Ярослав Зуев

Три рэкетира

Моей любимой половинке Лиличке,

без тебя этой книги просто не появилось бы

Ни об одной минуте не жалею,

Разве что о тех, когда тебя не было рядом

Пролог

Дорогие Читатели. Здравствуйте. Разрешите предложить Вашему ниманию мой роман «Триста лет спустя».

Удивительная штука – жизнь. В детстве, а мое детство выпало на первую половину 70-х, мне, как, очевидно, и многим другим ребятам, моим сверстникам, случалось пробовать перо – писать фантастические рассказы (или исторические, или приключенческие – не в том суть), немного наивные, безусловно, но зато от души. Время то было беззаботным, для меня, по крайней мере. По телевизору смотреть было нечего (по большому счету, сейчас тоже нечего), вот и сиди с книгой в руках. Или с тетрадкой и ручкой. Стоял самый разгар Застоя, как его сейчас принято называть, но, поскольку мы об этом не догадывались, то вроде как не особенно тужили. Пару своих рассказов я даже планировал отправить в «Вокруг Света», это был мой любимый журнал, но так и не решился.

Потом детство закончилось, а взрослая жизнь положила конец моим литературным начинаниям. Так уж она сложилась.

Мне сорок лет. Я родился и вырос в Киеве. Окончил Киевский политехнический институт, работал в энергетике, служил в армии. В общем, всего понемногу. По образованию я – инженер атомщик. На рубеже 80-х и 90-х ушел с госслужбы – попытать счастья в частном бизнесе. Попытал. С моей стороны было бы преувеличением утверждать, что здорово преуспел на этом поприще и нахватал с неба бесхозных звезд. Зато насмотрелся всякого и много чего перепробовал. Не знаю, хорошо это или плохо, но вышло именно так, и ничего тут уже не поделаешь. Последние два года (если не считать 2002-го, в течение которого создавался роман) я командовал пилорамой, сушкой и небольшим столярным цехом. И идея родилась именно там, в цеху, причем, первоначально все началось с шутки. Даже не так. Все началось с того, что мне дороги «Три мушкетера».

Тут мне следует оговориться, что роман «Три мушкетера» был одной из любимейших книг моего деда, офицера-фронтовика, прошедшего всю войну. Частицу своей любви он передал и мне. Поверьте, в юности я зачитывал эту книгу до дыр.

И вот однажды в цеху, мы сидели на сосновых бревнах, я со своими ребятами, и курили в перерыве между двумя отгрузками. Совершенно неожиданно (точно не помню, как) разговор коснулся «Трех мушкетеров». И я предположил, что случись славному графу де Ла Фер материализоваться в нашем неспокойном времени, он, несомненно, явился бы в образе крутого бандита. Ну а кого еще? Растеряв благородные манеры, граф выучился бы держать пальцы веером, вместо «шпагу наголо, сударь, шпагу наголо…» или «…и эти слова мне по душе. От них за целую милю веет благородством настоящего дворянина…» выкрикивал бы нечто вроде: «отвечай за базар, лох», а не то «замочим конкретно». Вместо дуэлей граф забивал бы стрелки, врубал проштрафившимся предпринимателям счетчики, ну и так далее, в том же духе. Вы можете предположить, что мушкетеры вполне справились бы с ролями сотрудников силовых структур, в конце концов, рота королевских мушкетеров не что иное, как спецподразделение, выражаясь при помощи современной терминологии. Возможно, что так и есть. Но, представить себе Атоса офицером УБОП, УБЭП, налоговой милиции или таможни я, как ни старался, не смог, так что сменить его мушкетерский плащ на камуфляж и черную маску у меня, честно скажу, просто не поднялась рука. И потом, мы говорили о начале 90-х годов минувшего столетия, когда места в силовых структурах еще не стали столь престижными, жаждущие нацепить погоны (пробиться к корыту) косяками в органы не ломились, и песни «о внутренних войсках» еще не складывали, слава Богу.

Ну а поскольку герои Дюма мало кого оставляют равнодушными, к Атосу немедленно добавилась Миледи – в облике бывшей «комсомольской богини», де Тревиль – криминального авторитета, и – пошло, поехало.

