союза. Несмотря на все это, дело приняло совсем иной оборот, неожиданный для всех. Вместо прочного мира между Римом и Карфагеном последовало целое столетие почти непрерывных войн, которые создали всемирную монархию, далеко превышавшую все самые смелые замыслы Александра. Ее центром явилась та самая курия, в которой близ форума собирался на совещания римский сенат.

Мессенская коммуна

Событие, по-видимому, имевшее местный характер, как оказалось, носило в себе зародыши этого гибельного будущего. В 282 г. до н. э. шайка кампанских наемников (сыновей Мамерта, бога войны по их понятиям), мамертинцев, состоявших на службе у сиракузского тирана Агафокла, захватила Мессану при Сицилийском проливе, перебила всех жителей мужского пола, а женщин, детей и их имущество присвоила себе.

Монета мамертинцев.

АВЕРС. Голова молодого Марса в лавровом венке и его греческое имя «АРЕС».

РЕВЕРС. Орел, сидящий на молнии; надпись по-гречески: «МАМЕРТИНЦЫ».

Серебряная октодрахма Гиерона II.

АВЕРС. Голова Гиерона II в диадеме.

РЕВЕРС. Богиня победы на квадриге, скачущей галопом; в поле — звезда. Надпись по-гречески; «ЦАРЬ ГИЕРОН»

Здесь, подобно состоявшему на римской службе кампанскому легиону, захватившему Регий (279 г. до н. э.), и в связи с ним, мамертинцы завели разбойничье гнездо, которое даже помимо своего преступного происхождения оказалось в высшей степени тягостным для соседей. Хозяйничанью мятежного легиона в Регии римляне положили суровый конец, но вступаться в сицилийские дела они не имели ни малейшего права. Итак, мамертинцы в Мессане продолжали разбойничать. Это привело к войне с Сиракузами. Талантливому молодому человеку, Гиерону, сыну Гиероклеса, удалось нанести им тяжелое поражение. К тому же, вскоре после этого победитель мамертинцев был провозглашен царем, и они поняли, что при всеобщей ненависти, с которой относились к ним все соседние законные государства, они не в силах будут бороться против Сиракуз. Они стали искать себе союзников, сознавая, что положение занятого ими города очень важно и что именно поэтому такой союз не лишен некоторого значения. Долго колебались они между союзом с Римом или с Карфагеном, и бурные споры происходили между ними на собраниях, где решался этот вопрос. Римская партия одержала верх, и в Рим было отправлено посольство с униженной просьбой защитить своих соплеменников от враждебных им сицилийцев.

Кажется, что более веский вопрос внешней политики никогда еще не был предложен на разрешение сената и римского народа. Положение само по себе было достаточно ясно: оказать помощь значило вступить в войну с карфагенянами, потому что вмешательство в дела Сицилии было бы в Карфагене принято за вызов. Не помочь — помогут карфагеняне, и станут близкими соседями, да еще в опасном месте.

Посольство мамертинцев. Совещания в Риме

Уже события последней войны вынудили римских правителей обратить внимание на сицилийские дела, а также на само значение Карфагена как державы, и на средства, которыми он обладал. Говорят, что уже царь Пирр указывал на Сицилию, как на будущий театр войны между Римом и Карфагеном, и в Риме не заблуждались насчет намерений, с которыми флот карфагенян явился в воды Тарента в 272 г. до н. э., хотя и притворились, что считают эти намерения вполне дружескими, во избежание дальнейших осложнений в отношениях с пунийцами. И вот, при изображении всемирно-исторического столкновения этих двух держав — в некотором смысле второй борьбы между Востоком и Западом — оказываешься в таком же неблагоприятном положении, как и при описании Персидских войн, первого подобного столкновения. История Пунических войн написана победителями, а от побежденных не дошло никаких оригинальных источников, только весьма жалкие обрывки. Следовательно, лишь немногие заметки могут ввести в круг представлений, настроений и правовых убеждений противоположной, пунической стороны. Однако не может быть сомнения в том, что как в первой, так и во второй борьбе Востока с Западом высшее право, право лучшего было на стороне западной державы.

Карфаген и его история

Полагают, что поводом к основанию Карфагена на том удивительно благоприятном месте, какое он занимал, послужил внутренний переворот в финикийском городе Тире. Некоторое число беглецов из Тира, предводительствуемых царственной женой Дидоной, купило небольшой клочок земли (в низовьях реки Баград) у ливийского племени, владевшего северным берегом Африки, основало здесь поселение и дало ему весьма многозначительное в данном случае название Карт-Хадашт — Новый Город. Колонии финикийцев в древние времена не были особенно прочными и устойчивыми — это были скорее торжки, фактории с немногими постройками для торговых целей, с храмом Астарты и товарными амбарами. Но в этом новом поселении соединились многие условия, вследствие которых оно вскоре приобрело выдающееся политическое значение. Прежде всего его несравненное положение, одинаково благоприятное и для торговли, и для земледелия, почти на самой середине длинной и бесплодной линии североафриканского берега, как раз напротив Сицилии, между восточной и западной частями Средиземного моря — вот что вскоре сделало Карфаген центром всех финикийских факторий в западном Средиземноморьи. Город, однако, довольно долгое время смиренно на финикийский лад платил туземному населению небольшую подать за землю.

Карфагенская серебряная монета.

АВЕРС. Голова нимфы Аретузы.

РЕВЕРС. Пегас. Пуническая надпись «БАРАТ» или, может быть, «Би АРАТ», «к Арату» — пуническое название Сиракуз, где находился знаменитый источник Аретуза. Безусловно, отчеканена в Сицилии и, вероятно, в Сиракузах.

Карфагенская монета из электрума.

АВЕРС. Голова нимфы Аретузы.

РЕВЕРС. Лошадь, на заднем плане — пальма, типично карфагенский сюжет. Монета меньшего достоинства, чем верхняя.

Однако нападения туземцев и могущественная конкуренция греков в западных водах Средиземного моря вынудило карфагенян взяться за меч или же нанять тех, кто за них и по их приказу взялись за мечи. При помощи такой наемной силы они покорили ливийские селения, окружавшие Карфаген, защитились от кочевников пустыни, и их город стал столицей царства, которое включало в свои пределы в самой Африке все финикийские поселения (кроме Утики, все это были неукрепленные места) и всю полосу покоренной Карфагеном земли до самых границ великой пустыни, а также и вне Африки лежащие колонии, разбросанные по берегам Андалузии и Гранады, на Балеарских и Питиусских островах, в Сардинии и Сицилии. В Сицилии греки оттеснили древнефиникийский элемент. Но Карфаген здесь вступил с ними в борьбу, которая длилась из поколения в поколение, постоянно меняясь в своих проявлениях, и то пунийские войска являлись под стенами Сиракуз, то мощные правители Сиракуз, вроде Агафокла, переправлялись на ливийский берег и водили свои победоносные войска к стенам Карфагена. Среди постоянной борьбы в пунийском городе развился и политический смысл, и чувство господства. Когда в 332 г. до н. э. на метрополию Карфагена — древний Тир — обрушилась страшная катастрофа и несколько знатных семей переселились оттуда в Карфаген, новый город почувствовал себя преемником славного имени финикийской нации, хотя, конечно, это гордое сознание не могло здесь вызвать того государственного настроения и того патриотизма, какой был в больших греческих городах или какой вырос и развивался в Риме. Весьма важно и то, что государственное устройство в Карфагене было основано на началах, совершенно противоположных государственным началам Рима. Римляне как бы срослись со своей почвой; большинство римского народа состояло из земледельцев, их благородное сословие — из небогатых землевладельцев. В Карфагене же, наоборот, вся жизнь держалась на торговле и промышленности (и семиты, и карфагеняне и слышать не хотели о земледелии), и только богатейшие из карфагенян-торговцев, обрабатывая свои обширные земельные владения при посредстве многочисленных рабов, занимались земледелием, как и всяким другим крупным оборотом, ради получаемой от него ренты. Риму его господство в Италии досталось путем долгих и тяжких усилий, но навсегда, и правил он народами Италии строго, но не произвольно, не жестоко, и его правление было для них благодетельным. Пунийцы же, наоборот, оставались чужаками на ливийской почве, и местное население ненавидело их и боялось, как господ жестоких и жадных. Государственное устройство Карфагена не в такой степени известно и ясно, как римское. Несомненно только, что там могущество обусловливалось богатством и что совет старейшин, по семитскому обычаю (нечто вроде олигархической герусии или правительственной коллегии), стоял во главе правления. Исполнительная власть и командование войсками на войне сосредотачивалось в руках двух суфетов, ежегодно избираемых царей или судей, которые были обязаны отдавать отчет в своих действиях перед советом старейшин и за успех отвечали головой. Вследствие внутренней борьбы с одной из знатных фамилий, главы которой некоторое время руководили политикой Карфагена, пользуясь почти царственной властью, явилось еще одно учреждение — «корпорация ста четырех», на которую все смотрели как на главный оплот аристократии и которая всюду вмешивалась со своими аристократическими притязаниями. Масса народа обладала политическими правами, но т. к. подкуп был в большом ходу, то эти права ни к чему не приводили. О духовной жизни карфагенян известно очень немногое. Из их литературы, служившей отражением этой жизни, не дошло ничего, кроме немногих надписей и известия о каком-то сочинении по сельскому хозяйству, настолько важном, что оно было переведено на греческий язык, а по приказу римского сената — и на латинский. Но об этой духовной жизни не получить благоприятного мнения уже потому, что этот могущественный, богатый, широко раскинувшийся народ все же не оказал глубокого влияния на другие народы, да и сам не воспринял ничего ниоткуда, а тот же культ Астарты и Баала, который пунийцы принесли из своей ханаанейской отчизны, укоренился и в новом городе со всеми ужасами сладострастия и жестокости его обрядовой стороны. При больших народных бедствиях приносились даже громадные человеческие жертвоприношения всепожирающему, беспощадному Молоху.

Руины храма Ваала Хаммона в Карфагене

Те благородные доблести, которые служат лучшим украшением народов арийского племени, у семитов-пунийцев не пользовались почетом. Никто среди них и понятия не имел о той общей воинской повинности граждан, которая была распространена у греков, римлян и италийцев, вошедших в состав союзнического государства римлян. Карфагеняне и утверждали, и распространяли свое могущество посредством продажных наемников, которые и расплодились-то главным образом из-за того, что спрос на них в Карфагене постоянно был очень велик. Громадная денежная сила, которой обладали карфагеняне, — а Карфаген, несомненно, был богатейшим городом древности, — давала возможность карфагенскому правительству в любое время собрать нужное ему количество войск. Для вооружения в самом Карфагене, защищенном от любого нападения неприступными укреплениями, всегда были готовы огромные склады всяких военных материалов. Кроме того, у подошвы Бирсы — холма, увенчанного цитаделью, с которого открывается вид на оживленный город, на богатый ландшафт окрестностей, на гавани и залив, — были устроены помещения для многих сотен военных слонов. И, несмотря на все эти громадные средства, сила карфагенян была не в их сухопутном войске: более всего вынуждал опасаться их соседства тот мощный военный флот, которым они обладали. Этим прирожденным морякам, испокон веков занимавшимся торговлей и добиравшимся в своих странствиях до берегов Британии, их знанию морского дела и умению строить прекрасные корабли могли позавидовать даже греки.

Носовые фигуры с карфагенских кораблей.

Можно предположить, что Карфаген следовал обычаям Тира и Сидона, помещавших на носу кораблей уродливых карликов.

Римляне же страшились их тем более, что даже тот небольшой флот, который они имели, был запущенным. Только в 311 г. до н. э. в Риме было установлено постоянное морское ведомство в виде двух чиновников (duumviri navales), и даже после тарентской войны флот у римлян развивался очень туго. Не без основания хвалились карфагеняне тем, что без их разрешения римлянам «нельзя и рук в море умыть».

Астарта.

Финикийская статуэтка. Богиня богато одета, на лбу — роскошная повязка. Волосы, заплетенные в множество кос, лежат на спине и плечах. На шее — два символических ожерелья: обруч, замкнутый драгоценным кулоном, и тройная нитка жемчужин. Обнаженная по предплечье правая рука украшена незамкнутыми браслетами, завершающимися головками антилоп. Верхнее платье сделано из мягкой и тонкой ткани, открыто спереди и образует по бокам многочисленные складки. Рукава с аграфами закрывают верх рук. Нижнее платье, ниспадающее спереди только до подъема ног, закрывает пятки и имеет шлейф, который держит и натягивает левая рука. На ногах — ременные сандалии.

Объявление войны Карфагену

Вопрос о помощи мамертинцам, как и всякий другой вопрос внешней политики, был таким делом, которое требовало не долгих обсуждений, а энергичного решения. Сенат предоставил этот вопрос на решение народа, и сама форма, в которую в подобных случаях облекались народные собрания (по сотням, как вполне военный организм, и в полном вооружении), могла способствовать принятию мужественных решений. В центуриатных комициях большинство отвечало на заданный правительством вопрос положительно. Помощь мамертинцам была подана, хотя их дело было далеко не чистое, и тем самым уже была объявлена война Карфагену — первая из трех Пунических, которую древние называли еще Сицилийской войной, т. к. в этой первой войне наградой победителя и естественным объектом войны был именно остров Сицилия, из-за обладания которым арийцы и семиты, греки и карфагеняне боролись уже много веков подряд.

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.)

Начало войны

Эта борьба народов из-за прекрасного острова, который лежал как раз посередине между их государствами, длилась 24 года. Как только римляне решились вмешаться в сицилийские дела, тотчас же новый сиракузский правитель вступил в союз с Карфагеном, и в самой Мессане произошел внутренний переворот: карфагенская партия взяла верх и даже впустила в город карфагенский гарнизон. Это тем более побудило римлян действовать энергично: передовой отряд римского войска удалось быстро и благополучно переправить через пролив (длина его около 30 км, а ширина 3– 14 км) и командовавший отрядом военный трибун сумел хитростью выманить карфагенский гарнизон из Мессаны. Затем уже переправились и главные силы римлян, под начальством консула Аппия Клавдия Кавдика {264 г. до н. э.), разбили соединенное войско карфагенян и сиракузян, и их союз после новой победы консула Марка Валерия распался в следующем году (263 г. до н. э.).

Война в Сицилии. 264 г.

Правитель Сиракуз Гиерон понял, что в борьбе пунийцев и римлян сицилийские греки скорее всего возьмут сторону последних. В следующем, 262 г., после семимесячной осады в руки римлянам досталась главная крепость пунийцев — Акрагант на юге острова. Тогда-то и выяснилось, что римлянам необходим сильный военный флот, и этот флот был создан с обычной энергией. Рассказывают, что в течение двух месяцев римляне построили 100 пентер и 20 трирем. Римское правительство нимало не смутилось тем, что при первом испытании, которое пришлось выдержать новому флоту, один из консулов вместе со своей эскадрой попали в руки карфагенян. Главные морские силы римлян со вторым консулом Гаем Дуилием в это же время вступили на северо-восточной стороне острова у Мил в битву с более многочисленным флотом Карфагена, и произошло нечто неожиданное: карфагенский флот был разбит и потерял 50 кораблей. Этим успехом римляне были обязаны остроумному изобретению — подвижным помостам с крючьями. Оно называлось «Дуилиевым крючьям». Это приспособление в нужный момент быстро опускалось, захватывало крючьями борт приблизившегося неприятельского корабля, обращая морское сражение, в котором карфагеняне славились своим искусством, в простую схватку между воинами, где все преимущества были уже на стороне римлян. Эта первая морская победа была отпразднована в Риме торжественно, как событие, составляющее эпоху в римской истории (260 г. до н. э.). Но как ни было оно славно, все же не привело ни к чему решительному, и четыре ближайших года прошли в осадах и боях на суше и на море, без решительного перевеса на той или другой стороне.

Военный корабль с двойным тараном.

Гемма.

Война в Ливии. 256 г.

Так длилась война в течение восьми лет. Тогда в Риме было решено придать войне решительный оборот, нанеся удар в самое сердце Карфагена, и война была перенесена на африканский берег. Был собран огромный флот в 330 судов. Два способных полководца, оба консулы (256 г. до н. э.), Луций Манлий Вульсон и Марк Атилий Регул, приняли на себя командование экспедицией и должны были морской победой открыть себе путь в Ливию. Столкновение произошло в водах Экнома на южном берегу острова, между Акрагантом и Гелой. Это было громадное морское сражение — 330 римских кораблей бились в нем против 350 карфагенских, а число сражающихся с обеих сторон достигало огромной цифры 300 тысяч человек, и римляне после долгой и упорной борьбы победили. 64 карфагенских корабля остались в руках римлян, 30 кораблей римляне потопили. Остальные вновь собрались у берегов Африки, выжидая там римский флот для новой битвы.

Абордажный мостик, т. н. «ворон».

Устанавливался обычно на носу корабля. Со времен первой Пунической войны это приспособление стало широко применяться на военном флоте.

Но римский флот принял более восточное направление и при Клупее нашел место, удобное для высадки войск на берег. История этого славного похода обставлена в рассказах римлян всякими вымыслами, вроде рассказов о гигантских змеях, с которыми приходилось вступать в борьбу, как будто северный берег Африки был в то время какой-нибудь неведомой страной, а между тем этот поход в высшей степени любопытен теми переменами военного счастья, которые его характеризуют. Карфагеняне, прослышав о приближении римлян, тотчас же стянули все войска внутрь столицы и прикрыли только ближайшие к ней пункты, т. к. всюду поднялось против пунийцев порабощенное ими местное ливийское население и перешло на сторону римлян. Положение представлялось римлянам настолько блестящим, что количество войск показалось слишком большим, и поэтому один из консулов, Манлий, с весьма значительной частью войска был отослан в Италию, между тем как карфагеняне, узнав об этом, немедленно вызвали из Сицилии своего полководца Гамилькара с некоторой частью находившихся там пунийских войск. Римляне под командованием Марка Атилия Регула продвинулись до Адиса (за два дня пути к югу от Карфагена). Карфагенское войско, встреченное здесь римлянами, было отброшено с большими потерями, и пунийское правительство, никогда не любившее доводить дело до крайности, а главное — озабоченное скорейшим удалением римлян из Ливии, предложило мир. Условия мира были самые выгодные: очищение всей Сицилии. Это было все, чего Рим мог в ту пору желать, оставаясь в пределах благоразумия. Следует, однако, предположить, что Регул — отличный полководец в поле — был в то же время весьма недальновидным государственным человеком. Один из греческих историков справедливо сказал о нем, что «его счастье оказалось для него невыносимой ношей». Он оскорбил карфагенских послов, которые были знатнейшими представителями государства, своим резким отношением и выдвинул такие жесткие условия для заключения мира, которые должны были бы поставить Карфаген в зависимое от Рима положение, приравняв его к Капуе или Таренту. И эти условия он считал в своем высокомерии как бы желанным даром для Карфагена. Тогда переговоры были прерваны, и пунийское правительство нашло себе полезного полководца в одном из недавно прибывших в Карфаген вождей наемной дружины. Это был некто Ксантипп, лакедемонянин, который сумел придать новую организацию упавшей духом пунийской армии, а главное — правильно воспользоваться лучшей ее частью, многочисленной конницей. Это войско вновь появилось в открытом поле. Римский проконсул принял битву (255 г. до н. э.) в равнине Тунеса и был в такой степени уверен в победе, что даже не обеспечил себе отступления к своему укрепленному лагерю при Клупее. Однако на этот раз дело решила масса конницы — 4 тысячи коней при небольшом количестве пехоты (12 тысяч человек), нападавшая на римлян с обоих флангов. Победа осталась за карфагенянами. Из всего римского войска спаслось не более 2 тысяч человек, и на долю города выпало необыкновенное счастье: тот самый горделивый полководец, который предлагал Карфагену быть данником Рима, попался в руки пунийцев и с торжеством был приведен в Карфаген в числе других пленников.

Ростральная колонна Дуиллия.

Реконструкция Л. Канины.

Продолжение войны в Сицилии

Война, таким образом, вновь перенесенная в Сицилию, еще некоторое время тянулась без решительных результатов. Много раз были построены сильные флоты, для которых Италия тогда могла доставлять строевой лес в большом количестве, но море не давалось римлянам в руки. Много раз разбивало оно римские флоты сильными бурями, так что римляне, наконец, совсем покинули морскую войну и тем подали карфагенянам пример, которому те имели неосторожность последовать. И вот война продолжилась на суше: осады следовали за осадами, сражения за сражениями. Никто не мог бы сказать, у какой из двух сторон преимущество, но и к миру ни одна сторона не выказывала расположения. Наконец летом 250 г. до н. э. произошло решительное сражение, которое выяснило положение дел: проконсул Луций Цецилий Метелл при Панорме (в северо-западной Сицилии) одержал большую победу над пунийским войском под предводительством Гасдрубала. Карфагенское правительство позаботилось о мирных переговорах. Ради этого в Рим было отправлено посольство, как бы для того, чтобы договориться о размене пленными и затем перейти к разговорам о мире. К этому посольству карфагеняне присоединили и консула Регула, знатнейшего из римских пленников, а это служит доказательством того, что дело шло не о простом обмене пленными. Почти нельзя сомневаться в том, что именно воспрепятствовало удачному исходу переговоров, хотя об этом нигде не сохранилось определенных сведений. Карфагеняне предлагали Риму, как некогда Пирру (в 275 г. до н. э.), уступить всю Сицилию, за исключением Лилибея, а римляне хотели, чтобы им уступили весь остров. Регул, призванный в сенат на совещание, был настолько великодушен, что в прямом духе римской политики отсоветовал римскому правительству вступать в переговоры с Карфагеном на основании сделанного Риму предложения, а также принять предлагаемый ему размен пленных, который должен был служить началом переговоров. Так он и вернулся, ничего не сделав, вместе с карфагенскими послами в Карфаген, где вскоре после этого (в 249–248 гг. до н. э.) и умер.

Регул.

С монеты рода Ливинеев.

Нельзя утверждать, что это подлинный портрет, но то же лицо изображено на многих монетах рода Регулов, так что можно предполагать, что это самый знаменитый из их предков.

Римское правительство, чтобы обеспечить и дальнейшее почтительное отношение к Регулу в Карфагене, дало его семье в Риме двоих знатных карфагенских пленников в заложники. Атилии, узнав о смерти Регула, приписали ее дурному обращению с ним или, может быть, слышали нечто подобное, и самым низким образом стали вымещать свою злобу на этих заложниках, против чего сенат тотчас принял меры. Надо заметить, что хотя в течение этой долгой войны и были допущены некоторые крайности со стороны частных лиц, однако государство с государством вели войну достойным цивилизованных наций образом.

Гамилькар Барка. Битва при Эгатских островах, 242 г.

Вероятно, в Риме не вполне верно оценили силы, оставшиеся у карфагенян для отпора. После битвы при Панорме и неудачи мирных переговоров, последовавших за этой битвой, война тянулась еще целых девять лет (250–241 гг. до н. э.). Прежде всего война сосредоточилась на западном берегу Сицилии около важнейшей пунийской крепости Лилибей, но безуспешно для Рима. Город не был завоеван римлянами, и во время его осады консул Публий Клавдий Пульхр в 249 г. до н. э. понес при Дрепане, к северу от Лилибея, поражение, которое может быть названо одним из самых тяжелых в течение этой войны: 93 его корабля достались в руки карфагенян, и только 30 остальных едва успели спастись бегством к берегу. Война казалась бесконечной. На суше ее поддерживали молодой карфагенский военачальник Гамилькар, прозванный Барка (молния), который оказался впоследствии отличным полководцем и замечательным государственным деятелем. Он укрепился на горном плато Геиркте (ныне оно известно под названием Монте-Пеллегрино) и оттуда непрерывно тревожил римлян внезапными нападениями, беспрестанными набегами и битвами, нанося им громадный ущерб. Обе стороны были страшно истощены, но ни одна не хотела уступить другой. Однако в Риме нашлась возможность нанести противнику последний удар. Чего уже не могло сделать истощенное государство, то было завершено славным порывом горячего патриотизма частных лиц. В Риме составилось общество, которое в виде добровольного займа предложило государству средства к постройке и вооружению еще одного большого флота (242 г. до н. э.). Консул 241 г. до н. э. Гай Лутаций Катул вывел этот флот в море и сошелся с карфагенским флотом (карфагеняне в это же время тоже успели обновить свой флот) у острова Эгусы, одного из самых больших среди Эгатских островов. Пунийский флот должен был принять на борт Гамилькара и его сподвижников, занявших позицию на ближайшей горе Эрике. Но до этого дело не дошло: Лутаций напал на тяжеловооруженные корабли, и предводитель карфагенского флота Ганнон должен был принять сражение. Оно вскоре решилось: позднейший историк сравнивает это сражение с кавалерийской схваткой — первый натиск решил дело. Карфагеняне, потерпев поражение, послали своему единственному полководцу, не потерпевшему поражений, Гамилькару, полномочия вести с Римом переговоры.

Мир. 241 г.

Это был человек, сумевший поддержать достоинство своего государства в момент неудачи. Он не согласился ни сложить оружие, ни выдать римских перебежчиков. Его отряд, не побежденный, сошел с горы Эрикс.

Гора Эрикс, ныне Сан-Джулиано

Важнейшим условием мира была уступка Сицилии, остальные были установлены без всяких затруднений. Кроме того, карфагеняне обязались не вступать со своими судами в сиракузские воды и не вербовать новых солдат в римских областях. Они возвратили римских пленников и в восполнение военных издержек уплатили римлянам 2,2 тысячи эвбейских талантов серебра. Этот мир, положивший конец 24-летней борьбе, был назван по имени победителя Лутациевым миром.

События между окончанием первой Пунической войны и началом второй (241–218 гг. до н. э.)

Образование провинции Сицилия

При обзоре первой Пунической войны больше всего поражает ее необычайная продолжительность: эту продолжительность можно объяснить только тем, что в Риме, очевидно, еще не успели приспособиться к тем задачам, которые приносила с собой подобная война, ведущаяся вне Италии. Римское государство то выказывает огромную энергию, как, например, при постройке флота в 260-м или в 256 г. до н. э., когда тоже был выслан в море огромный флот, то вдруг непосредственно вслед за этими порывами энергии допускается такая ребяческая ошибка, как отсылка домой половины армии после удачной высадки полководцев в Африку. Видны то быстрые и смелые действия, то бесконечная медлительность и растягивание в ведении войны. И действительно, прошло еще немало времени, пока внешняя политика римского сената поднялась до высоты ее нового, событиями указанного положения. В одном только она была ясной: в том, что не потерпела дальнейшего пунийского господства в Сицилии. После уступки острова римляне приняли в свое непосредственное управление западную, некогда занятую карфагенянами, часть острова, а юго-восточную, с добавлением некоторой части территории, оставили во власти царя Гиерона Сиракузского, который показал себя во время войны верным и неизменным союзником Рима. Новое римское приобретение получило новую форму внутреннего устройства: ей придали вид провинции и в начале ею управляли консулы, а затем с 227 г. до н. э. — особый претор, один из четверых, ежегодно избираемых в это время. Претор, которому поручалось управление Сицилией, отправлялся туда со своим квестором, и с большим или меньшим количеством войск, и поселялся в Лилибее. Там и пребывал он как высший представитель власти Рима. Он являлся народу не иначе как окруженный ликторами, которые несли перед ним свои пучки прутьев с топорами. Сицилийские городские общины утратили право содержать свои войска и чеканить свою монету, обязаны были платить десятину со всех доходных статей Риму, которому принадлежали и судовые пошлины с кораблей, приходивших в гавани; управлением руководил квестор, но городам в их внутренних делах все же была предоставлена самостоятельность, т. к. им была оставлена значительная доля самоуправления. Но в период, непосредственно последовавший за окончанием войны, Сицилия, в течение 200 лет бывшая театром войны, была истощена до такой степени, что даже не смогла воспользоваться выгодами, несомненными для местного населения вследствие изгнания пунийцев.

Война карфагенских наемников

По-видимому, в Риме вскоре сложилось мнение, что карфагеняне при заключении Лутациева мира отделались слишком дешево и что награда, полученная Римом, не вполне соответствовала продолжительности и пожертвованиям войны. Эта точка зрения, может быть, и не лишена некоторого основания. Вскоре она подтвердилась событием, произошедшим непосредственно вслед за войной и ясно показавшим всю внутреннюю несостоятельность Карфагена. Карфагенское правительство совершило замечательную ошибку: вместо того, чтобы перевозить свои наемные войска из Сицилии в Африку небольшими отрядами и там их рассчитывать и отпускать, оно задумало собрать всю их массу и потом, не рассчитав, направить внутрь Ливии, в один из городов, где уполномоченный правительства предложил им отказаться от некоторых требований. А их собралось 20 тысяч человек.

Карфагенский воин.

Бронзовая статуэтка высотой 12,5 см, найденная на Сицилии в 1762 г.

Монета, отчеканенная для оплаты карфагенских наемников. Греческая работа.

Пуническая надпись гласит: «народ из лагеря».

Можно себе представить, как они приняли подобное предложение. Сознавая свою силу, они прямо пошли к Карфагену, где, конечно, изъявили готовность удовлетворить их требованиям, которые теперь повысились. Пока еще с ними велись переговоры, некоторые из этих негодяев (один кампанец, слуга наемников, другой — природный ливиец) стали во главе разноплеменного скопища и, вероятно, без особого труда растолковали своим подчиненным, что карфагенское правительство теперь у них в руках. И они были правы, потому что нашли себе союзника в туземном населении, с которым после восстания 255 г. до н. э. карфагенские власти обходились с удвоенной жестокостью и алчностью. Поднялось восстание. Карфагеняне, высланные для переговоров, были захвачены, все население ближайшей к Карфагену территории примкнуло к мятежникам, и только города Гиппон и Утика закрыли перед ними ворота. Раскинув лагерь около Тунеса, часть наемников преградила путь всяким отношениям с внутренними областями. Карфагену стала угрожать судьба, в 282 г. до н. э. постигшая несчастное население Мессаны вследствие восстаний мамертинцев. Тогда карфагенские вербовщики поспешили собрать несколько новых наемных полков. При этом и Рим оказал им помощь самым честным образом, т. к. там очень хорошо понимали, что со стороны этих смешанных наемных шаек, не принадлежащих ни к какой определенной национальности, могла угрожать большая опасность для всех цивилизованных государств, особенно если бы их попытка осталась безнаказанной и поданный ими пример побудил к подражанию. Вопреки одному из пунктов трактата Лутация, карфагенянам было разрешено вербовать себе наемников для этой войны и на римской территории. Призваны были и в самом Карфагене на службу все способные носить оружие, и на место Ганнона во главе войска встал недавний герой Геиркте и Эрикса Гамилькар Барка. Чрезвычайно ловко, смело и осторожно действовал он со своим небольшим войском против гораздо более многочисленных скопищ мятежных наемников. Он одержал первую победу и подал им надежду на прощение их вины. Начались побеги из их войска. После второй победы Гамилькара предводители мятежников прибегли к мерам террора, чтобы воспрепятствовать побегам. Во главе их стал теперь галл Автарит. По его приказанию пленных карфагенян страшно калечили или убивали, и в ответ на эти ужасы Гамилькар тоже должен был отказаться от всякой гуманности и эллинской мягкости и приказал растаптывать слонами всех пленных наемников, попавших в руки карфагенян. Дела еще раз приняли опасный для Карфагена оборот, когда и города Утика и Гиппон также перешли на сторону мятежников, да притом и по отношению к Риму наступило охлаждение, т. к. римское правительство вступилось за италийских купцов, которые подвозили мятежникам военные запасы, за что некоторые из них были схвачены карфагенянами и посажены в тюрьму. Однако это уладилось. Дальнейшая торговля с мятежниками была запрещена римским правительством, и мятежники вскоре были доведены до отчаянного положения. В нескольких часах пути от Карфагена, около гряды холмов, известной под названием Прион, Гамилькар с чисто пунийской хитростью заманил их в западню, прикинувшись, что хочет вступить с ними в переговоры. Большая часть мятежников полегла здесь, и после ужасной бойни было перебито не менее 40 тысяч человек. Вскоре после этого, несколько далее на востоке, при Лептисе, было уничтожено другое скопление мятежников. Гиппон и Утика вновь были завоеваны, и таким образом эта более чем трехсотлетняя страшная война была закончена полным истреблением мятежников (238 г. до н. э.).

Римляне в Сардинии

Между тем как эта война бушевала в Африке, искра большого пожара запала и в среду тех карфагенских наемников, которые постоянно стояли в Сардинии. Они убили своего карфагенского командира. Войско, присланное из Карфагена, присоединилось к бунтовщикам, а туземцы восстали одновременно и против мятежных наемников, и против карфагенского владычества. Некоторое время на острове господствовало полное безначалие. Неизвестно кем — мятежными ли наемниками или населением острова — римляне среди этой суматохи были призваны на помощь и действительно появились на острове. На это они могли даже предъявить некоторое право: обязанность защищать италийские берега от вторжения с этой стороны до тех пор, пока карфагеняне вынуждены были справляться со своими мятежниками в Африке. Когда же они были побеждены, карфагенское правительство попыталось было вернуть себе и Сардинию. Однако в Риме и не думали этого допустить. Слишком заманчива была возможность дополнить трактат Лутация приобретением Сардинии вместе с Сицилией, и поэтому в ход была пущена не совсем честная политика: карфагенянам пригрозили немедленной войной или даже объявили ее. Им оставалось только одно: купить мир уступкой Сардинии и новым денежным откупом (238 г. до н. э.).

Рим в 241–218 гг.

Помимо этих осложнений, которые больше привлекали внимание правительства, нежели народа, Рим и Италия после окончания первой Пунической войны довольно долго пользовались относительным спокойствием, и в 235 г. до н. э. наступил даже и такой в последнее время редкий случай, что и храм Януса на форуме был заперт, т. к. у республики нигде не было выведено войска в поле. Такое явление даже в это относительно спокойное время было исключительным, и в Сардинии, и в Корсике, и против бойев и лигурийцев на севере, и даже против этрусского города Фалерий приходилось и в это время воевать. Гораздо важнее было то, что в 230 г. до н. э. сенат был вынужден выступить против иллирийских морских разбойников, бесчинствующих в северо-восточной части Адриатики. Риму уже давно приходилось заботиться об охране своих интересов на Адриатическом море, и еще во время войны с Карфагеном (в 244 г. до н. э.) римляне заложили колонию Брундизий в месте, удобном для переправы в Грецию. Т. к. греческие города и федерации никак не могли справиться с морским разбойничеством, все усиливавшемся в Адриатическом море, то отовсюду стали обращаться в Рим с жалобами на это зло. В это время варварами правила царица Тевта, при которой разбойничество процветало более чем когда-либо. Римское посольство застало эту царицу перед эпирским городом Иссой. Она дала послам дерзкий ответ, что «не может воспрепятствовать мужам своего народа, по общепринятому обычаю, извлекать добычу из моря». Римский посол имел неосторожность возразить ей, что у римлян есть обычай — отвечать на грубость грубостью, а где нужно — вносить в страну иные лучшие обычаи. На обратном пути на него напали разбойники и убили его. Не беспокоясь о том, что произошло, иллирийцы собрались в большой хищнический набег на юг, и вновь всюду по побережьям распространили ужас и опустошение, пока, наконец, не явился давно ожидаемый римский флот перед Керкирой. Тогда дела тотчас же приняли совсем иной оборот: иллирийский правитель этого острова, Деметрий Фаросский, тут же подчинился.

Бронзовая монета Фароса.

АВЕРС. Голова Юпитера в лавровом венке.

РЕВЕРС. Коза, стоящая перед змеей.

Надпись по-гречески: «ФАРОС».

Нигде римляне не встретили серьезного сопротивления, сама царица Тевта изъявила покорность и в конце лета 228 г. до н. э. эта война была закончена. На царицу Тевту была наложена дань, и для ее народа город Лисе был назначен предельным пунктом, дальше которого они могли являться не более чем в числе двух кораблей, и то невооруженных.

Уничтожение пиратства в Иллирии

Этот мир, о котором всюду на восток от Адриатики возвестило особое римское посольство, Греция приняла с радостью. Здесь все непрерывно спешили отвечать всякого рода любезностями на великое благодеяние, оказанное Римом эллинскому народу. В Рим были присланы декреты, которыми римлянам разрешался доступ на Истмийские игры в Коринфе, на Элевсинские таинства афинян, — и эти декреты были приняты в Риме не без некоторого удовольствия, т. к. торжественно признавали, что латиняне и все их соплеменники были не варварами, а принадлежали к священному кругу цивилизованных народов — к эллинскому миру (228 г. до н. э.).

Великая война с кельтами

Некоторое время спустя Римской республике пришлось на деле применить свое цивилизованное признание в гораздо более опасной и трудной войне с североиталийскими кельтами. Эти кельты, с той поры, как римляне уже преградили им дальнейший путь на юг, окончательно осели в долине реки По, постоянно подкрепляемые новыми переселенцами из-за Альп — племенами лаев и лебениев, инсубров и ценоманов, ананов (или анамаров), боeв и лингонов (остатка сенонов). Западнее их поселился народ, близкий к галлам по нравам и обычаям, хотя и не галльского племени — венеты. Общительные по своей природе, они жили во множестве сел, многие из которых были настолько населены, что их можно было принять за города. В этих селах упоминается о гостиницах, в которых цены на все были поразительно дешевы, т. к. плодородная почва страны производила все в изобилии и все продавалось за бесценок. В обширных рощах, покрывавших тогда всю эту страну, паслись и тучнели огромные стада диких свиней, составлявшие главное богатство страны. Один из современных сельских хозяев-римлян с особым удовольствием рассказывает, что в области инсубров свиньи были настолько жирны, что не могли ни стоять, ни ходить. Среди народа была в сильнейшей степени развита страсть к золотым украшениям, к пестрым одеждам и ко всяким уборам, добытым грабежами в отдаленных странах, где многие из кельтов перебывали в качестве наемников. Нравы их были грубы, необузданная страстность, а иногда и простое тщеславие побуждали к частым поединкам. Отрубленная голова противника, убитого в подобном поединке, прибивалась в знак победы над дверями жилища. Духовным потребностям, насколько они проявлялись в этом, впрочем, весьма остроумном, любознательном и болтливом народе, удовлетворяли певцы, барды, которые, сплотившись в тесно связанное сословие, в известного рода иерархию, пользовались большим влиянием на умы суеверных кельтов.

Победа при Теламоне

От римлян исстари кельтов отделяла глубокая ненависть, которая теперь тем более усилилась, что к ненависти еще примешивалось опасение. С 283 г. до н. э. не доходило до серьезной борьбы с галлами, но в 232 г. до н. э. в Риме было принято предложение трибуна Гая Фламиния, по которому территория на взморье, некогда отвоеванная у сенонов, а именно пограничная область Пицен, была предназначена для обширной колонизации, причем землю предстояло по жребию поделить на участки между римскими гражданами, которые, таким образом, становились ближайшими соседями могущественного племени бойев.

Золотая монета бойев.

АВЕРС. Непонятный предмет на выпуклости.

РЕВЕРС. Радуга над кораблем.

Это вызвало среди кельтов большое волнение. Оба могущественных племени — бойи и инсубры — договорились между собой и призвали на помощь многочисленные толпы гесатов, наемных воинов из-за Альп, и во всей Италии тоже стали готовиться как бы к большой национальной войне — первой со времени воссоединения Италии под главенством Рима. В этом случае была статистически выяснена точная цифра набора всех годных к военной службе людей и, вообще, военных средств всей федерации, и эта цифра свидетельствует о значительном развитии благосостояния и культуры на территории областей, составлявших Римское государство. Оказывается, что эта римская федерация в случае нужды могла выставить в поле громадную силу в 700 тысяч пехотинцев и 70 тысяч всадников. Оказалось, однако, что не было необходимости выставлять в поле такие огромные силы. В следующем году (225 г. до н. э.) удачно нанесенный удар при Теламоне в Этрурии на западной береговой дороге сломил главные силы галлов. Они уже вторглись в римские владения с большими воинскими силами, захватили огромную добычу, нанесли тяжелое поражение отряду римских войск. Но когда они услышали о приближении войска под командованием консула Эмилия, то стали отступать, чтобы сберечь свою добычу. А тут вдруг оказалось, что с другой стороны, им навстречу, идет другое консульское войско, которое высадил около Пизы вызванный из Сардинии консул Гай Атилий. Т. к. он вел свое войско на юг по той же дороге, по которой галлы отступали на север, то оказалось, что они идут прямо к нему в руки. Попав между двумя римскими армиями, галлы увидели, что им нет спасения. Напрасно показали они чудеса храбрости. Их мужественный натиск разбился о несокрушимый напор старых врагов римлян. Битва закончилась страшным поражением, причем галлы потеряли 40 тысяч убитыми и 10 тысяч пленными. Еще три года длилась отчаянная борьба, и становилась все более и более неравной. В 222 г. до н. э. один из двоих консулов, Марк Клавдий Марцелл, одержал победу над галлами при Кластидии, другой, Гней Корнелий Сципион, взял штурмом главный город инсубров, Медиолан, и таким образом область римских владений была продвинута до самых Альп. Римляне поспешили закрепить за собой это крупное завоевание, заложив в самом центре галльской земли, на правом и левом берегах среднего течения реки По, две сильные крепости, Плацентию и Кремону (219 г. до н. э.). Это закрепление было произведено в Испании в том же году, как раз вовремя, потому что дела приняли такой оборот, что можно было предполагать, что с карфагенянами в скором будущем придется воевать еще раз.

Карфагеняне в Испании

В Карфагене, после Лутациева мира и окончательного усмирения восстания наемников, появились две партии, хотя неизвестны причины их образования, их состав, взаимные отношения, как и вообще очень мало известно обо всей внутренней жизни пунийского города. Одна из них стояла за мир, который хотя и был мало почетным, зато обеспечивал неприкосновенность двух главных жизненных условий финикийца — торговые обороты и наслаждение. Уступка Сицилии и Сардинии не влияла на несравненные выгоды положения Карфагена, на плодородие его области, на те неисчислимые барыши, которые доставляла им торговля, распространенная по необъятному пространству морей. Эта точка зрения, по-видимому, преобладала в правящих сферах, и можно думать, что опасение войны вызывалось еще в их срезе и тем, что успешное ведение войны было немыслимо без существенной реформы в государственном управлении. Именно правящие классы больше всего опасались подобной реформы. Существующие злоупотребления были для них выгодны. Существовала и другая партия, которая еще до войны в своих воззрениях на государство и управление им приближалась к воззрениям римлян и греков. Эта партия составляла оппозицию к господствовавшей в Карфагене торговой аристократии и стремилась именно к основательной реформе, которой так боялись в правящих кругах. Во главе этой партии стоял Гамилькар Барка, который, кроме всех своих прежних подвигов, еще больше прославился спасением своего города от опасной смуты наемного войска. И эта партия значительно выросла и усилилась благодаря той ненависти, которую возбудили против себя римляне, отобравшие у карфагенян еще и Сардинию, кроме Сицилии, уступленной им по Лутациеву договору. Гамилькар, впрочем, был не единственным карфагенянином, который заставил своего сына поклясться именем высшего бога в вечной ненависти к римлянам. В какой степени это настроение было сильно, доказывается тем высоким положением, которое Гамилькар занял во главе войска и которому римляне придают значение диктатуры. Он воспользовался этим положением и — по воле или против воли карфагенской герусии — задумал вознаградить свою родину новыми приобретениями в Испании за утраченные ею два больших острова.

Гамилькар, Гасдрубал, Ганнибал

Туда еще не достигала в то время римская власть, и Гамилькару в несколько лет удалось из тех немногих карфагенских колоний, которые исстари были в Иберии, распространить власть Карфагена вширь и вглубь, приобрести большие пространства земель, а из местных воинственных племен образовать армию, гораздо более надежную, нежели все доселе бывшие на службе у Карфагена наемные войска. При этом Гамилькар так искусно управлял новоприобретенным царством, что из доходов его мог делать вклады в карфагенскую казну и, кроме того, доставлять существенные выгоды многим из карфагенской знати. Положение его было в такой степени независимым, что при своей кончине он, поскольку его собственные сыновья Ганнибал, Гасдрубал и Магон были еще малы, передал его своему зятю Гасдрубалу, который сумел умно распространить карфагенское влияние и далее, привлек на свою сторону значительное количество иберийских племен и заставил их действовать заодно на пользу Карфагена. Он же в очень удобном месте восточного берега Испании основал новый город Новый Карфаген, который должен был служить центром и оплотом пунийской власти в Испании. Быстрые успехи пунийцев в Испании обратили на себя внимание римского правительства. В 228 г. до н. э. был уже заключен договор между Римом и, как кажется, самим Гасдрубалом, который свидетельствует о быстром и успешном росте царства Гамилькара. По этому договору р. Ибер была принята за границу, дальше которой не должны были распространяться обоюдные влияния. В 221 г. до н. э. Гасдрубал пал от руки мстительного туземца. Как бы естественным следствием этого события было то, что Гасдрубалу наследовал старший сын Гамилькара, Ганнибал, который между тем успел достигнуть 26-летнего возраста и был посвящен во все планы своего отца и Гасдрубала.

Ганнибал. Бюст из Неаполитанского музея. Атрибуция сомнительна.

Войско избрало или, как рассказывают, провозгласило его своим полководцем, а высшее правительство и карфагенские граждане были вынуждены подтвердить этот выбор.

Нападение Ганнибала на Сагунт. 219 г.

В Риме знали или, по крайней мере, предвидели, что этот выбор не обещает для Италии ничего доброго. Все знали, что Ганнибал был юношей талантливым, и не обманывались насчет того, что он вырос недругом Риму. Но теперь, когда Италия от Альп до Этны повиновалась римскому владычеству, в Риме ничего не опасались, а к какому бы то ни было вмешательству не было ни малейшего повода. Ганнибал же со своей стороны подтвердил доброе мнение о себе среди своих войск несколькими походами против возмутившихся испанских племен, а потом вдруг повернул к городу Сагунту, греческой колонии, которую пунийцы ненавидели уже за то, что она была греческой, и в этой местности была особенно неудобна для пунийцев.

Монета Сагунта

Развалины театра в Сагунте (ныне Сагунто).

Сагунт и прежде поддерживал отношения с Римом, который, со времени истрийской войны и ее последствий, пользовался симпатиями всех эллинов и слыл городом если не вполне эллинским, то все же дружественным эллинам. Сагунтинцы, конечно, не замедлили обратиться в Рим за помощью. Быть может, Ганнибал этого хотел, потому что представлял себя уже достаточно мощным для того, чтобы привести в исполнение давнишний замысел «своей партии». В Риме этого времени еще не додумались до большой войны и первоначально пытались уладить дело путем дипломатического вмешательства. Так полагала умеренная партия. В сенате же одни стояли за немедленное объявление войны, а другие, наоборот, думали, что все это сагунтское дело вовсе не касается Рима. Вообще-то римский сенат и италийский народ никак не могут быть обвинены в том, что они тотчас и без всякого раздумья хватались за каждый предлог для войны и любили воевать. Между тем как шли переговоры с карфагенским правительством, Сагунт пал после долгой и мужественной обороны. Конец города был ужасен. Его последние защитники собрали на площади самые ценные вещи, перебили своих жен и детей, чтобы избавить их от бремени рабства, а затем сами бросились в пламя.

Война с Римом

Тогда в Карфаген было отправлено второе посольство с требованием выдачи римлянам Ганнибала и его советчиков, а Ганнибал между тем закончил разорение города, который отдался под защиту Рима. Тогда уполномоченный последнего римского посольства, Квинт Фабий Максим, после оживленной сцены объявил Карфагену войну (218 г. до н. э.). Так началась война, которую римский историк не без основания называет «значительнейшей из всех, какие когда-либо велись до того времени».

Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Поход Ганнибала в Италию

На стороне Ганнибала по отношению к его противникам была большая выгода: власть в его руках — монархическая, план действий давно обдуман, как бы готов для действующей уже армии. В Италии у него был союзник, на которого он вернее мог рассчитывать, чем Пирр на своих: едва только пронесся слух о том, что война объявлена, едва успел он долететь в долину реки По, как уже ярая ненависть незадолго перед тем усмиренных кельтов едва сдерживалась. Бойи, инсубры бросили на произвол судьбы своих заложников, находившихся в руках римлян, и восстали разом. Уже весной 218 г. до н. э. юный пунийский вождь твердой рукой принялся за организацию военных действий. В Риме собирались перенести войну за море; один консул, Тиберий Семпроний Лонг, двинулся со своим войском в Лилибей и задумывал вскоре оттуда переправиться в Африку, при помощи надежного союзника Рима Гиерона Сиракузского. Другой, Публий Корнелий Сципион, собрал свое войско в Пизе и переправил его на ожидавшем уже там флоте в дружественный греческий город Массалию на галльском берегу… Он предполагал, опираясь на этот город, предпринять поход в долину реки Ибер. Но, прибыв в Галлию, должен был услышать, что пунийское войско стоит уже по ту сторону Пиренеев. Ганнибал с большой армией (90 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы) двинулся из Сагунта на север, оставив своего брата Гасдрубала заместителем в Испании. Перейдя реку Ибер, он оставил здесь часть своего войска под началом Ганнона. С 60 тысячами человек он перешел через Пиренеи и прибыл к р. Родану, в область Авениона, где переправа через реку охранялась туземным кельтским племенем, которое было в зависимости от города Массалии. Через несколько дней римское войско, успевшее между тем высадиться на берег, могло бы подоспеть к берегам Родана. Но Ганнибал послал небольшой отряд вверх по реке. Он переправился там через реку беспрепятственно, затем по левому берегу спустился снова вниз по реке, напал на кельтов и таким образом открыл главной армии путь через реку. После краткого отдыха он двинулся дальше, и когда Сципион со своим войском достиг кельтских поселений близ Авенио, то узнал, что пунийское войско покинуло их три дня тому назад.

Кельтские щиты.

Диодор Сицилийский говорит, что эмблемы на щитах могли быть из бронзы, подобно церемониальным щитам, найденным в Британии. Но боевые щиты обычно расписывались геометрическими орнаментами. Под греческим влиянием, а особенно у галатских племен, проникших в Италию, Грецию и Азию, появились и другие мотивы, например, прыгающий волк и пр.

Ему пришлось иметь только небольшую стычку с разведочным отрядом нумидийских всадников Ганнибала, и стало ясно, что пунийское войско направляется по старой дороге, которой галлы проходили в былое время в Италию через Альпы, и что вторжению Ганнибала он уже не в силах воспрепятствовать.

Сципион имел неосторожность разделить свое войско и большую его часть отправил со своим братом Гнеем Сципионом в Испанию, а с остальным сел на суда и поплыл обратно в Пизу. Когда он, стянув кое-какие подкрепления, вновь принялся за военные действия, Ганнибал успел уже совершить переход через Альпы и стоял на италийской территории. Переход от Роны до западной подошвы Альп он совершил без всякого урона, т. к. он уже заранее вошел в отношения с галльскими племенами и перешел через Альпы, как полагают, направляясь на Малый Сен-Бернар. Другие же не без основания указывают, что он шел через Мон-Сени. Трудности этого перехода были велики, потери весьма ощутимы. Но все же сохранившееся описание этого перехода и борьбы с его природными препятствиями и с дикими горными племенами, как кажется, сильно преувеличивает ужасы, встреченные Ганнибалом на пути. На девятый день Ганнибал достиг вершины Альп и на пятнадцатый вступил в область тавринов, у восточной подошвы хребта. И как бы ни были велики его потери, он все же явился в Италию с отличным войском — 20 тысяч пехоты, 60 тысяч конницы и 20 слонов.

Первые впечатления

Последними событиями все в Риме уже были подготовлены к вторжению Ганнибала, и все же положение никому не представлялось отчаянным. Ведь и Пирр тоже некогда приходил в Италию с войском, и тоже имел в Италии союзников, притом еще тогда, когда римское владычество было далеко не в такой степени утверждено в Италии, как теперь. Горячие, увлекающиеся люди уже пророчили вторгнувшемуся врагу быструю и верную гибель; более спокойные и разумные готовились к нескольким годам тяжелой борьбы, но никому и в голову не приходило, что предстояла такая страшная война и что Италии было предназначено в течение шестнадцати лет служить ее театром.

Галлы на стороне Ганнибала Битвы при Тицине и Требии, 218 г.

Однако положение признавалось настолько серьезным, что консул Семпроний получил приказание тотчас же отказаться от своего сицилийско-африканского похода и вести свое войско через Аримин на помощь своему товарищу Сципиону, которому уже нелегко было сдерживать галльское население в долине р. По, т. к. среди него приближение пунийцев вызвало величайшее возбуждение. При Тицине, одном из самых северных притоков По, произошло первое столкновение с конницей Ганнибала. Важность, которую придавали этому первому столкновению, доказывается тем, что оба полководца лично руководили битвой. Но тут обнаружилось значительное превосходство Ганнибала именно в этом роде оружия. Римское войско не умело защититься от своеобразного натиска нумидийской конницы, которая беспрестанно налетала на него с обоих флангов, нанося удар за ударом, и лишь с величайшим трудом из общей сечи удалось спасти самого консула. Тотчас после этого неудачного дела начались побеги галлов, находившихся в римском лагере. Второе поражение должно было охватить пламенем восстания всю Северную Италию, где старая ненависть к Риму едва сдерживалась страхом, который тот внушал. Между тем Семпроний успел примкнуть с войском к войску своего товарища. Сорок дней потребовалось на передвижение его войска из Сицилии, через Аримин в Италию. Соединившись, консулы (а особенно Семпроний) предположили, что теперь у них достаточно силы для наступления, да его и откладывать было невозможно ввиду общего настроения войска, ожиданий, волновавших столицу, и тех надежных и ненадежных союзников, которыми войско было окружено. От Плацентии консулы двинулись по правому берегу р. Требии, впадающей в р. По, на несколько миль выше этого города. При этом первом большом сражении на берегу Требии явно выказалось превосходство Ганнибала как полководца. Римские вожди не сходились во мнениях, и притом ни один из них не возвышался над средним уровнем того круга способностей, какой был обычным в среде людей, призываемых к занятию высших государственных должностей. Принявший главное начальство над войском консул Семпроний начал с того, что на виду неприятеля переправил сначала конницу, а потом и все остальное войско через речку на противоположный берег. Не следует забывать, что это происходило в холодный декабрьский день 218 г. до н. э., что речка была вздута ночным ливнем и что переправа через ее быстрину была нелегка для войска, которое к тому же было плохо подготовлено для участия в большом сражении. Когда Семпроний построил свое войско на том берегу, то конница, и так гораздо более слабая, чем конница Ганнибала, была уже истомлена все утро длившимися стычками с нумидийцами. О возможности засады среди ровной, безлесной местности Семпроний и не подумал, а между тем Ганнибал, искусный в военных хитростях и обладавший острым взглядом человека, с детства привычного к войне, тотчас сумел воспользоваться небольшим волнообразным возвышением почвы. Особенно важной ошибкой Семпрония было то, что в центре, где находилась главная масса римской и союзнической пехоты, битва еще упорно продолжалась даже тогда, когда сражение очевидно было проиграно. Оба крыла были окончательно разбиты и рассеянны, а к правильному и строгому отступлению центра было уже упущено время. Некоторая его часть, около 10 тысяч человек, пробилась сквозь ряды врагов и выше места битвы, переправившись через речку, проложила себе путь к крепости Плацентии, куда затем укрылись и многие из отдельных беглецов наголову разбитого римского войска. Этим тяжелым поражением окончился первый поход против Ганнибала. Плацентию римляне удержали за собой, а вся остальная территория была для них утрачена. После этого кельты массами поспешили двинуться в пунийский лагерь, хотя уже и в битве при Требии в рядах войска Ганнибала многие кельтские витязи бились против римлян. Чрезвычайно оригинальным и грозным по отношению к Риму было то, что узнали об отношениях Ганнибала к военнопленным, римских граждан он приказывал отделять от других и оставлял под строгой охраной; союзников же повелевал без выкупа отпускать на родину. При этом он во всеуслышанье объявил, что пришел воевать ради освобождения Италии от римского ига.

Кельтские штандарты.

Напоминают значки римских легионов. На навершие крепились тотемы кельтских родов: рыба, кабан, петух, буйвол и пр.

217 год

В течение всей этой зимы у римских жрецов было очень много дел: все они были так напуганы гневом богов, так много отовсюду наносили всяких слухов о страшных и изумительных знамениях, что жрецам приходилось всех утешать. При этом, странно сказать, самые воинские приготовления оказывались далеко не соответствующими чрезвычайности положения. Сенат не решался даже прибегнуть к излюбленному целительному средству во всех чрезвычайных положениях, — к диктатуре, — т. к. ему и без того приходилось бороться с сильным демократическим и оппозиционным течением. И самый горячий, да очевидно и самый решительный из вождей этой популярной оппозиции, Гай Фламиний,[52] вместе с одним патрицием из рода Сервилиев, Гнеем Сервилием Гемином, был избран в консулы на следующий, 217 год.

Битва при Тразименском озере. 217 г.

Консулы выступили в поход, не согласные ни в чем, поделив между собой войско. Войско Сервилия собралось близ Аримина, на берегу Адриатического моря; Фламиний со своим войском стоял при Арреции, в верховьях р. Арн. Предполагали, что вся Этрурия, в области долины р. Арн, покрыта водами весеннего разлива. Однако это препятствие не испугало Ганнибала, которого и Альпы не могли остановить: после тягостного перехода по стране, охваченной разливом, он при Фезулах вступил в богатую страну, которую и принялся опустошать. Тогда, не ожидая прихода войск своего товарища из Аримина, К. Фламиний горячо и рьяно двинулся вперед. С тех пор, как в 223 г. до н. э. ему удалось, благодаря мужеству своих войск, одержать в войне против инсубров блестящую победу в таком дурном положении, в котором ему следовало бы понести поражение, Гай Фламиний, по-видимому, слишком надеялся на себя и на свое войско. Кстати, римские историки, вообще скупые на похвалы Ганнибалу, решались восхвалять в нем только самые обычные доблести вождя и воина: смелость, сметливость, способность переносить лишения и чрезмерные усилия, неутомимую деятельность. Но, очевидно, самой страшной из его способностей была та необычайная прозорливость, с которой он умел насквозь видеть своего противника, и та неисчерпаемая многосторонность его духа, благодаря которой он никогда не затруднялся в выборе средств для достижения цели и никогда не заблуждался по отношению к своему положению или значению достигнутого им успеха. Для того противника, который теперь на него наступал, Ганнибал сумел подыскать такое поле битвы, на которое стоило только заманить неприятельское войско и вынудить его к битве, чтобы уже нанести ему поражение. На юге от Кортоны, на восточной оконечности одного из больших озер в Этрурии, Тразименского, Ганнибал нашел то, что ему было нужно: это было ровное, не очень широкое пространство, налево примыкавшее к озеру, направо — к цепи холмов, а с южной стороны, где пролегает дорога в Рим, замыкавшееся возвышенностью. На этой возвышенности, на виду у наступающих римлян, стояли главные силы Ганнибала, за цепью холмов была скрыта остальная часть его войска. Выслав авангард против римлян, Ганнибал заставил его отступать перед ними, вынуждая их к наступлению и заманивая в равнину между возвышенностью, цепью холмов и озером. Когда они поддались на эту хитрость и зашли в равнине довольно далеко, нападение пунийцев последовало вдруг со всех сторон. Фламиний пал в числе первых — он был убит кельтским воином. После трехчасового мужественного, но безнадежного боя римлянам было нанесено полное поражение: уничтожено целое консульское войско, даже и 6-тысячный отряд, который, как и при Требии, проложил себе дорогу мечом, — и тот был настигнут конницей Ганнибала и вынужден сдаться в апреле 217 г. до н. э.

Нумидийский кавалерист армии Ганнибала.

Нумидийцы были лучшей легкой кавалерией в карфагенских войсках. Подвижные на поле боя, беспощадные в преследовании разбитого неприятеля, они, несмотря на бедность своего вооружения и снаряжения, могли по своему желанию вступать в бой и избегать его.

Неудача была еще более усилена тем обстоятельством, что и конница войска Сервилия, высланная на помощь Фламинию, не ушла от рук Ганнибала. Узнав о поражении Фламиния, эта конница задумала отступить, но путь к ее отступлению уже был отрезан. Начальник конницы Ганнибала Магарбал разбил ее и спустя день вынудил отовсюду окруженный остаток сдаться. Лишь очень немногие из этой части войска успели спастись бегством. Тут уже положение Рима оказалось весьма серьезным. События как бы оправдали недоверие сената к ненавистному консулу, и сенат прибег к испытанному веками спасительному средству — в центральных комициях был избран диктатор или, скорее, продиктатор, т. к. не было консула, который мог бы диктатора наименовать с предписанными законом формальностями. То был человек древнеримского склада из фамилии Фабиев, Квинт Фабий Максим, муж несокрушимой твердости, упорный, пунктуальный исполнитель всех форм правительственной практики и обрядов богослужения; но и он не мог совладать с положением.

Римская республика III–I вв. до н. э.

Фабий диктатор

В Риме известие о страшном поражении вызвало панику: всем уже казалось, что вот-вот покажутся вдали нумидийские всадники, а между тем поход, направленный против самого Рима, еще не входил в замыслы Ганнибала, который отличался постоянным умением трезво относиться к действительности. Он двинулся сначала в южном направлении, до Сполетия, попытался было взять эту крепость внезапным нападением, что ему не удалось, и затем направился в область Пицен на берегу Адриатического моря. Здесь он дал кратковременный отдых своему войску и воспользовался этим временем для того, чтобы перевооружить и преобразовать часть своей пехоты по римскому образцу. Вся эта местность, с ее недавно основанными колониями, была жесточайшим образом опустошена, к великому удовольствию галльских союзников Ганнибала. Затем он перенес войну в южные местности, в Апулию, и в северо-восточной ее части устроил свою главную квартиру. Ему не удалось сманить на битву римское войско под начальством Фабия, т. к. диктатор держался строжайшего оборонительного положения. Позднейшие римляне восхваляют его именно за то, что он ставил «спасение своей родины выше своей воинской славы». Тогда Ганнибал покинул опустошенную страну и вторгся в Кампанию. Фабий последовал за ним. Ему даже удалось, может быть, случайно,[53] поставить Ганнибала при Казилине в такое положение, в котором римляне могли бы дать ему сражение при самых благоприятных условиях. Но пунийский полководец обманул Фабия: он приказал ночью гнать в определенном направлении большое стадо волов, подвязав им пучки зажженного хвороста между рогов, и этими огнями и шумом возбудил в римлянах подозрение, что войско Ганнибала пытается проложить себе путь именно в этом направлении. Римляне сосредоточили здесь свои силы, а между тем Ганнибал успел отступить со своим войском в противоположном направлении, которое они оберегали небрежно. Вернувшись в Апулию, Ганнибал опять принялся за опустошительную войну. Этим способом ведения войны он хотел доказать римским подданным, которым сулил освобождение от римского ига, что римляне не в силах защитить их от разорения. И Фабий, командованием которого все были недовольны и в Риме, и в войске, со своей стороны, приказал уничтожать запасы и села вокруг пунийской армии. Таким образом он дал новую пищу недовольству, т. к. этим приказом осуждал на позорную бездеятельность свое войско, по своему призванию обязанное защищать жизнь и собственность союзников Рима. Это привело к запутанному положению, более чем что-нибудь иное свидетельствующему о том состоянии, в которое Италия была приведена в это время. Дело дошло до того, что в Риме плебейский начальник всадников Марк Минуций — главный герой и оратор оппозиции — был избран вторым диктатором. К счастью, некоторое время спустя этот второй диктатор весьма благоразумно подчинился верховной власти Фабия, которому удалось спасти Марка Минуция от неминуемого поражения.

216 год

Так год пришел к концу, без успеха, но и без нового поражения. Великим счастьем для Рима было уже то, что Ганнибал не получал подкрепления ни из Испании, ни из Африки. В Испании Гасдрубал и сам с трудом оборонялся от римлян, которые проникли почти до самого Сагунта. Неизвестно, что именно препятствовало в Карфагене энергичному ведению войны — враждебная ли дому Гамилькара партия, или что иное. Но что у Ганнибала на случай его торжества над Римом были в запасе обширные политические планы, можно заключить уже из того, что он обещал всем ливийцам, служившим в его войске, в случае победоносного возвращения домой дать права карфагенского гражданства.

Римские вооружения

Но и в Риме условия внутренней жизни вызывали к размышлениям. Перекоры между знатью и народом, постоянно проявлявшиеся в новых формах и потрясавшие спокойствие государства, уже перед войной принявшие характер страстной политической борьбы, еще больше обострились вследствие несчастного хода войны. Эта борьба обозначилась особенно резко в комициях при выборе консулов на следующий год, и привела к выбору в консулы двоих деятелей, между которыми не могло быть ничего общего: Луция Эмилия Павла, патриция из древнего рода, близкого по убеждениям к Фабию, и плебея низкого происхождения Гая Теренция Варрона, который и в люди-то вышел благодаря страстной борьбе против знати (216 г. до н. э.). На этот раз были предприняты чрезвычайные вооружения: было набрано не менее восьми легионов с соответствующими союзническими контингентами (насчитывают 80 тысяч человек пехотинцев и 6 тысяч конницы), т. е. войско, по крайней мере, вдвое более того, на которое Ганнибал мог рассчитывать, и воинственно настроенный Варрон недаром говорил, что подобная воинская сила предназначена не для одних только воинских передвижений, но и для нанесения мощного, сокрушительного удара врагу. Когда римское войско вблизи апулийского городка Канны на р. Ауфиде стало сходиться с неприятелем, Варрон выказал решимость: в первый же день, когда командование будет принадлежать ему,[54] воспользоваться этим правом для нанесения врагу «сокрушительного удара».

Битва при Каннах. 216 г.

Так, в июне 216 г. дошло до знаменитой битвы при Каннах, которая, до Седанской битвы, не имела в истории себе подобной. Если по нынешней дороге из Канозы в Барлетту пройти несколько часов, то дойдешь до поворота дороги налево, где она спускается через виноградники в долину р. Офанто или Ауфид. Здесь виднеются на правом, южном берегу реки два холма: на западном из этих холмов, где теперь выстроена дача, был расположен сам городок Канны, на восточном — его замок. С высоты этих холмов видно поле битвы, простирающееся по левому берегу незначительной, медленно текущей речушки. Пейзаж заканчивается на севере и на западе отдаленными грядами возвышений, а на востоке вдали блещут воды Манфредонского залива.

Пунийский пехотинец армии Ганнибала. Современная реконструкция.

Вооружен по македонскому образцу — сарисой и юплитским щитом, с ремнем, который позволяет, вешая щит на шею, держать копье двум» руками. Защитное вооружение дополняется цельнометаллическими поножами греческого типа. Любопытно, что реконструкция иллюстрирует факт влияния на военное дело карфагенян различных традиции. Пехотинец вооружен испанским кривым мечом, напоминающим греческую махайру. Шлем и кольчуга галльского типа. После битвы при Каннах Ганнибал, признавая превосходство римской военной системы, перевооружил свою пехоту трофейным оружием.

Пунийское войско утром перешло обильную бродами речку и беспрепятственно вступило на позицию. Левое крыло его армии под командой Гасдрубала составляла кельтская и иберийская кавалерия. Центр, которым командовал сам Ганнибал, состоял в первой линии из галльской пехоты, во второй же, в некотором отдалении, направо и налево, находилось 15 тысяч отборного войска — ливийской пехоты в римском вооружении; на правом крыле была поставлена нумидийская конница. На римской стороне против нумидийцев стояла союзническая конница под командой Варрона. В центре — грозная масса пехотных легионов, под командой Сервилия, консула прошлого года. На правом крыле против Гасдрубала римская конница под командой Эмилия Павла. Тут-то после первых передовых стычек и завязалась битва, которая длилась недолго и приняла направление, неблагоприятное для римлян, т. к. окончилась бегством остатков римской конницы. Между тем в центре густыми колоннами стала наступать римская пехота, и галлы уступили ее натиску, но справа и слева врезались в ряды римлян ливийцы и остановили их натиск, причем массы римской пехоты толпились без толку и мешали первым рядам сражающихся. Позади них Гасдрубал перебросил свою конницу на левое крыло римлян. Утомленное атаками нумидийцев, это крыло не выдержало нового натиска и дрогнуло. Нумидийцы, бросившись вслед за ними, нигде не дали им остановиться, пока их не рассеяли. Битва, таким образом, как некогда в равнине Тунеса или при Требии, была проиграна, но все еще продолжалась в центре, где враги бились с невероятным ожесточением; и вдруг, в тылу легионов явилась конница Гасдрубала, вновь успевшая собраться и построиться. Тогда уж все было для легионов потеряно: окруженные отовсюду, они с часу на час, с минуты на минуту таяли в неравной битве, которая закончилась ужаснейшей бойней. Из нее очень немногие успели ускользнуть и спастись бегством, большинство же спаслось только пленом. Сохранилось фамильное предание, которое гласит о кончине консула Эмилия Павла: потерпев поражение на правом крыле, он направился в центр. Военный трибун Гней Лентул еще видел, как он, обливаясь кровью, сидел среди поля на камне. Он хочет спешиться, предлагает собственную лошадь, чтобы дать ему возможность бежать и чтобы столь печальный день не закончился еще более печально — смертью консула. Но Павел Эмилий отклоняет это предложение, и когда новая толпа беглецов увлекает трибуна за собой, консул кричит ему вслед, что сенату «надлежит позаботиться о заграждении пути к Риму».

Потери римлян античные авторы оценивают различно, но результат был очевиден: полнейшее истребление большой римской армии. Консул Варрон домчался до крепости Венусии едва ли с 70 всадниками, в общем едва ли наберется 10 тысяч человек, спасенных от поражения. И самому победителю эта битва стоила не менее 8 тысяч убитыми.

Последствия победы

Мысль о том, чтобы непосредственно с поля битвы идти к Риму и, следовательно, закончить войну одним ударом, могла, конечно, явиться на время в пунийском войске под первым впечатлением беспримерной победы. Возможно, что и в Риме в первый момент возбуждения и тревоги — такого непосредственно следующего за победой нападения и ожидали, и опасались. Но, всматриваясь ближе в дело, убеждаешься в том, что эта мысль не могла быть приведена в исполнение, и римское правительство очень верно сообразило свое положение. Тут-то и проявилась несравненная сплоченность римского сената, состоявшего из бывших на службе сановников, которые умели повелевать, знали толк в войне, были знакомы и с ее случайностями. И вот совещательное собрание обратилось в орган исполнительной власти. Сенат тотчас же сумел сдержать в известных границах потрясенный до основания город, твердо взял в руки бразды правления, предписал некоторого рода осадное положение и стал в тесное единение с консулом Варроном, который явился в глазах сената не виновником поражения, а лишь законно действовавшим высшим сановником римского народа. Поразительные подробности бедственного поражения, которые узнавались лишь постепенно, — в одном сенате насчитывалось до 80 павших в битве при Каннах, — не сбили «отцов» с толку, и они стали действовать с уверенностью, которую придавал им не только гордый патриотизм здравомыслящей аристократии, но и правильное понимание того, что общее положение Ганнибала было далеко не таким блестящим, как многие думали, судя по его успехам на поле битвы.

Положение, занятое римским сенатом

Победитель гораздо меньше заблуждался относительно своего положения, нежели об этом думало потомство и его окружающие. Не замедлив обеспечить за собой действительные плоды победы, он в то же время предложил мир своему великому сопернику. В той форме, какая уже указывалась выше, он предложил выкуп пленных римских граждан и придал к их делегации знатного карфагенянина из своей свиты на случай переговоров о мире. Условия, которые собирался предложить Ганнибал, неизвестны, и можно только в самых общих чертах предположить, что целью этих переговоров могло быть установление системы равновесия государств, прилегавших на западе к Средиземному морю, вместо римского господства. Утверждение подобной системы предполагало, конечно, восстановление независимости галлов в Северной Италии, а следовательно, и уничтожение всех недавно выстроенных там укреплений, и исключительное обладание Испанией для Карфагена. На этой основе соглашение представлялось возможным. Но до переговоров дело не дошло. Пунийский посол Карфалон не был даже допущен в город, а делегация от пленных была допущена лишь для того, чтобы сенат отказал им в выкупе. Быть может, этот ответ был лишь демонстрацией со стороны сената (в заседании, которое по своему всемирно-историческому значению едва ли может быть уподоблено какому-нибудь иному), которая должна была обозначать, что сенат не желает мира, а потому и выкуп пленных невозможен. Но в данном случае и подобная демонстрация была уже подвигом. Она произвела сильнейшее впечатление не только в римском народе, но и в среде союзников, и даже в иноземных государствах.

Отпадение Капуи

Невзгоды этого года дополнились еще одним поражением, которое понес на севере консул Луций Постумий со своими двумя легионами в войне против галлов, и смертью верного друга и союзника римлян Гиерона, что могло повести к утрате Сиракуз. В то же время в еще более чувствительном месте сказались последствия поражения при Каннах. Отпадение римских союзников, на которых основывалась окончательная победа Ганнибала, уже началось. Второй по значению в Италии город Капуя перешел на сторону пунийского союза. И это отпадение совершилось помимо воли высших сословий, волей народа и демократической партии.

Развалины амфитеатра в Капуе.

И весьма возможно, что и во многих других союзных городах народ мог бы подняться против поощряемой Римом аристократии и что таким образом подготавливалась для Рима громадная катастрофа.

Еще более важно и на ту пору многозначительно было то, что в театр войны грозил явиться совсем новый противник, царь Филипп V Македонский, четвертый македонский государь из династии Антигонидов (вступил на престол в 221 г. до н. э.).

Филипп V, царь Македонии

По изображению на серебряной монете

Дела в Македонии и Сиракузах

Царь, человек еще молодой, так рассказывает Полибий, как раз в это время присутствовал в Пелопоннесе на праздничном съезде в Аргосе по поводу Немейских игр. С ним вместе там был тот самый Деметрий Фаросский, иллирийский разбойничий князь, который сначала подчинился римлянам и был ими пощажен, а позднее, когда он нарушил мир, был изгнан римлянами с острова Керкиры. Царь смотрел на игры, как вдруг явился курьер из Македонии: он привез письмо с важными вестями о поражении, нанесенном римлянам. В письме выяснялось, что одни только крепости остались за римлянами, а вся остальная страна уже покорилась власти Ганнибала. Царь передал письмо Деметрию, но приказал ему молчать о его содержании. Тот, пораженный полученным известием, тотчас же стал советовать царю заключить мир с этолийским союзом и думать только о том, как бы поскорее переправить войско в Италию. И действительно, в 215 г. до н. э. между ним и Ганнибалом был заключен тесный союз, как раз в то самое время, когда преемник Гиерона в Сиракузах, его внук Гиероним, едва достигнувший отроческого возраста, склонился на сторону союза с пунийцами по наущению некоторых агентов Ганнибала, ловко подготовивших его к этому решению.

Серебряная дидрахма Иеронима, тирана Сиракуз.

АВЕРС. Голова Иеронима в диадеме.

РЕВЕРС. Крылатая молния. Надпись по-гречески: «ЦАРЬ ИЕРОНИМ» и денежная марка.

Война 215–207 гг. Новые театры войны

Таким образом, война приняла самые обширные размеры, и ее театром одновременно были Италия и Сицилия, Испания и Греция, и в течение восьмилетнего периода, до 207 г. до н. э., римляне могли опасаться всего. Весь вопрос был в том, удастся ли Ганнибалу перебросить в Италию новые силы с одного из театров войны. С римской стороны этому следовало пытаться всячески препятствовать, и потому римское правительство с изумительной энергией вело войну в Сицилии, Испании и Греции наступательно, между тем как в Италии, опираясь на многочисленные крепости и на почти непоколебимую верность союзников италийского племени, римляне во все последующие годы упорно придерживались по отношению к Ганнибалу оборонительного способа войны, который становился все более и более опасным для Ганнибала. Для ведения этой войны в Италии у Рима был как раз подходящий человек в лице Марка Клавдия Марцелла, который во время своего первого консульства в 222 г. до н. э. победоносно действовал против галлов и даже собственной рукой убил в поединке их предводителя Вирдумара. Теперь, до 208 г. до н. э., он не менее четырех раз являлся в числе избранных консулов.

Марк Клавдий Марцелл

Он сумел организовать те весьма ограниченные воинские силы, которые после 216 г. до н. э. остались в распоряжении римлян, и, ловко соединяя смелость с осторожностью, достиг того, что в римском войске опять возродилась некоторая самоуверенность. Юг полуострова был утрачен для Рима в своей большей части: Бруттий, большая часть луканцев и почти весь Самний, равно как и важнейшие города Апулии примкнули к Ганнибалу, который во время зимы 216/215 г. до н. э. квартировал в Капуе. Но ближе к Риму союзники не отпадали от него, и в самой Кампании, в непосредственной близости к отпавшей столице этой области, римляне удержали за собой важный город Нолу.

Римская бирема с установленной на носу боевой башней. С римского барельефа.

В результате всего, что случилось на внеиталийских театрах войны, было то, что до 207 г. до н. э. Ганнибал не получил от ведения на них войны никакого существенного облегчения. Присылаемая непосредственно из Карфагена помощь была очень незначительна, даже в то время, когда в Сиракузах правила карфагенская партия, даже тогда, когда в 212 г. Тарент попал во власть Ганнибала. Царь Филипп Македонский недостаточно быстро успел воспользоваться благоприятными обстоятельствами и вскоре оказался запутанным в борьбу с мелкими врагами, которых возбудила против него римская дипломатия — с этолийцами, с фракийскими и иллирийскими разбойничьими шайками, с царем Атталом Пергамским. В Сицилии, правда, явилось карфагенское войско, которое завоевало важный город Акрагант на юге, и в самих Сиракузах карфагенская партия одержала верх только после свержения и убийства юного тирана, вследствие переворота, произведенного буйной сиракузской демократией. Но уже в 214 г. до н. э. Марцелл снова мог начать на острове (где пунийцев ненавидели еще больше, чем в Италии) наступательную войну, и завоевал Сиракузы после упорной осады, которая была еще значительно затруднена изобретательностью знаменитого механика Архимеда и замедлена фанатизмом наемников и перебежчиков из римского лагеря (212 г. до н. э.).

Серебрянная монета Сиракуз

АВЕРС. Голова Палады.

РЕВЕРС. Артемида, стреляющая из лука, и ее собака. Надпись по-гречески «Сиракузы» и монограмма

Таким образом, остров пунийцами был утрачен, хотя Ганнибал и делал все возможное, чтобы хоть как-нибудь поддержать войну в Сицилии и занять там римлян. Ни облегчения, ни помощи оттуда он ожидать не мог, и это неблагоприятно повлияло на его положение в Италии. Здесь ему удалось (в самый год взятия Сиракуз) овладеть чрезвычайно важным городом Тарентом, при посредстве тайного соглашения с одной из городских партий; но цитадель осталась в руках римлян. И хотя во многих отдельных успешных битвах Ганнибал и выказал за это время замечательное превосходство своего военного искусства, это не изменило затруднительности его положения. Войска у него было слишком мало, чтобы вести наступательную войну в больших размерах, как он вел ее вначале, и сверх того, большим препятствием было то явное отвращение, которое он всюду встречал в населении против пунийских обычаев. Вот почему он никак не мог сплотить в надежную и твердую коалицию даже те города, которые держали его сторону, и в 211 г. до н. э. римляне уже могли принять меры к обратному завоеванию Капуи. Напрасно Ганнибал употреблял все усилия, чтобы вынудить римлян снять осаду с Капуи. Когда его нападение на римские линии было отражено, Ганнибал решился на последнее средство — двинул войско к стенам Рима. Но правящие круги Рима не испугались этой угрозы, и войска, осаждавшие Капую, не были отозваны. Город, наконец, пал, и страшная кара обрушилась на горожан, которые некоторое время льстили себя надеждой на то, что при пунийской помощи их город вместо Рима будет столицей Италии. Правители города либо сами на себя наложили руки, либо погибли под топорами римских ликторов. Граждане были проданы в рабство, выселены; только малозначительные люди, не опасные ни для какого порядка, были оставлены в Капуе, и отныне посаженный Римом префект должен был править этой городской общиной, лишенной всяких прав.

Таким образом, для Рима непосредственная опасность войны окончательно миновала, но мир все же не давался, и территория Италии страшно страдала от войны, которая велась не только на ее почве, но и на ее средства. В Южной Италии образовалось даже целое военное государство, под властью все еще грозного противника, и Ганнибал правил им так, что даже национальный римский историк с невольным изумлением отметил достойный внимания факт: в войске, составленном из самых разнородных и ненадежных элементов, ни один человек не изменил даже тогда, когда была потеряна всякая надежда на победу. Действительно, для многих лишенных отчизны пунийский лагерь являлся последним убежищем и второй отчизной. Вот почему войско знаменитого полководца держалось в полном составе. Решительного оборота нужно было теперь ожидать только со стороны Испании.

Борьба в Испании

В этой стране война велась почти вне всякой зависимости от остальных ее театров и при весьма изменчивом счастье: римляне отлично понимали, что им следует отстаивать Италию в Испании, и вплоть до 212 г. им это вполне удавалось. Но в этом году наступила большая катастрофа. В Испании римским войском предводительствовали двое братьев Сципионов — Публий и Гней. Гасдрубал, сын Гамилькара, сначала разбил первого из них, а потом и второго. При этих поражениях оба вождя были убиты, и только уже за р. Ибер римскому всаднику Гаю Марцию удалось собрать остатки римского войска. Новый главнокомандующий, претор Гай Клавдий Нерон опять повел наступательную войну, но решительный поворот произошел только тогда, когда сын одного из Сципионов, Публий Корнелий Сципион, занял в испанской армии важное и ответственное место главнокомандующего, на которое в Риме не находилось охотников.

Публий Корнелий Сципион Африканский.

Один из базальтовых бюстов в кабинете Франции. На голове видны рубцы от paн.

В ту пору Публий Корнелий Сципион не достиг еще законного возраста для занятия этого важного поста, да и замещение его близким родственником одного из полководцев, погибших при такой беспримерной неудаче, было даже противно римским обычаям. Но уж видно этот юноша был исключением из всех правил. Весьма привлекательный по внешности, он был проникнут непоколебимой верой в счастливую звезду Рима и в свое собственное счастье. По сравнению с людьми прежнего времени, Фабием или Марцеллом, он был представителем новой эпохи, в которой личное значение и гений смело заявляли свои права, помимо всякого отношения в происхождении. Так, единогласно избранный, несмотря на свои юные лета, он направился в Испанию, и в самое короткое время ему уже удалось совершить там беспримерный подвиг, который всем представлялся почти чудом: он завладел Новым Карфагеном — столицей и главным военным центром пунийцев в Испании. А между тем это чудо он совершил очень просто: в Испании стояло три пунийских армии, но некому было принять над ними главное начальство для общего руководства, и Сципион знал, что все они были удалены от Нового Карфагена на десять дней перехода. Эта важная крепость, которая, как всем казалось, находилась вне всякой опасности нападения со стороны неприятеля, была защищена недостаточным количеством гарнизона, а между тем она была, при некоторых благоприятных условиях, доступна внезапному нападению и захвату — и если Сципиону удалось захватить эту крепость врасплох, то подобный факт свидетельствует, с одной стороны, о смелом мужестве римского полководца, а с другой — о вопиющих недостатках и промахах пунийских властей, которые могли это допустить. Среди несметной добычи Нового Карфагена наиболее ценной ее частью были заложники испанских племен, которые жили в крепости под строгой охраной и которых Сципион с великодушной предусмотрительностью отпустил на волю. И вот в короткое время все в Испании вдруг обратилось к этому «богоподобному» человеку. Все скифские племена приветствовали его как царя, и хотя он, как римлянин, этого титула не принял, но, в сущности, стал править этой отдаленной страной как полновластный государь, в чем ему не препятствовали и римские власти, среди которых его имя также приобрело громкую известность.

Массивный серебряный диск, т. н. щит Сципиона.

Долгое время считалось, что на этом щите изображен Сципион, возвращающий испанцу (иберу) Аллуцию его невесту. Теперь установлено, что это сюжет из «Илиады»: Агамемнон (в центре, с посохом царя царей) возвращает Ахиллу (справа) его пленницу Брисеиду (слева). За спиной Агамемнона — Одиссей, отчитывающий Ахилла; его слушают также Нестор и Диомед.

И между тем как брат Ганнибала Гасдрубал вынужден был отступить перед непреодолимой силой Сципиона на самый крайний запад Испании, в область низовьев р. Таг, Сципион успел уже завести отношения и по ту сторону пролива, в Ливии, с нумидийским царем Сифаксом. Тогда и последняя надежда Ганнибала на то, что его брат приведет к нему из Испании войско, которое даст ему возможность изменить судьбу войны, теперь рухнула, и победа Рима казалась уже близкой. Даже Тарент в 209 г. до н. э. вновь был отвоеван римлянами, и Ганнибал уже с трудом мог держаться в Апулии.

Истощение Италии

Но он все еще стоял на почве Италии, и эта страна, которая уже в течение 10 лет источала кровь из своих бесчисленных ран, начинала выказывать явные признаки истощения. В 209 г. до н. э. при случае нового набора 12 латинских городов заявили, что они дошли до последней степени крайности, что у них нет больше ни солдат, ни денег, и даже в самом Риме кое-кто решился заговорить о мире. Сильная оппозиция поднялась против Марцелла, стоявшего за войну до последней крайности, и против аристократии, стоявшей во главе правления. Не без труда удалось провести его в консулы на 208 год. Вероятно, к этому времени относится поэтический рассказ о сновидении, которое будто бы видел Ганнибал на пути своего первого движения к берегам Ибера: богоподобный юноша явился перед ним в качестве проводника и приказал ему следовать за собой, не оглядываясь назад. Когда же он, несмотря на это предупреждение, оглянулся, то увидел позади себя громадную змею, которая ползла за ним следом, среди громов и молний, уничтожая все кругом на своем пути. Тогда он спросил своего спутника, что может обозначать это странное явление. «Это опустошение Италии», — отвечал ему спутник и приказал в молчании ждать исхода событий.