Вооружившись тем же вечером «Тремя мушкетерами», я переложил многие памятные с детства сцены на нынешний базарно-бандитско-депутатский сленг, и вышло, знаете ли, забавно. Хоть и не очень оригинально, принимая во внимание продающиеся на каждом шагу CD-диски замечательной кинотрилогии Джона Р.Р. Толкиена в переводе Гоблина «Братва и кольцо».

Могу предположить, что причина замечательного успеха наложения уголовного суржика на ленту о бескорыстных героях, благородных эльфах и безусловных злодеях (вроде Саурона с Саруманом) кроется в потрясающем контрасте между их миром, где черное есть черное, а белое – белое, и нашим, в котором границы размыты и порой не разберешься, где милиция, а где бандиты. Где пожарные, а где вымогатели, не всегда видна разница между политиками и казнокрадами, а понятие о чести стало абстрактной величиной из давно забытого школьного учебника.

Так вот все и началось. Хотя идея долго оставалась голой идеей. Она жила во мне, время от времени выбираясь на поверхность, но когда пилишь лес, сушишь доску до вожделенных 8-ми процентов влажности, а потом производишь из нее двери, наличники или подоконники, не до литературных изысканий.

И только в конце 2001-го я свернул дело, продал оборудование и засел за написание книги. Не могу сказать, что она давалась легко – одно дело идея, и совсем иное – попробовать сделать так, чтобы вымышленные персонажи стали объемными что ли, сошли с листков бумаги, заговорили своими голосами, да и много что еще. Пару раз думал бросить, но потихоньку сам привязался к своим героям, и, как говаривал Михаил Сергеевич, – процесс пошел. Пожалуй, не мне о том судить, но, на мой взгляд «граф де Ла Фер и его команда» довольно ловко прижились на нашей рыхлой почве образца 1993-го года, куда мое безжалостное воображение перенесло их из давно минувшего 17-го столетия, обрели родственников, друзей и знакомых. Более того, получили в нашем мире прошлое. Вот только с их будущим я пока затрудняюсь.

По мере развития событий я не раз отступал от сюжета «Трех мушкетеров», а порой уходил совсем далеко, хотя и старался придерживаться канвы. В общем, история начинается с того, что молодой парнишка, Андрей Бандура, выбирается из глухого села в столицу, в поисках лучшей жизни. В Киеве Андрей планирует разыскать Олега Правилова, некогда служившего в одном полку с его отцом, ныне отставным майором Бандурой. Приключения поджидают Андрея еще в пути, а когда он находит Правилова, то выясняется, что тот давно расстался с армейской службой, сделавшись криминальным авторитетом. Ну, и так далее. Похищение бриллиантов, полная опасностей поездка в Крым, конкурирующие криминальные кланы и, время от времени, бандитские разборки. Любовь и измены, надежды и разочарования.

Пару слов о жанре. Жанр я определить не берусь. Я ни в коем случае не планировал писать боевик о похождениях доблестного каперанга (морпеха или десантника на пенсии), сражающего одной пулей по пять зловредных супостатов. И сага о бандитах мне, поверьте, тоже не улыбалась. Если в книге и присутствует их – изрядное число, причем самых разных мастей, не судите за это строго. Нынешние рэкетиры и олигархи к нам не Центральным разведывательным управлением заброшены. Они только вчера сидели с нами за одними партами и ездили в одних троллейбусах. Стояли на пионерских линейках и ходили в армейские наряды. Они невозможны без нас, как и мы, к несчастью, без них. Потому что они и мы – две стороны одной медали. Причем, как я уже говорил, кто на какой стороне, порой не понятно.

И, наконец, случись мне писать о людях, сумевших полностью абстрагироваться от нашей реальности, не окунуться в нее с головой или хотя бы ног не замочить – пожалуй, вышла бы долгая и унылая повесть о бесконечном сборе бутылок. В свете китайского фонарика.