Гасдрубал в Италии

Год 208-й начался для римлян довольно благоприятно. С востока не грозила больше никакая опасность. Сицилия в такой степени была упрочена за римлянами, что проконсул Марк Валерий имел даже возможность предпринять экспедицию в Африку и вернулся с изрядной добычей из Клупеи в Лилибей. Затем оба консула двинулись с сильным войском в Апулию. Но в то время, когда уже ожидали известий о победе из лагеря обоих консулов с апулийско-луканской границы, а вместе с победой и об окончательном решении войны, оттуда пришла весть о том, что оба консула попали в засаду, в которую Ганнибал их заманил, причем Марцелл был убит, а его сын и его сотоварищ консул Криспин, оба раненые, едва ускользнули от гибели. И даже эта весть показалась ничтожной в сравнении с теми вестями, которые шли с Запада и, казалось, грозили тем, что дела опять могут принять тот же неблагоприятный поворот, который пришлось переживать 11 лет тому назад при вторжении Ганнибала. Брат Ганнибала, Гасдрубал, приближался к границам Италии, и притом с таким войском, которое по численности не уступало войску, приведенному в Италию Ганнибалом в 218 г. А между тем Италия была уже не та, что в пору, когда она еще изобиловала незатраченными силами, и в Риме были уверены в прочности связи ее составных частей. Город Рим не мог бы теперь перенести поражения, подобного поражению в Каннах. В подробностях воинские движения и условия, при которых Гасдрубал мог выполнить этот смелый план, неизвестны. Несомненно, лишь то, что его выполнение оказалось возможным только благодаря самым грубым ошибкам Сципиона, который совсем упустил врага из вида… Увлекшись своим планом перенесения войны в Африку, он не принял мер к тому, чтобы заградить Гасдрубалу путь в Италию. Гасдрубал же, перейдя Пиренеи, очутился на торной дороге в Италию. Через Альпы он перешел с большей легкостью, чем некогда переходил его брат, т. к. местное население успело убедиться, что война его не касалась и что подобный переход войска, при умении им воспользоваться, мог даже принести свои выгоды. Галлы в долине По, конечно, присоединились к его знаменам, т. к. между ними и римлянами никакое примирение уже не было возможным. И когда Гасдрубал весной 207 г. до н. э. спустился с Альп на почву Италии, наступил опаснейший момент всей войны. Положение римлян оказалось более опасным, чем после поражения при Каннах. На этот раз, действительно, судьба Рима, Италии и всего западного мира зависела от случайностей и превратностей одной битвы. Весьма любопытно для характеристики общего настроения, господствовавшего среди населения Италии, было то, что и теперь, как зимой 217 г., отовсюду доносились слухи о самых устрашающих знамениях и всюду по-прежнему с величайшим усердием прибегали к тем же искупительным жертвам и покаянию во избежание грозящих бед. При избрании консулов внимание главным образом было обращено на то, чтобы консульства были удостоены только люди, испытанные в военном искусстве, и были избраны Гай Клавдий Нерон, уже предводительствовавший войском под стенами Капуи и в Испании, и Марк Ливии Салинатор, уже в 219 г. до н. э. бывший консулом, затем удалившийся в уединение, из которого его опять вызвали, возлагая большие надежды на этого замечательного деятеля.

Битва при Метавре, 207 г.

Решительная битва последовала вблизи Сены, при р. Метавре. Отсюда Гасдрубал во главе своего почти 50-тысячного войска задумывал двинуться через Умбрию на соединение с Ганнибалом. Но гонцы Гасдрубала не дошли до стана Ганнибала: уже почти достигнув цели, в самой тарентской области, они попались в руки разъездов консула Клавдия.

Тогда Клавдий, проведав тайный замысел врага, задумал и выполнил смелый план. Для наблюдения за Ганнибалом он оставил одного легата с самым ограниченным количеством войска, а сам с сильным отрядом отборных воинов двинулся на север и благополучно прибыл в лагерь своего сотоварища Ливия. Когда Гасдрубал по двойным сигналам и другим знакам узнал, что ему приходится иметь дело с двумя консульскими армиями, он попытался избегнуть сражения, но был задержан римскими войсками еще до переправы через р. Метавр, и вынужден был принять битву, которая закончилась его полным поражением. Сам Гасдрубал пал в битве (207 г. до н. э.).

Карфагенские символы (слева направо).

Жест покаяния, рука богини Танаит, могущество которой символизирует огромный большой палец, на ладони символическое изображение богини. Уши бога, «который слушает», и его рот, «который благословляет».

В Риме, где знали о предстоящем великом событии, все ожидали решения судьбы с лихорадочным напряжением. Это напряженное состояние при известии о победе обратилось в непомерное ликование, ибо все чувствовали, что только теперь окончательно устранена опасность, грозившая Риму и Италии. Рассказывают, что, когда Ганнибалу через вал его стана была переброшена голова его брата, он будто бы сказал, что «ему теперь известна судьба Карфагена». Варварство этого поступка, хотя и объясняется страшной ненавистью римского населения к пунийцам, однако представляется непростительным со стороны полководцев-победителей, тем более, что стоит в резком противоречии к способу ведения войны Ганнибалом. Ганнибал, даже по свидетельству своих врагов, никогда не забывал того основного правила, которое некогда было высказано его отцом Гамилькаром в известном изречении «Я живу в мире с мертвыми».

Ганнибал остается в Италии

И вот торговая и промышленная жизнь и даже правильная обработка полей как бы вновь проявилась в стране, пережившей страшное испытание. В следующем 206 г. до н. э. не случилось ничего значительного в военном смысле. И только теперь, когда, быть может, было уже слишком поздно, в Карфагене решились пустить в ход величайшие усилия, т. к. там поняли, что война вскоре будет перенесена в Африку и что здесь она не продлится целый десяток лет, как длилась война в Италии. Магон, младший из троих братьев, должен был покинуть Испанию, в которой уже не было возможности держаться (один Гадес еще принадлежал там пунийцам), и со всеми находившимися в его распоряжении войсками должен был повторить попытку Гасдрубала. Со стороны карфагенского правительства македонскому царю были даны большие обещания, чтобы побудить его к новым усилиям и, если возможно, к высадке в Италии. Попытались даже отправить подкрепления к Ганнибалу.

В это время вернулся из Испании Сципион, чтобы участвовать в консульских выборах на следующий, 206 г. Он не сомневался в том, что ему богами предназначено закончить эту долгую войну, и народ, увлекавшийся своим любимым избранником, не колеблясь разделял уверенность Сципиона. Комиции единодушно избрали его в консулы.

Сципион, консул.

Он потребовал, чтобы Африка была назначена ему обязательным полем действия. Он даже не совсем деликатно дал понять сенату, что если его желание не будет исполнено, то он постарается достигнуть своей цели путем народного голосования. Сенат действительно медлил, и деятельный Фабий, заслуженный представитель старореспубликанской партии, не пощадил горьких укоров, обращенных к Сципиону: прежде, мол, следовало одолеть Ганнибала в Италии, а за успех африканской экспедиции трудно ручаться, как это доказал пример Регула… И действительно, вопрос о перенесении войны в Африку был спорным. Однако после споров пришли к известного рода соглашению: Сципион формально подчинился решению сената, и сенат назначил ему Сицилию в провинцию, уполномочив его, однако, переправиться и в Африку, если он найдет это нужным и полезным. Между тем военные действия в Италии были прекращены, и с Филиппом Македонским в Фенике (в Эпире) был заключен мир. Ганнибалу пришлось удалиться в самый крайний угол Италии, в Бруттий, и даже Локры, важнейший из тамошних городов, не удержался в его власти. В 204 г. Сципион уже закончил все свои приготовления к экспедиции в Ливию. В Лилибее был готов и флот, и сухопутное войско. После торжественного жертвоприношения, сопровождавшегося обычной молитвой за римский народ, за латинскую нацию, за всех союзников и друзей Рима, войска вступили на суда и на третий день плавания высадились на живописном мысу к северо-востоку от Карфагена.

Сципион в Африке

Так начался последний акт долгой борьбы. Войско Сципиона было немногочисленно, и у него не было в Африке других союзников, кроме Масиниссы, нумидийского князька, который явился в римский лагерь как беглец со свитой, состоявшей всего из нескольких всадников. Прежний же друг римлян царь масесилиев Сифакс теперь стоял на стороне карфагенян. Некоторое время война и в Италии, и в Африке как бы приутихла. Только в следующем, 203 году Сципион добился важных результатов., наголову разбив соединенное войско карфагенян и их союзника, царя Сифакса. Карфагенское государство неспособно было выдержать долгую войну в Африке, где туземное население, в общей массе, было так враждебно против Карфагена настроено. Поэтому было решено отправить посольство с мирными предложениями к Сципиону и в то же время вызвать из Италии Ганнибала и его младшего брата Магона, который, хотя в это время уже и высадился в Генуе, но при малочисленности своего войска не мог бы, конечно, придать иной, более благоприятный оборот войне в Италии. Послы, присланные к Сципиону, нашли его расположенным к миру. Для него было важно добиться быстрого и почетного окончания войны. Условия, предложенные ими, были умеренны, и он согласился на перемирие, под охраной которого карфагенское посольство могло отправиться в Рим.

Ганнибал вызвал в Африку

Между тем приказания, посланные карфагенским правительством к обоим полководцам, также достигли своего назначения. Магон, тяжело раненный в одной из стычек, умер на переезде из Европы в Африку. Ганнибал же благополучно переправился в Африку из Кротона и высадился близ Лептиса, после 30-летней разлуки с родиной, после 16-летнего пребывания во враждебной стране… Известие о его прибытии воспламенило карфагенскую чернь воинственным рвением и, неразумно поддавшись внушениям своей ненависти к Риму, карфагеняне не только нарушили перемирие, но даже нанесли оскорбление римским посланцам…

Карфагенские граффити (слева направо).

Финиковая пальма, по бокам воткнутые в землю воинские значки-копья с дисками.

Фронтон храма Танаит, в центре благословляющая рука богини, но бокам ее символические изображения в виде священного конуса.

Таково было положение дел в то время, когда Ганнибал возвратился на родину. Даже последний из союзников Карфагена на ливийской почве, царь Сифакс, успел уже в это время попасть в плен к римлянам. Его соперник, Масинисса, одновременно с римским легатом Лелием вступил в столицу Сифакса Цирту. Со сказаниями о падении карфагенского могущества тесно связан довольно своеобразный роман: знатная карфагенянка, Софонисба, женщина замечательной красоты и притом образованная, некогда была обручена с Масиниссой, а затем выдана замуж за Сифакса, который этим брачным союзом и был привлечен на сторону Карфагена. Страстная патриотка сумела привязать слабохарактерного царя к союзу со своим родным городом, теперь же она досталась в награду победителю, и Масинисса поспешил вступить с ней в брак. Но тут вмешалась в дело беспощадная римская политика, которой не было дела ни до сердечной склонности, ни до страсти. Римский полководец опасался, как бы эта дальновидная женщина не оказала влияния и на Масиниссу в отчуждении его от римлян, а потому объявил ее военнопленной римского народа. Масинисса не решался противиться велению римского полководца, а между тем его понятия о чести не позволяли ему выдать Софонисбу римлянам. Великодушная женщина вывела его из этого постыдного положения: чтобы не быть пленницей во власти врагов ее мужа, она приняла яд, присланный ей Масиниссой. Сверженный нумидийский царь Сифакс так и умер у римлян в плену.

Битва при Заме. 202 г.

Сохранились ясные доказательства того, что сам Ганнибал считал войну проигранной и охотнее всего заключил бы мир, не испытывая еще раз изменчивое счастье битв. Но будущая возможность его патриотической деятельности зависела от мнения о нем народа, и все прошлое вынуждало его к тому, чтобы еще раз вступить в битву с римлянами. Войско, выведенное им из Италии, весьма немногочисленно,[55] он должен был вновь дополнить остатками войска Сифакса, новобранцами из Карфагена и его окрестностей и македонским войском, состоявшим на службе у карфагенского правительства. Присоединив к этому войску своих ветеранов, он образовал хотя и довольно многочисленную, но пеструю по составу и далеко не надежную армию, которую из Гадрумета повел на запад, в область г. Замы, отдаленную дней на пять пути от Карфагена. Лагерь Сципиона находился именно вблизи этого города. Ганнибал еще попытался путем личного свидания и переговоров с римским военачальником добиться хоть какого-нибудь мира, не вступая в битву. Но Сципион отклонил всякие мирные предложения, ссылаясь на то, что нарушение перемирия требует искупления. У него было полнейшее основание желать битвы, т. к. простое сравнение обоих войск уже заставляло не сомневаться в победе. А поражение последнего пунийского войска и его великого вождя должно было поставить Сципиона полновластным распорядителем судеб Карфагена, чего он желал, быть может, менее по отношению к карфагенянам, чем по отношению к сенату и римскому народу. В 202 г. (день события неизвестен) близ Замы дело дошло до последней битвы этой долгой и изменчивой войны. Сохранились подробные описания битвы: Полибий, который мог получить сведения о ней из семейных преданий победителя, да и вообще был знатоком в военном деле, свидетельствует о Ганнибале, что тот сделал все возможное, превзошел себя в руководстве битвой, но в пунийском войске все составные части были ненадежны, между тем как в рядах римлян все дышало уверенностью в победе. Битва закончилась ожесточенной сечей между римскими триариями и ветеранами Ганнибаловых италийских походов, и затем натиск многочисленной римской конницы, ударившей с флангов, довершил уже несомненное поражение пунийцев. Ганнибал с жалкими остатками своей армии достиг Гадрумета, а оттуда пробрался в Карфаген, где после этого удара нельзя было серьезно думать о продолжении борьбы. Существует анекдот, едва ли передающий действительность, но, во всяком случае, верно характеризующий то, что всюду случается в подобных положениях. Рассказывают, что какой-то карфагенский демагог, даже после этого первого поражения, понесенного Ганнибалом в открытом поле в течение долгой войны, дерзнул громко требовать продолжения войны, и что сам Ганнибал, услышав его речь, столкнул его с кафедры. Великий вождь должен был бороться с неразумным народным собранием и требовать от него согласия на мир, как некогда боролся с ограниченной и трусливой аристократией, чтобы вынудить ее к войне.

Тридцать высших сановников, облеченных полномочиями своего правительства, явились в Тунес, к Сципиону.

Карфагенские граффити (слева направо).

Воин в коническом шлеме, напоминающем шлем, найденный в Каннах. Плуг. Подсвечник из храма Танаит в Карфагене.

Он предложил им следующие условия мира: город Карфаген сохраняет свою внутреннюю самостоятельность и удерживает за собой все свои африканские владения в том же объеме, как и до войны; римляне не помышляют об оккупации какого бы то ни было пункта в Африке; беглецы и военнопленные размениваются с обеих сторон; городу Карфагену Рим оставляет 10 военных слонов и 10 военных кораблей — остальные выдаются римлянам и карфагеняне обязуются не увеличивать вышеуказанного количества этого военного материала. Вне Африки Карфаген не имеет права вести войну с кем бы то ни было, а в самой Африке может вести войну только с разрешения римлян. Масиниссе возвращаются все его владения, какие когда-либо принадлежали ему или его предкам. Вознаграждение военных издержек Рима исчислено в 10 тысяч талантов или 25 миллионов рублей, рассроченных на 50 лет. Сто заложников должны были служить ручательством мира.

Мир. 201 г.

Сципион посоветовал карфагенским уполномоченным немедленно молить богов, чтобы римский народ мог принять эти мирные условия. И действительно, после такой долгой борьбы подобные условия не могут быть названы несправедливыми. Особенно же был важен принцип, на котором эти условия были основаны. Государственные люди, стоявшие во главе правления (Сенат и римские граждане утвердили мир), более всего желали, чтобы этот мир был прочным, дабы они могли долгое время не опасаться его нарушения со стороны Карфагена. Страшная война достаточно ясно показала, в чем именно заключалась главная опасность, грозившая Риму: далеко вдающийся в Средиземное море полуостров Италия, обитаемый множеством разнородных народов, почти со всех сторон представлял открытый фронт для нападения; и с запада, и с севера, и с юга, и с востока приходилось почти до последней минуты опасаться попыток высадки; вторжение Ганнибала, попытка высадки, произведенная Магоном, роль, выпавшая на долю Филиппа Македонского, доказывали это ясно, и римский сенат в величавой и страшной войне достаточно успел научиться высшим политическим соображениям, чтобы знать, что эта война была не последней войной Рима, что Риму предстоят на Востоке задачи, при разрешении которых было необходимо обеспечить себя от одновременного нападения с флангов и с тыла. Вообще мир с карфагенянами ничего общего не имел с завоевательными стремлениями римлян. Это отчасти доказано было и тем, что они, овладев неприятельским флотом, весьма удобным для всяких морских экспедиций, не присвоили его себе, а вывели его, одну часть за другой, в открытое море и там сожгли.

Гробница Сципионов близ Тарраконы (теперь — Таррагона) в Испании.

Это действительно римская гробница, которая по определению считается усыпальницей Сципионов, но оснований так считать нет.

После этой экзекуции, наиболее страшной для побежденных карфагенян, Сципион вернулся обратно в Италию, и на пути в Рим, через страну, избавленную от всяких опасений, испытал все радости такого триумфального шествия, перед которым меркло все доселе испытанное в том же отношении другими победителями. В этом царственном муже народ приветствовал не только победителя, но и миротворца. В действительности же не один этот деятель победил величайшего из всех врагов Рима, а победила его нация и ее сенат. Он сумел провести эту борьбу до конца, вопреки всем ошибкам полководцев, вопреки всем препятствиям и извращениям государственного строя, не подготовленного к решению подобных задач, вопреки недовольству населения, громко требовавшего мира, — и довершил борьбу силой непреклонной национальной гордости, при посредстве воинских средств храброго народа, приученного к повиновению, готового на все жертвы. Недаром говорит Ливии, что он «собирается описать достопамятнейшую из всех войн, какие когда-либо велись, — ту войну, которую карфагеняне под предводительством Ганнибала вели с римским народом». И то действительно была война, в которой великий человек боролся с великим народом.

Пунийская богиня Танаит.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Войны на Востоке. (200–168 гг. до н. э.)

Эта громаднейшая война, доведенная после 18-летнего периода борьбы до благополучного конца, не принесла продолжительного мирного периода, как этого можно было ожидать. Но если мир и был нарушен, то вовсе не потому, как это часто представляют историки, что римскому сенату и народу тотчас после уничтожения карфагенского могущества вздумалось произвольно перенести свое победоносное оружие по ту сторону Адриатического моря. Там были у римлян, вследствие сцепления особых обстоятельств, еще со времен иллирийской войны, даже еще со времен Пирра, союзники, да и вообще весь восточно-европейский мир с той поры постепенно вступил в область политики римского сената.

Восточные дела

Между тем как Пирр был занят своим причудливым предприятием на Западе, на Грецию и Малую Азию обрушилось большое хищническое нападение галлов, отражением которого эпирский царь мог бы приобрести себе гораздо более почетную славу, чем своим походом в Италию. Сын первого Птолемея, Птолемей Керавн, следовательно, египетский принц, тогда (280 г. до н. э.) правивший Македонией, был убит в войне с галлами. Затем они разлились по всей Греции, где им могли противиться только укрепленные города; их грабежи были главным образом обращены на святилища, и, ограбив все, что им было доступно, они направили свой опустошительный набег на Азию, где царские резиденции сулили еще большую добычу. Здесь они наткнулись на сирийское войско, и Антиох I нанес им жестокое поражение. Некоторой части галлов удалось осесть в одной из внутренних областей Малой Азии, которая получила от них название Галатии. Впрочем, они и там продолжали свое военное бродяжничество, только в другой форме: как наемники в войске различных правителей этих малоазийских областей.

Общее положение дел в восточном мире, конечно, ненадолго изменилось от этого хищнического набега. Там объединились и выделились три больших государства: Египет, Сирия и Македония. Великим несчастьем для спокойствия Востока было то, что все эти страны когда-то, при Александре Великом, составляли одно царство. Благодаря этому обстоятельству, и т. к. они притом не были устроены на основе какой-нибудь одной национальности, в каждом из государей этих еще юных династий постоянно поддерживалось влечение к приобретению земель, к расширению своего могущества, и, сколько возможно, к восстановлению единой великой монархии Александра. Менее всего это мелочное честолюбие проявлялось в египетских государях, благодаря самостоятельному положению страны и весьма разумной решимости первого правителя из династии Птолемеев. В противоположность Птолемеям, это честолюбие было естественным свойством македонских и сирийских государей, которые до некоторой степени имели право смотреть на себя как на наследников притязаний Александра. Из Македонии Александр некогда направился в свои завоевательные походы; центром и главным местопребыванием Александра в Азии были именно те страны, которые теперь находились во власти Селевкидов. Для римской политики особенно важна была та судьба, которая ожидала Грецию, подобно Италии еще сохранившую республиканское устройство среди этих трех могущественных государств.

Македония и Греция

Там проявились новые политические коалиции. В Средней Греции Афины давно уже утратили свое руководящее политическое положение, но их значение в области искусства и литературы по-прежнему было весьма важно, и среди общей военной сумятицы здесь один за другим чередовались главы философских школ, преимущественно по двум главным направлениям — платоновскому и аристотелевскому. Среди непрерывной работы духа здесь развились два мировоззрения, весьма важных для истории человеческого духа: школа Эпикура и школа Зенона.

Эпикур. Париж, Лувр.

Зенон из Катиона. Статуя из Капитолия. Зал гладиаторов. Рим.

Первая из них направляла взгляд человека от общественных и государственных дел к частной жизни, и стремление к счастью объясняла внутренней гармонией души. Вторая, прозванная стоической (от того Пестрого Портика — Stoa Poikile, в котором Зенон преподавал свое учение), побуждала человека к более мужественной мудрости, к разумному представлению об общих жизненных вопросах, к практическому осуществлению философии в государстве и в обществе. Мировоззрение Эпикура более соответствовало современному положению Афин. Вместо этого важного древнего центра, во время войн против Антипатра и позднее против галлов, выдвинулась такая страна, которая прежде была вовсе незаметной — Этолия. Население Этолии, страны, заброшенной в горах и лежавшей в стороне от главных центров, сохранило в значительной степени древнюю грубость нравов и свежую, воинственную силу былого времени. Поэтому и сам Этолийский союз, который вел свое начало от древнейшего периода, по своему составу был демократическим. В Ферме, самой северной части Этолии, ежегодно собиралось народное собрание и избирало союзных чиновников, стратега и его помощника, гип-парха, государственного секретаря и совет апоклетов. К этому издревле установившемуся центру вскоре примкнули другие города и области, преимущественно те, которым наиболее угрожала Македония. После кончины Пирра Эпирского этолийцы вступили в союз с его сыном, Александром, против нового македонского правителя — Антигона Гоната, и отныне этолийский союз был постоянной точкой опоры, постоянным союзником всех стремлений, направленных в Греции против македонской гегемонии.

Ахейский и Этолийский союзы

Точно так же сложились дела и в Пелопоннесе. И здесь, рядом с древним главенствующим государством — Спартой, давно уже утратившим свое значение, — возросла новая сила из государства, некогда бывшего незаметным. Города северо-западной узкой береговой полосы Ахайи изгнали македонские гарнизоны (ок. 280 г. до н. э.), постепенно возобновили старые связи, и дважды в год их выборные собирались на совещание в Эги. Внутренний строй этих городов сложился подобно строю городов Этолийского союза.

Дидрахма Этолийского союза.

АВЕРС. Голова юноши.

РЕВЕРС. Юноша, опирающийся на суковатую палку, держащий под левой рукой меч и поставивший ногу на скалу. Надпись по-гречески: «ЭТОЛИЯ» и две латинские буквы «Nl», начало имени магистрата.

Эта федерация, Ахейский союз, приобрела более видное значение с тех пор, как к нему примкнул город Сикион на востоке полуострова (251 г. до н. э.). Это присоединение несомненно было заслугой некоего Арата, еще совсем молодого человека, по происхождению принадлежащего к одному из знатных сикионских родов. Он-то и сверг тирана, опиравшегося на Македонию. В Арате воплотилось особого рода честолюбие этой новой державы, какое проявлялось на древней почве мелких государственных интересов.

Драхма Ахейского союза.

АВЕРС. Голова Зевса.

РЕВЕРС. Непонятный символ под крестовидной монограммой «Х», т. е. АХ — Ахейский союз. Надпись по-гречески: «ТЕСЕЙ» — имя магистрата.

Когда Арат был избран в стратеги, он сумел, кроме других городов, присоединить к союзу важный г. Коринф, после того как внезапно овладел его цитаделью, в которой еще находился македонский гарнизон (243 г. до н. э.). И Афины тоже склонились к этому союзу, т. к. тщеславие афинян, заменившее у них древнюю и вполне основательную гордость, не дозволяло им примкнуть к Этолийскому союзу. И вот в такой же степени, в какой Этолийский союз враждебно относился к Афинам или к Фивам, в такой же и Спарта не ладила с Ахейским союзом. В Спарте некоторые великодушные мечтатели или патриоты в духе новой стоической школы, царь Агис (242 г. до н. э.), а 15 лет спустя после того, как он погиб в борьбе с древней олигархией и древним эфоратом, несколько успешнее Агиса, царь КлеоменIII (226 г. до н. э.) — пытались восстановить древнее государство Ликурга. Они прежде всего устроили погашение долгов и произвели новый передел земель, думая привлечением периеков к политической жизни обновить стареющую олигархию и в то же самое время восстановить древнеликурговскую выдержку и строй жизни. Это пришлось по душе множеству всяких обездоленных не в одной только Лаконии. Клеомен стал повсюду популярным и своим политическим значением угрожал превзойти Арата, политического вождя Ахейского союза. Дело дошло до войны, но оказалось, что Арат не мог тягаться с Клеоменом в воинском искусстве. Тогда он решился на прием, весьма обычный среди современных ему государственных деятелей Греции: он отрекся от своего прошлого и призвал македонцев на помощь. Акрокоринф был им передан опекуну несовершеннолетнего царя Филиппа V Антигону Досону, и в Селасийском ущелье Клеомен потерпел поражение в битве с многочисленным македонским войском (221 г. до н. э.). С немногими приближенными он удалился в Египет, к царю Птолемею III Эвергету, который был расположен к его брату Гераклиту. Но Эвергет умер вскоре после этого, а лица, окружавшие нового царя, Птолемея Филопатора (221–205 гг. до н. э.), отнеслись к спартанским беглецам недоверчиво. Их положение при египетском дворе показалось тяжким, недостойным и безнадежным — и они все сами наложили на себя руки (219 г. до н. э.). В Спарте же в это время правил жестокий царь Ликург, под непосредственным влиянием Македонии и надзором восстановленных эфоров.

Слева направо:

Клеомен III. Серебряная тетрадрахма, приписываемая Клеомену III, царю Спарты. Птолемей IV Филопатор. С его тетрастатера.

Птолемей V Эпифан. С его золотой тетрадрахмы.

Сирия. Египет.

Таким образом, Македония явилась во главе всех государств Греции; в Азии же после смерти Птолемея Эвергета Сирия стала могущественнейшим из всех государств. Здесь Селевку III в 222 г. до н. э. наследовал Антиох III, в высокой степени обладавший честолюбивой алчностью приобретения и захвата земель. Однако при первом его походе против Египта ему не повезло: при Рафии, между Газой и окраиной пустыни, защищающей границы Египта от вторжений, в самый год битвы при Тразименском озере его войско потерпело поражение. Зато ему удалось в малоазиатских владениях около Тигра и Евфрата твердо обосновать свое влияние и значение. Даже по ту сторону восточно-азиатских гор, на берегах Инда, он побывал со своим войском, и эта воинственность Селевкидов являлась у них как бы общей чертой характера. Но Антиох этими походами не удовольствовался: он решился вновь приняться за выполнение обширных планов родоначальника его династии Селевка Победоносца, и когда в 205 г. до н. э. умер Птолемей IV Филопатор, он задумал воспользоваться малолетством его наследника, Птолемея V Эпифана и возобновить нападение на Египет. С этой целью он вступил в союз с Филиппом V Македонским (с 221 г. до н. э.) — таким же беспокойным честолюбцем, как и он сам.

Филипп V, царь Македонии. С его монеты.

Рассказывают, что он весьма недружелюбно относился к союзу с Ганнибалом. Кажется даже, что ему не хотелось действовать заодно с пунийцами, торжества которых он боялся не менее, чем торжества римлян. Когда в 205 г. ему удалось заключить с римлянами мир и не особенно почетно выпутаться из этой войны, он стал подумывать о том, чтобы обеспечить свое положение с восточной стороны. И вот у Хиоса он вступил в битву против египтян и их союзников (пергамского царя, младшего среди малоазийских государей, и родосцев, которые образовали нечто вроде морского союза из нескольких прибрежных и островных городов), разбил их и завладел прибрежной малоазийской страной Карией, которая тогда принадлежала Египту. Антиох сражался не менее успешно. Вероятно, целью этого союза обоих государей до некоторой степени было желание вытеснить римлян с тех позиций, которые были ими заняты по эту сторону Адриатического моря. Оборот, который приняла великая римско-пунийская война, был очень неблагоприятен для Филиппа; его коварная и ничтожная политика проявилась достаточно ясно и в том, что македонские войска, хотя и не царем непосредственно посланные, сражались в рядах карфагенян в битве при Заме.

Римляне и Филипп

У римлян тем временем были развязаны руки, и вся Италия, после решительной битвы при Метавре избавленная от непосредственной военной опасности, успела до некоторой степени вздохнуть. Весь запад, Сицилия и другие ближайшие острова, и сама Испания — были в их руках; в Италии приходилось еще бороться с галлами, которые в отчаянной, последней борьбе беспрерывно хватались за оружие. Но эта борьба не могла уже задержать развития сил римского государства. На войну обоих царей-союзников против Египта римляне смотрели со стороны, но не равнодушно. С египетским двором, с царем небольшого Пергамского государства, с морским союзом родосцев, равно как и с большей частью греческих городов у римлян давно были завязаны дружественные связи. Однако сенат и не думал воевать одновременно с обоими царями — Филиппом и Антиохом — и поступал весьма осторожно, хотя и твердо решил не допускать дальнейшего распространения могущества Филиппа. Ему не могли извинить того, что он в самую тяжкую для Рима годину без всякого повода к войне вступил в союз с Ганнибалом на погибель Рима.

Тотчас после окончания пунической войны римские послы явились в лагерь Филиппа перед Абидосом и предложили ему нечто вроде ультиматума: возвращение всего, что было отвоевано у Египта, третейский суд по вопросу о вознаграждении родосцев и пергамского царя за военные убытки, прекращение всяких наступательных действий против греческих городов.

Тетрадрахма Абидоса.

АВЕРС. Погрудное изображение Артемиды.

РЕВЕРС. Орел и факел в окружении лавровых ветвей; надпись по-гречески: «АБИДОС ДИОНИСИЙСКИЙ».

Царь уклонился от прямого ответа, но вторжение в аттическую область македонского войска, вызванное враждебными действиями афинян против акарнанцев, союзников Македонии, привело к разрыву с Римом.

Вторая Македонская война

В сенате объявление войны было уже делом окончательно решенным. Но не совсем легко было получить на это согласие граждан, которые теперь уже имели формальное право произносить решающее слово в вопросе о войне и мире. Уже с 241 г. до н. э. Сервиева форма центуриатных комиций была преобразована в демократическом смысле. Разделение по центуриям было так связано с разделением по округам или трибам, что каждая из 35 триб стала содержать в себе по 10 центурий, и из пяти достаточных классов в ней всякий раз участвовали представители двух классов — одного из старейших и одного из младших; центурии всадников уцелели, но они прежде всех других утратили важное право подачи голосов, которое по жребию стало теперь переходить к одной из центурий первого класса. Таким образом, перевес знати был нарушен; в ее безусловном распоряжении осталась только одна пятая часть голосов. Но и само значение этих собраний гражданства в силу изменившихся политических обстоятельств, которые бывают сильнее всяких форм внутреннего устройства, в значительной степени умалилось. А для этих обстоятельств форма первоначальных собраний, в которые землепашец призывался от плуга, а ремесленник от своего верстака, давно уже оказывалась непригодной. Всей внешней политикой ведал теперь сенат, в котором заседали люди сведущие, а в их среде держалась передаваемая от отца к сыну, как дорогое наследство, государственная мудрость, служившая непоколебимо твердой основой при обсуждении дел. К тому же, среди сенаторов всегда могли найтись люди, по личному опыту и наблюдению знакомые с иноземными странами, о которых шла речь. Так вот и на этот раз при вторичном созыве комиций сумели добиться от них объявления войны Филиппу Македонскому, для которой не было недостатка в поводах, и даже весьма веских. Лучшим из них было соображение, которое послужило основанием внешней политики римского сената: оборона угрожаемых иноземными вторжениями частей италийской территории при посредстве занятия береговых областей в соседних странах, — политика, которая повела римлян далее, нежели они первоначально могли предполагать (200 г. до н. э.). Походы 199 и 198 гг. до н. э. не привели ни к какому результату. Только уже консулу Титу Квинкцию Фламинину, быстро добившемуся высших должностей (ему едва ли было 30 лет), удалось дать войне благоприятный оборот и на некоторое время привести греческие дела в сколько-нибудь удовлетворительное положение.

Тит Квинкций Фламинин.

Со статера, отчеканенного в Македонии, после превращения ее в провинцию Римской республики.

Долгое время оба войска стояли друг против друга в долине реки Аой в Эпире. Эпирский князек указал, наконец, римскому консулу путь для обходного движения, и Филипп отступил в Македонию. Зимой начались переговоры, затем царь съехался с римским проконсулом и его союзниками-греками в г. Никее, при Малейском заливе. Обусловлено было перемирие. Македонские послы отправились в Рим. Но оказалось, что они не были уполномочены согласиться на безусловное отречение от вмешательства в дела Греции, которую Филипп держал в руках, занимая в ней три важные крепости — Коринф, Халкиду на Эвбее и Деметриаду при Пагаситском заливе. Потому с весны 197 г. до н. э. война была возобновлена. В самом сердце Фессалии, к северу от г. Скотуссы, там, где возвышается ряд холмов под названием Киноскефалы, последовало решительное столкновение между древнемакедонским и римским военным искусством — между фалангой и легионом. Битва, к которой в тот день не готовилась ни та, ни другая сторона, была Филиппом проиграна; с римской стороны особенно отличилась этолийская конница. Филипп, не лишенный способности верно оценивать действительность, не пытался противостоять судьбе. Он принял предложения, которые были ему сделаны еще на никейском съезде. Они были достаточно суровы: отречение от всех внемакедонских владений — в Греции, Фракии, Малой Азии и на островах, сокращение войска до 5-тысячного состава, военного флота до пяти кораблей, уплата тысячи талантов контрибуции… Но он все же остался македонским царем. При этих средствах македонский царь не мог быть опасен ни для римлян, ни для их союзников. Последние (особенно представители Этолийского союза) в своей близорукой ненависти потребовали было уничтожения македонского царства; римский проконсул очень разумно ответил им, что уничтожением Македонского царства они сами откроют свою границу вторжениям северных варварских народов, а в ответ на неискусные и неразумные речи греческих ораторов строго заметил: «Нечего шуметь там, где надо дело говорить!»

Мир. Приведение греческих дел в порядок

Греческие дела были улажены Фламинином в сообществе с комиссией из десяти мужей, присланных в его распоряжение сенатом. Сам он принадлежал к младшему поколению римских государственных людей, выросших под влиянием эллинского образования и одушевленному идеалами свободы в этом древнеэллинском смысле. В Риме не собирались прибирать Грецию непосредственно к рукам, и в римском сенате прекрасно понимали, что греки нужны Риму только как союзники, что нельзя Риму обойтись без той нравственной силы, которая все еще исходит из этих древних городов. Поэтому все и сходились в том мнении, что Греция должна быть и автономна, и свободна, и на истмийских играх 196 г. до н. э. об этом торжественно заявили собравшимся на празднество грекам. Непомерные рукоплескания были наградой тому гарольду, который возвестил эту радостную весть, и признательность к римскому проконсулу, к римскому сенату, к римскому народу была безгранична. Но еще один важный вопрос оказывался неразрешенным: выведут ли римляне свои гарнизоны из трех главных крепостей — Акрокоринфа, Халкиды и Деметриады, — где прежде были македонские гарнизоны? Разрешение этого вопроса представлялось тем более насущным, что еще никто наверняка не знал, возможно ли будет избежать войны с Антиохом, азиатским царем, с которым уже в течение некоторого времени шли переговоры о разных важных вопросах. Но и этот вопрос был разрешен в духе Фламинина и полной свободы Эллады.

Пелопоннесские монеты.

Коринф (слева). АВЕРС. Голова Паллады. В поле бородатая головка — монетный индекс, характеризующий эмиссию.

РЕВЕРС. Пегас, под ним «коппа» — инициал Коринфа; этим знаком клеймили породистых лошадей.

Ликург (справа), спартанский законодатель. Серебряная монета Спарты. Портрет, конечно, полностью традиционный.

Тетрадрахма Аргоса.

АВЕРС. Гера в диадеме.

РЕВЕРС. Коровья голова, украшенная ленточками, между двух дельфинов. Надпись по-гречески: «АРГОС».

Оставалось еще только одно доброе дело в Пелопоннесе: восстановленное в Спарте под надзором эфором царское достоинство должно было уступить место господству тиранов из военных наемников. Второй из подобных тиранов, Набис, жестоко правил в знаменитом древнем городе, да еще присвоил себе во время войны город Аргос, который по решению только что заключенного мира должен был принадлежать Ахейскому союзу. Сильное войско было собрано для того, чтобы вынудить этого тирана к повиновению, и тот своим дерзновенным способом действий довел дело до величайших крайностей; тем не менее, Фламинин оставил его владеть самим городом и только тем сделал его безвредным, что всех потерпевших от его насилий в качестве «свободных лакедемонян» поселил на той же территории, которая вслед за этим вместе с Аргосом была присоединена к Ахейскому союзу.

До следующего 194 г. до н. э. Фламинин оставался в Греции. Он собрал выборных от всех городов на собрание в Коринфе, где и возвестил им об очищении крепостей и как бы извинялся в том, что обстоятельства вынудили его оставить тирана в Спарте. Затем, по свидетельству Ливия, в весьма внушительной речи он советовал присутствовавшим относиться к свободе с умеренностью и всеми силами поддерживать единодушие. На глазах у всего собрания выборных римский гарнизон вышел из крепости вместе с проконсулом, который тотчас же вместе со своим войском отплыл в Италию. Он увез с собой на родину некоторое число римских граждан и союзников, которые во время войны с Ганнибалом попались в плен и были проданы в Грецию, в рабство, а ныне были всюду разысканы греческими городскими общинами и отпущены на волю. Они составляли лучшее украшение того триумфа, которым по возвращении в Рим был удостоен победитель при Киноскефалах.

Положение дел в Риме

Итак, новый порядок, установленный в Греции миром 201 г. до н. э., по-видимому, был обеспечен. Тот же порядок в Сицилии давно уже оказывался вошедшим в плоть и кровь населения. Только в Северной Италии, в Испании и на промежуточных станциях, Корсике и Сардинии, еще встречались некоторые затруднения. В 200 г. до н. э. в долине По еще раз было поднято восстание бойями и инсубрами, и к ним присоединились жившие на северо-западном побережье лигурийцы и даже до того расположенное к римлянам кельтское племя ценоманов. Один из карфагенских военачальников, Гамилькар, играл при этом видную роль, и только в 196 г. до н. э. после разных военных случайностей римлянам не без труда удалось справиться с восстанием. Кельтам по ту сторону реки По было оставлено их старинное внутреннее устройство, и только были приняты меры к тому, чтобы никакие дальнейшие переселения из Трансальпийской Галлии не были более допущены. Собственно границей римского государства с этой стороны был южный берег реки По, и население Италии стало быстро перенимать нравы и усваивать язык победителей. Когда же в 191 г. до н. э. среди бойев исчезли всякие признаки сопротивления Риму, страна была окончательно закреплена основанием колоний — Бононии, Мутины, Пармы и других — и проведением дальнейших военных дорог. Борьба с лигурийцами — храбрым, но бедным народом, жившим в горах около Генуэзского залива, и против диких племен, живших внутри Сардинии и Корсики, представляла своего рода полигон для упражнения войск, а отчасти и легкий путь к триумфам для полководцев из знати. Впрочем, как и Сицилия с 241 г. до н. э., Италийская Галлия, Сардиния, Корсика и часть Испании, находившаяся под властью римлян, получила провинциальное устройство. На Пиренейском полуострове были образованы две провинции (в 205 г.), из которых одна, в долине реки Ибер, захватывала Арагон и Каталонию, другая же — земли, отвоеванные у Карфагена: Мурсию, Валенсию, Андалусию и Гранаду. Здесь римская власть с первого же раза нашла себе поддержку у прибрежных греческих городов-колоний, которые, со своей стороны, приобрели в глазах римлян значение благодаря крупному недостатку — полному отчуждению от туземцев. Туземцы не высказывали склонности отказываться от своей независимости и относились к грекам с пренебрежением, и подобные условия жизни вызывали до некоторой степени необходимость присутствия значительной воинской силы. С 197 г. до н. э. в обеих испанских провинциях пришлось бороться с восстаниями, и лишь консулу 195 г. до н. э. Марку Порцию Катону, который, как истый римлянин, умел соединять воинственную энергию с храбростью и обеими пользоваться в управлении честно и справедливо, — удалось, наконец, прекратить войну и установить мир на более долгое время в стране, которой нелегко было управлять.

Антиох III, царь сирийский

Так и на Востоке, и на Западе дела были доведены со славой до конца, и Катону, как и Фламинину, был устроен почетный триумф при возвращении в Рим. Однако великие решения судеб проявились слишком быстро, внешний вид мира в течение всего каких-нибудь 40 лет изменился, чтобы цари и народы, застигнутые так нежданно этим новым порядком, покорились ему навсегда, без недовольства, и не надеялись бы втайне вернуться к прежним порядкам. Всюду — в Карфагене и в Пелле, в Испании и в Греции — все представляли себе, что римское господство установилось не вполне непоколебимо. Взоры всех врагов Рима обратились ко двору сирийского царя Антиоха III, с которым уже издавна велись оживленные переговоры, касавшиеся положения этого царя в Европе, его крепости Лисимахии во Фракии и отношения к нему греческих малоазийских народов, находившихся в пределах сирийской монархии.

Статер Антиоха III (слева).

АВЕРС. Голова Антиоха III в диадеме.

РЕВЕРС. Аполлон, сидящий на омфале («пупе Земли»). Надпись по-гречески: «ЦАРЬ АНТИОХ» и монограмма.

Римляне относились к этим переговорам с некоторым сомнением и имели на то основания, т. к. положение Греции представлялось им далеко не удовлетворительным.

Положение Греции

Главная причина недовольства римлянами в Греции заключалась в том, что римская политика, как некогда в Италии, так и теперь в Греции, всюду на первый План выдвигала аристократический элемент, имущий, что обозначало в то же время и предпочтение Ахейского союза всем остальным элементам Греции. Это вызвало недовольство среди многочисленной демократической партии, и демократы нашли себе поддержку у руководителей Этолийского союза и полную возможность весьма необузданно выражать свое недовольство на этолийских съездах и других народных собраниях. Жажда этолийцев к военной наживе не была удовлетворена при заключении мира Фламинином, т. к. они все же предполагали, что честь победы, одержанной над македонянами при Киноскефалах, принадлежит главным образом им, а не римлянам (так гласит современная эпиграмма), и эти громкие слова вызывали здесь, на греческой почве, воспоминания об отдаленном великом прошлом. К этому еще прибавилась ненависть против прямого соперника этолийцев, Ахейского союза — ненависть, которую и тот тоже вполне разделял, и эта ненависть злобно высказывалась и развивалась в самых необузданных речах как с той, так и с другой стороны. Стратег этолийцев Фоант и был оратором и первым дипломатом той партии, которая при помощи азиатского царя сулила Греции доставить вместо римской полузависимости истинную свободу.

Тетрадрахма Афин (вверху).

АВЕРС. Голова Афины Поллады.

РЕВЕРС. Сова, посвященная этой богине, на вазе; в поле — кадуцей и монетный индекс. Начало имени Афины по-гречески и три имени городских чиновников.

Тетрадрахма Этолийского союза.

АВЕРС. Голова Геракла.

РЕВЕРС. Фигура в петасе (дорожной шляпе), с мечом и копьем, сидящая на щитах с монограммой; возможно, олицетворение Этолии. В поле, вероятно, дельфийский треножник. Надпись по-гречески: «ЭТОЛИЯ».

Лондон, Британский музей.

И другой деятель, поважнее Фоанта, явился при римском дворе в Эфесе: победитель при Каннах, побежденный при Заме Ганнибал. После заключения мира он приобрел в своем родном городе величайшее значение, т. к. человек с его умом и способностями нигде не мог быть второстепенным. Каким образом и в какой именно форме добыл он это значение и влияние, можно составить только весьма неопределенное понятие, т. к. нет возможности поглубже заглянуть во внутренний мир Карфагена.

Тетрадрахма Эфеса (справа).

АВЕРС Пчела между двумя первыми греческими буквами из названия города.

РЕВЕРС. Изображенный до половины олень, лежащий за пальмой. Пчела часто встречается на монетах греческих городов. Она была символом хорошо организованного полиса либо колонии — «отроения» метрополии.

Ясно только, что аристократическая партия в Карфагене, издавна враждебная роду Баркидов, не одобрявшая последней войны с Римом и вместе с тем виновная в ее несчастном исходе, не упускала случая и самих римлян возбуждать против своего противника. Напрасно Сципион старался в Риме противиться мелочным преследованиям, направленным против великого человека, принимая их как бы за личное оскорбление себе. Не он ли сам, этот Сципион, доказал, что Ганнибала в случае нужды можно одолеть и в открытом поле! Но нет, его не послушали: римское посольство было отправлено в Карфаген, и Ганнибал счел уместным покинуть свой родной город, чтобы избавить его от позорного произнесения договора о выдаче или об изгнании Ганнибала по римскому приказу. Он отправился к царю Антиоху, и это главным образом ускорило начало войны. Где находился Ганнибал, там, конечно, затевались против Рима громадные планы — так думали римляне.

Ганнибал у Антиоха

Война против Рима только тогда могла бы иметь какой-нибудь смысл, когда удалось бы соединить воедино все элементы, враждебные римскому могуществу в тогдашнем политическом мире, и когда притом великому пунийцу выпала бы на долю главная роль — если бы в его руках были сосредоточены все нити подобной коалиции. План его, насколько о нем имеются сведения, главным образом был основан на высадке в Италию, с которой были соединены всякие предварительные условия, и каждое из этих условий имело свои особые трудности. Первой из всех подобных трудностей была, конечно, та, что сам царь Антиох должен был быть совсем иным человеком. Он же был настолько мелочно тщеславен, что не способен был поступиться своим высоким царственным положением и уступить первую роль пунийскому беглецу. Второй трудностью была необходимость принимать быстрые решения, а Антиох именно к таким быстрым решениям был положительно неспособен.

Война против Антиоха. 191 г.

Война или, лучше сказать, вступление к войне началось с нападения спартанского тирана Набиса на области Ахейского союза. Еще раз попытались римские послы, и сам Фламинин при этом присутствовал, успокоить необузданные умы на одном из народных собраний Этолийского союза. Но и сам Фламинин ничего не мог поделать против пышных обещаний царских посланцев и хвастливого ораторства Фоанта. Было принято решение, по которому царь Антиох призывался в Грецию как ее освободитель и как третейский судья между этолийцами и римской республикой, и когда римский государственный деятель потребовал копию с этого решения, стратег эталийского союза ответил ему фразой, отлично характеризующей политику этих мелочных людей, более способных на слова, чем на дело: «Мы предоставим вам декрет этолийского собрания, когда раскинем наш стан на берегах Тибра» (192 г. до н. э.).

Война разразилась, и умеренность римлян, слишком долго длившаяся, была причиной того, что первый акт войны разыгрался еще на европейской почве. В то время, как Фламинин на собрании Ахейского союза в Эгах вступал в словопрения с сирийским послом, убеждая ахейцев остаться верными союзу с Римом, Антиох с весьма незначительным отрядом (всего в 12 тысяч человек) высадился в Птелее, в юго-восточной Фессалии, облеченный, подобно Филиппу или Александру Великому, громким титулом «стратега-автократора» эллинской коалиции. Тогда римляне объявили войну (191 г. до н. э.). Настроение в Риме было возбужденное. Разного рода устрашающие знамения призывали к покаянию, ибо действительно Риму приходилось выступать на новый, необозримый путь, и римские воззрения на наступающие события (римляне тогда еще не вполне успели освоиться с величавой политикой новейшего периода) прекрасно характеризуются тем, что перед началом войны еще могли происходить совещания — не следует ли Риму перед началом военных действий заявить о своих дружественных чувствах к этолийцам и объявление войны направить только лично против царя Антиоха. Наконец фециалы решили, что достаточно будет объявить войну ближайшему посту царских войск.

Рельеф большого фриза Пергамского алтаря. II в. до н. э.

В центре — Афина, держащая за волосы поверженного гиганта. Навстречу Афине летит Ника — богиня победы. Из глубины поднимается Гея и просит пощадить ее сыновей — гигантов.

Битва при Фермопилах

Первое столкновение обеих армий произошло в знаменитой местности Фермопилах. Консул 191 г. до н. э. Марк Ацилий Глабрион явился с войском в Фессалию и направился, вполне обеспечив свой тыл,[56] с севера против Антиоха, который занял позицию позади знаменитого прохода. Битва приняла почти такое же направление, как и 300 лет тому назад, с той только разницей, что теперь нападали римляне.

Монета в честь Ацилия Глабриона.

Головы Гая Цезаря (внука Августа) и его матери Юлии. Вероятно, отчеканена в Африке одним из потомков Глабриона

Утром началась битва, во время которой царские войска постепенно пятились и отступали перед римлянами. Тем временем отряд римского войска под началом испытанного консуляра Марка Порция Катона направился по той старой обходной дороге на вершину Каллидрома, по которой некогда (480 г. до н. э.) было совершено подобное же движение гидарна. По весьма похвальному древнеримскому обычаю Катон примкнул к этому походу в качестве легата, хотя за несколько лет до этого и был в Испании самостоятельным начальником целого консульского войска. Обход и на этот раз увенчался успехом, т. к. этолийский отряд, которому была поручена охрана важных позиций, оказался не более бдительным, чем некогда фокейцы. А чуть только голова римского отряда показалась на высотах, во фланге главной позиции, как царские войска, тем временем уже оттесненные до укреплений, воздвигнутых в ущелье, сочли битву проигранной, и она завершилась поражением. Сам Антиох возвратился в Эфес. Все заявлявшие в Греции свое сочувствие иноземному царю, теперь поспешили выразить свою покорность римлянам. С этолийцами, которые довольно долгое время мужественно защищались в Гераклее, было наконец заключено перемирие, что было нелегко, т. к. этот горячий народ не хотел повиноваться даже своим собственным властям. Перемирие было заключено на неопределенное время. Окончательно уладить отношения было возможно только после окончания всей войны в Азии.

Битва при Магнесии. 190 г.

Наиболее затруднительная часть войны, которую надо было вести в Азии, еще предстояла Риму. На этот раз были выбраны в консулы на 190 г. до н. э. два человека сципионовской партии — Луций Корнелий Сципион и Гай Лелий — брат и друг победителя при Заме. Первому из них Восток был назначен провинцией, т. к. Публий Корнелий Сципион заявил, что он будет сопутствовать своему брату, в сущности, весьма незначительному человеку, в качестве легата. Но царь Антиох сам облегчил римлянам победу. Он не сумел воспользоваться таким счастьем, как пребывание в его лагере величайшего полководца того времени. Услугами Ганнибала он пользовался только для выполнения второстепенных поручений. Ганнибал, однако, нашел случай выказать царю, что он все еще тот же, прежний Ганнибал: в морской битве при Аспенде, в Памфилии, где ему было поручено командование одним крылом, он поразил неприятеля, хотя битва и была проиграна, потому что другое крыло не выдержало. Но он не имел возможности влиять на решения, принимаемые царем Антиохом. А царь вел войну без всякого плана; он сам добровольно очистил важнейшую из своих позиций в Европе — крепость Лисимахию, господствовавшую над Геллеспонтом, стал предлагать римлянам мир, и когда они, поддерживаемые Филиппом Македонским, двинулись к этому проливу, Антиох уже не имел возможности воспрепятствовать их переправе в Азию.

Бронзовая монета Лисимахии (слева).

АВЕРС. Голова, предположительно, Александра Македонского.

РЕВЕРС. Бегущий лев: надписи по-гречески: «ЛИСИМАХИЯ» и монограмма.

Бронзовая монета Магнесии Ионийской (справа).

Вакх-ребенок, сидящий на мистической цисте: рисунок обрамлен лавровым венком. Надпись по-гречески: «МАГНЕСИЯ, СЕДЬМОЙ ГОРОД ПРОВИНЦИИ АЗИЯ». Монета времен Гордиана III.

Перейдя Македонию, как дружественную страну, римское войско вступило на почву Азии, и теперь уже условия, предлагаемые царем, не могли более удовлетворить римлян. Публий Корнелий Сципион, который, в сущности, и был главным руководителем войска и самих переговоров, дал царю «дружеский» совет[57] заключить с Римом мир «на каких бы то ни было условиях». Действительно, это было лучшим из всего, что можно было придумать, ибо возможность придать войне обширные, величавые размеры, как того хотел Ганнибал, давно уже была пропущена; а растянуть войну надолго, отступая внутрь своих обширных владений, у царя не хватало ни мужества, ни выдержки. Он спешил потерпеть поражение, чтобы таким образом получить возможность поскорее закончить надоевшую ему войну на каких бы то ни было условиях. Римское войско, под предводительством Эвмена, проникло в область Сард, до г. Магнесии, у северного склона Сипильских гор. В многочисленном войске Антиоха были перемешаны греко-македонские и восточные составные части; тут были и фаланги в 16 тысяч человек, рядом с древнеазиатскими воинскими колесницами, которые не могли иметь никакого значения в битве против правильно организованного римского войска. Победа досталась римлянам очень дешево. И когда она склонилась на их сторону, азиатские элементы войска Антиоха тотчас же подались и вовлекли лучшие составные части в общее поражение. Сам царь бежал в Сарды; вслед за ним рассеялось и все его войско, которое уже по своему составу было неспособно к правильному отступлению. Эта легкая победа — первая, одержанная римлянами на азиатской почве, — тотчас же повела к заключению мира, который был принят царем «на полной воле римлян». Публий Сципион и в данном случае поступил по основному принципу, уже и прежде им высказанному, по которому победа или поражение, в важных вопросах, не могли влиять на решение римского народа. Условия мира были те же, какие еще до битвы были указаны царю. Антиох уступил все свои владения на запад от Тавра и р. Галис, выплатил 15 тысяч талантов за военные издержки, выдал своих военных слонов (значительно повредивших ему в последней битве) и свои военные корабли, кроме десяти, выдал заложников и отказался от всякого вмешательства в дела Запада. Мыс Сарпедон, на южном берегу Малой Азии, был указан ему крайней западной границей, за которую не должны были заходить его военные корабли. Оставаясь царем в своей сфере, в восточном мире, он, с другой стороны, должен был довольствоваться скромным титулом «друга римского народа». Выдачи римского врага, Ганнибала, потребовали у него, кажется, только для соблюдения формальности и для вида.

Мир 189 г. Раздел завоеванных земель.

Римский сенат и назначенная от его имени комиссия при полководцах с великим бескорыстием распорядилась теми обширными земельными приобретениями, которые достались римлянам по этому миру (189 г. до н. э.). К непосредственному обладанию этими отдаленными странами римляне не готовились. Кария и Ликия, прекраснейшие местности на юго-западном малоазийском берегу, были переданы Родосской республике во владение. Эллинские города на берегу Малой Азии от Илиона, который уже был как бы официально признан метрополией Рима, до Милета были объявлены независимыми. Вернейший и полезнейший из римских союзников, царь Эвмен Пергамский, получил в Азии Мизию, Ликию, обе Фригии и в Европе фракийский Херсонес с Лисимахией. Таким образом была создана посредствующая сила между Сирией и Македонией и установлено нечто вроде системы равновесия в восточных странах. Меньшие государства — царство Вифинское, царство Каппадокийское, Галатия — остались прежними. Только царь Филипп Македонский был вознагражден за свою помощь довольно скупо: ему был возвращен г. Деметриада и некоторые соседние местности в Фессалии и Фракии. Ахейцам достался Пелопоннес вместе со Спартой, который им удалось завоевать (после того, как царь Набис пал от руки одного из своих этолийских союзников) при помощи стратега Филопемена — отличного воина. Этолийцы, которые вновь начали было отчаянную войну в своих горах, наконец были усмирены, получили мир на довольно снисходительных условиях, но зато у их правителей и стратегов окончательно было отнято право вступать во внешнюю политику. Римляне приняли в свое непосредственное управление только острова Закинф и Кефаллению. Римский писатель сообщает о речи, которую посол дружественных Афин держал в Риме в защиту этолийцев, и в ней виден ужасающий пример того рода красноречия, которое теперь, в период падения Греции, было обычным явлением. По словам этого оратора, жизнь этолийцев, представлявшая собой вполне спокойное море, вдруг вздулась волнами, когда с одной стороны поднялись два бурных вихря — Фоант и Дикеарх, а с другой стороны — Менест и Демокрит, и возбудили тот ураган, который и произвел крушение народа о скалу Антиох.

Мирный период после 189 г.

По окончании азиатской войны римскому народу, наконец, удалось воспользоваться более продолжительным периодом спокойствия, от 189 до 171 гг. до н. э., в течение которого он мог, по крайней мере, освоиться со своим новым положением, мог переработать впечатления последних десятилетий. По сравнению со страшной войной 218–201 гг. до н. э. результаты последнего десятилетия были достигнуты легко и вполне были способны наполнить сердце народа сознанием его могущества, а правящую аристократию — гордым сознанием такого высокого преобладания, какого до этого времени не удавалось добиться ни одной политической корпорации. В течение последних 18 лет столичное население Рима не менее 17 раз могло наслаждаться зрелищем триумфов, которое, как бы часто не повторялось, все же льстило народному самолюбию. Среди этих триумфов, наряду с вполне заслуженными и блестящими, были, конечно, и весьма сомнительные, как, например, триумф проконсула Гнея Манлия в 187 г. до н. э.;[58] были и такие, о которых происходили весьма горячие споры в сенате, причем неоднократно в триумфе бывало отказано. Однако на утверждение притязаний различных полководцев и на удостоение их чести триумфов смотрели теперь уже далеко не так строго, как прежде, и это доказывается повторяющимися из года в год триумфами над лигурийцами и кельтиберами, т. е. чествованием победы над несколькими деревнями или несколькими кланами, которой нетрудно было добиться. Каждый полководец знатного рода, возвращаясь из подобной незначительной экспедиции, имел право требовать себе этой чести, которая, видимо, начинала постепенно утрачивать свое значение.

Противоречия римской жизни. Катон и Сципион

В этот небольшой период времени, свободный от больших войн, не было недостатка во внутреннем возбуждении. Среди знати было много всяких раздоров и скандалов: древнеримская и новейшая партии боролись между собой, и эта борьба проявлялась в сенате не только при обсуждении всех важных государственных вопросов, но и во всякого рода прискорбных жалобах и процессах. Во главе партии новейшего направления виден победитель при Заме, который, однако, и теперь, как и прежде, не выказывает склонности поднимать голос против сената или опираться на народ. Он занял свое место в сенате — с 198 г. до н. э. был даже первым сенатором(princeps senatus) — и с того времени уже не отделял своих личных интересов от интересов своего сословия. В 194 г. до н. э., будучи консулом, он даже способствовал проведению одной весьма непопулярной новой меры, по которой сенаторам было присуждено отводить особые места на «римских играх». Кроме этой, с его именем не связано никакой сколько-нибудь заслуживающей упоминания политической меры; он был в сущности такой же знатный вельможа, как и многие другие, и отличался от остальных только тем, что в силу своих старых заслуг и при своей новой деятельности (в качестве легата при войне с Антиохом) выказал наклонность пойти дальше буквы существующих порядков. С особенной резкостью и враждебной страстностью выступал всюду против Сципиона и его партии Марк Порций Катон, и по своей природе, и по воспитанию бывший его ярым противником и защитником древнеримских порядков.

Монета Марка Порция Катона Старшего.

АВЕРС. Голова Свободы: надпись no-латыни: «МАРК КАТОН ПРОПРЕТОР РИМА».

РЕВЕРС. Сидящая Виктория. Надпись «ВИКТОРИЯ». Серебряная монета рода Порциев.

Сципион, один из Корнелиев, родившийся в то время, когда почти ежегодно один из представителей этого рода был избираем в консулы, щедро одаренный всякими дарами природы, беспримерно поощряемый счастьем, был баловнем народа, который извинял ему все промахи, избавлял его от соблюдения порядков и форм, которым все остальные должны были безусловно подчиняться. Его противник, Катон, был сыном плебея, землевладельца средней руки, человеком без всяких родовых связей. Внешним преимуществом и украшением его было только железное здоровье. Медленно, с большим трудом поднимался он со ступеньки на ступеньку по служебной лестнице и, проникнув в сенат, присоединился к тем, кто группировался около старого Фабия, как своего главы. При этом он все большее значение приобретал своими несомненными заслугами и твердостью своих убеждений, равно как и тем бесстрашием и беспощадностью, с которыми он их проводил. Так и стояли эти два мужа лицом друг к другу, как представители двух различных эпох: старой и новейшей. Катон, в связи со своим соседом по имению патрицием из рода Валериев, очень рано избрал себе жизненной задачей противодействие всеми силами врывающемуся в Рим с востока греко-азиатскому развращению нравов. В этом духе он провел и консульство, к которому был призван в 195 г. до н. э. вместе со своим другом-патрицием и единомышленником Луцием Валерием Флакком. Но когда в 190 г. до н. э. он стал добиваться должности цензора, его кандидатура провалилась по интригам Сципионовской партии. В 187 г. до н. э. он нашел возможность отплатить за это и возобновить борьбу против тирании или, как в Риме говаривали, против «царственности» Сципионов. То был один из знаменитейших процессов того времени, который долгое время занимал римское общество: дело в нем шло об укрытых или же неправильно подсчитанных казенных деньгах во время ведения сирийской войны. Двое трибунов подали на это жалобу; в сенате, в народном собрании дело дошло до весьма оживленных сцен, и Катон между прочим также говорил о «деньгах царя Антиоха». Всем известно, как Сципион отразил перед лицом всего народа нападки трибунов, напомнив толпе, собравшейся на форуме, что в тот день праздновалась годовщина битвы при Заме, а потому и предложил народу отправиться вместе с ним на Капитолий и благодарить богов за дарованную ему некогда такую важную для отечества победу. Таким образом, поднятая против него жалоба закончилась почти триумфальным шествием. Однако эта эффектная сцена дела не исчерпала. Брат Публия Сципиона Луций действительно был осужден по этому делу, в котором, с одной стороны, достаточно ясно выказалось слишком легкомысленное отношение к законным порядкам, а с другой — желание преследовать из ненависти и партийных соображений. Наконец это было замято благодаря весьма деликатному вмешательству трибуна Тиберия Семпрония Гракха. Последние годы своей жизни Публий Сципион, расстроенный и больной, провел вдали от Рима, в Литерне (в Кампании), где и скончался в 183 г. до н. э.

Смерть Ганнибала

Рассказывают, что в том же году умер и Ганнибал, нашедший себе последнее убежище у вифинского царя Прусия. Не вполне понятно, что именно побудило римский сенат потребовать от Прусия выдачи своего давнего врага, что заставило его не подождать кончины старика. Предполагают, что это требование было обращено к Прусию под влиянием пергамского царя, который постоянно находился в неприязненных отношениях с Прусием и потому считал для себя пребывание у него Ганнибала неудобным.

Прусий I, царь Вифинии. С его тетрадрахмы.

Настоятельному требованию римского правительства (Фламинин явился к царю с этой далеко не лестной миссией) Прусий вынужден был повиноваться… Однако Ганнибал остался верен своему великому имени и своему делу: в последнюю минуту, когда римские воины уже окружили дом, где он жил, Ганнибал принял яд, чтобы (таковы были его последние слова) «избавить римский народ от его опасений». По свойственной им суетности, греческие писатели, рассказывающие о смерти Ганнибала, добавляют, что в том же году умер и Филопемен, стратег Ахейского союза. Это был здравый и смелый патриот, достойный древних времен, но среди современных мировых событий ему пришлось играть лишь очень скромную роль. Если сравнить двоих действительных соперников, Сципиона и Ганнибала, то без малейшего сомнения можно прийти к выводу, что последний из них сильно превосходит первого. Он посвятил всю свою жизнь, всю свою необычайную силу духа выполнению одного громадного, но все же выполнимого политического замысла: спасти возможное равновесие национальных элементов того времени от неудержимо возрастающего преобладания римской республики. Он был великим воином и в то же время великим государственным человеком, и, неизменно служа высоким политическим задачам, всю свою жизнь провел в заботах и тревогах, полных смысла и значения. Конец его был трагически величав. Сципион же был второстепенным или даже третьестепенным государственным деятелем, и конец его жизни был весьма обыденным.

Год вакханалий. 186 г.

Греко-азиатское развращение нравов, начавшее проникать в жизнь и нравы всех сословий Рима, уже на следующий год после окончания азиатской войны, т. е. в 186 г. до н. э., проявилось в одном угрожающем симптоме — в тайном служении Вакху, сопряженном со всякими ужасами и преступлениями.

Сцена вакханалий. Барельеф из Неаполитанского музея.

Это служение успело распространиться по всему Риму и Италии, когда донос одного вольноотпущенника довел об этом тайном культе до сведения властей. Власти приступили к энергичному расследованию, и оказалось, что во всей Италии этот культ уже был принят более чем 7 тысячами человек. Многие были схвачены и с ними покончили быстрой и суровой казнью. Ужасной бытовой чертой в этой мрачной картине, знакомящей с теневыми сторонами быстро возрастающего римского государства, представляется то, что множество женщин, принимавших участие в этом преступном культе, были переданы для казни в дома их родственников, и только тогда, когда никто из близких не решался исполнить произнесенный над ними смертный приговор, они передавались в руки палача.

Вакх.

Скульптурная группа, найденная на территории Тускула. В правой руке Вакх держит вазу, а левую поднимает над маленькой фигурой на пьедестале, которую Кларак считает Надеждой.

Драгоценный памятник, сохранившийся от этого времени, передает важный правительственный акт сената в его оригинальной редакции.

Римский сенат этим актом запрещал всякие проявления вакхического культа на территории соединенного римского государства под страхом смертной казни. Через 10 дней после опубликования этого акта в отдельных округах всякий след вакханалий должен был исчезнуть. Тем не менее, сенат должен был признать, что в стране, изобилующей виноградниками, этот важный культ не мог быть и даже не должен быть окончательно истреблен. А потому он приказал, чтобы там, где дело шло о действительно священных сторонах культа, о древних изображениях Вакха и Силена, об алтарях, посвященных им, об освященных обычаем жертвоприношениях и т. п. — обо всем этом было дано знать городскому претору и через него получено соответствующее разрешение сената. Указ сената, запрещающий вакханалии, начертанный на медной доске, был в таком виде разослан по всем округам и прибит всюду на видных местах для всеобщего сведения. В 1640 г. нашего времени одна из подобных таблиц была открыта в древней стране бруттиев.

Цензорство Катона н Флакка. 185 г.

Эти бесчинства вакханалий, конечно, были только одним из симптомов многих темных сторон римской жизни. Целительным средством против них являлась строгая и суровая цензорская деятельность, и потому на ближайшие годы были избраны выдающиеся сторонники древнеримских нравов — Марк Порций Катон и Луций Валерий Флакк (185 г. до н. э.). Это цензорство, с его тягостными налогами на роскошь, с беспощадным изгнанием из сената недостойных представителей знати, с его быстро и бесповоротно действовавшими полицейскими мерами надолго сохранилось в народной памяти, точно так же как и отдельные меткие выражения Катона, вроде, например, известного «Погибели обречен город, в котором рыба стоит дороже пахотного вола!» Но это цензорство, конечно, могло коснуться только некоторых, резко выдающихся симптомов быстро развивающегося недуга, но не главного источника его или, вернее, не тысячи его источников.

Царь Персей

Важнейшим внешним событием этого времени была кончина царя Филиппа Македонского, последовавшая в 179 г до н. э. Мир с ним не нарушался уже с 196 г. до н. э., и в этой второй половине своей жизни он выказал себя способным человеком и умным правителем. При нем его царство успело окрепнуть и оправиться. Если действительно верно то, что он, как утверждают римские писатели, не оставлял мысли когда-нибудь еще раз вступить в борьбу с римлянами, то его, по крайней мере, следует похвалить за то, что он, умея выжидать, собрал такие средства, при которых способный наследник мог бы успешно провести необходимую войну. Но он в своей семье был несчастлив. У него было два сына, и один из них, родившийся от законного брака, Деметрий, жил в Риме заложником, всецело проникся впечатлением величия и могущества римской республики и сумел завязать личные хорошие отношения с правящими кружками Рима. Весьма было бы желательно, чтобы подобная примирительная политика получила значение в Македонии, после смерти Филиппа. Однако общее мнение большинства правящих людей в Македонии и чувство всей нации было положительно против всякой дружбы с Римом, и на этом настроении основывал свои надежды старший сын, Персей, рожденный от брака с женой не из царственного рода. Притом дело сложилось так, что Деметрий был устранен рукой убийцы, и таким образом Персей остался единственным законным наследником Филиппа.

Персей Македонский.

С его монеты.

Положение Греции

И при этом наследник Филиппа, который, быть может, вовсе не настолько стремился к войне с Римом, как он это выказывал, добившись престола, — мир все же устоял в течение 8 лет. Более всего способствовало нарушению мира еще при Филиппе, а затем и при его преемнике общее крайне ненадежное положение дел во всей Греции. Здесь уже давно управление в отдельных областях было подчинено фразе и неразумным порывам: только в этом смысле современные греки и понимали общественную свободу! Всюду, на ограниченном пространстве греческих областей, на первый план выступали резкие противоположности партий, относившихся друг к другу с величайшей ненавистью, а преобладавшее полное экономическое расстройство еще усугубляло ядовитую резкость этих противоположностей. Так не предвиделось конца усобицам, и если, наконец, возникала небходимость в третейском суде, то оставалось только обратиться к римлянам, которые, конечно, не упускали случая указать грекам на противоречие, существующее между мнимой свободой и фактическим рабством. И если уже, по своей природе, человек вообще более склонен обращать внимание на неудовлетворительность политического положения, чем на его хорошие стороны, то уж в Греции-то при необузданной свободе слова эта сторона выступала еще ярче, чем где-либо. Понемногу во всей Греции не только образовалась сильная антиримская партия, но и вообще общественное мнение получило враждебную римлянам окраску. Недовольство против римлян (на этой горячей почве быстро перерождавшееся в непримиримую ненависть) более всего было направлено против их друзей и особенно против пергамского царя Эвмена. Само собой разумеется, что антиримская партия была в то же время партией македонской, ибо только в тесной связи с Македонией можно было рассчитывать хоть на какой-нибудь успех, а о Македонии не без основания думали, что она теперь значительно окрепла.

Царь Эвмен Пергамский

Царь Эвмен был затронут за живое быстрым падением своей популярности в Греции. В 172 г. до н. э. он лично поехал в Рим и там о положении дел в Греции подробно донес сенату, которому кое-что уже было известно. Кроме того, он сообщил сведения о тайных вооружениях царя Персея, которого в одинаковой степени считал и своим врагом, и врагом Рима.

Вид на акрополь Пергама. Реконструкция Р. Бона из отчета о его раскопках.

Несомненно было то, что он увеличил свое войско гораздо более того состава, который был определен для Македонии в мирном договоре 169 г. до н. э. Кроме того, по словам Эвмена, уже были приготовлены денежные средства для найма 10 тысяч наемников на 10 лет, а также были собраны запасы оружия и продовольствия для значительного войска.

Тетрадрахма-цистофор Пергама (слева).

АВЕРС. Мистическая циста, откуда выползает змея, в обрамлении виноградной лозы и плюща.

РЕВЕРС. Две змеи и тирс; три первые греческие буквы названия города Пергама и монограмма.

Эвмен II, царь Пергама (справа). С его тетрадрахмы.

Покушение на жизнь Эвмена во время обратного путешествия в Азию еще более ухудшило настроение. Римское посольство было принято при македонском дворе очень холодно, на его запросы царь отвечал, что смотрит на прежний договор как на утративший всякое значение, однако он, мол, не прочь заключить с римлянами новый договор на основе равноправия обеих держав. Тогда с другой стороны последовало распоряжение о назначении Македонии провинцией для деятельности одного из консулов, избранных на 171 г. до н. э.

Третья Македонская война

В этой третьей Македонской войне (171–168 гг. до н. э.) царь Персей выказал большую нерешительность, которая в борьбе с таким врагом, как Рим, вскоре оказалась пагубной. Ему следовало бы проникнуться убеждением, что при подобной войне оставалось на выбор или победить, или потерпеть поражение. Он не сумел воспользоваться богатыми, издавна припасенными средствами для нанесения быстрого и решительного удара. Он даже вступил в тайные переговоры с римским послом Квинтом Марцием, который некогда был приятелем его отца, и дал себя сманить на перемирие, которое оказалось полезно только для римских вооружений. Когда же после этого, вступив в Фессалию, он наткнулся на римское войско, уступавшее его войску и в качестве, и в количестве, он упустил случай к победе, приказал своей коннице отступать именно тогда, когда она уже одерживала решительный перевес над римской конницей, и опять пытался вступить в переговоры; он даже не сумел воспользоваться тем недовольством, которое всюду в Греции возбудило дурное и связанное со всякими хищничествами против союзников ведение войны римлянами в ее первый год. Не лучше шли дела и в 169 г. до н. э. Командование римском войском перешло к вышеупомянутому Квинту Марцию. С величайшей смелостью он вторгся через Олимп в Македонию, не заботясь ни об укреплениях, расположенных на пути, ни об опасностях отступления. Он, наверное, погиб бы, если бы Персей решился на него напасть. Но царь не решился и дал возможность римскому полководцу выпутаться из его неблагоприятного положения. Не удался и другой план, основанный на совпадении целого ряда случайностей, по которому предполагалось внести войну в саму Италию. Упустил Персей возможность нанять 20 тысяч галльского войска только благодаря своей скупости. Тем же совсем не царственным свойством он оттолкнул от себя и весьма важного союзника, разбойничьего иллирийского царька Гентия, скодрского правителя.

Как ни мало был искусен Персей в умении пользоваться своим счастьем, однако медлительность, с которой велась против него война, в восточных странах уже начинала колебать доверие к римской республике. Опять там всплыла мысль об общем союзе против римского преобладания, некогда поднятая Ганнибалом во время войны римлян с Антиохом, и даже Эвмен Пергамский не прочь был в течение некоторого времени оказать поддержку Персею в его борьбе против Рима. В недобрый час пришло на мысль родосцам сунуться со своим посредничеством в войну между двумя великими державами, т. к. эта война наносила значительный ущерб их торговле, и они отправили посольства к обеим сторонам.

Саркофаг, найденный в склепе в Пидне

Битва при Пидне. 168 г.

В Риме и без всех подобных указаний давно поняли, что в данном случае медлить больше нельзя, что следует избрать человека, более способного к командованию, чем все, бывшие до того. Выбор этих малоспособных людей только указывал на то, в какой степени беззаботной и неосторожной становилась правящая аристократия, ослепленная своим могуществом. В комициях на 168 г. до н. э. был наконец избран настоящий человек, пригодный для дела — патрицианский консул Луций Эмилий Павел, сын павшего в битве при Каннах. Это был человек, выдающийся по своим достоинствам: опытный в ведении войны, сведущий в делах, добросовестный; один из тех немногих, которые с полным сознанием усвоили многостороннее и тонкое греческое образование и в то же время сумели сохранить в себе древнеримскую простоту и правдивость. О нем рассказывают, что прежде чем приняться за эту войну, он занялся серьезным изучением условий, среди которых ее предстояло вести. Не менее характерно и то, что Эмилий, прежде чем отправиться к войску, счел долгом обратиться к народу со строгой речью: серьезно порицал он и бесцельное резонерство, по-видимому, обычное в римском обществе того времени.

Спокойная уверенность знающего человека, которую он проявил тотчас по вступлении в лагерь, в несколько недель дала возможность подготовиться к выполнению его последней задачи. Тотчас все двинулось вперед: смелое движение части римских войск против линии отступления Персея вынудило последнего удалиться из Фессалии, и решительная битва, которую уже нельзя было откладывать, произошла в июне 168 г. до н. э. близ древнего города Пидна. Сохранилось упоминание о том, что Эмилий, принадлежащий к коллегии авгуров, накануне битвы приносил жертвы Геркулесу — родоначальнику македонских царей — и приказал приносить их до тех пор, пока при заклании 21-го жертвенного животного не добился благоприятных предзнаменований. Как и во всем, он и в отношении к богам действовал с древнеримской добросовестностью. Это, однако, нисколько не помешало тому, чтобы он позволил одному из своих военных трибунов, сведущему в астрономии, дать солдатам простое и естественное объяснение наступавшего лунного затмения. На следующий день после этого затмения, 22 июня 168 г. до н. э., легион и фаланга в последний раз померились силами, и римляне остались победителями в этой горячей, но непродолжительной схватке. И вот сам Персей покинул свое разбитое войско и отступил к северу во главе отряда своих конных телохранителей, но остановился лишь на несколько часов в своей столице Пелле и бежал дальше, за реку Аксий. Римский консул не замедлил двинуться за ним следом. Во время наступления на Амфиполь Эмилий получил от Персея письмо, отправленное с острова Самофракии, на котором он укрылся с частью своих сокровищ. На письме стояла надпись: «Царь Персей римскому императору[59] Эмилию». Эмилий тотчас возвратил письмо посланному: в адресе письма оказалось лишнее слово. Некоторое время Персей еще пытался противиться могущественной судьбе, которая, видимо, решила положить конец македонскому царству. Но когда римский флот причалил к острову, когда последняя попытка ускользнуть от римлян не удалась, Персей примирился со своей участью: вместе со своим старшим сыном он сдался римскому начальнику флота Октавию, который приказал препроводить его в консульский лагерь. Он не мог сомневаться в том, что ему предстоял самый страшный позор, который только мог постигнуть одного из преемников Александра Великого — шествуя перед колесницей победителя, во время его триумфа, он должен был доставить забавное зрелище галдящей толпе народа в Риме. От этого не мог его избавить даже и сам консул Эмилий, хотя лично он и не способен был сочувствовать этому варварскому обычаю древнего Рима. Однако римский консул оказался довольно гуманным по понятию древних и приказал сказать царю, что от него самого вполне зависит избавить себя от этой печальной крайности. Но последний македонский царь не нашел в себе достаточно мужества, чтобы избрать смерть Демосфена или Ганнибала. Таким образом, он снизошел на одну ступень со своим союзником иллирийским царьком Гентием, который сдался римскому претору Аницию, проклиная то корыстолюбие, которое побудило его за ничтожную плату впутаться в эту войну и утратить свои владения.

Мир. Реформы по управлению Македонией и Грецией

Эмилий Павел был ненадолго задержан в Греции для приведения в порядок греческих дел после войны. Вместе с комиссией из 10 сенаторов он приступил к введению того устройства, которое сенат признал необходимым. Республиканский принцип, резко отстаиваемый старым Марком Порцием Катоном (приятелем Эмилия), был проведен здесь при устройстве исстари монархической страны, самым грубым образом и мало доброго обещал в будущем: Македония поделена на четыре самостоятельных свободных государства — Амфиполь, Фессалоники, Пеллу и Пелагонию, и между ними было установлено резкое различие. Ни один из граждан одной из этих республик не имел права приобретать земли в области другой; даже заключение брачных союзов между гражданами четырех республик было запрещено.

Медная монета Пеллы (слева).

АВЕРС. Голова Афины.

РЕВЕРС. Пасущийся осел; надпись по-гречески: «ПЕЛЛА».

Денарий рода Эмилиев (справа).

Эмилий Павел (справа) встречает сдавшегося в плен Персея и его детей (слева). В центре — трофеи, внизу которого двое поножей; надпись no-латыни: «ПАВЕЛ».

Дань, уплачиваемая этими республиками Риму, была весьма умеренной. Из войск им было оставлено только такое количество, которое было необходимо для защиты границы от вторжения северных варваров, но, чтобы сохранить спокойствие внутри страны, прибегли к средству, почти напоминающему древнеассирийское или вавилонское варварство: все выдающиеся лица из государственных деятелей и военачальников были переселены в Италию и поселены в италийских городах.

Триумф Эмилия Павла

Та же мера была применена и к Греции, чтобы хоть немного успокоить эту страну, для которой более прочная форма зависимости еще не была придумана. В тех местностях, где проявилась решительная склонность к царю Персею — в Этолии, Акарнании, Эпире, Беотии — было указано известное число людей, которым предстояло сложить голову в Риме. Та же мера была распространена и на города Ахейского союза. Около тысячи греков, которых нетрудно было разыскать, тем более, что дух партийной злобы и взаимной ненависти помогали в этих розысках, были увезены в Италию, где их участь вызвала зависть в рабах и глубоко возмутила свободных людей. Особому наказанию подверглись города Эпира, отпавшие к Персею и за это предоставленные римскому войску на разграбление. По дошедшим известиям 150 тысяч человек были при этом проданы в рабство и составили, таким образом, наиболее ценную часть добычи. Эмилий не мог этому воспрепятствовать: там, где варварство овладевает целым народом, воля одного человека оказывается бессильной. Что касается лично Эмилия, то он проявил себя вполне бескорыстным человеком, вполне сохранил свое достоинство, и на том триумфе, которого он был удостоен после возвращения в Рим, он был едва ли не единственным утешительным и радостным явлением во всем торжестве.

А между тем в Риме никогда еще не видывали зрелища, подобного этому триумфу. Все, что досталось в добычу победителям — сокровища греческого искусства, картины и статуи, оружие и воинские машины, драгоценная утварь и звонкая монета, — все это в течение трех дней, предназначенных на торжество, носили и возили возами, в громадном количестве показывая народу. Драгоценнейшей приманкой триумфа был несчастный македонский царь со своими детьми. Вслед за колесницей императора шло его победоносное войско. И этот триумф действительно был необыкновенным зрелищем: современный греческий историк Полибий справедливо замечает, что этот триумф был заключительной сценок великого исторического развития, увенчанием и завершением которого (катастрофой, как он выражается) было уничтожение Македонского царства. Очень многим, по свидетельству Полибия, удалось еще не в весьма преклонном возрасте пережить громадный переворот последних 53 лет, произошедший в жизни Рима. Более всего отчетливым и ясным он должен был представляться сознанию самого триумфатора, которому в этот торжественный миг должна была неизбежно приходить на память одна из самых потрясающих сцен в истории римского государства вообще и в фамилии Эмилиев в частности, — когда его отец после безнадежно потерянной битвы кричал вслед трибуну Лентулу, что «теперь надо позаботиться только о защите Рима, как столицы союзного государства». В ту пору, когда Рим после битвы при Каннах трепетал за свою жизнь, Эмилий Павел был 11-летним мальчиком. Теперь, когда он вступил уже в 61-й год и видел, как перед его колесницей выступает последний потомок Александра Великого, во всем тогда известном мире не было уже никого — ни царства, ни города, ни федерации, — которые бы, не потеряв рассудка, решились еще раз вступить в борьбу с Римской республикой. С поразительной ясностью этот день гласил всем: сенат и римский народ стали теперь преемниками прав Александра Великого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Влияние и последствия последней борьбы. Начало римского всемирного владычества. Завоевательные войны

Возрастающая экспансия Рима

В данную минуту весь народ и особенно его правящие классы — все поддалось одуряющим впечатлениям переживаемого момента, а те огромные суммы звонкой монеты, которые были внесены в государственную казну последними войнами (одна только третья македонская война доставила казне огромную сумму), равно как и то, что досталось в добычу участникам этих войн, возбудили в массе обманчивое ощущение изобилия. Эти впечатления еще усиливались теми униженнейшими пожеланиями счастья, которые отовсюду приходили в Рим. Из самых различных стран являлись посольства с золотыми венками или даже лично самые владетельные особы; так, явился брат пергамского царя Аттал, сын царя Масиниссы Масгаба, который прикинулся даже обиженным, когда римляне заплатили за зерновой хлеб, доставленный им нумидянами, вместо того, чтобы принять эти запасы как должную дань от своего вассала. Царь Прусий Вифинский, который всех превзошел в льстивых речах, всюду являлся в шапке, стараясь показать, что он смотрит на себя как на вольноотпущенника римского народа. Тот же, кто во время последней войны хоть на минуту поколебался или мог быть заподозрен в малейшем колебании, приближался теперь к торжествующему Риму не иначе как с трепетом. Поразительным примером той громадной мощи, какой обладала республика, может служить посольство Гая Попилия Лената к царю Антиоху Эпифану Сирийскому, который во время войны Рима с Македонией решился напасть на Египет, чтобы за счет этой страны вознаградить себя за убытки, понесенные его отцом при заключении мира с Корнелием Сципионом. Антиох появился в Нильской долине уже с войском. Тогда советники малолетнего государя, шестого из Птолемеев (Филометора), ввиду угрожающей опасности обратились в Рим, и в то время, когда сирийский царь явился под стенами Александрии, римский посол был уже на месте.