Теперь еще об одном. Хотя бы несколько слов о мире, том самом, в который имплантированы мои мушкетеры, и, судя по всему, чувствуют себя как рыбы в воде. Ничуть не хуже, скажем, чем в далекую эпоху герцога де Ришелье. Этот мир заслуживает того, чтоб хоть немного о нем поговорить. Ведь мы в нем живем. Вышло так, что по прихоти судьбы (или, может, волей большого колеса, вращающего Мироздание в неведомую нам сторону), мы оказались на сломе эпох, что ли. Старая, Советская канула в лету, мир стал иным. Случись нам с Вами быть замороженными в ходе американских криогенных экспериментов году эдак в 82-м, и открой мы глаза сейчас – то, пожалуй, и родных улиц не узнали. Хотя времени прошло – всего ничего. Если бы мне кто в толпе первомайских демонстрантов (каюсь, ходил, было дело, зарабатывая два кровных отгула к отпуску) сказал, что доведется, с дипломом инженера-атомщика в кармане прожить годы, последовавшие за финалом перестройки так, как я их прожил, я бы покрутил у виска. Готов признать, что в то время я был недостаточно дальновиден. Предполагаю также, что в своей близорукости я был не одинок.

Мы получили возможность переосмыслить прошлое. Многое вызывает неприятие, от чего-то становится не по себе, но есть в нем и нечто, от чего щемит сердце, а в душу приходит сладкая грусть. Это ведь наше прошлое, и оно живет рядом с нами, пока живем мы.

Как я уже говорил, я не планировал превращать «300 лет спустя» в криминальную хронику становления и многогранной деятельности рэкетирской группировки Виктора Ледового (имя, естественно, вымышленное), оперировавшей в столице Украины на рубеже восьмидесятых и девяностых годов уже сделавшегося достоянием истории столетия. Таких целей я не преследовал. Полагаю, что процессы, проистекавшие в то время, (как, впрочем, и те, что мы имеем несчастье лицезреть сейчас), рано или поздно привлекут внимание пытливого исследователя, вооруженного куда большим арсеналом знаний и средств, чем тот, что был под рукой у меня. Думаю, вышеупомянутые процессы заслуживают самого глубокого изучения.

Я же таких целей не преследовал. Меня занимали люди, встреченные Андреем Бандурой (я бы не сказал, что он главный герой, хотя, безусловно, на это претендует) по воле Провидения, их судьбы, их прошлое, их настоящее и будущее. И, конечно же, судьба самого Андрея, преломившаяся среди них подобно лучику света, минующему многочисленные и самые разнообразные линзы.

А справился ли я с задачей, не мне о том судить.

Первоначально я планировал назвать роман «Три рэкетира». Впоследствии мой сын Саня предложил переименовать рукопись в «300 лет спустя». В результате компромисса роман обрел рабочее имя «Три рэкетира или 300 лет спустя», затем «300 лет спустя или три рэкетира», и, наконец, «три рэкетира» отпали сами собой. Хотя искушение вернуть их обратно и преследует меня – время от времени. Ведь с них, по большому счету, все и началось.

Ярослав Зуев

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ледовой Виктор Иванович – криминальный авторитет, лидер исключительно мощной столичной организованной преступной группировки, служащей криминальной крышей десяткам самых разнообразных предприятий. В прошлом – уголовник, вор-рецидивист.

Анна Ледовая – супруга Виктора Ледового, нимфоманка и наркоманка. В прошлом швея-мотористка фабрики «Красный текстильщик» и бывшая валютная проститутка.

Правилов Олег Петрович – ее родной дядя, шеф службы безопасности в группировке Виктора Ледового. Бывший полковник ВДВ, ветеран Афганистана. Собственно, именно племянница и втянула Олега Правилова в преступный бизнес, когда он вылетел из армии в конце 80-х.

Поришайло Артем Павлович – олигарх, финансовый партнер Ледового. В прошлом партийный функционер, начальник управления делами столичного горкома КПСС.

Украинский Сергей Михайлович – полковник экономической милиции, в прошлом офицер КГБ, при Юрии Андропове направленный на работу в МВД. Служит Артему Поришайло.