Птолемей VI Филометор (слева). Антиох IV Эпифан, царь Сирии (справа). С их монет.

Царь при свидании протянул руку претору, который был ему знаком. Попилий, не принимая руки, передал царю грамоту от сената с определенными требованиями. Он выжидал, пока царь читал; прочитав грамоту, царь медлил с ответом, требовал времени на размышление. Тогда римлянин очертил своим жезлом на песке круг около царя и его приближенных. «Прежде чем ты выйдешь из этого круга, — сказал Попилий, — ты дашь мне ответ, который бы я мог передать сенату». Т. к. это происходило после сражения при Пидне, то размышлять долго не пришлось: царь принял римский ультиматум, сказав: «Я исполню желание сената». И только после этого римский посол протянул ему руку, как другу и союзнику Рима. Новый самодержец, римский сенат, уже проявлял кое-какие деспотические прихоти. Царю Эвмену Пергамскому, который во время войны на мгновение поколебался, хотя это колебание и не выказалось никаким явным, осязательным фактом, сенат выразил свою немилость, а родосцы, так некстати сунувшиеся со своим посредничеством и тем самым заявившие сомнение в могуществе Рима, могли отклонить от себя грозившую им войну только униженнейшей покорностью. По этому случаю из множества дошедших мнимых речей, сказанных как будто в римском сенате, а в сущности представляющих собой риторические упражнения позднейшего времени, дошло только одно живое слово, действительно принадлежащее этому времени: речь Марка Порция Катона в защиту родосцев. Оратор еще представляет все переполненным радостью по случаю великой победы. Он даже заявляет опасение, как бы «по поводу такого успеха» все не потеряли голову, что вообще обычно между людьми. «Потому-то и говорю я, и тем более советую, чтобы это дело (вопрос о родосцах) отложить решением на несколько дней, пока после такой великой радости мы снова не совладаем с собой». Весьма разумно и с большой прямотой он указывает на то, что не одни родосцы, а и «весьма многие народы и нации» не желали бы такого «полного поражения царя Персея»… «И может быть даже вовсе не во вред нам, а просто из опасения, как бы не случилось нежелательное: когда мы никого из людей не будем более бояться, то, пожалуй, мы только одни и будем господами, а все остальные рабами». И затем продолжал: «Официально родосцы никогда бы не оказали поддержки Персею; даже тот, кто хотел бы возвести на них самое тяжкое обвинение, мог бы только сказать: они хотели бы быть нашими врагами: ну а с каких пор такое желание можно считать заслуживающим наказания? Какой закон налагает кару на человека, желающего обладать более чем 500 югерами земли? И если мы не оказывали особого почета тому, кто и хотел было сделать нечто доброе, но все же не сделал — то почему же мы станем с особенной строгостью относиться к родосцам не за то, что они какое-либо зло сделали, а за то, что зло сделать хотели?» В возражениях оратору ссылались на высокомерие родосцев… «А если бы даже и так? — отвечал Катон. — В каком смысле это нас касается? Или уж вас может прогневать даже то, что кто-либо может быть высокомернее вас?»

Высокомерие народа

К несчастью, был и такой вопрос, в решении которого большинство римского народа и даже сам этот честный и замечательный государственный деятель, так правдиво и разумно защищавший родосцев, не могли выказать такого беспристрастия, которым дышала речь Катона. Было на свете такое государство, которому нельзя было извинить того, что ныне всепобедная республика должна была в течение 20 лет трепетать перед одним из его граждан. Можно даже сказать более: воспоминание о том времени, когда, по собственному выражению Катона, «Ганнибал зубами терзал италийскую землю» — о тех страшных пятнадцати годах, когда африкано-испано-галльское войско стояло в Италии, — лежало в основе всей внешней политики мужей, которые, подобно Катону, провели юность и первые годы мужества в этой тяжкой борьбе. Тот дух страшной, непримиримой ненависти, который был вызван этой борьбой, проявлялся каждый раз, когда речь заходила о Карфагене.

Ливийские дела

До этого времени мир с Карфагеном ничем не был нарушен, и карфагеняне выполняли буквально все свои обязательства по договору. Старательные, расчетливые, изворотливые, они уже давно успели залечить те раны, которые были нанесены войной их благосостоянию. Известие о том, будто бы карфагенский сенат давал ночную аудиенцию посольству Персея в храме бога-целителя в такой же степени не заслуживает доверия, в какой вероятным представляется то, что многие агенты Персея были, конечно, неоднократно приняты многими из влиятельнейших представителей карфагенской аристократии. Собственно говоря, карфагеняне даже настолько не провинились, насколько провинились родосцы, по верному и точному замечанию Катона. Однако было нечто такое, что придавало особую ядовитость карфагенскому вопросу (если только можно употребить этот термин): эту окраску придавал вопросу нумидийский царь Масинисса. Римляне возвеличили этого варварского князька, чтобы при его посредстве наблюдать за Карфагеном и держать его под ударом. Тот и исправлял эту обязанность, и воспользовался благорасположением к себе Рима, чтобы нагло оттягать у карфагенян такой клочок их области, на который, по его воззрениям, он мог заявить претензии. Спор из-за этого клочка затянулся. Наконец, после третьей македонской войны, в Риме последовало решение дела в пользу Масиниссы. Вскоре после того он точно так же захватил и другой клочок карфагенской области. Карфагеняне, которым была запрещена даже самозащита без разрешения Рима, стали жаловаться в Рим. Сенат медлил. Наконец явилась комиссия и возвратилась в Рим, не прийдя ни к какому определенному решению. С этой поры и до 160 г. до н. э. карфагенский вопрос оставался самой жгучей и непростой проблемой. Простым, может быть, он казался только старшему поколению, бойцам, сражавшимся при Каннах, таких как Катон. Для подобных деятелей он решался просто: «Карфаген должен быть разрушен « — ибо они действительно не могли отрешиться от опасения, что этот ненавистный соперник Рима может ожить только в грядущем. В противоположность этому, существовало и другое настолько же простое воззрение, проводимое одним из Сципионов, родственником победителя при Заме Публием Корнелием Сципионом Назикой. По его мнению, город Карфаген следовало сохранить, на том же основании, которое Катон упомянул «в защиту родосцев»: следовало действительно опасаться того, что «Рим все себе позволит, когда ему уже некого будет опасаться». Но и помимо этого, каждый серьезный государственный деятель должен был прийти к заключению, что Карфаген еще мог представить опасность для Рима, даже в качестве столицы какого-нибудь Ливийского царства, под властью Масиниссы или одного из его преемников. Что именно обладание Карфагеном было крайней целью стремлений нумидийца — варвара честолюбивого и лукавого — это было слишком явно для всех, а утонченная приниженность и льстивость, с которыми он относился к сенату, конечно, не могли никому затуманить глаз. К сожалению, известно очень немногое из сенатских обсуждений с 160 по 150 гг. до н. э., но из предшествующих и последующих событий становится ясно, что именно в это время в Риме начали убеждаться в полной непригодности той системы зависимых государств, которая была допущена всюду на окраинах, и в конце концов пришли к такому выводу: следует от этой системы посредственного господства перейти к системе господства непосредственного, т. е. превратить вассальные государства в провинции. Стремления, заявленные Масиниссой, приводили к тому, что применение этой системы в Африке оказывалось не только желательным, но даже необходимым. Это должно было послужить смертным приговором пунийскому городу, ибо город с этим населением, с этой историей, с этим положением ни в коем случае не мог бы быть римским провинциальным городом, настолько же, насколько и в гораздо более позднее время им не была Александрия. Из всего хода событий видно, что в Риме в течение некоторого более или менее долгого периода времени с подобным взглядом на участь Карфагена вполне освоились — и вот именно эта холодная беспощадность римской политики (гораздо более, чем само разорение Карфагена, весьма понятное после трехлетней ужаснейшей войны) и есть самое ужасное во всей истории.

Разорение Карфагена решено

А это история одного из великих преступлений — история уничтожения одного из центров древнего мира! Римлянам очень кстати пришлись постепенно возраставшие в Карфагене неустройства, неурядицы и борьба партий. Предлогом и поводом, особенно при новом повороте в политике сената, послужило неожиданное известие о том, что карфагенское правительство, задираемое нумидийским царьком, не находя себе защиты у римлян, которые не удостаивали его даже ясного выражения своей воли, решилось наконец выступить против нумидийцев с оружием в руках. Это было нарушением Сципионовского договора. Немедленно было решено военное вмешательство в дела Африки, и именно в форме объявления войны Карфагену. Следует, однако, заметить, что для этого вмешательства начали готовить весьма многочисленное войско, и что это решение не было изменено подоспевшим известием о том, что карфагенское войско потерпело от Масиниссы полнейшее поражение. Несчастный город, которому предоставлено было на выбор — либо безусловно подчиниться нумидийскому царю, либо — римлянам, предпочел подчинение римлянам. Утика, один из важнейших городов карфагенской области, уже отделила свою судьбу от судьбы Карфагена и добивалась возможности попасть в число союзных римских городов.

Образцы укреплений карфагенских, городов. Тройное кольцо стен Тапса.

Образцы укреплений карфагенских городов. Главная стена Тапса.

Тем временем римское войско, предводительствуемое обоими консулами 149 г. до н. э., переправилось в Сицилию. Только оттуда уже был дан ответ карфагенским послам. Их область, их законы, частная и государственная собственность была им обеспечена. Дальнейших приказаний они должны были ожидать после того, как представят консулам 300 заложников. Это было исполнено. Однако римское войско все-таки переправилось в Ливию. Последнее слово все еще не было произнесено, хотя в нем почти не могло быть никакого сомнения. Консулы Марк Манилий и Луций Марций Цензорин, которым предназначено было исполнить страшную обязанность палачей, потребовали обезоружения, уничтожения кораблестроительного материала, выдачи метательных снарядов; и на это согласились.

Античное метательное орудие, баллиста или онагр (дикий осел), как его называли римляне.

Предназначено для навесной стрельбы каменными ядрами. Как и вся античная метательная техника, баллиста относится к торсионным машинам, использующим энергию пучка скрученных упругих веревок. Дальность стрельбы такого орудия составляла 200–250 м, вес снаряда — 20–25 кг. Онагр был удобен тем, что для его обслуживания требовалась небольшая прислуга.

Тогда последовал окончательный приговор — старый город подлежит очищению и разорению, за что сенат дозволяет основать новый, но не ближе чем на 10 тысяч шагов от моря.

Карфаген разорен. 146 г.

Однако оказалось, по совершенно справедливому выражению одного из карфагенских послов, что «легче убить народ и оставить в живых город, чем убить город, пощадив народ». Когда в Карфагене узнали о неслыханном требовании римлян, то весь народ разом был охвачен героизмом отчаяния и устремился к последней, с самого начала уже безнадежной и тем более величавой борьбе насмерть. И этот народ, о котором, если рассматривать его в частности, можно немного рассказать достославного, показал теперь, что и кроме материальных благ, к приобретению которых он так неутолимо и беспощадно стремился в течение целых столетий, ему доступно было нечто высшее, облагораживающее человеческую природу — его национальная честь. Карфагеняне с ужасающей решимостью и притом в самое короткое время приготовились к последнему бою, который должен был достославно закончить 800-летнюю историю города.

Античное метательное орудие, катапульта.

Предназначена для прямой, прицельной стрельбы стрелами или каменными ядрами, также относится к классу торсионных метательных машин. В конце XIX в. по описаниям античных авторов были изготовлены реконструкции таких орудий, которые успешно прошли испытания, метая снаряды на 300–350 м.

Трех лет (149–146 гг. до н. э.) борьбы стоило выполнение смертного приговора, произнесенного сенатом. Город Карфаген лежал на полуострове, который к западу соединялся с материком узким перешейком шириной в полчаса пути. Этот перешеек был защищен тройной стеной в 15 метров вышины и в 10 ширины. Восточная и северная стороны города, обращенные к морю, были защищены одиночной стеной. С южной стороны город был прикрыт озером, которое было отделено от моря лишь узкой полосой земли. Здесь, на юго-востоке были расположены карфагенские гавани — большая торговая гавань, которую запирали цепями, а позади ее, к северу, военная гавань. Крайним укреплением была Бирса, расположенная на северо-востоке от военной гавани при море, и высшим пунктом ее святилище, которое греческие писатели называют храмом Асклепиада. Не стоит излагать случайности двух первых лет, в течение которых осада, по-видимому, велась очень дурно. Старый царь Масинисса в течение этого времени умер. Точно так же скончался и недальновидный сторонник разорения Карфагена Марк Порций Катон. Только на третий год наконец во главе войска явился начальник, который довел дело до конца. Это был сын победителя при Пидне, один из Эмилиев, через усыновление перешедший в фамилию Сципионов, Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Он начал с того, что преобразовал, как некогда его отец в Фессалии, расстроенное римское войско, затем пресек подвоз припасов к городу. Тогда карфагеняне решились на последнюю попытку — проложить себе дорогу в море, прорезав военную гавань каналом в восточном направлении, чтобы внезапным и быстрым нападением уничтожить римский флот. Но эта попытка не удалась, а болезни и голод сделали свое дело, и тогда Эмилиан пошел на приступ весной 146 г. до н. э. Гавани, торговая площадь были захвачены римлянами. Опять произошла яростная битва на улицах, которые вели вверх к Бирсе. Шесть дней, шесть ночей — так гласят источники — бушевали силы разрушения, пока наконец не двинулось от замка шествие несчастных, моливших о пощаде. Из 700 тысяч населения налицо оказалось всего 50 тысяч таких, которым еще можно было сохранить жизнь. Последнюю битву поддерживала укрывшаяся в храме бога-целителя толпа отчаянных храбрецов — то были, вероятно, римские перебежчики или заклятые фанатики. Последний карфагенский полководец Гасдрубал вышел наконец из храма, умоляя победителей о пощаде, — и получил ее. Не так поступила его супруга, которая, убив своих детей, устремилась с их трупами в пламя пылающего храма и погибла под его развалинами вместе с последними защитниками Карфагена.

После того как было закончено дело полного разорения такого города, все его городище было вспахано плугом и римские жрецы произнесли над ним свои заклятия. Надо, однако, предполагать, что разорение Карфагена было произведено весьма основательно. Кажется, что вместе с городом и народ тоже был убит, т. к. нигде не уцелело даже его следа. Вся территория Карфагенской области с этого времени уже управлялась как провинция. Ее управитель, претор, поселился в Утике, и этой новой провинции было дано название нынешней части света — Африка.

Греческие дела

Вполне одиноким это возмутительное деяние политики, бесповоротно идущей по намеченному пути к определенной цели, не осталось: новая система, усвоенная римским сенатом, требовала еще многих и многих жертв. Восточные дела, находившиеся в самом неудовлетворительном состоянии, настоятельно побуждали к введению системы провинциального управления вместо системы непрерывных вмешательств посредством римских посольств. В высшей степени характерным является эпизод, побудивший афинян в 155 г. до н. э. отправить в Рим троих известнейших профессоров: знаменитого академика Карнеада, стоика и перипатетика. Дело в том, что город Афины для освобождения себя от бедствия, весьма обычного в Греции, т. е. от тяжкого безденежья, прибег к обычному в Греции средству, а именно к грабительскому набегу на г. Ороп, который в давние времена был постоянным яблоком раздора между Аттикой и Беотией. По жалобе города Афины были приговорены третейским судом, устроенным не без участия Рима, к пене в 500 талантов. И вот задачей, предстоявшей трем философам, были хлопоты о смягчении этой пени. Они сделали отличный оборот и лично для себя, т. к. все юношество сбежалось к ним учиться уменью говорить, т. е. тому искусству диалектики и риторики, в котором они еще не имели в Риме соперников, и своему городу принесли пользу, т. к. пеня, возложенная на Афины, была снижена до 100 талантов. И из этих 100 талантов оропийцы, конечно, и одного в глаза не видели: пошли улаживания, подкупы, обещания, переливания из пустого в порожнее, и дело затянулось на несколько лет… Это не было единичным явлением: полное экономическое расстройство рядом с широко распространившейся и легко перенимаемой способностью расплываться в пышных фразах вызывало к существованию массу отчаянных и на всякое преступление способных людей, и обоюдная ненависть одного округа к другому, одного города к другому, одной партии против другой постоянно держали страну в состоянии напряжения. Римляне же были, конечно, ненавистны этим обанкротившимся людям, т. к. они естественно искали опоры общественному порядку в имущих классах и их всеми силами поощряли и поддерживали.

Восстание в Македонии и Греции

И вот в 151 г. до н. э. во Фракии, в Амфипольской тетрархии, явился самозванец, который назвался Филиппом, сыном Персея. Нашел себе приверженцев, потому что республиканская форма правления и разъединение македонской территории на четыре части были невыносимы для населения. В 148 г. до н. э. этот удалец по имени Андриск,[60] был разбит отрядом войск Квинта Цецилия Метелла.

Монета Квинта Цецилия Метелла.

АВЕРС. Голова Аполлона в диадеме и надпись no-латыни: «РИМ».

РЕВЕРС. Македонский щит, в центре которого — голова слона с совой на шее; по краю — венок из лавра. Денарии рода Цецилиев

Этим римским войскам тотчас отыскалась и другая работа: и в Греции в это же время разразилось восстание во имя свободы. В 150 г. до н. э. после многих неудавшихся попыток и преимущественно по ходатайству Полибия (личными качествами и обширным образованием добившегося видной роли в семье Сципионов), одного из ахейских изгнанников или выселенцев, удалось добиться от сената разрешения, чтобы оставшиеся в живых ахейские изгнанники были наконец возвращены в отечество. Благоприятному разрешению этого вопроса способствовала меткая фраза старика Катона: «Мы целый день тут сидим и совещаемся о важном вопросе: кому следует похоронить нескольких ахейских стариков — нашим ли римским могильщикам или их, греческим?» Когда же эти изгнанники вернулись домой, то нашли все изменившимся. Оказалось, что Ахейский союз не обращал ни малейшего внимания на частные права, которые были предоставлены городу Лакедемону, хоть он и был передан во власть союза. Тут велась война, была одержана победа и в виде демонстрации против Рима на следующий 150 г. до н. э. избран в стратеги самый яростный их противник, Дией. Тогда римский сенат приказал, чтобы Лакедемон был выделен из союза. Этого уж в Греции никак не могли вынести. Все нашли в высшей степени странным, что римляне хотели воспрепятствовать ахеянам воспользоваться своим правом победителей по отношению к Спарте, между тем как «ведь ахеянам и в голову не приходило предписывать римлянам, как им следует поступить с Капуей…» «Римлян желаем мы мол видеть своими друзьями, а не господами». На одном съезде в Коринфе ахейцы набросились на лакедемонцев, состоявших уже под защитой римлян, и дело чуть не дошло до оскорбления самих римских послов. Радикальная партия, наконец, получила перевес над остальными, и ахейские войска уже приготовились к захвату Гераклеи при Эте. Метелл, который только что успел справиться с македонским восстанием, разбил ахейцев; предводитель отряда Критолай исчез, но был заменен другим, еще более радикальным вождем, вышеупомянутым Диеем, который даже рабов стал освобождать для борьбы с римлянами. Он имел дерзость недалеко от Коринфа при Левкопетре вступить в открытом поле в битву с Луцием Муммием, преемником Метелла (в 146 г. до н. э.), вместо того чтобы искать спасения за стенами Коринфа. Эта последняя битва за какую-то мнимую свободу окончилась тем, что скопище Диея было рассеяно, а он сам наложил на себя руки. Муммий вступил в Коринф и основательно разорил город; большая часть находившихся в городе сокровищ искусства была перенесена в Рим. Вся Греция была принята в непосредственное управление, под общим названием провинции Македония, во главе которой, цельной и нераздельной, как и прежде, был поставлен римский претор. Управление отличалось мягкостью, и только на примере Коринфа (как во время Александра на городе Фивах) всем было указано в назидание, чего именно должны ожидать все ослушники воли великого народа. Город Коринф был разорен, насколько может быть разорен подобный город в короткое время, а большая часть его населения продана в рабство. Несколько поколений спустя один из римских путешественников описывает печальные развалины Коринфа. Разоривший город консул Муммий в виде признательности за «удачу совершения им деяния» посвятил в Риме особый храм Геркулесу (146 г. до н. э.).

Акрокоринф, акрополь

Коринфа. С монеты времен Марка Аврелия.

Изображен акрополь на вершине скалы. Буквы «С L I COR» означают название нового Коринфа, Colonia Laus Julia Corinthus, — основанной Цезарем римской колонии.

Борьба в Испании

Несравнимо труднее было подчинить той же системе римской власти Испанию, и при борьбе с тамошними племенами уже гораздо явственнее, чем прежде, стало выказываться в римлянах то нравственное одичание и вырождение, которое одинаково охватывало и римских вождей, и простых воинов. По самому характеру страны и ее населению — племенам кельтиберийским, очень неохотно покидавшим свои разбойническо-рыцарские набеги и нелегко примирявшимся с мирным течением жизни, оказалось необходимым постоянное содержание в Испании сильного римского войска, тысяч в сорок. Однако энергичному консулу (195 г. до н. э.) и прославленному безусловной своей справедливостью Тиберию Семпронию Гракху удалось все-таки достигнуть в 179–178 гг. до н. э. некоторого умиротворения, которое, к великому благу страны, длилось до 154 г. до н. э. В это же время кельтиберийские племена нашли себе поддержку в новом восстании еще не покоренной юго-западной части полуострова, Лузитании. Появился и вождь, достойный дела, в лице беззаветно храброго Вириата, который совершил обычную в Испании карьеру: был сначала разбойником, потом предводителем нескольких соединенных шаек, затем народным героем и царем целого народа. Возможно, что разгоревшаяся в Карфагене война и столь плохое ее ведение вначале повлияли на население Испании. Восемь лет подряд (149–141 гг. до н. э.) Вириат удачно вел войну против римских войск, состоявших под началом неспособных и нетвердых в слове вождей. Только тогда, когда Вириат пал от руки изменника из своих же приближенных (не побежденный силой римского воинского искусства), эта Лузитанская война была, наконец, закончена, и южные из испанских провинций могли успокоиться.

Лузитанская и Нумантинская войны

Между тем война, не прерываясь, продолжалась и в северной провинции Испании. Ваккеи, арваки и нуматинцы упоминаются здесь в качестве руководящих племен, и вся борьба понемногу сосредоточилась около главного города последних — Нуманции, в верховьях реки Дурий. Римлянам было нанесено несколько поражений, и в 137 г. до н. э. консул Гай Гостилий Манцин мог спасти и себя, и свое отовсюду окруженное войско только посредством договора, написанного квестором Тиберием Семпронием Гракхом, сыном претора 179 г. до н. э. Однако сенат кассировал этот договор. По-видимому, в сенате старались придать этой борьбе такой вид, будто тут вовсе никакой войны и не было, а только простой мятеж. Ну, а с мятежниками разве можно вступать в какие бы то ни было государственные переговоры? Только после того, как борьба с Нуманцией продолжалась еще два года, сенат решил, наконец, отправить в Испанию Сципиона Эмилиана — разорителя Карфагена, которому постоянно приходилось затрачивать свои выдающиеся силы на выполнение таких недостойных его задач. Он разрешил и эту с той сосредоточенной и спокойной энергией, которую унаследовал от своего отца. И тут тоже ему пришлось начать с пересоздания совершенно расстроенной и распущенной армии в настоящее римское войско. В этом случае он ввел новый фактор в римскую военную систему, и притом такой, который впоследствии имел большое значение. Это была преторианская когорта (cohors praetoria) — отборный отряд из 500 человек, которые при особе полководца и его главной квартире составляли ближайшую стражу телохранителей. Собственно говоря, оборона Нуманции уже сделалась наконец совершенно бесполезной, но борьба из-за стен все же продолжалась, т. к. испанцы и в то время, и в позднейшую эпоху славились своим умением защищать твердыни. Наконец, однако, после того, как нумантинцы сделали и вынесли все, что доступно человеческой природе и даже более того, оборона ослабела, и город был взят. Но для украшения триумфа победителя уцелело немногое. Многие из пощаженных голодом, болезнями и римским мечом сами наложили на себя руки, чтобы не попасть в плен к победителю. Город был разорен (133 г. до н. э.), и это событие, по отношению к внешней политике Рима, было до некоторой степени заключительным. Римлянам удалось, наконец, добиться мира и безопасности на всем том пространстве, которое до этой минуты составляло естественную сферу деятельности внешней политики Рима. Страшные кары на юге, востоке и западе, приведенные в исполнение непреодолимыми римскими войсками, — Карфаген, Коринф, Нуманция — достаточно ясно убедили народы в их полной немощи по отношению к далеко превосходящей военной и государственной мощи Рима. Отныне с полнейшей авторитетностью ежегодно высылаемые сенатом и римским народом правители в Лилибее, Утике, Кордубе и Новом Карфагене, в Фессалониках, в Аримине и Сардинии — правили указанными им областями, которые, несомненно, этим правителям были обязаны двумя великими благами: миром и порядком. Теми же благами, хотя до известной степени, пользовались и уцелевшие еще вольные государства и государства союзнические, и даже государства, сохранившие свою независимость среди отдельных римских провинций. Ни одно из них не дерзало затеять ни военной сумятицы, ни иного какого-нибудь насилия, которое могло бы привести их к столкновению с Римом. Таким образом, было достигнуто многое: у тогдашнего культурного мира появился несомненный центр, резиденция высшей власти и авторитетной силы, к которой обращались все взоры, в которую все стекалось — одним словом, столица в совсем ином смысле, чем подобные же столицы былого времени: Вавилон, Сузы, Ниневия или даже Афины и Александрия.

Книга VII

ВЕК РИМСКИХ МЕЖДОУСОБНЫХ ВОЙН

Эпона, гальская богиня — покровительница коневодства. Римская бронзовая статуэтка.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. — Война с Югуртой. — Кимвры и тевтоны

Влияние последних событий на завоеванные страны

Проследив ход внешних событий, которые привели к слиянию всех стран на побережьях Средиземного моря в одно государство, познакомившись со всеми этими войнами, битвами, мирными договорами, осадами и разорениями городов, выясняешь, что все эти события должны были глубоко повлиять на жизнь народов, вошедших в состав этого царства или хотя бы только с внешней стороны соприкасавшихся с ними. Для многих из числа этих народов такое влияние было благодатным — можно назвать Испанию, где уже очень рано (206 и 171 гг. до н. э.) были заложены некоторые колонии, например Гиспал и Картея, а после окончательного завоевания, уничтожения разбоев на суше и на море развилось оживленное торговое движение, и латинский язык стал быстро входить во всеобщее употребление. Не менее благодатным было это влияние и для Африки, где гнет пунийцев, тяготевший над местным ливийским населением, сменился более мягкими формами власти. Также и в Греции, и в Македонии, которые неспособны были сами себя успокоить и которым мирные занятия и обеспеченная промышленная деятельность были теперь как бы насильно навязаны римским могуществом. По счастливой случайности римская власть нигде глубоко не проникала во внутреннюю жизнь отдельных городов, местностей, кружков населения, и та перемена, которую всюду вносило новое политическое положение в характер народов и в бытовые условия его жизни, совершалась лишь медленно и постепенно. Совсем иное — в центральной местности, в господствующей над всем остальным миром италийской стране, где та же перемена произошла быстро, в краткий период жизни нескольких поколений, и потому вызвала во всех проявлениях жизни самые резкие противоречия и противоположности.

Положение в Италии

Особенно сильное изменение произошло в населении Италии при помощи громадной массы введенных в него рабов, что, может быть, было даже своего рода необходимостью во время второй Пунической войны, при усиленной потере в людях и ощутимом недостатке рабочей силы. В течение одной только третьей Македонской войны было продано в рабство не меньше 150 тысяч человек; при лигурийских походах охота за людьми была, очевидно, одной из главных побудительных причин к войне, которой помимо этого нетрудно было бы положить конец, и то же самое, по крайней мере, отчасти следует заметить и о войнах в Северной Италии, Сардинии и Испании. Оптовая и розничная торговля рабами велась очень оживленно, главным рынком оптовой торговли был о. Делос в Эгейском море; центром для розничной и мелкой торговли рабами служил храм Кастора в Риме. Когда Катон отправился в Испанию и ему показалось, что троих рабов, следующих за ним, недостаточно для римского главнокомандующего, он тотчас же, не откладывая отъезда, приказал купить еще двух рабов на форуме. Большинство этих рабов, по крайней мере, тех, которые оказывали непосредственное влияние на римскую общественную жизнь, а именно — рабы-ремесленники, были греки или полугреки, и от них-то все пороки утонченной культуры восточных стран вместе с их драгоценными искусствами и знаниями непосредственно проникали в массу городского населения, главным образом римского. С другой стороны, вместе с наплывом полевых рабов, преимущественно из западных и северных стран — галлов, испанцев, сардинцев — в римскую жизнь широкой волной вливалась грубость чуждых варварских нравов.

Чуждые влияния в жизни и литературе

Эти влияния более непосредственно воздействовали на высшие классы общества, в среде которых многие были уже знакомы с греческой литературой, греческим искусством и изяществом жизни на их родине и охотно допускали это влияние. Произведения для сцены проникли на народные празднества; тот Ливии Андроник, который поставил первую театральную пьесу на римской сцене, сделал отличный оборот (240 г. до н. э.). Сначала преобладала комедия, и публика, присутствовавшая на представлении, была далеко не избранной.

Сцена из комедии. Рисунок на этрусской вазе.

Персонажи комедии-ателланы. Бронзовые статуэтки.

Макк.

Традиционный персонаж римской комедии. Бронзовая статуэтка.

Сюжеты пьес заимствовались преимущественно из так называемой средней комедии греков, из Филемона и Менандра, современников Александра Великого. Римские писатели, среди которых Тит Макций Плавт был знаменитейшим и значительнейшим, должны были при переработке загрублять оригиналы, для того чтобы они были лучше приняты публикой.

Менандр, Статуя из галереи статуй в Ватикане.

В этой поэзии проявлялся комизм испорченности и пошлости обыденной жизни. При этом не замечается даже тени каких-нибудь высших интересов, хотя бы в форме политических намеков, и идеальное проявляется лишь в нескольких избитых сентенциях и этических общих местах, и эта fabula palliata (комедия в греческом костюме) совсем вытеснила с подмостков римско-латинскую национальную комедию, так называемую fabula togata (комедия в тоге); от этого последнего литературного рода уцелело только несколько заглавий. Успехом было уже то, что при посредстве Гнея Невия, прирожденного кампанца, участвовавшего в первой Пунической войне, появились подражания греческой трагедии на римской почве; но этот оригинальный талант не сумел поладить с публикой, особенно знатных классов, его далеко превзошел своими успехами более молодой современник Квинт Энний, который приспособился к вкусам правящих классов, сумел угодить некоторым выдающимся лицам и семействам в качестве литературного клиента и очень верно угадать тон и направление современного высшего римского общества. Он перевел на латинский язык трагедии Еврипида и для своих поэтических анналов, в которых воспевал великие подвиги новейших поколений, избрал форму гексаметрическую, а изложение исторических событий приукрашивал заимствованными из греческой поэзии мифами о богах и героях. Таким образом, духовный горизонт греческого мира был расширен и на Италию. Греческая мифология особенно тесно сплелась с именами римских и древнелатинских божеств и культов, что в высших классах сознание первоначального значения их положительно стерлось. При этом чтение и научное изучение в Италии давно уже стало широко распространившейся потребностью, и в то время как между римскими поэтами ни один не принадлежал к высшим классам общества, первый сколько-нибудь заслуживающий внимания историк Квинт Фабий Пиктор относится к знаменитому роду Фабиев.

Монета Фабия Пиктора.

АВЕРС (не изображен). Голова Минервы.

РЕВЕРС. Богиня Рома, держащая апекс (остроконечную шапку жрецов из шкуры жертвенного ягненка) и копье; позади нее щит.

Любопытно, что и он, и его ближайшие преемники писали по-гречески, поскольку старались распространить среди возможно большего круга образованных читателей свои произведения, носившие определенный политический характер. Против подобного преобладания греческого влияния во всех областях поднялась наконец оппозиция, представителем которой и в других областях, и в литературной явился Марк Порций Катон. В нем действительно чистый древнеиталийско-римский тип нашел себе последнего представителя и защитника. В том немногом, что сохранилось из его речей, звучит одобрение всего непосредственно-практического и полезного, всех определенных знаний, всякого серьезного плана жизни. В них видны свойственные ему полемические приемы, поразительное остроумие и вполне своеобразный юмор, отличный от греческого, и при этом последовательное, ясное и в общем даже вполне правдивое воззрение на государственное дело и задачи. От него же дошли и отрывки исторического труда, «Происхождение « (Origines), в котором изображается первоначальный, древнейший период итальянского национального государства и описание доводится почти до своего времени. Из этих отрывков убеждаешься в том, что в лице Катона древний ряд бойцов, выдержавших ганнибаловские войны, тип древних римлян сошел в могилу.

Социальные условия

Прошло немало времени, пока в кружках людей, руководивших обществом, обладавших более обширным кругозором и более многосторонним свободным, более тонким образованием, появилось сознание того, что громадные военные успехи, миллиарды и миллионы сирийской, македонской и азиатской добычи, к которым приходилось еще добавить частную добычу каждого солдата, — все это не оказало благоприятного влияния на общее благосостояние римского народа, какого первоначально можно было бы ожидать. Мало того, благосостояние нации, в совокупности своей, скорее даже решительно подвинулось назад, несмотря на колоссальное возрастание богатства государственной казны, пополняемой возмещением военных издержек, податями провинций, доходами с заморских местных государственных владений, несмотря на быстрое обогащение правящих фамилий и многих других частных лиц. Столица, с внешней стороны, представлялась все более и более блестящей. Уже в 220 г. до н. э. к одному ристалищу, Circus Maximus (цирк Максима), прибавилось другое, которое получило название Фламиниева, по имени полководца, потерпевшего поражение при Тразименском озере, и к одним торжественным играм прибавились другие, так называемые плебейские игры.

Большой цирк (Circus maximus). Реконструкция Г. Релендера.

В это же время было введено празднество Цереры, а в 212 г. — игры в честь Аполлона, в 204 г. до н. э., когда из Пессинунта в Малой Азии был пересажен в Рим древний культ Великой Матери Кибелы (богини земли), в ее честь был установлен праздник Кибелы.

Кибела.

Богиня фригийского происхождения, Великая мать, богиня материнской силы и плодородия.

Бронзовая статуэтка в короне из башен.

В 173 г. ко всем этим празднествам был добавлен праздник Флоры. Население города росло, и для облегчения города власти прибегали к насильственному выселению латинян, в огромном количестве населявших Рим (в 187 и 177 гг. до н. э.). Между тем, общее количество граждан даже в мирное время с 328 тысяч (159 г. до н. э.) сократилось до 319 тысяч (131 г. до н. э.), и тот, кто в середине II в. до н. э. проезжал по Италии, мог уже по внешнему впечатлению с полной очевидностью заметить, в каких нездоровых общественных и государственных условиях находилась вся страна. На юге — в Апулии, Лукании, Бруттии — преобладало пастбищное хозяйство; огромные стада с весны перегонялись в Самний, в горы, и с наступлением зимы снова возвращались в Апулийскую равнину. Небольшие владения землепашцев-собственников сократились не только в тех местностях, которые были особенно разорены продолжительными войнами, но и вообще земледелие, в настоящем смысле этого слова, исчезло. И из Средней Италии земледелие было вытеснено виноградарством и маслиноводством, и преобладающим типом землевладения являлись большие имения с множеством рабов. Местами были видны роскошные загородные дома владельцев и рядом с ними жалкие хижины рабов и скромное жилье управителя (villicus). В Этрурии, да, вероятно, и не в ней одной, всюду можно было видеть, что работы производились в полях закованными в цепи рабами, как на плантациях бывшей карфагенской области. На севере, в долине По, в местности, чрезвычайно благоприятной для земледелия, невероятная дешевизна жизненных припасов приводила к тому, что труд земледельца уже не окупался. Это зло восходило еще ко временам ганнибаловских войн. Для пропитания народа в жестоко разоренной стране прибегли тогда к помощи привозного заморского зерна — сицилийского, египетского, ливийского. Многие имения и усадьбы простых землепашцев были обесценены и за бесценок куплены людьми более богатыми, а потом слиты в крупные участки земель, для обработки которых нетрудно было добыть дешевый рабский труд на бесчисленных рынках рабов, всюду открытых войной. При этом оказалось, что на некоторое время, и именно для крупного землевладения, рабский труд был выгоднее и дешевле труда свободного. Как дешево было пропитание рабов, как нетрудно было держать их массу в узде, как выгодно можно было сбывать их с рук на аукционах (вместе со старым железом и непригодными к употреблению земледельческими орудиями), когда они становились старыми и болезненными — обо всем этом известно от таких представителей доброго старого времени, как Катон, которые с этой стороной новейшего времени примирились довольно легко. Благодаря войнам, молодое земледельческое население на долгое время отрывалось от своей земли, и военная служба длилась настолько долго, что иногда и совсем отвлекала от первоначального призвания.

Плеть лорария (lorarius).

По образцу, найденному в Геркулануме. Эта плеть (flagrum) состоит из нескольких цепочек с металлическими наконечниками

Наказание раба плетью.

С бронзового горшка, найденного в Помпеях.

Здесь лорарий использует flagellum из нескольких скрученных веревок, который, по-видимому, наносил более жестокие удары, чем flagrum

И если даже возвращались домой с деньгами и вещевой добычей, то этого запаса не хватало, чтобы вступить в борьбу против крупного землевладения. Между тем как проконсулу, претору, квестору, возвращавшемуся из победоносной войны в богатые провинции, ничего не стоило этому самому служаке и ему подобным предложить какую вздумается, хотя бы даже и самую низкую сумму за его труд, за его производство, и тот ради своей пользы вынужден был на все соглашаться, хотя бы для того, чтобы попытать счастья на других путях, в крайнем случае даже в Риме, где он хоть избирательным-то голосом мог воспользоваться как известного рода ценностью.

Менялы, или банкиры (argentarii)

В Риме существовало два типа менял, публичные и частные. Первые вели дела с разрешения государства, основной их обязанностью была апробация качества монеты (слева): меняла сидит за столом, на котором разложены монеты; работник монетного двора подает ему еще поднос с монетами; позади него — мешки, на которых написаны суммы содержимого (дно расписанной вазы).

Публичные менялы также заботились о вложении государственных денег, занимались разменом иностранных на отечественные и наоборот (справа): меняла сидит за прилавком; по левую руку от него решетка, по правую — куча монет и посетитель, несущий мешок (барельеф из Ватикана), Как частные, так и общественные менялы составляли в Риме особую замкнутую корпорацию и имели свои конторы на форуме у храма Кастора.

Внутреннее устройство

Внутреннее государственное устройство осталось демократическим и даже, можно сказать, стало еще более демократичным в своих формах. Всемогущество власти более чем когда-либо сосредоточилось в руках немногих фамилий, среди которых давно уже и в силу высокого общественного положения, и в силу унаследованных фамильных преданий, и в силу разнообразной политической практики установилось известного рода развитие, которому во многом способствовали занимаемые ими высокие государственные должности и присутствие в сенате. Ко всем этим преимуществам, и как бы удваивая их значение, в последнее время прибавилось и громадное обогащение. Эта знать состояла лишь в самой незначительной своей части из древнепатрицианских родов. Среди патрицианских консулов в период 366–173 гг. до н. э. насчитывают представителей только 16 таких родов (gentes), среди которых, например, в одном роде Корнелиев было не менее 30 имен. Большую же часть составляли плебейские роды, поднявшиеся в качестве служебной аристократии и достигнувшие положения, равного с родовой аристократией — так называемое сословие благородных, которое в качестве замкнутого кружка все более стремилось к тому, чтобы отстоять за своими семьями право на особое, привилегированное положение. Это положение с той поры, когда цари и народы от Гвадалквивира (Бетиса) до Оронта стали униженно ухаживать за римским сенатом и каждым из его сочленов, стало поистине царственным, даже более чем царственным.

Благородное сословие. Всадники

Избранный кружок фамилий с завистливым соревнованием постоянно следил за тем, чтобы все выгодные государственные почести непременно выпадали на долю одного из представителей их кружка; и когда какой-нибудь неродовитый человек из народа стремился занять одну из высоких должностей, которые они себе отмежевали, то они все, словно один человек, восставали против него, как против дерзкого нарушителя их прав. Закон Клавдия 218 г. до н. э. запрещал сенаторам и сыновьям сенаторов вести морскую торговлю. Этот закон, который, конечно, нетрудно было обойти, все же способствовал тому, что рядом с сословием патрицианско-плебейской знати образовался второй привилегированный класс общества, класс богачей, финансовых тузов — сословие всадников. В новейшем периоде настал и на их улице праздник. Общий строй римского государства и быстрое распространение его могущества на громадные пространства провинциальных земель вынудили правительство прибегнуть для собирания даней, для эксплуатации казенных земель к той же откупной системе, которая давно уже применялась в Италии для казенных владений, для сбора поземельных податей и других сборов. Крупные капиталисты или банкиры соединялись в большие общества, которые обеспечивали государственной казне общую сумму дохода с леса, пруда, провинции, по приблизительному расчету даже выплачивали этот доход вперед, за что получали право на свой счет и риск собирать подати с провинции и эксплуатировать ту или иную собственность.

Гробница банкира. Реконструкция Л. Канины.

Интересы этих богачей и составляемых ими акционерных обществ не расходились с интересами знати. Тому обществу, которое, например, откупило подати в Сицилии, были необходимы претор этой провинции и квестор, на которых были возложены заботы о финансовой части в управлении этой провинции. И все это способствовало достижению одной и той же цели: расширить количество крупных богачей, особенно увеличить до невероятной цифры богатства этих богачей, а число собственников средней руки и особенно благосостояние этих мелких собственников уменьшить.

Народ

Постепенное исчезновение среднего сословия и сословия свободных землепашцев среднего состояния, которые некогда служили главной основой могущества республики, стало наконец бросаться в глаза как тяжкое социальное и политическое бедствие. Римское правительство, сенат и чиновники не могли этого бедствия не заметить и даже пытались бороться против него обычными в то время средствами — например, основанием новых колоний, которых в период 218–133 гг. до н. э. образовалось не менее 45; но это не приводило ни к какому результату. Это зло, как и все ему подобные, переплелось и спуталось с целой сетью тяжелых социальных зол и вызвало необходимость реформы, которую мог предпринять только человек дальновидный и уверенный в себе, только первоклассный государственный человек и с таким весом, который исключал бы всякие сомнения. Таким человеком мог быть только Сципион Эмилиан, и всем было известно, что в кружке Сципионов лелеялись подобные замыслы великих реформ. Гай Лелий, друг Эмилиана, предложил в качестве народного трибуна новый закон о распределении земель, но тотчас же взял его обратно, испугавшись огромных трудностей проведения. К тому же кружку принадлежал и совсем еще молодой человек, который теперь решился взять этот вопрос в руки: Тиберий Семпроний Гракх, по матери своей, Корнелии, внук победителя при Заме.

Попытки реформ Тиберия Гракха

Корнелия, мать юного Гракха, которую представляют женщиной необычайно умной, развитой и высоконравственной, и его отец, по доброму римскому обычаю во многих и различных должностях послуживший на пользу обществу с замечательным бескорыстием и тактом истинно государственного человека (особенно заслуживший большую признательность своим управлением в Испании), оба развили в своих сыновьях — старшем Тиберий и младшем Гае — с самой ранней юности высокое, чисто идеалистическое честолюбие.

Корнелия, мать Гракхов. Гемма.

Эту фигуру называют также «Читающая», т. к. атрибуция ненадежна.

Бюст весталки на Римском форуме.

У старшего брата к этому прибавилась дружба с несколькими благородно настроенными мечтателями греками, придерживающимися стоических воззрений, и когда в 133 г. до н. э. он стал добиваться трибуната, то уже не скрывал своего намерения ознаменовать вступление в должность крупным реформаторским мероприятием. Это мероприятие, с которым он и выступил, как только был избран в трибуны, состояло в том, что он предложил восстановить знаменитый закон Лициния-Секстия (367 г. до н. э.), по которому никто не мог обладать более чем 500 югерами общественной земли. По этому аграрному закону Семпрония признавалось возможным добавление еще 500 югеров для отцов, имеющих более одного сына; излишек же земли следовало поделить между нуждающимися гражданами в виде жребиев, размером доходящих до 30 югеров, которые затем уже не могли быть отчуждаемы продажей и должны были нести на себе самые умеренные подати. Для приведения закона в действие плебс должен был ежегодно избирать комиссию из трех выборных.

Возбуждение, вызванное этим предложением в среде высших сословий, было неописуемо. О законе Лициния все давно уже забыли, а правящие классы перестали различать действительную личную собственность от захваченной ими казенной земли; ее и закладывали, и в ипотечные условия ставили, и дарили, и наследовали, — и вот все общество поднялось против неслыханного новшества с такой яростью, как будто нарушались вполне законно приобретенные им права на владение неоспоримой собственностью. Тиберию Гракху приносит великую честь уже то, что он устоял в этой первой буре. Он не остался без поддержки, т. к. многие высокопоставленные лица высказались за него в сенате, как, например, знаменитейший знаток прав в тогдашнем Риме Публий Муций Сцевола, т. к. с юридической точки зрения предложение Гракха не представляло собой ничего противозаконного. Но у аристократов в руках было простое средство избавиться от ненавистного предложения — трибунское вето, у которого они давно уже отняли первоначальное значение, подчинив его своему произволу. Трибунство в течение весьма непродолжительного периода было сильным орудием в руках плебейской аристократии против патрициата. Но теперь предложение Гракха одинаково угрожало всей знати, и поэтому нетрудно было найти трибуна (Марка Октавия), который кассировал предложенный Гракхом закон. Но Гракх приступал к своей реформе с полной серьезностью и непринужденностью человека, убежденного в своей правоте и проникнутого своей идеей. Он пытался отговорить Октавия. Известно, что он даже предлагал ему возместить его возможные убытки из своих личных, Тибериевых, средств и, когда Октавий настоял на своем, Гракх решился наложить запрет на деятельность всех других сановников впредь до проведения в действие его законного предложения. Но оказалось, что орудие это уже не действует и что никто не желает такому закону повиноваться. Однако этот юноша с кроткой внешностью и мягким темпераментом оказался человеком весьма серьезным. Он сумел извернуться и поразить корыстную оппозицию в самое сердце: поднял вопрос о том, может ли трибун, явно исправляющий свою обязанность в ущерб всему плебсу, дальше оставаться трибуном? И предложил этот вопрос на решение народных комиций, т. к. Октавий все еще упорствовал. Все трибы высказались против Октавия, который тотчас же был смещен и заменен другим новоизбранным трибуном. И вот закон прошел, комиссия была избрана: сам Тиберий, его брат Гай, находившийся в отсутствии, и его тесть — Аппий Клавдий Пульхр. Дальнейший закон, проведенный без всяких затруднений передал в руки этих троих мужей законное право произнесения решений, по которым тот или другой участок земли мог быть отнесен к государственным землям или к частной собственности.

Гибель Гракха. 133 г.

Смещение трибуна во время его служебного года было шагом революционным. Там, где можно взывать к высшей власти большинства таким образом и где простое голосование может уже в одно мгновение решать всякие политические задачи — там уже нет закона, там господствует произвол народа и все зависит от благорасположения того или другого народного вождя. И Тиберий Гракх тоже не мог остановиться на первом шаге. Ради своего дела и собственной безопасности он обязан был выступить на выборы и в следующем году; но эти выборы не состоялись вследствие того, что противная Гракху сторона сослалась на закон, по которому вторичное вступление в ту же общественную должность могло быть допущено только после 10-летнего промежутка (закон 342 г. до н. э.). Однако Гракх не унимался и, чтобы поддержать свои выборы, указывал в будущем на многие другие важные для народного блага законы, которые собирался предложить. Одно из подобных предложений было даже проведено им: оно касалось казны царя Аттала III Пергамского, который умер бездетным и потому назначил своим наследником римский народ. Гракх предлагал обратить эту богатейшую казну на первое обзаведение новосозданных его законом землевладельцев. И не сенат, а именно народ должен был решить, как следует поступить с наследством, выпавшим на долю римского народа.

Именно в этот день выбора трибунов дошло до открытого насилия. Большинство сената решилось не допустить вторичного избрания опасного народного представителя и даже предполагало вовлечь его в процесс, как только его священная обязанность не будет служить ему защитой. В этом случае закон был на их стороне. Сенат был в полном сборе в одном храме, а на вершине Капитолийского холма, напротив храма Юпитера, собралась толпа противников и сторонников Тиберия Гракха, и в этой толпе находился он сам. Дело дошло до сумятицы и до насильственных действий между партиями, и жрецы храма поспешили закрыть двери святилища.

Храм Юпитера Капитолийского. Реконструкция Л. Капицы.

Юнона, жена Юпитера. Статуя из Неаполитанского музея.

Этим моментом воспользовалась партия фанатиков сената для насильственного переворота. Вопреки приказанию консула председательствовавший над жреческим сословием Публий Корнелий Сципион Назика вскочил со своего места и с криком «Кто хочет спасти республику, тот следуй за мной!» устремился с прочими сенаторами на Капитолийский холм. В той давке и сумятице, которая произошла при появлении сенаторов или только возобновилась с новым ожесточением, Тиберий был убит (133 г. до н. э.).

Смерть Сципиона Эмилиана

А между тем революционное движение, начавшееся смещением Октавия, не могло улечься и после того, как тела убитых в этой схватке граждан были брошены в Тибр. Вопрос о переделе земель взбаламутил все страсти и вызвал на поверхность целый ряд политических и общественных задач. Как раз в разгар возбуждения, которое еще больше разжигалось и возрастало вследствие озлобленного преследования приверженцев погибшего Гракха, Сципион Эмилиан возвратился в Рим из Испании. Он не одобрял ни средств, ни путей, которыми стремился к цели его покойный родственник, и при известии о его смерти изрек ему свой приговор в виде известного гомеровского стиха: «Так и другой да погибнет, кто подобное дерзко зачнет». Однако он не мог уклониться от обязанности определенно высказаться о реформе, которая теперь настойчиво требовала разрешения. Аграрный закон, который уже был в полном примирении, нанес прямой ущерб интересам некоторых союзнических общин, владевших римской общественной землей, и Сципион решился принять на себя защиту их интересов в широком политическом смысле. Вскоре после этого по приговору народа он сумел отнять у комиссии, занимавшейся распределением земель, ее правоюрисдикцию, т. е. право решения вопроса, кому именно — государству или частному лицу — принадлежит известный участок земли. По всей вероятности, он намеревался этим путем придать делу передела более спокойное течение и направить его к взаимному соглашению, причем и сенату был бы возвращен прежний авторитет. Однако ему не суждено было довести это до конца: в канун народного собрания, в котором он думал обратиться к народу с речью, он внезапно умер. Был ли он жертвой партийной злобы, как это, вероятно, после события предположили и впоследствии предполагали, едва ли можно выяснить точно. Его политический противник, Метелл, победитель лже-Филиппа, отпуская своих сыновей на похороны Сципиона, недаром сказал о нем: «Ступайте, дети мои, вам никогда не придется присутствовать на похоронах более великого человека».

Возобновление вопроса о союзниках

Вопрос о союзниках вновь выдвинулся на первый план. Выборные люди из разных латинских общин в большом количестве собрались в Риме. Партия реформы добилась того, что один из ее сторонников, Марк Фульвий Флакк, был избран в консулы на 125 г. до н. э. и в угоду латинянам провел такое предложение, по которому каждый латинянин имел право добиваться приема в полное римское гражданство у римского народа. Отклонение этого предложения привело к восстанию латинского города Фрегелл, которое было подавлено после кровавой борьбы. Однако этот факт ясно доказывал, что и союзники теперь не прочь принять участие в общем движении.

Деятельность Гракха

Это движение нашло себе подходящего вождя в том государственном деятеле, который указал ему и пути, и цели: в младшем брате Тиберия Гае Гракхе, который до этого был квестором в Сардинии, а на 123 г. до н. э. стал добиваться трибунства. Как оратор и государственный человек он был значительно выше Тиберия и к тому же нашел уже до некоторой степени организованную практику, в которой проводимые им идеи успели уже выясниться и укорениться. Сам он вырос и развился в тех мыслях, что должен вести дальше дело брата и в то же время быть его мстителем. Это был один из тех счастливо одаренных людей, которые умеют соединять в себе полную трезвость суждений зрелого разума, привыкшего взвешивать все шансы действительности, с пылкостью страсти и юности. Поэтому он приступил к делу с ясно обдуманной политической программой. Вступив в должность трибуна, он выступил перед народом с рядом законов. Их последовательность неизвестна, но их общая связь и общее направление совершенно ясны. Один аграрный закон должен был в нескольких пунктах дополнить закон его брата, которым вопрос был уже решен в существеннейших частях. Особый зерновой закон (lex frumentaria) обязывал государство по самой низкой цене снабжать каждого гражданина из общественных магазинов известным количеством зерна. Закон о военной службе сокращал срок службы для римских граждан и обмундирование воинов относил на счет государственной казны.

Раб, работающий закованным в цепи, по изображению на гемме, Предполагают, что это изображен Сатурн в цепях, после того как его брат Титан отобрал у него власть. Рабы, получавшие свободу, посвящали свои цепи богам.

Еще один закон касался упорядочения в управлении новой провинцией римского Государства, Азией, которая со смертью последнего пергамского царя перешла во власть Рима. И, наконец, судейский закон (lex judiciaria) требовал изменения в устройстве суда, чтобы рядом с сенаторами (из них составлялись комиссии для гражданских и уголовных процессов) в список судей заносилось и равное число судей из сословия всадников. По другой редакции этого же закона сенаторы были совсем исключены из списка судей и суды переданы в руки всаднического сословия. Несчастный зерновой закон привлек нищих из сословия римских граждан со всей Италии в Рим и положил основу столичному пролетариату; но этот закон трибуну был необходим, чтобы иметь возможность постоянно рассчитывать на столичную толпу. Без нее он не мог бы провести свои остальные законные предложения, а между тем этим законом он отвлекал ее от влияния некоторых сенаторов. Судейским законом он также отнял у государства одну из основных опор его могущества, внес раздор между обоими привилегированными классами, сенаторами и всадниками, и последних привлек на свою сторону. Та же тенденция — подрыв могущественного положения сената — просвечивала и в другом его предложении, по которому провинции, назначаемые в управление ежегодно избираемым консулам, были бы уже назначаемы сенатом до консулярных комиций, что должно было ставить выбранных затем консулов в гораздо более независимое от сената положение. Комиции он собирался преобразовать по демократическому образцу, так, чтобы порядок, в котором на будущее время должно было происходить голосование по центуриям, не стоял бы ни в какой зависимости от имущих классов и определялся бы просто жребием. И другие подобные законопроекты, составленные все в том же исключительно демократическом направлении, были внесены коллегами Гая Гракха. Особенно важны были предложения, касавшиеся выселения колоний, причем впервые были задуманы колонии вне Италии, и между ними колония Юнония на почве древнего Карфагена. Но важнейший из всех гракховских законов (может быть, именно потому он и выступил с ним позже всех остальных) касался союзников и предлагал даровать права полного римского гражданства всем латинянам, а права, которыми пользовались латиняне, притом с облегченным переходом к полному римскому гражданству, — всем италийским союзникам. Одним словом, он проектировал установить общеиталийское право государственного гражданства вместо римского права городского гражданства.

Высокое положение Гая Гракха

Большую часть этих законов Гай Гракх без особенных усилий произвел в течение первого года своего трибунства. А т. к. он в то же самое время руководил и их выполнением, то на самом деле явился правителем государства на все то время, пока могла продлиться его популярность, ибо ни один прирожденный царь в совершенно самодержавном государстве не может быть могущественнее популярного народного вождя в демократии, не стесняемой никакими рамками. Создание новых судов, выселение новых колоний, организация раздачи зернового хлеба, тесно связанное с новыми аграрными условиями проведение новых дорог и путей — все это ставило великого трибуна в обязательные отношения к множеству служащих и должностных лиц, состоявших в его распоряжении, и создавало ему массу клиентов. При этом он получал возможность выказывать свой высокий ум, свой организаторский талант, все лучшие стороны своей натуры, как бы созданной для руководства обществом и господства над ним, и это совершенно исключительное, мощное, величавое положение, занятое Гракхом, еще больше, чем содержание всех его законов и законопроектов, напугало всю знать, а среди ее вождей вызвало решимость во что бы то ни стало и каким бы то ни было способом избавиться от этого опасного человека.

Гибель Гая Гракха, 122 г.

Положение, подобное тому, которое занял Гай Гракх, естественно возбуждало зависть и интриги со стороны посредственности, которая отлично умела разнюхать все слабые стороны такого положения. Одна из очевидных слабых сторон состояла в том, что Гай при выполнении своих планов опирался главным образом на свою популярность среди столичной толпы, следовательно, среди наименее надежной части римского гражданства, и тут у сената появилась точка опоры против него. Гай Гракх без малейшего затруднения был избран в трибуны и на второй год (122 г. до н. э.). Между его товарищами находился представитель плебейской аристократии Марк Ливии Друз. При его помощи привилегированный класс задумал учредить то, что один старый писатель называет антидемагогией, т. е. превзойти самого Гракха своими популярными законопроектами и таким образом подорвать его значение в глазах толпы. И вот Ливии обнародовал целый ряд законопроектов. Первый из них ограничивал карательную власть римских сановников по отношению к союзникам в военное время. Второй вносил некоторые незначительные улучшения в аграрный закон Семпрония. По третьему законопроекту предполагалось в Италии поселить еще 12 колоний по 3 тысячи граждан каждую, о которых, конечно, Ливий не говорил, где именно найдется для них место. Грубая уловка удалась, начала оказывать влияние, и выяснилось, что популярность Гая Гракха как раз была поколеблена на той реформе, которую следует считать самой спасительной и самой дальновидной из всех им задуманных — на законе о союзниках. Цель этого закона — распространить римское право гражданства на все свободное население Италии и этим самым дать римскому государству новую, более широкую и более здоровую основу. Что такой законопроект менее всего мог быть популярным среди столичного гражданства, само собой разумеется. Привилегированное положение этого сословия, вдвойне ценное со времени зернового закона, его господствующее положение, наполнявшее гордостью римского гражданина (civis Romanus), даже самого жалкого оборванца среди римских пролетариев, — и это положение разделить с миллионами новых граждан! Само собой разумеется, что этого никто не мог желать… И вот тогда, когда, к несчастью, Гракх на некоторое время удалился из Рима для того, чтобы привести в порядок дела новой колонии Юнонии, в настроениях столицы произошла быстрая перемена. Один из самых горячих противников нововведений Гракха Луций Опимий был избран в консулы на следующий год, а Гай Гракх не был избран даже в трибуны. А между тем человек, занимавший такое положение, задевший за живое интересы такого множества людей, возбудивший против себя столько страстей, не мог оставаться дольше в качестве простого частного человека на этой вулканической почве. Порученное Гракху выселение колонии Юнонии, с основанием которой жреческое сословие, как и всегда, связанное со знатью, связывало всякие дурные предзнаменования и неодобрения в религиозном смысле, вновь вызвало сильный взрыв: высокомерие одного из консульских ликторов привело к кровавому столкновению, а сенаторская партия впредь приняла свои меры. Самосохранение вынудило Гая Гракха и другого вождя народной партии, Марка Фульвия Флакка, также принять меры предосторожности. Они вместе с народом заняли Авентинский холм и окопались в древнем святилище Дианы. Правительство, уклоняясь от любых переговоров, захотело овладеть позицией силой оружия. Ряды сторонников Гракха стали быстро редеть, сам Гракх вынужден был бежать на правый берег Тибра, но там, по его собственному желанию, он принял смерть от руки раба. В доме одного ремесленника, в одном из предместий, был разыскан и Фульвий Флакк, и также был убит. Таким образом, знать одержала вторую победу и спешила воспользоваться ее плодами, щедро рассыпая направо и налево смертные приговоры, конфискации имущества и начиная судебные процессы.

Реакция

Победа, одержанная над великим новатором, который в такое короткое время успел поколебать древний государственный строй на его основах, сильно содействовала гордому и самодовольному успокоению знати и даже внушила ей уверенность в том, что все осталось по-старому и всякая опасность миновала. И действительно, поражение Гракховской партии было весьма тяжкое. Она была лишена вождя, который, обладая выдающимся умом и энергией, был необходим для введения в действие нового строя или законодательства, а потому и незаменим. И большинство тех, кого привлекает власть, отвратилось теперь от народной партии и опять стало заискивать перед сенатом, который еще раз доказал, как легко он умеет расправляться со своими врагами. Прежде всего знать воспользовалась своей восстановленной властью, чтобы обеспечить себя от аграрного закона. В 119 г. до н. э. комиссия, распределяющая земли, была распущена, а в 111 г. до н. э. присужденные по дележу участки земли прямо обращены в продажную собственность. Этим был восстановлен прежний порядок вещей, по которому весьма естественно маленькие владения должны были поглощаться большими, т. е. делались добычей капитала и поприщем для рабского труда. Весьма ничтожным и не имеющим дальнейшего значения успехом было то, что в 118 г. до н. э. партии народа удалось выселить одну колонию в Нарбон — в южную часть Трансалийской Галлии.

Правление знати

Правление знати не осталось прежним: оно стало хуже, потому что раз затронутое с ненавистью и недоверием смотрело на каждую попытку улучшения, и, справившись с бурей, прониклось чувством своей полной безопасности и не намерено было стесняться. Полная бесталанность и нравственная испорченность этой аристократии ясно выказались в некоторых немаловажных событиях, произошедших в ближайшие десятилетия.

Комический актер в маске, изображающий свинью-сенатора. Статуэтка, найденная в Риме.

Одним из таких событий было восстание рабов в Сицилии, длившееся с 105 по 101 гг. до н. э. Это было второе восстание в течение четверти века, и длилось оно не меньше первого (135–132 гг. до н. э.). Как тогда, так и теперь, шайке взбунтовавшихся рабов дали разрастись в целое войско, которое выбрало себе царька, неистовствовало, побуждаемое дикой жаждой мести, и наконец могло быть подавлено только при помощи сильного войска. Гораздо дольше (118–106 гг. до н. э.) длились смуты в Африке, которым древние придавали название Югуртинской войны и которые один из новейших историков менее удачно назвал «войной за нумидийское наследство». Для общего хода человеческого развития эта война имеет мало значения: точные сведения о ней сохранились благодаря тому обстоятельству, что способ ведения этой войны, злоупотребления и казнокрадство вновь возбудили озлобление против правления сената и в связи с различными ее происшествиями вновь разгорелась борьба партий.

Обострение положения в Африке

Речь шла о царстве Масиниссы, которое тот в 149 г. до н. э. передал своему сыну Миципсе, а Миципса в 118 г. до н. э. — обоим своим сыновьям Адгербалу и Гиемпсалу и племяннику Югурте.

Миципса (слева), нумидийский царь, с его серебряной монеты.

Югурта (в центре), нумидийский царь с его монеты. Африканский слон с погонщиком (справа), с тетрадрахмы Югурты.

Последний еще со времен Инумантинской войны пользовался некоторой известностью в кругу римской знати, т. к. тогда он командовал нумидийским вспомогательным отрядом, состоявшим в распоряжении римского главнокомандующего. Югурта приказал Гиемпсала убить, а с Адгербалом затеял войну. Когда же тот стал просить в Риме о помощи, Югурта сумел обратить в свою пользу решение римской сенатской комиссии: после небольшого перерыва война началась вновь. На этот раз явился в Ливию первейший аристократ Марк Эмилий Скавр. Варвар разыграл перед ним покорнейшего слугу, но он очень хорошо знал, куда клонились в то время все стремления римской знати, и обладал достаточными средствами для их удовлетворения. И чуть только римское посольство удалилось, ничем не обеспечив безопасность Адгербала, Югурта преспокойно продолжал войну, осадил и взял город Цирту, в котором Адгербал искал убежища, убил его и кроваво отомстил населению, укрывшему его. При этом погибло и несколько италийских купцов, пребывавших в Цирте по торговым делам. Тут уже в Риме объявили войну Югурте: в Ливию было отправлено консульское войско, и тотчас разнесся слух о том, что Югурта покорился. Победа была быстрая, и консулу Луцию Кальпурнию Бестии, а также его советнику-руководителю Эмилию Скавру принесла много чести. Но все с изумлением узнали, что Югурта, убийца римских граждан, несмотря на изъявленную им покорность, по-прежнему остался царем Нумидии, владыкой всего своего царства и всех своих сокровищ. Народный трибун Гай Меммий обжаловал дело перед народом и выдвинул требование, чтобы Югурта лично явился в Рим и дал ответ в своих действиях.

Югурта в Риме

Случилось то, чего никто не ожидал: нумидиец явился, твердо уповая на свои связи, перед лицом народного собрания Меммий обратился к нему со своим запросом. Тогда за него заступился другой трибун, Гай Бебий, и ответа, который мог бы опозорить первейших государственных мужей, не последовало. А варварский царек воспользовался своим пребыванием в Риме для того, чтобы избавиться от еще одного проживавшего там своего родственника, который мог быть ему неудобен при известных случайностях, и выехал из Рима, как рассказывают, заявив насмешливо, что «здесь за деньги можно все иметь — можно бы и город весь купить, если бы только нашелся для него покупатель».

Война началась снова (109 г. до н. э.). Первые слухи с театра военных действий были неутешительны: война затягивалась, велись какие-то переговоры, затем заговорили даже о возвращении в Рим консула Спурия Постумия Альбина ради присутствия на комициях в Риме, и потом вдруг узнали о внезапном нападении на римский лагерь, за которым последовала позорнейшая капитуляция со стороны римского главнокомандующего Авла Постумия. Римское войско вынуждено было покинуть Нумидию, чуть ли не пройдя под игом, и в этот знаменательный день покрылось таким позором, перед которым бледнели все, самые ужасные и жестокие поражения, когда-либо вынесенные римским войском в былое время (110 г. до н. э.).

Метелл и Марий

Только уж тут командование войском было поручено серьезному полководцу, патрицианскому консулу 109 г. до н. э. Квинту Цецилию Метеллу, которому прежде всего пришлось устроить и сделать пригодным к войне совершенно расстроенное войско. Подробности похода или даже походов Метелла — т. к. он в 108 г. до н. э. продолжал войну в качестве проконсула — не существенно важны для истории войны. Югурта умел отлично пользоваться выгодными природными условиями нумидийской земли и утомлял римское войско, то внезапно появляясь с массами конницы и легкими подвижными отрядами пехоты там, где его невозможно было ожидать, то внезапно исчезая в горах и пустынях и избегая сражения или преследования. Ему удалось переманить на свою сторону царя Бокха Мавретанского, своего тестя, который вступил с ним в союз. Возможно, что диким племенам пустыни он представлялся даже борцом за их независимость против римского могущества. В сущности же, он просто вел борьбу за свою жизнь, т. к. напоследок ему все-таки пришлось иметь дело с беспощадный и неподкупным противником.

Бокх I, царь Мавретании.

Статуя из коллекции Маттеи.

Возможно также, что это изображение азиатского князя. Обнаженные части тела — из серого мрамора, одежда — из алебастра с крупными пятнами.

Однако не Метеллу было суждено окончить эту войну. Позорные происшествия первых лет войны подействовали на народ гораздо сильнее, чем это могли предположить в кругу аристократии, и вот теперь всех смущало то обстоятельство, что и Метеллу, от которого ожидали быстрых успехов, не удавалось завершить войну одним ударом. Это вызвало в Риме усиленное движение против партии сената, которым ловко успел воспользоваться один из легатов Метелла Гай Марий, честолюбие которого не удовлетворялось положением, достигнутым в то время. Этот человек, которому в будущем было суждено играть значительную и гибельную роль в судьбах Рима, происходил из низкой среды. Он был сыном простого поселянина в Арпине, городе древней земли вольсков.

Гай Марий.

Мраморный бюст в Ватикане

Однако путь к возвышению в Риме был всегда открыт в виде воинской службы. Он обратил на себя внимание главнокомандующего во время нумантинской войны, затем был народным трибуном, в 115 г. до н. э. — претором и теперь стремился к высшей цели всех римских честолюбцев — к консульству. Он попросился в отпуск у своего главнокомандующего, аристократа, как и все другие, и тот отпустил его с насмешкой. Разумеется, вся аристократическая партия в Риме воспротивилась его избранию. Однако на этот раз тщетно: общественное мнение и настроение, которое нередко на выборах обманывает самые пламенные надежды, вдруг так горячо восстало против аристократии, что этот грубоватый, опытный в военном деле плебей-воин вдруг стал на целую голову выше своих знатных соперников, тем более, что с обычным лукавством простолюдина умел прикидываться человеком честным и прямым, способным всюду идти напролом, и потому представлялся толпе именно тем, кто ей в данном случае был нужен.

Марий — консул.

Выбор этого человека, который теперь принял на себя ведение нумидийской войны, должен был иметь гораздо больше серьезных последствий, чем предполагали. С вступлением его в должность главнокомандующего было связано новшество, которое повлекло за собой довольно тяжкие последствия. Римское войско до того времени, как некогда гоплиты греческих государств, было до некоторой степени аристократическим учреждением, отчасти потому, что положение легионной пехоты по отношению к союзническим когортам и к вспомогательным отрядам внеиталийских стран было вполне привилегированным, отчасти потому, что все высшие начальники войска избирались народом, т. е. ими же. Но особенно привилегированным их положение было именно потому, что граждане, не обладавшие никакой собственностью, так называемые capite censi, были совсем исключены из числа служащих в военной службе. Это условие Марий и изменил: он дал возможность этому классу граждан вступать в службу в качестве добровольцев, и этим путем создал в войске такой элемент, который вполне зависел бы от него, главнокомандующего. Таким образом, в войске появились люди, которые возлагали на него все свои надежды на будущее и всегда были готовы служить, если бы ему вздумалось играть политическую роль.

Окончание войны

Марий, конечно, не поскупился на обещания в своей выборной речи. Но и он одерживал лишь совершенно бесплодные победы, и понемногу стало выясняться, что война может быть окончена только тогда, когда сам Югурта окажется во власти римлян. С этой целью уже вступили в переговоры с царем Бокхом I, который, вероятно, в это же время пришел к убеждению, что война с Римом может привести его только к утрате власти. В этих переговорах выдающуюся роль сыграл квестор Мария, происходивший из древнепатрицианской фамилии Корнелиев, некто Луций Корнелий Сулла, который до этого был известен только своей родовитостью и распущенностью жизни. Здесь же, в войне, которая от обоих предводителей требовала лукавства и хитрости, Сулла тотчас выступил на первый план, как и потом, во всех случаях, когда ему приходилось разрешать мудреные задачи. Когда переговоры с варварским царьком зашли достаточно далеко, Сулла принял на себя выполнение опасного поручения: отправился ко двору мавританца и убедил его, что ему следует выдать зятя римлянам.

Сулла. По изображению на монете.

И вот с пленным Югуртой, который наконец наткнулся на человека похитрее его, Сулла возвратился в римский лагерь, и война, длившаяся целых 5 лет, была таким образом закончена. Теперь наконец-то появилась возможность отомстить нумидийцу, который так долго издевался над римским могуществом: он был удавлен в старой тюрьме, у подошвы Капитолия. Часть его царства оставили во власти князьков из дома Масиниссы, другую его часть отдали в награду Бокху. Остальное было присоединено к провинции Африка.

Легионер в походе.

С колонны Траяна.

Шест с перекладиной, на котором легионеры переносили в походе провизию, инструменты и личные вещи.

По утверждению античных авторов, был введен Марием, солдаты также дали этому приспособлению прозвище «осел Мария».

Эта война, в основе представлявшая событие весьма второстепенного значения, не была опасна для владычества Рима в Африке, и даже трудно предположить, чтобы в этом дерзком и коварном варварском царьке, который закончил жизнь позорной смертью преступника, таилась часть того громадного честолюбия, которое когда-то руководило действиями Масиниссы. Но в то же время впервые после 500-летнего периода центру римского государства, Италии угрожала непосредственная, действительная опасность, и вот к отвращению ее и обратились теперь все мысли и опасения римских государственных людей.

Отношения к северным странам

Поприщем исторического рассказа до настоящей минуты были расположенные по побережьям Средиземного моря страны, следовательно, южная часть Европы. Все, что простиралось на север от Пиренеев, Альп и их восточных разветвлений, на север от Балкан, следовательно, вообще по ту сторону гор, которые на крайнем западе у Атлантического океана начинаются и тянутся до Черного моря, — все это для римлян представляло собой так называемый варварский мир. Римская политика довольствовалась только тем, что если какие-нибудь племена из этого мира северных варваров продвигались в сферу римского могущества, на них сейчас же обращали внимание, их старались выделить из среды соплеменников и либо одолеть мечом, либо совладать с ними при помощи различных способов римской культуры, действовавших медленнее, но вернее оружия. Новые поселения таких северных народов на римской государственной почве не допускались. Когда в 183 г. галльские толпы попытались осесть в северо-восточной части Италии, римское правительство решительно им отказало, и римское посольство было отправлено к жившим между Пиренеями и Альпами трансальпийским кельтским племенам, чтобы заявить им определеннейшим образом, что Альпы составляют границу, которую их соплеменники ни в коем случае не должны переступать. В то же время и доступ с востока был замкнут вновь заложенной крепостью Аквилея. Но этим дело не закончилось. Римлянам пришлось переступить указанную ими границу. С 125 г. до н. э. римские войска уже бьются с племенем, живущим между Роной и Альпами — с аллоброгами, которым стало помогать одно из могущественнейших племен южной Галлии, арверны, а другое племя, эдуи, приняло сторону Рима. В 121 г. до н. э. консул Квинт Фабий Максим, внук Эмилия Павла, заслужил себе большой победой, одержанной над аллоброгами, почетное название «Allobrogicus «, и вся Трансальпийская Галлия между Альпами и Пиренеями получила провинциальное устройство с главным городом Нарбоном. И вообще, по всей линии, по которой варварский мир соприкасался на границах с цивилизованным римским государством — и в Альпах, и во Фракии, и в Иллирии — как это обычно, повелась непрерывная мелкая пограничная борьба: с одной стороны, бесконечные набеги и грабежи, с другой, — изыскания и экзекуция за них.

Начало переселения народов. Кимвры, 113 г.

В 113 г. до н. э. на среднем течении Дуная откуда-то из дальних северных стран явился новый народ, назвавший себя камерами — племя, вероятно, германского происхождения, которое, вследствие каких-нибудь естественных переворотов или других побуждений, было вынуждено искать себе новые поселения. Они избегали столкновения с римлянами. Консул Гней Папирий Карбон хитростью вынудил их к битве близ Нореи (в Норике), но потерпел страшное поражение. Этот бродячий народ, в состав которого вошли еще и кое-какие иные элементы, повернул теперь на запад, и через Рейн и Юрские горы вошел в Галлию. И здесь-то, где это страшное вторжение привело к ужаснейшему положению, дело дошло до вторичной битвы с римлянами, которым подобные соседи были не по нутру (109 г. до н. э.). И опять результат был плачевным: консул Марк Юний Силан, потерпел тяжелое поражение. Впечатляющие разгромы двух консульских армий вызвали панику в «Вечном городе», но варвары желали воспользоваться своей победой только так, чтобы владения, на которых они осели, были признаны Римом за ними. С этой целью они прислали в Рим посольство, и в этом случае впервые встречается среди кимврских послов настоящий германец, который тешит всех своим человеческим юмором и своим искренним заявлением на мгновение заставляет забыть обо всех ужасах войны. Одному из послов показали на римском форуме на некое произведение искусства — статую карлика с посохом, изображавшего Пифагора или Нуму или кого-нибудь другого, — и при этом спросили его, во сколько он это произведение ценит. Варвар отвечал, что он такого старичонку и живого не принял бы в подарок.

Поражение римлян

Сенат отказал посольству в ходатайстве, а между тем войну повели вяло, и только в 105 г. до н. э. дело дошло до генерального сражения при Аравсионе на левом берегу Родана. Консул Гней Манлий и проконсул Квинт Сервилий Цепион (последний, хотя и принадлежал к знати, но пользовался дурной славой) соединили свои силы для общего удара, их войска были так жестоко истреблены кимврами, что, по известиям, может быть и преувеличенным, однако передающим первое впечатление поражения, только 10 человек успели бежать с поля битвы… И вот теперь уже приходилось ожидать вторжения этих дикарей в саму Италию.

Кимвры и тевтоны

Этого, однако, не случилось. Кимвры перешли Пиренеи и вторглись в Испанию. Но в Риме под впечатлением «кимврского ужаса « вторично на 104 г. до н. э. в консулы был избран Гай Марий, в котором народ видел противника знати и уважал воина, напоминавшего древнеримских воинов. Обстоятельства сложились так, что против всех существующих законов, самым необычайным образом он же вновь был избран в консулы в последующие четыре года подряд. Дело в том, что кимврская война в 103 г. до н. э. отхлынула от Испании. Они не смогли ничего добиться, т. к. туземцы встретили их упорнейшим сопротивлением. Они потянулись на север вдоль океанского побережья, пока и здесь им не преградило путь храброе галльское племя белгов. Но именно тут-то им, по преданиям, и удалось соединиться с другим крупным германским народом, тевтонами, которыми предводительствовал какой-то храбрый витязь, Тевтобод, и тут решились, наконец, северные варвары соединенными силами вторгнуться в Италию. Однако их многочисленность была настолько велика, что они должны были подразделить свое войско: кимвры и другие тесно связанные с ними племена двинулись на восток, чтобы вторгнуться в Италию с восточной стороны, а тевтоны с тойгенами и отборной ордой кимвров двинулись на юг против римской провинции.

Римские Гладиаторы, мозаика в термах (около 200 г. н. э.) Коракаллы

Помпейское искусство. Стенная живопись и роспись на штукатурных украшениях 300 г. до н. э. — 63 г. н. э.

Победа Мария над тевтонами при Аквах Секстиевых

Марий успел привести свое войско в отличный порядок и пользовался безусловным доверием. Он превосходно понимал все нужды солдата и умел отлично подлаживаться под его настроение. Он умел пользоваться даже суевериями солдатской среды, потому что до известной степени и сам их разделял. Так, например, он в приближении к себе постоянно держал сирийскую прорицательницу Марфу, словам которой, как думали в войске, придавал большое значение. На пути движения варваров Марий занял твердую позицию в укрепленном лагере, который они не могли обойти. Три дня подряд они возобновляли свои нападения на него, и все же выманили осторожного полководца на битву в открытом поле. У него была на это своя цель — приучить своих воинов к способу ведения войны германцами и, кроме того, — оставить варваров в приятном заблуждении, будто римляне ими побеждены. Так и случилось. Тевтоны двинулись дальше по долине Родана, направляясь к местности, в которой, незадолго до того, при горячих источниках около небольшой крепости выросла новая римская колония Аквы Секстиевы. Здесь авангард Мария, последовавшего за воинственными толпами тевтонов, наткнулся на амбронов, отборное кимврское войско, которое, по-видимому, составляло сторожевой полк в арьергарде тевтонов. Амброны были сбиты с позиции, и всю ночь в римском лагере был слышен их шум и вопли, походившие на рев диких зверей, и этот рев служил выражением самых разнообразных ощущений и страстей — яростного ожидания предстоящей битвы и сокрушений о павших в битве товарищах. И действительно, решительная битва последовала на другой же день. Римские легионы, успевшие снова приобрести все спокойствие дисциплинированного мужества, были тесно связаны со своим полководцем твердой уверенностью в его искусстве. И тут со страшной силой появилась навстречу безумному натиску варваров верно направляемая и с несокрушимой правильностью совершаемая атака легиона. Римская пехота была построена в три шеренги, притом так, что вторая замыкала своими рядами промежутки между рядами первой шеренги. Вся эта пехота была вооружена метательными копьями (pilum) и — по испанскому образцу, принятому со времен второй пунической войны — коротким мечом. При таком вооружении бой издали и рукопашные схватки быстро следовали друг за другом и должны были производить сокрушительное действие. Длинное и тонкое железное ратовище метательного копья, законченного небольшим стреловидным острием, было пропущено сквозь деревянную рукоять настолько, что верхняя его часть наполовину торчала из деревяшки, а меньшая часть выставлялась снизу. Когда неприятель подступал на 50–60 шагов к римскому строю, или наоборот римский строй приближался к нему на такое расстояние, то по команде или по сигналу трубы метательные копья градом бросались в неприятеля. Передняя шеренга когорты, за нею вторая, даже третья — выполняли залпы, один за другим. Сила метания этих копий была настолько велика, что деревянные рукояти от них отлетали и копья падали вниз всей своей тяжестью.

Эволюция римского метательного оружия. V в. до н. э. — III в.

Своеобразным оружием легионов был пилум. Он применялся не только как оружие ближнего боя (аналогично копью гоплитов), но и для метания, что расширяло возможности римской тяжелой пехоты и делало ее более универсальной. По-видимому, этот тип оружия появился у этрусков. В гробницах, относящихся к V в. до н. э., были найдены первые образцы (1).

Особенностью пилума является железный наконечник с длинной втулкой, что, хотя и делало оружие тяжелым, но зато увеличивало его пробивную силу. По утверждению Цезаря, пилум с расстояния 10 м способен был пробить два галльских щита из кожи и меди, общей толщиной от 13 до 25 мм. Хотя после этого пилум становился не годным к употреблению, но и противник вынужден был бросать щит, оставаясь незащищенным.

После нашествия галлов в IV в. до н. э. пилум (2) все шире используется в римской армии. Им вооружают сначала первую линию боевого порядка — гастатов, потом вторую — принципов и, наконец, в эпоху Мария, весь легион. Каждый легионер получал два пилума — тяжелый и легкий (3). У легкой пехоты — велитов остался на вооружении легкий дротик — верутум (3, справа). По утверждению Тита Ливия, Марий сделал еще одно усовершенствование, заменив один из гвоздей, которыми крепился наконечник в древко, на деревянный клин, который при попадании пилума в щит ломался, и древко загибалось в сторону, затрудняя тем самым противнику возможность действовать щитом. Тяжелый пилум имел в длину 2,1 м, верутум 1,2 м. К I в. н. э. тяжелый пилум стал меньше (4), После 100 г. н. э. на нем появился металлический груз (5), что сохраняло его пробивную силу. В галльских вспомогательных войсках под римским влиянием стало применяться метательное копье — гезум (5, справа). В III в. пилум в римских войсках исчезает, его вытесняет обычное копье. Из метательного оружия пехоты Вегеций упоминает только своеобразную цельнокованую стрелу с грузом (6), аналогов которой в археологических источниках не имеется.

И только что этот страшный град железных копий впивался в передние ряды неприятеля, как за ним следовала рукопашная схватка, в которой воины работали мечами. Когда первая устремившаяся на неприятеля центурия истощала свои усилия, сигнал, данный рожком, отзывал ее обратно, и вторая заступала ее место, опять начиная атаку с залпа метательных копий и продолжая ее в виде рукопашной сечи мечами. В надлежащий момент спокойным размеренным шагом выступала вперед вторая линия воинов в интервалы первой линии и возобновляла битву со свежими силами. При такой системе, особенно если полководец умел толково распорядиться своими силами, конечно, никакой натиск варваров не мог сломить римской пехоты, и никакое их скопище не могло устоять против такого натиска. Тевтонам, к тому же, сильно вредили жара и пыль, от которых они страдали в этой южной стране. Обходное движение римлян завершило поражение, которое оказалось особо сокрушительным потому, что отступление неприятеля было не обеспечено. Но когда римляне проникли до обоза тевтонов, то встретили отчаянный отпор со стороны тевтонских женщин, и для того, чтобы овладеть обозом, должны были выдержать с ними ожесточенный бой (102 г. до н. э.).

Победа над кимврами при Верцеллах. 101 г.

Не в такой же степени удачно велась борьба против остальной смешанной массы варваров. Кимвров пришлось одолевать уже тогда, когда они нахлынули в Италию.

Битва с камерами. Римский саркофаг. Капитолийский музей.

Патрицианский сотоварищ Мария во время его четвертого консульства, Квинт Лутаций Катул, занял было позицию на правом берегу Атезии; когда же кимвры появились в долине реки, он снялся со своей позиции и отступил за реку По. Но кимвры преспокойно осели в прекрасной стране, чуть ли даже не завели переговоры. Между тем Марий, в пятый раз выбранный в консулы, соединил свое войско с войском Катула и тотчас же начал наступательные действия. На левом берегу р. По, в равнине на запад от Милана, при Верцеллах (сейчас станция железной дороги между Миланом и Турином), Марий вступил в битву с неприятелем, который потребовал от него назначения дня и места для нее. Битва произошла 30 июня 101 г, до н. э. Здесь победе римлян способствовал сильный ветер, который гнал облака пыли в лицо северных витязей. Их строй, которому они придали вид громадного четырехугольника, был пробит натиском римлян. Бежать было некуда, да и битва с обеих сторон велась с таким ожесточением, что о бегстве никто и не думал. Оставшиеся в живых после окончания битвы были взяты в плен, и множество этих пленных германцев, захваченных при Верцеллах и Аквах Секстиевых, с той поры обрабатывали италийскую почву в качестве рабов или же, обращенные в гладиаторов, тешили своих победителей зрелищем кровавых боев (101 г. до н. э.).

Гладиатор.