Мила Кларчук – бывшая секретарша (а затем и инструктор) Симферопольского горкома ВЛКСМ. Служит Поришайло.

Кристина Бонасюк – кума и близкая подруга Анны Ледовой. Некогда в общежитии рабочей молодежи делила с Анной одну комнату, а иногда и постель. Крестная мама малолетнего сыночка Анны. Авантюристка.

Бонасюк Василий Васильевич – ее муж. Владелец частной сауны. Шантажист. Смонтированная в его сауне записывающая аппаратура дает много интересного, и давно себя окупила. Бывший преподаватель КПИ. Знакомые зовут Бонасюка Вась-Васем.

Бандура-старший – майор ВДВ в отставке. Ветеран войны в Афганистане и бывший однополчанин Олега Правилова. Ныне пасечник. Не преуспевает. Проживает в селе Дубечки Винницкой области. Отец Бандуры-младшего.

Атасов Александр – бывший советский офицер, выпускник КВОКУ. Последнее место службы – Группа Советских войск в Германии. Ныне бригадир в группировке Виктора Ледового. Алкоголик.

Протасов Валерий – бывший боксер, выпускник Киевского инфиза, мастер спорта, тренер детско-юношеской спортшколы, затем, последовательно, кикбоксер, вышибала в баре, уличный кидала на золоте. Уроженец города Припять. Ныне рэкетир в бригаде Атасова. Болтун и бабник.

Армеец Эдик – его одноклассник. Бывший учитель истории. В настоящее время член группировки Виктора Ледового. Страдает заиканием.

Бандура Андрей – молодой человек восемнадцати лет. Единственный сын Бандуры-старшего. Едет из Дубечков в столицу.

Волына Вовчик – житель города Цюрюпинска. Служил срочную с Протасовым. Он и Протасов зовут друг друга земами.

Гримо – бультерьер Атасова. Добродушный и храбрый, хотя немного и избалованный пес.

Бонифацкий Вацик – авантюрист и мошенник. В прошлом комсомольский вожак районного масштаба, в будущем (недалеком) основатель и президент ОАО «Наше будущее», построенного по принципу финансовой пирамиды. Любовник Анны Ледовой. Для своих Боник.

Витряков Леня по кличке Огнемет – криминальная крыша Бонифацкого. Главарь малочисленной, но очень опасной бандитской группировки, действующей на ЮБК.

Филя Шрам – палач из банды Витрякова. Беспредельщик и психопат. Вся рожа в шрамах.

Кларчук – легендарный беспредельщик из банды братьев Кларчуков, терроризировавшей полуостров в самом конце восьмидесятых. Сводный брат Лени Витрякова по прозвищу Огнемет и муж Милы Кларчук. В настоящее время уже покойный.

Вардюк и Любчик – крымские гаишники. Служат Артему Поришайло.

Черный Свитер с дружками – местные наркоманы, готовые практически на все.

Следователь и Его Близнец – подручные полковника Украинского.

Сержант Задуйветер – честный милиционер из Гробарей.

Каминский Евгений – единственный друг Виктора Ледового. Он, возможно, стал бы замечательным художником. Только не судилось ему. Убит на воинской службе поздней осенью 68-го года

Тренер – большой почитатель восточных единоборств. Подельник Виктора Ледового. На рубеже 80-х и 90-х годов «правая рука» Виктора Ивановича в банде. Убит кавказцами ранней весной 91-го года.

Мазаренко Павел Ианович – бывший председатель колхоза. Ныне руководитель районного совета. Стремительно идет вверх. В книге не появляется (пока).