Терракотовая статуэтка из музея Борджа в Веллетри.

Только тут Марий принял, наконец, давно предлагаемый ему триумф, которого он вполне заслуживал, освободив Италию от варварских скопищ и избавив государство от опасности. Его встречали в Риме и в войске с восторгом, называя то «вторым Камиллом», то даже «Ромулом». И действительно, положение, занятое им во главе общества, было очень важным и даже исключительным: он был первым среди всех римских полководцев, четыре года подряд сосредоточивал в своих руках и высшую государственную власть и предводительствование войском и, тем самым, сумел приобрести со стороны войска беспримерную привязанность. В то же время он был и вождем политической партии: ослепленный честолюбием, заблуждаясь насчет своих способностей, постоянно окруженный льстецами из народной партии и легко поддававшийся их лести, он тоже задумал играть важную политическую роль и, чтобы иметь возможность выполнить это, стал в шестой раз в 100 г. до н. э. добиваться выбора в консулы.

Ради этой цели он соединился с двумя темными личностями, в ту пору стоявшими во главе народной партии и мутившими народ: с Гаем Сервилием Главцией, добивавшимся преторства, и Луцием Аппулеем Сатурнином, вторично добивавшимся трибунства. Все они достигли своих целей: выборы, какими бы то ни было средствами, прошли благоприятно для них, и Сатурнин, отчаянный демагог, но человек действительно способный, взялся за обширную законодательную деятельность в духе идей Гракха. Он ввел аграрный закон, по которому требовалось разделение между гражданами кельтской территории по ту сторону По, отвоеванной Марием у кимвров. Затем и фрументарный закон, понижавший цену на зерновой хлеб для граждан, которые хотели его употребить для посева, до минимальной цены 0,83 асса (примерно 39 г серебра) за определенную меру (modius). Кроме того он предложил заселение обширных земель в заморских странах. При распределении земель заслуженные солдаты войска Мария должны были стоять на первом плане, причем италийские союзники приравнивались в правах с римскими гражданами, тем более что и сам Марий во время войны собственной властью раздавал права полного римского гражданства италийским частям войска. Все эти законы прошли и были утверждены, несмотря на кое-какие возражения трибунов и религиозные препятствия, выставленные на вид сенатской партией. К аграрному закону, кроме того, был присоединен еще один параграф, рассчитанный, главным образом, на то, чтобы как можно больше принизить сенат, а именно: сенат был обязан в течение 5 дней присягнуть в том, что этот закон будет приведен в исполнение, а те из сенаторов, которые не захотят принести эту присягу, теряют право на присутствие в сенате. Но именно тогда, когда дело дошло до принесения этой присяги, Марий поколебался: он не был одарен красноречием и способностью руководить политическими прениями, да, кроме того, на него нетрудно было подействовать обращением к его чувству справедливости или лестью, приятной для его тщеславия. Он вступил в переговоры с обеими партиями, но наконец присяга все-таки была вынуждена у запуганного сената, и один только Метелл Нумидийский (некогда бывший начальником Мария) отказался принести присягу и покинул Рим. Но оказалось, что Марию не под силу было именно теперь удержать твердой рукой бразды правления в страшно взволнованном городе, и править народом, и направлять его к определенным целям. Он был слишком хорошим солдатом, чтобы выпутаться из этой мудреной политической смуты. Оба демагога вскоре убедились в том, что они в нем ошиблись, и принялись за политику по-своему, не выбирая средств для достижения целей. Так, например, при консульских выборах на 99 г. до н. э. соперник Главции Гай Меммий[61] был убит среди бела дня на одной из римских улиц. Городу стала угрожать полная анархия. Вследствие этого, всадническое сословие вновь сблизилось с сенатом, и все, кому был дорог общественный порядок, стали взывать к власти. Марий не мог уклониться от этого призыва, для него самого, привыкшего к солдатской дисциплине, анархия представлялась чудовищной, и когда дело дошло до формальной уличной битвы против шаек Сатурнина и Главции, Марий как консул должен был во главе правительственной силы и партии порядка выступить против тех, кто способствовал его возвеличению и все еще называл его своим союзником. Должно быть, в надежде на его снисхождение они и сдались, но Марий не мог их спасти: захваченные в плен анархисты были убиты в тюрьме своими яростными противниками, «друзьями порядка». Оба они погибли 10 декабря 100 г. до н. э. Гораздо более важным последствием этих событий было то, что народная партия убедилась в полной политической несостоятельности великого полководца. Появление Мария в каких бы то ни было высших должностях оказалось на будущее совершенно невозможным, т. к. и торжествующая, и побежденная партии относились к нему с одинаковым пренебрежением. Он посчитал лучшим на некоторое время совсем скрыться с политического горизонта и удалился в Азию, между тем как Метелл Нумидийский возвратился в Рим из своего краткого изгнания, которое провел на острове Родосе. Итак, вот уже в третий раз со времени гибельного трибунства Тиберия Гракха партия сената одержала победу, и эта победа была наиболее многозначительной: Марий обладал по отношению к Гаю и Тиберию Гракхам преимуществом, которого они не имели — в его руках была воинская сила, и его положение было совершенно исключительным. И все же он потерпел поражение.

Предметы, необходимые для торговцев.

Таблички для записи счетов (brevira rationum), журнальные книги (diurni), денежная мошна, коробка (scrinium или capsula) с рулонами, т. е. рукописями с этикетками, и деньги или, скорее, жетоны для счета.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Двадцатилетняя и междоусобная войны. — Война с союзниками и полное единение Италии. Сулла и Марий: первая война с Митридатом; первая междоусобная война. Диктатура Суллы

(100-78 гг. до н. э.)

Ливий Друз предлагает реформы

В данный момент правительственная мощь сената возросла более чем когда-либо, и истинная государственная мудрость — столь редкая между людьми — предписывает победителю в подобные минуты несомненно одержанной победы непременно удовлетворять справедливым требованиям побежденных. Только такой целительной и примиряющей политикой и оказывается возможным вновь возвратить потрясенное государство и общество к прежнему здоровому состоянию. Но дело в том, что для подобной политики необходим первоклассный государственный деятель — муж, подобный Солону, например, — а такая политика была не по плечу сенаторской олигархии, которая в большинстве состояла из посредственных, ограниченных и потому именно чрезвычайно задорных политиков. В их среде существовало известное количество вполне способных и по-своему даже честных и патриотичных деятелей второстепенного значения, но выдающихся не было. Самым выдающимся из всех деятелей сенатской партии был в то время Луций Корнелий Сулла, но он еще не обладал авторитетностью признанного главы партии. Он еще раз доказал свои блестящие воинские способности в войне с варварами, сначала под начальством Мария, потом под начальством Катула, но оба раза только в положении человека подначального. В данный момент он не занимал никакой государственной должности.

Сулла

Предполагаемое портретное изображение. Мраморный бюст в музее Кьярамонти.

Дела в ближайшие годы шли кое-как: выборы происходили правильно и заканчивались без всяких анархических происков, благодаря тому, что долговременная привычка пользоваться политическими правами в определенных, традициями установленных формах в Риме никогда не утрачивалась. К тому же во внешних отношениях всюду господствовало полное спокойствие, а в 99 г. и сицилийская война с восставшими рабами была закончена.

Отношение союзников к Риму

В политических агитациях и процессах, конечно, не было недостатка, и два важных вопроса постоянно выступали на первый план: реформа судов и отношение к союзникам. С тех пор как большие государственные процессы разбирались присяжными судьями от всаднического сословия, правосудие не улучшилось и оставалось таким же, каким оно было при судьях-сенаторах. Жители провинции находились в дурном положении с тех пор, как гибельное влияние богатства и могущества уничтожило прежнюю, древнеримскую законность. И правители провинций, и акционерные общества, откупившие в Риме право на собирание податей, постоянно обогащались за счет бедных провинциалов. В законах, специально предназначенных для защиты их интересов, конечно, не было недостатка; но беда была в том, что уже нельзя было найти судей, которые способны были бы беспристрастно и бескорыстно применять эти законы. Когда же судами овладели люди, близко стоявшие к финансам, то оказалось, что именно тот добросовестный чиновник, который зорко следил за плутнями сборщиков податей и защищал интересы подданных римского народа, больше всех рисковал попасть под суд. Так был в процессе 92 г. осужден «за вымогательство» честнейший человек Публий Рутилий Руф,[62] и это тем более наделало шума в обществе, что суд оправдывал людей, на которых были возведены самые тяжкие обвинения. В большинстве случаев провинциалы не жаловались на происходившее в провинции, не надеясь найти ни суда, ни расправы. Более жгучим и важным был вопрос об отношении к союзникам. Численная пропорция граждан и союзников италийского племени в точности не известна: можно, однако, на 400 тысяч полноправных граждан, способных носить оружие, положить, по меньшей мере, 500 или 600 тысяч союзников. Не подлежит никакому сомнению, что они принимали участие в великих победах, создавших это изумительное царство, и что в войнах, веденных Римом, на их долю постоянно выпадало выполнение наиболее трудных задач; вот почему они, конечно, и не помышляли о том, чтобы их можно было смешивать с жителями провинций или с «чужеземными подданными» иных, внеиталийских национальностей, и их италийской национальной гордости было очень больно видеть, что в Риме римские чиновники начинают обращаться с ними все более и более высокомерно. Но, увы, все попытки реформ, начиная со времен Гая Гракха, терпели крушение именно в этом вопросе, и положение союзников только ухудшалось от этих попыток. Несколько раз в 126, 122 гг. до н. э. в Риме применялась строгая мера высылки из города всех не римских граждан; а в 95 г. до н. э. был принят строгий закон против всякого присвоения права римского гражданства, открытого или приобретенного путем лукавства, и этот закон был проведен одним из умеренных людей. Как же были в Риме настроены все остальные правители по отношению к притязаниям союзников!

Гибель Друза

Нашелся однако в 91 г. до н. э. такой государственный деятель, который, воспользовавшись периодом времени, по-видимому, более спокойным, предложил обширный план важных реформ. Это был Марк Ливий Друз, сын того Ливия, который боролся против Гая Гракха.

Монеты рода Марциев.

Конная статуя Луция Марция Филиппа (слева); внизу — марка денария.

Клятва на свинье (справа).

Он предложил дополнить сенат 300 членами из всаднического сословия и затем уже передать заведывание судом сенату в этом усиленном составе. Таким образом, он хотел примирить и слить воедино оба привилегированных класса, а затем уже предложил даровать право полного римского гражданства всем италийским союзникам Рима. Однако и он наткнулся на упорное и близорукое противодействие главным образом в лице одного из правящих консулов — в Луции Марции Филиппе. Брожение, несомненно уже проявлявшееся среди союзников, не побудило правительство к принятию предлагаемой ему великой и спасительной меры, а, напротив, послужило только средством к возбуждению умов против трибуна. Привязались к несоблюдению какой-то формальности в предлагаемых им законах, а самого Марка Ливия подло убили.

Тайный союз в Италии

Это злодейство, совершенное над человеком самых чистых стремлений, довело до крайности ненависть, уже давно таившуюся в сердцах всего италийского населения, и всем тотчас же стало очевидно, что среди них давно на всякий случай приняты меры, весьма важные и весьма обширные, хотя римское правительство, по близорукости своей, ничего о них не подозревало. В Риме только в самых неопределенных чертах знали о каком-то большом «тайном союзе», который будто бы образовался между городами средней и южной Италии для поддержки планов Друза. Когда же после его гибели простая случайность — грубая выходка римского претора в пиценском городе Аускул — подала первый повод к восстанию, изумленный римский сенат вдруг увидел перед собой вполне организованную силу в виде целого «союзного государства Италии «. У этого государства оказался и свой италийский сенат, состоявший из 500 членов, и своя столица Италика (Корфиний в стране пелигнов), и италийские комиции, заседавшие в этом городе, и два италийских консула, и 12 своих преторов. Весь внутренний строй «Италии» был, видимо, создан по римскому образцу. Разумеется, и этот италийский сенат не был собранием представителей народа в современном смысле слова, хотя уже довольно близко подходил к этому типу.

Союзническая война.

В Риме были, очевидно, поражены таким исходом, хотя в нем, судя по предшествующим событиям, не было ничего неожиданного. Но и в этот опаснейший момент с самой лучшей стороны проявилась несравненная организация римского могущества и выказалось величайшее из ее преимуществ: громадное число людей, которых можно было поставить во главе того или другого дела. Притом и в самом Риме, ввиду общей опасности, на мгновение смолкли все раздоры, и даже политические противники, даже люди, состоявшие в личной вражде между собой, как Сулла и Марий, тотчас явились на зов правительства и отдались в его распоряжение. Война, быстро распространившаяся по всей средней Италии, Кампании, по древнему Самнию во всем его объеме и даже до крайнего Пицена, — получила впоследствии название Союзнической. В бесчисленных стычках и в немногих больших битвах, в которых с той и с другой стороны сражалось не менее 70 тысяч человек, сходились и мерялись силами противники, которые и по языку, и по обычаям, и по умению владеть оружием были совершенно равносильными… Сходились биться из-за дела, которое уже перед началом войны было почти решено. И среди государственных людей, составлявших в ту пору правительство, было несомненно решено, что эта борьба, как бы она ни велась, удачно или неудачно, все же должна была окончиться значительным расширением римского права гражданства, и другая, противная сторона, не стала бы поднимать такой бури, если бы не стремилась к достижению столь серьезной цели.

Слияние италийской нации

Первое столкновение — первый поход 90 г. до н. э. — в общем был весьма благоприятен для «Италии»: на монетах, выбитых в это время италийской федерацией, видно вычеканенное изображение вола (древний герб сабельского племени), который добивает рогами лежащую на земле волчицу. В Риме не замедлили высказать то, что должно было быть последним словом этой войны. Консул Луций Юлий Цезарь предложил и без всяких затруднений провел законопроект, по которому римское право гражданства немедленно предоставлялось всем латинским общинам, не принявшим участия в вооруженном восстании; трибуны Плавтий и Папирий дополнили этот закон другим, по которому имели право на получение римского права гражданства все те граждане союзных общин, которые в течение 60 дней подадут заявление преторам в Риме. Таким образом удалось положить предел дальнейшему распространению опустошительного пожара, а на второй год даже почти прекратить войну. Лишь немногие города и крепкие пункты, подобные Ноле в Кампании и Венусии в Апулии, еще оказывали сопротивление.

Семейная трапеза. С римского барельефа.

Опасность была устранена, но сам вопрос не решен окончательно, т. к. все еще толковали о способе подачи голосов новыми гражданами: так ли, как они, вероятно, сами желали, чтобы их голоса были поделены между всеми существующими 35 трибами, причем они могли оказывать некоторую долю влияния на голосование, или же, как хотелось многим в правительственных кружках, чтобы они были распределены на 8 триб из числа старых 35, или же вписаны в новые 8, добавленные к старым, причем, конечно, значение их голосования было бы крайне ограничено. Партии еще спорили об этом и, к несчастью, в данную минуту Риму еще не суждено было искренне порадоваться великому политическому результату — завершению политического единства Италии, созданию италийской нации. Но хуже всего было то, что этот неразрешенный политический вопрос (и не только этот) роковым образом переплелся с большой внешней войной. Героем этой войны, как и войны югуртинской, был один из варварских царьков. Эта война касалась гораздо более глубоких и обширных интересов, почему и должна быть отнесена к числу тех всемирно-исторических войн, которые на пространстве всей истории человечества велись между Востоком и Западом. То была первая война с Митридатом VI, царем Понтийским (88–84 гг. до н. э.).

Восточные дела

Надо предположить, что римский сенат, занятый в последнюю четверть века внутренними смутами и вопросами, запустил внешнюю политику и совсем упустил из виду строгое наблюдение за римскими чиновниками, которые были представителями римской власти для подданных римского государства на его отдаленных окраинах. Особенно на положение дел в странах, лежащих к востоку от Эгейского моря, сенат совсем махнул рукой и в течение целой четверти века известно только о единственном положительном мероприятии сената в вышеупомянутой местности — об обращении Киликии (на юго-востоке Малой Азии) в римскую провинцию (102 г. до н. э.), в тех видах, чтобы обуздать возрастающее морское разбойничество, которое именно здесь и находило себе приют и убежище. И при этом римский сенат совершенно безучастно относился к начинавшемуся распадению громадного царства Селевкидов, как и к династическим спорам и неурядицам в Египте. Сирийская монархия, после поражения при Магнесии оттесненная к западу и предоставленная преобладавшему в ней восточному элементу, более и более приходила в упадок: между тем как с востока напирал воинственный народ парфяне, овладевший даже Месопотамией. Одна часть царства за другой, отпадая, становились самостоятельными, и со времен Антиоха Великого, со времени битвы при Магнесии, этот процесс отпадения шел непрерывно. Уже при этом царе отпала Армения; при втором его преемнике, Антиохе IV Эпифане (175–164 гг. до н. э.), который увлекся несчастной идеей внесения возможно большего единства в царство при помощи ревностного и местами даже насильственного распространения эллинизма в виде языка, нравов и религии эллинов, — поднялось знаменитое восстание иудеев под геройским предводительством рода Маккавеев.

Монета Антиоха IV Эпифана.

Восстание это также закончилось отпадением Иудеи, образовавшей самостоятельное целое. Вскоре остатки обширного царства подверглись дальнейшему расчленению при посредстве бесконечных споров о престолонаследии. В Малой Азии еще держался кое-какой порядок, поддерживаемый опасением римского могущества, т. к. Пергамское царство было обращено в римскую провинцию Азия. Здесь, рядом с подчиненными Риму Вифинией и Каппадокией, на юго-восточном побережье Черного моря, существовало небольшое Понтийское царство, которое еще со времен Артаксеркса II было самостоятельным, а с 120 г. там правил царь Митридат — шестой государь этого имени. Митридат VI носил греческое прозвание Евпатора, и в его родословном древе действительно могли быть кое-какие греческие отпрыски.

Монета Митридата VI Эвпатора.

АВЕРС. Голова Митридата в диадеме.

РЕВЕРС. Пегас, звезда, полумесяц и монограмма; подпись по-гречески «ЦАРЬ МИТРИДАТ ЕВПАТОР», по краю — венок из плюща и винограда.

Золотая монета Пантикапея.

АВЕРС. Голова Пана.

РЕВЕРС. Грифон, держащий в пасти наконечник копья; надпись по-гречески: «ПАН».

Бронзовая монета Фанагории.

АВЕРС. Голова Вакха.

РЕВЕРС. Колчан и сокращенное название города по-гречески: «ФАНАГОРИЯ».

Когда после юности, полной всяких приключений, он наконец утвердился на своем троне, то постарался показать себя сторонником и поклонником эллинизма, хотя и в добре, и в зле был вполне восточным деспотом. От природы он был богато одарен: громадный ростом, несокрушимый по телесной силе, которую невозможно было истощить никакими усилиями, никакими излишествами, он обладал превосходной памятью и притом был способен усвоить себе именно такую долю греческого образования, какую могла воспринять его, в сущности, очень грубая и дикая натура варвара. Он обладал честолюбием произвольного, привычного к насилию, необузданного деспота, и ему удалось даже несколько расширить свое царство за счет его более слабых соседей — Армении, Вифинии и Каппадокии. И на север от Черного моря, и на восток он также сделал кое-какие приобретения. Греческие колонии, некогда, в лучшие времена, основанные в этих странах — Диоскурия, Пантикапей, Фанагория, Херсонес, — угрожаемые скифскими племенами, покинутые на произвол судьбы своими земляками, не защищаемые и римлянами, весьма охотно подчинились власти государя, который хоть наполовину был греком, или, по крайней мере, выказывал себя греком. Он и соединил все эти колонии под названием одного общего Боспорского царства. При этом округлении своих владений он, однако, уже столкнулся с римлянами. Сулла в 92 г. до н. э., будучи претором в Киликии, изгнал из Каппадокии одного из военачальников Митридата, а римский уполномоченный Марк Аквилий тотчас явился в Вифинию и Пафлагонию, когда Митридат и туда стал проникать со своими кознями. Тем временем, однако, дела на западе сложились так, что для честолюбия Митридата, для его страсти к приобретению, для его ненависти против той силы, которая его сдерживала и стесняла, — открылись обширнейшие горизонты.

Первая Митридатова война

Началась италийская союзническая война против Рима. Одновременно с ней подняли голову и ненависть, и озлобление, которые успело возбудить против себя вырождающееся римское господство в Малой Азии и в Греции. У всех врагов Рима и силы, и мужества поприбавилось. Пламенной фантазии их понтийский царь явился уже как бы представителем если не всего эллинизма, то, по крайней мере, — свободы народов, и лесть, неотступно окружающая сильных мира сего, внушила и самому Митридату такое же воззрение на его деятельность. Его агенты и вербовщики рассылались повсюду; он вошел в отношения даже с италийцами. Но он не сумел ни избрать удобного момента для начала своих действий против Рима, ни найти в себе ту быструю решимость, которая была необходима. И вышло так, что римляне, покончив союзническую войну, объявили войну Митридату сами, т. к. все поводы к тому уже были в виде его враждебных действий против римских вассалов — правителей Каппадокии и Вифинии.

Борьба Суллы и Мария за Рим

На 88 г. до н. э. были избраны в консулы Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф, причем первый был назначен главнокомандующим на войну в Азии. Его воинские таланты еще раз самым блестящим образом выказались в союзнической войне, и ее окончание большинством ставилось именно ему в заслугу, между тем как Марий, ненавидевший Суллу со времен югуртинской войны, не нашел возможности особенно отличиться в этой последней войне. Не может быть никакого сомнения в том, что эта война для Суллы пришлась как нельзя более кстати: дала ему возможность сблизиться и с войском, которое всюду готово было за ним следовать, если бы внутренние неурядицы Рима того потребовали. Думал ли он сам об этом — с полной определенностью сказать трудно, хотя и можно предположить по отношению к человеку с таким светлым умом, как у Суллы, который спокойно и трезво смотрел на действительность; во всяком случае, противники Суллы очень опасались его дальновидных планов. Стареющему Марию, при его громадном честолюбии, было невыносимо даже подумать о том, что не он, а другой, и что именно Сулла должен был вести большую войну в Азии. Его честолюбие нашло себе поддержку в стремлениях другого честолюбца, трибуна Сульпиция Руфа, который до того времени принадлежал к партии сената, а тут, по неизвестным причинам, явился вдруг во главе народной партии. Сульпиций уже в то время, когда Сулла отправился в Нолу, к войску, выступил с двумя законопроектами: по одному законопроекту предлагалось разделить новых полноправных граждан по существующим уже трибам; по другому — требовалось возвращение всех высланных из Рима во время насильственной реакции, последовавшей за убийством Друза. Сулла возвратился из-под Нолы, чтобы противодействовать проведению этих законопроектов: однако на форуме сила оказалась на стороне Сульпиция, который окружил себя многочисленной свитой вооруженных приверженцев (он называл эту свиту «антисенатом»). После свалки, в которой жизнь Суллы подвергалась серьезной опасности, консулы были вынуждены отказаться от противодействия законопроектам. Они были приняты народом. Сулла вторично поехал к войску, отправление которого на Восток было крайне необходимо из-за оборота дел в Азии и Греции, как вдруг Сульпиций выступил в Риме с новым предложением, относительно которого уже заранее условился с Марием. По этому предложению у Суллы надлежало отнять его звание главнокомандующего и ведение войны против Митридата поручить Марию в качестве проконсула. Комиции были в полной силе, и народ принял предложение Сульпиция. И вот двое военачальников, посланных Марием в лагерь под Нолой, явились туда, чтобы от имени Мария вступить в командование войском Суллы. Но все войско было уже на стороне Суллы. Сохранилось известие, по которому послы парфян, при одном из съездов с Суллой, выразили удивление, узнав, что этот человек — не первый в Риме: «Ну, да верно он скоро там первым будет!» — так заключили они. Он до такой степени производил впечатление человека, рожденного для власти, что это чарующее впечатление его выдающейся личности в полной силе подчинило ему все войско. Он ни на минуту не усомнился в том, как ему следовало поступить: в кратких словах изложил перед своим войском то, что предполагал делать, и из рядов раздались крики, выражавшие готовность войска всюду за ним следовать. И вот он со своими шестью легионами двинулся к Риму. Да и почему бы не двинуться? Насилие было обычным в данное время. Сенат попытался было выслать ему навстречу послов, предлагавших посредничество, но он дал им краткий ответ: «Иду освободить город от его тиранов», и двинулся дальше. Близ города к Сулле подоспел его сотоварищ Помпей, затем произошла стычка между его войском и войском Мария и Сульпиция, которые не успели надлежащим образом подготовиться к вооруженному столкновению. После краткого ожесточенного боя в Эсквилинском предместье Рима и Марий, и Сульпиций должны были спасаться бегством через одни из незагражденных еще ворот Рима, а легионы Суллы раскинули свои шатры на форуме.

Сулла приводит государственное устройство в порядок

Таким образом, Сулла, благодаря своей спокойной энергии, стал в данную минуту полным господином положения, однако, не в том смысле, чтобы теперь же, немедля, приняться за прочное переустройство государства. Некоторых предводителей противной партии он объявил «вне закона» — и вскоре голова Сульпиция, схваченного близ Лаврента и тотчас же казненного, была выставлена на форуме Рима. Затем Сулла постарался устранить наиболее вопиющие поводы к недовольству, как например, нужду в деньгах и различные неустройства в кредитных отношениях, наступившие вследствие происшествий в Азии. Для комиций по центуриям он восстановил старый сервиевский порядок голосования, дополнил сенат при помощи новых чрезвычайных избраний 300 новыми членами, от влияния которых мог ожидать твердой опоры для партии порядка, и постановил, чтобы на будущее законопроекты, предлагаемые трибунами, переносились в народные собрания только с одобрения или разрешения сената. Сулла, конечно, и сам не ожидал слишком большой прочности установленного им положения. Комиции на будущий год избрали в консулы консервативного Гнея Октавия и рядом с ним — ярого демократа Луция Корнелия Цинну, и уже отовсюду снова стали надвигаться тучи… Но для него важнее всего было восстановить римское господство на Востоке; надо было выполнить сначала это — остальное пришло бы само собой. Он заставил обоих консулов присягнуть в том, что они будут соблюдать только что принятые законы, и затем, в начале 87 г. до н. э., со своим войском покинул Италию.

Монета Луция Корнелия Цинны.

АВЕРС. Голова Януса.

РЕВЕРС. Нос корабля. Обозначение денария «X» и надписи по-латыни «ЦИНА РИМ».

Эфесские убийства

Митридат успел между тем воспользоваться досугом, который доставили ему эти смуты в Риме. С войском, по численности весьма значительным, он двинулся к малоазийскому побережью, где все греческие города (кроме родосских, карийских и ликийских) встречали его как освободителя, и из Эфеса всюду распространился указ, по которому, с чисто восточной жестокостью, повелевалось избивать всех италийцев, которых тот указ застанет в странах, освобожденных Митридатом от римского владычества. Указ был разослан в виде запечатанных писем к наместникам и начальникам царских войск. Его должны были всюду вскрыть в один и тот же день, и исполнителей нашлось достаточно: говорят, будто бы число избитых таким образом римлян и италийцев доходило до 80 тысяч человек (цифра, конечно, преувеличенная). И европейская Греция также вступила в Понтийский союз. Один из сыновей Митридата проник в Македонию; полководец Митридата Архелай явился с флотом в Эгейском море, и на его островах применил на деле кровавый эфесский указ. Когда же он высадился с войском в Греции, местное население последовало примеру малоазийских городов и городов на островах архипелага, и даже в Афинах, столь многим обязанных римлянам, какой-то агент понтийского царя, философ эпикурейской или перипатетической школы Аристион захватил власть в свои руки и учредил в городе нечто вроде тирании.

Серебряная монета Архелая.

АВЕРС. Погрудное изображение Архелая.

РЕВЕРС. Палица Геракла.

Сулла в Греции. 86 г.

Войско, с которым Сулла явился на театр войны весной 87 г. до н. э., было немногочисленным. Для начала военных действий у него было не более 30 тысяч человек. Но важным было уже то, что он в Грецию явился. Он одержал в Беотии победу над Архелаем, затем разослал в разные стороны отряды войск с приказанием всюду восстановить римские порядки, а одному из своих военачальников, Луцию Лицинию Лукуллу приказал тотчас же готовить военный флот. Однако дальнейшие действия оказывались возможны только после взятия Афин, которые именно в этой войне по своему положению и своей гавани приобрели особое значение. Осада затянулась, и нужда среди осажденных оказалась настолько велика, что даже в храме Афины не хватило масла для лампады, возжигаемой перед изображением богини. К весне 86 г. до н. э. Сулла уже успел добиться того, что появилась возможность штурмовать город, и когда штурм удался, солдаты Суллы вознаградили себя за все тяготы осады. Наконец и Пирей пал; Архелай успел вывести гарнизон Пирея и присоединил его к тому большому 110-тысячному понтийскому войску, которое под предводительством Таксила шло на выручку Афин и уже успело достигнуть Беотии. Сулла, который тем временем успел вновь собрать все свои войска воедино, перешел к наступлению и одержал при Херонее победу, которую наверное должна была одержать разумно направляемая европейская армия против всякого, хотя бы и многочисленнейшего, азиатского войска.

Однако эта война запуталась самым неожиданным образом. Новый главнокомандующий, консул на 86 г. до н. э., Луций Валерий Флакк, прибыл в Эпир, чтобы заменить Суллу и продолжать войну. Эта перемена была следствием того, что противная партия окончательно взяла верх в Италии. Дело в том, что, как только Сулла удалился на Восток, консул Цинна, принадлежавший к народной партии, как и следовало ожидать, позабыл данную им клятву и тотчас же предложил законопроект о возвращении из ссылки изгнанников, и другой — о порядке подачи голосов новыми гражданами в смысле кассированного сульпициева закона. На возражения некоторых трибунов он не обратил ни малейшего внимания. Другой консул, Марк Октавий, сумел противопоставить силу насильственному введению в действие законопроектов, навязываемых ему товарищем. Цинна вынужден был бежать; на его место был выбран в консулы Корнелий Мерула. Однако в Италии при голосовании новых граждан противная партия получила значительный перевес: войска, стоявшие близ Нолы, когда в их среде появился Цинна, встали на его сторону; все вожди партии, смирившиеся при Сулле, теперь подняли голову, и среди них особенно Марий, у которого теперь появилась надежда добиться того седьмого консульства, которое предсказывали ему оракулы. Однажды он едва ускользнул от преследования всадников, высланных за ним в погоню Суллой. Наконец они все-таки выследили его убежище где-то около устья Лириса и заключили его в тюрьму в ближайшем городке Минтурнах. Смертный приговор уже был произнесен, но тот раб, которому было поручено привести его в исполнение, не дерзнул поднять руку на Мария. Говорят, этот раб был одним из кимвров, взятых в плен при Верцеллах. Возможно, что там же, в Минтурнах, Марию была предоставлена возможность бежать, т. к. партию сената нигде не любили, а Марий, избавивший Италию от варваров, всюду имел тайных приверженцев и возбуждал к себе сочувствие. После бурного плавания он достиг наконец африканского берега. В древнекарфагенской области, среди развалин Карфагена, он нашел себе временное убежище, но и оттуда его стал выживать претор провинции… После всего этого он вернулся в Италию с толпой приверженцев, а здесь его имя тотчас же привлекло к нему новые толпы. В небольшой тусклой гавани он высадился на берег, захватил Остию и преградил всякий подвоз к Риму со стороны реки, между тем как Цинна подступал к Риму с юга. Аристократическая партия в Риме, поспешившая призвать на помощь войска из Цисальпийской Галлии под предводительством Гнея Помпея Страбона, была совершенно изолирована. Она была все более и более стесняема отовсюду и не решилась выступить в открытое поле для битвы со своими противниками, у которых силы росли не по дням, а по часам, тем более что они принимали под свои знамена всех без разбора, и по отношению даже к рабам — если только они принадлежали их противникам — не скупились на обещания освобождения. Пришло, наконец, время, когда аристократическая партия вынуждена была вступить в переговоры. Она совершенно напрасно пыталась требовать от Цинны обещания не проливать крови; тот отвечал, что по его воле никакого кровопролития не произойдет, но этот ответ никого не успокаивал: возвращение в Рим изгнанников (а в древности это слово было настоящим пугалом!) не могло обойтись без обильного кровопролития. Наконец ворота Рима были отворены: Цинна вновь был признан консулом, и по его воле народное собрание чересчур поспешно отменило приговор об изгнании, некогда произнесенный против Мария и его приверженцев.

Цинна и Марий в Риме

На следующий год Цинна был выбран консулом во второй раз, а Марий — в седьмой, как бы в исполнение предсказания оракула. Тогда-то с беспощадной яростью обрушилось мщение на побежденную аристократическую партию. Ряд жертв начался с обоих консулов — Октавия и Мерулы: один был убит в городе, другой, занимавший сан высшего жреца, сам лишил себя жизни у подножия алтаря Юпитера. За ними последовал ряд весьма видных сенаторов, все они были жертвами Мария, который не стеснялся в удовлетворении своей личной мести. К счастью, Марий вскоре после вступления в свое седьмое консульство умер, а один из разумнейших и наиболее патриотичных представителей торжествующей партии Квинт Серторий мощной рукой подавил деятельность тех шаек злодеев, которые были орудием мести Мария, но под этим предлогом не упускали случая работать и на свою руку.

Цинна. Правление народной партии

Тут уже были приняты меры к тому, чтобы твердо обосновать победу народной партии и видоизменить все правление государства в ее духе. Вновь были открыты житницы для столичной раздачи зернового хлеба, на время приостановленной; долговые отношения были приведены в порядок весьма радикальным образом и приняты меры к внесению новых граждан в старые трибы, что, по-видимому, было работой весьма обширной и запутанной. Цинна, который окончательно был признан главой народной партии и в ближайшие годы вновь и вновь был избираем в консулы, приказал на место Мария избрать в консулы Луция Валерия Флакка и поручить ему ведение войны против Митридата. Таким образом, торжествующая партия была озабочена, с одной стороны, желанием вырвать власть из рук Суллы, а с другой — одолеть внешнего врага.

Успехи Суллы на Востоке. Примирение с Митридатом

Сулла со своей стороны, без всякого колебания, принял вызов, и вскоре обе римские армии уже стояли в Фессалии в непосредственной близости одна от другой. Однако Флакк, разузнав о твердом настроении в войске своего противника, уклонился от битвы, и Сулла вскоре также двинулся к югу, где, между тем, успело появиться новое понтийское войско под началом Дорилая, нового полководца наемников Митридата. В Беотии, около Орхомена, дело дошло до сражения, в котором понтийское войско было окончательно разбито и рассеяно, чем европейский поход против Митридата и был благополучно закончен (85 г. до н. э.).

Серебряная монета Орхомена.

АВЕРС. Ваза (диота). Надписи по-гречески: начало названия города и монограмма.

РЕВЕРС. Беотийский щит и колос.

Тем временем в Азии началось отпадение союзников от понтийского царя. Города убедились в том, что иго власти варварского царя гораздо более обременительно, чем иго римское: изгнания, смертные приговоры, произносимые против частных лиц и против целых общин, произвол и грубость во всех видах и проявлениях, — все это было явлением обыденным. И вот обе римские армии — армия, присланная демократической партией, и армия Суллы, хотя и не руководимые общим планом, двинулись в Азию против общего врага. Первая перешла через Геллеспонт, и легат Гай Флавий Фимбрия, который насильственным образом успел избавиться от своего главнокомандующего и сам стал на его место, вытеснил Митридата отовсюду и вынуждал его двигаться в южном направлении, вдоль малоазийского берега. В то же время легат Суллы Луций Лициний Лукулл, успевший наконец собрать военный флот, покорял острова Эгейского моря. Митридат вступил в переговоры, стараясь извлечь из раздора своих врагов выгоды. Но это ему не помогло; он должен был признать Суллу своим настоящим победителем и от него принять условия мира. Условия были довольно снисходительными: возвращение всех завоеваний, уплата военных издержек, выдача пленных и перебежчиков, позволение сторонникам Рима возвратиться в города той наследственной понтийской области, которая была оставлена в его владении (84 г. до н. э.). О подчинении царя Сулла узнал еще в Европе, однако он все же переплыл в Азию и явился в пергамскую область, где его римский противник, легат Фимбрия, стоял с двумя легионами. Никакой битвы между обеими армиями здесь не произошло: Фимбрия потерял всякое значение в глазах своих воинов, которые перешли на сторону Суллы; тогда Фимбрия сам лишил себя жизни.

Возвращение Суллы

Сулла еще некоторое время остался в Малой Азии, где щедро распределял награды и наказания. Отпавшие от Рима города, сверх весьма тяжкого воинского постоя, должны были единовременно уплатить подати за пять лет, и это поставило их в такую зависимость от римских сборщиков, которая была хуже всякого наказания. Вассалы Рима, цари вифинский и каппадокийский, вновь были восстановлены в своих правах. Оба легиона Фимбрия, под началом легата Луция Лициния Мурены, были оставлены в провинции Азия. И вот теперь, когда одна задача была решена, для Суллы наступило время свести счеты и с враждебной ему партией в Италии. Цинны, стоявшего во главе ее, в это время уже не было в живых: он намеревался переправиться в Грецию, чтобы там вступить в борьбу с Суллой, но в Анконе его войско возмутилось, и он был убит солдатами (84 г. до н. э.), а командование войском на время перешло в руки Гнея Папирая Карбона. Это был человек весьма посредственных способностей, и в распоряжении партии находился только один человек, заслуживающий внимания, Квинт Серторий, который, однако, не ужился с другими и воспользовался первым удобным случаем, чтобы удалиться в Испанию. Это обстоятельство пришлось очень кстати для Суллы в той далеко не легкой задаче, которую ему предстояло решить в Италии.

Первая междоусобная война. Победа Суллы

Трудность заключалась в том, что его противники в течение четырех лет имели возможность устроить свои дела и при этом не встречали ни малейшего противодействия. В Италии их деятельность несомненно была популярной, и даже западные провинции принимали сторону народной партии. Большинство и сила были на их стороне. Сулла, высадившийся на итальянскую почву в Брундизии, мог выставить против них относительно небольшие силы — пять легионов и 6 тысяч конницы — всего-навсего 40 тысяч воинов. Правда, на его стороне было то преимущество, что он пользовался неограниченным доверием войска, которое в течение 4-летней войны сплотилось в изумительно цельный военный организм. Война в Италии продолжалась два года подряд (83 и 82 гг. до н. э.). Уже вскоре после высадки войска Суллы с разных сторон получили подкрепления: эти новые отряды были собраны некоторыми представителями знати, как например Квинтом Метеллом Пием и Гнеем Помпеем (сыном того, что погиб в 86 г. до н. э. под стенами Рима), в местностях, где были расположены их поместья и где они сами пользовались значением и влиянием. Из двух армий, выставленных против Суллы, одна потерпела серьезное поражение при горе Тифата в Кампании, а другая, составленная из молодых и только что призванных на службу солдат, покинула знамена своего вождя и перешла на сторону Суллы. Так же безуспешно боролись против него и консулы следующего года, Папирий Карбон и Марий Младший. Последнего Сулла разбил при Сигнии и вынудил его с остатком войск укрыться в Пренесте. Затем Сулла вступил с войском в Рим, оставил в нем сильный гарнизон и направился дальше на север, чтобы, действуя заодно с Метеллом и Помпеем, оградить себя от второго консула, Папирия, стоявшего с войском в Этрурии. Это ему удалось: войска Папирия были рассеяны, сам он вынужден был бежать в Африку. Только неприступная Пренеста еще держалась, и в Самнии уцелело небольшое войско, поддерживаемое местными мятежниками.

Циста из Пренесты.

Предводившие этими мятежниками Понтий Телезин, Марк Лампоний да капуанец Гутта решились на отчаянное геройство: идти на Рим, до которого по прямому пути было не более одного дня перехода, с тем, что, если дойти им не удастся, они все полягут как один человек. 25 октября 82 г. до н. э. их массы, около 60 тысяч, со стороны Альбанских гор стали приближаться к городским воротам Рима. Штурм был замедлен мужественной вылазкой небольшого гарнизона; уже около полудня появилась часть конницы Суллы, а после полудня он сам подошел с легионами. И еще раз под самыми стенами Рима возобновилась древняя борьба между римлянами и самнитами. На одном крыле, где находился Сулла, самниты в течение некоторого времени еще одерживали верх, но в то же время на правом крыле Луций Лициний Красс уже решил победу в пользу Рима. Битва продолжалась, однако, еще всю ночь, и ни с той, ни с другой стороны никто не просил и не давал пощады. И те 4 тысячи самнитов, которые очутились в плену после этой ужасной резни, были казнены несколько дней спустя на Марсовом поле. Гул и шум этой бойни долетал до слуха заседавших в сенате, которых беспощадный победитель как раз в это время созвал в храм Беллоны. После этого Сулла уже нигде не встречал сопротивления. Марий Младший покончил самоубийством, героический предводитель самнитов Понтий Телезин был в числе казненных пленников. Нетрудно было справиться и с противодействием в провинциях, которые довольно равнодушно относились к переменам власти в Риме. Юный Гней Помпей, овладев Сицилией и Африкой, дополнил новой заслугой свою службу на пользу дела Суллы, и Серторий в Испании недолго мог удерживаться против значительных воинских сил, предводимых легатами Суллы.

Понтий Телезин.

Бронзовый бюст, найденный в Геркулануме, в том же месте, где и бюст Суллы.

Атрибуция сомнительна.

Виктория. Статуя из греческого мрамора. Лувр, Париж.

Воздвигнута, по-видимому, в честь двух триумфов, т. к. у нее два венка: один — на голове, другой она держит в правой руке. Под ногами — трофей.

Сулла — диктатор

Таким образом, Сулла явился безусловным и неограниченным владыкой, и не только в его руках сосредоточилось огромное могущество, но еще и положение обязывало его, так или иначе, устроить государство по своему уразумению. Нельзя сказать, чтобы он, достигнув этой власти, достиг и крайнего предела своих честолюбивых стремлений; честолюбие ни в каком случае не было главной побудительной причиной его действий. Ему уже минуло 50 лет, когда он только начал свою карьеру. Роль, которую он теперь выполнял, была навязана ему обстоятельствами, и он выполнил ее удивительно разумно, и притом с холодностью и бессердечием, которые всегда составляли основу его натуры, а с течением времени еще больше в нем развились и усилились. И даже все те крайности, к которым он прибегал, находили себе оправдание в жестокостях противной партии. Он не сразу, однако, удовольствовался достигнутыми результатами: это был человек, способный воспользоваться своей победой и окончательно уничтожить своего противника… Вот почему ему показалось необходимым для окончательного обеспечения результатов своей победы еще немного пролить крови. В этих видах он сначала позаботился о том, чтобы власти, в сущности уже находившейся в его руках, придать законную форму (или кажущуюся законной), и добился диктатуры на неопределенное время, причем все отправления и законодательной, и исполнительной власти перешли в его руки. Затем он издал указ, по которому все власти, где-либо поставленные предшествовавшими ему консулами, и все те, которые в каком бы то ни было смысле были прикосновенны к последнему восстанию, объявлялись изгнанниками и становились вне закона. Каждый имел право жизни и смерти над ними, и кто их убивал, тот поступал по указу и даже имел право на награду за свой подвиг. Имена этих несчастных изгнанников (proscripti) во избежание всяких недоразумений всюду были обнародованы во всеобщее сведение. На этих проскрипционных списках было множество имен: хотя сам Сулла питал личную ненависть только по отношению к очень немногим из своих противников, он не скупился на их кровь там, где речь шла об удовлетворении его любимцев, которые заботились в данном случае не только о личной мести, но и о своем обогащении. По всей Италии выискивали и выслеживали жертвы; головы убитых выставлялись в Риме напоказ при Сервилиевом пруде; 40 человек сенаторского сословия, 1600 человек всаднического пали жертвами партийной ненависти и жажды к наживе, которые одинаково подстрекали к этому омерзительному преследованию ни в чем не повинных людей. А сам сенатор смотрел на эти убийства как на государственную необходимость, как на целительное средство, и в шутку называл их «кровопусканием Италии». Но этого было мало.

Имущество всех подвергнувшихся проскрипции и тех, кто пал во время войны, сражаясь против Суллы, было продано с публичного торга, и тот же варварски жестокий закон, который отнимал у сыновей противников Суллы имущество, тем же росчерком пера лишал их права занимать какие бы то ни было общественные должности, следовательно, низводил их до второстепенных граждан. Так было посеяно семя крови и ненависти, и из этого посева могли вырасти только новая кровь и новая ненависть.

Проскрипции и законы

Впрочем, о законодательной деятельности Суллы, для которой он таким кровавым способом расчищал и подготовлял почву, нельзя не отозваться с некоторым одобрением: хотя в ней не было ничего творческого и открывающего новые пути, однако была определенная цель, к которой он стремился — восстановить древнеримский государственный строи с его прежним аристократическим отпечатком, поднять значение государства в завоеванной им стране. В этом отношении Сулла следовал строго обдуманному плану, вполне уже сложившемуся в его сознании. Он сам был аристократом из древнепатрицианского дома, и не одной только родовитостью, не одной знатностью, не одним тонким образованием в духе того времени, но и действительными преимуществами: и силой ума, и дальновидностью, и личным своим значением — он превосходил всех своих плебейских противников и, особенно, Мария, равно как и большинство равных ему по общественному значению современников. Простым вождем партии он не мог быть уже потому, что был по своей природе создан для обширной государственной деятельности; однако он не мог освободиться от воззрений и даже предрассудков своего сословия, да и не желал этого; быть реформатором в широком смысле слова, поставить римское государство на новую монархическую основу (а он не мог не предвидеть необходимости такого преобразования в чисто монархическом смысле) ему казалось и трудно, и мудрено. Горячее, страстное стремление к властвованию, к упорядочению, к беспрерывному политическому созиданию и творчеству, — всех этих свойств великого государственного деятеля, царственного гения, в нем не было.

Сон Суллы. С серебряной монеты рода Эмилиев. Сюжет связан с неоднократными заявлениями Суллы, что он лишь исполняет волю богов, являющиеся ему во снах. Сулла спит на траве, над ним — Виктория с пальмовой ветвью, справа — Диана.

Лучшей характеристикой Суллы служит то, что он даже в самые тревожные эпохи своей жизни, даже в разгар военных действий, садясь за стол, уже не выслушивал никаких докладов и не принимал никаких решений: остальное время он посвящал службе государству, но время обеда принадлежало лично ему, Корнелию Сулле. И точно так же в период диктаторского могущества, когда он один всем правил и издавал законы, он никогда не упускал возможности воспользоваться свободным временем, когда положение государства этого допускало, и удалялся от дел, чтобы в полном спокойствии насладиться теми радостями, которые мог найти на дне кубка жизни.

Один великий плод революционных движений последнего пятидесятилетия — великое дело единения Италии путем дарования полного права гражданства союзникам — он признал существующим фактом и не пытался изменить в нем ни йоты. Напротив, он быстро и с корнем старался уничтожить все те учреждения, которые отозвались демократизмом Гракхов и их подражателей. Раздачи зернового хлеба были прекращены; особенно опасное орудие демократии, народное трибунство, было притуплено посредством «Корнелиева закона о трибунской власти», по которому трибунам разрешалось обращаться с предложением к народному собранию не иначе как на основании сенатского решения. В трибуны могли быть выбраны только люди из сенаторского сословия, и тот, кто уже побывал трибуном, не мог больше добиваться никаких должностей. Таким образом, трибунство было обращено в орудие сената для отношений с гражданами, а т. к. за трибунами было сохранено право оказывать помощь гражданам против превышения власти со стороны магистратуры, то трибуны являлись тоже некоторого рода орудием для обуздания чиновничества. Законодательные права народных собраний Сулла не вполне ограничил и выборы оставил в том же виде, в каком они были прежде; но в последовательность поступательного восхождения по служебной лестнице были внесены некоторые новые ограничения: никто не мог быть претором, не будучи квестором, никто не мог быть консулом, не будучи претором. Сенат был значительно дополнен Суллой введением новых 300 членов, избранных им лично, и при этом существенно возвышено могущество и независимость этой древней корпорации. На будущее время вступление в сенат обусловливалось вступлением в должность квестора; а т. к. ежегодно избиралось 20 квесторов, то ежегодно состав сената обновлялся 20 новыми членами. Чрезвычайно мудреная обязанность, возложенная на цензоров, по отношению к просмотру списка сенаторов, была устранена, и сенаторы явились несменяемыми и пожизненными. Даже власть высших сановников, консулов и преторов была значительно ограничена Суллой. Военная власть была отделена от политической: консулы и преторы (а их теперь ежегодно избиралось восемь) оставались в течение своего служебного года в Риме и в постоянных отношениях с гражданами, т. е. они правили Италией и распоряжались судом и расправой. Затем они отправлялись в качестве проконсулов и пропреторов в провинции, которых теперь было уже десять: Сицилия, Сардиния, две Испании, Македония с Ахайей, Африка, Азия, Нарбонская Галлия, Киликия и Цисальпийская Галлия. Там эти проконсулы и пропреторы, согласно распоряжению сената, принимали на себя командование войсками. В законах, касавшихся финансовой и общей части управления, например, в ограничении роскоши и т. п., диктатор выказал весьма разнообразную предусмотрительность и оказал современникам услуги, которые в потомстве уже не могут найти себе правильной оценки. Особенно важные услуги были оказаны Суллой правосудию при посредстве учреждения и дальнейшего совершенствования системы постоянных отделений суда (Quaestiones perpetuae), а также тем, что отделил процесс уголовный, который был представлен разбирательству суда присяжных, от процесса гражданского, который подлежал решению одного присяжного, указанного председательствующим в суде претором. Не мешает добавить, что в это время выработались формы управления италийскими городскими общинами по римскому образцу, так называемые муниципалитеты. В отдельных городах введены народные собрания, сенат из старейших представителей общины и чиновников, являющих собой исполнительную власть, административную и судебную подобно тому, как это было в Риме. Не следует забывать, что именно эту организацию и переустройство государства на новый лад, благодаря которым в обществе было восстановлено нечто вроде ощущения порядка и безопасности, — и следует считать главной заслугой в жизни и деятельности этого человека, минуя вызванные лихорадочным возбуждением революционной эпохи не извинительные, но объяснимые его жестокости. Для того, чтобы государственный механизм, вновь восстановленный Суллой, мог работать спокойно и непрерывно, Сулле необходимо было позаботиться не только о своей личной безопасности, но и о безопасности партии, вновь вызванной им к кормилу правления. Это было произведено путем обширной колонизации, при которой все его ветераны получили участки земли в Италии,[63] а затем была принята другая практическая мера, совершенно в духе Суллы — было освобождено 10 тысяч рабов, принадлежавших лицам, подвергнутым проскрипции и павшим в войне против Суллы. Эти освобожденные рабы, как было в данном случае, приняли имя освободившего их господина, прозвались Корнелиями и, распределенные по трибам, представляли собой весьма надежную и преданную Сулле тайную полицию.

Смерть Суллы. 78 г.

В 81 г. до н. э. Сулла уже мог произвести опыт пригодности и прочности восстановленного им государственного строя; он допустил выбор консулов, однако при этом не отказался от диктатуры. В 79 г. до н. э. он наконец сложил с себя диктатуру и удалился в свое имение близ Путеол, где стал жить, наслаждаясь по-своему, деля свое время между шумными пиршествами в кругу людей весьма сомнительной нравственности и составлением мемуаров, да, вероятно, и еще какой-нибудь серьезной работой, которая была неизбежна при его положении. Весьма многое, а по его воззрениям даже все случившееся с ним в жизни он приписывал удаче. Это же воззрение, которое отзывается не то довольно своеобразной скромностью, не то довольно странным легкомыслием, выразилось и в том, что Сулла сам себе придумал прозвище «счастливца « — Луций Корнелий Сулла Счастливец — и этим прозванием вполне удовольствовался. Высокое положение, которое он занимал и продолжал занимать даже после своего удаления от дел, т. к. он мог вновь возвратиться к нему в каждую минуту, — это положение никогда не составляло конечной цели и стремлений его честолюбия. По воле счастья, если только подобное положение можно назвать «счастливым «, или в силу неизбежно сложившихся обстоятельств и условий политического положения Рима Сулле пришлось быть первым постоянным диктатором (dictator perpetuus) — первым монархом Рима. Так он и скончался в своем имении либо скоропостижно, либо после очень краткой болезни (78 г. до н. э.). Останки его с царственной пышностью были преданы земле на Марсовом поле.

Фортуна, богиня удачи, с рогом изобилия.

Серебряная статуэтка из Флорентийской галереи.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Общее положение дел: Гней Помпей. — Война в Испании. — Невольническая война. — Война с морскими разбойниками. — Война на Востоке. — Третья война с Митридатом. — Заговор Катилины. — Возвращение Помпея и первый триумвират. (78–60 гг. до н. э.)

Общий взгляд

После кончины Суллы оказалось, что для римского государства была необходима монархическая власть вроде той, какой он обладал. Вся внутренняя история Рима в ближайшие десятилетия настоятельно требовала именно такой власти, и в этом направлении были сделаны разнообразные, но безуспешные попытки: и весь ход внешней истории, и успехи единичных выдающихся общественных деятелей — все стремилось к той же цели. Деятели приобретали в глазах современников интерес лишь настолько, насколько они обрисовывали собой с большей или меньшей ясностью личность того будущего монарха, которого весь исторический мир желал и искал. Вопрос «искания монарха» уже не составлял более частного вопроса, важного для правящих кругов Рима или для римско-италийского населения Италии. Нет, он был одинаково насущным вопросом для высших классов всех народов, расселенных на пространстве земель от берегов Нила до берегов Гвадалквивира: история Рима уже обратилась в это время в историю всех стран, расположенных по побережьям Средиземного моря, — история небольшой италийской гражданской общины расширилась до пределов всемирной истории.

Положение народов, живших на побережьях Средиземного моря.

Происшествия этой истории, как уже рассказанные, так и те, которые предстоит рассказать, поочередно переходя от войн к различным переворотам и переменам во внутреннем государственном устройстве, — все эти происшествия дают понятие лишь о весьма небольшой и в сущности самой неутешительной части этой истории. И все же даже во время всяких ужасов правления Мария, даже во время убийств и проскрипций диктатуры Суллы, прогресс человечества не был приостановлен, хотя его проявления, весьма обильные, весьма многозначительные, конечно, принадлежали более к области частной жизни, к деятельности отдельных лиц, и потому их можно уловить или предположить только в самых общих чертах, но нельзя изобразить в отдельности. Предполагают, что во времена Суллы свободное население Италии простиралось от 7 до 8 миллионов, а число рабов — от 13 до 14 миллионов. Отдельные насилия всяких правителей, захватывавших власть в руки, не касались большинства этих 20 миллионов, и те выгоды, которые это большинство извлекало из существующего порядка, далеко превышали все ущербы и убытки, какие могли быть причинены ему Марием, Суллой или одним из их пособников. Рим стал теперь столицей громадного государства, а вся Италия представляла собой не более как ее предместье, городской округ. Такое положение Рима вызвало возрастание торгово-промышленной деятельности, и едва ли когда-либо существовал на свете город, на улицах и площадях которого кипела бы такая разносторонняя и более шумная жизнь, нежели в тогдашнем Риме. Политические, законодательные и правительственные вопросы составляли только весьма незначительную часть интересов, которые сосредотачивались в Риме как в мировом центре. Значительную часть населения занимали, главным образом, финансовые последствия событий — повышение и падение бумаг, «биржевых ценностей», стоявшее в тесной связи с известиями о военных действиях в Азии или в другом театре войны. Еще большую массу населения занимали сведения о колонизациях, о новых аграрных или фрументарных законах. Чернь, которая в Риме была, естественно, еще многочисленнее и еще пестрее по составу чем где-либо, кроме забот о насущном заработке, более всего занимали зрелища и увеселения, которые постепенно становились более и более утонченными и более частыми, сообразно с множеством празднеств, вносимых в календарь и доставлявших полный простор праздному досугу.

Гладиаторы, сражающиеся с дикими зверями. С древнеримского барельефа.

Бой гладиаторов. Прорисовка с мозаики.

Начиная с 100 г., эдилы уже могли приобретать себе популярность среди римской черни, выписывая из-за моря разных диковинных зверей, вроде львов, слонов и т. п. для украшения игр римского цирка.

Общую картину Рима набросать нетрудно; не так легко набросать картину Италии. Гракховское распределение земель — так, по крайней мере, предполагают — внесло около 80 тысяч новых отдельных поселений, построенных земледельческим сословием; наделение ветеранов Суллы земельными участками добавило еще около 120 тысяч поселений. Это не могло пройти бесследно, хотя бы даже многие из новопоселенных, отвыкнув во время долгой военной службы от правильной работы, были, конечно, плохими землепашцами, и подобные поселения, возобновляемые часто, но случайно, не давали сословию свободных землепашцев никакого постоянного правильного прироста. Однако страна имела вид тщательно обработанной и эксплуатируемой всеми способами высокоразвитой цивилизации.

Вилла на берегу моря. С фрески в Помпеях.

В огромных имениях, парках, садах, роскошно построенных виллах были вложены громаднейшие капиталы; прекрасные шоссированные дороги пересекали страну во всех направлениях; много забот было приложено и к устройству водопроводов, мостовых сооружений, к канализации, для осушения болот. Весьма значительная доля италийцев проживала в провинции, занимаясь торговыми делами и денежными оборотами — так, например, во время резни в Цирте и во время бесчисленных убийств, совершенных по приказу Митридата, италийцы гибли во множестве, хотя в дошедших сведениях цифра погибших и преувеличена. Последнее событие проливает, конечно, довольно неблагоприятный свет на общее положение провинции, а судебные речи современных процессов, в более или менее темных красках, обрисовывают ростовщические проделки спекулянтов, козни, насилия хищных преторов и их пособников, высокомерие знатных римлян при их проездах по провинции, где их встречали как полубогов, с рабской покорностью ко всяким услугам. Но, с другой стороны, нельзя не признать, что все те недуги, от которых римское владычество избавило покоренные им страны, были гораздо значительнее и зловреднее тех недугов, какие римское владычество им навязало; а тот относительный порядок и безопасность, которые были созданы Римом в провинции, представляли собой такие блага, которых никакой хищник-претор, никакое жадное до наживы общество италийских спекулянтов не могли не только упразднить, но даже поколебать. Италийцы, впрочем, всюду составляли привилегированный класс общества, который даже судился по своим особым законам; но тем не менее, однако, римская провинция, управляемая таким претором, как Веррес, управлялась все же несравненно лучше, нежели Ливия под властью карфагенских посаженников или Испания — князьками маленьких, вечно воюющих между собой племен, или та же Нумидия при Масиниссе и Югурте.

Смешение народонаселения в Риме

Насколько многочислен был всюду италийский элемент в провинции, настолько же громадно было количество чуждых элементов, проникавших в Италию. Это должно было оказывать на духовную жизнь народа сильные и глубокие впечатления, которые отражались и в массе населения. Все более и более начинали проникать сюда религиозные воззрения с Востока: среди культов, дозволенных в Риме, наибольшим значением пользовалось поклонение «Великой Матери» (земле), занесенное из Пессинунта. Даже сам высший жрец этой богини, Батак, приезжал из Пессинунта в Рим во время войны с кимврами. Что же касается полицейских мер запрещения недозволенных культов,[64] они были совершенно бессильны против наплыва массы рабов, ввозимых из восточных стран, при беспрерывных торговых отношениях и при неискоренимой потребности толпы искать себе утешения в том страхе, который внушали им новые и чуждые божества и духи.

Тавроболий (жертвоприношения Кибеле). Реконструкция де Боза по подписи на жертвеннике, найденном в Фурвьере в 1704 г.

Приносящий жертву стоит в яме, а у него над головой убивают быка. При этом человек якобы очищается от грехов и рождается заново.

Это доходило и до высших кругов, в которых, впрочем, наиболее преобладало греческое влияние. В правящих кругах, например, в знатном доме Сципионов, отдавали предпочтение греческой литературе; некоторые выдающиеся деятели, подобные, например, Эмилию Павлу, умели в домашнем воспитании своих семей сочетать древнеримскую положительность с греческим изяществом и утонченностью. Это стремление делалось все более и более общим и постоянно возбуждало новые попытки подражать греческому духу и воссоздавать его в латинских формах. По следам Энния направил свою творческую деятельность и Пакувий, а за ним и младший Луций Акций (170–103 гг. до н. э.) в своих трагедиях, а начатое Плавтом пересаждение греческих комедий на римскую почву продолжал для более избранной публики Теренций, прирожденный ливиец из финикийских африканских владений, прибывший в Рим в качестве раба. Сценическое искусство в это время значительно поднялось; и машины, и декорации — все улучшилось с тех пор, как сценические представления стали постоянно составной частью входить в общие римские игры; в обществе стали пользоваться известностью имена знаменитых актеров, как, например, Квинт Росций, которого особенно высоко ценил Сулла. Среди всех этих разнообразных побуждений стала развиваться и оригинальная латинская поэзия, важнейшим представителем которой был Гай Луцилий из Суессы (141–103 гг. до н. э.); его «сатиры» производили сильное и внушительное впечатление. Греку трудно было бы истолковать, что такое satyra. Этот род поэзии основывается на моральном созерцании человеческой жизни и разбирает современные пороки либо с горечью, либо с иронией, следовательно, главным образом, прозаически; и вот именно эта способность относиться к человеческой жизни и ее прозе с юмором была чисто римской особенностью, а литературное отражение этой способности было римской особенностью этой эпохи. Ибо сатирическая поэзия постоянно выставляет на вид все то, что характеризует это время: резкое различие между сословиями — сильное и интеллектуальное превосходство руководящих классов над рабочими, нуждающимися в пропитании.

Религия и неверие

По отношению к эпохе междоусобных войн следует отметить одно характерное явление. Господствующие круги Рима резко отличались один от другого и от всех других не богатством, не привилегированным политическим положением, а более возвышенным, более многосторонним, более обширным образованием. Кроме поэзии и искусства умственная деятельность искала себе наслаждения и в науке: правоведении, филологии, риторике, истории; наука, однако, вовсе не была еще общим достоянием многих. Доступная лишь очень небольшому меньшинству, она и этим меньшинством приобреталась лишь с величайшим трудом. Но зато эти немногие были проникнуты сознанием превосходства, силы и прав на господство в обществе. В одном пункте особенно выяснялась полная отчужденность высших классов от народа: религия массы уже не имела никакого значения для высших классов. Они в своих религиозных воззрениях давно перешли за ту первую ступень рационализма, которая выражалась в воззрениях Евгемера или Эпихарма (современников Александра Великого), которые пытались наивно пояснить основу народных верований в божество простой идеализацией смертных. В данное время боги и герои древних верований признавались уже не обоготворенными людьми, а просто несуществующими или, лучше сказать, существующими в воображении поэтическими образами, одухотворениями.

Читатель. С мраморного барельефа.

В руках у читающего — libellum, том из нескольких листов папируса или пергамента, соединенный наподобие современных книг.

Надо признаться, что не особенно приятно чувствовать себя освободившимся от верований и увлечений большинства своих современников: нелегко дышится человеку в разряженном и холодном воздухе громадных высот; немногие имеют мужество не только перед другими, но даже перед собой сознаться в полном разрыве с религиозными верованиями своего народа. Этого мужества не хватало даже у греческой философии в двух ее главных направлениях — стоическом и эпикурейском, одинаково широко распространенных среди римского общества. Как эпикуреизм, так и стоицизм должны были отвести в своих системах хотя бы самое скромное место Олимпу доброго старого времени; по воззрениям эпикурейцев, богам предписывалось идеальное существование в праведном покое и блаженстве, не нарушаемое никакой связью с миром и силами, его созидающими и разрушающими.

Пан и нимфа. Небольшая мраморная группа. Музей Вьенна.

Стоики также не отвергали существования богов, стараясь истолковывать мифы и народные представления о богах с символической и аллегорической точек зрения. Вообще говоря, стоическая философия, более подходившая характеру римлян, была сильнее распространена в высшем кругу римского общества, нежели эпикурейская, не совсем подходившая к слишком серьезному взгляду римлян на жизнь. Однако, хотя между правящими классами и не много можно было встретить открытых и явных эпикурейцев — сам эпикуреизм с его материалистическим стремлением к чувственному наслаждению и к тем средствам, которые могли его доставить, был широко распространен в высшем римском обществе. По отношению к верованиям народа этот высший класс держал себя очень осторожно — признавал в них нечто вроде государственной религии, на которой, в конце концов, основывался весь нравственный строй массы. Римская знать относилась к ней с великим уважением, и если осмеивала в ней те или другие стороны, то осмеивала очень осторожно и тайно. Среди знати вступление в коллегию авгуров, избрание в сан высшего жреца (pontifex), должность Flamen dialis — представляли собой почетные отличия, весьма лестные для честолюбцев; это нимало не мешало тому, что два авгура, встретившись наедине, не могли глядеть друг на друга без смеха…

Политическое положение после смерти Суллы

Внутреннюю неправду и недостаток в твердом нравственном принципе, в непогрешимом авторитете ощущал в себе и Сулла, и потому не в силах был этого изменить. То, что было им сделано, можно назвать реставрацией, но не реформацией. И едва только он успел умереть, как уже созданный им строй стал с самых различных сторон подвергаться нападкам. Разумеется, всякий новый распорядок, основанный на насильственном низвержении и принижении большой политической партии, всегда создает массу недовольных. К этому элементу присоединилось еще много других, вызываемых к жизни всяким переворотом, и общество очутилось в таком положении, что каждому честолюбцу, который с какой бы то ни было стороны стал в оппозицию с сулловским строем, уже представлялась возможность создать себе видное положение в политическом мире.

Лепид и Серторий

Такого рода оппозиционную попытку решился сделать Марк Эмилий Лепид, избранный консулом в год смерти Суллы (78 г. до н. э.): возвращение изгнанных, восстановление их прав или прав их детей на имущество, возвращение прав тех италийских общин, которые были подвергнуты каре за последнее восстание, восстановление народного трибунства во всем значении его прежней мощи — вот что было написано на его знамени. Однако он потерпел неудачу и в следующем году умер (77 г. до н. э.). Гораздо более опасным для восстановленного Суллой правления знати оказался один из бывших военачальников Мария Квинт Серторий, который сначала удалился из Испании, уступая численному перевесу войск, предводительствуемых легатом Суллы, но в 80 г. до н. э. вернулся туда же и стал во главе народного восстания лузитанцев.

Лань Сертория около трофея. С геммы из коллекции Маффеи.

Его лагерь стал опорой и убежищем для всех беглецов народной партии, и притом он удивительно ловко умел слить воедино римские и испанские элементы в своем войске. В 77 г. до н. э. к нему примкнули остатки войска Лепида, и тогда Серторий учредил в Испании нечто вроде настоящего правительства, с сенатом из 300 членов во главе, и в то же самое время всеми силами старался утвердить римские порядки в провинции и с ее испанским населением сумел стать в самые лучшие отношения: можно было не на шутку опасаться восстановления демократизма на развалинах сулловского государственного строя, т. к. наместник Суллы, Квинт Метелл Пий, не мог управиться с Серторием, и было возможно, что этот способный вождь мятежников явится, пожалуй, со своим войском и в Италии, перешагнув Альпы, как некогда перешагнул их Ганнибал, с которым туземцы его сравнивали.

Гней Помпей

Между высшими военачальниками, ближе всего стоявшими к Сулле, первое место занимал тот самый Гней Помпей, которого Сулла приветствовал однажды прозванием Великого (Magnus), когда этот 23-летний юноша по его приказанию разом покончил с попытками восстания народной партии в Африке. Что он не имел никаких прав на это прозвание — было достаточно доказано всей его дальнейшей карьерой; большую бестактность выказал он в том, что сразу потребовал для себя того исключительного положения, которого Сулла на несколько лет добился многолетними усилиями и крупными деяниями. Однако Помпей пользовался доверием в войске и знати оказал услуги при подавлении восстания Лепида; и вот, по выраженному им желанию, хотя он и не принял обязательных служебных степеней и консулом тоже не был, — его назначили проконсулом в Испанию для окончания войны с Серторием. Однако ему не так скоро удалось этого достичь, как он того ожидал. Вместе с Метеллом он год за годом вел совершенно тщетную борьбу с Серторием, и только тогда, когда Серторий в 72 г. до н. э. пал жертвой заговора, затеянного приближенным к нему военачальником, Помпею удалось наконец одолеть восстание и усмирить страну, оставшуюся без предводителя. Приведя в некоторый порядок дела провинции вместе с сенатской комиссией, Помпей в 71 г. до н. э. возвратился в Рим.

Орел римского легиона.

Вторая и третья войны с Митридатом, 74–63 гг.

Во время пятилетнего отсутствия Помпея государственный строй, установленный Суллой, в своих важнейших основах успел установиться и окрепнуть; но немного хорошего можно было сказать о реставрированном правлении сената. На Востоке вновь разразилась война с царем Митридатом Понтийским, именуемая третьей войной с Митридатом (74–63 гг. до н. э.); вторую войну вел с ним легат Суллы Луций Лициний Мурена, открывший военные действия в 83 г. до н. э. без приказания Суллы. Рядом с этой войной в громадных размерах проявилось и другое зло — морской разбой, развившийся среди сумятицы и внутренних волнений и войн в Азии и поощряемый бездеятельностью сенатского правления и назначаемых им правителей.

Быстроходное судно (celes). С барельефа на колонне Траяна. Эти беспалубные суда из-за их скорости часто применялись пиратами. Судно имеет два ряда весел и относится к классу бирем. Над тараном имеется еще один — надводный, для разрушения фальшборта неприятельских кораблей.

Восстание гладиаторов. 71 г.

В Италии загорелось (сначала около Капуи) страшное восстание гладиаторов, к которому толпами стали отовсюду сбегаться рабы (73 г.). Мятежники нашли себе энергичного и ловкого предводителя в лице фракийца Спартака, и их силы, благодаря нераспорядительности римского правительства, вскоре возросли до 100 тысяч человек, так что даже сам Рим пришлось объявить на военном положении и охранять его стены и ворота войсками. Только в 71 г. до н. э. претор Марк Лициний Красс, один из учеников Суллы в военном деле, нанес решительное поражение скопищу Спартака, двинувшемуся на юг. Как плохо до того времени велась война со Спартаком, можно судить по тому, что Красс после этого поражения отбил у мятежников пять легионных орлов и другие трофеи сражавшихся против них римских войск. Затем он нанес мятежникам последнее поражение в Лукании; здесь Спартак пал смертью героя. Отдельный отряд мятежников в 500 человек, воевавших на севере Италии, вздумал спастись, перебравшись за Альпы, но натолкнулся здесь на Помпея, возвращавшегося с войском в Италию, и был им рассеян. Красс был, конечно, очень недоволен тем, что Помпей сумел и этот, в сущности, совершенно ничтожный успех поставить себе в особенную заслугу.

Помпей и Красс — консулы. 70 г.

Оба победоносных вождя, которые, не доверяя друг другу, медлили даже распускать свои войска, пожелали быть избранными в консулы на следующий год; однако они сговорились вскоре между собой и предпочли, оставив борьбу в стороне, действовать заодно для обоюдной пользы. Они были избраны оба. Красс, который удивительно счастливо умел спекулировать во время проскрипций Суллы и приобрел этим путем громаднейшее богатство, поражал народ своей необычайной щедростью. В день каких-то важных жертвоприношений он пригласил всех римских граждан на обед и угостил их, усадив за 10 тысяч столов. Он раздавал направо и налево, всем и каждому, зерно из житниц в виде трехмесячных запасов; и этим путем добился того значения в глазах толпы, какое может быть приобретено подобными средствами, а с другой стороны, умным и толковым управлением и распоряжением своими колоссальными богатствами, привязал к себе массу частных лиц и частных интересов. Но при всем этом умении и ловкости он уступал в значении Помпею. Поразительно, с каким упорством привязалась к этому человеку толпа, олицетворяя то монархическое влечение, которое жаждало подчиниться власти одного господина и повелителя! А между тем, до этого времени тот не произвел ничего, что превышало бы круг деятельности человека, одаренного недюжинными способностями; да и последнее его деяние — усмирение Испании — ни в коем случае нельзя было назвать блестящим подвигом. Именно такое воззрение на Помпея преобладало и в сенате, который отнесся к нему довольно холодно, но именно это и открыло Помпею путь к счастью. Не поладив с сенатом, он сблизился с народом, который был польщен ухаживанием знатного человека и, конечно, весьма горячо отозвался на его происки. От него ожидали, что ему удастся неудавшееся другим — устранение законов, внесенных Корнелием Суллой. Помпей отчасти исполнил это желание народа. Он восстановил власть трибуна в том виде, в каком она существовала до Суллы, и стал на стороне закона о суде, предложенного Аврелием Коттой и устранявшего исключительно сенаторские суды. Крайняя несостоятельность этих судов выказалась в самом неказистом виде при разборе одного из современных весьма громких процессов, а именно процесса некоего Верреса, бывшего претором в Сицилии в 73–70 гг. до н. э. Процесс этот вел молодой еще адвокат Туллий Цицерон против знаменитейшего из современных адвокатов Квинта Гортензия и против всех богатств обвиняемого, так же, как против усиленного влияния многих знатных фамилий, и процесс был им выигран.

Цицерон. Бюст из паросского мрамора.

Квинт Гортензий.

Бюст, найденный на вилле Адриана одновременно с бюстом философа Исократа.

По закону Аврелия Котты были учреждены три отделения или декурии судей — одно из сенаторов, другое из всадников и третье из таких лиц, которые, принадлежа по имущественному положению к первому классу граждан, уже были удостоены доверия в своих трибах и избираемы в различные почетные и ответственные должности. При этом и должность цензора была восстановлена, и круг ее власти остался тем же… Помпей воспользовался военным смотром, который задумали устроить цензоры того года, чтобы заставить толпу говорить о себе. Он, консул, предшествуемый ликторами в их обычной обстановке, явился вместе с всадниками перед цензором, вел под уздцы его лошадь, как и все другие, и когда цензор к нему, так же, как и ко всем другим, обратился с вопросом, совершил ли он положенное законом число походов, Помпей отвечал утвердительно и добавил: «Под моим собственным предводительством».

Ликторы.

Рельеф с колонны Марка Аврелия в Риме.

И эта показная скромность пришлась толпе как нельзя более по вкусу.

Но Помпей в нарушении установленного Суллой строя дальше этих мер не пошел; народ был и этим доволен, и сенат тоже успокоился, видя, что Помпей избегает наиболее страшного для всех вопроса о возвращении изгнанников, которое для Красса могло оказаться очень неприятным. Затем, покинув консульство, Помпей опять вернулся в частную жизнь: он необычайно — ловко умел играть роль знатного, но удалившегося от дел человека; между тем как другие из сил выбивались, чтобы отличиться. Он спокойно ждал того прилива или отлива в общественных делах, который вновь должен был открыть ему доступ к высшему сану. И действительно, дела на Востоке вскоре сложились именно так, что Помпей дождался своей очереди.

Морской разбой в Средиземном море.

Настоятельнейшим вопросом, требовавшим безотлагательного решения, несомненно был вопрос о морском разбое. По побережьям Средиземного моря и в различных его углах было немало таких стран, которые либо исстари занимались этим промыслом, либо принимались за него весьма охотно, когда им в том благоприятствовали условия.

Судно греческих пиратов (hemiolia). Увеличенное изображение с монеты.

Одним из таких условий для быстрого распространения морских разбоев по побережьям Средиземного моря послужили, конечно, происходившие в Италии междоусобные войны со всеми их последствиями, проскрипциями, преследованиями и скитанием изгнанников. И вот эти изгнанники и отверженники из ненависти к новым правителям и новым порядкам принимались за морской разбой, на который исстари установился гораздо более снисходительный, чем на простое разбойничество на суше, взгляд. А т. к. за междоусобными войнами последовала еще одна союзническая война, затем невольническая война и разные перевороты, то морское разбойничество, пользуясь бездействием римских властей, понемногу выросло до значения силы, которая сама себе придавала название «плавучего государства», и наконец распространилась по всему Средиземному морю. Уже ни один купеческий корабль не мог более плавать вполне безопасно. Награбленное добро разбойники укрывали в неприступных горных замках Тавра, а людей, захваченных в плен, если никто их не выкупал, они продавали на невольничьих рынках. Римское правительство выступало на борьбу с морскими разбойниками, но только мимоходом, по частям, не придавая никакого единства своим действиям, довольствуясь полумерами и поручая эту борьбу личностям, не имевшим никакого значения. Таким образом, зло невероятно возросло. Даже цены на хлеб стали подниматься, потому что пираты перехватывали на море хлебные грузы; греческие прибрежные и островные города были пиратами разграблены, и вскоре та же участь постигла сицилийские и италийские города (например, Мизены, Кайета и т. д.). Многие именитые римские мужи, даже чиновники, плывшие за море по делам общественной службы, попадали в руки пиратов, и легкие суда киликийцев, так называемые миопароны, иногда соединявшиеся в громадные разбойничьи эскадры, стали наконец появляться даже перед Остией, в самом устье Тибра. Это великое зло — особенно теперь, когда война с Митридатом опять разгорелась и тянулась из года в год — представляло серьезную опасность и должно было даже возыметь некоторое значение для внутренней истории римского государства и его владений.

Габиниев закон. Помпей главнокомандующий

Один из любимцев Помпея, народный трибун Авл Габиний, выступил перед народом в 67 г. до н. э. с предложением поручить борьбу с морским разбоем одному главнокомандующему, который всюду на море и на 400 стадий от побережья внутрь страны пользовался бы проконсульской властью на всем пространстве от Геркулесовых столпов до восточной границы римского государства; такой главнокомандующий (imperator) должен быть избран на три года, а ему под начало отряжены 15 легатов, по его собственному выбору, и в его распоряжение должны поступить 200 военных кораблей; а на соответствующие издержки должна быть отпущена сумма около 13 миллионов рублей. Этому предложению, которое, очевидно, метило на Помпея, большинство сената противилось горячо, но тщетно, в насмешку выставляя на вид предлагавшему, что тут дело идет «о выборе наварха, а не монарха». Но все эти политические соображения оказались бессильными ввиду того, что весь народ страдал от морского разбойничества. Когда дело поступило на решение народного собрания, то трибун, который заявил было о том, что будет возражать против предложения, не осмелился и рта открыть, и Габиниев закон, принятый единогласно, предоставил главнокомандующему гораздо большие полномочия, чем можно было ожидать: под его началом должны были находиться 24 легата и 500 кораблей! Уже само принятие этого закона тотчас отозвалось облегчением в общественной жизни: цены на зерновой хлеб сразу понизились. А уже три месяца спустя Помпей, воспользовавшийся своими полномочиями энергично и разумно, действительно избавил римский мир от пиратства. Вытесненные из всех морей и из всех своих убежищ пираты наконец собрались близ мыса Коракесий (на западном берегу Киликии) для последней, отчаянной битвы; но битва оказалась ненужной, потому что все они решились сложить оружие.

Усмирение морских разбойников

Помпей блестящим образом доказал, какими силами обладает римское государство, если только опытная рука сумеет направить их к ясной и определенной цели: современные источники приводят громаднейшие цифры уничтоженных Помпеем кораблей, убитых и захваченных в плен врагов, завоеванных им замков и освобожденных от порабощения людей и городов. Меры, принятые Помпеем после одержанной победы, были, по-видимому, разумны и справедливы. Лучшей части побежденных им пиратов он даже дал возможность возвратиться к порядочной жизни, поселив их в новом городе в Киликии, который он по своему имени назвал Помпейополь (67 г. до н. э.).

От этого успеха нетруден был переход к принятию подобных же энергичных мер для более важной войны, тянувшейся с 74 г. до н. э., которая сначала велась римлянами довольно успешно, а теперь, напротив, принимала не особенно утешительный оборот.

Вторая Митридатова война, Лукулл

Царь Митридат с напряженным вниманием следил за римскими делами после кончины своего победителя. Из числа изгнанников партии Мария некоторая часть нашла себе приют при дворе Митридата, и через этих беглецов он вошел в отношения с Серторием, который даже отправил к нему нескольких военачальников для устройства и обучения некоторой части войска Митридата по римскому образцу. Мощный деспот никак не мог примириться с мыслью, что он не более чем понтийский царь; к тому же, когда в 75 г. до н. э. умер последний царек местной династии, завещав свое царство римлянам, они опять появились у него под боком, угрожая ему и спеша придать Вифинии провинциальное устройство. Тогда Митридат решился перейти к наступлению (74 г. до н. э.): он на суше и на море нанес поражение небольшим римским местным воинским силам, захватил Вифинию и с сильным войском явился под стены города Кизик, господствовавшего над Пропонтидой. Этот город входил в состав римской провинции Азия. Город оборонялся геройски, до того времени, когда консул того года, Луций Лициний Лукулл, которому вместе с его товарищем Аврелием Коттой было поручено вести эту войну, могли явиться на выручку городу.

Луций Лициний Лукулл. Предполагаемый бюст Лукулла из Эрмитажа.

Лукулл был уже не новичком на этом театре войны; он действовал здесь и при Сулле. Ему удалось вынудить Митридата к снятию осады с города (весной 73 г.), а осенью того же года, разбив явившийся в Эгейском море понтийский флот, Лукулл со своим войском вступил в Понтийское царство, между тем как Котта осаждал Гераклею, важнейший из городов на северном берегу. Весной 72 г. до н. э. Митридат еще раз собрал большое войско при Кибире, в самой середине Понта, но, не вступая еще в битву, приказал войску отступить. Во время этого отступления решительный удар Лукулла рассеял варварское войско; самому Митридату едва удалось спастись, перебравшись с 2000 всадников за границы Армении. Царь этой страны, Тигран, был Митридату зятем; у него и нашел он себе временный приют.

Тигран I, царь Армении. С его тетрадрахмы.

Монета отчеканена, вероятно, в Сирии и имеет греческую надпись.

Понтийско-армянская война

Понтийское царство покорилось за исключением немногих городов, которые оказывали упорное сопротивление. Даже сын Митридата, Махар, в качестве сатрапа управлявший Боспорским царством, заключил мир с Лукуллом. Но при жизни Митридата этой войне не могло быть положено конца, и Лукулла укоряли в том, что он не сумел энергично добиться одного положительного результата — оградить себя от главного врага. Между тем как римский проконсул нашел нужным заняться приведением в порядок дел в провинции Азия и здесь своим благодушием оказал большие услуги провинциалам, которых принял под свою защиту и оберег от ростовщических проделок римских капиталистов. Митридату удалось убедить своего зятя Тиграна в том, что он хорошо сделает, если сам начнет войну с римлянами, т. к. ему недолго ее избегать. Тигран принял это решение, когда явился посланный от Лукулла требовать выдачи Митридата римлянам и заговорил таким языком, какого еще никогда не слыхивали при дворе армянского царя, в Тигранакерте. По восточным понятиям Тигран был сильным правителем. Армянская сатрапия при Антиохе Великом отпала и вновь стала самостоятельным государством; с того времени, управляемая местной династией, она успела расшириться за счет распадающегося Сирийского царства; столицу дал Армении именно Тигран I, он создал ее на манер восточных деспотов, насильственно переселив в новоотстроенный город массу жителей из разных мест. По той же странной системе, не спрашивая советов и указаний от Митридата, он вздумал и войну вести: из разных местностей своего царства сгонял массы людей на верную гибель и поражение. Около столицы Тигранакерты произошла первая битва — римляне одержали легкую победу, а варварское войско разом рассеялось. Еще одно сражение было дано близ другой столицы, города Артаксаты, где оба царя-союзника выставили войско, в котором насчитывалось до 70 тысяч пехоты и 35 тысяч конницы, и сражались также безуспешно. Лукулл мог бы окончить войну, но как раз среди этих побед, в то время, когда он повел свое войско на юг от Нисибиса (в Верхней Месопотамии), он встретил неожиданное препятствие — его войско отказалось ему служить. По-видимому, Лукулл, будучи отличным полководцем, не обладал способностью привлекать к себе солдат, а это в походе в столь отдаленные страны было необходимо. Притом же главной составной частью его войска были те два легиона, которыми некогда начальствовал приверженец Мария, Фимбрия, и которые теперь, после 13 походов, с полным правом требовали себе отставки. А у этих беспокойных и ненадежных составных частей войска, кстати сказать, не было недостатка и в руководителях, которые подстрекали их к неповиновению, т. к. те принципы, из-за которых происходила борьба на римском форуме, и в лагере Лукулла имели своих представителей. Таким образом, действия Лукулла были окончательно парализованы; Митридат же тем временем вернулся в свое Понтийское царство, и при Зелле (в юго-западной части своих владений) нанес тяжкое поражение (67 г. до н. э.) римскому легату Триарию. А Лукулл, между тем, не мог предпринять ничего важного при настроении, которое в его войске господствовало, и потому вынужден был думать о скорейшей отправке его в Италию: и когда в Азию явилась сенатская комиссия, которая должна была заняться устройством новой провинции Понта, прибывшие убедились в том, что большая часть завоеванной территории вновь находилась во власти Митридата.

Падение Лукулла; Манилиев закон, 66 г.

Подвеска, найденная в гробнице жрицы Деметры из Боспора Киммерийского.