Другие граждане бывшего Советского Союза

Время действия – поздняя весна – самое начало лета 1993 года

Глава 1

ПАССАЖИР С ЗОЛОТОЙ «ГАЙКОЙ»

Как это часто бывает весенним днем, фиолетовые грозовые облака, с утра вражеской эскадрой маячившие на горизонте, к обеду перешли в решительное наступление. Первые крупные капли оборвались с неба и забарабанили по ветровому стеклу. Через секунду машина въехала в полосу дождя. Андрей Бандура (за рулем) включил дворники, толкнул кнопку прикуривателя, зубами сорвал целлофановую обертку красной «Магны», вытащил сигарету и уложил в правый угол рта. Не вдаваясь в законы человеческой природы, управляющие самоубийственной тягой курильщиков к табаку, можно смело утверждать, что дальняя дорога и шум мотора эту тягу усугубляют. А когда вокруг непогода, а вы проноситесь сквозь нее, защищенные салоном и согретые автомобильной печкой, то просто превращаетесь в существо, буквально питающееся никотиномуквально питающееся.

Так вот. Отцовская «тройка» – ВАЗ 2103, ярко-желтого цвета (недоброжелатель, пожалуй, помянул бы канарейку, но Андрей машину любил) неутомимо катила вперед. Километр за километром исчезали под ее капотом, вновь появлялись уже позади и растворялись в туманной дымке. Путешествие подходило к концу – вдоль дороги поплыли столичные пригороды, едва различимые за пеленой дождя. Пять сотен километров отделили Андрея от родного дома в Дубечках – крохотного села, затерявшегося на просторах Винницкой области. Пять сотен, пройденных – вопреки мрачным ожиданиям Андрея – без существенных поломок. «Все-таки прав был батя, опять он былправ», – с теплотой подумал Андрей.

* * *

– Бери, сынок. Хоть мы ее и убили здорово, тягая прицепом по десять ульиков за раз, через эти чертовы колдобины, с гречихи на акацию и обратно, но тебе еще послужит. Кольца я новые поставил, ходовая в порядке, шины до зимы побегают… Масло менять не забывай, вот и весь сказ…

– Батя, тебе же одному тяжело будет, с пасекой, с хозяйством… – завел старую пластинку Андрей, – и потом, как ты без колес-то?..

– Вот что, – Бандура-старший положил натруженную руку на плечо сыну, – вот что, парень, – мы все уже обговорили. Тяжело, легко – нечего тебе тут горбатиться. Успеешь еще… Я из дома таким как ты уехал…

– Ты в училище ехал…

– Ну… – отец потрепал сына по затылку, – куда мог, туда и уехал. Ты, между прочим, тоже – не на голое место выбираешься… Ты вот что, Андрей, письмо Правилову из бардачка забери, лучше положи в права, а то вытащат еще.

– Будет сделано. – Андрей взял под козырек.

– К пустой голове руку не прикладывают… – отец хмуро посмотрел на часы. – Ну, давай, с Богом. Пора ехать, сын. – С этими словами Бандура-старший расстегнул браслет и вручил часы Андрею. – На вот. Куда в столице без часов?..

В этот момент, в момент расставания, Андрей увидел отца как бы со стороны. Будто не разлучались они надолго, а напротив – встретились после долгой разлуки. Отец выглядел неважнецки. – «Он так здорово сдал, а ты даже не заметил этого». Поседел, сморщился, да что там говорить, попросту ссохся.

«Так выглядит абрикос, из которого на чердаке делают урюк, чувак». – Сообщил Андрею его же внутренний голос. Внутренний любил время от времени выдать какую-то гадость, водилось за ним такое, и Андрей об этом знал.

«Не смей так об отце говорить»! – одернул себя Андрей.

«Я не говорю, – я думаю»… – возразил внутренний.

Андрей обнял отца, – суетливо, как бы боясь показать, насколько он ему дорог, но, вопреки всем стараниям, таки шмыгнул носом.

– Вот только сырости нам и не хватало, – отец подтолкнул сына к машине, но голос дрогнул и у него. – Давай, трогай, сынок. Как за околицу выедешь, так сразу и отпустит. Я по себе знаю.

Андрей нырнул в салон и провернул ключ в замке зажигания. Уже в конце улицы обернулся, кинув на усадьбу прощальный взгляд. Отца он не разглядел. То ли не заметил, то ли отец зашел в дом.