Разумеется, случившееся с Лукуллом пришлось как раз на руку и личным, и политическим его врагам в Риме. Тем покровительством, которое Лукулл оказывал провинциалам, он возбудил против себя гнев всех богачей, которые стали толковать, что продолжительность войны наносит прямой ущерб законным интересам промышленности и торговли. Народная партия относилась к нему с ненавистью, как к посаженнику Суллы и аристократу, который, при неоспоримой своей талантливости и замечательной честности, оказывался гораздо менее уязвимым, чем многие представители того же сословия и той же партии. Сторонники Помпея — особенно размножившиеся после удачного окончания войны с морскими разбойниками — увидели, что Помпею предоставляется новый случай отличиться, новое военное поручение, еще один случай занять новое исключительное положение, многое обещающее в будущем. В то время, как Помпей еще пожинал лавры своей победы над пиратами, один из его приспешников, народный трибун Гай Манилий, вошел с предложением отозвать в Рим Лукулла и киликийского и вифинского наместников, а ведение войны против царей понтийского и армянского передать Гнею Помпею с чрезвычайными полномочиями (66 г. до н. э.). Само по себе это предложение, еще раз передававшее в руки Помпея почти единодержавную власть, было очень неудобно и для знати, и для демократической партии. Однако последняя, в то время подыскавшая себе очень проницательного и умного вождя в молодом человеке из высшей знати, из фамилии Юлиев — в Гае Юлии Цезаре — нашла, что ей выгодно будет прикинуться на этот раз, будто для нее Помпей — свой человек. А все те, кто только начинал свою карьеру и не совсем был в ней уверен,[65] поспешили, конечно, перейти на сторону мощного вельможи, который уже успел стать выше всех партий, потому что пользовался в глазах народа чрезвычайной популярностью и неограниченным доверием. Слух о том, что предложение Манилия принято, застал Помпея еще в Азии и, вероятно, не был для него неожиданностью.

Помпей в Азии. Его успехи.

На стороне Помпея, еще до начала военных действий, было преимущество, которого у Лукулла не было вовсе; а между тем это преимущество имело большое значение не только в глазах его врагов — азиатов, но и в глазах его собственных солдат. Преимущество это давало Помпею авторитетность той власти, которую возложил на него римский народ, еще раз возвеличенный им и прославленный избавлением всего тогдашнего мира от морских разбойников. Не было также у него недостатка и в отличных пособниках и советниках, потому что около него теперь теснилось все, а Помпей несомненно обладал одним из самых ценных качеств правителя — умением из многих советов выбирать лучший. Он тотчас доказал это, обратив все свои силы против Митридата, который, хотя имел в своем распоряжении не более 30 тысяч человек, однако был опаснейшим из двух царей-союзников. В Малой Армении, местности, непосредственно примыкающей к Понту с востока, около верховьев Евфрата, Помпей ночью напал на войско Митридата и уничтожил его. Сам Митридат, однако, успел спастись. Тогда его союзник Тигран перестал быть опасным для Рима. Сын Тиграна, также Тигран, в эту критическую минуту восстал против отца, опираясь на помощь парфян, но был отцом разбит, и тогда явился к римскому главнокомандующему. Туда же, в тот же римский лагерь, явился и отец, и таким образом Помпей, не воевав, был избран в третейские судьи между отцом и сыном. Диадему, которую Тигран-отец сложил к ногам Помпея, тот поднял и вновь повязал ему на чело, назвав его и другом, и союзником римлян. Его собственное владение, Армения, было ему оставлено, по основному правилу римской политики, которое не раз уже применялось на практике. Сыну его также были отданы во власть кое-какие земли, но затем Помпей вдруг объявил его пленником и отослал в Рим вследствие каких-то не вполне ясных побуждений. Все свои новейшие завоевания и приобретения Тигран-отец предоставил римлянам в их полное распоряжение.

Умиротворение Армении, Понта и Сирии

Тем временем Митридат, возвратившийся к армянской границе, услышал о перемене, происшедшей в политике Тиграна, и о том, что он даже назначил цену за голову своего бывшего союзника, а потому и решился бежать в свое Боспорское царство как единственную часть владений, в которой он еще мог укрыться. Помпей приготовился и там преследовать его. Однако продвинувшись до берегов р. Куры и после нескольких удачных, но бесполезных стычек с местными горскими племенами (иверами и алванами), отказался от предприятия, не обещавшего никаких выгод, и в то же время представлявшего непреодолимые трудности ввиду перехода через Кавказские горы, которые, словно каменная стена, тянулись от моря до моря, преграждая путь на север. Он повернул войска, окончательно умиротворил Понтийское царство и, не встречая уже нигде настоящего сопротивления, обратился на юг. Римское могущество, проявившееся в этих отдаленных странах, не могло в данную минуту отказаться от выполнения выпадавшей на его долю задачи: от внесения порядка в громадное пространство земель, носивших название Сирийского царства, но в котором, собственно говоря, давно уже не существовало ни единства, ни деятельной правительственной власти. То центробежное движение, которое уже давно проявилось в виде отпадения и образования самостоятельных царств в Армении, в Понте и в других небольших государствах, сначала покровительствуемых Римом, а потом обращенных в римские провинции, — то же движение и далее продолжало проявляться на всем пространстве Сирийского царства в самых разнообразных формах. Здесь эллинские и полуэллинские города вдруг становились вполне автономными и не признавали над собой ничьей власти; там, в отдельных крепких замках и в отдаленных городах, как, например, в Эдессе, Эмесе, проявлялись какие-то новые владетельные князья вроде Абгара или Сампсикерама, и самостоятельно правили захваченными областями; собственно же в самой Сирии, граничившей на западе с римлянами, а на востоке с парфянами, которые уже успели продвинуться до Евфрата, до самой египетской границы, все распалось на отдельные, более или менее самостоятельные общины, среди которых со всемирно-исторической точки зрения наиболее важной и можно даже сказать — единственно важной представлялось Иудейское государство.

Иудейское государство

Иудейский народ в своем восстановленном иерусалимском святилище вновь получил точку опоры для своей национальности, и эта опора при Александре Великом и при первых сирийских владыках выказалась твердой и устойчивой: в ту пору резкий монотеизм этого народца еще не вступил в борьбу с терпимым политеизмом. Между тем эллинские воззрения, вносимые более развитой культурой, поощряемые могущественными владыками, распространяемые их придворной жизнью и бытом их столицы, стали проникать всюду; проникли они и в иудейский народ и вызвали в нем появление особой партии, или секты саддукеев, в понятиях которой все древнеиудейское и национально иудейское отодвигалось на задний план. Зато в противоположность им остальные иудеи тем ревностнее держались закона и верований своих отцов; однако есть сомнение в том, чтобы они могли долго бороться против наплыва влияний, которые надвигались на них отовсюду. Среди первосвященников, поставленных властью Селевкидов во главе иудейского народа, встречаются мужи, носившие греческие имена Ясона и Менелая, и своеобразные религиозные воззрения избранного народа уже начали подчиняться влияниям эллинистического духа. Восьмой царь из династии Селевкидов Антиох Эпифан был настолько неразумен, что задумал насильственно ускорить этот процесс слияния и вдруг приказал приносить жертвы Зевсу Олимпийскому на алтаре иерусалимского храма, чем, конечно, раздражил партию правоверных (хасидим), как они себя называли, среди которых еще было живо древнеиудейское самосознание. Когда они воспротивились смешению служения Иегове со служением Олимпийскому Зевсу, царь тоже перешел к крутым мерам. Эти меры вызвали сильнейшее восстание, вначале, по-видимому, совершенно безнадежное. Во главе восстания стал один из левитов, Маттафия, с сыновьями, и, против всякого человеческого вероятия, сумел устоять против громадного перевеса сил Сирийского царства. Восстание началось с 167 г. до н. э., год спустя после битвы при Пидне. Иуда, третий сын Маттафии, явился для восставших именно таким вождем, который был им нужен: пламенная привязанность к вере отцов соединялась в нем с изумительным геройством и положительным талантом начальника. Во время усобиц из-за власти и престолонаследия, проявившихся в Сирийском царстве после смерти Антиоха Эпифана (164 г. до н. э.) — Маккавеи (место Иуды занял в это время его брат Ионафан, такой же храбрый и разумный) представляли собой уже такую силу, в которой спорившие о престоле стали даже заискивать. Третьему из Маккавеев, Симону, удалось овладеть цитаделью Иерусалима (142 г. до н. э.), а сын его, Гиркан, правил Иудеей сначала как вассал Антиоха VII, а после его смерти (128 г. до н. э.) был почти независим. С римлянами, с которыми всем приходилось считаться, эти духовные правители сумели поладить; недоставало только внутреннего согласия, чтобы оберечь от смут этот народ, вновь поднявшийся до некоторого значения. Стародавняя распря между духовной и светской партиями, между правителями и священством, вновь обнаружилась и проявилась даже в среде семьи, правившей народом, когда Помпей и та власть Рима, представителем которой он служил, вынуждены были в эти внутренние дела Иудеи вмешаться.

Помпей в Иерусалиме

В 64 г. Помпей явился в Сирию. Нигде он не встретил серьезного сопротивления. Тогда и различные иудейские партии обратились к нему за разрешением своих споров — в этой стране, изобиловавшей усобицами. В то время как он со своим войском находился близ Иерихона, к нему явились посланцы с севера с известием о смерти Митридата. Оказалось, что после прибытия в свое Боспорское царство Митридат захватил своего мятежного сына, Махара; но вскоре против него восстал другой его сын, Фарнак. Войско перешло на его сторону и, захватив стареющего тирана, заключило его в Пантикапейском дворце. Он просил пощадить ему жизнь: т. к. на эту просьбу не последовало определенного ответа, Митридат попытался отравиться и, когда отрава не подействовала, принял смерть от руки одного из своих наемников. Его царствование продолжалось 57 лет, и, благодаря современным смутам, представлялось чем-то выдающимся, чем-то блестящим. На действительную, заслуженную славу этот правитель-варвар не имел ни малейшего права; он был упорным врагом Рима, вел с ним войну посредством коварного и восточного лицемерия, и только из ненависти к ним, а не из каких-либо иных побуждений или целей, собрал в своих руках силу, которая, как и все чрезвычайное, способна вызвать изумление, но не может возбудить ни почтительного удивления, ни сочувствия (63 г. до н. э.). Ближе всмотревшись в дела Иудейского государства, Помпей решительно склонился на сторону древнеиудейской или (как она сама себя называла) фарисейской партии; противники этой партии, не уступавшие ей в фанатизме, сплотились около иудейского царя Аристобула, утвердились на Храмовой горе и упорно отстаивали свою независимость.

Иерусалимский храм при царе Соломоне. Реконструкция Шика.

Золотые ворота Иерусалимского храма (восточный фасад).

Но римляне воспользовались субботним отдыхом, который строго соблюдали иудеи, и в одну из суббот двинулись на приступ и решили дело одним ударом. По-видимому, Помпей настойчиво желал вступить в священную ограду храма, которому побежденные придавали огромное значение. Он не нашел внутри храма ничего особенного и не злоупотребил своим правом победителя: не коснулся того, что нашел в храме — ни золотого стола, ни семисвечника из того же металла; но из дошедших известий о том, как римский полководец входил в «святая святых» иудейского храма, нетрудно заметить то глубокое впечатление, которое своеобразная религиозность этого народа произвела на римлян-язычников. «Они от других людей вполне отличаются по своему образу жизни и еще по тому, что они не почитают ни одного из известных нам богов, а одному какому-то, неизвестному, служат с замечательным усердием. В Иерусалиме не было никакого изображения этого Бога, но они ревностнейшим образом, более чем все люди, предаются служению ему, хотя и считают его невидимым и не произносят его имени», — так пишет Дион Кассий, видимо, подыскивая слова для выражения не вполне доступных ему понятий. Во главе Иудейского государства, которое с этого времени стало платить Риму дань, Помпей поставил первосвященника Гиркана, главу фарисейской партии; царь же Аристобул остался пленником в руках римлян.

Административная деятельность Помпея.

Таким образом, заслугами Помпея римская мощь распространилась до самого Евфрата, и Помпей дал этому громадному пространству земель известного рода организацию, которая делает честь и тому издавна присущему римской аристократии искусству «властвовать над народами», и лично самому Помпею. В этих странах вновь явилась власть, одинаково внушительная для всех и притом достаточно сильная для того, чтобы поддержать мир и порядок среди разнообразного местного населения. Прочной основой этой власти служили римские провинции: Азия (западный берег Малой Азии), Вифиния, Понт, Сирия, Крит; к этим провинциям тянули вассальные князья и государства, состоявшие под покровительством Рима и отчасти обладавшие, подобно Иудейскому, чрезвычайно оригинальным внутренним устройством, в которое, однако, римляне не вступали, придерживаясь обычных основ своей политики.

Покоренная Вифиния. Статуя из собрания Бланделла.

Весьма важным элементом единства (это доказал еще Александр Великий своим опытом) всюду служили города, и Помпей очень деятельно основывал новые города, а где было возможно и нужно, — восстанавливал и преобразовывал старые, видя в них опору римского владычества; очень многие из них носили его имя или получили названия, напоминавшие о его победах.

В 62 г. он возвратился из Азии и в конце этого года высадился в Брундизии на берегу Италии. Его не ожидала здесь междоусобная война, как некогда она ожидала Суллу (21 год тому назад). Положение его было совершенно исключительным: он обладал тем, что Сулла вынужден был приобрести оружием, — он был бесспорно и неоспоримо самым могущественным представителем Рима, и это положение, уже давно им занимаемое, не изменилось от всего, что в Риме и в Италии произошло за время его отсутствия. Напротив, это отсутствие, само собой помимо его воли и даже его ведения, послужило тому, чтобы еще усилить значение и могущество Помпея.

Происшествия в Риме в отсутствие Помпея

Отсутствие Помпея дало в некотором смысле полную свободу борьбе партий, но обе партии, и аристократическая, и народная, при своих обоюдных мероприятиях и интригах, постоянно должны были помнить о предстоящем возвращении Помпея. Монархия, одинаково не привлекательная той и другой партии, грозно представлялась им уже в близком будущем. Обе партии изыскивали средства хоть как-нибудь противостоять всесильному, но ни одна не оказывала поддержки другой — и потому обе друг другу мешали действовать, размениваясь на взаимные озлобления, жалобы, процессы и обоюдные политические интриги.

Гай Юлий Цезарь

На стороне народной партии наиболее значительным лицом был Гай Юлий Цезарь. Он родился в 102 г., по происхождению был патриций древнейшего рода и сразу встал на сторону народной партии. Женатый на дочери Суллы, он не решился сразу расстаться с ней в угоду Сулле. Поэтому он покинул Рим, удалился на Восток и там предался наукам; вернулся в Рим после смерти Суллы и составил себе громкое имя как адвокат оппозиции. Во время второго путешествия на Восток он попал в руки морских разбойников, и в Риме рассказывали, как этот смелый молодой человек, откупившись от разбойников, через некоторое время на них же произвел внезапное нападение, захватил их врасплох и пригвоздил к крестам (77 г. до н. э.). Отличился он и во время третьей войны с Митридатом, в самом ее начале. Но место его было в Риме, где он начинал занимать все более и более видное положение, не слишком, однако, возбуждая зависть высших представителей власти. Так он сумел расположить к себе Красса, который, не стремясь ни к какой ясной политической цели, наслаждался тем влиянием, которое доставляло ему его громадное состояние. Красс, вероятно, даже думал, что этот талантливый, красноречивый и притом весьма уживчивый молодой человек может быть для него полезным орудием, и поэтому помогал ему в его дальнейшей карьере. Цезарь был эдилом, потом квестором в Испании, потом достиг влиятельного сана старшего жреца (pontifex maximus).

Цезарь в покрывале великого понтифика. Бюст из Лувра (Париж).

Инсигнии понтификата. Барельеф из музея Сен-Жермен.

Ни в чем не роняя своего достоинства, он сумел сблизиться с Помпеем и сблизил с ним свою партию; но ему еще далеко было до той степени силы и влияния, при которых он мог бы самостоятельно выступать против Помпея. У оптиматов, т. е. у аристократической партии, по ее природе, не могло быть одного вождя — их было несколько, и между ними одни весьма посредственные, а другие более видные, и поэтому они с трудом защищались от постоянных агитаций и нападок, направленных против строя, установленного Суллой. При таких неопределенных условиях временно достиг большого значения еще один новый элемент — не партия, собственно, а только отброс или осадок различных партий — анархисты.

Заговор Катилины

Промотавшиеся аристократы, сбившиеся с пути солдаты Суллы, которые не сумели удержаться на своем клочке земли, все отверженные большого города и порочной аристократии вступили в тесный союз со всевозможными недовольными и неудовлетворенными бурной эпохой переворотов и сошлись в одном диком стремлении к ниспровержению существующего порядка. Нашелся у них и предводитель в лице Луция Сергия Катилины, который во время проскрипций был одним из беспощаднейших орудий насилия, а потом, когда он в распутной жизни успел промотать все то, что нажил таким постыдным образом, обеднел, задолжал и опустился во всех смыслах, — то задумал воспользоваться благоприятными условиями времени, сулившего успех смелому злодею. Так называемый заговор Катилины, который в течение трех лет (65–62 гг. до н. э.) держал всю Италию в страхе, вовсе не был действительным заговором, т. е. тайным, скрытым от всех соглашением: он состоял в том, что вождь отчаяннейших головорезов стремился к консульству, и можно себе представить, чего следовало от него ожидать, если бы он действительно консульства добился! Тогда его пособники и клевреты, захватив власть, стали бы править, не щадя ни грубости, ни насилия, и главной их заботой, конечно, было бы простейшее разрешение вопроса о задолженности путем новых проскрипций. Сам Катилина был в некотором роде человеком довольно крупным, — он был мужествен, обладал в известной степени воинским умением и чрезвычайно ловко завлекал людей в свои замыслы и развращал их. При этом надо добавить, что он и понятия не имел о каких бы то ни было высших политических стремлениях, ни помысла о какой бы то ни было общественной пользе. Однако, при существовании принципа замещения должностей по народному выбору и законодательства по общему соглашению народного собрания, такой человек, постоянно имевший массу приверженцев, был силой, с которой приходилось считаться даже чистым политическим деятелям. Катилине, однако, не удалось добиться консульства, даже в следующем 63 г. до н. э.; и кажется именно благодаря чрезвычайной противоположности ему был избран Марк Туллий Цицерон, который таким образом при помощи знати достиг, наконец, цели своих честолюбивых притязаний.

Марк Туллий Цицерон

Цицерон, родившийся в 106 г. до н. э. в Арпине (родине Мария), был человеком безродным — то, что у римлян называлось homo novus. Отец его был землевладельцем из сословия всадников; сын заслужил себе карьеру благодаря необычайной способности все очень легко усваивать и энергичному прилежанию, которое он проявил в приобретении серьезного и разнообразного образования, а особенно — замечательному ораторскому дару, который он сумел развить в себе до великого мастерства, чем вскоре и составил себе громкое имя. Благодаря умению владеть словом, как немногие, он всеми был очень высоко ценим как защитник и всем опасен как обвинитель; впрочем, он вообще предпочитал первую роль как более выгодную и благородную. Первые шаги на ораторском поприще он совершил еще при Сулле и выказал при этом даже некоторую смелость; он принадлежал к тем, у кого честолюбие преобладает даже над осторожностью. Больше всего его стремления были направлены к тому, чтобы поставить как можно большее количество людей в обязательные отношения к себе, и вот, наконец, в 75 г. до н. э. он был назначен квестором в Сицилию и управлял ею весьма добросовестно. В знаменитом процессе против Верреса он уже состязался с первым из тогдашних судебных ораторов Квинтом Гортензием и доказал партии сената, что в государстве есть еще нечто иное, кроме интриг, происков и подкупов, что и красноречие и он сам, оратор, чего-нибудь да стоят в современном Риме. Твердых убеждений и неуклонного направления в нем собственно не было, и вот он, наравне со многими другими, примкнул к Помпею, который мог способствовать его повышению. Тут-то он и сблизился с партией сената, которая, по-видимому, была склонна даже несколько преувеличивать его достоинства, т. к. он всегда умел кстати вставить умное, энергичное слово и т. к. он, действительно, был умнее всех. Благодаря этому он был избран в консулы, и Гай Антоний, человек совершенно ничтожный рядом с ним, был избран ему в товарищи. Замечательно, что в такое критическое время решились избрать в консулы такого совершенно непригодного для военной службы человека, как Цицерон. Между тем анархисты, у которых консульство ускользнуло из рук, решились перейти к энергичным мерам. Они решили во что бы то ни стало добыть консульство для Катилины, а Цицерона устранить. По соглашению с ними тем временем в Этрурии, некий Манлий, когда-то бывший в армии Суллы центурионом, втихомолку стал собирать войско, которое готовилось на всякий случай. Все это ни для кого не было тайной, т. к. в кружке Катилины никто за словами не гнался, да и нетрудно было через всяких шпионов и предателей узнать о том, что творится в его среде. У правительства не было никакого повода привязаться к анархистам, и сознание опасности, угрожавшей государству, лишь медленно и постепенно проникало в различные слои общества. Катилина оставался в Риме и продолжал еще посещать сенат даже тогда, когда Манлий перешел к открытому восстанию. И только после того, как вторичное покушение на Цицерона не удалось, а Катилина должен был опасаться заключения в тюрьму, на которое до того времени у Цицерона не хватало мужества, только тогда он отправился в лагерь Манлия, продолжая, однако, поддерживать отношения со своими оставшимися в Риме сообщниками, из которых, впрочем, ни один не имел настоящего значения. Против некоторых, наиболее знатных из сообщников Катилины, консул через послов галльского племени аллоброгов (с ними анархисты вступили в переговоры) получил доказательства, которые побудили его арестовать четырех главных вожаков партии катилинариев. Затем он приказал их привести в сенат и там доказал их причастность к государственной измене. Это были люди сановитые — среди них два Корнелия (Корнелий Лентул, которому было предсказано в будущем разыграть роль Цинны или Суллы, и Корнелий Цетег); в правительстве все были того мнения, что на них следует показать пример строгости. В сенате они были приговорены к смертной казни. Против этого постановления стал возражать Гай Юлий Цезарь, т. к. по законам нельзя было подвергать римских граждан смертной казни, и вся народная партия заволновалась, когда дело приняло такой оборот. Сам Цицерон и большинство сената заколебались; только уже Марку Порцию Катону — внуку знаменитого Катона, человеку ограниченному, но бесстрашному и честно преданному старым порядкам, удалось их образумить своей энергичной речью и ободрить к действию. Казнь была окончательно решена и в тот же вечер, 5 декабря 63 г. до н. э приведена в исполнение в присутствии Цицерона. Эта мера в данный момент заслужила всеобщее одобрение, особенно среди имущих классов, которые понимали, что им грозили пожары, убийства, грабежи и проскрипции; с другой стороны, эта мера осадила и бывших в столице анархистов. Что же касается опаснейшего из них, Катилины, которому не только дали полную возможность удалиться из Рима, но даже поощрили его к этому, то против него теперь пришлось биться в открытом поле…

Эту обязанность принял на себя и другой консул, Антоний, которого одно время даже подозревали в том, что он сам благоприятствует заговорщикам; при Пистории (в Этрурии) скопище Катилины в несколько тысяч человек вместе с их вождем было окружено и после долгой, упорной битвы уничтожено. Они пали все до единого, в том числе и сам Катилина, который бился со всем неистовством отчаянного злодея.

Катилина и его сообщники побеждены

Таким образом, партия сената, а с ней и через нее и партия порядка одержали победу и восхваляли своего консула чрезмерными, но не вполне заслуженными похвалами. В какой степени эти похвалы были не заслуженными — лучше всего доказывает сам Цицерон, впоследствии и в речах, и в сочинениях безмерно восхвалявший себя и свое консульское управление, между тем как он на самом-то деле показал себя и не вовремя нерешительным, и не кстати энергичным. Как бы то ни было, победа была одержана и поражение (как это, впрочем, всегда бывает) повлекло за собой не только гибель анархистов и действительных заговорщиков, но и на народной партии, и на ее вожде отозвалось неблагоприятно, т. к. народ, поддавшись какому-нибудь сильному влечению, редко бывает способен соблюдать тонкие различия между деятелями. При таком тревожном настроении ничего не стоило и Цезаря, и Красса обвинить в тайном соглашении с катилинариями, между тем как в сущности никто бы в случае победы заговорщиков не пострадал столько, сколько народная партия.

Вилла Квинтилиев на Аппиевой дороге. Реконструкция Л. Канины.

Остатки римского водопровода (акведука) в Кампании.

Возвращение Помпея

В остальном положение оставалось, как и прежде, запутанным, оно было даже хуже прежнего, т. к. и восстание катилинариев, и его подавление привели только к новому возбуждению, новым опасениям и новым проявлениям ненависти. В данный момент предстоящее возвращение Помпея занимало все умы: «Как-то он отнесется к последним событиям?» — спрашивали себя все. Но Помпей сам еще никак не продемонстрировал своей позиции. В то время, как партия оптиматов пыталась по отношению ко всем агентам Помпея сохранить свою самостоятельность и даже по отношению к самому знаменитому полководцу вела себя довольно холодно и сдержанно, вождь партии полумер Цезарь показал себя по отношению к Помпею предупредительным и приветливым. Очевидно, он успел уже составить себе правильное понятие и о его характере, и о его политических способностях. Первое, что узнали о Помпее, едва только он снова ступил на италийскую почву, было известие о том, что он распустил свое войско; вскоре после этого он прибыл в окрестности столицы и спокойно, как частное лицо, в сопровождении самой небольшой свиты, поселился на своей вилле около Рима.

Общественное положение Помпея

Это было для всех неожиданностью. Все ожидали и должны были ожидать, что Помпей, подобно Сулле возвращавшийся в Италию во главе победоносного войска, пожелает так же, как некогда Сулла, чтобы ему были даны чрезвычайные полномочия для внесения более прочного устройства в республику, которая, по уверениям правящих кружков, еще недавно подвергалась такой неминуемой опасности. Все ожидали, что тому новому строю, который он внесет в республику, он сумеет придать такой вид, при котором на его долю выпадет положение, до некоторой степени монархическое. Притом Помпей находился в гораздо более благоприятном положении, чем Сулла. Он не был, подобно Сулле, главой партии, ему не нужны были ни победы над гражданами, ни проскрипции, и, кроме того, было полное основание предполагать, что Помпей, только что закончивший миссию, которая состояла в большей части в организаторских работах и в осуществлении новых политических планов в самом широком смысле слова, конечно, уже припас готовый план для политических реформ римского государства.

Остатки римского водопровода (акведука) в Кампании

Богиня Рома, покровительница города Рима. Статуя в Капитолии (Рим).

Если это предположение было верно, то достаточно было одного присутствия его войска, чтобы обеспечить введение подобной реформы, даже без всякого применения вооруженной силы. Но теперь, когда Помпей свое войско распустил, он во всех возбудил сильнейшее подозрение в том, что у него нет в запасе такого плана реформаторской деятельности, да так оно и было в действительности. А если он решился на такую меру, как роспуск войска, то только потому, что слишком много надежд возлагал на свою мощь. Он вообразил себе, что и не будучи главнокомандующим и не имея войска под рукой, он сам по себе, даже как частное лицо, останется во всеоружии своего могущества, что он и дальше будет продолжать пользоваться той же громадной властью, применяя ее когда ему вздумается.

Триумф Помпея

В этих предположениях он, конечно, ошибся: во главе своего войска он был могущественнейшим из всех граждан Рима, а без войска — только знатнейшим среди них. Таким и явился он народу на своем триумфе (в ноябре 61 г. до н. э.), против которого, конечно, сенат не предъявил никаких возражений.

Монета, изображающая триумф Лукулла.

Триумф Лукулла в 63 г. до н. э., с трудом допущенный правительством, конечно, являлся довольно жалким зрелищем; но зато триумф Помпея представлял собой настолько великолепное, разнообразное и внушительное зрелище, что все подобное, бывшее прежде, меркло в сравнении с этим триумфом. Завоеванные страны, замки, города, взятые у противника корабли — все это было начерчено на таблицах и вместе с большой частью остальной добычи, с произведениями искусства, оружием и отдельными чудесами художественного мастерства, процветавшего в восточных столицах, за длинным рядом знатных пленников проходило чередой мимо толпы. Победитель чувствовал себя вторым Александром Великим, сознавая, что после победы в трех частях света он в третий раз с триумфом вступает в город.

Те требования, которые он предъявил затем сенату — наделение его солдат землями, как он обещал им, и простое утверждение принятых им в Азии мер и учреждений без всякого расследования их, в частности, — эти требования встретили затруднения.

Связь с Цезарем и Крассом

Ввиду бездеятельности и очевидной нерешительности Помпея оптиматы ободрились, и оппозиция решилась выступить со своими возражениями. В своих частных письмах упоминая о человеке, перед которым они еще так недавно трепетали, они начинают уже называть его (и, надо сказать, очень метко) разными курьезными прозвищами, заимствованными от названий покоренных им варварских князьков или городов вроде, например, Сампсикерама или Иеросолимария. Что думал величием превознесенный человек о казни катилинарцев и о других политических принципиальных вопросах, так никто и не дознался; он выдавал себя только за частного человека, что и его самого поставило в ложное и неверное положение, и для общественных дел было большим несчастьем, т. к. это послужило только поддержанию и приумножению общей шаткости и недовольства. Он не мог и не должен был считать себя только частным человеком: народ ожидал, что он займет известное положение, и старался истолковать его уклонение от высокого положения разными тайными причинами и поводами, не угадывая главной из них — полного недостатка творческой способности и инициативы. Цезарь, который всегда отлично знал, чего он хочет, и всегда умел ограничивать свои желания, со свойственной ему гениальностью воспользовался ошибкой Помпея, не умевшего применить свое могущество на деле, и ошибкой партии оптиматов, вообразившей, что это могущество не существует вовсе (только потому, что оно не проявляется). Цезарь тогда только что вернулся из Испании, куда он отправился в 62 г. до н. э. как претор; там он отчасти, по обычаю всех римских правителей, успел привести в порядок свои весьма расстроенные финансы, отчасти же разумным и энергичным правлением успел доказать свои блестящие административные способности. Он сблизился с Помпеем и теперь, как некогда в 70 г. до н. э., ему удалось с тем обаянием, которому немногие могли противостоять, примирить Помпея с Лицинием Крассом. Тут пустил он в ход свою способность к политической инициативе, которой не имели ни Помпей, ни Красс, и создал политическую комбинацию, впоследствии столь известную под названием первого триумвирата — комбинацию, которая просто состояла в том, что эти три человека — Гней Помпей, Марк Лициний Красс и Гай Юлий Цезарь — решили соединить свое влияние и тем самым в действительности явились правителями государства (60 г. до н. э.). Да, триумвират был не более чем регентством в той именно форме, в которой оно проявляется всюду, где государство нуждается в монархе, но настоящего монарха еще себе не нашло.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Первый триумвират: консульство Цезаря. — Галльская война: Помпей в Риме. — Лукская конференция. — Поход Красса против парфян. — Распадение триумвирата и новая междоусобная война

Первый триумвират. Консульство Цезаря

Первым успехом этого взаимного соглашения было то, что Цезарь, по уговору, был выбран в консулы на 59 г. до н. э. Рядом с ним аристократы посадили одного из своих, Марка Кальпурния Бибула, — человека совершенно ничтожного. Цезарь вступил в исполнение своей должности с великим спокойствием и полной уверенностью, провел аграрный закон, по которому и ветераны Помпея добились исполнения своих притязаний. Сотоварищ Цезаря хотел было оказать ему сопротивление, и Цезарь попытался его уговорить и убедить ласковым словом, но когда увидел, что это невозможно, то приказал силой (но без повреждения их личности) удалить с площади и консула Кальпурния и вождя крайних оптиматов Марка Порция Катона (Младшего), после чего провел свои меры, не обращая ни малейшего внимания на бессильные протесты Кальпурния Бибула. Тогда присмиревший сенат подтвердил все распоряжения Помпея в Азии, не входя в расследование подробностей и не противоречил, когда по предложению трибуна Публия Ватиния народ возложил на Цезаря на 5-летний срок сопряженное с большими полномочиями проконсульство в Цизальпинской Галлии и даже подчинил его власти Трансальпийскую Нарбонскую Галлию в качестве провинции. Помпею и Крассу предстояло остаться в Риме, чтобы вместе с особой комиссией из двадцати человек совершить распределение земель по состоявшемуся аграрному закону Юлия Цезаря. Одновременно в интересах триумвирата было решено удалить из Рима некоторых беспокойных людей; так например Цицерона, которому поставили на вид незаконное присуждение катилинариев к смертной казни (и тщетно унижался он теперь перед Помпеем, лишь бы как-нибудь избежать ссылки!), и Марка Порция Катона, которому навязали почетное поручение финансового характера и отправили на Кипр.

Когда в 58 г. до н. э. Цезарь как проконсул отправился в свою провинцию, он приступил к разрешению большой и трудной задачи внешней политики, и это разрешение должно было иметь впоследствии величайшее, всемирно-историческое значение.

Галлия и галлы

Юго-восточная часть нынешней Франции, которую римляне называли страной кельтов Галлией, так называемая Нарбонская провинция, которая простиралась вверх по долине Роны до городов Вьенны и Женевы, а на запад — до Толозы, представляла собой вполне цивилизованную страну, да еще цивилизованную на римский лад. Жизнь здесь проявлялась в таких формах, которые вели свое начало еще от издревле основанного здесь греческого города Массалии. Эта греко-римская культура до некоторой степени перешла и на соседние области свободной Галлии, с которой велись весьма оживленные торговые отношения; но, конечно, по мере приближения к северу Галлии следы этой культуры становились все менее и менее заметными. Препятствием к воспринятию греко-римской культуры служил и политический строй Галлии. На всем ее обширном пространстве господствовали те же нравы и те же условия общественной жизни: жрецы и знать всюду преобладали, а масса народа, находившаяся в безусловном повиновении у жрецов и в порабощении у знати, представляла собой нечто вроде живой собственности, не более. Из этого становится ясно, что высшая, царская власть, по природе своей созданная для защиты слабого от сильного или не существовала совсем, или была низведена до полного бессилия.

Галльское бронзовое оружие (мечи и кинжалы).

Галльские и галло-римские шлемы. Муляжи из музея Сен-Жермен.

Шлемы с рогами и «ломтиком лимона» с арки в Оране и из гробницы Юлиев в Сен-Реми. Эти причудливые украшения на галльских шлемах упомянуты еще Диодором Сицилийским и, как видно по барельефам, не являлись фантазией воинов, которые носили шлемы с ними. Рога в Галлии, как и на Востоке, были одним из атрибутов вождей, одним из знаков божественного или царского могущества. «Ломтик» — известный сакральный символ, в частности, Диоскуров.

Весь народ был поделен на великое множество отдельных племен, которые тут и там случайно соединялись в более обширные союзы, но в большинстве случаев проводили жизнь в раздорах и взаимных усобицах. Ни о каком политическом единстве не могло быть и речи. Только жреческое сословие, каста друидов, представляла собой цельный, сплоченный организм, со своей особой иерархией, во главе которой стоял высший друид, и эта каста оказывала на духовную жизнь всего народа однообразное влияние, но ничуть не благодетельное и не способствовавшее прогрессу народа в культурном смысле. Всюду еще человеческие жертвоприношения были в обычае, и дикие, страстные проявления варварства нигде и ничем еще не обуздывались, хотя временами и проявлялись следы каких-то более утонченных рыцарских обычаев.

Таранн, галльский бог-громовержец.

Бронзовая статуэтка. Молот в его руке символизирует гром.

В Средней Галлии, между Юрой и Рейном, до Луары, два племени боролись за власть, эдуи на западе и секваны на востоке. Последние во время этой усобицы решились на такой шаг, который оказался одинаково гибельным для всей нации: призвали к себе на службу предводителя немецких наемников Ариовиста, храброго воина из племени свевов. С военной дружиной в 15 тысяч человек он переправился через Рейн. Выполнив то, что ему было поручено — разбив эдуев, — он затем и не подумал удалиться из Галлии, а потребовал от секванов земли для своих воинов, а затем вызвал еще новые 3 тысячи своих земляков из Рейна в область секванов, которой вполне и завладел: распоряжался ею как владыка и требовал еще новых земель для новых выселенцев. И не в одном только этом месте Галлии угрожал наплыв массы германских переселенцев. То же самое было и в низовьях Рейна, и со стороны Боденского озера те же германские народы напирали на кельтское племя гельветов, которое готовилось покинуть свою родину (западную часть нынешней Швейцарии) и поискать себе новых поселений в Галлии, по ту сторону Юры.

Действия Цезаря против гельветов

Именно этот замысел гельветов и связанные с его выполнением опасности и был первой задачей, которую предстояло разрешить Цезарю. Их послы просили его о позволении гельветам перейти через некоторую часть римской провинции. Цезарь отказал и укрепил намеченное для перехода место от западного побережья Женевского озера до Юры. Тогда гельветы, около 263 тысяч человек (позднее это число возросло даже до 368 тысяч), избрали иной, более северный путь, который пролегал через область дружественных римлянам эдуев. Тем временем Цезарь успел стянуть свои войска — пять легионов с контингентами конницы союзных народов и набранными им легкими отрядами, нумидийцами, критскими стрелками, балеарскими пращниками и т. п. Он перешел через границу провинции, рассеял одну из четырех гельветских толп, а именно тигуринцев, с которыми сошелся еще на левом берегу р. Арар. Затем по наведенному мосту перешел на правый берег и, после бесполезных переговоров, напал на главные силы гельветов, невдалеке от Бибракты, города эдуев. После упорной битвы день закончился полным поражением гельветов (58 г. до н. э.). Они тотчас же подчинились всем условиям победителя и, по приказанию Цезаря, вновь должны были вернуться на свою территорию, т. к. Цезарь ни в коем случае не хотел допустить, чтобы очищенная гельветами страна была захвачена наплывом германских племен.

Борьба с Ариовистом

Такое массовое вторжение германских народов, по словам послов, явившихся к Цезарю от лица всех галльских племен, было в Средней Галлии уже на полном ходу. Область секванов была во власти Ариовиста, новоприбывшая орда варваров опустошала и грабила землю эдуев, и в то же время узнали, что наиболее воинственное из германских племен в огромных количествах собирается за Рейном и готовится к переправе. При таких условиях, конечно, свидание Цезаря с Ариовистом, на которое последний наконец согласился, не могло привести ни к какому результату. Нельзя, однако, отрицать того, что свидание двоих мужей, которые пролагали новые пути для своих народов, было само по себе в высшей степени любопытно. Свидание это происходило близ города Весонтион, который был занят Цезарем прежде, чем его успел занять Ариовист. Из современных источников известно, что в римском лагере под влиянием воспоминаний о кимвро-тевтонской войне, а отчасти и под впечатлением преувеличенных кельтами рассказов о страшных германских воинах, явилось некоторое опасение встречи с наступающими войсками Ариовиста. При этом сам Цезарь впервые указывает на несомненные достоинства германского полководца, который простыми средствами сумел сообщить всему войску свои личные качества — твердость и неустрашимость. Ариовист действительно был не совсем обычным человеком: по тому отчету о переговорах с ним, который сообщает Цезарь, в этом германском вожде видно и сознание собственного достоинства, и вполне ясное понимание целей, к которым он стремился. Он сказал римскому полководцу (а значение Цезаря было ему известно), что права римлян на их части галльской территории ничуть не отличаются от его прав, и дал ему понять, что в Риме многие из «тамошних князей» были бы очень довольны, если бы Цезарь пал в битве с ним, Ариовистом. И войну он вел умеючи: он толково руководил движениями своего войска и умел избегать битвы, сдерживая неистовое мужество своих собственных воинов ссылкой на приговор вещих жен, которые будто бы воспрещали битву до нарождения нового месяца, как противную воле богов. Наконец он принял битву: она произошла в верхнем Эльзасе, недалеко от Рейна. Против тройного строя римских легионов германское войско, более многочисленное, выстроилось по племенам: гаруды, маркоманны, тривоки, вангионы, неметы, седусии, свевы стали рядом, а позади них, по германскому обычаю, обоз, охраняемый женщинами. Битва тотчас же по всей линии обратилась в ожесточенную сечу, в которой римляне одержали верх на одном крыле и поколебались на другом. Только благодаря счастливой и смелой идее одного из легатов, молодого Публия Красса (сына триумвира), который разом двинул всю третью линию легионов к угрожаемому пункту, решило дело в пользу римлян. Бегущее германское войско направилось к Рейну (в 8 верстах от поля битвы), но в общей сумятице и при упорном преследовании римской конницы немногие успели перебраться за реку. Ариовисту удалось счастливо переправиться через Рейн. В известиях того времени нет дальнейших сведений о нем. Есть, однако, основание думать, что этот исход смелых планов Ариовиста (связи у него были весьма обширные и простирались далеко на восток) сильно озадачил все племена, жившие по ту сторону Рейна. Велика была заслуга римского проконсула и по отношению к Риму и к галлам, которым уже не под силу была борьба с германцами (58 г. до н. э.). Впрочем, поселенные Ариовистом на левом берегу Рейна германские племена тривоки, неметы и вангионы сохранили свои поселения.

Поход против белгов и нервиев

Положение, которое после этой победы Цезарь занял в Галлии, встревожило северные племена белгов и нервиев, а также многие другие, которые стали опасаться за свою независимость, и не без основания, т. к. Цезарь решился воспользоваться данным ему от римского народа многолетним полномочием для достижения прочного успеха. Предполагать, что Цезарь, воюя в Галлии, заботился только о добыче или о блеске бессмысленных завоеваний, или даже о том, чтобы закалить войско для тех политических целей, которые впоследствии думал преследовать в Риме, это значит не понимать Цезаря, человека, одаренного великим и проницательным умом. Он думал раз и навсегда обеспечить Италию, центр римского могущества, от опасностей, грозивших ей со стороны Германии, и широкую реку положить верной границей между римским и варварским миром. Бельгийские племена собрали весьма значительное войско, но одно из северных племен, ремы, не примкнуло к их союзу и выдало римлянам их замыслы. В 57 г. до н. э. Цезарь с 8 легионами направился к северу. Союз белгов он уничтожил, даже не прибегая к оружию. Остановившись на берегах р. Аксоны (Aisne) в своем сильно укрепленном лагере, он в то же время направил своих союзников, эдуев, в набег против белловаков, одного из племен, входивших в состав союза белгов.

План римского лагеря (castrum).

1 — Преторианские ворота; 2 — Декуманские ворота; 3 — Правые ворота; 4 — Левые ворота; 5 — Преторий (палатка полководца); 6 — Форум: 7 — Квесторий (палатка квестора); 8 — Палатки трибунов; 9 — Палатки префектов союзников; 10 — Палатки легатов; 11 — Вольноопределяющаяся конница; 12 — Вольноопределяющаяся пехота; 13 — Специальные отряды конницы; 14 — Специальные отряды пехоты; 15 — Вспомогательные войска; 16 — Пехота союзников; 17 — Конница союзников; 18 — Гастаты; 19 — Принципы; 20 — Триарии; 21 — Римская конница; 22 — Жертвенник; 23 — Главный проход; 24 — Проход пятой когорты.

Белловаки, вследствие этого, вынуждены были отделиться от союза, и связь между входившими в его состав союзниками ослабла. Содержание большого войска обходилось недешево, и когда белловаки поспешили на защиту своей родины, их примеру последовали и другие, а с каждым племенем в отдельности справиться было уже нетрудно. Несколько труднее ему было покорить нервиев, храбрейшее из всех северных племен.

Монета нервиев.

АВЕРС. Ветка с листьями, расположенными друг против друга.

РЕВЕРС. Лошадь. Надпись «VARTICE» — имя одного из нервиев, который помог спастись Цицерону, осажденному в своем лагере.

На одной из высот в верховьях Самбра, спускавшихся к речной долине, римское войско стало разбивать по своему обычаю укрепленный лагерь; в то же время римская конница билась с отдельными кучками конных нервиев и погнала их за реку. А между тем в лесочке, покрывавшем поднимавшиеся за рекой высоты, неприятель успел собраться в значительных силах: густыми толпами он высыпал из лесочка, быстро спустился с высот, перебрался через реку и так быстро ударил против римлян, что те едва успели построиться в боевой порядок. Резкий звук сигнальной трубы, призывавшей в строй солдат, высланных на работы, смешался с ревом рогов, под звуки которых неприятель бешено наступал на высоты. Битва была продолжительная, серьезная и на мгновение даже отчаянная для римлян, и сам римский полководец оставил превосходное описание ее. На правом, наиболее угрожаемом крыле римского войска, где сам Цезарь лично принимал участие в сече, опасность миновала только тогда, когда подоспели и приняли участие в битве те два легиона, которые на походе прикрывали обоз. Нервии тем временем успели подняться на высоты, и битва кипела уже у самых окопов начатого постройкой лагеря; т. к. нервии не сумели вовремя окончить битву и отступить, а наоборот с яростным мужеством старались удержаться на том же месте, все еще надеясь сломить римлян, то битва окончилась для них полным поражением (57 г. до н. э.).

Пленный галл. Римская статуя.

Положение в Риме

После этого побежденные племена поспешили изъявить Риму свою покорность. Но в то же время в самом Риме дела шли далеко не так удачно, и в конце того же года наступило такое положение, в котором одновременно выказались самые дурные стороны различной формы внутреннего управления. Об одном из двух правителей, оставшихся в Риме, о Марке Крассе, ничего не было слышно, кроме того, что он как-то воспрепятствовал Помпею, который будто бы заявил желание захватить власть в свои руки. Но и Помпей тоже выказал замечательную неспособность и неумелость по отношению к той политической роли, которую ему надлежало исполнять. Он не обладал ни малейшей авторитетностью, и поэтому в столице стала исчезать даже та обычная безопасность, которая присуща каждому благоустроенному центру. Ловкий, хитрый, наглый демагог второй руки, Публий Клодий, народный трибун на 58 г. до н. э., собрав около себя шайку всякой сволочи, господствовал над комициями и являлся положительным тираном сената, который ни в себе самом, ни в Помпее не мог найти опоры. Шайка Клодия даже самого Помпея одно время держала в его доме, как в осаде, и единственная мера, которую решились против него принять, заключалась в том, что Клодию противопоставили другого подобного демагога Тита Анния Милона, который способен был пускать в дело насилие против насилия и низость против низости. Эти внутренние городские смуты, конечно, не могли серьезно или непосредственно угрожать положению Помпея. Возможно, что он, так сильно заблуждавшийся насчет своих личных свойств, руководствовался даже тонким политическим расчетом: пусть анархия окрепнет до известной степени, тогда все, конечно, должны будут обратиться к нему, Помпею, как к единственному человеку, способному спасти город. Но вскоре проявился и другой симптом, к которому он уже не мог оставаться равнодушным. Постепенно в обществе распространилось убеждение, что дело, видимо, клонится к диктатуре, или к тирании, или даже к монархическому перевороту, а между тем республиканский строй государства уже до такой степени укоренился у всех в понятиях, что многие, ввиду возможности подобного переворота, вновь стали на сторону сената, в котором все же видели воплощение республиканской идеи. Это настроение умов выразилось в мероприятии, которое не могло быть приятно триумвирам: Цицерон был вызван сенатом из того изгнания, в котором он крайне тяготился. Его путешествие из Брундизия в Рим представляло собой одну сплошную республиканскую демонстрацию. Помпею, однако, удалось добиться весьма влиятельного и чрезвычайного общественного положения, связанного с возможностью обставить себя массой чиновников и служащих: народ поручил ему высший надзор за хлебными запасами, связанный с большими полномочиями. Но когда Помпей попытался было добиться того, чтобы ему было поручено восстановление власти египетского царя, который был свергнут с престола, его искания были отвергнуты не без содействия со стороны Красса, который при этом получил некоторое время подумать, что и он тоже — особа не малая, ничем не хуже Помпея.

Луккская конференция

От прозорливого Цезаря не ускользнуло это положение, особенно переворот общественного настроения или мнения в пользу сената. Он вполне обеспечил себе возможность влиять на Помпея, выдав за него замуж свою дочь Юлию в 59 г. до н. э. Эта дочь Цезаря, женщина тонкая и умная, сумела привязать к себе Помпея, привыкшего к лести, проникнутого сильнейшим сознанием собственного достоинства и легко поддававшегося всякому руководству. Необходимо было вновь еще теснее скрепить политический союз триумвиров, дать всем почувствовать его вес и силу. Поэтому и было решено, что они весной 56 г. до н. э. съедутся для личного свидания в Лукке. Значение Цезаря, между тем, успело значительно возрасти вследствие его побед, которые сенат удостоил 15-дневной суппликацией. Ему удалось еще раз восстановить единодушие между Крассом и Помпеем, и их свидание обратилось в нечто вроде политической конференции, на которой присутствовало множество политических или личных приверженцев, и клиентов этих трех правителей, и много разного рода людей, стремившихся подняться с их помощью, или даже таких, которые были обязаны им своим возвышением или даже просто ими подкуплены. Результатом конференции было принятое на ней решение: осязательнее проявить власть и значение триумвирата как известной формы государственного устройства. Ввиду этого решения Помпей и Красс были должны в следующем (55 г. до н. э.) году занять места консулов, а затем на пятилетний срок Красс должен был принять на себя управление провинцией Сирией, а Помпей — обеими Испаниями, что и давало им обоим положение, важное в военном смысле. Для самого себя Цезарь, умный и осторожный, скромно потребовал только продления своего командования в обеих Галлиях еще на пять лет. Кроме того, он выхлопотал, чтобы расходы по вновь набранным им легионам были приняты на счет государственной казны.

Цезарь в Германии и Британии

Великая задача Цезаря на севере еще не была выполнена. Пути сообщения и живая связь новоприобретенных областей, с одной стороны, с Италией, а с другой стороны, с Испанией уже в 57 и 56 гг. до н. э. были обеспечены удачными экспедициями легатов Цезаря. В том же году было усмирено восстание венетов, живших в Бретани и Нормандии, и при этом произошла первая на Атлантическом океане морская битва.

Однако спокойное обладание Галлией и мирное развитие римского владычества в этой стране было немыслимо, пока галлы, с одной стороны, могли рассчитывать на помощь германских народов и привлекать их толпы к борьбе с римлянами, а с другой стороны, могли опираться на независимые родственные галлам племена, жившие в Британии. В низовьях Рейна, близ Эммериха, появилась новая бродячая орда германцев (предполагают, будто их было около 430 тысяч человек), которые не выдержали на своей, лежавшей южнее, родине натиска грозных свевов, потеснила менапиев и переправилась через Рейн. То были узипеты и тенктеры. Цезарь выступил против них и одолел их при помощи коварства, которое не оправдывалось никакой государственной необходимостью. Германцы пытались вступить в переговоры с опасным соперником; не уклоняясь от переговоров, Цезарь придвинулся к ним ближе и повел дело так, что между их конницей и римской произошли незначительные стычки. Когда же их князьки явились к нему, чтобы разъяснить возникшее недоразумение, Цезарь приказал их схватить, а затем перешел на германцев, лишившихся своих предводителей и не ожидавших нападения. Он разбил, рассеял их и взял множество пленных. После этого он приказал навести мост (около Нейвида) и перешел по этому мосту на противоположный берег реки, которая уже не могла защитить германцев от нападения грозных римлян.

Мост, возведенный Цезарем через Рейн с приспособлением для забивки свай.

Ужас распространился повсюду. Свевы, которые, по мнению разбитых ими узипетов и тенктеров, сами не могли бы выдержать битвы, стали уже готовиться к отчаянной обороне, но Цезарь удовольствовался разорением области сугамбров, которые дали убежище бежавшим за Рейн остаткам узипетов и тенктеров, затем опять вернулся за реку и уничтожил наведенный им мост. В 53 г. до н. э. он еще раз совершил тот же переход; германское племя убиев, жившее напротив нынешнего Кельна, присоединилось тогда к римскому войску из опасения нападений со стороны своих же соплеменников.

Осадная машина — катапульта (слева), установленная на повозке для транспортировки. По барельефу с колонны Траяна. Та же машина на боевой позиции (справа).

В 55 г. до н. э. он перешел и границу, отделявшую кельтов Британии от их соплеменников, живших на материке. Как только он успел собрать необходимое ему количество судов, тотчас же переправился через пролив и благополучно высадился (близ Дувра) со своими двумя легионами. Сильными метательными машинами он вынудил отступить те кельтские толпы, которые вздумали было воспрепятствовать высадке. В следующем году он предпринял ту же экспедицию, в больших размерах, с пятью легионами войска, которые переправил на 800 транспортных судах. Кельтские племена избрали себе в начальники одного из своих князьков, Кассивеллауна, и Цезарь, непрерывно отражая нападения, дошел до Тамезы (Темзы), через которую переправился при Кингстоне, повыше Лондона. Галльское войско состояло из всадников и воинов, сражавшихся на колесницах. Пехота, плохо вооруженная и содержавшаяся в намеренном небрежении преобладавшей местной знатью, была непригодна для военных действий. Достаточно ясно доказав этому народу превосходство римского оружия и могущества и смирив Кассивеллауна, т. е. взяв заложников и обязав бриттов уплатить незначительную дань, Цезарь снова возвратился на материк.

Восстание Галлии. Верцингеториг

Покорение Галлии в значительной степени было облегчено Цезарю плохим политическим устройством страны. Вся Галлия распадалась на множество отдельных областей (среди них были даже очень небольшие), племен и классов, и в этих, даже больших, владениях сила и значение центральной правительственной власти постоянно подрывались выдающимся значением некоторых важнейших вельмож, которые, окружив себя своей дружиной, доходившей иногда до 10 тысяч человек, преобладали на съездах при решении общих вопросов управления. Последствием такого порядка было анархическое состояние общества и нескончаемые усобицы, которые проникали даже в среду семейной жизни, а при свойственной галлам восприимчивости и живости оказывалось, что никакая общественная жизнь у них существовать не может. Положение Галлии того времени очень напоминало позднейшую Польшу. При этом, однако, у всех галлов, как позднее и у поляков, было сильно развито гордое сознание своего национального достоинства, основанное отчасти на свойственной племени личной храбрости, отчасти на преданиях о воинской доблести и победах галлов в былое время. Это чувство национальной гордости было глубоко возмущено тем чужеземным владычеством, которое так внезапно обрушивалось на Галлию. И со страшной ненавистью смотрели галлы на символы этого владычества, на проконсульские fasces (связки прутьев с топорами), в значении которых они нимало не сомневались, просвещенные несколькими казнями, последовавшими по приговору проконсула. И вот среди знати завязалось множество отдельных заговоров, и, хотя свидетельств этого нет, есть основание предполагать, что и жреческое сословие благоприятствовало этим заговорам. Цезарь, неизвестно — по нужде ли или просто ошибке, во время зимы 54/53 г. до н. э. слишком широко раскинул свои войска. И такое расположение было причиной гибели одного из легатов Цезаря Квинта Титурия Сабина, который, вместе с полутора легионами, находившимися под его командой, стал жертвой коварства двух эбуронских князей, Амбиорига и Катуволка, подавивших небольшой римский отряд огромным превосходством своих сил. Тщетно пытался Цезарь навести ужас на галлов страшной карой, на которую он обрек эбуронов: волнение среди галльской знати, которому римляне не придавали большого значения, продолжалось, и в 53 г. разразилось восстание, которое еще раз грозило уничтожить все то, чего римляне успели к тому времени достичь. Во главе восстания явился один из знатных витязей, Верцингеториг, из племени арвернов — человек решительный и притом выдающийся по энергии и проницательности.

Верцингеториг, Статуя Милле.

Верцингеториг.

Известно почти двадцать монет Верцингеторига, и сходство изображенных на них лиц дает основания предположить, что они портретны.

Он собрал большое конное войско из знати и, предводительствуя им, постоянно угрожал сообщениям отдельных римских отрядов между собой, а также затруднял подвоз к ним припасов. Затягивая таким образом войну, он успел выиграть время и воспользовался им, чтобы набрать из массы народа сколько-нибудь сносную пехоту и обучить ее военному делу. Некоторое время римляне находились в очень опасном положении. Лучший из легатов Цезаря, Тит Лабиен, был задержан осадой Лютеции (на средней Сене), города паризиев, сам Цезарь осаждал Герговию, и это замедлило общий ход военных действий, а между тем даже старейшие из римских союзников, эдуи, уже готовы были присоединиться, наравне с другими, к общему делу. Но из-за раздоров в кельтском лагере удобнейший момент был галлами упущен. Цезарю удалось собрать воедино все свое войско, в количестве десяти легионов. Последний акт галльского восстания закончился ожесточенной борьбой под стенами города Алесии (в верховьях Сены), в котором Верцингеториг укрылся и был осажден Цезарем.

Осадные сооружения, возведенные Цезарем для блокады Алесии

Чтобы воспрепятствовать подвозу продовольствия и прорыву осажденных галлов из крепости, римляне соорудили против Алесии мощную линию укреплений. На валу был сооружен палисад с трехэтажными башнями; затем шло два рва, один — сухой, другое — наполненный водой; затем неглубокий ров с засекой; потом ряд волчьих ям с копьями; и, наконец, копья с железными шинами. Все это своеобразное «минное поле» прикрывалось лучниками и пращниками, занимавшими в случае опасности башни и вал.

Пока римские линии еще не сомкнулись, Верцингеториг отпустил ту часть конницы, которая не была ему непосредственно нужна. Этой части своего войска он поручил возбудить восстание в массе народа и постоянными нападениями велел тревожить римлян и, если возможно, вынудить их снять осаду. Действительно, некоторое время спустя массы этих наскоро собранных и плохо вооруженных воинов появились в тылу римских линий. Три дня подряд пришлось римлянам отбиваться от нападений с фронта, с флангов и с тыла. Но, конечно, крепко сплоченный военный организм одержал верх над вольницей, которая была обращена в бегство. Город Алесия сдался, и последний галльский полководец или царь, Верцингеториг, сдался римскому проконсулу. Каждый солдат в войске Цезаря получил в добычу по одному пленнику (52 г. до н. э.). Таков был конец «галльской войны» после семилетней борьбы. О самом главном — об организации покоренной страны, о правительственной деятельности Цезаря, о его распоряжениях в этой области — известно, к сожалению, лишь очень немногое: не стоит отрицать того, что и в этой правительственной деятельности Цезарь действовал замечательно удачно, т. к. в Галлии в течение тех двух лет, которые он еще оставался в провинции, спокойствие установилось и утвердилось всюду, и он с этой стороны уже не встречал никаких затруднений при вступлении в новую и тяжкую борьбу, к которой вынуждало общее положение дел в самом Риме.

Поражение Красса при Каррах, 53 г.

Съезд триумвиров в Лукке все же на некоторое время способствовал скреплению связи между ними, и, согласно принятым на съезде решениям, Помпей и Красс в 55 г. до н. э. были избраны в консулы. В 54 г. до н. э. умерла Юлия, дочь Цезаря и супруга Помпея, и эта смерть самым пагубным образом повлияла на слабохарактерного Помпея и его отношение к Цезарю. Еще более неблагоприятно на него подействовали в том же смысле события 53 г. до н. э. Парфяне на крайнем востоке Римской империи явились настолько опасными врагами Рима, что с ними наконец пришлось считаться, и Красс во время съезда в Лукке вызвался принять на себя управление Сирией, с которой была связана эта задача. Настолько же жадный до почестей, насколько и до наживы, Красс думал, что в избранной им провинции он будет иметь возможность удовлетворить оба свои пристрастия. Династические раздоры в парфянском царстве подали повод Крассу к вмешательству, и уже в 54 г. до н. э. он двинулся на восток. На пути Красс пользовался сокровищницами храма Иеговы в Иерусалиме. И еще более богатую добычу сулила ему победа над парфянами, которую он считал весьма легкой. Он переправился через Евфрат; по совету одного арабского князька-изменника Красс повел свое войско прямо вперед, по безлесной равнине Месопотамии к Тигру и к большим городам Селевкии и Ктесифону. Он опасался, как бы враги от него не ускользнули и не захватили с собой царских сокровищ; но тут-то, в одной из самых неблагоприятных позиций, среди знойной долины, после утомительного похода, Красс наткнулся на парфянское войско, под предводительством визиря, или сурены, парфянского царя Орода.

Ород, парфянский царь. По изображению на его монете.

Войско было конное, вооруженное длинными пиками или луками, и грозная римская пехота оказывалась совершенно бессильной перед этими всадниками, которые были неуязвимы. Ночь прекратила битву, в которой пал сын Красса, и вообще урон на стороне римлян был очень значительным.

Парфянский катафрактарий.

Парфянская кавалерия состояла из конных лучников, которые завязывали бой и изматывали противника и тяжеловооруженных всадников, с ног до головы закованные в железо, которые сокрушали расстроенного противника в рукопашной схватке. Эта кавалерия употребляла традиционный для Востока доспех. Копья на некоторых изображениях катафракты держат двумя руками, меч у них обычно был гораздо длиннее пехотного, наручи и поножи изготовлялись из железных колец.

Красс поспешил направиться к городу Карры, расположенному неподалеку от места битвы, и от этого города двинулся опять к северу, чтобы, вступив в гористую местность, обезопасить себя от неприятельской конницы. На этом переходе Крассу было нанесено страшное поражение. Войско парфян явилось снова, и тот же сурена предложил вступить в переговоры, может быть, с коварным намерением. При этих переговорах и сам Красс, и окружавшие его военачальники были изменнически убиты, а затем римское войско, лишенное начальников, было рассеяно, перебито или взято в плен. 10 тысяч пленных римлян были отведены на самый дальний восток и там поселены на житье.

Помпей и Цезарь

Это поражение, впрочем, не могло иметь особенно опасных последствий для римского владычества на востоке; можно было, конечно, ожидать вторжения со стороны парфян, и такое вторжение действительно последовало в 51 г. до н. э.; но зато смерть Красса воздействовала непосредственно на положение дел в Риме. Триумвират не существовал более: вся власть сосредоточивалась теперь в руках двоих правителей. Помпей увидел, что Цезарь, пожалуй, станет выше его, между тем как он именно теперь чувствовал себя на высоте величия. Как раз в это время произошло столкновение между двумя известными уже нам демагогами, Публием Клодием и Титом Аннием Милоном, первый из них был убит шайкой Милона на Аппиевой дороге. Среди той дикой анархической сумятицы, которая за этим последовала, когда шайка убитого Клодия даже подожгла курию, сенат был вынужден установить власть с чрезвычайными полномочиями, и вот Помпей, у которого, как у проконсула Испании,[66] находилась в распоряжении воинская сила, был, против всех обычаев, назначен консулом, без товарища. Партия оптиматов тотчас же с ним сблизилась, и он признал ту выгоду, которую предоставляло ему возвращение к прежнему положению во главе партии, к его положению во времена могущества Суллы. Эта новая связь между оптиматами и Помпеем не могла назваться особенно честной ни с той, ни с другой стороны, тем более, что каждая из сторон смотрела на другую как на орудие для достижения своих целей; но связь эта была несомненно живой, т. к. основывалась на одном общем интересе и на одном общем ощущении — на опасении Цезаря. То, что называется общественным мнением (т. е. настроение, преобладающее в высших сферах населения), в данную минуту было на стороне республики, иначе сказать — на стороне сената, который стоял за мирный и законный порядок вещей, в противоположность военной диктатуре, «за тогу» — «против военной брони». И не только в Риме, но и в муниципиях, как это доказывают стихотворения веронца Катулла, преобладало то же настроение, и оно высказывалось тем решительнее, чем сознательнее начинало большинство относиться к настоящему положению и к наступавшему в нем решительному перелому. Но с другой стороны, и влияние Цезаря тоже давало себя знать. На народ сильно действовали вести о его победах, и простолюдин не мог равнодушно относиться к тому, что этот победоносный полководец принадлежал к партии Мария, к народной партии — что он всегда был ее сторонником.

Помпей и оптиматы

Цезарь тотчас заметил перемену в настроении Помпея — да это было и несложно. Помпей отклонил предложение брачного союза, сделанного ему Цезарем, и женился на дочери Метелла Сципиона, которого принял себе в товарищи по консульству на 51 г. до н. э. А Метелл Сципион принадлежал к самым строгим представителям аристократизма. Принимая его в товарищи, Помпей сохранил за собой исключительное положение: продолжал, живя в Риме, управлять двумя большими провинциями — и оптиматы ему в этом не препятствовали. И вот для Цезаря наступило время обеспечить свое будущее от угрожавших ему политических комбинаций его могущественных противников. Он ясно выставил свои требования: просил сенат дозволить ему, хотя бы и в отсутствии, — следовательно, при фактическом обладании своими провинциями — выступить кандидатом на консульское звание на 48 г. до н. э. При этом он, конечно, имел в виду желание вынудить своих противников к противозаконным действиям, и только того и ожидал, чтобы они свернули с законного пути. А эти противники, с консулом 51 г. до н. э. Марком Клавдием во главе, сделали со своей стороны все возможное, чтобы выказать свою неприязнь к Цезарю, а между тем все же медлили делом и приведением в исполнение тех мероприятий, которые были им предложены в сенате. А дело Цезаря принялся вести в Риме под личиной беспристрастия один очень талантливый, хотя и не очень почтенный политический деятель — народный трибун Гай Скрибоний Курион, которого Цезарь привлек на свою сторону, подкупив крупной суммой денег. Трибун отстаивал такое положение: оба представителя власти, и Помпей, и Цезарь, перед которыми трепетал римский народ, должны были, по мнению Куриона, одновременно отказаться от своих провинций, следовательно, и от своей военной власти. В ответ на это предложение уже год спустя, в течение которого и та, и другая сторона усиленно подводили друг другу всякие подвохи и каверзы, и даже готовились к непосредственному началу действия, 1 января 49 г. до н. э. большинство сената, отчасти ободренное к действию, отчасти терроризируемое с разных сторон, решило, что Цезарь должен сдать свои провинции, а войска распустить, и назначило ему преемника. Помпей стянул войска в город, и сенат, наконец, произнес ту формулу, при помощи которой он передавал консулам чрезвычайные полномочия: «Да блюдут они, чтобы республика не потерпела никакого ущерба». Трибуны, державшие сторону Цезаря, тотчас протестовали, но затем покинули город и бежали в Равенну, где Цезарь — все еще на почве своей Цизальпинской Галлии — стоял всего с одним из своих легионов.

Значки римских легионов.

В легионе существовала целая система военных знамен-значков. Главным знаменем являлся орел-аквилла (навершие, украшенное орлом, сидящим на веретене Юпитера), введенный Марием как единый знак легиона: значки имелись в когортах и манипулах — сигны (на них имелась табличка с надписью, какому легиону, когорте и манипуле он принадлежит); полководцы и командиры легионов — легаты имели свои штандарты — вексиллумы (копье с красным полотнищем на поперечной перекладине). Все эти знамена применялись для облегчения управления войсками.

Решение сената, произнесенное после столь долгого промедления и все же недостаточно обдуманное, а особенно насилие над трибунами, действительное или мнимое или только грозившее им, развязывало Цезарю руки и — после того, как мирные и примирительные его отношения были отвергнуты — снимало с него всякую ответственность. Он отправил к остальным своим легионам приказ двинуться в Италию. С тем одним легионом, который был у него под рукой, он, без малейшего колебания, переступил границу, переправился на ту сторону речки Рубикон, где по тогдашнему разграничению начиналась уже италийская территория.

Разрыв: вторая междоусобная война. 40 г. Успехи Цезаря

Таким образом, жребий был брошен и наступила пора войны — второй междоусобной войны (49–45 гг. до н. э.), как ее обычно называют. До этого времени Помпей считал себя сильнее Цезаря, и очень может быть, что так оно и было. Весь легальный Рим, и государственная казна, и Италия, и Сицилия, и Африка, и Испания, и весь Восток — все это было в его распоряжении, в то время как у Цезаря не было ничего, кроме легионов. Но зато эти легионы были в полной боевой готовности, в то время как на стороне Помпея все военные приготовления опоздали на несколько недель. Благодаря этому быстрое приближение Цезаря, который без всякого сопротивления занимал один приморский город за другим, привело всех в величайшее замешательство и уныние. В Корфинии Цезарь вынудил сдаться того Луция Домиция, которого сенат назначил ему преемником в управлении провинциями, и только уже на юге, при Брундизии, победоносное шествие Цезаря было на некоторое время замедлено. Помпею удалось кое-как отразить нападения своего противника до тех пор, пока он все свое войско не посадил на корабли, которые должны были везти это войско за море. Итак, менее чем в два месяца Цезарь сумел заставить своего противника удалиться из Италии, и воинское искусство Помпея выразилось только в том, что ему удалось вывести из Италии войско, на которое опирались оптиматы. Сама же Италия, Рим, государственная казна, которую не успели укрыть в надежное место, — все это, конечно, должно было достаться Цезарю. Однако при географическом положении Италии, которая всюду была открыта для высадок противника, обладавшего флотом, положение Цезаря было далеко не таким блестящим, каким оно могло казаться под впечатлением его быстрых успехов. Цезарь прежде всего явился в Рим, сделал там все необходимые распоряжения для изготовления флота, постарался всех успокоить относительно своих намерений, относительно полной личной и имущественной неприкосновенности, затем разослал своих легатов на разные второстепенные театры войны, — в Сицилию, Сардинию, Иллирию, а сам направился с девятью легионами в Испанию, где двое легатов Помпея Луций Афраний и Марк Петрей стояли со своими семью легионами. И этих противников он поразил быстротой своих действий: прежде чем они успели занять проходы в Пиренеях, он был уже в Испании и в начале августа, не доведя дела до генерального сражения, сумел поставить их в такое положение, при котором им оставалось только одно: капитулировать. На сторону Цезаря перешел и третий легат Испании, Марк Теренций Варрон, и город Массалия, который хотел было остаться нейтральным в борьбе, завязавшейся между бывшими триумвирами.

Олицетворение Массалии. Мраморный бюст, найден в земле арекомиквов, хранящийся в Ниме.

Судя по стилю, он относится к периоду, когда Помпей дал массалиотам земли арекомиквов, впоследствии отобранные Цезарем.

Не везде, однако, дело шло так благополучно. Легат Цезаря, Гай Курион, удачно вынудивший помпейцев под предводительством Марка Порция Катона удалиться из Сицилии, а затем переплывший в Африку, здесь потерпел жестокое поражение от правителя провинции и его союзника, царя Юбы Нумид ийского. Сам Курион пал в битве, а остаток его войска сдался.

Юба I, царь Мавретании. С его золотой монеты.

Точно так же и в Иллирии небольшое войско, отправленное туда Цезарем, было подавлено превосходящими силами Помпея. И Помпей, пользуясь свободой, которую Цезарь пока еще ему давал, позаботился о том, чтобы отовсюду собрать весьма внушительную воинскую силу. Главной квартирой Помпея и его партии был г. Фессалоники в Македонии. Там у них заседал и свой сенат, состоявший из 200 членов, в числе которых находился и Марк Туллий Цицерон, долго колебавшийся, прежде чем встать на сторону Помпея. Здесь все были так преисполнены уверенностью в победе, что уже заранее делили между собой имущество Цезаря и его приверженцев и не щадили громких слов. 11 легионов и 7 тысяч конницы вместе с другими вспомогательными войсками стояли наготове у Помпея и его партии, да еще 500 кораблей во флоте, при помощи которого эти воинские силы в любой момент могли быть переправлены на берега Италии.

Борьба в Греции. Диррахий

Наконец Помпей стянул свои войска на эпирском побережье, близ Диррахия. Он, по-видимому, предполагал, что от него будет зависеть выбор момента, когда он должен будет перейти к наступательному способу действия. Между тем Цезарь, возвратившись из Испании, лишь на короткое время остановился в Риме, чтобы в качестве диктатора провести некоторые важные мероприятия, например, распространение прав римского гражданства на те части населения северной Италии, которые жили за рекой По и которым он обещал дать эти права. Затем он добился выбора его на 48 г. в консулы, т. е. именно того, чему хотела воспрепятствовать противная ему партия. Собрав некоторое число кораблей, он благополучно переправил из Брундизия в Грецию первую половину своего войска, около 25 тысяч человек, затем Марк Антоний также благополучно переправил в Грецию и остальные четыре легиона. Он высадил их на берег, но севернее позиции Помпея, и Бог весть каким чудом ему удалось эту позицию обойти и соединиться с Цезарем. И вот в окрестностях Диррахия оба войска сошлись и стали друг против друга. Помпей весьма разумно избегал битвы, а Цезарь вынужден был ее искать, т. к. содержание его войска не было обеспечено. Так миновали первые месяцы 48 г. до н. э.; между войсками происходили стычки, неблагоприятные для Цезаря, и одна из них чуть не привела его к катастрофе. Ему, однако, удалось отступить и сохранить все свое войско, но он удалился в Фессалию и оттуда, в течение некоторого времени, наблюдал противника. В лагере Помпея, где было много всяких знатных знатоков воинского дела и еще больше военных дилетантов, по-видимому, пришли к заключению, что с Цезарем покончено, а поэтому предались полному бездействию — ни в Италию не двигались, ни за Цезарем вслед не шли. Только уже много времени спустя Помпей наконец, собрав свои силы, направил их по следам Цезаря, и оба войска еще раз сошлись близ города Фарсала (в начале августа 48 г. до н. э.), недалеко от того ряда Киноскефальских холмов, который был некогда прославлен победой Фламинина (197 г.).

Монета Фарсала.

АВЕРС. Голова Паллады.

РЕВЕРС. Голова лошади. Фессалия славилась своими лошадьми.

Решительная битва при Фарсале

Войско Цезаря, конечно, было гораздо надежнее войска Помпея, но зато у Помпея насчитывалось до 60 тысяч воинов, а у Цезаря не было и половины. По-видимому, Помпей и на этот раз разумно избегал битвы и был к ней вынужден только недовольством и высокомерием окружавших его лиц. 9 августа 48 г. до н. э. завязалась, наконец, битва, которая, благодаря мужеству войск Цезаря и его твердому и умелому руководству, приняла вскоре оборот, неблагоприятный для помпейцев. Но битва была еще далеко не потеряна, как Помпей уже махнул на нее рукой: он поехал в лагерь и покинул войско, которое все слабее и слабее стало биться с тех пор, как в рядах италийцев стало известно, что Цезарь не собирается подвергать их никаким взысканиям. Вероятно вследствие этого битва ни по отношению к числу участвовавших в ней воинов, ни по отношению к громадному своему значению, не была чересчур кровопролитной: убитых было около 6 тысяч, масса помпейцев, числом около 20 тысяч человек, на другой день положила оружие.

Смерть Помпея

Решительный удар был нанесен — и к крайнему удивлению партии Помпея восторжествовал Цезарь. Но, конечно, еще не все надежды оптиматов были потеряны: у них были еще и другие театры войны. Цезарь, однако, следил только за Помпеем, который поспешил через Лариссу к устью Пенея и оттуда в Амфиполь. Известие об исходе битвы распространилось быстро, и Помпей встретил в Азии (где обыкновенно преклонялись перед победителем) такое настроение, которое ясно указывало, что здесь продолжать войну немыслимо. Помпей направился дальше, в Египет, где правивший страной царь был ему обязан — так, по крайней мере, казалось легковерному Помпею, — тем, что его отец некогда был восстановлен на престоле благодаря влиянию Помпея. Но Птолемей XIV был еще мальчиком, а его советники верным чутьем восточных царедворцев угадали, что сила теперь на стороне Цезаря, и предположили, что даже окажут Цезарю некоторую услугу устранением его побежденного соперника.

Монета Птолемея XIV.

АВЕРС. Птолемей XIV. Дионис в виде Вакха.

РЕВЕРС. Орел, сидящий на молнии.

И вот Помпей по их приказанию был убит в том самом челноке, который подвозил его с корабля к египетскому побережью. Так плачевно закончилась эта блестящая карьера, которая еще раз доказала, как ненадежно бывает счастье и благорасположение людей, но еще яснее она доказала, как упорно привязываются люди к громкому имени, которое в большинстве случаев ими же бывает и создано. И даже тогда еще остаются ему верны, когда тот, кто носит это имя, давно уже доказал, что не способен выполнять большие задачи. Несколько блестящих успехов в ранней юности — в пору самообольщения — самому Помпею внушили ложный взгляд на его способности и очень рано доставили ему важное положение, в котором он постоянно был окружен льстецами и интриганами, питавшими надежду подняться при его помощи. Дальнейшие успехи, достигнутые уже при посредстве чрезвычайных мер и необычайно счастливых случайностей, еще больше увеличили вокруг Помпея число его клиентов и льстецов. Этому упорному расположению счастья и поклонению толпы, которую он привлекал некоторыми, даже блестящими качествами, при полном отсутствии способности властвовать и повелевать, Помпей обязан той блестящей карьерой, которая так неожиданно, но вместе с тем и так естественно должна была закончиться катастрофой.

Цезарь на Востоке

Она случилась всего за несколько дней до прибытия Цезаря в Египет. Со свойственной ему быстротой он успел уже воспользоваться плодами своей победы, не отвлекаемый в сторону удовлетворением суетного желания отомстить кому бы то ни было. Бумаги Помпея, принесенные к Цезарю после битвы при Фарсале, были им брошены в огонь; и вот теперь, явившись на Востоке и в своем лице соединяя всю мощь римского владычества, он решился укрепить его здесь на твердых основах установлением прочного внутреннего строя.

Нельзя не обратить внимания на то, что ни один из восточных владык не воспользовался внутренними усобицами римского государства и не попытался именно в это время возвратить себе самостоятельность. Такие вожделения проявились уже тогда, когда Цезарь, как кажется, слишком поспешно, вступился в решение династической распри между египетским царем Птолемеем XIV Дионисом и его сестрой Клеопатрой и тем самым поставил себя в чрезвычайно неловкое положение: очутился в замке Александрии как бы в плену у возмутившегося 300-тысячного населения города.

Клеопатра и Цезарь, поклоняющиеся египетским богам.

Барельеф из храма Дендеры, изображающий Клеопатру и Цезаря, приносящих дары богине Хатхор.

Но подоспевшие вовремя подкрепления выручили его из этой западни. С этими войсками он обратился против сына Митридата царя Фарнака, который задумал восстановить царство своего отца в его прежних пределах. Необычайно быстро настиг он этого противника и при Зелле, где некогда легат Лукулла потерпел поражение, Цезарь разгромил войско Фарнака. «Пришел, увидел, победил», — вот что доносил Цезарь в Рим об этой победе, т. к. действительно весь поход против Фарнака был закончен в течение пяти дней. Брат Фарнака (от другой матери) был посажен на его место царем в Боспорском царстве, а в Малой Азии был восстановлен прежний порядок (47 г. до н. э.).

Фарнак II, царь Понта. С его золотой монеты.

Республиканцы в Африке

В сентябре того же года Цезарь уже был в Риме. В отсутствии своем назначенный диктатором, он тотчас выяснил положение, несколько запутанное в его отсутствие разными второстепенными честолюбцами и беспокойными людьми. По отношению к помпейцам, насколько это было возможно, он выказал себя чрезвычайно снисходительным; умереннейшие из них, как, например, Цицерон, уже возвратились в Рим, и масса населения успокоилась от волновавших ее опасений и ожидания суровых мер в виде проскрипций и казней. Сенат опять вступил в исправление своих обязанностей; необходимые выборы совершались своим чередом; несколько законов было издано в интересах соблюдения общественного порядка, и Цезарь приготовился покончить с республиканской партией, которая тем временем, собрав все лучшие свои силы и средства, решилась еще раз сразиться с ним не на жизнь, а на смерть в Африке. Представилось этому некоторое препятствие: в войсках Цезаря, расположенных на Марсовом поле и не желавших участвовать в еще одном дальнем и трудном походе, поднялся бунт. Они стали даже в несколько угрожающее положение. Ближайшие начальники, которых Цезарь послал к ним для увещевания, ничего не могли поделать, но когда он сам явился перед их строем, они не могли устоять против мощного обаяния его личности. Одним только словом Цезарь сумел задеть их за живое и привести к сознанию того, как они были бы ничтожны, если бы он их покинул. Когда он обратился к ним с вопросом, чего же они желают, из рядов послышались крики: «Отставки!» Тогда он сказал им только: «Квириты, вы ее получите!..» В былое время он, обращаясь к ним с речью, называл их своими товарищами (commilitones, соратники), и вдруг обратился к ним с таким словом, и так спокойно, не волнуясь, заявил им о своем желании с ними расстаться. Настроение в войске тотчас изменилось — и уже в октябре 47 г. до н. э. Цезарь отплыл из Лилибея в Африку.

Битва при Тапсе

И здесь, как при Диррахии, Цезарь слишком поспешил; подобно Александру Великому, он слепо верил в свою находчивость и в счастье, т. е. слишком рассчитывал на ошибки своих противников. С теми 2 тысячами человек, с которыми он высадился на побережье Африки, он сразу попал в очень опасное положение, потому что войско у его противников было многочисленное и во главе его стояли искусные предводители.[67] Республиканцы имели возможность подготовиться к борьбе, и притом в нумидийском царе Юбе у них был преданный союзник, который не мог надеяться ни на какую награду со стороны Цезаря. Главное начальство над республиканским войском принял на себя тот Луций Цецилий Метелл, который некогда был товарищем Помпея при его третьем консульстве. Когда подоспели легионы Цезаря — изумительное войско под его командой — последовала решительная битва при Тапсе, недалеко от берега, в восточной части провинции (в феврале 46 г.). На этот раз битва была гораздо кровопролитнее, чем при Фарсале, потому что воины Цезаря, озлобенные продолжительной войной, никому не давали пощады. Со своей стороны, вожди республиканского войска не искали пощады: Метелл Сципион, Петрей (некогда бывший легатом Помпея в Испании), царь Юба сами наложили на себя руки; лишь немногие искали спасения, надеясь еще раз сразиться с Цезарем в будущем. Больше других все были поражены смертью Марка Порция Катона. Оставаясь верным идее республиканского строя римского государства, которой он держался с упорством стоического философа и древнеримского сенатора, он бросился на свой меч, когда убедился, что утрачена всякая надежда на возможность спасти республику от единовластия (46 г. до н. э.).

Правление Цезаря

После возвращения Цезаря в Рим в мае 46 г. его окончательная победа была ознаменована четверным триумфом, который должен был напоминать о победах Цезаря в четырех странах — Галлии, Понте, Египте и Африке. Триумфы сопровождались блестящими празднествами, приводившими в восторг римскую чернь. На 22 тысяч столах Цезарь угощал римских граждан, приглашенных им в гости. За этим пиршеством следовала щедрая раздача денег и зернового хлеба. Затем не менее щедро было вознаграждено за свои труды и подвиги победоносное войско: из громадных денежных средств, доставленных Цезарю победами, каждый простой солдат получил свою долю; начальство было вознаграждено соответственно; и после всего этого Цезарь не упускал ни одного случая, вроде каких-нибудь празднеств, освящения новых храмов или закладки новых зданий, — и вновь приказывал тешить толпу играми, травлями зверей в цирке, примерными боями на море и на суше. Современные известия обо всех этих торжествах и празднествах заставляют думать, что городская чернь была ими совершенно ослеплена и отуманена, и должна была, конечно, вполне примириться с новым порядком, при котором она могла только выиграть.

Личность Цезаря

И в то время как беззаботная толпа тешилась этими зрелищами, Цезарь с изумительной настойчивостью ума предался разрешению весьма важной задачи, которую возлагали на него и само положение государства, и его собственные природные наклонности, как бы созданные для господства над этим громадным государством. Неосмысленные фразеры укоряли Цезаря во властолюбии, но ведь дело в том, что в такую революционную эпоху, какую переживало римское государство в последние 90 лет, стремление к властвованию, к царствованию даже, — несомненное право и даже обязанность того, кто чувствует себя больше других способным править. Одно было несомненно: Цезарь в данную минуту являлся центром, вокруг которого (как некогда вокруг Суллы) вращалась вся политическая жизнь.

Юлий Цезарь. Мраморный бюст в Неаполитанском музее.

И Сулла когда-то был умнейшим человеком своего времени; но ум у него был преимущественно критический — ум острый и проникнутый холодным презрением к людям. У Цезаря же, наоборот, ум был творческим, изобретательным и способным быстро приходить к смелым и правильным выводам, без долгих колебаний и обдумываний. Как все истинно великие люди, он окидывал окружающий его мир своим легким и проницательным взглядом и, опираясь на обширный опыт своей деятельной жизни, тотчас умел в своем разуме найти на каждый данный случай существенно необходимое и вполне правильное решение и провести его с неуклонной энергией. Трудолюбие и энергия, выказанные им в краткий период 46–44 гг. до н. э. при выполнении затеянных им преобразований, поистине оказываются изумительными.

Законодательство Цезаря

В современном Цезарю Риме произошло то, что происходит в судьбах человечества каждые 500 лет, что произошло и за 300 лет до описываемой эпохи: наиболее важным и видным деятелем эпохи являлся первый человек своего времени. Но благоустройство каждой государственной общины зависит и от формы, в которой оно проявляется, и в Риме ясно ощущалось желание отыскать именно такую форму. Для единовластия Цезаря эту форму нелегко было подыскать. С царственным саном римляне еще не могли освоиться, хотя уже некоторые новые, внешние признаки власти, присвоенные Цезарю, не возбуждали больше неприязненного чувства. В 46 г. до н. э. Цезарь был провозглашен диктатором на 10 лет, и число его телохранителей, ликторов было утроено: т. е. вместо 24 их было дано ему 72. Одновременно в сенате ему было дано право восседать на курульном кресле между обоими консулами и первым высказывать свое мнение в каждом вопросе. Более же выдающейся из почестей, предоставленных Цезарю, был тот титул императора, т. е. главнокомандующего, который был оставлен за ним пожизненно, и притом так, что он должен был предшествовать его имени, а не следовать за ним, как было до того. Едва ли нужно перечислять чисто внешние почести, которых Цезарь был удостоен: право носить постоянно лавровый венок, одежду триумфатора и т. д. Но и помимо этих почестей в руках Цезаря постепенно скапливались всевозможные полномочия и преимущества царственного полновластия: так, по воле народа и, вероятно, по почину сената, Цезарю было даровано право создавать новые патрицианские роды; на него была возложена должность судьи нравственности — так называемая praefectura morum, с которой сопряжены были все права цензоров, ему была предоставлена и трибунская власть, заключавшая в себе и право кассации решений Сената, и право начинания всяких процессов, передачи их на разбирательство другим судьям и, в последней инстанции, положения по ним решений собственной властью.

Цезарь, пожизненный диктатор.

Голова Цезаря в покрывале и лавровом венке. Надпись по-латыни: «ЦЕЗАРЬ — ДИКТАТОР НА ВСЮ ЖИЗНЬ».

Государственное устройство и управление.

Сенат, в котором до этого времени сосредоточивались все правительственные власти, был основательно преобразован. Состав его сильно поредел от революций последнего времени, и Цезарь дополнил его своими приверженцами, центурионами, вольноотпущенниками, даже иноземцами. Многие из этих введенных Цезарем сенаторов были людьми очень способными, но главное — все были ему преданы. Число сенаторов было доведено до 900. Сенат, таким образом, превратился в государственный совет монарха для предварительного обсуждения законов, в рассадник для замещения высших должностей всякого рода; при этом сенат являлся блестящим представителем государства там, где нужно было поразить зрелищем внешнего величия, но, собственно говоря, он уже не был действительным представителем народа. Привлечение Цезарем знатных галлов и испанцев в эту почтенную корпорацию (она была так тесно связана со всей историей Рима, что все же члены ее занимали высокое положение в обществе) было не менее смело и разумно, чем допущение Александром Великим египетских, бактрийских и персидских вельмож в круг приближенной знати. Народные комиции уцелели; законодательство не могло без них обойтись. Распоряжение Цезаря или того лица, которое с его согласия занимало одну из высших должностей, имело силу закона до того времени, пока то лицо сохраняло занимаемую им должность. Действительные же законы могли являться только результатом предложения со стороны императора, одобренного собранием граждан. Но самой важной и самой полезной мерой было то, что все высшие чиновники отныне вполне зависели от Цезаря: как и при назначении воинских чинов, половина из ежегодно назначаемых 16 преторов и половина из таковых же 40 квесторов назначалась лично Цезарем или избиралась по старому порядку под его непосредственным влиянием. Этим путем было создано то, что до того не существовало в действительности — строгий надзор и ответственность, и тем оказано было величайшее благодеяние, особенно же провинциям, которые даже во время последней войны в Испании, Греции и Африке были открытым полем для беспощаднейшей эксплуатации и беззастенчивого злоупотребления. И эта сильная преобразовательная деятельность тотчас отразилась на всех отраслях государственной жизни: и в войске, которое Цезарь умел умно и милостиво слить вновь с общим гражданским строем общества, оставив за собой право назначения высших начальников — так называемых legati pro praetore — и создав правильное военное чиноначалие, совершенно независимое от каких бы то ни было политических течений; и в финансах, которые он избавил от невыносимой тягости бессмысленных по своей расточительности раздач зернового хлеба, строго определив небольшую цифру лиц, имеющих право на получение таких подачек (150 тысяч человек); и на пра восудии, для которого он создал апелляционную инстанцию, и сам лично, на форуме и у себя дома, входил в разбирательство всевозможных тяжб; и точно так же во всех остальных областях общественной жизни — в лучшем устройстве полиции, жреческого сосло вия, в улучшении общественных построек, даже в упорядочении календаря, который был сильно перепутан и представлял собой много неудобств для практической жизни. И все эти преобразовательные работы Цезаря были задуманы так широко и проведены в жизнь так верно и разумно, что должны были пережить его самого.

Окончание борьбы. Битва при Мунде

И еще раз Цезарь был оторван от своей плодотворной и величавой творческой деятельности необходимостью прибегнуть к военной силе. Остатки побежденной им партии вновь собрались в Испании; во главе их явились сыновья Помпея — Гней Помпей и Секст Помпей. Силы их стали возрастать так быстро, что Цезарь счел необходимым свое личное присутствие на театре войны. Война эта, однако, закончилась не так быстро, как он того ожидал. Только несколько месяцев спустя, 17 марта 45 г. до н. э., войско противников решилось принять битву при Мунде, вблизи Гиспала, и эта последняя битва с помпейцами была действительно самой жестокой и, может быть, опаснейшей из всех.

Юлий Цезарь в лавровом венке. Париж, Лувр.

Еще раз Цезарю пришлось биться со своим непримиримым бывшим легатом Лабиеном. Однако победа все же осталась на стороне Цезаря: один из сыновей Помпея Гней погиб во время преследования его бегущей армии, другой спасся. Летом того же года Цезарь возвратился в Рим.

Планы Цезаря и его смерть, 44 г.

На всякие проявления лести и на восторги толпы, встретившие Цезаря в Риме, он отвечал новыми играми, новыми празднествами и щедрыми дарами черни. Некоторые из историков указывают, что в тех планах, которые зародились в голове Цезаря после победы при Мунде, высказывалось уже некоторое преувеличенно высокое мнение о себе самом, какое-то желание быстро и неудержимо стремиться вперед по намеченному пути — и такое стремление было бы, пожалуй, объяснимо после всего нескончаемого ряда волнений и возбуждений, который пришлось пережить этой могучей и необычайно восприимчивой натуре.

Форум Юлия Цезаря в Риме. Реконструкция Г. Релендера.

Действительно, планы обширных колонизации, восстановление Коринфа и Карфагена, осушение Понтинских болот, прорытие Коринфского канала, прокладка дорог через Апеннинские горы, устройство огромной общественной библиотеки, собрание законов в один обширный кодекс, вроде того Corpus juris Romani, которое явилось 500 лет спустя, — вот что занимало этого неутомимого правителя, который в то же время обдумывал план большого похода против парфян.

Занятый этими обширными замыслами, Цезарь, весьма естественно, упустил из виду столь необходимые для осуществления этих замыслов заботы о своей личной безопасности. Ни о чем дурном не помышляя, он спокойно помиловал своих противников и не думал ни о каких предосторожностях. А между тем понемногу копились элементы для заговора, грозившего его жизни: в нем приняли участие и честные республиканцы, для которых была невыносима мысль об установлении в Риме монархической формы правления, и обманутые в своих надеждах честолюбцы, и корыстолюбцы из числа сторонников Цезаря, и те, которые не могли примириться с новым порядком, с новыми формами общественной жизни. Из этих элементов образовался тайный кружок, во главе которого стали два недюжинных человека: зять Катона Марк Юний Брут, идеалист стоической школы, и Гай Кассий Лонгин, человек честолюбивый и обладавший воинским талантом. Оба были помпеянцами, помилованными Цезарем и даже удостоенными особого внимания. Насчитывалось всего около 60 участников этого заговора, и представляется чрезвычайно странным, что он, при таком количестве участвующих лиц, мог сохраниться в тайне и достигнуть выполнения своего замысла. Подробности этого события переданы с величайшей точностью и достоверностью. Можно проследить все тайные приготовления заговорщиков, назначивших для выполнения своего замысла 15 марта 44 г. до н. э., день, на который было назначено важное заседание в сенате. Известно, что Цезарь, не совсем здоровый и притом неприятно настроенный какими-то дурными жертвенными предзнаменованиями или сновидениями своей супруги, уже готов был не идти в сенат, но один из заговорщиков сумел поколебать это решение; как уже на пути к курии Помпея он получил предостерегавшее его письмо и, даже не развернув его, приложил к остальным просьбам, которые так часто ему подавали на улице. Вот он входит и занимает место на том золоченом курульном кресле, которое еще недавно было отведено ему в сенате; тогда некоторые из заговорщиков подступают к нему и подают ему просьбу о помиловании одного изгнанника; один из них, стоявший позади кресла Цезаря, подает условный знак другим, хватая диктатора за тогу — и вдруг все разом бросаются к нему, и он падает под ударами их кинжалов…

Брут с кинжалом. Статуя с виллы Альбани.

Двадцать три раны насчитали потом на его теле. Последние слова, вложенные в его уста, были, конечно, сочинены впоследствии. Местом происшествия была курия Помпея, что на Марсовом поле. Предполагают, что сохранилась та самая статуя Помпея, у подножия которой совершилось событие, вновь повергнувшее весь римский мир в состояние хаоса и безначалия.

Статуя Помпея, у которой, как предполагают, был убит Цезарь. Рим, дворец Спада.

</Paaa

Книга VIII

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

Могила императорского раба. Реконструкция XIX.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Смуты и борьба после смерти Цезаря. — Второй триумвират. — Восстановление и утверждение единовластия Октавианом Августом

Положение Рима

Положение римского мира после кровавого события, совершенного во время мартовских ид, которым был устранен человек, державший в своих руках все нити разнообразных и запутанных отношений общественной жизни, очень напоминает событие 323 г. до н. э., когда почти так же внезапно на одре болезни угасла столь же незаменимая жизнь другого великого человека. Однако неурядицы после смерти Цезаря длились не так долго и были не в такой степени гибельны, как войны диадохов Александра: весь мир давно уже был научен повиноваться Риму, и римское владычество всюду успело принять столь прочные и устойчивые формы, что их уже не могла поколебать даже новая предстоявшая борьба за главенство в Риме.

Заговорщики и Антоний

И действительно, вскоре выяснилось, что теперь в Риме речь шла не о восстановлении республики и ее аристократического элемента, а о том, кто станет будущим монархом Рима, кто наследует Цезарю. Поскольку заговорщики ничего не приготовили для разрешения этого вопроса, а при общем настроении народа в первые дни после убийства Цезаря не решались даже покинуть Капитолий, где они укрылись, то власть тотчас же перешла в руки некоторых ближайших к Цезарю лиц — к Марку Антонию как консулу, и к Марку Эмилию Лепиду, начальнику конницы при Цезаре. И тот и другой, занимая официальное положение, могли рассчитывать и на поддержку ветеранов Цезаря.

Марк Антоний. Мраморный бюст из Ватиканского музея.

Хитрый Антоний удивительно ловко сумел отнестись в примирительном духе к деятелям 15 марта, и в то же время побудил сенат признать распоряжения Цезаря — назначение чиновников на последующие годы и многое другое — законными, другими словами, узаконить существующий порядок. Это было для него легко, поскольку в его руках был и архив Цезаря, и его казна. При торжественном погребении останков великого человека, которому не посмели воспрепятствовать из опасения ветеранов Цезаря, Антоний своей речью в такой степени воспламенил симпатии к Цезарю и так запугал заговорщиков и усерднейших приверженцев их среди оптиматов, что они поспешили удалиться из Рима и не препятствовали его диктатуре или тирании.

Октавиан

Прочный порядок и господство не могли, однако, установиться путем захвата власти человеком способным, умным и энергичным, но безнравственным и легкомысленным, не имевшим ни определенной программы, ни серьезных целей в политике. И действительно, его сила тотчас была поколеблена, как только стало известно, что Цезарь в завещании назначил своим главным наследником одного из молодых своих родственников, Гая Октавия, сына дочери своей младшей сестры, усыновленного им при жизни. При этом узнали, что этот наследник Цезаря, находившийся в момент катастрофы в Греции (он был отправлен туда Цезарем, который собирался вместе с ним вести войну против парфян), теперь возвращался в Италию. Вскоре этот 19-летний юноша, Гай Юлий Цезарь Октавиан, действительно прибыл в Рим. По-видимому, ему все было очень хорошо известно, и он держался удивительно умно. Он всех очаровал смелостью, с которой принял на себя в ту пору далеко незавидное наследство, налагавшее на него в близком будущем одни только тягостные и опасные обязательства. Все кто мог чего-нибудь ожидать от Цезаря по его завещанию, увидели в юноше естественного представителя своих притязаний. Юность избавила Октавиана от необходимости занять определенное политическое положение, и все находили естественным, что он старался держаться как можно дальше от убийц своего приемного отца. И его отношение к Антонию, который разбросал значительную долю оставленной Цезарем денежной суммы, тоже могло быть только холодным. На этом сенатская партия, во главе которой стоял теперь Марк Туллий Цицерон, основала свой план: юношей, который уже по самому своему имени, как сын Цезаря, пользовался большим значением и у ветеранов Цезаря, и вообще среди войска, сенат задумал воспользоваться как орудием против Антония, к которому сенатская партия, и особенно Цицерон, питали величайшую ненависть. Один из заговорщиков, Децим Брут, стоял с войском в Италии, при Мутине. Антоний, который успел добиться от народа управления Цизальпийской Галлией, собрал войско, с которым и выступил, чтобы выбить Брута с его позиций. При этом он уже успел убедиться, что Октавиан пользовался в войске большим уважением, чем он сам: два легиона отказались служить под его началом, между тем как все охотно становились под знамена Октавиана, который собирал войско с одобрения сенатской партии, воображавшей будто войско собирается именно в ее интересах. Среди такой путаницы различных отношений промчался 44-й год. Антоний уже успел поставить своего противника, Децима Брута в затруднительное положение, как вдруг оба консула 43 г. до н. э., Авл Гирцийи Гай Вибий Панса, а с ними и Октавиан (сенат дал ему титул пропретора), двинулись с войском против самого Антония. Вскоре Цицерон, воображавший, что ему предстоит вторично спасти республику и вновь занять то положение, которое он некогда занимал после того, как выпроводил Катилину из столицы, был обрадован вестью о победе, одержанной двумя консулами и Октавианом над Антонием. Немного погодя поражение Антония было завершено новой победой при Мутине. При этом случилось так, что оба консула — один в первой битве 15 апреля, а второй во второй битве 27 апреля — были убиты, и Октавиан под конец остался одним главнокомандующим. Наследник Цезаря избавил убийцу Цезаря от беды, нанеся поражение знатнейшему из приверженцев Цезаря. Это было, действительно, в своем роде замечательным фокусом политической интриги, и среди оптиматов установилось общее мнение, что именно теперь наступило время, когда можно было устранить Октавиана, которому оптиматы никогда вполне не доверяли, да и само его имя связывало им руки… Но оказалось, что они жестоко ошиблись; Октавиан очень хорошо знал цену той дружбе, которую они ему выказывали; и Цицерон, довольно невоздержанный на язык и изощрявший свое остроумие над тем «поощрением», которое должно было сказать юноше — еще яснее дал понять Октавиану, как вообще смотрели на него оптиматы. И вот они, совершенно неожиданно, к своему удивлению, узнали, какое именно значение должна была иметь для них победа при Мутине.

Минерва из Веллетри. Статуя, найденная в 1757 г. в миле от Веллетри в развалинах римской виллы, возможно, принадлежавшей Октавиану.

Прежде всего из войска явилось заявление о назначении молодого Цезаря консулом. Когда же сенат отклонил это требование, Октавиан во главе своих 8 легионов двинулся к Риму, где, конечно, тотчас же все присмирели и не посмели ему противоречить, и новое положение выказалось в том, что был принят закон, требовавший наказания убийц Цезаря. Этот оборот дел, при котором Октавиан приступил к выполнению своей задачи как наследник и мститель Цезаря, вынуждал к перемене в политике. Дело шло к новой гражданской войне. Можно было ожидать, что республиканская партия и особенно убийцы Цезаря теперь напрягут все свои силы, чтобы удержать за собой свое положение. Оба главнейших вождя заговорщиков успели тем временем приступить к управлению провинциями, которые давно уже были им назначены: Марку Бруту — Македония, а Гаю Кассию — Сирия. А в Сицилии правил Секст Помпей, сын Помпея, самовольно захвативший там власть и утвержденный в этой власти сенатом после поражения Антония.

Марк Юний Брут. По гемме из халцедона

Второй триумвират. 43 г.

Ввиду такого опасного положения вожаки цезарианской партии решились сплотить свои силы. Октавиан двинулся на север, но вместо того, чтобы нанести Антонию окончательное поражение, он вступил с ним в переговоры, как с важнейшим из правителей в западной части Римского государства, и в октябре того же года три главных вождя цезарианской партии — Антоний, Лепид и Октавиан собрались на весьма важное совещание близ Бононии (Болонья) на островке речки, протекающей мимо этого города. Они сговорились между собой: результатом их переговоров явилась тесная связь между ними, подобная первому триумвирату Цезаря, Помпея и Красса, — второй триумвират (43 г. до н. э.). На первых порах они на пятилетие решились принять в свои руки управление всем римским миром и добились того, что эта власть была формально и законно передана им народным собранием.

Триумвиры. Бронзовая монета Эфеса.

Головы Октавиана, Марка Антония и Лепида в профиль

Антоний, Октавиан, Лепид

Лепид получил в удел Нарбонскую Галлию и обе Испании, Антоний и Октавиан приготовились сломить могущество республиканской партии на Востоке, и потому прежде всего решились закрепить за собой Италию. Они условились между собой о необходимых проскрипциях и не скупились на кровь противников и врагов, имущество которых должно было затем послужить удовлетворению заманчивых посулов, которые им пришлось сделать войскам и их важнейшим предводителям. Изобретенные Суллой проскрипции возобновились, и для кровавых приговоров нашлось столько же добровольных исполнителей, как некогда во времена проскрипций 81 г.

Дом Цицерона в Тускуле. Реконструкция Л. Канины.

Жертвой их пал и Марк Туллий Цицерон, который еще так недавно мог считать себя одним из первых граждан республики. Застигнутый врасплох событиями, не понимая наступившего положения, он, как и всегда, долго колебался, а поэтому слишком поздно принял решение бежать, и при выполнении этого плана был настигнут убийцами. На пути из Формий в Кайету, где он думал сесть на корабль, его убили… Голова его была выставлена в Риме, как рассказывают, около той самой кафедры на форуме, с которой он столько раз произносил прославившие его речи.

Цицерон. Бюст из Неаполитанского музея.

Такое грубое осмеяние его памяти со стороны Антония было местью за те нападки и насмешки, которыми еще недавно осыпал его в речах Цицерон, так глубоко его ненавидевший.

Битва при Филиппах. 43 г.

Решительная битва в новой, третьей междоусобной войне, произошла при Филиппах в Македонии в ноябре 43 г. Там стояло войско республиканской партии под командой Брута и Кассия, в сильно укрепленной позиции. Войско цезарианской партии в боевом смысле было несомненно лучше; в войске Брута и Кассия начальство над отдельными частями, по необходимости, было даже поручено знатным юношам, которые в Афинах занимались изучением наук.

Памятники, связанные с битвой при Филиппах.

Золотая монета Филипп (слева вверху). Треножник и гроздь винограда. Надпись по-гречески: «ФИЛИППЫ». Серебряная монета Филипп (слева внизу). Арка в память о битве при Филиппах (справа). Октавиан организовал « Филиппах колонию ветеранов преторианской когорты триумвиров. Эти ветераны либо их ближайшие потомки воздвигли в 2 км от города на Эгнатиевой дороге посреди поля битвы триумфальную арку, примечательную по простоте своей архитектуры. На монетах зтой колонии написано: «COHOR PRAE. PHIL.». Заботы о могилах в этой местности вверялись Вакху, главному богу фракийцев.

Тем не менее, однако, первая битва имела благоприятный для республиканцев исход, и только вследствие какого-то непонятного недоразумения Кассий счел битву проигранной и поспешил заколоться. Участь республиканцев решилась 20 дней спустя. Потерпев поражение, Брут, по примеру своего тестя Катона, отчаявшись в добродетели и в возможности спасти отечество, сам наложил на себя руки. Таким образом, дело республиканской партии и оптиматов было окончательно проиграно.

Перусийская война. Антоний и Клеопатра

Области государственной деятельности и римские провинции вновь подверглись переделу между тремя правителями; Лепид, не отличавшийся особенным честолюбием, стал больше и больше стушевываться и отодвигаться на задний план. Антоний избрал себе Восток, где он мог найти средства для удовлетворения корысти своих солдат и своей собственной разнузданной испорченности и расточительности.

Фульвия.

Фульвия, первая жена Антония, с атрибутами Виктории — крыльями и щитом; с очень редкой бронзовой монеты с греческой надписью «ФУЛЬВИЯ».

Там он вскоре дал себя запутать в близкие отношения с египетской царицей Клеопатрой и последовал за нею в Александрию, где закружился до полного забвения среди упоения роскошных празднеств. Самую трудную и наиболее важную задачу принял на себя Октавиан, который вернулся в Италию и там занялся раздачей земель ветеранам, а эта раздача могла быть произведена только путем самых возмутительных насилий над населением. Немного прошло времени, как уже между обоими триумвирами началась распря. Фульвия, супруга Антония, и его брат Луций дерзнули поднять в Италии знамя бунта, который в 40 г. до н. э. был усмирен и закончен взятием г. Перусии, где мятежники поспешили укрыться. Отсюда эта небольшая война получила название перусийской. Антоний, напуганный поражением своих близких, подплыл к берегам Италии со своим флотом, и война уже готова была разразиться между двумя правителями, которые никогда не были между собой особенно дружны; однако же им еще раз удалось сговориться, и в Брундизии они заключили новый договор, скрепленный брачным союзом, в некотором роде династическим. Антоний, у которого в это время умерла жена, сочетался браком с сестрой Октавиана, Октавией, которую известия того времени рисуют как выдающееся между всеми современными знатными римлянками явление по красоте, образованности и добродетели.

Октавия. Камея.

Ей действительно удалось на некоторое время поддержать хорошие отношения между ее братом и супругом. Этот договор в следующем 39 г. до н. э. был еще дополнен новым договором с Секстом Помпеем, четвертым правителем. По последнему договору, заключенному в Мизенах, Сицилия была закреплена за Секстом Помпеем в качестве провинции, причем он обязался доставлять в Италию транспорты зерна, которые ей были так существенно необходимы.

Секст Помпей. Изображение с камеи.

Этими двумя договорами, брундизийским и мизенским, вновь был восстановлен мир в римском государстве. Разумеется, надолго этот мир не мог удержаться между четырьмя правителями, из которых каждый заявлял свои притязания и притом имел в своем распоряжении значительные военные силы. Октавиану, который более и более вникал в самую суть своей задачи, был особенно невыносим Секст Помпей.

Серебряная монета Секста Помпея.

АВЕРС. Мессанский маяк, увенчанный статуей Нептуна; перед ним — корабль с римским орлом и acrostolium. Надпись: «MAG PIVS IMP ITER».

РЕВЕРС. Чудовище Сцилла. Надпись «PRAEF ОRЕ MARIT ET CLAS S С».

В 37 г. до н. э., сговорившись с Антонием, которого Октавия сумела забрать в руки, Октавиан покончил с Секстом Помпеем. Марк Випсаний Агриппа, лучший из полководцев, состоявших в распоряжении Октавиана, одержал над Секстом Помпеем решительную морскую победу при Навлохе (на северо-восточном берегу Сицилии); после этой победы и сухопутное войско Секста Помпея положило оружие, а он сам в 35 г. до н. э. окончил свою тревожную жизнь в Вифинии, где ему нанес поражение один из подначальных Антонию полководцев. Таким образом, Сицилия, некогда бывшая первым большим приобретением римлян, теперь вновь стала театром войны и наградой победы. На обладание Сицилией заявил права даже Лепид, вдруг вспомнивший в Африке о своих правах триумвира. С сильным войском он высадился в Лилибее и дошел до Мессаны; но оказалось, что его войско и не думало за него сражаться и перешло на сторону Октавиана. Битва оказалась ненужной, и Лепид беспрекословно принял из рук своего более счастливого соперника сан верховного понтифика (pontifex maximus) и жил в Риме еще много лет, даже после того, как великая борьба за наследство Цезаря была окончена в пользу Октавиана и приговор судьбы был произнесен окончательно.

Битва при Акции. 31 г.

Мир еще некоторое время держался между двумя оставшимися соперниками. Антоний два раза порывался пускаться в поход против парфян и нимало не сомневался в том, что он всегда может, если того пожелает, занять первое место в государстве, т. к. он считал себя гораздо более способным полководцем, чем Октавиан. Но он все больше и больше подпадал под зависимость египетской волшебницы; он с ней прижил много детей, которых теперь предполагал наделить римскими провинциями. Благодаря этой связи он до такой степени отстал и от римской жизни, и от римских доблестей, что в нем смолкло даже честолюбие, и только желание удовлетворять честолюбивым замыслам Клеопатры побуждало его к действию. А в Риме между тем только и было разговоров, что о разных неказистых историях, происходивших в столице Египта, о забавной пышности восточных празднеств Александрии, о возмутительных притеснениях народа для удовлетворения тамошней бессмысленной роскоши; наконец, Октавиан (лично оскорбленный Антонием, который прислал Октавии разводное письмо), объявил войну египетской царице (32 г. до н. э.). И все, кому дорога была честь римского имени, сочувственно отнеслись к этому шагу Октавиана. На этот раз древняя борьба между Востоком и Западом возобновилась в новой и очень странной форме. Войско и флот, выставленные Антонием, совсем не походили на римские войска и носили вполне восточный характер.

Летом 31 г. до н. э. он занял позицию в южном Эпире близ Амбракийского залива. И когда у мыса Акция (при южном входе в Амбракийский залив) сошлись флоты владык Востока и Запада, от исхода битвы зависело многое. Со стороны Октавиана битвой руководил опытный Агриппа.

Марк Випсаний Агриппа (вверху). С его медной монеты.

Марк Антоний и Клеопатра (внизу). С серебряной монеты.

Судам его флота, более легким и более подвижным, приходилось пробиваться сквозь линию громадных и неуклюжих кораблей, оснащенных и вооруженных по-восточному.

Легкое судно, тип судов иллирийских пиратов, перенятое римлянами.

Римская либурна. Современная реконструкция.

Перед битвой при Акциуме Август и Агриппа вооружили свой флот быстроходными и маневренными судами иллирийских пиратов. Иногда на баке либурн устанавливались метательные орудия, столкнувшись в бою с тяжелыми, неповоротливыми азиатскими кораблями флота Антония и Клеопатры, либурны уходили от таранных ударов и, держась на расстоянии, обстреливали их зажигательными снарядами.

На восточный лад битва и окончилась: в самый критический ее момент царица Клеопатра вдруг оробела: она обратилась в бегство со своими 60 кораблями именно в то время, когда нужно было напрячь все силы для нанесения удара. Антоний последовал за ней, предоставив победу своему противнику и покинув на произвол судьбы свое сухопутное войско, которому даже не пришлось сражаться: несколько дней спустя оно сдалось победителю.

Монета в честь победы при Акции.

АВЕРС. Голова Августа. Надпись на латыни: «ВОСЬМОЙ РАЗ ТРИБУН».

РЕВЕРС. Аполлон, делающий жертвенное возлияние на грубом алтаре и держащий в левой руке лиру. Он стоит на возвышении, украшенном якорями и носами кораблей. Монета Антистия Вета.

Победитель заботился прежде всего о награждении своих войск и своих приверженцев, а затем занялся приведением в порядок тех областей Востока, которые достались ему после победы при Акции. И только тогда, когда это было окончено, он из Сирии направился в Египет, где не встретил серьезного сопротивления. Антоний кончил позорно: получив известие, что Клеопатра наложила на себя руки, он нанес себе смертельную рану, но прожил достаточно долго, чтобы узнать, что известие было ложно, и умер на глазах Клеопатры, которая (в этом никто не сомневался), вероятно, привязала его к себе какими-нибудь волшебными чарами. Она надеялась на то, что Октавиан ее помилует — и не ошиблась: он пощадил ей жизнь, но только затем, чтобы Клеопатра могла послужить украшением его триумфа.

Август в виде триумфатора. Статуя из Ватиканского музея.

Узнав об этом, она лишила себя жизни, чтобы избежать позора.

Клеопатра. Статуя из музея св. Марка в Венеции.

Возвращение Октавиана

В 29 г. до н. э. Октавиан, обратив Египет в римскую провинцию, вернулся в Рим и, по особенно счастливой случайности (счастливой и для него, и для государства), правил Римом 43 года, и умер 75-летним стариком, хотя смолоду не отличался ни особенной физической силой, ни особенным здоровьем. Это единовластие не было какой-нибудь особой формой правления, придуманной гениальным умом, навязанным посредством вооруженной силы или введенной каким-нибудь законодательным актом: это был просто новый порядок, подготовленный событиями последнего столетия, и теперь окончательно сложившийся в силу простой, естественной необходимости. Но большим счастьем и большой заслугой этого человека было то, что новый порядок был установлен им без всякого шума, с большой умеренностью и спокойствием, как нечто такое, что должно было совершиться само собой. Во время его правления было несколько заговоров, были кое-какие покушения на его жизнь; но, вообще говоря, он уже не встречал сопротивления.

Маленькая бронзовая монета Августа (семис).

АВЕРС. Голова Августа. Надпись по-латыни: «ИМПЕРАТОР ЦЕЗАРЬ».

РЕВЕРС. Орел; надпись «АВГУСТ».

Принципат Августа

Вначале он правил как консул, избранный в эту должность в пятый и шестой раз, разделяя власть с сотоварищами-консулами, им самим избранными. В 28 г. до н. э., по случаю народной переписи,[68] он побудил Марка Випсания Агриппу, чтобы тот в качестве сотоварища его по обязанности цензора с соблюдением всех законных формальностей провозгласил его председательствующим в сенате — princeps senatus, и с той поры большей частью под именем принципата и разумеют ту чрезвычайную власть, которую он соединял в своей особе.

Марк Випсаний Агриппа. Бюст из галереи Уффици во Флоренции.

Однако сам Октавиан ощущал потребность в ясно выраженной и вполне законной санкции своей власти: его желание исполнилось, когда в начале 27 г. до н. э. он задумал торжественно снять с себя и передать сенату и народу порученные ему полномочия, командование войском и управление провинциями, и — принял все это вновь на себя вследствие усиленных просьб, обращенных к нему всеми. При этом ему было подано наименование Августа (august — священный, величественный), которое облекло его полномочие известного рода святостью; и затем такое же мнимое отречение, за которым торжественное обновление его полномочий, вследствие единогласной просьбы сената и народа, повторялось через каждые 10 лет. Власть, сосредоточенная в руках Августа, по содержанию и объему была огромной, но она все же не была деспотической, и никому деспотической не представлялась. Август обладал умением пользоваться ею чрезвычайно умеренно и проявлять ее в формах, почти незаметных. Неизбежной основой его власти было, конечно, его положение во главе войска. Как «император» (т. е. главнокомандующий), он был главным начальником войска, легионов и вспомогательных войск, число которых в 16 г. до н. э. ограничивалось 250 тысячам человек — цифрой умеренной по отношению к громадности государства. Август и назначал, и сменял начальников над отдельными частями войска; все войска воздавали ему высшие почести; он руководил наборами и формировал отдельные отряды войск. При весьма продолжительной службе войско ежегодно нуждалось в пополнении, которое не превышало 20 тысяч человек; и этот состав покрывался большей частью лицами, добровольно изъявлявшими желание поступить на службу, которых привлекало хорошее содержание солдат и полное обеспечение на старости лет. Для службы в Риме и в Италии была образована гвардия — девять когорт, по тысячи человек каждая; из них только одна треть стояла в Риме, а остальные две трети были расположены гарнизонами в Италии. Личную стражу Августа составлял особый отряд, составленный из германцев. Флот, к развитию которого он прилагал похвальную заботливость, распадался на три эскадры, из которых для одной постоянным местом стоянки был порт Равенна, для другой — порт Мизены, для третьей — порт Форум Юлия.

Управление. Провинции

Перемены, произошедшие в управлении государством после того, как создалось это единовластие, особенно благоприятно отозвались на управлении провинциями, следовательно, на девяти десятых всего государства. В некоторой части 20 провинций, на которые государство было поделено, в важнейших, так называемых цезарских провинциях, сам Август числился наместником, и управлялись они его наместниками, т. е. чиновниками, им самим назначенными, ему лично ответственными, облеченными властью пропреторских легатов. Точно так же и в менее важных, сенатских провинциях, которые только формально состояли в управлении сената, с 23 г. до н. э. наместники стали получать определенное содержание из государственной казны, и таким образом был положен конец позорной системе хищений, которая была столь обычной во времена существования республики. Далее пребывание Августа в Галлии и Испании, в 27–24 гг. до н. э., имело величайшее значение для всего Запада; точно так же в 22–19 гг. до н. э. — Август на Востоке; а если что-нибудь задерживало его в Риме и он не мог лично ознакомиться с положением дел в той или иной местности, то он посылал туда лицо, близкое к нему, например Агриппу или кого-нибудь из родственников — из князей своего дома, если можно так выразиться. Римское влияние всюду утвердилось весьма многочисленными колониями, которые Август повсеместно основывал, а также тем условием, что Рим был теперь действительно столицей всемирного римского государства: в нем, как в центре, сходились все пути, пролегавшие от Рима во все стороны мира, и по этим путям правильно устроенная государственная почта разносила правительственные распоряжения к наместникам и поддерживала отношения путем непрерывной, сильно развитой деловой корреспонденции. Только теперь различные страны современного мира могли сознательно понять, что они были обязаны Риму: миром и спокойствием (pax et otium); вот почему именно в провинциях и стало быстро развиваться безусловное преклонение перед самодержавием, образовался даже целый культ его: всюду стали воздвигать святилища в честь Рима и Августа.

Алтарь Рима и Августа в Лионе.

Столица

Если так поднялось благосостояние в провинциях, то в такой же степени повысилось и значение столицы, и значение самой Италии, и все государство дивилось тому искусству, которое выказывал Октавиан в управлении центром государства. Новой и своеобразной особенностью единовластия было именно то, что оно соединяло в себе весьма серьезные задачи и принимало на себя труды самых различных республиканских должностей. Например, функции народного трибуна со всем национальным значением, чрезвычайной многосложной компетенцией и неопределенностью прав были переданы Октавиану. Он состоял членом всех высших жреческих коллегий, а в 12 г. до н. э., после кончины Лепида, принял на себя и должность «высшего жреца» (pontifex maximus), следовательно, важную обязанность наблюдения за богослужением и культом вообще.

Август в одежде великого понтифика. Статуя из Ватиканского музея.

С 31 по 23 гг. до н. э. он ежегодно заставлял избирать себя в консулы, и все управление велось на основании его эдиктов (указов). В какой бы области управления ни являлась потребность в особенном упорядочении дела или в чрезвычайных полномочиях, как например в распоряжении хлебными запасами, в управлении большими военными дорогами или же городскими водопроводами, — там он побуждал сенат и народ поручить ему эту чрезвычайную обязанность, хотя в то же время о диктатуре не было и помина, т. к. она в действительности, при новом порядке, правильном и законном, вовсе и не была нужна. Важно то, что и судебная власть состояла под его же высшим надзором; от него зависело указать инстанцию, которой следовало ведать тот или другой процесс: сам ли он займется его разбором, или сенату разбор предоставить, или обыкновенным судам, причем в последней инстанции являлась возможность апелляции к нему же, Цезарю, как к народному трибуну.

Сенат при Августе

В положении сената, уцелевшего несмотря ни на какие превратности с внешней и формальной стороны, не произошло никаких изменений. Уцелели также народные комиции. Цезарь в качестве princeps'a относился и к сенату, и к комициям очень внимательно: и если дважды в течение всего своего правления, в 29 и 18 гг. до н. э., он и подверг сенат очищению, то произвел это не из желания унизить сенат, а напротив, желая возвысить его значение удалением многих недостойных сочленов. Участие сената в законодательстве не уменьшилось, хотя конечно влияние, оказываемое им на управление, и должно было уступить место полновластию правителя, назначавшего представителей исполнительной власти. Притом же сенат по-прежнему остался рассадником высших сановников и составлял государственный совет главы государства, который при помощи небольшого числа избранных из его среды, подготавливал все доклады, подлежавшие внесению в ближайшее заседание сената.

Итак, первое и последнее слово всюду принадлежало Цезарю, около которого сам собой образовался более тесный кружок приближенных к нему лиц. В числе этих лиц, кроме его главного военачальника Випсания Агриппы, особенно выделяется Гай Цильний Меценат — оба люди новые, положение которых, главным образом, основывалось на их личном отношении к Августу.

Гай Цильний Меценат. Резной аметист. Работа знаменитого гравера Диоскорида.

О влиянии этих обоих людей известно очень немногое, т. к. уже по самому своему свойству правление Цезаря носило чисто личный характер. Вообще говоря, Октавиан, как по внутреннему управлению, так и во внешних отношениях, сумел усвоить идею своего великого деда, не имея его гениальности, но зато обладая ясным, расчетливым умом и весьма здравым пониманием того, что на практике исполнимо и достижимо.

Управление Римом. Духовные стремления

Много таких практических задач представляло ему управление столицей, в которой, при ее быстро возрастающем разноплеменном населении, при массе черни, которая стала особенно буйной и разнузданной во время междоусобных войн, нелегко было поддержать порядок, особенно при малом количестве войска, находившегося в распоряжении власти. Октавиан дал новое устройство полицейскому управлению, установил новую, постоянную должность городского префекта, образовал конную полицию и пожарную команду, особые городские когорты и ночную стражу (vigiles), придав им военную организацию, и разделил весь город на 40 кварталов; даже нищенство — наследство революционной поры и раздачи зернового хлеба, — было подчинено известному распорядку. В то же время Август заботился и об увеселении, и о развлечении столичной толпы всякими играми и зрелищами, раздачами подарков, грандиозными постройками, празднествами, освящениями храмов и всем, что могло занять такой большой город, центр государства, захватившего полмира в свои пределы, поддержать в его населении веселое настроение и отвлечь его от политики.

Форум Августа в Риме. Реконструкция Г. Релендера.

Когда Август однажды укорял одного из знаменитых пантомимов за его тяжбы с товарищем по искусству, тот возразил ему: «Ты сам, государь, не понимаешь своей выгоды: предоставь толпе заниматься нами, актерами, и нашим соперничеством». В области искусств Август больше всего пользовался зодчеством и до известной степени поэзией как средствами влияния на толпу. В старости он любил даже хвалиться тем, что «принял Рим кирпичным, а оставил его мраморным».

Три грации. Античная скульптурная группа. Ватиканский музей.

Своему приближенному, Меценату, он предоставлял собирать около себя поэтов, которые в отплату за оказываемое им расположение и милости усердно восхваляли новые порядки и превозносили их главного виновника, Августа, в своих произведениях, чем оказывали благотворное влияние на общее настроение всего народа.

Римские поэты.

Публий Вергилий Марон (слева). Камея. Поэт в лавровом венке, над головой — фрагмент головного убора, украшенного жемчужинами. Атрибуция очень спорная. Квинт Гораций Флакк (справа). Бронзовая монета, т. н. «медальон-конторниат».

Поэзия

Среди многочисленных писателей того времени, которые уже могли писать на языке, достигшем полной зрелости развития, и при том писать для общества, уже воспринявшего все богатство греко-римской культуры, первое место занимают трое: Публий Овидий Назон, Публий Вергилий Марон, Квинт Гораций Флакк, оказавшие более или менее глубокое влияние на последующие века. Первый из них, Овидий, по рождению принадлежал к руководящим классам общества; одаренный счастливым умением легко и красиво писать стихи, он не обладал ни глубиной взгляда на жизнь, ни стремлением к какой-либо серьезной цели, и потому представляет собой поэта, который характеризует свой век с самой непривлекательной стороны. Распущенная жизнь столицы, ее бесчисленные любовные интриги и прочие приманки и интересы нравственной испорченности, ее потребности в пустом литературном развлечении — вот что составляло главные темы его поэзии, пока сам поэт, постоянно воскурявший Августу фимиам тончайшей лести, не подвергся опале: за проступок, не подлежавший никакому извинению, он был по приказу Цезаря удален из Рима в ссылку в город Томы на Черном море, где и умер в 17 г. н. э. Другой поэт, Вергилий, в прекрасных четырех поэмах, посвященных земледелию (в четырех книгах «Георгик «), выказывает тонкое понимание жизни природы и самое искреннее расположение к древнеиталийским национальным занятиям — сельскому хозяйству, плодоводству, садоводству и скотоводству, и это расположение, производя самое приятное впечатление, дает возможность заглянуть в жизнь и познакомиться с образом мысли современных, чуждых политике людей, т. е. огромного большинства. Скромный и признательный автор, которому Цезарь оказал личное одолжение, отплатил ему за это любезной услугой: в обширном эпосе, в «Энеиде «, он изложил давно уже всеми усвоенное сказание о начале Рима и троянце Энее, его предполагаемом основателе, которого выставил предком знаменитой семьи Юлиев, великого Цезаря и его преемника. Прекрасный язык, полный риторического пафоса, производил некоторого рода впечатление на публику, которая уже настолько привыкла к подражанию греческим образцам, что ее даже не поражало то неуклюжее и наивное повторение Илиады и Одиссеи, которое представляла собой Энеида, эта довольно складная, но вполне искусственная героическая поэма, по достоинствам своим так мало напоминавшая настоящий древний эпос. Наиболее талантливым из трех вышеупомянутых поэтов был Гораций, который сумел удивительно тонко понять изменившееся положение общества и явиться истолкователем идей новой эпохи. История его жизни отражает на себе со многих сторон это замечательное время. Он родился в 65 г. до н. э. в Венусии (в Апулии) и был единственным сыном вольноотпущенника, обладавшего небольшими средствами. На родине он получил школьное образование. Отец Горация — вероятно, один из многих современных отцов — захотел дать своему талантливому сыну хорошее образование, чтобы улучшить в будущем его общественное положение. Он обратил свою небольшую недвижимость в деньги и отправился с сыном в Рим, где и сумел доставить ему такое образование, какое получали только представители высшего сословия, сыновья всадников и сенаторов. Знатная римская молодежь для усовершенствования своего научного образования отправлялась обыкновенно на некоторое время в Грецию — в Афины или на Родос, славившиеся своими знаменитыми школами и знаменитыми преподавателями. Точно так же и Гораций, закончив образование в Риме, отправился для его усовершенствования в Афины. Тут в жизнь 23-летнего юноши внезапно вторглась политика. Смерть Цезаря, несомненно, в кружке этой учащейся молодежи в Афинах была встречена как радостное событие, как смерть тирана, и когда два года спустя Брут кликнул клич, взывая к борьбе против триумвиров, то клич его был встречен знатной римской молодежью, обучавшейся в Афинах, сочувственно. Гораций, разделявший республиканские воззрения этой молодежи, вместе со многими из своих сотоварищей вступил в ряды войска Брута и сразу был удостоен высокого звания военного трибуна, что, конечно, не служит доказательством его военных талантов, а только указывает на крайний недостаток лиц, которым можно было бы поручить начальство над республиканским войском. Его военная карьера была, впрочем, очень непродолжительна: поражение при Филиппах положило ей конец и в то же время отрезвило юношу от его республиканского идеализма. Он возвратился в Италию, где последние остатки отцовского владения были поглощены новыми раздачами земель ветеранам; пробившись кое-как некоторое время в скромной должности квесторского секретаря (scriba quaestorius), он обратил на себя внимание умом, прекрасным образованием и выдающимся поэтическим даром, который сначала проявлял только среди небольшого кружка друзей. На него обратил внимание Меценат, и вскоре Гораций занял при нем такое положение, которое приблизило его к высшим, правящим кружкам — «к богам», как он в шутку выражался. Он с полным убеждением перешел на сторону нового порядка, хотя и сумел сохранить за собой независимость развитого и умеренного в своих желаниях человека. Важной его заслугой, как писателя, было то, что он пересадил на римскую почву многие высокоразвитые формы греческой лирики и в то же самое время умно и тонко умел разработать своеобразные римские формы поэзии — сатиру и послания. Не подлежит сомнению и то, что он стоял в непосредственном соотношении с внутренней политикой Августа, весьма видным орудием которой служил его покровитель Меценат. Горацию были близко известны замыслы этой политики, хотя он этого нигде не высказывал; в его произведениях есть отклик даже на те планы, которые случайно зарождались в правящих кружках и были там предметом споров и обсуждений;[69] а в своих одах он серьезно поддерживал основные тенденции законодательства Августа, направленного главным образом на исцеление глубоких моральных язв, столь разрушительно подействовавших на жизнь римского общества во времена междоусобных войн.

Законодательство.

Октавиан счел совершенно правильным сохранить то, что еще уцелело от древнеримской религиозности, и, насколько возможно, внести новую жизнь в эти остатки верований. По его приказанию очень много разрушенных святилищ вновь были восстановлены и освящены с большим великолепием; в то же время он старался отстранить проникнувшие в Рим новые культы (например, египетский культ Исиды) и, по крайней мере, изгнать их из столицы.

Исида. Бронзовая статуя из Геркуланума.

Сочетает атрибуты Фортуны (рог изобилия и рулевое весло) и Исиды (головной убор с рогами и лунным диском).

С этим было тесно связано стремление положить предел ужасающей распущенности нравов и вновь ввести в общество хоть какое-нибудь подобие древнеримской сдержанности и строгим доблестям. К этой области общественной жизни относились Юлиевы законы, изданные в 18 г. до н. э. для обуздания безбрачия, которое все более и более начинало преобладать среди знати, для побуждения к упорядочению семейной жизни, прекращению безмерной роскоши и возрастающей безнравственности во взаимных отношениях между полами. В конце его правления закон был повторен, дополнен и подтвержден (в 9 г. н. э.) и этим доказана тщетность подобных попыток. Известный стих Горация, который, оплакивая полный упадок древнеримской добродетели, восклицает: «Что нам и в законах, когда они не находят себе опоры в нравах!» — указывает на внутреннее противоречие, о которое должны были разбиться важнейшие замыслы внутренней политики Августа. Рабство издавна способствовало массовому вторжению в Рим и Италию различных национальностей, а вместе с ними и самых разнообразных иноземных культов, и это более всего приводило к полному уничтожению древнеиталийской строгости нравов. Восстановление нравственного порядка оказывалось возможным только на почве иных, новых нравственных воззрений — на почве новой религии; что именно такая религия, как новое откровение, появилась около этого времени на одной из отдаленных и забытых окраин римского государства — это никому еще и в голову не приходило.

Внешняя политика

Гораздо менее сложными оказываются задачи внешней политики времени Августа. Один из современных поэтов указывает римлянам на то, что они должны «руководить народами, предписывать им прочный мир, щадить побежденных и попирать гордых», и надо сказать, что труднейшая часть этой миссии уже давно была исполнена, а потому и продолжительное царствование Августа было по преимуществу царствованием мирным. Завоевания были уже не нужны; военную силу приходилось употреблять лишь на то, чтобы обезопасить давно приобретенное. Трижды во время всего этого правления был заперт храм Януса. На Востоке древняя страна фараонов была окончательно обращена в римскую провинцию и совершенно обеспечена от всяких нападений как со стороны Аравии, так и со стороны Эфиопии. Во время одного из своих путешествий на Восток Август был удостоен чрезвычайной почести: Фраат IV, царь грозных парфян, добровольно возвратил ему римские трофеи, которые хранились у него еще со времен несчастного похода Красса.

Фраат IV, царь Парфии (слева). По изображению на его монете. Клавдий Друз Старший (справа). Изображение на монете.

Восстания испанских племен, кантабров и астуров, в западных Пиренеях, уже не составляли теперь важного вопроса внешней политики, и можно было даже дивиться тому, как мало таких местных восстаний происходило на громадном пространстве этого государства, возникшего на развалинах стольких национальных автономий.

Отношение к германскому миру

Гораздо более запутанной и важной задачей внешней политики Рима было распространение государства в сторону германской земли. Во время великой, решающей борьбы за главенство в римском государстве (48–31 гг. до н. э.) с этой стороны не последовало никакого натиска. Победы Цезаря сделали свое дело: торговые отношения завязались у римлян и по ту сторону обеих больших рек, отделявших германский мир от римского, и видны даже германские князьки, вступающие на службу в римское войско; пользуясь этим мирным временем, римляне нашли возможность укрепить важнейшие пункты своей границы и эти укрепления соединить между собой военными дорогами. В 37 г. до н. э. Октавиан послал Агриппу наместником в Галлию, и он был вторым римским полководцем, который переходил за Рейн. 12 лет спустя такой же переход за Рейн совершил один из легатов Цезаря после получения известия об убийстве германцами нескольких италийских купцов. Но с 16 г. до н. э. дела принимают уже более серьезный оборот. Сначала сигамбры вторглись в бельгийскую область; легат Марк Лоллий Паулин потерпел от них поражение и даже оставил один из легионных орлов в руках варваров. Затем начались набеги кельтских народцев, живших в Альпах, незначительные сами по себе, но все же вынуждавшие к принятию более энергичных мер на границе. Это дало возможность обоим приемным сыновьям Августа (родившимся в первом браке от Ливии, супруги Цезаря) Клавдию Друзу Старшему и Тиберию Клавдию Нерону, прославиться воинскими подвигами. Может быть, даже помимо воли Цезаря, военные действия против западногерманских племен между Рейном и Везургием приобрели, под начальством талантливого и предприимчивого Друза, до некоторой степени характер завоевательной войны: начиная с 12 г. до н. э. в целом ряде походов он доказал германцам превосходство римского оружия. И на правом берегу Рейна появились римские крепости: Ализон — в Нидерландах, Кастель — в верховьях Рейна; а в 9 г. до н. э. Друз проник до берегов Эльбы. На обратном пути из этого похода Друз умер, и его брат Тиберий принял командование войском. Походы более не возобновлялись, правительство удовольствовалось улучшением пограничной организации, и мирные отношения с германским миром возобновились; два главных пункта, занятых римлянами на Рейне — Могонтиак и Колония (Майнц и Кельн) — резиденция римских легатов, быстро достигли цветущего состояния. Среди самих германцев постепенно стали появляться следы римского влияния и люди, уже усвоившие римскую культуру. Одним из таких деятелей явился лично известный Августу знатный маркоманн по имени Маробод, который утвердился в Богемии и стал отсюда распространять свое владычество во все стороны. Это побудило Августа вновь передать управление германскими делами в руки своего приемного сына Тиберия, который одно время жил вдали от двора и в немилости, а теперь, когда остался почти единственным представителем дома Цезаря, вновь был вызван из своего уединения. С той поры этот способный человек более и более стал приобретать влияния на дела. Тиберий действительно очень ловко умел управляться с внешней политикой и вел ее чрезвычайно удачно: так, например, он долго и тщательно скрывал свою главную цель — уничтожение могущества Маробода; воевал против западногерманских племен, проник до берегов Эльбы и только на третий год (6 г. н. э.) обратился против своего главного и опаснейшего противника. С двух сторон он готовился напасть на Маробода, как вдруг опасное восстание, разразившееся в Паннонии и соседней Далмации, разрушило все его планы. Тиберий предложил Марободу мир, и тот был настолько недальновиден, что на него согласился, вместо того чтобы воспользоваться паннонско-далматской смутой. И северные, и западные германские племена тоже не подумали этим воспользоваться и дали римлянам возможность окончить далматско-паннонскую войну, длившуюся не один год (6–8 гг. н. э.). Несколько лет спустя произошло событие, которое страшным образом проучило римлян и указало, кого им следует опасаться со стороны Германии. В 7 г. в Германию был послан Квинтилий Вар, который в течение нескольких лет правил Сирией.

Он нашел страну почти спокойной. Разнообразные мирные отношения были в полном ходу, германские князьки выказывали покорность, и поэтому Вар решил, что может, не колеблясь, ввести в стране обычные формы римского управления, римского судоустройства и римского обложения пошлинами. Там же, где встречал противодействие, он действовал с той грубой жестокостью, которую посредственные люди обычно не отличают от энергии. О той ненависти, которая разгоралась среди германцев, недальновидный и самодовольный Вар даже не подумал, и германским вождям национальной партии удалось провести его наивной хитростью: они прикинулись, что новые римские порядки им очень нравятся. А между тем втайне устроили заговор, во главе которого стоял Арминий, юный князек из племени херусков. Он сам состоял на римской службе и так ловко умел вкрасться в доверие Вара, что тот даже не захотел верить Сегесту (вождю римской партии херусков), когда Сегест сообщил ему точные сведения о заговоре. Между тем пришло известие о местном восстании в земле хаттов, и Вар двинулся туда с тремя легионами молодых, еще недавно присланных в Германию солдат, придавая своему походу скорее значение больших маневров, предпринимаемых для практики войск. Это было в сентябре 9 г. н. э.; притом всем дружественным германским князькам было дано знать, чтобы они тоже собрали свои вспомогательные войска. Под этим благовидным предлогом, который враг им доставлял, германские князьки закончили свои приготовления. Они привели свои отряды; а когда численность этих сборных отрядов значительно превысила численность римского войска, союзники обратились во врагов, и при переходе через дремучий Тевтобургский лес все три римские легиона были предательски уничтожены.

Надгробие Мания Целия, погибшего в битве в Тевтобургском лесу. Найдено в 1633 г. в Ксантене.

Надпись: «Манию Целию, сыну Тита, из Лемонийской трибы, родом из Бононии, легату 18-го легиона, пятидесяти трех с половиной лет, павшему в войне, которую вел Вар. Место, куда можно поместить останки. (Гробница обнаружена пустой.) Как брат усопшего повелел воздвигнуть гробницу Публий Целий, сын Тита, из Лемонийской трибы».

Только часть конницы сумела пробиться и достигнуть Рейна; легионы бились с германцами двое суток. На третьи, когда они уже находились на пол дня пути от крепости Ализон, дальнейшая битва оказалась невозможной. Всякий порядок исчез, Вар сам заколол себя мечом, и многие последовали его примеру: этим самоубийством они избавили себя от мести германцев, которые были озлоблены отчаянным сопротивлением римлян и позволили себе совершить всякого рода зверства над римскими пленниками.

Весть об этой катастрофе произвела на всех в Италии удручающее впечатление, и хотя правительство смотрело на событие спокойнее, однако в народном воображении возникали уже все ужасы якобы предстоящего нашествия кимвров и тевтонов. А между тем несмотря на случившееся, союзные римлянам германские племена — хавки, фризы, батавы — и не подумали ни о каком восстании, и даже Маробод, которому Арминий прислал в дар голову несчастного римского легата, не сумел воспользоваться данным случаем. Участвовавшие в избиении римских легионов племена, по-видимому, удовольствовались одержанной победой, отмщением и добычей, и Арминию не удалось даже собрать их силы и побудить к походу за Рейн. Римляне были только вынуждены покинуть крепость Ализон. Затем Тиберий вновь принял власть в свои руки, и первый год прошел спокойно. В 11 г. начались работы над выполнением обширной системы пограничных укреплений, которые были предназначены для обеспечения с этой стороны спокойствия государства. Это доказывает, что Тиберий, нисколько не преувеличивая непосредственного значения поражения, нанесенного в Тевтобургском лесу, все же ясно сознавал грозящую опасность. Он видел, что этот мощный варварский народ, на который один из римских писателей указывал испорченному римскому обществу как на образец простоты и чистоты нравов, — этот народ перешел к наступлению и даже начал приобретать кое-какие понятия о политике. И вот разумные и наступательные люди серьезно принялись за изучение нравов и характера этих народов, о которых до того времени римлянин среднего образования знал только то, что сообщил о них Цезарь.

Кончина Августа. 14 г.

Тиберий вскоре, однако, возвратился в Рим, передав главное начальство на германской границе сыну своего ранее умершего брата, Германику. Сам Тиберий был вынужден политическим положением дел к тому, чтобы постоянно находиться вблизи Августа, которому уже недолго оставалось жить и которому Тиберий был назначен наследовать. Судьбе не угодно было дать Августу родного сына, и тяжкий рок тяготел над всем его домом. Дочь свою, Юлию, он выдал замуж в 25 г. до н. э. за Марка Клавдия Марцелла, сына своей сестры Октавии от первого брака с Гаем Клавдием Марцеллом, но этот молодой человек, на которого все возлагали большие надежды, вскоре умер. Умерли, едва достигнув юношеского возраста, и те сыновья (Гай и Луций Цезари), которые родились у Юлии от ее второго брака с Агриппой.

Юлия, дочь Августа. Античная камея.

В венке из колосьев и мака, в правой руке держит цветок мак. Трехслойный сардоникс.

Существует предположение, будто бы Ливия, вторая супруга Августа, способствовала смерти этих юношей, чтобы очистить дорогу своим сыновьям от первого брака, но это предположение не выдерживает серьезной критики.

Ливия в виде Кибелы. Античная камея.

Ливия в покрывале и головном уборе в виде короны из башен держит в руке бюст Августа.

Брак Тиберия с Юлией тоже был очень несчастлив: эта безрассудная, необузданная женщина причиняла своему отцу, Августу, так много огорчений, что он вынужден был удалить ее от двора и отправить в изгнание на остров Пандатерию. Клавдий Друз Старший, как уже было сказано, умер еще в 9 г. н. э. — один Тиберий Клавдий Нерон остался наследником Августа. Август, как предполагают, не питавший к нему личного расположения, поступил так, как того требовал государственный интерес: он усыновил Тиберия, а тот, в свою очередь, усыновил своего племянника, юного Германика. Затем его влияние стало более и более выказываться в управлении государственными делами. Отправившись в служебную поездку по Иллирии, Тиберий был внезапно возвращен с пути и вызван в Нолу, где заболел Август, с которым Тиберий расстался в Беневенте. Но Тиберий уже не застал его в живых: 19 августа 14 г. н. э. Август скончался на 75-м году многознаменательной жизни и ровно 57 лет спустя после вступления в то первое консульство, которого добились для него его войска.

Гробница Августа. Реконструкция XIX в.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Утверждение принципата. Дом Юлиев — Клавдиев и его падение. — Возвышение Флавиев

Император Тиберий

Известный анекдот заставляет Августа на смертном одре говорить об актерстве в жизни и даже влагает в его уста вопрос: хорошо ли он сыграл свою роль в жизненной комедии. Ни о ком невозможно было распустить более неправдоподобного и более несправедливого анекдота, и менее всего он может быть отнесен к Августу. На него уже в ранней юности была возложена в высшей степени важная и трудная задача, при этом назначены условия ее выполнения, и в течение долгой жизни, полной трудов и опасностей, он эту задачу блистательно разрешил. Своими успехами он был обязан той глубокой общественной необходимости, которая лежала в самом существе общего положения и настойчиво требовала соединения правительственной власти в руках одного правителя; но этими успехами он был обязан и полной беспристрастности своей натуры и государственному уму, с которым он, равнодушный к внешнему блеску и великолепию власти, сумел удержать ее в руках и направить к достижению определенных целей. Его домашний быт почти ничем не отличался от быта других вельмож, которые, как и он, имели дома в древнепатрицианской части города и, по обычаю римской знати, многочисленную дворню из рабов, составлявшую некоторое подобие двора. На внешнюю обстановку своей жизни он, по-видимому, обращал мало внимания. Тем не менее, его власть с каждым годом возрастала. Его похороны напоминали похороны монарха, правившего огромным царством, а те божеские почести, которые впоследствии были ему возданы, были только соответствующим воззрению древних выражением того, что и сам Август, и все совершенное им заслуживает памяти и признательности в потомстве.

Храм Августа (слева). Божественный Август (в центре). Тиберий (справа). По изображениям на монетах.

Внутренние дела

По самому свойству той своеобразной власти, которой обладал Август, было невозможно установить с полной определенностью факт наследования ему Тиберием, его приемным сыном. Но для всех это было совершенно ясно, и сам Тиберий после краткой и довольно лицемерной нерешительности оказался вполне готовым к наследованию (он правил с 14 по 37 гг.). 55-летний Тиберий — новый правитель Рима — был полнейшим представителем всех доблестей и всех пороков того древнего патрицианского рода, из которого он исходил. Он давно уже успел выказать, занимая самые разнообразные и весьма трудные должности, что он обладает большими способностями, что он отличный воин и выдающийся государственный человек; но он не умел заставить себя любить, да и не искал этого и, таким образом, представлялся всем в потомстве мрачным и жестоким тираном, причем светлые, несомненно присущие ему стороны скрываются под теневыми сторонами его типа. Во внутреннем строе государства монархическое начало при нем проявилось еще резче. Комиции и другие выборные народные собрания исчезли, и вместе с тем угасло одно из важнейших начал древнеримской жизни: народ отныне стал сходиться только в амфитеатре, в цирке, на театральных представлениях, где он иногда мог подурачиться, а иногда позволить себе и более серьезную демонстрацию. Сам правитель (princeps), в некоторых отношениях даже превосходивший своего предшественника личными достоинствами, еще более его явился господствующим центром в государстве и в обществе в такой степени, что даже избегал вступать в деловые отношения с сенатом, который преклонялся перед его властной волей, перед его проницательным разумом и большой опытностью в делах.

Тиберий. Мраморная статуя. Из Ватиканского музея.

Впрочем, он по отношению к сенаторам строго придерживался форм вежливости, обычных между знатными людьми: так, например, если у него обедал консул, то он, провожая его, сам доводил до дверей, точно так же, как и принимал его у дверей при встрече. Главным образом уронили его в глазах современников и очернили во мнении потомства те многочисленные процессы, направленные против заговоров и оскорблений величия, которые при нем пришлось вести сенату, защищая величие всего государства, всего римского народа, в лице его представителя. Процессы же эти не пользовались в римском обществе популярностью уже потому, что выслеживание виновных и показания против них на суде были специальным занятием всем ненавистного класса людей — доносчиков (delatores) по ремеслу. Таких процессов в царствование Тиберия насчитывают до 147, хотя и нет никаких достоверных сведений о том, сколько из них окончились обвинительными и сколько — оправдательными приговорами. Большим влиянием пользовалась его мать Ливия, которой Тиберий оказывал величайшее почтение. Особенным доверием Тиберия (вообще в высшей степени недоверчивого) долгое время пользовался Элий Сеян, префект преторианцев; впоследствии, удалившись из Рима сначала в Кампанию, а потом на остров Капри, Тиберий даже с сенатом связывался не иначе как через посредство Сеяна; но когда этот любимец, ободренный столькими милостями императора, дерзнул просить у него руки Ливиллы (вдовы сына Тиберия, Друза Младшего[70]), расправа с ним была короткой. Тиберий из Капри прислал сенату приказание немедленно схватить тут же заседавшего Сеяна и казнить его безотлагательно.

Внешняя политика

Эти происшествия занимают в большом историческом труде Тацита (нашем главном источнике) весьма видное место. Гораздо более важные и более достойные внимания стороны этого правления, например, разумное и бережливое управление финансами, строгий надзор за наместниками, заботы о развитии благосостояния провинций и твердое направление внешней политики — обо всем этом можно скорее делать предположения, нежели догадываться, но нельзя сказать, что это все известно подробно. Важнейшую сторону внешней политики составляли отношения к германскому миру, и эти отношения Тиберий, конечно, имел полную возможность вести более чем кто-либо разумно и с полным знанием дела. В этих пограничных провинциях перемена правления вызвала опасный бунт в войске; главным центром этого движения были галльский город Лугдун и рейнские города Колония и Ветера Кастра (Ксантен). Возмутившиеся легионы выказывали склонность провозгласить императором своего главнокомандующего, Германика, и тот только с великим трудом, и то путем значительных послаблений, мог наконец усмирить этот бунт. Тиберию нежелательно, но в то же время необходимо было прибегать к различным военным предприятиям только для того, чтобы не оставлять легионы праздными. В три похода, 14, 15 и 16 гг., юный Германик, украшенный всеми благороднейшими римскими доблестями и безусловно преданный императору, победил все германские племена, во главе которых шли против римлян херуски.

Апофеоз Германика. Камея.

Предположительно привезена из Константинополя в XI в. кардиналом Гумбертом, подарившим ее монастырю Сент-Эвр близ Туля. Германик, которого венчает Виктория и уносит орел, держит в руках жезл авгура и рог изобилия.

В этом племени борьба между римской и национальной партиями обострилась до серьезной личной усобицы, которая дает ясное понятие о том первобытном и хаотическом общественном положении, в котором эти племена жили. Глава свободных германцев, победитель легионов Вара Арминий похитил Туснельду, дочь Сегеста, вождя, преданного римлянам, и женился на ней. В распре, которая из-за этого завязалась, сначала Арминий попался в руки Сегеста, а вскоре после этого сам Сегест в руки дружины Арминия. При этом Сегесту удалось опять вернуть дочь, но римский отряд освободил Сегеста от дружины Арминия, а Туснельду захватил в плен. Благодаря этому борьба с Арминием возгорелась с новой силой, и в ней он выказал себя опасным противником римлян. Но в битве при Идиставизо в 16 г. Германик нанес германцам страшное поражение; с трудом ускользнули с поля битвы Арминий и его дядя Ингвиомер, командовавшие германским войском. Поражение было полным и служило достойным отмщением за роковую битву в Тевтобургском лесу. Германцы были еще раз разбиты в другой битве (тут уже не Арминий ими командовал), и тот памятник победы, который римские войска воздвигли на месте побоища Марсу, Юпитеру и Августу, ясно доказывает, что все германские племена между Эльбой и Рейном были окончательно покорены.

Германские всадники сражаются с римской пехотой. Барельеф с колонны Антонина в Риме.

Тогда Тиберий пришел к тому совершенно правильному выводу, что честь римского оружия достаточно удовлетворена, и решился вернуться к разумнейшему принципу внешней политики: не надо более никаких завоеваний, надо только защищать свои границы. И вот он отозвал Германика, вернувшегося в Рим в начале 17 года, и в мае месяце того же года праздновал триумф, во время которого, среди прочих знатных германских пленников, перед колесницей триумфатора шла и Туснельда, у которой в плену родился сын от Арминия. О сыне Арминия известно, что он умер в Равенне еще мальчиком, и притом «очень странным и смешным образом «, по выражению Тацита; но каким именно — неизвестно, потому что часть труда, на которую Тацит ссылается, не сохранилась. О смерти Туснельды никаких сведений нет.

Арминий и Маробод

У Тиберия был особый взгляд на отношения Рима к германцам, и взгляд этот выразился в его словах: «Эти народы следует предоставить их собственной страсти к раздорам». Этим он доказал, что отлично знал германцев. И действительно, все внутренние области Германии разом охватываются общим пламенем междоусобной войны: северогерманские и южногерманские племена, Арминий и Маробод — все приняли участие в общей распре. В равнине между Эльбой и Заалой произошла большая битва, где Маробод был разбит. Это поражение, за которым последовало отпадение нескольких племен и князей, сильно поколебало власть Маробода. Катуальда, князек из племени готов, захотел отомстить ему, собрал войско и пошел на столицу Маробода. Тогда предводитель маркоманнов вынужден был перейти на римскую территорию, и Тиберий (в 19 г. н. э.) велел ему жить в Равенне, где он и жил после этого еще 18 лет.

Несколько лет спустя Арминий пал жертвой внутренних усобиц. Известно только, что во время каких-то распрей он был коварно убит своими приближенными. Римский историк говорит, будто он стремился к единовластию, и его земляки вооружились против него, отстаивая свою свободу. Так оно, вероятно, и было на самом деле: будучи врагом римлян, испытав на себе их железное, тесно сплоченное могущество, Арминий, может быть, и сам задумал побороть необузданный дух независимости племен и германских вождей и пал жертвой своего замысла. Римский историк, как тонкий наблюдатель, чувствовал, что этот князь херусков и по отношению к римлянам, и по отношению к своему собственному народу представляет новое, еще небывалое явление.

Кончина Тиберия

На Востоке не надо было и походов для обеспечения границ. Тиберий послал Германика, после его возвращения из Германии, в Малую Азию, где надлежало поддержать мир с парфянами, которому угрожала новая династическая распря между двумя претендентами на престол, Артабаном и Вононом, укрывшимися на римской территории.

Артабан III, царь Парфии. С его серебряной монеты.

Но эти события не представляют общего интереса. Гораздо важнее было то, что Германик вступил в пререкания с цезарским легатом Сирии, Гнеем Пизоном, и когда вскоре после того он заболел и умер во цвете лет, все в Риме заговорили, что Германик был отравлен легатом по тайному приказанию Тиберия, который будто бы был проникнут недоверием и завистью к юному Германику. Этот слух, однако, ни на чем, кроме народной молвы, не основан, но зато со стороны честолюбивой и гордой вдовы Германика Агриппины Тиберию грозила опасность, к которой он не мог оставаться равнодушным.

Агриппина Старшая. Статуя из Капитолийского музея.

Агриппина была племянницей Октавиана Августа, дочерью его родной дочери Юлии, следовательно, стояла к нему ближе, чем его приемный сын, Тиберий. Окруженная прекрасными детьми, любимая и народом, и войском, которое не раз бывало поражено тем величавым спокойствием, которое она выказывала в Германии в минуту опасности; при этом живая и страстная, неспособная к лицемерию, она стала почти во враждебные отношения к Тиберию при его же дворе, так что Тиберий однажды, обращаясь к ней, с колким сарказмом произнес греческий стих: «Еще не следует считать обидой то, что мы не все созданы царями». Но он в то же время видел в ней опасную для себя соперницу и знал, что не в одном только Риме у Агриппины и ее детей есть рьяные приверженцы. Ввиду этого, после смерти Ливии, которую Тиберий и уважал, и слушался, он решился, отчасти под влиянием Сеяна, принять суровые меры против Агриппины.[71] Она была изгнана и отвезена на какой-то остров (29 г.); два ее старших сына были убиты, а она сама, не желая преклониться перед тираном, заморила себя голодом. Уцелел только один из сыновей Германика, Гай, который, несмотря на все эти события, остался безусловно преданным Тиберию. Его соперником по наследованию цезарской власти можно было считать только Тиберия Гемелла, сына Друза Младшего, следовательно, родного внука Тиберия.

После падения Сеяна префектом преторианцев был назначен Макрон.

Преторианцы. Барельеф из Лувра (Париж).

По общепринятому известию того времени, этот Макрон играл некоторую роль и при кончине Тиберия. Тиберий продолжал жить в своем каприйском уединении, и народная фантазия на все лады старалась истолковать себе причины его удаления из Рима: одни говорили, что он старается скрыть от всех те старческие недуги, которые обезобразили его, некогда стройного и красивого, другие утверждали, как водится, что он предается всяким постыдным порокам и что каприйское уединение дает ему для этого полный простор. Разумеется, что могли быть и совсем иные, гораздо более естественные, поводы к увлечению уединением, которое, конечно, не представляет собой ничего чрезвычайного. Время от времени он приезжал со своего острова на берег, и во время одного из таких приездов заболел в Мизенах. Чрезвычайно странно, что и в данном случае кончина 70-летнего старика обставляется и объясняется всякого рода рассказами, в которых окончательным поводом являются то происки Гая, его будущего наследника, то испуг Макрона… Рассказывают, например, будто бы Макрон, предполагая, что Тиберий уже умер, вздумал приветствовать нового императора, и когда Тиберий в эту минуту зашевелился на смертном одре, то Макрон поспешил его прикончить, задушив подушками… Но уже само различие этих известий может служить доказательством того, что это — не более чем вымысел, которым часто приукрашивается кончина крупных исторических деятелей. Наиболее вероятным представляется известие о кончине Тиберия, которое более всего подходит к его характеру. По этому известию, во время своей предсмертной болезни ему для какой-то важной цели понадобился слуга; он стал его кликать, и когда тот не явился, сам поднялся с постели, но, пройдя несколько шагов, потерял сознание, упал и разбился насмерть (37 г. до н. э.). И наследник Тиберия, Гай Цезарь (37–41 гг. до н. э.), в шутку прозванный солдатами Калигулой (сапожок),[72] неверно рисуется современными известиями. Его представляют в каком-то карикатурном виде, тогда как не может быть никакого сомнения, что он был просто ненормальным человеком и нередко доходил до сумасшествия. Он вступил в управление государством совершенно спокойно, среди общих проявлений радости. Твердое и разумное правление Тиберия довело государство до значительного материального благосостояния, и теперь, когда императором стал молодой человек, по-видимому, весьма простой и приветливый, все, конечно, были очень довольны; одно только было в нем странно: чрезвычайная страсть к конным ристаниям на колесницах в цирке, которую он разделял с римской чернью; а к тем большим богатствам, которые были накоплены его бережливым предшественником, он относился беззаботно, разбрасывая их направо и налево. Однако первые его шаги в управлении государством приобрели ему общее расположение. Но оказалось, что его слабый рассудок не мог справиться с соблазнами, которые на каждом шагу предоставляла ему неограниченная власть. Вскоре он избавился от Макрона, который, вероятно, казался ему докучным по тому серьезному отношению к занятиям государственными делами, к которому он был приучен Тиберием, а вскоре дело дошло до того, что он не стал терпеть никаких противоречий и отдавал жестокие приказания только для того, чтобы показать свое всемогущество.

Калигула и Друзилла. Скульптурная группа. Флорентийская галерея.

Затем он предпринял поход или, лучше сказать, военную прогулку на правый берег Рейна, но удовольствовался тем, что приказал выполнить при себе кое-какие маневры; потом двинулся на запад, и в войске даже прошли слухи о походе в Британию, но поход не состоялся, и Калигула удовольствовался незначительной военной добычей — приказал легионам собирать раковины на берегу моря… Несомненно только одно: с каким-то детским упорством он всюду, неосторожно вмешиваясь во все, старался всем дать почувствовать силу римского владычества и цезарского полновластия. Он был очень занят проектом перенесения Зевса Фидия из Олимпии в Рим, а также постановкой своего собственного изображения в Иерусалимском храме. Иудейскому посольству он выразил недовольство тем, что они, иудеи, не желают почитать в своем храме никакого божества рядом со своим Богом, которого сами даже по имени назвать не умеют. Если кто-либо из подчиненных ему людей в обращении называл его Гаем, это вызывало его неудовольствие, а то шутливое прозвище Калигула, которое некогда дали ему солдаты, он и слышать не мог. Много анекдотов рассказывали о его безумствах. Так, некоего Помпея Пенна он избавил от смертной казни, когда же тот явился его благодарить, Калигула протянул ему левую ногу и указал на унизанную жемчугом туфлю, которую тот должен был поцеловать. Во время страшной грозы, нарушившей его пиршество, он обратился к Юпитеру-громовержцу и патетически произнес стих из Гомера: «Убей ты меня — или я тебя!» Хуже всего было то, что тот стал смотреть на казни и насилия как на средства пополнения казны, которую он безумно расточал на свои ничтожные увеселения. Казалось, над ним сбывается предсказание его сурового предшественника, который о будущем правлении своего наследника говорил, что тот «будет править государством, как Фаэтон правил колесницей солнца». Не удивительно, что при таком способе правления окружавшие Калигулу приближенные, вынужденные ежеминутно трепетать за свою жизнь, зависевшую от прихоти императора, решились сами прибегнуть к крайним мерам: трибун преторианцев, Кассий Херея, избавил римский мир от новейшего Фаэтона (41 г. до н. э.).

Клавдий. 41 г.

Под первым впечатлением событий руководящими кружками сената овладело республиканское стремление, и личное честолюбие некоторых лиц тоже заговорило: но преторианцы, составлявшие гвардию императоров, уже по-своему решили вопрос о наследовании. Они провозгласили императором брата Германика (следовательно, дядю Калигулы), Клавдия, который издавна жил в уединении, предаваясь занятиям науками; когда они его разыскали и к нему явились, несчастный вообразил себе, что они пришли лишить его жизни. Тогда всякие помыслы о восстановлении правительственной власти сената исчезли, тем более, что и римское население ни о чем подобном слышать не хотело, опасаясь возобновления междоусобных войн. Монархический порядок стал неизбежной потребностью, до некоторой степени даже естественной необходимостью; и новый император серьезно взглянул на свою задачу. Он отнесся к сенату с уважением, позаботился о том, чтобы загладить несправедливости, совершенные его деспотическим предшественником; ему же приписываются и некоторые весьма разумные распоряжения. Трудолюбивый по природе, он может быть более, чем следовало бы правителю большого государства, обращал внимание на мелочные подробности управления. Однако для некоторых частей государства, например, для Галлии, которая была его родиной и которой он особенно интересовался, а также для Британии, его правление было благодетельно. При нем, наконец, было приведено в исполнение (в 45 г. до н. э.) давно задуманное покорение Британии, и сам император, хотя и на короткое время, явился на театр войны. Его легаты, А. Плавтий (47 г. до н. э.) и преемник Плавтия, овладели новой провинцией и, покрыв ее целой сетью военных дорог, оказали этим услугу местной торговле, для которой и тогда уже г. Лондиний на р. Тамезе (Темзе) представлял важное складочное место. Во внутреннем управлении Клавдий не мог избежать тиранических мер, хотя по своей природе и не был к ним склонен; отличительной чертой его правления является то преобладающее влияние, которым пользовались некоторые вольноотпущенники императора — Паллант, Полибий, Нарцисс. Все они были не более чем министрами его двора, орудием его верховной власти, а в сущности, благодаря слабохарактерности Клавдия, он был покорным исполнителем их воли, причем они делили свое влияние на него с его супругами. Первая из них, Мессалина, была олицетворением того новейшего типа римлянок, которые находили особое удовольствие в полной разнузданности.

Мессалина. Бюст из Капитолия.

Очень долго пользовалась она своей властью над императором, пока в припадке какого-то исступленного бесстыдства не решилась на неслыханное дело: во время отсутствия своего супруга, она открыто повенчалась с одним из своих любовников — римским всадником Гаем Силием; а т. к. она в это время вступила во вражду с вольноотпущенными любимцами императора, это привело к ее низвержению. Ее место заступила «младшая» Агриппина, дочь Германика, до некоторой степени сама навязавшаяся в супруги (49 г.) своему стареющему дяде, который не мог обойтись без женского влияния; и Агриппина вскоре приобрела над ним значительную власть. Она ввела в царский дом своего сына от первого мужа, Домиция Агенобарба, женила его на дочери Клавдия, Октавии, и заставила Клавдия усыновить его под именем Нерона Клавдия Цезаря Друза Германика, причем ей удалось оттеснить на задний план Британника, сына Клавдия от первого брака.

Клавдий, Агриппина Младшая, Ливия и Тиберий. Камея (оникс). Вероятно, изготовлено в 49 г., в год свадьбы Клавдия.

В 54 г. до н. э. Клавдий умер, говорят, будто бы отравленный Агриппиной, хотя тщетно стараться объяснять поводы, которые могли бы руководить ею в данном случае. Ее преобладающей страсти, безграничному властолюбию, унаследованному от матери, было, конечно, легче проявляться во время правления слабого старика, чем в правление юноши, которому, как и следовало ожидать, захочется идти своим путем.

Нерон. 54 г.

Вступлению во власть ее сына, Нерона Клавдия Цезаря, никто и не подумал препятствовать: он правил с 44 по 68 гг. н. э. При описании его правления, как и вообще при повествовании о временах первых римских императоров, историки нередко забывают о том, что история отдельных императоров и их двора не есть история их государства, которое в большей своей части, даже при Нероне, этом чудовищно извращенном представителе власти, конечно, находилась в несравненно лучшем состоянии, чем во времена республиканских проконсулов и италийских откупщиков и сборщиков податей. В пользу этого предположения должен свидетельствовать уже тот простой факт, что, по последней общей переписи — еще при Клавдии, числилось уже не менее 25 миллионов полноправных римских граждан. При этом не мешает заметить, что Нерон, воспитанный под надзором двух превосходных руководителей — философа Аннея Сенеки и префекта преторианцев Афрания Бурра, — в первые 5 лет своего правления не давал повода ни к какому заслуженному порицанию.

Сенека. Бюст из Неаполитанского музея. Подлинность этого бюста спорна.

В течение этого времени и во внешней политике были достигнуты кое-какие благоприятные результаты. Еще при Клавдии была покорена Мавретания и обращена в римскую провинцию; на Востоке также граница Парфянского царства была укреплена и защищена от нападения парфян, а важнейшей из стран, Арменией, правил царь Тиридат в качестве римского вассала. В Британии пришлось оружием бороться против сильнейшего восстания, которое было возбуждено фанатизмом влиятельной касты друидов и началось (59 г.) со зверского избиения поселившихся в Британии римских граждан. Масса мятежников возросла до 120 тысяч человек, их предводительницей была женщина, королева Боудикка — героиня в полном смысле слова. Все ее силы были направлены против важнейшей из римских колоний, Камулодуна. Однако командовавший в Британии полководец Светоний Паулин оказался искусным воином: он нанес бриттам жестокое поражение и тем устранил опасность. Боудикка сама лишила себя жизни, и власть римлян в провинции была восстановлена. Со стороны Германии также все было спокойно. Грандиозная система воздвигнутых здесь укрепления несомненно приносила свою пользу: эти укрепления состояли из пограничного вала (limes — собственно порог), за которым тянулся глубокий ров, наполненный водой, и непрерывная цепь сторожевых пунктов и укрепленных замков, которая охватывала огромные пространства между средним течением Рейна и Дуная, а местами шла параллельно этим рекам. За этой непрерывной цепью укреплений, на западном берегу Рейна и на южном берегу Дуная, красовался целый ряд цветущих римских городов, увековечивших своими названиями времена Римской Империи. Из-за Дуная и Рейна, из-за мощной линии римских пограничных укреплений лишь изредка долетали из независимой Германии темные слухи о междоусобных войнах каких-нибудь хавков и ампсивариев, хаттов и гермондоров — войнах, в которых бесплодно расточались силы этих племен.

Пожар Рима

Нерон. Римская статуя.

Римский император изображен в виде бога Аполлона, опершегося на кифару

Нерон очень скоро поддался соблазнам громадной власти, сосредоточенной в его руках, и побуждением своего легкомыслия, которое неспособно было полагать разумные пределы его произволу и желаниям. Вскоре между ним и его властолюбивой матерью установились натянутые отношения, и когда она стала ему угрожать возможностью выставить ему соперника в Британнике, Нерон немедленно велел его умертвить. Он отдалил от себя свою супругу Октавию и попал под власть знаменитой красавицы того времени Поппеи Сабины, которая не захотела подчиняться Агриппине.

Поппея Сабина, вторая супруга императора Нерона. Бюст из Лувра (Париж).

Тогда совершилось нечто ужасное: Нерон, не долго думая, тотчас же избавился от своей матери, убив ее. Затем влияние Поппеи стало возрастать: в 62 г. умер Бурр, а Сенека вынужден был удалиться; в том же году была убита и Октавия. И при всем этом Нерон ничуть не походил на мрачного тирана. По общему мнению римской черни, правление его было превеселое: в играх не было недостатка, и Нерон, не стесняясь, выступал на них сам, то правя конями, как возница, то потешая публику игрой на лире, как музыкант. Очень любил он также воздвигать великолепные постройки, и потому именно, когда в 64 г. большой пожар опустошил значительную часть города, в народе прошла молва, будто Рим был подожжен самим императором, чтобы очистить побольше простора для удовлетворения его страсти к постройкам; многие утверждали даже, будто Рим был подожжен Нероном только для того, чтобы он мог получить верное представление о пожаре Трои и под этим впечатлением воспеть в стихах ее разрушение. Хотя и мудрено было придумать что-нибудь более неправдоподобное, однако при том крайнем возбуждении, которое было вызвано в народе страшным бедствием, нам отчасти становится понятным и появление подобных слухов, и то, что они могли некоторое время держаться в народе. Сам Нерон счел за лучшее подавить эти слухи. С некоторого времени было много толков о какой-то новой религиозной общине, зародившейся на почве иудейства; члены этой общины называли себя христианами — последователями Христа. То, что было о них известно, — непонятное, переиначенное, извращенное, — внушило римской полиции понятие о христианах как о людях, питающих «ненависть против всего человечества», и, следовательно, способных на все зловредное. Такое воззрение полиция сочла за нечто вполне достоверное и приняла самые суровые меры против христиан. При этом нетрудно было их же обвинить в пожаре Рима, т. к. других виновников этого бедствия не находилось, поэтому некоторое их число было схвачено и убито самым зверским образом — этих несчастных обматывали горючими веществами и затем заживо сжигали на столбах, к которым привязывали. Возможно, что в это время имя христиан распространилось вширь и вдаль по всему пространству римского мира.

Изображения императора Нерона.

Нерон в виде попугая, которым правит известная отравительница Локуста в виде саранчи (вверху). По фреске из Помпей, называемой также «карикатура Сенеки». Нерон — возничий (слева). Камея V в. Нерон стоит на квадриге в венце в виде солнца и держит в правой руке тарра circensis — лоскут ткани, которым подает сигнал распорядитель игр. В левой руке — консульский скипетр. Поющий Нерон (справа). Бронзовая монета. Нерон в лавровом венке, в женской одежде, поет, аккомпанируя себе на лире.

Едва ли можно порицать Нерона за то, что он, приняв при помощи некоторых знатоков дела весьма разумные меры к воссозданию сгоревшей части Рима, не упустил случая и для себя построить великолепный дворец; при этом известно, что возобновление разрушенных зданий столицы производилось на чрезвычайные средства и на дополнительные налоги, собранные со всей Италии и провинций, хотя в то же время известий ни о каких суровых мерах, которые были бы в этом случае приняты Нероном, нет.

Круглый храм Весты в Риме. По рисунку XIX в.

Интерьер римского Пантеона в разрезе. По рисунку XIX в. Состояние изменилось незначительно.

Эти излишние поборы все же всюду произвели неприятное впечатление, а в некоторых местах, например, в Палестине, еще более усилили уже раньше начавшееся брожение; и в самом Риме проявилось недовольство. Ребяческие увлечения Нерона художествами, хотя и никому не вредившие, в связи с его порочной и возмутительной частной жизнью вызвали в обществе оппозицию и справедливые порицания. К чести того времени надо сказать, что в современном высшем кругу и между сенаторами было немало людей, руководствовавшихся в жизни строгими нравственными основами стоического учения; они-то и не стали скрывать своего недовольства поведением императора, и особенно значительнейший из них, Пет Тразея. Дело дошло до заговора, целью которого была замена Нерона более достойным и более надежным деятелем, Гаем Кальпурнием Пизоном (65 г.). Заговор был открыт и подал Нерону повод к новым жестокостям. Бывший его учитель, Сенека, сам лишил себя жизни, и Тразея также (в 66 г.); сохранились также рассказы и о таких добровольных самоубийствах, к которым почтенные люди прибегали как к единственно дозволенному им протесту против тирании.

Конец правления Нерона

В 66 г. Нерон задумал отправиться в Грецию, где надеялся встретить более справедливую оценку своих наклонностей к художественным затеям. Дела на Востоке в то время находились в положении довольно удовлетворительном, и только из Палестины доходили дурные вести.

Там, отчасти вследствие появления христианства, отчасти вследствие того, что вообще беспокойный и подвижный иудейский народ был в это время проникнут ожиданием каких-то чрезвычайных, грядущих событий, религиозное возбуждение достигло высшей степени. К тому же притеснения царского прокуратора Гессия Флора вызвали восстание, и правитель Сирии, Цестий Галл, двинувший было войско к Иерусалиму, не решился перейти к наступлению ввиду общего настроения всей страны. Тогда восстание быстро разрослось, и столица очутилась в руках мятежников («ревнителей» или зелотов), а римская власть разом утратила всякое значение. Нерон удовольствовался тем, что в важнейшие пункты отправил надежных людей; управление Сирией он поручил Гаю Лицинию Муциану, а войну с иудеями — Титу Флавию Веспасиану, плебею, прославившемуся воинскими подвигами в Британии. Сам же он остался в провинции Ахайя, где изощренные в лести греки удовлетворяли его исканию славы своими горячими и шумными одобрениями.

В 67 г. было положено начало полезному предприятию — работами по прорытию канала на Коринфском перешейке, которые были освящены в присутствии императора. По-видимому, сам Нерон и не предвидел тех опасностей, которые ему грозили. А между тем он уже потерял всякое значение и в среде своего народа, и в среде его правящих классов. Никто по достоинству не оценивал ни его умение править конями, ни его музыкальную виртуозность; наоборот, именно эти качества, которыми сам Нерон так гордился, и признавались невыносимым позором в кружках, которые еще оставались верны древнеримским традициям. К этому примешалось еще и своеволие любимцев Нерона из вольноотпущенников, которое особенно резко проявилось во время его отсутствия, и опасение за будущее. У Нерона не было прямых наследников — Поппея Сабина, от которой он ожидал наследника, умерла в 65 г. В войсках, на которые Нерон не обращал особенного внимания, уважение к цесарской власти почти утратилось, и вскоре после того, как он вернулся из Греции со своими лавровыми венками, весной 68 г., из Галлии был подан знак к восстанию. Легат Лугдунской Галлии, Юлий Виндекс, был первым, отказавшимся от повиновения воле императора Нерона.

Падение дома Юлиев — Клавдиев. Гальба

Это привело к краткому бурному периоду, события которого здесь изложены только вкратце. Виндекс вошел в отношения с другими легатами западных провинций, и наиболее способного из них, испанского легата Сервия Сульпиция Гальбу убедил стать во главе движения, направленного против Нерона. В апреле 68 г. он обнародовал свое воззвание, и к нему присоединились все легионы, расположенные в Лузитании, Бетике и Африке.

Гальба. Бюст из Капитолия.

На некоторое время войска, стоявшие в верховьях Рейна, заняли особое положение; дело дошло даже до кровавой битвы (при Весонтионе) между ними и войсками Виндекса. Но затем все присоединились к Гальбе. Нерон ввиду этого движения не выказал никакой энергии, и вскоре в среде его приближенных обнаружилась измена. Он покинул столицу, где всеобщее возбуждение выказывалось слишком резко; тогда и преторианцы, побуждаемые к тому самыми заманчивыми обещаниями, и сенат, несколько ободрившийся, перешли на сторону Гальбы. Смертный приговор был произнесен над Нероном, который окончательно растерялся, пытался укрыться бегством и наконец решился принять смерть от руки своего раба, близ виллы одного из своих вольноотпущенников (68 г.). Тогда Гальба принял бразды правления и в октябре того же года вступил в Рим. Это был человек строгий, бережливый, добросовестный в исполнении своих обязанностей, и, может быть, именно этими свойствами отдалил от себя и преторианцев, и многих влиятельных людей. Некоторыми своими промахами, и многими похвальными качествами он ускорил свою гибель и продлил несчастные смуты, при которых особенно знаменательным явлением было положение, занятое войсками. Один из приятелей Нерона, Сальвий Отон, первый муж Поппеи, питал надежду на то, что Гальба его усыновит и назначит своим наследником; Гальба же избрал себе в наследники Пизона Лициниана, характер которого внушал ему больше доверия.

Отон. Бюст из Ватикана.

Это привело в Риме к восстанию, во время которого Гальба и его избранник были убиты, а Отон провозглашен императором. Сенат признал его в январе 69 г.; признали и легионы придунайских провинций; но прирейнская армия уже объявила себя на стороне другого избранника — Авла Вителлия, которого сам Гальба туда отправил.

Вителлий. Капитолийский музей.

Отон и Вителлин

Человек этот был самый заурядный, пьяница и расточитель, но двое подначальных ему полководцев, Валент и Цецина, соединили во имя его верхне — и нижнегерманские легионы, двинули их в Италию и здесь, при м. Бетриаке (близ Кремоны) произошла ожесточенная битва между этими легионами и войсками Отона, которые потерпели поражение. Хотя эта битва не могла назваться решительной, поражение в такой степени сильно подействовало на Отона, что тот в отчаянии лишил себя жизни в апреле 69 г. Но и его правление было непродолжительным, т. к. его личность никому не внушала доверия; в обществе о нем говорили, что он ценит высшую власть только как удобный предлог к роскошным пирам и веселью. Восточные легионы, отчасти занятые серьезной борьбой с иудеями, до этого времени воздерживались от всякого участия в политике. Но тут они спохватились и пришли к заключению, что уж если войску дано право распоряжаться вручением высшей власти правителю, то между их вождями найдутся люди, более пригодные для этой цели, чем Отоны и Вителлии. В связи с таким общим настроением высшие начальники восточных легионов провозгласили императором Тита Флавия Веспасиана в июле 69 г. Иллирийские легионы под началом Антония Прима, немедленно двинулись в Италию, чтобы вступить в битву с войсками Вителлия, и действительно разбили их при том же м. Бетриаке. Вителлий был готов выпутаться из своего неприятного положения: он вступил в переговоры с братом Веспасиана, Флавием Сабином, и изъявил полнейшую готовность отречься от своего сана (декабрь 69 г.).

Правление Веспасиана. 70 г.

Но на это не могли согласиться его приверженцы: они убили Сабина, и среди наступивших смут величайшая святыня римского государства, храм Юпитера в Капитолии, стал жертвой пламени. Антоний Прим с иллирийскими легионами двинулся к Риму, где им еще раз пришлось вступить в битву с приверженцами Вителлия, на которую население Рима смотрело как на зрелище — как на бой гладиаторов в цирке. Вечером 20 декабря (Сатурналии как раз шли к концу) сын Веспасиана Домициан и веспасианцы овладели городом. Вителлий был убит, а на следующий день собрался сенат, чтобы на законном основании передать высшую власть в руки Флавия Веспасиана.

Калига римского легионера. Развернутый вид. Через концы ремешков пропускался один длинный шнурок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Веспасиан и дом Флавиев. — Процветание Римского государства в течение столетия с 70 г. н. э. до смерти Коммода

Возвышение Веспасиана

С Веспасиана, в 70 г. вступившего на почву Италии, начался для государства счастливый период, почти столетний; в течение этого периода, после окончательного устранения дома императоров и его притязаний, представители высшей власти, хотя и получали эту власть как бы по наследственному праву, все же старались показать себя достойными ее, относясь к своим обязанностям добросовестно и серьезно. И нельзя не отдать справедливости Веспасиану — или императору Цезарю Веспасиану Августу, как он теперь назывался, — что он подал пример всем императорам вступившей с ним второй династии и даже придал особый характер новому периоду развития высшей власти. Он был уже немолод; родился еще при Августе, в 9 г. н. э., в небольшом местечке сабинской земли. Незнатного происхождения, он, один из способных и надежных людей, один из тех, которые и при деспотическом правлении бывают необходимы, подвигался вперед трудовой, служебной дорогой. Во время путешествия в Ахайю, куда он сопровождал Нерона, однажды случилось, что Веспасиан уснул при исполнении музыкального произведения императора; а между тем, будучи императором, он принадлежал к числу самых трудолюбивых людей в Риме, и приемы у него начинались еще до солнечного восхода. И сам свой императорский сан он принял, как важную, ответственную должность, в силу формального, заодно с сенатом обнародованного закона о государственном управлении (lex de imperio). При этом он был опытен в делах, находчив, обладал некоторым юмором и был не односторонне, не в исключительно солдатском духе, воспитан.

Война с Иудеей: разрушение Иерусалима

Две войны, имеющие всемирное значение, были при нем закончены: война Иудейская и Батавская — война по поводу восстания в Батавии, обозначившая собой новый период в развитии германского мира.

Солдаты римской армии начала империи. Современная реконструкция.

Спешенный всадник (слева), в характерном кавалерийском шлеме с овальным щитом, в кольчуге и с двумя копьями; легионер (в центре); солдат вспомогательных когорт (справа) в зимней одежде, воины этих подразделений были вооружены обычно оружием тех племен, из которых они набирались.

Окончание Иудейской войны он предоставил своему сыну Титу, и тому удалось взять Иерусалим (сентябрь 70 г.) после такой твердой и упорной обороны, к какой способен только фанатизм, доведенный до высшей степени напряжения. Долгое время защитники Иерусалима с пренебрежением относились и к голоду, и к мечам противников, подкрепляемые уверенностью, что храм Иеговы не может пасть, что еще и в последнюю минуту гибели может совершиться чудо спасения. Победитель обошелся с побежденными соответственно их упорству. Множество пленных было казнено; часть их сами себя лишили жизни; насчитывают несколько сотен тысяч таких, которые погибли во время войны и долгой осады, и, сверх того, масса пленных была продана в рабство или осуждена служить забавой публике в главных городах, в звериных травлях или гладиаторских играх, которые постоянно требовали новых и новых жертв. Город и храм, насколько это было возможно, был сравнен с землей. Но несокрушимая вера этого народа, которому вверено было неоценимое благо почитания Единого Невидимого Бога, — эта вера пережила все. Даже в последние минуты гибели, когда уже было несомненно, что святилище Иеговы не устоит против напора врагов, один из непреклоннейших вождей-фанатиков недаром сказал, что у Бога и кроме этого храма есть еще иной храм — весь мир! И город пал, и храм пал, а между тем выходцы из Иудеи, провозвестники зародившейся здесь мировой религии, уже успели среди языческих городов и царств осуществить пророческое слово своего Великого Учителя, который сказал, что «кроткие наследуют землю».

Галльски-германская война. 69 г.

В то самое время, когда на Востоке шла борьба на смерть с иудеями, в западных странах в народе ходили предсказания, возвещавшие, что отныне владычество над всем миром должно перейти к трансальпийским народам; именно в этом смысле в кружках галльских друидов истолковывался пожар Капитолийского храма, сгоревшего во время смут бурного 69 г. Что эти смуты волновали умы в Галлии и Германии — само собой разумеется. Знатный батав, Юлий Цивилис, состоявший в римской службе, очень ловко сумел воспользоваться этим натянутым и запутанным положением: прикидываясь, что ревностно принимает сторону Веспасиана, он под этим видом скрыл свои приготовления к общему восстанию свободных германских племен против римского владычества. Это восстание батавов началось с поражения, нанесенного слабому римскому войску, какое оставалось в прирейнских странах. К этому восстанию, с одной стороны, примкнули северо-западные племена свободной Германии, а с другой стороны, оно нашло себе отголосок и в Галлии, где разные знатные кельты, воспитанные на римский лад, мечтали о возможности основать в Галлии самостоятельное государство. Однако в Галлии мнения на этот счет расходились. Партия мира совершенно справедливо утверждала, что Галлия обязана римскому господству по крайней мере одним: миром и порядком в стране, которую перед этим терзали непрерывные войны. Другие утверждали, что стоит только устранить римское господство, и по всей земле начнется общая война между всеми народами. Вообще говоря, уже с самого начала восстания между галлами и германцами, да и в собственной среде обоих народов, не было надлежащего единства, а между тем та усобица, которая происходила на римской стороне, окончилась гораздо скорее, чем восставшие могли ожидать. Едва только Веспасиан вступил во власть, как уже отправил на север отличного полководца Петилия Цериалиса, который нашел там значительную перемену в общем настроении. Важный римский город Колония (Кельн) перешел на сторону восставших, которые приписывали этот переход воле богов и особенно бога войны. Однако римская партия, опиравшаяся на весьма веские интересы, была все же сильна, и вскоре там произошел переворот, вследствие которого город вновь отпал от германцев. Война длилась еще некоторое время, и в ней играла роль Веледа, прорицательница в стране бруктеров. Наконец батавам и самим надоела война: они пришли к убеждению, что одной нации не под силу сломить иго рабства, охватывающее весь мир; наконец дело дошло до переговоров между Цивилисом и Цериалисом, и упорная война была закончена почетным миром. Миру все были рады, и один из батавских вельмож выразился о нем, что хотя он и не доставляет батавам полной свободы, но все же — уж если она недостижима — дает им такое положение, которое немногим хуже свободы.

Лучник из римских вспомогательных когорт. Современная реконструкция.

Традиционно лучники набирались в восточных провинциях Римской империи. Они сохраняли национальный тип вооружения. На данной реконструкции представлен воин из Сирии.

Кроме этих двух войн, правление Веспасиана прошло мирно.

Веспасиан. Мраморный бюст, найденный близ церкви Сан-Джованни в Латеране. Музей Кампаны.

По-видимому, соглашение, состоявшееся между Веспасианом и сенатом, оказывало свое действие: в нем права высшей власти были установлены точнее и таким образом, после падения династии Юлиев-Клавдиев, государству вновь была дана прочная правовая основа, а поэтому согласие между представителями высшей государственной власти могло быть ничем не нарушаемо. Особенно удачно сумел Веспасиан возвратить войска к подобающему им положению в государстве, хотя в последние годы они и постигли значение своей силы; в то же время он привел в порядок и финансы, сильно потрясенные смутами последних лет. Сам он был привычен к весьма умеренному и простому домашнему быту, и единственный укор, который могли возвести на него злые языки столичной молвы, заключался в том, что он свою мещанскую бережливость переносил из домашнего обихода и в самую область государственного управления: смеялись преимущественно над тем, что он не брезговал некоторыми статьями доходов. Но эти насмешники были несправедливы: он выказывал себя щедрым в тех случаях, когда речь шла о полезных затратах или же о таких, которые могли доставить занятие толпе. Он первым в Риме назначил риторам содержание от казны, т. е. придал государственное значение высшему образованию; ему же принадлежит постройка громадного амфитеатра, Колизея, вмещавшего 87 тысяч зрителей — этот величавый и несокрушимый памятник правления Веспасиана.

Колизей в Риме. С фотографии XIX в.

Особенно же благодетельно влияло на всех его личное отношение к занимаемому им высокому положению и чрезвычайная простота его собственной жизни. При нем наступила реакция против роскоши, достигшей при Цезаре невероятных размеров в высших классах, — и эта реакция держалась довольно долго.

Тит, 79 г. Домициан, 81 г.

После кончины Веспасиана в 79 г. его сын Тит продолжал править государством в духе отца; до своего вступления во власть он вел довольно разгульную жизнь, но совершенно изменил образ жизни, приняв бразды правления. При этом, по сравнению со своим отцом, он обладал важным преимуществом: был чрезвычайно приятен и приветлив в личных отношениях. Большие общественные бедствия, вроде, например, первого извержения Везувия в августе 79 г., при котором были залиты лавой и засыпаны пеплом города Геркуланум и Помпеи, дали ему возможность показать свое милосердие и готовность оказать помощь страждущим. К несчастью, правление Тита продолжалось всего два года.

Молодой Тит. Гигантский бюст из Неаполитанского музея.

После его смерти ему наследовал третий из Флавиев — его брат Домициан (81–96 гг.). Его вступление во власть было встречено с недоверием; он не сумел поддержать хороших отношений с сенатом и больше старался повернуть дело на старую дорогу первых императоров.

Серебряная монета Домициана 85 г.

АВЕРС. Голова императора Домициана в виде триумфаторе.

РЕВЕРС. Богиня Рома со скипетром и фигуркой Виктории. Левой рукой богиня опирается на щит, поддерживаемый пленным германцем.

Его обвиняют в том, что подозрительность побуждала его к жестокостям; доносчики опять выступили на первый план, и сам император находил постыдное наслаждение в личном присутствии при казнях. Рассказывают, что он тщательно изучал бумаги Тиберия и, вероятно, из чтения актов этого весьма способного правителя вынес и кое-что разумное. Во время его правления внешняя политика опять стала обращать на себя преимущественное внимание. В 84 г. он предпринял поход против германского племени хаттов и праздновал его окончание триумфом. Ему же приписывают некоторое округление границ и усовершенствование пограничных укреплений. Гней Юлий Агрикола, наместник Британии, правивший этой провинцией с 78 г., значительно расширил пределы римского владычества и задумывал уже овладеть и островом Гибернией (Ирландией). Но Домициан, действуя в данном случае, может быть, по принципам Тиберия и не терпевший около себя никакой выдающейся личности, — отозвал Агриколу из Британии, и тот в 93 г. скончался в опале.

Внешняя политика. Война с даками. Гибель Домициана

Особенно затруднительно было положение римлян на Дунае. Вся местность на север от среднего течения Дуная, на восток от реки Тиса до самого Черного моря, которую римляне обозначали под общим названием Дакии, была заселена некоторым числом племен, которые, смотря на римское единство и могущество, задумали тоже соединиться в одно государство, как некогда Арминий задумывал слить воедино германские племена. Уже во времена Августа их пришлось с правого берега Дуная, из Мизии, вновь вытеснять на левый берег. Теперь под предводительством своего короля Децебала они вновь попытались утвердиться в Мизии, по эту сторону реки. Несколько лет борьба с ними велась с переменным успехом, и наконец Домициан (после неудачной кампании против южногерманских племен маркоманнов) сам отправился к войску в Мизию и заключил с Децебалом мир; этот договор, который он сумел ознаменовать блестящим триумфом и присоединением к своему имени титула Дакийского (Dacicus), был, в сущности, не более чем денежной сделкой, на которую можно даже смотреть как на тайную уплату условленной дани (90 г.).

Пленный дак. Статуя из Неаполитанского музея.

При всем этом отношения сената к Домициану не улучшались. Сенат находил, что он чересчур балует солдат; и возможно, что он в войске искал точку опоры, которую уже не находил в кружке сенаторов. Трудно решить, кто именно более виновен в этих несогласиях между императором и сенатом, но вскоре против него образовался заговор, в котором приняла участие и его супруга. В сентябре 96 г., к великому удовольствию сената и значительной части граждан Домициан пал жертвой заговора; и всюду с радостью разбивались его статуи и медальоны с ненавистным его изображением.

Нерва, 96 г.

На этот раз дело было хорошо подготовлено: у заговорщиков под руками в самом сенате был весьма почтенный муж Марк Кокцей Нерва, готовый принять на себя труды правления и вести в духе его сенатского большинства. Нерва происходил из семьи, которая уже дала многих сановников на государственную службу, однако он не мог достигнуть никакого влиятельного положения.

Нерва. Мраморный бюст, найденный в Риме близ форума Траяна. Музей Кампаны.

Вот почему, побуждаемый с одной стороны сенатом к насильственным мерам против всего, что было связано с последним правлением, он в то же время вынужден был предоставить на произвол недовольных преторианцев тех убийц Домициана, которым был обязан своей властью. Ему было в то время уже 64 года; особенным честолюбием он не отличался, и самой большой его заслугой было именно то, что он усыновил и приблизил к себе лучшего и замечательнейшего из современных деятелей — Марка Ульпия Траяна, командовавшего легионами на Рейне.

Правление Траяна, 98 г.

Этот человек, представляющий собой в высшем развитии тип, вызванный к жизни новым порядком, начавшимся со времен Августа, был одним из величайших правителей, какие когда-либо являлись в истории. Он происходил из семьи, поселившейся в Испании. Когда в октябре или ноябре 97 г. Траян получил известие об усыновлении его императором Нервой, у него уже было свое весьма обильное деятельностью и многозначительное прошлое. Родился он в 53 г. в Италике, набрался житейского опыта и в войне, и в мире; и в 91 г. в правление Домициана был уже консулом. Его авторитетность была так прочно установлена, что когда его имя было произнесено в связи с будущим назначением, все успокоились, и он имел возможность довершить свою задачу на Рейне. Только уже осенью 99 г. (Нерва умер в 98 г.) Траян лично явился в Рим. Сохранилась небольшая часть его корреспонденции с одним из его высших сановников — 120 писем и записок из того времени, когда этот сановник, Плиний Младший (Гай Цецилий Плиний Второй) управлял небольшой и очень важной провинцией — Вифинией. Этого небольшого отрывка из его переписки достаточно, чтобы дать понятие о его предусмотрительности, о его практическом и здравом уме и в то же время о его справедливости и гуманности, а особенно о громадном объеме его административной деятельности. Строгий приверженец законов, Траян в то же время был человеком энергичным и доброжелательным, и как ни вычурны похвалы, расточаемые ему Плинием в известных панегириках, Траян и в этом произведении предстает во всей простоте великого человека, который все силы своего несравненного царства умел привести в теснейшее соотношение, умел оживить их и своим собственным примером пробудить во всех благороднейшее соревнование.

Траян.

Мраморная статуя из Неаполитанского музея.

Плиний не преувеличивает, выставляя на вид, что «только теперь можно радоваться громадности римского могущества — теперь, когда во главе государства стоит правитель, который умеет распределять изобилие отдельных стран, перенося его избытки туда, где в них могла быть нужда».[73] Да и во всех письмах панегириста представляется утешительная картина многосторонней культурной работы, совершавшейся всюду, причем не были упущены из вида и заботы о бедных, о благотворительных и всякого рода иных полезных заведениях. Сам император побуждал всех к такого рода деятельности учреждением в Италии большого благотворительного заведения для пропитания нуждающихся детей.

Войны Траяна

Идеальное значение Траяна, как правителя римского государства, дополнялось тем, что он был замечательным воином, и в качестве воина способствовал разрешению последних военных задач, какие еще представлялись государству. Так, в 101–106 гг. он разрешил дакийский вопрос: несколькими последовательными походами он довел Децебала Дакийского до того, что тот, не предвидя возможности продолжения борьбы, сам лишил себя жизни; и вся страна даков, соединенная с Мизией (на южном берегу Дуная) посредством постоянного моста, могла быть обращена в провинцию.

Децебал.

Дакийский царь, побежденный Траяном. Голова статуи из Британского музея.

В том же 106 г., когда в Риме праздновали эту успешно оконченную войну, один из легатов Траяна покорил Каменистую Аравию и обратил ее в римскую провинцию. Эти войны в двух противоположных концах государства не препятствовали мирным занятиям: постройкам, водопроводам, улучшению и усовершенствованию торговых путей, решению бесчисленных местных вопросов во всех провинциях: все шло своим чередом, и провинции все теснее и теснее сживались с духом, законами и обычаями римского государства. В 113 г. сенат и римский народ воздвигли в честь своего великого государя колонну, которая и доныне украшает устроенный Траяном форум, возвещая современному поколению о его славе.

Колонна Траяна в Риме. С фотографии XIX в.

Барельефы с колонны Траяна.

Траян отдает приказ осадить Сармизегетузу (вверху). Децебал изъявляет покорность.

Барельефы с колонны Траяна.

Траян освобождает свои лагеря (вверху). Децебал сжигает свою столицу.

Барельефы с колонны Траяна.

Децебал совершает самоубийство (вверху). Римляне разоряют селения даков.

В 114 г. он двинулся в поход против давнего врага римлян — парфян, собираясь с ними свести старые счеты. Он и Армению, и Месопотамию обратил в римские провинции. В 116 г. он завоевал Ктесифон. Среди этих войн ему пришлось заботиться об удовлетворении нужд населения Сирии, которая в это время пострадала от страшного землетрясения. После того, как он возвел в парфянские цари одного из их князей — Парфанаспата, он вернулся в Антиохию, где находилась его главная квартира во время этой войны; неподалеку оттуда разразилось бешеное восстание иудеев, о котором рассказывают самые невероятные вещи. Передав начальство над войсками своему родственнику Элию Адриану, он собрался уехать в Италию, но уже не мог туда доехать: он умер в Селинунте (в Киликии) в августе 117 г.

Адриан, 117 г.

Будучи бездетным, Траян усыновил Публия Элия Адриана в качестве своего наследника (117–138 гг.). Сам акт усыновления относится едва ли не к последним дням жизни Траяна. Сенат поспешил признать нового правителя, который, подобно своему предшественнику, сумел поддержать добрые отношения с сенатом. Конечно, трудно было заменить такого государя, как Траян, — «быть лучше Траяна», как обычно желали позднейшим императорам при их вступлении в правление. Однако все же Адриан был человеком даровитым и многосторонним и умел ознаменовать свое правление важными и своеобразными заслугами.

Адриан

Мраморный бюст из Ватиканского музея.

От завоеваний своего предшественника он весьма благоразумно отказался: с парфянами вступил в договор, и снова стянул римские войска за Евфрат, который на будущее время должен был служить юго-восточной границей государства. Армения вновь была предоставлена во власть царя из дома Аршакидов, правившего страной в качестве римского вассала. Зато Адриан обратил все свое внимание на усиление системы огромных пограничных укреплений в Германии и Британии. Правление его было чисто личным, и он не жалел сил на выполнение своих обязанностей; беспрестанно в разъездах, постоянно деятельный, постоянно занятый умственно, побуждающий и других работать по всем направлениям своей необычайно многосторонней натуры: в 119 и 121 гг. он был в Галлии и на Рейне, весной 122 — в Британии, в 123 — в Испании, а некоторое время даже в Мавретании. В 123–124 гг. он странствует из конца в конец Малой Азии, до самого Евфрата; летом 125 его встречали в Афинах, потом в 126 — в Риме, затем на короткое время он появляется в Африке, в 129 — опять на Востоке, в Афинах, в Александрии. Повсюду он любил оставлять следы своей деятельности, особенно же любил постройки. В 132 г. последнее восстание иудеев (окончательно подавленное только в 135 г.) подало ему повод увековечить свое имя и на этой территории, где он основал новую римскую колонию, Элию Капитолину, в которой на месте древнего храма Иеговы заложил громадный храм Юпитера. Эти далекие Путешествия Адриана имели, конечно, громадное значение: чем более, под влиянием мира, всюду распространялось высшее образование и города, подобные Афинам или Александрии, вновь достигали известного рода процветания, тем более приобретала значение провинциальная жизнь, и единственным действительным центром всеобщего единения был император. С 134 г. Адриан не выезжал из Рима; его тревожная деятельность угомонилась. Из его построек выдающееся место занимают мавзолей (нынешняя крепость Святого Ангела) и вилла в Тибуре; но он обращал внимание и на другие области общественной жизни. Он умел вникнуть в интересы и потребности военного быта, в правосудие, в подробности управления, в финансы; гуманный указ, отнимающий у рабовладельцев право на жизнь и смерть своих рабов, характеризует и самого Адриана, и его время, на котором уже более и более начинало становиться заметным влияние христианских идей. И Адриан также, не имея прямых наследников, должен был позаботиться об усыновлении лица, которому мог бы передать свою власть. Первый его избранник умер еще при жизни Адриана. Затем, в 138 г., его выбор при назначении себе преемника удачно пал на всеми уважаемого представителя знатной фамилии Аврелиев, Тита Аврелия, которого он и усыновил, при условии, что и тот, в свою очередь, должен усыновить другого, не менее способного и прекрасного человека — Марка Анния Вера (позднее известного под именем Марка Аврелия).

Мавзолей Адриана в Риме, ныне замок св. Ангела. С фотографии XIX в.

Антонин Благочестивый, 138 г. Марк Аврелий.

Таким образом, когда Адриан после тяжких страданий скончался в Байях (место купанья в Кампании), ближайшее будущее римского государства было обеспечено правителями: монархическое правление было прочно установлено, и середину II в. н. э. следует считать временем процветания римского государства. О первом из двух Антонинов, Тите Аврелии Антонине, иначе Антонине Благочестивом (Пие), вступившем во власть на 51 г. жизни и правившем с 138 по 161 гг., дошло мало сведений; очень далекий от тревожной и разносторонней деятельности своего предшественника, он всю жизнь прожил в Риме и Италии, но и на дальнейшие провинции при каких бы то ни было общественных бедствиях проливались его благодеяния, всем и всюду напоминая об общей связи с могущественной римской империей, управляемой благородным правителем.

Антонин. Мраморный бюст в Неаполитанском музее.

Потомство единогласно восхваляет Антонина.[74] Современники говорили, что при Антонине Рим вернулся к временам Нумы — баснословного царя, который в древнеримских сказаниях представляется идеалом государя: в такой полной гармонии являлись все качества в этом редком человеке, который был прост в обращении со всеми, удивительно добросовестен и при этом мягок и доброжелателен. Не следует забывать, что в это время задачи управления государством были более чем когда-либо затруднительными; оно именно теперь достигло своего наибольшего распространения и по своим размерам едва ли имеет подобное себе государство среди ныне известных. На крайнем северо-западе, в Британии, римское владычество распространилось до крайних пределов: эти пределы указываются гробницей римского солдата, найденной севернее шотландского городка Стирлинга. Оттуда и до устья Рейна, и по этой реке вверх до Кобленца шла римская граница в юго-восточном направлении; отсюда, следуя линии укреплений Адриана, она уклонялась от Рейна к Дунаю, в который упиралась немного выше нынешнего Регенсбурга; далее она следовала по течению этой реки до того места, где река круто поворачивает на юг; простираясь далее по прямому направлению, она переходила через Карпаты и упиралась здесь в северо-западную оконечность Черного моря, бассейном которого и заканчивалась северо-восточная окраина громадной территории римского государства. Евфрат и Аравийская пустыня составляли юго-восточную границу, линия которой отсюда, загибаясь на запад, охватывала все североафриканское побережье и, достигнув океана, тянулась по побережьям Испании, Галлии и Британии и заканчивалась на северо-западе в окрестностях нынешнего Глазго.

Общее положение империи

Никогда еще на всем пространстве истории человеческого рода такая громадная его часть не входила в состав одного обширного царства, и это необъятно обширное государство вот уже в течение двух веков пользовалось, в общем, почти ненарушаемым миром, и все различные его части могли свободно обмениваться своими произведениями, своими товарами и своими мыслями. Все давно уже привыкли пересказывать историю этих веков, как историю царства, клонящегося к упадку и распадению, и не может подлежать никакому сомнению то, что у всех, даже у самых блестящих народов в истории человечества, есть свои резкие тени. Но все же это Римское государство — Imperium Romanum — величайшее из всех мировых государств, какие до того времени возникали, да и долгое время спустя оно не имело себе подобных. Мало того, еще очень долгое время после описываемого периода, говоря о Римском государстве, следует более говорить о его процветании и прогрессе, чем об упадке и разрушении. Этот мир народов обладал несомненным, для всех одинаково общим центром в Риме, который многие совершенно верно называют то вечным, то величественным, то царственным или золотым Римом. И действительно, впечатление, которое город производил на чужестранца, было поразительным, хотя город и не обладал такими роскошными улицами, как Александрия или Антиохия. Рим представлялся каждому мировой гостиницей, переполненной громадным наплывом иноземцев, с почти двухмиллионным населением, с вечной сутолокой на главных улицах. Здесь стекались все известия и новости, все достопримечательности природы и человечества. Большие сады и парки прерывали и разнообразили всюду нагроможденные массы домов. Центром этого мирового, срединного города был двор императоров и их дворец, возвышавшийся на господствующем среди других Палатинском холме, у подошвы которого простирался Forum Romanum.

Римский Форум в III в. н. э. Вид от колоннады храма Цезаря. Реконструкция.

Слева направо: храм Диоскуров, базилика Юлия (в глубине — Капитолийский холм с храмом Юпитера Капитолийского), храм Сатурна, храм Веспасиана (перед ним — конная статуя Домициана; на заднем плане — Табулярий), арка Септимия Севера, храм Януса (в глубине — римская цитадель с храмом Юноны Монеты), Мамертинская тюрьма, базилика Эмилия.

Характер власти императоров естественно становился все более и более монархическим: с течением времени выработался церемониал, создалась придворная клика, мир придворной челяди, и даже сами друзья императоров стали подразделяться на принадлежащих к первой категории и таких, которые принадлежали ко второй категории. Особенно строго соблюдалось при этом дворе то различие сословий — сенаторы, всадники, плебеи — которое давно уже утратило всякое значение в политическом смысле. Число старых сенаторских фамилий значительно уменьшилось, и императорам часто приходилось из своей казны поддерживать обедневших потомков старинной знати, состояния которых не хватало уже и для минимума сенаторского ценза (т. е. не было даже и 1 миллиона сестерциев). С другой стороны, новейшие выскочки из сил выбивались, чтобы возвести свое родословное древо до царя Нумы или до какого-нибудь иного италийского царька, или же старались обратить на себя внимание иными способами: пожертвованиями на народные нужды, устройствами игр, угощением множества клиентов, или же добивались какой-нибудь курульной должности, довольствуясь даже ее внешними знаками, а иногда приобретали на италийской территории богатое земельное владение, лишь бы придать себе вид знатных господ и пользоваться почетом знатных. Сенатор обязательно был гражданином Рима; всадники же вовсе не были обязаны непременно жить в Риме и вообще были свободны в выборе деятельности и занятий: торговля, промышленность, всякие места и должности были открыты для римского всадника (eques romanus); в этом сословии было множество богачей, и оно доставляло своим сочленам много таких преимуществ, которые были гораздо ценнее золотого кольца или пурпурной каймы на тоге, или даже привилегированного места в театре. Что же касается третьего сословия, то упоминание о нем тотчас приводит на память все разнообразие тех жизненных положений и заработков, которые представлялись для этого сословия в римской жизни: от нищенства в его разнообразных, более или менее пристойных формах, до мелкой торговли и ремесел, с их разветвлениями; а затем музыка, учительство, художества, врачебное искусство или же земледелие, заморская торговля, военная служба, всякие низшие служебные должности, — вот то поприще, на котором свободно и беспрепятственно действовало плебейское сословие, предлагая свою работу там, где в ней было более спроса и где за нее дороже платили.

Плотник. Барельеф с галло-римской гробницы.

Каменщик. Барельефы с колонны Траяна.

Путешествия и иные отношения

Величие римской империи выказывалось главным образом в полной безопасности отношений с одного конца света на другой и в постоянно оживленном обмене товаров и всяких произведений, не исключая духовных и умственных. И действительно, в описываемое время как сухопутные, так и морские пути были несравненно более безопасными, чем когда-либо. И пиратство, и разбой в больших размерах, как выгодный промысел, повсеместно исчезли совсем, хотя, конечно, были возможны частные случаи и того, и другого. Особенно странным представляется то, что государственная почта, со всеми своими главными и второстепенными станциями, была предназначена только для общественной службы, а не для частных отношений; но все же эти отношения облегчались превосходными дорогами, которые пролегали непрерывными линиями и через высокие горы, и через самые широкие реки, и всюду были обставлены удобствами для проезжающих и даже изрядными гостиницами, в которых, впрочем, люди с достатком не останавливались, всюду пользуясь чрезвычайно развитой системой обоюдного гостеприимства. И к путешествиям в это время побуждали уже не только оживленные торговые отношения и непосредственная нужда: многие путешествовали из удовольствия, как туристы, или ради перемены климата. Только поездки в горы не были у древних обычными: они предпочитали в природе приятное и уютное всему возвышенному и мрачному; и дух исследования также не был еще в них достаточно развит. Но зато историческая любознательность была сильна и находила себе полное удовлетворение при путешествии по Греции и Египту: словоохотливые проводники и тогда, как в настоящее время, пользуясь легковерием заезжих чужеземцев, показывали им много разных диковинок.

Молосская собака. Античная статуя из Помпей

Так, например, на священном городище древнего Илиона указывали место, где Ганимед был вознесен орлом на Олимп, или жертвенник, на котором Приам был убит; в Херонее желающие могли видеть скипетр Агамемнона, а в Сикионе — знаменитую ткань Пенелопы либо клочок кожи, содранной Аполлоном с Марсия; а в фокейском городке Панопее — даже комок той самой глины, из которой некогда Прометей создал первого человека! Истинное пристрастие к художествам в путешествиях римлян играло лишь второстепенную роль.

Игры

Это, впрочем, было вовсе не удивительно: хотя греческий гений уже издавна влиял на римлян, вкусы обоих народов были совершенно различными, и это яснее всего выказывалось в их играх и зрелищах. Театр и драматические представления занимали в столице видное место: но большинство публики забавлялось преимущественно грубыми, пошлыми, а нередко и безнравственными фарсами ателланы, а на большие представления привлекалось скорее роскошной обстановкой, чем содержанием пьес. Очень небольшой кружок избранных и образованных людей был способен оценить трагедию, да еще и многие из них предпочитали те интермедии и пантомимы на весьма пикантные сюжеты (например, вроде суда Париса), которыми сопровождались представления. И чисто греческие народные гимнастические игры, до императора Коммода, не прививались в Риме. Любимым зрелищем римской публики в эти времена были скачки на колесницах в цирке, травли зверей и бои гладиаторов в амфитеатре.

Цирковые бега. Барельеф, найденный в Лионе в 1874 г.

При этих представлениях столичная публика более всего наслаждалась зрелищем своего всенародного множества, а в том великолепии и расходах, которых императоры не жалели на эти представления, толпа видела нечто вроде внимания и даже преклонения перед нею, перед тем populus Romanus, который здесь, после уничтожения комиций, наслаждался еще последней тенью сознания своего величия. Что же касается увлечения, возбуждаемого в публике скачкой колесниц, знаменитыми конями, фессалийской, испанской, гирпинской или сицилийской их выездкой, самими возницами и разноцветными отличиями их одежд, то это увлечение доходило до болезненной страсти даже в среде высших классов римского общества. Люди выходили из себя, горячо вступаясь за того или другого из ездоков и предлагая заклады за синего и зеленого, за белого и красного, и даже те, в душу которых уже запали семена христианства, не могли противостоять этому очарованию.

Лошади и возницы двух разных цирковых партий. С мозаики.

Таким же обаянием пользовались бои со зверями и травли зверей, для которых непрерывно шли целые транспорты зверей из всех провинций; сохранилось известие, что во времена императора Тита, в одном только представлении, участвовало 5 тысяч иноземных зверей, и единственное благо, проистекавшее из этого пристрастия римской публики к кровожадным зрелищам, заключалось в том, что, как в Северной Африке, так и в других провинциях количество диких зверей быстро уменьшалось при таком их массовом вывозе в Италию. Но эта выгода дорого искупалась тем дурным влиянием, которое подобные зрелища оказывали на характер народа. Об этом нетрудно судить по тем слабым остаткам подобных зрелищ, какие и поныне видны в испанском бое быков. Но все это было ничтожно в сравнении с боями гладиаторов, которые начались в 264 г. до н. э. поединком между тремя парами бойцов, а затем стали все разрастаться и принимать все более и более утонченный характер, — и наконец обратились в любимейшее зрелище озверевшей толпы.

Сражение гладиаторов. Фреска из дома Склера в Помпеях.

Два «самнита» после схватки с двумя «мирмиллонами». В левой группе побежденный «самнит» поднимает руку, прося у публики пощады, а его победитель, видимо, пытается вырваться из рук ланисты, чтобы добить противника. Справа уже «мирмиллон» падает, смертельно раненный. На фризе написаны имена гладиаторов, их хозяев и число побед.

Римские изображения гладиаторов.

Конные гладиаторы с фрески из Помпеи (вверху). Статуэтки мирмиллона и ретиария. Сен-Жерменский музей.

К великой чести греков служит то, что эта омерзительная потеха, в которой главный интерес заключался в том, что речь шла о жизни и смерти бойцов, в Греции никогда не могла установиться и получить значение. Торговля хорошо подготовленными к бою гладиаторами шла очень бойко, и среди самих рабов гладиаторская карьера избиралась весьма охотно, т. к. была сопряжена с хорошим содержанием и кормом, а при удаче обещала даже своего рода знаменитость и в лучшем случае богатую награду и освобождение от рабства. По окончании гладиаторского боя, после того, как среди ликований бесчеловечной толпы некоторое число бойцов, еще недавно выступивших на арену в блестящем вооружении, успело уже пасть — на арене появлялись несколько человек в масках мифологического Харона, перевозчика мертвых, и, поочередно подходя к убитым, испытывали каленым железом, точно ли они мертвы, и затем уже убирали их с арены.

Роскошь

Эти явления, конечно, принадлежат к самым отвратительным из всего, что рабство произвело в этом обществе, на котором, за многие и многие его прегрешения, уже тяготело своего рода проклятие. Гораздо менее основательным представляется другой укор, часто обращаемый к римскому обществу времен императоров, и, во всяком случае, заслуженный только наименьшей его частью. Так часто порицаемая роскошь времен императоров в общем не превосходит роскоши нашего времени или даже роскоши европейского общества последних столетий.

Интерьер дома Пансы в Помпеях. Реконструкция.

Высказанное — т. к. исключительные безумства не могут быть принимаемы за общее правило — относится почти ко всем проявлениям роскоши. Римлян укоряют в роскоши их стола, а между тем эта роскошь составляет сейчас обыденное явление: и они тоже пользовались удобством торговых отношений для того, чтобы отовсюду добывать лучшее для праздничного или парадного угощения; укоряют их в роскоши одежды и украшений, тогда как они в этом отношении далеко отстали от знатных кружков христианского общества в XVIII, XVII и XVI вв.; укоряют в роскоши жилищ — вилл и садов, и домашней обстановки, тогда как в этой области они, конечно, далеко отстали от XIX в.

Римские женские прически разных эпох: Лукреция (кон. VI в. до н. э.); Кариссия (республика); Юлия, дочь Августа (нач. I в. н. э); Плотина, жена Траяна (кон. I-нач. II в. н. э.); Юлия, дочь Тита (кон. I в. н. э.); Поппея, жена Нерона (сер. I в. н. э.); Криспина, жена Коммода (кон. II в. н. э.); Садонина, жена Галлиена (сер. III в. н. э.); Сабина, жена Адриана (нач. II в. н. э.); Октацилла Севера, жена Филиппа Араба (сер. III в. н. э.); Елена, мать Константина (кон. III в. н. э.).

Перстни и резные камни, найденные в развалинах стены Адриана.

Только в двух условиях жизни — одном, весьма предосудительном, и другом, весьма похвальном — римляне действительно роскошествовали: у них было более роскоши в прислуге и более роскоши в отношении к чистоплотности.

Рабы, несущие блюда. С фресок, открытых в Риме в 1783 г.

Роскошь в прислуге обусловливалась рабством, которое, внося некоторые удобства в жизнь, было сопряжено с множеством неудобств и тягостей; роскошь в отношении к чистоплотности обусловливалась теми громадными купальнями, величавые развалины которых и в Риме, и повсюду служат живым укором современной Европе.

Римские термы. Реконструкция эпохи Возрождения.

Не без основания многими было указано на то, что низшие слои общества принимали большое участие в пользовании состояниями своих богатых сограждан, особенно богатствами императоров, т. к. их затрачивание богатств или даже их расточительность носили преимущественно демократический характер. В обычае были, упоминаемые во множестве, подарки народу, отчасти весьма ценные и широко задуманные, и не только в больших, но и в малых городах, и это стояло в тесной связи с тем, что все жили открыто, не так замкнуто, как теперь, и ближе стояли к народу.

Искусство

Что эти первые века нашей эры были временем процветания, в течение которого ничто не мешало мирному и спокойному труду и путем его применения было выработано множество ценностей, т. к. этому труду не грозили ни опустошения, ни войны, ни неприятельские вторжения, — ясно доказывается остатками того времени: величавыми развалинами в таких местах, которые давно уже обратились в пустыни, а также раскопками Помпеи (с 1721 г.), представляющими тип среднего размера городов южной Италии и дающими понятие о благосостоянии и удобствах, которыми пользовалась даже скромная городская община. Заметно, что в устройстве внутреннего быта всюду старались подражать Риму: у каждого города был свой капитолий, свой цирк, свои термы, свой амфитеатр; всюду выказывалось некоторого рода однообразие жизни, которое проявлялось в художественном ее украшении и обстановке. И это художество, в общем, не носило уже на себе прежний отпечаток творческого, аристократического характера, оно как бы понизилось уровнем и ценой, но зато теснее слилось с жизнью: и надгробные памятники простых людей не обходятся без художественного украшения, и всем живописцам и скульпторам работы вдоволь. Особенно в большом ходу было пластическое изображение отдельных лиц. Невероятное количество статуй и бюстов тех императоров, которые были удостоены особого культа; еще больше было статуй, воздвигнутых в честь того или другого лица. Чиновники, провинциальные товарищества, общины, частные лица наперебой друг перед другом воздвигали эти статуи.

Венера-«Победительница». Статуя из паросского мрамора.

Античная копия статуэтки из Капитолия. Лувр (Париж).

Спрос на такие произведения был велик и разносторонен, и, чтобы удовлетворить его, искусство соединилось с ремеслом. В этом упрощенном виде искусство распространилось по всему пространству Римской империи, проявляясь преимущественно в воспроизведениях, в копиях со старых произведений искусства, и в общем исполнении, и в технике; только в Египте, рядом с новейшим греко-римским искусством, удержалась древнеегипетская школа. Хуже всего раскупались произведения искусства в Палестине и среди иудейства, рассеявшегося по всему пространству Римского государства, поскольку по своим религиозным воззрениям иудеи враждебно относились к пластическим искусствам, которые, напротив, всюду стояли в теснейшей связи с религией и поклонением. Надо, однако, заметить, что в области искусств вообще греки по-прежнему занимали первое место, и только в живописи некоторый перевес был на стороне римских дилетантов и мастеров. Интерес к искусствам в римском обществе долгое время оставался чисто внешним — почти роскошью, и греки, пользуясь этим, втайне эксплуатировали невежество своих богатых римских покровителей и навязывали им посредственные произведения искусства, выдавая их за произведения Поликлета или Мирона. Собственно римским искусством была архитектура — искусство практически полезное, которое при множестве возникающих городов, при страсти римлян вообще и особенно римских императоров к постройкам всюду находило обширное применение. Из остальных искусств особенным уважением в римском обществе пользовалась музыка, как это видно из сравнительно большого числа музыкальных дилетантов в среде самих римских императоров. Нерон был наиболее выдающимся из них, затем следовали Адриан, Каракалла, Гелиогабал, Север Александр. Музыка также не была самостоятельно римским искусством, она была перенесена в Рим с греческой почвы, и уже очень рано заглушила древнеиталийские местные музыкальные элементы. Музыкальный аккомпанемент струнных инструментов при декламации лирической поэзии и даже таких произведений, как «Буколики» Вергилия, был обычным, но он предназначался только для того, чтобы предрасположить слушателей к настроению, вызываемому чтением, а при вокальной музыке играл более существенную роль. Инструментальная музыка римлян представляется очень жалкой: из инструментов были известны только флейты и несколько родов струнных инструментов, из духовых инструментов — только tuba (длинная труба); однако не было недостатка в концертах с участием множества исполнителей, было уже много прихотливых виртуозов, жадных и до похвал, и до денег, переезжавших с места на место и получавших хорошие деньги за исполнение музыкальных пьес; и при богослужении музыка также имела некоторое значение, хотя разница между светской и священной музыкой еще не существовала или, по крайней мере, не осознавалась.

Девушки, играющие на музыкальных инструментах. Мраморный рельеф из Лувра (Париж).

Позднейший историк Аммиан представляет римское общество очень расположенным к музыке, но весьма равнодушным по отношению ко всем остальным духовным интересам; и он, вероятно, совершенно прав, т. к. и в современном обществе замечается такое соотношение между пристрастием к музыке и к остальным проявлениям духовной жизни человека.

Нечего и говорить о том, что описываемое время не было благоприятно для поэзии, требующей одушевления, энтузиазма и бессознательно, но мощно действующей внутренней силы. По Вергилию и Горацию, обратившимся уже в школьных классиков, учились красотам языка и умению красиво и образно выражать свою мысль — и ничего нового не производили; а для такого школьного изучения классиков в каждой местности был уже свой ритор, получавший жалование от казны.

Положение дел в провинциях

Так, непрерывно развиваясь, продолжалась культурная работа на всем необъятном пространстве империи, в виде романизации страны, следы и влияние которой видны всюду. Так было даже в Британии, западная часть которой отчасти еще была покрыта первобытными лесами. Далее всех по этому пути среди западных стран продвинулась Галлия, важнейшие города которой — Вьенна, Массалия, Нарбон, Немаус и Толоза — каждый сам по себе чем-нибудь особенным от других отличался. Медленнее, но глубже проникала римская культура в испанские области, где поклонение Августу и богоподобному олицетворению Рима (Roma) было очень распространено в народе, а знаменитые школы в Кордубе, Бильбилисе, Тарраконе способствовали романизации страны. В Италике, древнейшей из римских колоний в Испании, видны издавна поселившиеся там почтенные и высокообразованные фамилии Ульпиев и Элиев, из которых незадолго до этого времени вышли два замечательнейших римских императора. И в Африке также римский культ вытеснил все местные культы, и здесь, исходя из римских колоний на месте Карфагена, образовалась даже особая разновидность романского характера. Не менее самостоятельно принялась та же культура и на левой стороне Рейнского и на правой стороне Дунайского бассейнов, распространяясь весьма далеко в глубь страны и на противоположном берегу тех же рек. То же самое движение проявилось и в новейших провинциях между Дунаем и Балканами, в Паннонии, Мизии, Дакии: именно в это время (157 г.) был воздвигнут амфитеатр в городке Поролисс (в северной части Дакии), который временно служил резиденцией римского прокуратора. Во всех этих западных и северных провинциях латинский язык был уже разговорным языком высших образованных классов общества; рядом с ним везде в народе удерживался первоначальный местный язык. На восток от Адриатического моря, во всех странах, соседствующих с Грецией — в Малой Азии, Сирии, Египте — преобладал греческий язык, что, однако, не препятствовало общему обмену мыслей. Напротив, этот двуязычный характер империи действовал как поощряющее средство на развитие культуры: он вынуждал всех причислявших себя так или иначе к высшим классам общества — купцов, чиновников, учителей, врачей, военачальников — непременно изучать оба языка.

Школа. По фреске из Геркуланума.

Духовная жизнь. Литература

Оживленнейший обмен товаров, воззрений и идей происходил на всем обширном и разноплеменном пространстве великой империи, и благодаря именно этому обмену Греция и Азия, так низко павшие во времена римской республики, теперь вновь успели подняться. С одной стороны, греческая жизнь проявила и в литературе, и в искусстве свою прежнюю силу, и спрос на греческих художников — технитов резца, слова, врачебного и всех иных искусств — был в данное время сильнее, чем когда-либо. С другой стороны, и греки, и все население восточных стран кое-что восприняли от солидных и практических римлян. Великие сокровища ума, собранные в Александрии, великие учителя, трудившиеся на пользу преподавания в Афинах, невольно привлекали к себе. Там лучше всего изучалось высшее ораторское искусство, которое потом находило себе столько применений на всем пространстве римского государства. Торжественные речи при освящениях всевозможных полезных учреждений, школ, библиотек и т. д., всякие публичные чтения, декламация стихотворений, написанных на тот или другой случай, исторические изложения и отчеты — все это было в большом ходу, почти как и теперь, и, в связи с этим, процветала также книжная торговля, которая, при посредстве рабского труда, допускавшего возможность быстро воспроизводить рукопись в сотнях экземпляров, доставляла публике книги по ценам, которые не слишком отличались от нынешних. И древние, и новые литературные произведения в изобилии исходили из этих рукописных фабрик; для общеисторического обзора здесь достаточно только вскользь упомянуть некоторых важнейших римских и греческих авторов первых веков. Писатели, конечно, лучше всего характеризуют свой век, и в данном случае эта истина находила себе подтверждение в том смысле, что самыми выдающимися писателями рассматриваемой эпохи являются сатирики или эпиграмматисты, Децим Юний Ювенал, Марк Валерий Марциал, Авл Персий Флакк. И действительно, этот век, в изобилии преисполненный всеми благами высокоразвитой культуры, но вместе с тем изобиловавший и всеми ее слабостями, давал богатый материал сатире, но не в силах был заронить искру чистого вдохновения в душу талантливого поэта. Вот почему те роды поэзии, которые требовали известного рода наивности творчества и творческого восторженного настроения, — как эпос и трагедия, — положительно не могли в этом веке процветать. Были и в данное время эпические произведения, но даже лучшие из них, как, например, «Фарсалия» Лукана, возбуждают интерес только со стороны прославления и идеализации республиканского настроения умов, которое уже ничего общего с действительностью не имело; появлялись изредка и драматические произведения, в которых излагались прекрасные мысли и громкие сентенции, но они не оказывали на народ никакого влияния, т. к. выросли не из народной почвы. Больше всего сочинений писалось по истории, по теории ораторского искусства, по естественным и юридическим наукам, географии, медицине и энциклопедизму, а также по нравоучительной, популярной философии. Представителем последней из этих наук был Сенека, учитель Нерона, который изящным и красивым языком излагал идеи о Боге и о мире, основанные уже на более чистых, монотеистических воззрениях, далеких от материального политеизма; обширной ученостью и громадным прилежанием собирателя прославился в это же время Плиний Старший (дядя Траянова панегириста), который, занимая высшие государственные должности, с честью и пользой для дела управления, находил время прочитывать горы рукописей, отовсюду извлеченных, и накапливал выписки; при страшном извержении Везувия в 79 г. он пал жертвой своего научного рвения. Между теоретиками ораторского искусства первое место занимает Марк Фабий Квинтилиан, который в числе многих других знатных испанских римлян в 68 г. явился в Рим с Гальбой, а затем в течение 20 лет работал в Риме как судебный оратор и ритор, а впоследствии и как писатель. Он отлично знал и тонко умел понимать древние образцы; из его сочинений, как и из сочинений Плиния Младшего и многих других видно, какое чистое и благородно гуманное развитие мог получить в это время каждый, заботившийся о своем внутреннем совершенствовании. В области исторического бытописания рядом с греком Аррианом (он был при Адриане наместником в Каппадокии), историком Александра Великого и Плутархом Херонейским выступает Корнелий Тацит, оказавший в высшей степени важное влияние на всю последующую эпоху. Он создал грандиозную, мастерски набросанную картину первых ста лет империи, которая, однако, благодаря особым отличительным свойствам писателя получила в его изложении совершенно особую окраску: сам он жил во времена Траяна, этого лучшего и благороднейшего из представителей императорской власти, и именно поэтому не мог объективно отнестись к предшествующему периоду первых императоров.

Саркофаг знатного римского юноши, найденный на Капитолии.

Справа от юноши, оставшегося главой семейства, изображена его мать, помогающая ему вести хозяйство, слева — раб-управляющий, в руках у него абак — римская счетная доска.

Переходя от обзора литературы к вопросу о нравственном состоянии общества за этот период, в данном случае трудно, если не совсем невозможно, прийти к какому-нибудь общему выводу; это может быть даже вдвойне трудно на почве политеистических религий древности, которые, как известно, не давали древним никаких идеалов нравственности. Но не следует забывать, что те безнравственные мифы о богах, которыми изобиловала теогония древних, были не более, чем вымысел, игра фантазии, а не откровение, и менее всего были откровением человеку основы его житейской мудрости. Направление нравственной жизни человека давала философия, и в этом смысле кое-какие «крохи со стола» богатых и знатных попадали и в народ, в среде которого нравственность поддерживалась уважением к государственному закону и опасением прогневить богов, которые, несмотря на все то, что рассказывалось о них в мифологии, все же представляли собой идеальный, неземной, священный для толпы мир. В некотором смысле философы (особенно стоики) действовали на общество, как действует в настоящее время духовенство, — они заботились о развитии души, о воспитании и обучении юношества в высших слоях общества, а во II в. н. э. видны и философы-циники, которые, странствуя всюду, распространяли свое учение живым словом, почти как и позднейшие монахи, наложившие на себя обет нищенства. В среде последних не было недостатка всеми уважаемых представителей, обнаруживших большое благородство души, как, например, циник Демонакт, живший во II в. в Афинах и прославленный всеми за безупречную добродетель и чистоту жизни. Эти философские теории старались кое-как подлаживаться к распространенным в народе религиозным верованиям. Такое резкое и убежденное неверие, какое высказывает, например, поэт Лукреций, было редким явлением, и процесс постепенного вымирания политеистических верований совершался чрезвычайно медленно, что несомненно доказывается надписями надгробных камней и всех прочих памятников, относящихся к этому периоду римской империи. Эти политеистические верования были замечательно живучи: круг богов, около которого они вращались, непрерывно пополнялся новыми образами. Там, где эти верования, связанные с одним божеством, начинали слабеть, легко создавалось новое божество, и тот, кто из Рима и Италии попадал в какую-нибудь отдаленную или чуждую страну — в Галлию, Испанию, на Восток — тот всюду находил какое-нибудь местное божество, к которому приспосабливал свои религиозные потребности или обращался со своим благочестивым настроением. Даже новые боги, заведомо и сознательно придуманные разными обманщиками, находили себе и верующих, и жертвенные дары. Даже в конце II в. древние народные верования были, в сущности, еще весьма мало поколеблены. Непрерывно продолжалось общее участие в языческом богослужении, а также проявления усердия к богам жертвоприношениями, постройками храмов, постановкой статуй богам и всякого рода учреждениями, посвященными их культу.

Венера.

Мраморная статуя, найденная близ Анция. Музей Кампаны.

Во II в. заметен даже как бы некоторый подъем, некоторое оживление в этих политеистических религиозных воззрениях. Языческие писатели начинают уже удостаивать новое явление христианства некоторым вниманием. Поворот к лучшему в нравах высших классов становится несомненно заметным со времен Веспасиана, и хотя, с одной стороны, нет недостатка в очень непривлекательных явлениях общественной жизни, зато, с другой, поражает большое число благородных и честных людей, которые смотрят на жизнь серьезно и прямо, с точки зрения этической задачи, возложенной большинством на человека.

Гемма в честь жертвоприношения Марка Аврелия против чумы.

Резной камень из кроваво-красной яшмы. Справа вверху — Марк Аврелий в покрывале верховного понтифика; поверх покрывала — шар; позади него — жезл авгура; напротив императора — богиня Рома в шлеме и Эскулап с рогами; под изображением Марка Аврелия — Гигиея, напротив нее — Фаустина. Стрелец в центре символизирует время жертвоприношения (ноябрь или декабрь).

Правление Марка Аврелия, 161 г.

Именно к таким людям принадлежал и Марк Аврелий, в 161 г. наследовавший Антонину: серьезный и благороднейший сторонник стоической философии в той новой форме, которую придал этому учению Эпиктет Гиерапольский. Прекрасное и сильно развитое чувство долга было присуще этому государю, правление которого не может быть отнесено к числу счастливых (161–180 гг.). Страшная моровая язва распространилась по многим областям римского государства, и это бедствие повсюду возбудило ненависть против христиан, т. к. язву приписывали гневу богов на быстрое повсеместное возрастание их числа и упорное уклонение от языческих обрядов; впервые известно о настоящих гонениях против христиан. И на горизонте внешней политики появились кое-какие тучи. На Востоке пришлось воевать с парфянами, но эта война окончилась удачно, даже привела к приобретению в 165 г. новой территории (части Месопотамии вплоть до древней Мидийской стены). Но зато на среднем течении Дуная, там, где римские владения примыкали к областям независимых германцев, дело приняло довольно опасный оборот. Уже много десятков лет между римлянами и германцами царило полное спокойствие. С римской стороны придерживались весьма благоразумной оборонительной политики, а германцы остерегались переходить к наступлению.

И вдруг все это изменилось: в 167 г. последовало массовое вторжение маркоманнов и квадов, которые и нанесли тяжкое поражение цезарскому легату. Сам император с братом и соправителем своим Луцием Вером отправились на границу, чтобы отклонить опасность; лично предводительствовал он войсками во многих походах и одержал несколько побед; из них особенно памятной осталась победа 173 г., в которой римлянам способствовала гроза — и эту грозу христиане, уже весьма многочисленные в войске императора, приписывали своим молитвам, а язычники и сам император — Юпитеру, «посылающему дождь» (Jupiter pluvius).

Юпитер, посылающий дождь римской армии. Рельеф с колонны Антонина.

Юпитер в виде крылатого старца, распростершею свои длинные руки, с которых льются потоки воды, легионеры собирают ее в шлемы и щиты, а варвары лежат на земле, сраженные молниями.

В 174 г. был заключен мир. Взятые германцами в плен или похищенные римляне были возвращены; маркоманнам уступили пограничную полосу земли, на которую они не смели вступать; для торговых отношений были указаны определенные пункты, и римляне сами заняли некоторые военные позиции внутри их страны. Таким образом, опасность на время была отклонена, но причины ее устранены не были.

Марк Аврелий, милующий маркоманнских вождей. Барельеф с триумфальной арки Марка Аврелия. Теперь хранится в Капитолийском музее.

Уже во времена Августа прозорливые люди с тревогой следили за плодородием брачных союзов среди германцев, замечая в то же время, что население Италии или очень медленно возрастало, или вовсе не возрастало. Выселение на восток для германских племен было немыслимо, т. к. там жило много славянских и финских племен, поэтому они чувствовали невольное тяготение в сторону римских владений, и странствование народа готов от берегов Балтийского моря по направлению к низовьям Дуная еще больше усилило это тяготение. В явном соотношении с внешними событиями во внутренней жизни Германии стояло какое-то движение, которое проследить в подробностях невозможно, но которое уже ясно высказывается в том, что германские племена начинают вступать в большие федерации или племенные союзы. С римской же стороны, напротив, проявился тревожный симптом, который довольно трудно объяснить только одним опасением эпидемий: легионы на границах стали уменьшать в числе, найдя какие-то затруднения к поддержанию их в полном составе. Осенью 176 г. Марк Аврелий возвратился в Рим и ревностно посвятил себя мирным занятиям, заботился о поправлении финансов государства, поощрял всякие гуманные стремления, подобные воспитательному дому Траяна и многие иные, но уже в 178 г. вновь угрожавшая Риму опасность вынудила его опять отправиться с войском к низовьям Дуная, и в 180 г. в лагере при Виндобоне он умер от моровой язвы, против которой оказалось бессильным искусство Галена, знаменитейшего врача того времени и друга Марка Аврелия.

Коммод, 180 г.

Луций Вер скончался еще в 168 г.; власть от Марка Аврелия перешла к его единственному сыну, Коммоду (180–193 гг.), который при кончине отца своего был 19-летним юношей. Не следует приводить здесь рассказов о его страсти к нарядам и к участию в различных всенародных зрелищах, напоминающей Нерона: это не относится к истории римского государства, которому подобное пристрастие не причиняло никакого ущерба. Он был ничтожным и плохо воспитанным человеком, не занимался делами и предоставлял управление государством своим любимцам и вольноотпущенникам, которых, впрочем, и предавал в жертву народной ярости, когда случайные бедствия — моровая язва или непомерная дороговизна — вызывали волнения в народе. Покушение на его жизнь в 183 г., от которого он едва спасся, побудило его быть недоверчивым и жестоким. Наконец, его страсть выступать в амфитеатре перед народной толпой в качестве фехтовальщика и отличного стрелка из лука (страсть, доходившая почти до сумасшествия) стала оскорблять достоинство всех благомыслящих людей. В народе стала ходить молва о том, что он сын не императора Марка Аврелия, а простого гладиатора. В 193 г. составился новый заговор среди его приближенных; рассказывают, что они подкупили того борца, с которым он любил упражняться в борьбе, и тот задушил его в 193 г. н. э.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Императоры III в., до Диоклетиана. — Начало и успехи христианства и первые преследования. Поступательное движение германцев

Быстрая смена правителей

Большим несчастьем было то, что с устранением от власти такого недостойного и неспособного правителя, как Коммод, был нарушен тот спокойный переход власти из рук одного, почившего правителя, в руки другого, всеми уже признанного представителя власти, — великое благо, которым уже более ста лет пользовалась Римская империя. Тотчас после гибели Коммода заговорщики провозгласили было императором способного и почтенного человека, Гельвия Пертинакса, римского префекта полиции; но он не сумел поладить с преторианцами и несколько месяцев спустя пал жертвой их ненависти. Дело дошло до смешных и постыдных крайностей: знатный сенатор, обладавший огромным состоянием, некто Дидий Юлиан, мучимый честолюбием, был провозглашен императором преторианцами после того, как он каждому из них пообещал дать весьма щедрый подарок — по 25 тысяч сестерциев на человека, что он, кстати, став императором, не сделал.

Септимий Север и его противники

Но это привело к такому же положению дел, как и в 68 г. Сознание собственного достоинства, а отчасти и честолюбие некоторых полководцев, и зависть легионов к преторианцам не допустили установления подобного порядка. Иллирийские легионы провозгласили императором Септимия, и сенат одобрил это избрание; после весьма слабой попытки сопротивления Дидий вынужден был уступить, и был обезглавлен по приказанию сената. Септимий явился в Рим, тотчас распустил всех преторианцев, и из легионов всех провинций образовал новую гвардию. По весьма плохой латыни их надгробных надписей, можно судить о том, что варварский элемент широкой волной вторгся в среду этого нового состава преторианцев. Тем временем в двух местах явились к Септимию Северу противники и соискатели его власти.

Септимий Север. Мраморный бюст аз Капитолийского музея.

Первым из них был некто Песценний Нигер, провозглашенный сирийскими войсками. И, судя по отзывам современников, это был способный полководец; борьба с ним затянулась надолго: битвы произошли при Кизике, при Никее, при Иссе, и после этого третьего поражения Песценний был убит во время бегства; только уже в 196 г. Север мог возвратиться в Рим. Вторым соперником Севера был Клодий Альбин, провозглашенный британскими легионами; сначала Север вступил с ним в соглашение, но затем Клодий Альбин двинулся в Галлию. Близ Лугдуна в феврале 197 г. произошла решительная битва между двумя большими римскими армиями: Альбин потерпел поражение и был убит во время бегства.

Дом Септимия Севера, 194–235 гг.

Таким образом, Септимий Север неоспоримо стал обладателем императорской власти (194–211 гг.), и новая династия установилась до 234 г. Север (severus — строгий) не уронил чести своего имени. Он правил сурово, сумел заставить себя уважать строгим наказанием своих противников и к сенату относился очень резко. Недолго пробыв в Риме, он вынужден был вновь отправиться на Восток, где парфяне и их царь Вологес IV, воспользовавшись смутами в римском государстве, вторглись в Месопотамию. Он и здесь выказал себя энергичным и способным, завоевал Вавилон и Ктесифон, и после долгого пребывания на Востоке только уже в 202 г. смог вернуться в Рим.

Царь парфян, бегущий из Ктесифона. Барельеф с арки Септимия Севера.

По природе своей он вовсе не в такой степени был воинственным, как его старались представить; в душе он был юристом и был в дружественных отношениях со всеми современными ему замечательнейшими знатоками права: Эмилием Папинианом, Юлием Павлом, Домицием Ульпианом, но в то же время он был сторонником строгой единой власти и знал, что новой династии прежде всего следует заручиться симпатиями войска. Хотя Рим и Италия уже с давних времен обходились без всяких местных войск, Север задумал изменить это положение и расположил один из легионов (второй парфянский) близ Рима, на Альбанской горе. Уже в преклонных летах, в 208 г., он отправился в Британию, занялся реформой дисциплины в римском войске, восстановил укрепления адрианова времени и в 210 г. вынудил каледонцев заключить мир. Он скончался в Эбораке (211 г.), оставив после себя двоих сыновей: Антонина, которого солдаты прозвали Каракалла, и Гету.

«Божественная династия» (Септимий Север и его семья). Камея из трехслойного сардоникса.

Слева — Септимий Север в зубчатой короне и его супруга Юлия Домна. Справа — Каракалла в лавровом венце и его брат Гета. Судя по этому венцу, камея выполнена в 198–209 гг.

Север был родом из Африки, и многие находят в характере Септимия суровые черты типа, общего всем африканским римлянам; еще резче те же черты выступают в его старшем сыне, который, нисколько не стесняясь, в присутствии своей матери, Юлии Домны, убил или приказал убить своего младшего брата Гету, чтобы закрепить за собой единовластие. Говорят, что Септимий Север, умирая, увещевал своих сыновей жить в согласии, обогащать солдат и презирать всех людей без различия. Часть этой программы — баловство солдат — Каракалла выполнил буквально: он с особенным удовольствием проводил все время в войске, что отчасти вызывалось необходимостью.

Каракалла, 211 г.

В это время в южной Германии образовался новый народ или, может быть, старый племенной союз свевов возобновился под именем аламаннов; в низовьях Майна они прорвались сквозь линию пограничных укреплений и напали на agri decumates — «десятинные земли « между верховьями Дуная и средним течением Рейна, предоставленные во владение галльским и германским переселенцам под условием взноса небольшой подати. Каракалла появился на Дунае (213 г.), и ему удалось вновь, изгнать аламаннов из «десятинных» земель и вновь усилить пограничные укрепления. Но лучшие свои лавры Каракалла думал пожать на Востоке, в войне с парфянами. Он затеял против них огромный поход, воображая себя чуть ли не вторым Александром Великим, и рассчитывал на успех предприятия, ввиду тех волнений и тревог, которые проявились в Парфянском царстве. В 214–215 гг. он зимовал в Никомедии, в 216 г. выступил в свой широко задуманный поход; но уже в самом его начале он пал жертвой личной мести одного из своих приближенных. Во внутреннем управлении государством ему принадлежит честь введения только одной важной меры: он даровал права полного римского гражданства всем свободным людям, жившим в пределах римского государства. Эта мера, вызванная необходимостью, была, тем не менее, весьма разумной и заслуживающей одобрения, хотя вообще неблагоприятное к императору мнение столицы и объясняло ее побуждениями исключительно финансового и фискального свойства.

Гелиогабал. Север Александр

Значение древнеримских фамилий, сената и особенно Рима было отодвинуто на задний план династией Севера. После смерти Каракаллы префект преторианцев Макрин (на него главным образом падало подозрение в том, что император был убит по его наущению) вздумал в 217 г. объявить себя императором: он заключил мир с парфянами и охотно был признан сенатом. Но он не сумел привлечь на свою сторону войско, которое было очень привязано к династии Северов, и вскоре ему был противопоставлен противник, который по своему ничтожеству ясно указывал на то, как мало древнеримского осталось в Римском государстве. Новый претендент был выставлен женщинами из дома Северов; то был юноша Авит, племянник вдовы императора Каракаллы. Мать Авита была дочерью Юлии Месы, умнейшей из всех в семье Северов. Еще ребенком Авит был посвящен в сан высшего жреца солнечного бога Гелиогабала (весьма важное святилище его находилось в Эмесе), и его умной и решительной матери удалось убедить войско в том, что этот юноша, по имени своего божества прозванный Гелиогабалом, сын Каракаллы. Войска приняли его с распростертыми объятиями и узаконили его победой, одержанной над Макрином (218 г.), после чего и сенат тоже признал его императором. В 219 г. Гелиогабал прибыл в Рим, и странное, даже прискорбное зрелище сирийского первосвященника, который в то же время был и главой сената, и императором, в течение некоторого, весьма непродолжительного времени как бы ослепило народ своей новизной и даже произвело на него некоторое впечатление своим полувосточным характером и обстановкой власти. Однако та же самая Юлия Меса, которая способствовала возвышению Гелиогабала, сознавала необходимость замены Гелиогабала более достойным отпрыском Септимиева дома; она стала настаивать на том, чтобы Гелиогабал усыновил и признал своим наследником юного Алексиана, своего двоюродного брата, а когда тот на это не согласился и даже попытался от него насильственным образом избавиться, Меса приказала убить его вместе с матерью Юлией Соэмиадой.

Бронзовая монета Гелиогабала 222 г. н. э.

АВЕРС. Гелиогабал в лавровом венце.

РЕВЕРС. Квадрига с изображением орла — символа сирийского бога солнца Гелиогабала.

Гелиогабал на колеснице, которую тянут две женщины. Камея из белой яшмы.

Со вступлением во власть этого Алексиана или, как он назвался, будучи императором, Севера Александра (222–235 гг.) римское государство вновь вернулось к древнеримским формам правления. Так как Александру было тогда всего 14 лет, то над ним было назначено регентство, и в его главе поставлен старый Ульпиан.

Александр Север. Бюст из Ватикана.

Сенат при этом вновь приобрел значение, правосудие, управление, финансы — все было приведено в порядок. Юный Цезарь и по воспитанию, и по природным задаткам обещал много хорошего в будущем. Когда он достиг совершеннолетия, то должен был пережить тягостное испытание: у него на глазах преторианцы убили Ульпиана, которого они ненавидели, как человека не военного, а потому не хотели ему подчиняться как своему префекту (228 г.). Александр решил, что ему следует стать во главе войска, которое в 231 г. выступило против старинного врага римлян, против парфян, получивших теперь новое наименование персов. Дело в том, что в парфянском царстве произошел переворот, исходивший из Персиды: династия Аршакидов была свергнута и новая возведена на ее место. Артаксеркс, сын Папака, нанес решительное поражение последнему из парфянских царей, Артабану V, в 226 г., и новый дом Сасанидов, воскресив в народе древнеперсидские воспоминания о временах Кира и Дария, возбудил в нем жажду к завоеваниям на Западе. Север Александр, по-видимому, воевал довольно счастливо, в 233 г. возвратился в Рим, а затем в 234 г. снова двинулся в поход, чтобы защитить границу римского государства от аламаннов. Но здесь, около Могонтиака (Майнца), молодой император был убит возмутившимися солдатами (235 г.).

Солдатские императоры. 235–285 гг.

Войска были недовольны тем, что Север Александр намеревался в ближайшем будущем вновь двинуть их на Восток. Они провозгласили императором Максимина, германца, великана, одаренного богатырской силой и прославленного своими воинскими подвигами; принимал ли он какое-нибудь участие в убийстве благородного Севера — неизвестно.

Максимин. Бюст в Лувре.

Он успешно воевал с аламаннами и далеко проник во владения независимых германцев (в 237 г.). Но избрание в императоры полуварвара и человека столь низкого происхождения большинству римского народа не понравилось. Недовольство проявилось и в Риме, и во всей западной половине государства. Тут ясно обозначился новый и весьма своеобразный политический элемент, которому предстояло в ближайшем будущем приобрести большое значение: этот элемент был провинциальный партикуляризм, вызванный тем сильным культурным развитием, которому провинции были обязаны тесной связью с империей. В Африке не захотели признать Максимина императором и провозгласили 80-летнего наместника провинции Гордиана — человека, всеми уважаемого. Гордиан, приняв в соправители своего 46-летнего сына, тоже Гордиана, стал хлопотать об утверждении своего избрания сенатом.

Гордиан III. Мраморная статуя из Лувра.

Сенат, обрадованный этим поводом к непризнанию Максимина, произнес против него приговор, ставивший его вне закона. Но тот, несмотря на это, двинулся к столице со своими легионами. Как раз в это время оба Гордиана — и отец, и сын — пали в битве против наместника Мавретании, который оказался приверженцем Максимина. А между тем сам Максимин уже приближался к Риму, где все боялись его гнева: он уже дошел до Аквилеи. С мужеством отчаяния сенат поспешил избрать двоих правителей, Максима и Бальбина, к которым он присоединил внука Гордиана, Гордиана III. К счастью, еще прежде, чем дело дошло до решительной битвы, войско Максимина взбунтовалось, и он, вообразив, что его дело проиграно, сам лишил себя жизни. Но смятение и после этого не улеглось, и два императора — Гордиан III и Марк Юлий Филипп Араб, явились на короткий срок у власти, также быстро сошли со сцены и были заменены третьим императором, Децием Траяном, которого дунайские легионы почти насильно заставили в 249 г. принять бразды правления. И вот он энергично взялся за управление и всю свою энергию направил против двоих врагов: против христиан и готов, которые казались ему одинаково опасными.

Император Деций

Положение христиан, которые при последних правителях со времен Севера Александра чрезвычайно усилились, стало важным государственным вопросом. Теперь, не глядя на печальное однообразие войн и узурпации, беспрестанные перемены правительства, солдатские восстания и всякого рода кровавые деяния, можно проследить, как среди всех этих печальных явлений совершился один из поразительнейших, величавейших и благотворнейших переворотов.

Христиане в Римском государстве

Великое событие, составляющее главный центр истории человечества — явление Спасителя, его земная жизнь, учение, страдания и смерть — прошло почти незамеченным вне тех ближайших кружков, среди которых оно совершилось. Все это случилось в одной из отдаленнейших провинций римского государства, только тем и привлекавшей внимание римских и греческих бытописателей и государственных людей, что ее население, по своим религиозным воззрениям, резко и странно отличалось от всех остальных народов. По приказанию Понтия Пилата, бывшего прокуратором Иудеи при Тиберии, желавшего угодить наиболее влиятельной партии — фарисеям, ревнителям древнеиудейского закона, Христос, основатель и глава нового религиозного учения, был распят на кресте в Иерусалиме. Римлянин, произнесший приговор, приказал прибить на Христовом кресте надпись: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский» — и этой надписью не только обозначил то, что в глазах римского чиновника являлось виной пострадавшего, но и горько насмеялся над национальными упованиями иудейского народа. И цезарский прокуратор, и та партия фанатиков, которая добилась казни, одинаково думали, что этим будет покончено дело, возбудившее в населении изумительное, непонятное язычнику волнение. Им и в голову не приходило, что ученики распятого Христа, уверовавшие в то, что он есть сын Бога живого, разнесут его проповедь по всему миру, и что это учение, укоренившись в сердцах верующих, сплотит их в такую тесную общину, против которой бессильной станет всякая человеческая мощь. Сначала доступ в эту общину был открыт только иудеям, и первые апостолы — люди простые и неученые, рыбаки с того Генисаретского озера, на берегу которого любил пребывать их Учитель — весьма естественно распространяли учение Христа только между своими земляками. Но вскоре нашелся человек, который решился шире раздвинуть грани учения Христа: это был Савл, уроженец г. Тарса в Киликии, сначала ревностный гонитель христиан, а затем, просвещенный чудом, горячий провозвестник Слова Христа.

Крещение Христа. Фреска II в. н. э. из Санта-Лючии.

Он первым решился выступить на борьбу с язычеством в самых избраннейших центрах его в Эфесе, Афинах, Коринфе и Риме — и стал распространять новое учение с той смелостью, какой мог обладать только человек, глубоко проникнутый сознанием своего призвания, а потому с одинаковым жаром проповедывавший Слово Распятого и Воскресшего Христа и перед шумящей толпой, потревоженной среди своих обыденных забот и предрассудков, и перед лицом насмешливых и скептических представителей господствующих философских школ.

Апостол Павел

Результатом деятельности апостолов, в том числе и Павла (это римское имя он носил так же, как и свое еврейское), было возникновение небольших христианских общин в различных местах: Иерусалиме, Антиохии, Эфесе, Колоссах, Филиппах, Коринфе и даже в Риме, где было много евреев. Эти общины были устроены чрезвычайно просто — во главе их стоял совет старейшин, диаконы заведовали под его руководством собиранием милостыни, и все общины стояли между собой в тесной связи, которую первоначально поддерживали сами апостолы, особенно Павел, как посланиями, так и личными посещениями… Существовали в этих зародившихся общинах кое-какие различия в воззрениях на частности новой веры; но основание, на котором она строилась, было общее: все одинаково верили в невозможность греховного человека спастись без помощи Божьей и в то, что Спаситель своими страданиями и смертью открыл человечеству путь к спасению.

Трапеза христиан. Фреска нач. III в. н. э. в часовне святого Каликста в Риме.

Христианство

Разрушение Иерусалима и уничтожение иудейского государства вскоре должно было доставить христианству новых приверженцев и дать огромный перевес тому направлению проповеди, которое проводил апостол Павел. Новое учение так быстро распространилось потому, что многие окончательно охладели к обрядовой стороне политеизма и что в римском мире было немало людей, которые уже давно обращали взоры в сторону иудейства, потому что оно представлялось им истинной религией, способной удовлетворить религиозным потребностям души человека; в новом же христианском учении всех главным образом привлекала та внутренняя правда, которая была очевидна, и та простота воззрения на мир и на жизнь, которую христианство проповедовало. Пестрому разнообразию богов и духов оно противопоставляло одного Бога, создавшего небо и землю, таким образом шло как бы навстречу тому монотеистическому влечению, которое уже и без того стало проявляться во всех глубокомысленных людях, а теперь как будто еще яснее представлялось их сознанию. Притом новая вера значительно отличалась от иудейства тем, что оно, оберегая свое сверхъестественное поклонение Иегове, отталкивало от себя все чуждые народы, а христианство, напротив, представляло своего Бога «сыном человеческим», который и жил на земле, и страдал, как человек, и умер на кресте, и затем, своим воскресением доказал приближенным и верным своим, неоднократно являясь им, что он есть «Единосущен Отцу». Религиозному чувству верующих он представлял полный и существенный образ Божий, между тем как политеистические религии предлагали для поклонения только создания фантазии, мифы, идолы (хотя и художественно исполненные, но все же «идолы»). Сильно действовало на умы и само учение о близком конце мира, о светопредставлении, о втором пришествии распятого Сына Божия. Эта вера в близкое, в скорое пришествие Господа направляла все помыслы от житейских потребностей в область нравственной деятельности и всех настоятельно побуждала следовать определенным нравственным правилам: ибо Господь придет судить живых и мертвых, и только «чистые сердцем» могли рассчитывать на спасение. И здесь-то, в нравственной области, христианство тотчас же проявило всю свою дивную силу. Служение христиан Отцу Небесному проявлялось не в виде дорогих и мудреных жертвоприношений, не в нескончаемых молитвах и песнопениях, как это было в обычае у иудеев и в языческих богослужениях, не в соблюдении мучительного и тягостного «дня субботнего»: служение ему должно было главным образом заключаться в благочестивой и непорочной жизни. И путем этой жизни к достижению Царства Божия призывался каждый из людей, без всякого исключения: «нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе». Притом христианская вера не требовала никакого насильственного или немедленного изменения существующего порядка вещей: «Царство Божие из вас самих есть»; сам Христос напоминал ученикам своим, что следует отдавать «Кесарю Кесарево», а его ученики поучали жен, чтобы они «повиновались мужьям своим», и рабов, чтобы они «повиновались господам своим». Но уже по самой идее «Царствие Божие» — все угнетенные, плененные, порабощенные получали свободу, которую они обретали в своем собственном сознании, в сознании возможности общения с Богом, и эта свобода представлялась им несравненно более ценной, нежели «элевтерия» греков или полноправная свобода римского гражданства (civitas), ибо все они были равноправны перед Господом, все были одинаково «Сынами Божиими «. Этой простоте нравственного учения соответствовала в христианстве и чрезвычайная простота культа с весьма немногочисленными и несложными обрядами. Вступающих в христианскую общину окропляли святой водой, существовало крещение да еще общие трапезы верующих, в воспоминание последней трапезы Христа с учениками его, — трапезы, за которыми всех присутствующих обносили хлебом и вином.

Распространение христианства

Полное распадение иудейской национальности окончательно отрешило христианство от связи с его первоначальной родиной; с другой стороны, по мере того как идея близкого и непосредственного второго пришествия Господня постепенно стала отодвигаться на задний план, христиане стали более и более сближаться в исповедании своей веры с жизнью и действительностью. При этом христианство нашло себе в римском государстве подготовленную почву. Уже один из древнейших христианских писателей высказывает замечание, что христианство появилось в такой период, когда люди после долгого мирного времени чувствовали себя более склонными к кротости и добродетелям, — и, главным образом, выставляет на вид одно, в чем следует видеть величайший результат римской цивилизации. Путем христианства идея человечества (genus humanum) стала общим достоянием всех тех, кто способен был мысленно отрешаться от непосредственных и материальных интересов. Не мешает также заметить, что и в греческой философии, в преобладающих ее системах стоиков и эпикурейцев (как ни были они, в сущности своей, противоположны христианству) и затем в последующей, характерной для данного времени философской системе эклектиков[75] было много пунктов соприкосновения с христианским учением; поэтому вовсе не удивляет то, что у одного из эклектиков, Сенеки, в его учении встречаются идеи и выводы, непосредственно стоящие в связи с христианскими воззрениями. Любопытным явлением по отношению к христианству было и то, что оно распространялось не во всех классах общества, а больше в средних, в тех, которые жили трудом своих рук и которые, с одной стороны, отрешившись от нелепых предрассудков массы, с другой стороны, не обладали ни досугом, ни умственной свободой настолько, чтобы усваивать себе мудреные философские идеи и системы и замещать ими в своем сознании древнюю народную религию.

Христианство при Траяне

При Нероне христианство было замечено впервые; большинство тогда впервые о нем услышало. Сорок лет спустя Плиний, наместник Вифинии, уже пишет своему императору Траяну о широком распространении этого «суеверия» и именно его влиянию приписывает запустение нескольких языческих святилищ и даже уничтожение некоторых празднеств. При этом он замечает, что находится в сомнении — как ему следует поступать с этими людьми, которые и численностью своей, и своим распространением во всех сословиях ставят его в немалое затруднение. Кроме непонятного, извращенного суеверия, Плиний ничего дурного в христианстве не нашел. К этому он добавляет, что многие подозреваемые в принадлежности к христианству, опровергали это обвинение, принося жертвы перед изображением Цезаря и произнося хулу на Христа, к чему, сколько ему известно, истинных христиан ничем вынудить нельзя. Ответ Траяна был в высшей степени гуманным: он не приказывал строго следить за ними, и тем из них, на которых будет указано, что они принадлежат к христианству, следует всеми способами облегчать оправдание от этого обвинения; но там, где христиане будут указаны и принадлежность их к этому учению будет доказана положительно, там их следует строго наказывать.

Карикатура на Христа. Терракотовая статуэтка. Фигурка, закутанная в плащ, с ослиными ушами и копытами. На голове у нее митра, в руке книга

Но чем более увеличивалось число христиан, тем резче должна была выступать противоположность их религиозных убеждений по отношению ко всем остальным религиям, к тому, что представляли собой все остальные многочисленные формы политеизма в римском государстве. Эта противоположность должна была выясняться во всех явлениях частной жизни: за званым обедом, за жертвенным пиром, при каждом событии в домашней жизни; вскоре та же противоположность стала выказываться уже и при явлениях общественной жизни. Вся жизнь древнего мира — работа и досуг, военная и гражданская служба — все это было тесно связано с обычаями культа, которых христианину предписывалось избегать, и в этом заключалась его священнейшая обязанность; и христианин уже не равнодушно относился к языческому богослужению — он уже не просто отрицал существование этих богов: он уже вступал в борьбу с ними и выражал свое презрение к ним как к существам демоническим, осыпая их проклятиями.

Терпимость к христнанству. Преследования

Вот в каком положении находилось христианство во второй половине II в., когда, наконец, уже и языческие писатели стали литературным путем бороться против нового учения; одни из них, как, например, эпикуреец Цельс, строго порицали за это учение; другие, подобно остроумному Лукиану Самосатскому, осыпали его насмешками в сатирах, издеваясь над легковерием этих «безбожников», которые придавали важное значение какому-то распятому в Сирии волшебнику, или же противопоставляя Христу и превознося похвалами Аполлония Тианского, мудреца пифагорейской или платоновской школы. Замечательно, что лучшие из римских государей, как например Марк Аврелий, относились к христианам с решительным нерасположением; однако до всеобщего преследования христиан дело не доходило и ограничивалось лишь местными вспышками против них народной ярости, от которой римские власти считали долгом защищать христиан.

Аполлоний I Тианский. Герой романа Филострата. Мраморный бюст из Неаполитанского музея.

Тем временем христианство успело развиться настолько, что уже могло пользоваться литературой как орудием для своей защиты. Выдающиеся писатели из среди самих христиан стали талантливо и горячо излагать сущность нового мировоззрения и в то же время взывать к основному положению религиозной свободы, по которому допускались в римском государстве многоразличные теории.

Святой Георгий, поражающий «дракона». Любопытно, что христианский святой изображен в виде египетского бога Гора с головой сокола.

Этим воззванием к веротерпимости они как бы предугадали такое настроение в обществе, которое уже начинало выказываться в среде образованных классов. В этом кругу стремились к одухотворению народной религии при помощи Пифагора и Платона, и самые философы этой неоплатонической школы считали, что им выгоднее всего бороться с христианством (с которым у них было меньше общего в воззрениях), делая ему некоторых уступку: поэтому они признавали Христа выдающимся мудрецом и высоконравственным человеком, подобно Пифагору и другим, и только одного не желали, чтобы ему поклонялись, как Богу. Это направление веротерпимости, само по себе уже поощрявшееся, преобладало и в отношениях к христианству Цезарей, следовавших за Коммодом. О Севере Александре известно, что он в своем ларарии (домашней молельне), рядом с изображениями Орфея и Аполлония Тианского, хранил также изображения Авраама и Христа, точно так же, как и его предшественник, в том Пантеоне, который он собирался воздвигнуть своему солнечному богу, хотел соединить и иудейские, и христианские святыни.

Указ Деция, 250 г.

С вступлением во власть Деция Траяна, который возводил свой род до знаменитых древнеримских Дециев, наступила реакция в древнеримском смысле: Деций в 250 г. издал указ ко всем наместникам, в котором он повелевал им, под страхом наказания, принуждать христиан к принятию их прежней веры. Этим указом, собственно, и начался период действительных гонений на христиан.

Готы

Этот указ не достиг своей цели уже потому, что император в следующем же году пал во время похода против готов, этого опаснейшего врага римской империи. Этот германский народ, к которому примкнуло множество других, более мелких племен и всякий иной сброд, после долгих переходов с места на место обрушился на Дакию и, овладев этой провинцией, стал вторгаться оттуда в области, расположенные южнее Дуная. Деций явился в Мизию со своим другом Валерианом и принял на себя главное начальство. Все ожидали полного поражения готов, но оказалось, что у тех был искусный полководец, и первая же битва с ними окончилась поражением римского войска, причем сам Деций был убит (251 г.).

Правление Галлиена. Смуты. 251–268 гг.

Затем наступило страшное время: чума, войны, насильственные захваты власти — все это чередовалось без перерыва до 268 г. Между теми, кто среди этой сумятицы достигал императорской власти после смерти Деция или, по крайней мере, заявлял на нее права, наконец утвердился на троне Валериан (253 г.), который принял к себе в соправители своего 35-летнего сына Галлиена. Последний правил западными провинциями, между тем как он сам отправился на Восток, где готы продолжали хищнические набеги, а персы под предводительством Шапура или Сапора, одного из выдающихся представителей новой династии, грозили нападением на пограничные земли.

Валериан, униженный Шапуром. Рельеф над гробницей персидских царей в Наке-Рустем, близ Персеполя.

До 260 г. Галлиен кое-как справлялся с возложенной на него задачей, и в этом же году нанес поражение аламаннам, но, конечно, уже на италийской почве, около Милана. Но зато в том же году Римской империи пришлось пережить величайший позор: сам император Валериан попался в плен к персам. Подробности этого события мало известны; но последствия его были во всяком случае гибельны, т. к. императорская власть из твердых и опытных рук перешла в руки Галлиена — человека слабого.

Бронзовая монета Галлиена.

АВЕРС. Погрудный портрет.

РЕВЕРС. Императоры обращаются к войску; под возвышением — два пленных германца.

Золотая монета Шапура (Сапора) I.

АВЕРС. Погрудное изображение Шапура и надпись на пехлеви: «Почитатель Ормазда».

РЕВЕРС. Жертвенник огнепоклонников между двух стражей и надпись: «Шапур».

и ненадежного. Это несчастное правление длилось целых 8 лет, которые были непрерывным рядом смут, междоусобных войн, раздоров и возмущений в провинциях; многие из них на более или менее короткое время совсем отпали от империи (с одной стороны — Британия, Галлия и часть Испании, с другой — часть Сирии, с городом Пальмирой). Наконец, вопиющая необходимость вынудила высших сановников сместить Галлиена и на его место возвести в императоры Клавдия, наместника империи, человека, пользовавшегося общим доверием.

Клавдий Готский. Аврелиан. 268 г.

Император Клавдий II тотчас же оправдал возлагаемые на него надежды. Во второй половине 269 г. он нанес готам при Наиссе в области верхней Мизии (Нише) поражение, которое на долгое время обеспечило империю от их вторжений.

Но уже в 270 г. император Клавдий скончался в Сирмии, где он устроил свою главную квартиру. Тем же способом, каким был избран Клавдий, избран был и его преемник — другой знаменитый воин Аврелиан.

Клавдий II Готский.

В лавровом венке. Золотая монета.

Он продолжал дело Клавдия, и, между прочим, принял две меры, которые столько же делают чести его проницательности, сколько свидетельствуют о затруднительном положении империи. Неоднократно разбив германцев (вандалов и ютунгов), он все же вынужден был очистить Дакию и предоставить ее во владение готским племенам, а романскую часть населения этой провинции перевел на эту сторону Дуная, в Мизию; затем, нанеся еще раз поражение вторгшимся в Италию германцам (на этот раз аланам) при Павии, Аврелиан позаботился об укреплении Рима и обвел его новыми стенами.

Аврелиан. Бюст из Ватикана.

Затем он направился на Восток, чтобы покончить с возникшим там весьма своеобразным Пальмирским царством, которым правила в это время царица Зенобия, женщина выдающегося ума и способностей, сумевшая расширить пределы своего царства и в сторону Египта или Персии; во время ее бегства, недалеко от берегов Евфрата, эта вторая Клеопатра была поймана и приведена в римский лагерь (272 г.). Точно так же быстро он уладил дела в Египте, где некий Фирм, богатый папирусный фабрикант в Александрии, захватил было власть в свои руки; а затем вернул империи и временно отпавшую от нее Галлию (274 г.). После всех этих подвигов он явился в Рим и здесь вскоре пал жертвой столь обычного в то время военного заговора (275 г.). Той же участи подверглись и оба его преемника: избранный сенатом Марк Клавдий Тацит, а после его смерти — его брат Флориан. Трудная задача, над выполнением которой трудились Клавдий II и Аврелиан, перешла в руки Марка Аврелия Проба, равного им по достоинству полководца и государственного человека (276–282 гг.).

Проб. Мраморный бюст из Неаполитанского музея

С величайшими усилиями пришлось ему отражать постоянно возобновлявшиеся вторжения германцев. В то время, как он сам сражался против аламаннов, его подручные полководцы бились против другого смешанного из разных племен германского народа, франков (277 г.); остервенение в этой борьбе доходило до того, что Проб приказывал выдавать по золотому за каждую отрубленную и принесенную ему голову германца (277 г.). Однако ему удалось обеспечить границы империи и в низовьях Дуная, и со стороны Персии. С персами он заключил мир, а во Фракии и Мизии поселил 100 тысяч бастарнов (279 г.), — прямое доказательство того, что население в обеих областях очень поредело в это время. К его чести надо сказать, что хотя он был и искусным полководцем, однако с особенной любовью предавался вопросам и чисто культурным задачам, с величайшим благородством поддерживая значение сената, и вообще стремился достигнуть только одного идеала — общего умиротворения. Ему в заслугу ставят то, что он способствовал распространению виноградарства в Галлии, на Рейне и Мозеле, и пал жертвой этих своих прекрасных стремлений, к осуществлению которых он побуждал и своих солдат, крайне этим недовольных (он был убит в Сирмии в 284 г.). В том же году и так же печально окончил жизнь его преемник, Кар, во время похода в Персию, вместе со своим сыном Нумерианом. И только тогда, когда на съезде полководцев в Халкедоне был избран в императоры далмат Диоклетиан, государству в его лице был дан правитель, который в течение 20 лет сумел поддержать спокойствие и хоть до некоторой степени восстановить в нем порядок.

Карикатурное изображение Каракаллы в виде торговца яблоками. Бронзовая статуэтка из Авиньонского музея.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Диоклетиан и его организация. — Гонения на христиан и торжество христианства. — Константин и его династия

Диоклетиан, 285–305 гг.

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (285–305 гг.) — таково было полное имя, принятое новым императором, — был, наравне с многими из своих ближайших предшественников, человеком самостоятельным, личными своими заслугами выбившийся из низкого состояния и поднявшийся до своего положения путем долгой государственной и военной службы. Тотчас после избрания ему пришлось воевать с Карином, старшим сыном императора Кара, который заявил свои права на титул императора и пал во время борьбы с Диоклетианом (285 г.). Новый император организовал управление своим огромным государством по-новому: в соправители он избрал наиболее способного из числа своих военных товарищей, Максимиана, который признавал его умственное превосходство и охотно подчинялся ему, как послушное орудие, сначала как императора, а потом и как второго Августа (286 г.). Большой заслугой Максимиана было то, что он сумел положить конец долго длившейся в Галлии междоусобной войне высших и средних классов с низшим слоем населения, причины которой не вполне ясны. Затем Максимиан продолжал править западной частью империи, избрав себе Милан резиденцией, между тем как Диоклетиан основался в Никомедии, городе, по своему центральному положению весьма удобном для управления большим государством. Весьма благоразумно было именно то, что он, настоящий владыка всего государства, поселился на Востоке, и что ни Максимиан, ни кто-либо из соправителей, избранных обоими императорами в 293 г., не поселились в Риме. При этом Диоклетиан намеревался дать вполне новое устройство правительственной власти и всему государству, решив не затрудняться древнеримскими традициями, тесно связанными с Римом, как центром государства. Рим, по его замыслу, совершенно утрачивал значение столицы древнего мира, и Италия превращалась в такую же провинцию, как и все прочие.

Устроение престолонаследия и самого государства

Ближайшей потребностью, без сомнения, было противодействие в будущем возможности новых захватов власти в отдельных провинциях, и Диоклетиан думал противодействовать подобным попыткам посредством особого договора, заключенного с Максимианом. По этому договору они, оба Августа, в определенное заранее время должны были отказаться от своего сана и на их место вступить избранные ими обоими соправители: Галерий, избранник Диоклетиана, и Флавий Констанций Хлор, избранник Максимиана. При этом все четверо правили каждый своей частью совершенно самостоятельно. Эта система, несомненно, имела свои выгодные стороны. Совсем было отставшая от империи Британия вновь была с нею воссоединена, пограничные укрепления всюду были восстановлены и дополнены, сам Диоклетиан подавил восстание в Египте, а Галерий успешно сражался против персов, с которыми в 297 г. был заключен мир на более продолжительное время. И Максимиан тоже выказал себя деятельным воином, но больше всех отличился Констанций — император, правящий Западом. Однако для того, чтобы эта система управления могла удержаться в силе, нужен был император с такой силой воли и авторитетом, как Диоклетиан. Нельзя укорять его в том, что он не смотрел в будущее, когда не будет следить за порядком, установленным его усилиями. Он намеревался придать высшей власти тот исключительно монархический характер, ту недоступность и величие, которыми отличались восточные государи, в то время как римская императорская власть до этого времени все еще носила на себе отпечаток своего полугражданского, полусолдатского характера. Он желал, чтобы власть государя почиталась всеми, как бы установленная самим божеством: перед владыкой (Dominus), перед священным владыкой — Dominus sacratissimus — все должны были падать на колени; он носил и повязку восточных монархов, которая так долго была в Риме строжайше воспрещена; он окружил себя двором, дворцовыми чиновниками, строго определенным церемониалом.

Диоклетиан. Бюст из Капитолийского музея

Деспоты

К этому исключительно монархическому принципу стало приспосабливаться и все остальное. Римский сенат превратился в собрание богатых и родовитых людей, которое еще могло иметь некоторое значение для Рима, но уже не имело никакого значения для государства; а за ним и все остальные республиканские должности обратились в то, чем они были некогда — в простые городские должности. Вскоре сенат был заменен простым советом (Consilium) — государственным советом Августа, а вся республиканская магистратура, насколько она еще уцелела, была заменена новой чиновничьей иерархией, которая сильно разжигала честолюбие, хотя и понижала уровень прежнего значения республиканских властей. Это стояло в тесной зависимости от совершенно нового разделения государства, которое не имело ничего общего с прежней республиканской областной системой управления. Вся империя была поделена на 12 диоцезов, из которых наибольшим был Восточный (Oriens) и наименьшим Британия; а эти диоцезы, в свою очередь, распадались на 101 провинцию, следовательно, на меньшие округа, скорее департаменты, нежели провинции в прежнем смысле слова. Во главе диоцезов стояли викарии — высшие управители, положение которых было весьма важным; им были подчинены консуляры, корректоры и председатели (praesides). Таким образом, Диоклетиан, хотя и подразделил империю на четыре части, управляемые отдельными правителями, но этим новым административным делением теснее, чем когда-либо, слил все части империи воедино, и тем самым подготовил почву для своих дальнейших реформ — военной, финансовой, монетной и административной. С самым духом его управления знакомит указ 301 г., которым, при возрастающей дороговизне, назначались максимальные цены на все важнейшие жизненные продукты; за нарушение постановлений указа грозила смертная казнь.

И вот каким путем доброжелательный, разумный и в высшей степени деятельный государь, не находивший удовольствия ни во власти, ни в блеске, ее окружающем, счел необходимым осуществить целую систему строжайшего единовластия и полной монархической недоступности. Во всех действиях этого замечательного человека резко выступает одна преобладающая черта его характера: склонность к доктринерству, к систематизации; эта черта, вероятно, привела его и к несчастной политике, которой он держался по отношению к христианам, тогда как христианство, в течение последнего столетия, достигло такой степени силы и распространения, что против него уже должны были оказаться тщетными всякие преследования и полицейские ограничения.

Гонения на христиан при Диоклетиане

Гонение, поднятое по повелению Деция и после его смерти временно поднявшееся само собой или по чьему-либо повелению, уже не могло остановить возрастания Христианской церкви, и Галлиен отказался от насильственных мер против христиан, более склоняясь в сторону терпимости. Вследствие этого число христиан вдруг так возросло, что к началу IV в., как предполагают, двенадцатая часть всего населения империи уже исповедовала новую веру; особенно же, благодаря гонениям, возросла и окрепла их внутренняя связь и организация. Естественно, что именно во время гонений, когда «пастырь отвечал за овец своих», а епископ выступал представителем за всю свою общину, — в это время должен был усилиться монархический элемент в устройстве церковной общины. Первоначальное равенство всех членов общины исчезло; из общей массы верующих в виде особого сословия выделилось духовенство (clerus) и вместо прежнего совета старейшин или пресвитеров власть над христианской общиной перешла в руки одного лица. Таким лицом стал епископ, бывший первоначально лишь главой собрания пресвитеров, а теперь уже главой и руководителем всей общины, ее представителем в отношениях с внешним миром, духовным отцом во внутреннем быту общины, в отношениях к своим духовным чадам. С религиозными интересами, конечно, издавна должны были слиться и весьма важные интересы мирского характера: и таким образом незаметно успела возрасти среди Римского государства христианская церковь — новое, организованное и могущественное государство, влияние которого давало себя чувствовать во всем, и даже весьма настойчиво. Не стесняясь, эта церковь стала всюду воздвигать и утверждать внешние символы своей мощи — свои места поклонения, храмы, часовни, кресты; в самой Никомедии у христиан был воздвигнут прекрасный собор, и всюду — при дворе, в войске, в высшем управлении — христиан было множество. Такое положение должно было представляться главе государства весьма важной, можно даже сказать — очень важной задачей. Не говоря уже о том, что и в общественной, и в частной жизни все явления были так тесно связаны с формами политеизма, что их невозможно было разъединить, не поколебав основы общественной жизни, становилась невозможной сама веротерпимость, распространенная в римском мире, при множестве различных религий и культов, существовавших рядом. Та горячая ревность, с которой христиане проповедовали свое учение, разожгла и язычников, и те же самые боги, к которым они прежде относились с равнодушной иронией, теперь — ввиду борьбы с христианством — вновь приобрели некоторое значение и цену в глазах толпы.

Суд над христианами. Фреска III в. из катакомб св. Каликста. Рим.

Слева на постаменте изображен судья, выносящий обвинительный приговор.

Для многих эти боги только теперь впервые явились действительно существующими, тем более, что и христиане не отрицали их существования, предполагая в них демонов, т. е. хотя и злую, но действительно существующую силу, против которой они вступали в борьбу.

Возрастание популярности христиан

Император Галерий главным образом был сторонником того воззрения, что христианство должно быть подавляемо насильственными мерами, исходящими от правительства; он в 298 г. добился от Диоклетиана (который долго медлил, обдумывая этот вопрос), чтобы во всех войсках был издан указ, повелевавший всем начальникам из христиан или участвовать в жертвоприношениях, или немедленно покинуть службу.

Бронзовый медальон Галерия.

АВЕРС. Галерий.

РЕВЕРС. Рисунок в честь его победы над персидским царем Нарсесом.

Точка зрения указа казалась вполне ясной: предполагали, что христианство нарушает единство духа в войске. В 302 г., вслед за этим указом, один за другим были изданы еще четыре указа, один строже другого. Первым из этих указов повелевалось конфисковать Святое писание и прочее имущество церквей, сами христиане лишались права занимать общественные должности и даже запрещалось отпускать рабов-христиан на волю; и между тем как три первых указа были направлены главным образом против заведывавших христианскими общинами епископов, последний указ 304 г. уполномочивал всех имперских чиновников к величайшим строгостям против всех христиан.

Усыпальница римских епископов III в. в катакомбах св. Каликста

Это развязывало руки жестокости, а местами и корысти. Но это гонение вскоре ослабло, да и вообще не получило того распространения, какое предполагали придать ему Диоклетиан и его советники. Во многих местах число христиан было уже настолько велико, что о приведении указов в исполнение не посмели и подумать; в других же — их было так мало, что за гонение их и приниматься не стоило. Во многих случаях имело значение и личное положение самих представителей исполнительной власти: в той части империи, которой правил, например, Констанций Хлор, настоящего гонения не было вовсе, т. к. сам император, хотя и не был христианином, держался монотеистических воззрений, которые гораздо больше сходились с христианством, нежели с государственной религией.

Удаление Диоклетиана. Смуты

Диоклетиан не мог завершить дело, которое уже с самого начала представлялось безнадежным. В 305 г. он решился на основании договора, некогда заключенного между им и Максимианом, отказаться от правления, и Максимиан тоже должен был отказаться, одновременно с Диоклетианом, согласно договору, в соблюдении которого они некогда поклялись в храме Юпитера Капитолийского. Императоры Галерий и Констанций теперь были возвышены в сан Августов. Однако искусственный порядок престолонаследия, установленный Диоклетианом, не оправдал возложенных на него упований. Еще при жизни Диоклетиана (он умер в 313 г.), до его уединения в Салонах донесся гром военной тревоги, вызванной отчаянной борьбой честолюбцев, которые всюду заявили свои права на власть.

Семь императоров; борьба за власть

Семь разных претендентов выступали на поприще этой борьбы еще при жизни Диоклетиана: Галерий и его новый ставленник Север; после его смерти Лициний и Максимин; Максенций, сын бывшего Августа Максимиана, и, наконец, сам Максимиан, весьма неохотно отказавшийся от власти; последним в их числе выступил Константин, сын Констанция Хлора, умершего в 306 г. и завещавшего своему сыну Константину ту любовь, которой сам он пользовался в среде христиан.

Стадии этой борьбы за престол между отдельными претендентами не представляют в общем обзоре никакого интереса; нельзя не обратить особенного внимания на то, что среди этих смут стала очевидной бесполезность гонений, воздвигнутых против христиан, почему в 311 г. Галерий, Лициний и Константин и издали общий от их имени указ о веротерпимости, данный в Никомедии. В этом указе сначала хоть и высказывается в довольно темных выражениях порицание христианам, но затем и на них распространяется императорская милость, и им ставится в обязанность молиться своему Богу за благо императора. Немного лет оставалось христианской церкви до полного торжества.

Константин единодержавен, 324 г.

Иначе, впрочем, и быть не могло, т. к. христианство в это время приобрело уже огромную силу, и в междоусобной борьбе различных претендентов из-за высшей власти было очень важно иметь на своей стороне христиан. И вот замечательный и тонкий политик, Флавий Валерий Константин, отлично сумел оценить значение этой новой силы в государстве. Когда Галерий умер, Константин громко заявил свои притязания на высшую власть; на Западе его противником являлся только Максенций, сын Максимиана, человек высокомерный, но не отличавшийся ни способностями, ни энергией.

Золотая монета Максенция.

Предлог к войне с ним найти было нетрудно — и Константин двинулся против Максенция через Альпы с тем войском, которое уже успел закалить в своих удачных войнах против германских народов. При Сакса Рубра (второй почтовой станции на Фламиниевой дороге, близко от Рима) оба войска, весьма многочисленные, сошлись на битву (в октябре 312 г.). Об этой битве сложились и языческие, и христианские легенды; во всяком случае, все симпатии христиан в ней были на стороне знамени Константина, и победа осталась за ним. Максенций погиб во время бегства, и победитель торжественно вступил в Рим. Не переходя окончательно на сторону христианской веры, Константин, однако, более и более открыто становился во главе движения, благоприятствующего христианам, и в 313 г., вместе со своим восточным союзником, Лицинием, он обнародовал в Милане указ, в котором христианство объявляется не только терпимой в империи религией, но и вполне равноправной с древней языческой; лично для себя Константин первоначально удовольствовался только единобожием, которое было очень близко к христианству, но не вполне с ним совпадало. Поддерживаемый Константином Лициний в 313 г. одолел своего соперника на Востоке, Максимина, и стал неоспоримым западным владыкой. Хотя уже в следующем году между ними обоими дело дошло до вооруженного столкновения, и Константин даже нанес Лицинию поражение при Адрианополе, вслед за этим поражением между ними установилось соглашение и довольно продолжительный мир.

Бронзовая медаль в честь победы Константина над Лицинием

Константин тем временем продолжал выказывать свое расположение христианской церкви. Он видел, что империя может сохранить связь и единство только в том случае, если будет опираться на мощную опору христианства, и потому в 320 г. особым указом были воспрещены апелляции епископских судов к светским и другим государственным учреждениям, и церкви дано право принимать завещанные ей наследства. Когда же в 323 г. дело опять дошло до разрыва между обоими императорами, Константин уже смело мог рассчитывать на расположение к нему христиан, даже в части империи, управляемой Лицинием; особенно — на расположение епископов, к которым он выказывал себя особенно милостивым. Новая победа при Адрианополе поколебала положение Лициния; другая, при Хрисополе, на азиатском берегу пролива, окончательно способствовала падению Лициния — и Константин явился единодержавным владыкой всей империи.

Константин. Гигантская статуя из Латеранской базилики в Риме.

Его несчастный противник в следующем 324 г. был убит в Фессалониках по приказанию самого Константина.

Богословские споры. Арий и Афанасий.

Таким образом единство империи вновь было восстановлено, и Константин правил царством единодержавно еще в течение 14 лет (до 337 г.). Покровительство, оказываемое им христианству, в значительной степени исходило из политических соображений, и он умел чрезвычайно умно извлечь свои выгоды из теологического спора, который тогда взволновал весь современный христианский мир к великой радости язычников. В подобных спорах уже изначально не было недостатка, тем более, что христианство принимало в свое лоно людей из всех национальностей, из всех стран, из всех классов общества, и эти разнородные элементы, конечно, могли расходиться в своих воззрениях на разрешение важнейших религиозных вопросов. В данное время спор поднялся между пресвитером Арием, в Александрии, и епископом Александрийским Александром. Арий утверждал, что Христос, сын Божий, не единосущен отцу, и что он Богом создан, и что было такое время, когда сына Божия не было; а его противник, дьякон Афанасий из Александрии, доказывал, что сын Божий единосущен отцу, и так же вечен, как Бог-отец, и так же неразделен с ним, как луч света от светильника. Местный собор сместил Ария за его лжеучение в 321 г., но спор продолжался и вносил раздвоение в церковь. Тогда Константин созвал всех восточных епископов на собор в Никее, где они и собрались в числе 318.

Христос в образе бога Солнца. Роспись на стекле.

Выслушав изложение мнений обеих сторон, Константин принял сторону Афанасия Александрийского, и его пример преклонил на ту сторону всех еще колебавшихся, так что только Арий и двое египетских епископов отказались скрепить своей подписью решение собора. Константин, верно понимавший высокое значение христианства вообще, в то же время сознавал, что оно может быть великой силой только при полном единстве. Способствуя сохранению единства, Константин принял сторону епископов в споре с Арием и тем приобрел в глазах всего христианства важное значение.

Раннехристианская символика. II–III вв.

Устойчивым символом становится голубь, пальмовая ветвь и монограмма Христа. Но также сохраняются римская символика — Ника, триумфальные венки и пр.

Константинополь. 330 г.

В связи с этой религиозной политикой императора появилась необходимость еще одного важного шага, который в 330 г. был сделан, — в избрании нового центра управления для империи. Город Рим, значение которого особенно сильно было поколеблено во время Диоклетиана, уже не мог быть столицей империи, в которой христианство получило значение официальной религии: в Риме были слишком живучи веками установленные там языческие воззрения, и вся почва была пропитана воспоминаниями о всевозможных богах и героях. Мысль о перенесении столицы уже и в прежнее время представлялась многим и на мгновение занимала сначала Юлия Цезаря, а потом и самого Августа; теперь привести ее в исполнение было уже нетрудно — даже необходимо. Долгое время, однако, искали такой подходящий центр — указывали даже на Илион, при Цезаре и Августе: теперь новый центр был найден на почве древнего Византия, в изумительно удобном месте, как бы самой природой указанном для столицы; здесь она и основалась, начиная с 328 г. Старый город был заново укреплен, расширен, и на его месте появилась новая столица, город Константинов Константинополь, в котором христианские церкви возникали рядом с языческими храмами.

Бронзовая монета Константинополя.

АВЕРС. Олицетворение города и его название по-латыни: «КОНСТАНТИНОПОЛЬ»

РЕВЕРС. Корабль с военными знаками. Надпись: «ПОБЕДА АВГ(уста)».

Рядом с языческими святынями, перенесенными в новый город тайно, из древнего Рима, здесь видна и величайшая христианская святыня — часть креста Господня, обретенного благочестивой матерью императора Константина Еленой во время ее пребывания в Иерусалиме, и привезенного ею в Константинополь. Даже торжественное освящение города (11 мая 330 г.) носило на себе еще двоеверный характер: и христиане, и язычники, каждый по-своему, возносили молитвы за благоденствие города. В горожанах недостатка не было, т. к. жителей сюда привлекали отовсюду привилегиями: здесь для народа были те же приманки, что и в Риме — раздача зернового хлеба и зрелища, и те же ристалища в цирке; не хватало только гладиаторских боев.

Олицетворение двух столиц — Рима и Константинополя. Т. н. диптих Рикарди.

Христос в образе «пастыря божьего». Раннехристианская фреска. III в. Из катакомб св. Каликста. Рим.

Были тут налицо и сенат, в который прежде всего попадали законы, исходившие от императора. Сюда же были принесены и произведения древнего искусства, т. к. не скоро еще можно было здесь дождаться развития нового искусства, тем более, что христианское искусство еще не решалось стать рядом с древнеязыческим. Впрочем, новая вера постепенно начинала овладевать и этой областью жизненных явлений, и ее символы — крест и пальмовая ветвь, добрый пастырь, несущий овцу, корабль, виноградная лоза, рыба и голубь — чаще и чаще начинали появляться всюду.

Раннехристианское изображение Страстей господних.

Барельеф на мраморном саркофаге IV в., найденном в римских катакомбах.

Слева направо: несение креста (крест несет не сам Христос, а, вероятно, Симон Киренский, подгоняемый римским солдатом); венчание Христа терновым венцом; монограмма Христа; легионер ведет Христа к Пилату; Пилат, умывающий руки (рядом с ним — слуга с тазом и кувшином)

Организации империи

Во внутреннем устройстве империи он продолжал начатое Диоклетианом. Всю империю разделил на четыре большие префектуры: префектуру Востока с пятью диоцезами, 46 провинциями; префектуру Иллирийскую (Illyricum) с двумя диоцезами, 11 провинциями; префектуру Италийскую с четырьмя диоцезами, 30 провинциями и префектуру Галльскую, а в ней три диоцеза и 29 провинций. Обе столицы империи и проконсульские провинции Азия и Африка составляли особые округа управления.

Повозка префекта Рима

Абсолютизм императорской власти выказался еще резче, чем при Диоклетиане: все усилия его явно были направлены на то, чтобы удовлетворить честолюбцев бесконечным рядом почестей, титулов и промежуточных степеней достоинства, и отвлечь их от попыток узурпации власти.

Инсигнии магистра оффиций на Востоке.

Во главе этой сановничьей иерархии стояли 5 высших государственных сановников: управитель священного дворца государева, magister officium, квестор, который делал устные доклады государю, комит (comes) священных издержек и комит священного частного имущества государева. Из этого прилагательного «священный» видно, что монархическая власть успела сильно развиться за последнее столетие и как бы обновилась связью с наиболее живучим элементом новейшего времени — христианством. К этим пяти высшим сановникам примыкали еще два префекта императорских телохранителей, великий нотарий, члены императорского консистория (или совета) и высшие чины провинциального управления — префекты Константинополя, Сирмия, Милана и Тира; и затем в каждом диоцезе — викарий префекта, консулярии, председатели, корректоры провинций и еще множество низших чиновников, заседавших в различных канцеляриях (scrinia). Все эти чиновники, конечно, получали жалование, и даже немалое; притом и титулы, сопряженные с чинами, играли значительную роль. По современной табели о рангах тщательно отличались Gloriosi (достославные) от Illustres (именитых), и Spectabiles (достопочтенные) от Clarissimi, Perfectissimi, Egregii: целью стремлений всех служащих стало достижение титула comes (соответствовавшего тайному и действительномутайному советнику), получение этого титула было не слишком затруднительно. И военная служба была подчинена подобным условиям: в войске видны два Magistri militum, т. е. главнокомандующих; под их начальством состоят полководцы, командующие отдельными частями армии (duces), в свою очередь начальствующие легионами префекты и их заместители (praepositi). Легионы (числом 175, из которых только 28 были оставлены их древние исторические названия) были значительно сокращены в своем численном составе: часть их (auxiliarii и отборные войска) вошла в состав так называемого палатинского войска, другая — в состав гарнизонов. Как на отличительное явление эпохи следует указать на то, что масса германцев уже состояла в это время на римской военной службе, притом многие из них даже в высших чинах.

Нельзя не изумляться такому энергичному сосредоточению всех сил государства, которое, в свою очередь, требовало сильного напряжения всех податных сил населения. Гражданской свободе, конечно, уже не осталось места в этом строго централизованном единодержавном государстве, хотя собрания именитых граждан в провинциях, пользовавшиеся правом отсылать с особыми курьерами в собственные руки государя свои прошения и жалобы, не лишены были некоторого значения в государственном организме. Муниципальные вольности прежних времен, при этой системе управления, тоже не могли удержаться: попасть в число декурионов города, заведовавших сбором податей и отвечавших за этот сбор своим имуществом, почиталось и неизбежной честью, и великой тягостью.

Окончательное торжество христианства

Но этот новый государственный механизм имел и свои выгодные стороны. Высокое, исключительное положение императора способствовало усилению и распространению христианской церкви. Та вера, на сторону которой склонился монарх, конечно, должна была привлечь к себе многих. Константин же, в самом конце своей жизни, принял крещение и тем окончательно придал христианству положение господствующей религии во всей империи, хотя язычество и не преследовалось, и сам Константин, до своей кончины, не слагал с себя почетного титула высшего жреца (pontifex maximus), общего всем римским императорам.

Кончина Константина. Его сыновья. 337 г.

Уже с 335 г. он возвел своих троих сыновей (от второго брака с Фаустиной) в сан императоров и передал им в управление соответственные части государства. Рядом с ними — с Констанцием, Константином и Константом — были возведены в сан императоров еще два сына его сводного брата.[76] Затем, в мае 337 г., Константин умер. В Риме память его, по языческому обычаю, была удостоена торжественного апофеоза. Христианская церковь со своей стороны изъявила Константину свою признательность, причислив его впоследствии к лику святых.

Государственный порядок, установленный Константином на основе идей Диоклетиана, оказался недолговечным. Из его сыновей ни один не унаследовал его ума и способностей. Первое их совместное действие, исполненное в видах обеспечения своей власти, было проявлением чисто восточной жестокости: в сентябре 337 г. было совершено предумышленное и заранее подготовленное избиение всех побочных родственников Константина и его дома. Затем в следующем году на съезде в Сирмии три императора поделили между собой управление государством: Констанций, избрав себе резиденцией Константинополь, отделил себе Восток, Фракию, Азию, Египет; Констант — избрал Иллирийскую префектуру и Италию; Константин II — Галльскую префектуру и западную половину Северной Африки. И этот Константин первым сошел со сцены; в 340 г. он затеял войну против своего брата Константа и был убит в первой стычке с его армией, при Аквилее.

Золотая монета Константа I.

Константин II на коне, поражающий поверженных врагов. Камея из трехслойного сардоникса.

Констанций был отвлечен войной с персами, а между тем восстал против Константа опасный соискатель его власти, Магненций, и в борьбе с ним Констант погиб в 350 г.

Золотая монета Магненция.

Констанций, после смерти обоих братьев достигнувший единодержавия, вступил в борьбу с Магненцием, победил его, и тот окончил жизнь самоубийством.

Торжественный въезд Констанция в Рим. Т. н. диптих Барберини.

Между тем положение дел на Западе, где рейнская граница не сдерживала вторжения варваров и даже левый берег Рейна с городом Колонией был захвачен франками, вынуждало к передаче управления в руки лица, близкого к императорскому дому. Но из всей родни только один Флавий Клавдий Юлиан был пощажен в 337 г. из-за усиленных просьб императрицы Евсевии. Он и был отправлен (в 355 г.) правителем в Галлию, и здесь показал административные и военные способности, каких в нем даже нельзя было и предполагать. Он отвоевал Колонию у франков, а в 357 г. предпринял поход против аламаннов, над которыми одержал при Аргенторате (ныне Страсбург) решительную победу. Эти успешные действия он еще упрочил войной против салических франков, которые признали над собой главенство Рима, утвердил связь с Британией и, так славно восстановив значение и власть правительства на западной окраине, стал править там спокойно, одинаково уважаемый и любимый как в войске, так и в народе.

Тем временем Констанций был занят устройством церковных дел и улаживанием религиозных вопросов, которые вызывали немало затруднений. С 353 г. христианство было признано государственной религией; законом были запрещены языческие жертвоприношения, храмы язычников заперты, и строгие кары грозили тем, кто вздумал бы этим мерам противиться. В 357 г. из залы заседаний римского сената был вынесен жертвенник и древняя статуя Виктории. А между тем богословские споры не прекращались и в среде самой христианской церкви. Их предметом был все тот же догмат о божественности Христа; соборы следовали за соборами: в 341 г. Антиохийский, направленный против Афанасия Александрийского, в 347 г. в Сердике — за него, в 355 г. — в Милане, против Афанасия, который вынужден был удалиться из Александрии. Арианство раздробилось на отдельные ереси; и в противоположном лагере также появились различные мнения — и только при непосредственной помощи императора, в 359 г., церковное единство было восстановлено.

Констанций и Юлиан

Именно в этом году война с персами, начатая еще в 358 г., приняла такой опасный оборот, что Констанций счел необходимым потребовать подкрепления из Галлии. По-видимому, это требование было обусловлено опасениями, которые мелочному и подозрительному Констанцию внушал император Юлиан. Лицо, отправленное в Галлию с этим поручением, тотчас должно было вывести оттуда часть войск. Но в Галлии такое распоряжение было встречено крайним недовольством: там войска были более чем где-либо необходимы, да притом и сам поход из Галлии на Восток никому не представлялся привлекательным. Тогда галльские войска провозгласили Юлиана Августом, и тот, зная характер Констанция, счел за лучшее принять этот сан. Он сделал было попытку уладить свои отношения c Констанцием путем договора, но тот отвечал на это высокомерным отказом. Тогда Юлиан двинулся против него во главе войска, и дошел уже до Наисса (Ниша) в Мизии, когда получил известие о смерти Констанция (361 г.). В декабре того же года Юлиан вступил в Константинополь.

Император Юлиан. 361 г. Восстановление язычества

Юлиан был воспитан в христианских убеждениях, наравне с сыновьями Константина Великого. Но он изначально не выказывал особенного расположения к христианскому богословию и больше склонности проявлял к неоплатонической идеализации древней языческой веры. С трудом спасенный от злодейского замысла своих родных, он потом занимался науками в Афинах и еще больше утвердился в том направлении философского мышления, которое стояло у него в тесной связи с серьезным пониманием нравственных задач и строгим воззрением на обязанности правителя. Вступив на престол, он устранил дорого стоившее содержание обширного придворного штата и облегчил тягость податей. Затем ревностно обратился к преобразованиям разного рода. К сожалению, он не обладал светлым умом своего дяди, Константина, который дал тому возможность угадать в христианстве господствующую идею времени и осознать, что никакой, даже могущественнейший император не в силах был бы с ней бороться. Юлиан, напротив, как ревностный ученик неоплатонических мистиков вроде Плотина, Порфирия и Ямвлиха, воображал себе, что он призван восстановить древнюю языческую веру и вновь положить ее в основу государства.

Юлиан. Инталия из собрания де Люиня. Сердолик.

Прежде всего он объявил полную свободу вероисповеданий, чем способствовал до некоторой степени распространению зародившихся в христианстве ересей; а затем уже прямо выступил против христианства, потребовав возвращения язычникам тех храмов и городских имуществ, которые были дарованы церкви его предшественниками. Указом 362 г. христианам было воспрещено занимать места риторов, грамматиков и преподавателей в общественных заведениях; этим путем Юлиан думал вновь возвратить юношество под руководство учителей из язычников. Он попытался даже придать языческому жреческому сословию новую организацию, установить в нем нечто подобное христианской церковной иерархии, даже устроить нечто вроде благотворительности во имя своих богов, но никак не мог достигнуть в среде языческих жрецов того высокого уровня нравственности, каким отличалось христианское духовенство. И он добился только мнимого успеха в среде тех немногих, которые готовы были все одобрить, лишь бы угодить императору. В народе попытка Юлиана была встречена полным равнодушием и индифферентностью: никто и не подумал поддержать его, все только предоставляли ему делать то, что ему угодно. Вскоре дело дошло до положительных преследований христианства, от которых, однако, он был отвлечен войной против персов, начавшейся весной 362 г.

Поход против персов

Поход этот сначала был весьма удачен. Победоносно шел он вперед, одержал в 363 г. близ Ктесифона большую победу над персами и двинулся далее внутрь страны. Вынужденный наконец предпринять обратный поход, он ловко руководил отступлением, но во время одного удачного дела был смертельно ранен стрелой. Войско отомстило за его смерть победой, но церковь заклеймила память этого последнего потомка Флавиев позорным названием Отступника (Апостата).

Раннехристианская бронзовая лампа.

Корабль — один из древних христианских символов. Христос, как кормчий, сидя на корме, направляет корабль жизни к пристанищу вечности. Человек в качестве пассажира стоит на носу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Утверждение христианства и правоверия в Римском государстве. — Разделение империи на Восточную и Западную и последние времена Западной Римской империи. (363–476 гг. н. э.)

Иоман, христианин

Преемник Юлиана, Иовиан, избранный советом высших военачальников, был человеком не блестящих способностей, но честным и христианином по убеждению. Он тотчас же отказался от плодов Юлиановых побед, заключив с персами мир, по которому он уступил им и завоевания Диоклетиана по эту сторону Тигра, и Армению, постоянно служившую яблоком раздора. Он оставил в силе основное положение о свободе вероисповеданий, но не успел показать себя ни добрым, ни злым, потому что уже на обратном пути из Персии в начале 364 г. скончался, даже не достигнув Константинополя. Высшие сановники государства избрали Новизну преемником Валентиниана, префекта императорской гвардии. Их выбор был удачен: приняв бразды правления, он назначил себе в соправители своего брата, Валента, который стал во главе Восточной префектуры с Фракией и Египтом, между тем как новый Август принял в свое управление три остальные префектуры, следовательно, Запад.

Валентиниан I, 364 г. Общее положение

Валентиниан I правил империей до 375 г. Ему тоже, как и многим из его предшественников, пришлось бороться с претендентом, в удобную минуту захватившим власть в свои руки. В связи с этим он объявил Августом своего 8-летнего сына Грациана, желая таким образом утвердить на престоле свою династию и успокоить народ относительно престолонаследия. Внутри государства важнейшей задачей все же являлись религиозные вопросы. Валентиан сумел с ними справиться. Он принял строгие меры только против главного из современных недугов — против страсти к волшебству и магическим жертвоприношениям; в остальном же объявил одним из указов полную свободу всех исповеданий и не дозволил ни гонений против язычества, ни преследований, направленных в среде христианства против различных лжеучений. Эта веротерпимость нанесла язычеству последний удар; гонения, быть может, еще пробудили бы в нем кое-какие, окончательно иссякнувшие жизненные силы; теперь же оно, при огромном нравственном превосходстве христианства, утратило всякий смысл и значение и понемногу снизошло на ступень суеверия, пригодного только для низших слоев населения (pagani — paganismus). Торжество христианства было полное, но в самом лоне христианского мира все еще продолжались раздоры. Спор, поднятый Арием, все еще не оканчивался, хотя уже значительное большинство склонялось на сторону противников Ария, во главе которых стоял сильный духом и елевом епископ Миланский Амвросий. Особенно непривлекательно было положение церковных дел в Африке, где с 311 г. догматические споры привели к формальной религиозной войне. Тогдашний епископ Карфагенский Цецилиан был посвящен в епископский сан духовным лицом, которого общественное мнение называло «предателем» (traditor) за то, что он наравне со многими другими во времена гонений на христиан спас себе жизнь тем, что выдал святые книги языческим властям. Ревнители веры, по одному из своих вождей получившие название донатистов, не захотели поэтому признавать Цецилиана епископом, исходя из того воззрения, что церковь должна состоять только из чистых людей. От подобного воззрения до полного разрыва с существующей церковью был только один шаг, т. к. церкви постоянно приходится иметь дело с множеством людей нечистых или не вполне чистых. Государственная власть вступилась было в это дело, но это не привело ни к чему хорошему: толпы фанатиков-донатистов разрушали церкви, грабили и убивали. К донатистам пристало в Мавритании и Нумидии простонародье, и они вели ожесточенную борьбу, сопровождавшуюся большими жестокостями со своими противниками. Наконец, Валентиниану удалось найти человека, который в сравнительно короткое время сумел умиротворить эту провинцию, взволнованную религиозными смутами: то был Флавий Феодосий, родом испанец, который уже в 368–370 гг. отличился тем, что отстоял римское государство в Британии, выдержав упорную борьбу с пиктами и скоттами.

Золотая монета Иовиана.

АВЕРС. Погрудное изображение Иовиана в диадеме.

РЕВЕРС. Женские фигуры, изображающие Рим и Константинополь.

Серебряный медальон Валентиниана I.

АВЕРС. Император в диадеме.

РЕВЕРС. Валентиниан в лавровом венце держит лабарум — государственное знамя Рима, введенное при Константине.

Внешние события

В то же время Валентиниан действовал против германцев. Войну против вестготов он закончил благоприятным для империи миром (369 г.); аламаннов, беспрерывно возобновлявших свои вторжения, он разбил при Шалоне, и с ними, под конец своего правления, вступил в соглашение; в Паннонии, в Бригеции, он умер во время приема посольства от квадов и язигов (375 г.). Один из полководцев Валентиниана I, Меробод, родом франк, провозгласил Августом младшего сына Валентиниана, еще мальчика, и таким образом у власти одновременно явились три императора: Валентиниан II, Грациан и Валент.

Грациан и Валент

Грациан и Валент не сходились в важнейших из современных религиозных вопросов: Валент был арианин, Грацин — противник Ария. Строжайшим указом воспретил Грациан всякие сходки «еретиков» (т. е. ариан). Таким образом между высшими представителями власти не было единства именно в такое время, когда с Востока вдруг нагрянула беда, которая привела к последнему акту в истории Римского государства.

Вторжение гуннов в 375 г.

Начиная с 371 г. в странах, лежащих к северу от Черного и Каспийского морей, было заметно усиленное передвижение народов. Гунны — смесь пастушеских и охотничьих монголо-туркменских и татаро-чудских племен, собранных воедино и предводительствуемых ханом Баламиром — одолели германо-сарматское кочевое племя аланов и затем в 373 г. обратились против готов. Всеми восточными племенами готов, остроготами, жившими на север от Черного моря (к востоку от Днепра и за Днепром), правил в то время царь Германарих, которому в то время было, как говорят, более ста лет. Эти племена не могли дать отпор диким гуннам, которые как буря налетели на остготское царство и развеяли его прахом. Против мощного натиска этих степных кочевников не устояло и германское мужество. Верхом на своих малорослых, быстрых, выносливых конях, с которыми они сами как бы срослись с детства, и сами малорослые, нескладные, грязные, некрасивые, с безбородыми лицами, несоразмерно большими головами на крепком коренастом теле, — гунны представлялись западным народам скорее злыми духами, нежели людьми, и один ужас, внушаемый их новой, еще неизвестной тактикой, их зверской дикостью, уже подрывал всякое сопротивлением им. В 375 г. они устремились на вестготов, ближайших соседей Римской империи. Среди них происходили большие раздоры, отчасти побуждаемые христианством, которое, незадолго до этого времени, было проповедано им арианским епископом Ульфилой (311–381 гг.). Они не смогли выдержать натиска гуннов; часть их, совсем оробев, решилась молить о защите римлян, с которыми их уже связывала общая обоим народам христианская религия: они задумали переселиться за Дунай и таким образом оградиться от страшных гуннов широкой рекой.

Валентиниан I, Валент и Валентиниан II.

В центре — Валентиниан I в нимбе, по правую руку от него — Валент, по левую — Валентиниан II. Все трое держат скипетры и опираются на щиты.

Переселение готов в пределы империи

Предводительствуемые своими вождями, Фритигерном и Атанарихом, в числе 200 тысяч человек, с женами, детьми, рабами и имуществом расположились они на северном берегу Дуная и просили императора Валента о разрешении переселиться на южный берег реки. Валент разрешил, предложив свои, довольно суровые условия, однако разрешил охотно.

Лучник из наемных варварских отрядов римской армии. IV в. Современная реконструкция.

Во время поздней империи наемные варвары составили в римской армии основную боеспособную часть легионы превратились в военных$7

Переход совершился, но варвары оказались не слишком расположены к повиновению, а римские чиновники оказались и подкупными, и корыстными — и вот в 377 г. вновь разгорелась война с готами, но уже на почве самой Римской империи.

Битва при Адрианополе. 378 г.

Вообще 378 г. был гибельным для Римской империи. Император Валент, правивший Востоком, только что заключил мир с персами, а Грациан, правивший Западом, только что закончил тяжелую борьбу с аламаннами, нанеся им при Кольмаре сокрушительный удар. Таким образом, у них обоих руки были развязаны для борьбы со страшным врагом, забравшимся в самое сердце империи. Валент перед самым началом войны с готами прибыл из Азии в Константинополь; не выждав прибытия Грациана, он выступил против готов, вступил с ними в битву при Адрианополе, и эта долгая, упорная битва окончилась страшным поражением римлян. Сам Валент погиб во время бегства, сохранилось даже известие, будто он задохнулся от дыма в хижине, зажженной преследовавшими его готами.

Император Феодосий. 380 г.

Этот удар был ужасен тем, что подорвал значение Рима в глазах германских варваров, и по нравственному впечатлению, которое это поражение произвело на всех, его можно сравнить, пожалуй, только с битвой при Каннах. Можно сказать, что Римская империя уже не могла оправиться. Грациан, единодержавный после смерти Валента, благоразумно избрал себе в соправители (379 г.) Феодосия — человека молодого, энергичного и мужественного.[77] Он и был возведен в сан второго Августа, причем Грациан предоставил ему в управление Восток и южную часть Иллирийской префектуры. Основавшись в Фессалониках, как в главной квартире, и ловко пользуясь раздорами готов, Феодосий удачно разрешил свою мудреную задачу и привел к тому, что в октябре 382 г. мир был повсюду восстановлен.

Феодосий I. По изображению на монете.

Золотая монета в честь победы Максима над Грацианом.

АВЕРС. Погрудное изображение Максима.

РЕВЕРС. Максим и его сын Виктор, держащие шар.

Феодосий был ревностнейшим христианином и противником арианства, поэтому он задался целью во что бы то ни стало искоренить язычество и установить христианство на незыблемой основе как единую общую веру. В своем указе 380 г. он говорит о христианстве как о религии, преподанной римлянам святым Петром, и заявляет во всеобщее сведение о своем намерении установить единство веры в империи. Согласно этому намерению он собрал в Константинополе собор (381 г.), на котором 150 съехавшихся отовсюду восточных епископов установили еще раз догмат о единосущии Бога-сына с Богом-отцом, а также учение о пресвятой Троице как главную основу католической церкви (catholica ecclesia). Мирянам были воспрещены всякие богословские споры и суровые наказания наложены на всякое некатолическое богослужение. В то же время Феодосий выказал себя беспощадным гонителем древних культов. В 381 и 383 гг. он издал чрезвычайно строгие указы против всяких возвратов к язычеству и отпадений от христианства. Были воспрещены и языческие обычаи, и языческие увеселения. Высшей степени достигли преследования язычества в 391 г. в Александрии, когда был разорен знаменитый храм Сераписа, причем погибли и многие из языческих философов, не пожелавшие расстаться со своей верой. Грациан последовал на Западе примеру Феодосия. Тщетно просил его сенат, в большинстве еще состоявший из язычников, о возвращении той статуи Виктории, которая издревле украшала залу его заседаний. Император отклонил их просьбу, а в 383 г. навсегда сложил с себя сан высшего жреца (pontifex maximus). Но его власть вскоре была поколеблена тем, что он отдалил от себя католическую партию явным поощрением возникшей в Испании аскетической секты присциллиан, а в войске вызвал недовольство предпочтением, которое отдавал германцам. В Британии восстал против императора (в 383 г.) любимый тамошними войсками вождь, Клеменций Максим; Грациан вступил с ним в битву близ Парижа и потерпел поражение, и вскоре был умерщвлен в Лугдуне. Максим был ревностным христианином и сторонником католических постановлений, и в Трире (его резиденции) впервые была пролита кровь еретиков-присциллиан. Это вызвало общее неодобрение в среде христиан и особенно заслужило порицания со стороны Амвросия, епископа Миланского, и просвещенного Мартина, епископа Турского. Юный император Валентиниан II, опасаясь могущества Максима, спасся бегством к Феодосию, который принял сторону юноши, когда тот отрекся от арианства. Феодосий пошел войной против Максима (388 г.), разбил его, и вскоре Максим был убит в Аквилее воинами одного из полководцев Феодосия, франка Арбогаста. После этого на Западе Феодосий принялся за искоренение древнего языческого культа, против которого стал издавать указ за указом. Тогда же император Феодосий, стоявший в данное время на высоте своего величия и могущества, выказал себя смиренным и покорным сыном церкви: по приказанию архиепископа Амвросия за тяжкое кровопролитие, совершенное от имени императоров в Фессалониках, сам император явился в Милан в одежде кающегося грешника.

Гонорий.

Половина диптиха из Аосты.

Император в военной одежде, с лабарумом, в другой руке — шар с фигуркой Виктории.

Язычество попрано

Еще раз пришлось Феодосию бороться против восстания, когда вышеупомянутый франк Арбогаст восстал против Валентиниана II, который и погиб в войне с ним. Франк-язычник не мог присвоить себе императорского титула и поэтому возвел на этот сан одного из знатных вельмож империи, некоего Евгения.

Золотая монета Евгения.

АВЕРС. Погрудное изображение.

РЕВЕРС. Рим и Константинополь.

В 394 г. Феодосий явился к своим войскам в Сирмий, выступил против мятежников и, благодаря предательству, одержал над ним победу. Еще во время битвы Евгений был выдан ему и немедленно убит. Арбогаст сам покончил с собой; в его лице — этого последнего вождя-язычника — пала последняя опора языческих богов. В этом же 393 г., в 293 Олимпиаду, в последний раз были отпразднованы Олимпийские игры.

Гонорий и Аркадий. 395 г.

В 395 г. умер Феодосий. Он оставил двух сыновей, Гонория и Аркадия, давно носивших титул Августов. Из них Гонорий принял на себя управление западной, а Аркадий — восточной частью Римской империи; оба они были еще почти мальчиками, и потому каждый из них правил под руководством старшего сановника. Взаимная зависть этих министров-советников, Стилихона и Руфина, повергла империю в новые смуты, и, благодаря различным случайностям, способствовала окончательному разделению империи на Западную и Восточную как самостоятельные государства.

Аларих I, царь вестготов

Кончина могущественного императора Феодосия, много раз дававшего чувствовать вестготам тягость своей десницы, ободрила этих варваров и их вождя Алариха к новым попыткам. В 395 г., когда были отвергнуты заявленные ими требования о принятии их в союзники (foederati), они нахлынули на Грецию и произвели в ней страшные опустошения, проникнув до самой южной оконечности Пелопоннеса.

Вандал Стилихон, правивший от имени Гонория его половиной империи, разбил войско Алариха в Пелопоннесе; но в 397 г. разбитый Гонорием вождь вестготов Аларих от имени Гонория был назначен префектом Иллирии, и таким образом очутился на грани обеих частей государства, равно грозный для той и другой. И вот тогда-то, по древнему обычаю вестготов, он был поднят на щиты и провозглашен их королем.

Стилихон

Аларих довольствовался своим положением до 401 г., и в течение нескольких лет мир в империи не нарушался. Правлением Стилихона все были довольны; он и в церковных вопросах выказывал достохвальную умеренность, и к римскому сенату относился внимательно. Восстание мавретанского князя Гильфона, приписываемое проискам Евтропия (правившего в Восточной Римской империи вместо Руфина) вынудило его в 397 г. отправиться в Африку, где он вскоре восстановил спокойствие. Но в 401 г. вестготский король Аларих приступил к выполнению давно уже взлелеянного им плана нападения на Италию. Стилихон защищался от этого нападения чрезвычайно ловко, привел Рим в оборонительное положение и создал даже весьма недурное войско, что было в ту пору сопряжено с большими затруднениями, т. к. воинственный дух вымирал на Западе, да и численность населения постепенно уменьшалась. Чтобы выдержать войну с Аларихом, пришлось очистить от войск Британию, хотя положение этой провинции ничем не было обеспечено от нападения неприятелей. Аларих действительно был разбит Стилихоном при Полентии (недалеко от Турина), и ему было нанесено настолько полное поражение, что Аларих вынужден был отступить (402 г.).

Стилихон и его супруга. Медальон с саркофага Стилихона в соборе св. Амвросия в Милане.

В 403 г., когда он только что успел оправиться, ему было нанесено вторичное поражение на р. Атезии, после чего он удалился в Эпир. Но Стилихону не суждено было вложить меч в ножны. В 404 г., в тот год, когда на Западе происходили последние бои гладиаторов, с северо-востока вдруг обрушилось на Западную Римскую империю полчище всякого германского сброда (их насчитывали до 200 тысяч человек), под предводительством германского князька Радагаиса. Стилихон выступил против них и действовал удивительно осторожно, сознавая, что положение его будет гибельно для Западной Римской империи. Его действия были так искусны, что ему наконец удалось окружить германское полчище со всех сторон и вынудить к сдаче голодом. Тогда он приказал убить всех их вождей, а пленных, принадлежавших к различным германским национальностям, продал в рабство.

Однако такие частные успехи и военные удачи уже не могли более сдерживать постоянно напиравший с севера прилив германских вторжений. В январе 406 г. аланы и вандалы перешли Рейн по льду; они потерпели поражение от франков, которые смотрели на галльскую землю уже как на свое достояние. Но, несмотря на это, вся Галлия была залита новыми и новыми толпами вторгавшихся в нее аланов, вандалов и свевов, и рейнская граница была навсегда утрачена для империи среди этого беспрерывного передвижения народов; точно так же отступала от империи и Британия, где, воспользовавшись общей сумятицей, какой-то Константин даже провозгласил себя императором.

Воины времени поздней империи IV в. Современная реконструкция.

Римский всадник (вверху). Характерной является тенденция к облегчению вооружения, только верх рубахи усилен чешуйчатыми наплечниками.

Остготский кавалерист (внизу). Кольчуга и каркасный шлем — характерные элементы защитного вооружения IV в. Круглый щит с заостренным умбоном — форма, продержавшаяся до X в.

Вестготы в Риме. 410 г.

О какой бы то ни было поддержке со стороны Восточной Римской империи нечего было и думать. Там после смерти Аркадия — о котором нечего и сказать, кроме того, что он был слабым правителем и что этим пользовались все окружающие, — вступил на престол Феодосий II (до 450 г.), еще отрок. Отчасти под влиянием восточноримских происков совершилась в Равенне, резиденции Гонория, та катастрофа, которая лишила Западную империю последней опоры: Стилихон, возбудивший против себя недоверие императора, был умерщвлен подосланным к нему убийцей. Это повлекло за собой вторичное нападение Алариха на Италию, и уже в 408 г. он стоял под стенами Рима. Город, покинутый на произвол судьбы императором, который пользовался только тенью власти и сидел в Равенне, на этот раз откупился от варваров, но не надолго. Когда требования, предложенные Аларихом Гонорию, как условия мира, не были удовлетворены, он при посредстве римского сената низложил Гонория, затем возвел на его место некоего Аттала, низложил и этого, захватил Рим в августе 410 г. и предал его страшному ограблению.

Враги Рима. Современная реконструкция.

Остготский воин-пехотинец, ок. 400 г. (слева); сасанидский всадник (справа), ок. 450 г. с барельефа, изображающего царя Хосрова.

Можно было бы, пожалуй, и закончить историю Западной Римской империи на этом событии, которое указывает уже на полное преобладание германцев, но целый ряд случайностей должен был растянуть агонию этой империи еще на 60 лет. Войско варваров, насытившись грабежом, вновь покинуло Рим. Несколько дней спустя и Аларих, видимо, задумал направить свои полчища из Рима в южную Италию, Сицилию и Африку. Но он умер в том же году. Говорят, что воины Алариха погребли его останки в русле одной калабрийской речки, Бурентина, и на его место избрали в короли Атаульфа. Западная Римская империя в то время была доведена до такого состояния, что стало возможным соглашение с равеннским двором. И действительно: британский узурпатор Константин уже успел захватить всю Галлию; вандалы, аланы и свевы в 409 г. перешли через Пиренеи и воевали в Испании. В 411 г. Константин погиб, но на его место уже выступил другой хищник, Иовин, и поднял знамя бунта против империи в Могонтиаке. Против него выступил Атаульф и одолел его, по соглашению с равеннским двором; в награду за это он получил руку княжны императорского дома Плацидии, и в Южной Галлии, избрав г. Толозу столицей, образовал готское королевство, которое, однако, только уже при его наследнике, по соглашению с равеннским двором, достигло некоторого умиротворения. В 449 г. здесь стал королем сын Алариха Теодорих.

Вестготы в Галлии. Вандалы в Африке. 429 г.

Гонорию наследовал Валентиниан III, сын Плацидии от второго брака (с 423 г.); это также был отрок, от имени которого правила его мать. Можно было бы сказать, что Западная империя уже не существовала самостоятельно: Британия была покинута на произвол судьбы, в Галлии и Испании господствовали боровшиеся между собой германские племена; при Валентиниане III отпала от империи и Африка. Вследствие личных раздоров между обоими римскими военачальниками Аэцием и Бонифацием, последний вызвал в Африку из Испании вандалов с их королем Гейзерихом (429 г.); местное население восстало против вторгнувшихся варваров, которые притом же и по вероисповеданию принадлежали к арианству, и завязалась десятилетняя борьба, окончившаяся в 439 г. тем, что Гейзерих занял Карфаген и основал вандальское государство в Африке. А непримиримые противники Аэций и Бонифаций отправились заканчивать свою борьбу на италийской и галльской почве.

Аэций. Рельеф из слоновой кости на диптихе из соборной ризницы в Монце.

Гунны под властью Аттилы

Начиная с 432 г., когда Бонифаций был смертельно ранен в битве против своего противника, Аэций стал во главе правления и добился почетного мира с вестготами — мира, который отчасти был вызван общим уже в это время опасением, возбуждаемым гуннами. С этим народом после первого его вторжения не происходило еще никакого непосредственного столкновения. Но вот власть над гуннскими ордами перешла в руки грозного честолюбца и весьма способного вождя — Аттилы, сына Мунцука. Меч его, — по преданию, меч самого бога войны, откопанный каким-то пастухом, — обрушился прежде всего на персов; затем с 441 г. он обратился против Восточной Римской империи; страшные полчища гуннских всадников появились под самыми стенами Константинополя, и трепещущий император Феодосий II смог купить мир только ценой тяжкой дани (448 г.).

Галла Плацидия и ее маленький сын Валентиниан III.

Рельеф из слоновой кости на диптихе из соборной ризницы в Монце.

Сохранился отчет грека Приска, который вместе с посольством восточно-римского императора Феодосия II, в 446 г. побывал в воинском стане грозного воителя, расположенном в Паннонии, в обширной равнине между Дунаем и Тисой: этот доклад ярко и живо рисует слабость глубоко павшего византийского романизма и дикую мощь победоносного варварства. В воинском стане Аттилы уже существовал известного рода этикет: когда послы императора, прибыв к стану гуннов, раскинувшемуся бесконечными рядами палаток на необозримом пространстве, задумали было разбить свои шатры на возвышении, гунны, сопровождавшие их, этого не дозволили, заметив, что неприлично было бы послам поставить свои шатры на высоте, когда шатер их повелителя находился на равнине. Во время общего пиршества между послами и их хозяевами-гуннами дело дошло до спора: гунны восхваляли Аттилу, а греки своего императора Феодосия, и с обычным своим риторическим умением разом осадили гуннов замечанием: «Человеческое и божеское нельзя и сравнивать — Аттила не более, как человек, а Феодосий — бог». Наконец они были приведены к самому Аттиле, который принял их, сидя на деревянном кресле; он очень горячо стал укорять послов за то, что константинопольский двор дает убежище гуннам-перебежчикам, однако принял подарки, переданные ему посольством, и приказал позаботиться о том, чтобы послы ни в чем не нуждались. Затем они вынуждены были вместе с ним двинуться далее на север, на несколько дней пути, до его обычного местопребывания, и в течение этого времени имели полную возможность наблюдать нравы варваров. Приск встретил среди этой орды и своего земляка-грека, который успел уже так одичать, что ему нравилось житье-бытье гуннов: он находил жизнь здесь привольной, и особенно радовался тому, что не приходилось терпеть преследований со стороны сборщиков податей.

Затем послы были приглашены к столу Аттилы: все гости были рассажены по чинам, в строгом порядке, и сидели около стен на стульях, между тем как владыка и повелитель помещался на софе среди залы. Виночерпий приближается к царю и подносит ему кубок вина; Аттила, не поднимаясь с места, кланяется знатнейшему из своих гостей, который тотчас вскакивает и осушает кубок, поднесенный ему виночерпием; затем отдает кубок обратно, и та же церемония повторяется по отношению к каждому из приглашенных. Всем гостям подавались изысканнейшие блюда на серебре, а вина подносились в серебряных и золотых сосудах; сам же Аттила ел мясо с простых деревянных тарелок, а вино пил из деревянной чаши; и одежда его не была украшена золотом, как у прочих знатных гуннов. Когда завечерело, были зажжены факелы, и двое певцов стали воспевать подвиги своего царя; затем появился какой-то забавник, а за ним уродливый карлик, любимец Бледы (брата Аттилы), но сам Аттила не удостоил их никаким вниманием. Приск рассказывает, что он все время держал себя очень серьезно и пристойно, и что только тогда, когда к нему подошел его сын Ирнах, лицо Атиллы приняло более ласковое выражение.

Вторжение племен в Римскую империю в IV–V вв.

Битва на Каталаунских полях. 451 г.

Император Феодосий II умер в 450 г. Одной из целей отправки этого посольства было желание разузнать о дальнейших намерениях Аттилы. При константинопольском дворе, конечно, желали обрушить эту грозу на персов, но оказалось, что Аттила задумывал поход на запад, и что он был побуждаем к тому Гонорией (дочерью Плацидии), недовольной условиями жизни, в которые поставила ее мать. В 451 г. он двинулся со своего становища: огромная орда в 500–700 тысяч человек хлынула на Запад и без всякого препятствия, нигде не встречая сопротивления, достигла Ценаба (ныне Орлеан). Гибель города была уже близка — передовые отряды гуннов успели вторгнуться в город, когда явилось на его освобождение римско-вестготское войско, собранное Аэцием. Аттила отодвинулся к Марне. Страшная битва — одна из больших битв в неизбежной борьбе Востока с Западом — произошла близ Дурокаталауна, на Каталаунских полях (около Шампани). Смешанная варварская орда Аттилы сразилась здесь с римским войском, под начальством Аэция, и с вестготами, старинными врагами гуннов, под начальством царя Теодориха, сына Алариха. Битва закончилась тем, что Аэций победил: так, по крайней мере, можно предположить потому, что Аттила не пошел далее на запад и вернулся в Паннонию. Но уже в следующем году он возобновил нападение и направил свой натиск против Аквилеи в Италии. Аэций и новый константинопольский император Маркиан вступили между собой в соглашение, и от их совместных действий можно было многого ожидать, если бы только Аэцию удалось выдержать натиск Аттилы до того времени, когда Маркиан напал бы на гуннов с другой стороны. Однако равеннский двор оробел раньше времени и вступил в переговоры: Лев I (440–461 гг.), римский епископ того времени, очень ловко сумел отклонить грозу и уговорить Аттилу от нападения на Италию, да и сам Аттила согласился на его уговоры тем более охотно, что понимал всю трудность своего положения. Вскоре после этого страшная гроза рассеялась: уже в следующеем 453 г. Аттила умер еще во цвете сил (56 лет), и все его царство распалось само собой.

Вандалы в Риме. 455 г. Последний император

Рим счастливо избег нашествия и ограбления, которыми грозили ему гунны, но когда вскоре после того и Аэций обычным способом сошел со сцены и сам император Валентиниан III был убит патрицием Максимом, Рим не избег нашествия вандалов, предводимых Гейзерихом и, кажется, призванных вдовой императора Валентиниана Евдокией. Четырнадцать дней похозяйничали вандалы в Риме, а затем на своих тяжело нагруженных судах вновь отплыли в Африку.

Древний Рим времен расцвета при императорах I–IV вв. н. э.

В следующий затем период 459–472 гг. выступил на первый план свев Рицимер, который возводил и низводил императоров по своему произволу, соображаясь с преобладанием и значением в римской жизни того или другого из германских народов. После смерти Рицимера, на мгновение, судьбами Западной Римской империи распоряжался император Лев I, наследовавший (с 457 г.) Маркиану, но его власть здесь оказалась настолько непрочной, что один из военачальников (magister militum), Орест, восстав против него, возвел на римский престол своего сына Ромула, собираясь править от его имени.

Одоакр и император Ромул. 476 г.

Тогда на сцену выступил один из вождей войска, стоявшего в Италии, Одоакр, незадолго перед тем вступивший в военную службу при Рицимере: ему судьбой было предназначено положить конец Западной Римской империи. Так как германский элемент в данное время был преобладающим среди войск, стоявших в Италии, то в среде германцев появилось естественное желание утвердиться в Италии, приобрести оседлость. Они потребовали себе от Ореста треть всех италийских земель в полную собственность. Когда тот отказал, Одоакр принял над ними начальство, призвал на помощь новые толпы германцев и был провозглашен королем (476 г.). Орест поспешил укрыться в Павии, но летом того же года город был взят приступом, и Орест во время битвы убит. Войска Ромула попытались было еще оказать кое-какое сопротивление, но, конечно, тщетно, и Одоакр победил. Он не коснулся порфироносного отрока, и только указал ему для житья виллу, некогда принадлежавшую Лукуллу, близ Неаполя. Новый император не был избран. В 480 г. умер и Юлий Непот, посаженный в Августы Львом I — последний, носивший этот титул. Вот почему этот год и принято считать заключительным годом древнеримской истории, хотя уже с 476 г. в Италии властвовал король Одоакр и здесь установились те же порядки, которые уже давно существовали в Галлии, Британии, Испании и Африке. Здесь также во главе правления страной, отвыкшей от военных тревог, утратившей прежний дух и силу нравственного преобладания, истощенной деспотизмом, тягостями податей и страданиями всякого рода, появился германский король, опиравшийся на военную силу, окруженный своей дружиной, которой он раздал участки земли во владение. Таким установлением германского военного владычества в Италии совершенно правильно заканчивается история древности и начинается иное время, выступают на сцену новые деятели, и течение всей исторической жизни принимает новое направление.

Примечания

1

Манефон был современником первых Птолемеев (III в. до н. э.).

2

Народы эти были ретену, шазу, хетты — так называют их египетские памятники.

3

Зала дворца в Карнаке — 97 м длины, 49 м ширины; крыша ее поддерживалась 134 колоннами.

4

Эти катакомбы расположены в горной цепи, на запад от Фив; в другой цепи, отделенной ущельем от первой, находятся усыпальницы царей.

5

Впоследствии, в Персидском царстве, эта местность была известна под названием Сузианы.

6

Она и подала евреям повод к созданию их остроумной легенды о вавилонском столпотворении.

7

С этой точки зрения даже весь мир животных был разделен на чистых и нечистых.

8

Геродот дает общее название скифов племенам, обитавшим по прибрежьям Понта Евксинского (Черного моря) от устья Дуная до устья Дона. Поселения их шли далеко (на 10 дней пути) и в глубь страны, на север. Называя скифов одним народом, Геродот подразделяет их на много племен и тем уже вынуждает думать, что слово скифы было скорее названием собирательным. Само слово скиф и те слова скифского языка, которые сохранил Геродот, еще не исследованы достаточно: их разбор принадлежит будущему филологической науки.

9

По чертам быта многие ученые не без оснований предполагают, что одним из составных элементов в скифских толпах были славяне. Драгоценные и в своем роде единственные материалы для изучения скифского быта собраны в отделении скифских древностей Государственного Эрмитажа в С.-Петербурге.

10

В то время в Египте насчитывали не менее 20 тысяч общин.

11

Может быть, первоначально это было название какого-нибудь отдельного племени.

12

Например, Саламин — город мира, благополучия.

13

Быт высшего сословия гомеровских времен был дополнен важными раскопками Шлимана, произведенными на месте древней Трои (в Малой Азии) и на самом материке Греции (в Микенах и других местах). Вещи, добытые из этих раскопок и составляющие драгоценный вклад в науку античной археологии, составляют богатейший Шлимановский музей в Афинах.

14

Очень часто здесь подавалось то национальное блюдо, тот «черный» суп из чечевицы, над которым постоянно смеялись все граждане приморских и торговых богатых городов.

15

Стоит только припомнить тайную внутреннюю стражу (криптию), которая была учреждена в Спарте для наблюдения за илотами. Каждый спартиат, входивший в состав этой стражи, имел право убить илота, который почему-либо показался ему подозрительным.

16

Это дробление на части было до такой степени свойственно эллинам, что они даже не создали себе отдельного термина, подобно нашему слову «государство»: слово полис, собственно город, применялось и в смысле государства.

17

Только холм Акрополя был укреплен настолько, что мог держаться некоторое время.

18

Эта битва происходила в равнине, по которой протекала речка Асоп, у северного подножия горы Киферон.

19

После битвы при Саламине он вернулся в свой родной город и во всем подчинился распоряжениям Фемистокла.

20

Перикл говорил, что город, окруженный таким образом, становится так же неприступен, как остров, омываемый морем.

21

Тот же Фидий в 440 г. до н. э. изваял для Парфенона громадную статую Афины.

22

Он не принадлежал к знатным классам, до этого времени умевшим удержать за собой влиятельную роль в управлении.

23

Он принимал участие в экспедиции в качестве волонтера.

24

Эта кличка дана Клеону, т. к. у него действительно было кожевенное заведение.

25

Враги Алкивиада воспользовались его отсутствием, чтобы возбудить против него народ и вызвать его в суд по обвинению в преступлении против религии.

26

Декелея находилась в пяти часах пути к северу от Афин.

27

Агесилай в этой шутке намекает на то, что персидские золотые монеты носили на себе изображение стрелка, натягивающего лук.

28

Он родился в Афинах в 429 г. до н. э., в год смерти Перикла.

29

Это первый важный стратегический пункт по эту сторону Фермопил — фокейский городок, господствовавший над дорогой в Фивы.

30

Свадьба праздновалась в г. Эги, древнейшей столице македонских царей.

31

Этот корпус состоял из 12 тысяч пехоты и 1,5 тысячи кавалерии, которая в это время только что начинала получать значение особого рода оружия.

32

Один из них, Арсит, не пережил поражения и наложил на себя руки.

33

По старому и хорошему обычаю персидский царь в минуты большой опасности всегда становился во главе своего войска. Но, конечно, то благоприятное действие, которое он мог бы оказать своим присутствием в войске, совершенно парализовалось тем блеском и этикетом, которыми личность царя была окружена и которые трудно было согласовать с потребностями войны.

34

Говорят, что Александр отвечал на это Пармениону с оттенком насмешки: «И я бы взял, если бы был Парменионом».

35

Любопытным доказательством того, что эллины уже давно пустили корни в Египте, может служить учреждение Александром в Мемфисе общественных игр по греческому обычаю. Когда он устанавливал подобные игры в Тире, были даже разыграны на сцене трагедии, в которых заискивавшие перед Александром кипрские царьки приняли на себя обязанности хорегов.

36

Ближайшим к Гавгамелам городом на большой государственной дороге был г. Арбелы со знаменитым храмом древнеассирийской богини войны Иштар.

37

В таком виде сохранилось имя победителя на вавилонских кирпичных таблицах.

38

Из этого можно видеть, что в македонском военном быту обращалось внимание и на этот пункт. Александр действительно неоднократно укорял многих своих полководцев в том, что они ведут безумно роскошную жизнь.

39

Эта местность называлась так от бывшего в ней храма Аполлона Ликейского.

40

Этими словами он намекал на подобный процесс Сократа, окончившийся так печально.

41

Аристотель называет ее иногда «философией человеческих дел»

42

Философский лексикон / Составл. С. Гогоцким. Киев, 1867. Том.1.

43

В наших древнерусских преданиях Аристотель играет важную роль наряду с Соломоном, сивиллами, Вергилием и некоторыми другими выдающимися личностями древнего мира. Изображение Аристотеля видно даже на древних фресках паперти Благовещенского собора в Москве.

44

В позднейшей истории полуострова встречаются названия двадцати таких народов.

45

По звуку известны некоторые из этрусских слов, вроде менлэ, утуце, эльхзантре; различаются в надписях имена Менелая, Одиссея, Александра — и только.

46

Его имя было известно и в Греции, так же как и совершенный им подвиг. О нем упоминает и Аристотель.

47

Говорят, что сам старец Камилл участвовал в его освящении.

48

Антигон Гонат был сыном Деметрия, который окончил свою бурную и тревожную жизнь пленником Селевка.

49

Он был тогда во цвете лет, ему только что минул 38-й год.

50

Аппий Клавдий происходил из гордого патрицианского рода Клавдиев. В 312 г. до н. э. будучи цензором, он прославился гениальными новшествами, которые были им проведены, и необычайной энергией в исполнении своих обязанностей. Старость и постигшая его слепота вынудили его оставить государственную службу.

51

По установившемуся обычаю такие посольства, являвшиеся в Рим с поздравлениями, приносили от имени города золотой венок и возлагали его на алтарь главного храма столицы — Юпитера Капитолийского.

52

Уже при первом своем командовании, в 223 г. до н. э., предводительствуя войском в походе против галлов, он позволил себе не выполнить приказ сената.

53

Проводники, плохо понимавшие италийские названия местностей в пунийском выговоре Ганнибала, сбились с указанной им дороги.

54

По римскому обычаю, консулы в военное время командовали войском поочередно — один день один, другой день другой, что отрицательно влияло на боеспособность войска.

55

Тех воинов, которые не захотели следовать за ним за море. Ганнибал, повинуясь жестокой военной необходимости, приказал перебить.

56

Говорим так потому, что царь Филипп Македонский, ненавидевший Антиоха, был далек от всякой мысли о союзе с ним.

57

Царь Антиох вступил в личные отношения со знаменитым римским государственным деятелем, отправив к нему сына, случайно попавшего в плен к сирийцам.

58

Этот проконсул по простой прихоти, без всякого повода, предпринял поход против галатов в Малой Азии, и при этом приобрел много добычи и общее порицание со стороны людей честных и опытных в военном деле.

59

Imperator — в первоначальном значении был почетным титулом полководца, одержавшего блестящую победу. Солдатская сходка провозглашала его императором, тем самым выражая свое восхищение. Титул императора давал право на почетное вступление в Рим, овацию или триумф. Какая форма из этих двух разрешалась, определялось сенатом, соответственно признанию значения одержанной им победы.

60

Младший сын Персея, исправлявший должность секретаря при одном из римских чиновников, умер незадолго перед этим в Италии.

61

Это был тот самый Гай Меммий, который, будучи трибуном, потребовал Югурту к ответу перед народным собранием.

62

Он служил легатом в 98 г. при Квинте Муцие Сцеволе во время его управления провинцией Азия, причем прославился образцовой честностью.

63

Античные авторы иногда неправомерно преувеличивают число ветеранов Суллы, говоря о 120 тысячах.

64

Так, в 139 г. до н. э. были высланы из Рима халдейские прорицатели и гороскописты.

65

В их числе находился Цицерон, который был уже претором, но в надежде на свои таланты считал занимаемую им должность не конечной своей целью.

66

Он правил Испанией при посредстве легатов, а сам продолжал преспокойно жить в Риме.

67

Например, хотя бы тот же Тит Лабиен, который некогда был его легатом в Галлии, но уже с самого начала войны принял сторону Помпея.

68

Из этой переписи известно, что в римском государстве насчитывалось 4 миллиона способных носить оружие и 17 миллионов полноправных римских граждан.

69

Например, пресловутое перенесение столицы в Илион, о котором слухи носились в обществе еще во времена Цезаря.

70

В Риме ходили слухи о том, что Сеян при помощи Ливиллы умертвил Друза.

71

Говорят, что поводом к этому послужил следующий случай: Тиберий за столом предложил ей какой-то плод, а она резко отказалась его отведать, явно выказывая, что опасается отравы.

72

Он родился в то время, когда его отец Германик воевал на Рейне.

73

Плиний этими словами намекает на тот случай, когда заботами Траяна был отвращен голод, грозивший Египту.

74

Несущественной, но все же знаменательной чертой этого правления следует считать тот любопытный факт, что, начиная с 140–154 гг. пост префекта преторианцев был занят одним и тем же лицом.

75

Эклектизм учил тому, что «хорошее» или «кажущееся нам пригодным» следует заимствовать из всех философских систем.

76

У Константина был еще старший сын, Крисп, от первого брака, но в 326 г. он приказал его убить, по причинам, которые довольно трудно понять.

77

Этот Феодосий был сыном знаменитого полководца Феодосия (при Валентиане I), который после своих побед в Африке пал жертвой придворной интриги.

Content

Оскар Йегер
Всемирная история. Древний мир

Книга I Египет и Междуречье

ГЛАВА ПЕРВАЯ Страна и народ в Египте

ГЛАВА ВТОРАЯ Семиты. — Аравия, Месопотамия, Сирия. — Финикийцы; история Израильского народа до смерти Соломона

ГЛАВА ТРЕТЬЯ История Передней Азии, от распада Израильского царства до смерти Навуходоносора (953–561 гг. до н. э.)

Книга II ПЕРСЫ И ЭЛЛИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Основание Персидской монархии

ГЛАВА ВТОРАЯ Эллины. — Происхождение и история нации до столкновения с персами

Происхождение эллинов

Дорийцы и ионийцы; Спарта и Афины

Общая картина жизни эллинов около 500 г. до н. э

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Персидские войны. 500–479 гг. до н. э

Книга III ИСТОРИЯ ЭЛЛИНОВ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ ПРИ ПЛАТЕЯХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Век Перикла

ГЛАВА ВТОРАЯ Распад эллинской нации. Пелопоннесская война

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Преобладание спартанцев. — Возвышение Фив. — Восстановление могущества Афин

Книга IV ВЕК АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО

ГЛАВА ПЕРВАЯ Македонское царство и эллинская независимость. Филипп и Демосфен

ГЛАВА ВТОРАЯ Смерть Филиппа; первые годы царствования Александра и падение царства Ахеменидов

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Царство Александра Великого

Книга V ИТАЛИЯ И ЗАПАД

ГЛАВА ПЕРВАЯ Население Италии. — Основание Рима и первые века его существования

ГЛАВА ВТОРАЯ Внутренний и внешний рост Римской республики до законодательства Лициния (510–367 гг. до н. э.)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Положение дел на Востоке после смерти Александра Великого. — Война между Римом и тарентинцами

Книга VI РИМ И КАРФАГЕН

ГЛАВА ПЕРВАЯ Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.). — Восстание карфагенских наемников; Истрийская и Галльская войны. — Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.)

События между окончанием первой Пунической войны и началом второй (241–218 гг. до н. э.)

Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

ГЛАВА ВТОРАЯ Войны на Востоке. (200–168 гг. до н. э.)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Влияние и последствия последней борьбы. Начало римского всемирного владычества. Завоевательные войны

Книга VII ВЕК РИМСКИХ МЕЖДОУСОБНЫХ ВОЙН

ГЛАВА ПЕРВАЯ Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. — Война с Югуртой. — Кимвры и тевтоны

ГЛАВА ВТОРАЯ Двадцатилетняя и междоусобная войны. — Война с союзниками и полное единение Италии. Сулла и Марий: первая война с Митридатом; первая междоусобная война. Диктатура Суллы (100-78 гг. до н. э.)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Общее положение дел: Гней Помпей. — Война в Испании. — Невольническая война. — Война с морскими разбойниками. — Война на Востоке. — Третья война с Митридатом. — Заговор Катилины. — Возвращение Помпея и первый триумвират. (78–60 гг. до н. э.)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Первый триумвират: консульство Цезаря. — Галльская война: Помпей в Риме. — Лукская конференция. — Поход Красса против парфян. — Распадение триумвирата и новая междоусобная война

Книга VIII РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Смуты и борьба после смерти Цезаря. — Второй триумвират. — Восстановление и утверждение единовластия Октавианом Августом

ГЛАВА ВТОРАЯ Утверждение принципата. Дом Юлиев — Клавдиев и его падение. — Возвышение Флавиев

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Веспасиан и дом Флавиев. — Процветание Римского государства в течение столетия с 70 г. н. э. до смерти Коммода

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Императоры III в., до Диоклетиана. — Начало и успехи христианства и первые преследования. Поступательное движение германцев

ГЛАВА ПЯТАЯ Диоклетиан и его организация. — Гонения на христиан и торжество христианства. — Константин и его династия

ГЛАВА ШЕСТАЯ Утверждение христианства и правоверия в Римском государстве. — Разделение империи на Восточную и Западную и последние времена Западной Римской империи. (363–476 гг. н. э.)

Примечания