* * *

В их старый дубечанский дом («еще мой прадед строил», – похвастал как-то отец) Андрей впервые приехал с мамой. Андрюше тогда и пяти не было. Случилось это на исходе 70-х, когда отец убыл в Афганистан (хотя никто об этом не знал), а они с матерью поселились тут, в доме родителей отца. Мать устроилась в библиотеку. Она всегда подрабатывала в библиотеках военных частей, где доводилось служить отцу. Мама получила работу, они осели в Дубечках.

Через год отец приехал в отпуск. Его лицо почернело от загара, волосы заметно выгорели.

Человеческая память избирательна. Мозг, накапливая в себе всю поступающую на протяжении жизни информацию, оставляет доступными сознанию лишь отдельные, выхваченные из прошлого сюжеты. Так, ваше падение с велосипеда, случившееся в детстве, – вы еще и в школу-то не ходили, – воспроизводится примерно так: короткий полет к земле, удар, звон велосипедного сигнала, треск рвущихся об асфальт шорт, резкая боль и горькие слезы обиды. Но нет таких пыток, чтобы заставить вас припомнить, какое было число, день недели или что в то утро ждало вас в вашей тарелке на завтрак. Творог со сметаной или клубника с молоком?

Однажды, погожим осенним днем вылетев во двор вместе с вопящими одноклассниками, Андрей увидел отца. Ветер лениво тягал по двору ворох опавших желтых листьев, отец скромно сидел на вкопанной перед цветником трубе. Андрей не поверил глазам. Замер, затаив дыхание, на секунду, а потом бросился к отцу, раздираемый восторгом и огорчением одновременно. Восторгом оттого, что очень скучал. Как ни приятно, конечно, с гордостью твердить друзьям: «мой папа сражается с басмачами», (по определению деда), – отца разговорами не заменишь. А огорчением потому, что Бандура-старший, своей клетчатой рубашкой, джинсами и старыми кроссовками разрушил взлелеянную детским воображением картину: – фуражка с высокой тульей, звезды на погонах, орденские планки и хрустящие яловые сапоги, «причемобязательно подкованные». Иногда к этой внушительной сцене добавлялся взвод автоматчиков и даже парочка танков. А в действительности…

Вечером того же дня, а может, в один из наступивших вскоре вечеров, мама уложила Андрея в кровать и подоткнула одеяло. Мама всегда так делала, пока ему не стукнуло двенадцать, а то и больше. Она решительно выключила свет, не слушая никаких отговорок, «еще минуточку поиграть, почитать, досмотреть по телику клевый-преклевый фильм про войну»…

Дом погрузился в сон, и только сверчки еще по-летнему надрывались, хотя к ночи уже становилось зябко. Андрюша маялся в постели, сон упорно не шел. Привлеченный приглушенными голосами, он выглянул в окно. Отец и дед курили на полутемной веранде. Огоньки сигарет мерцали как светлячки.

«Вот это номер». – А Андрей думал, что дед бросил лет тридцать назад, сразу после войны.

Между дедом и отцом стояла бутыль, уже наполовину пустая. Свет тщедушной переноски разбрасывал по двору призрачные тени. Вокруг лампы вились мотыльки; отец с дедом, склонившиеся друг к другу, походили на двух заговорщиков. Разговор велся вполголоса, до Андрея долетали одни невнятные обрывки фраз, так что он ничего не понял. Он и не стремился понять, подслушивать вообще нехорошо, но голос отца – глухой, надломленный и какой-то чужой – запомнился ему навсегда. Перепуганный Андрей отпрянул от окна и с головой укрылся одеялом. В ту ночь он еще долго не мог уснуть.

Та давно ушедшая осень запомнилась Андрею еще одним событием, куда более веселым, – они с отцом отправились сначала автобусом, а потом на настоящем поезде в Киев, в магазин с несерьезным названием «Березка».[1] Солидная приставка инвалютный каким-то загадочным образом делала «Березку» недоступной большинству сограждан. Зато перед ними двери магазина распахнулись, так что домой отец и сын возвратились в новеньких, пахнущих заводской краской «Жигулях» третьей модели.

– На эти педали еще никогда не наступала нога человека! – улыбнулся Бандура-старший. Чувствовалось, что покупкой отец доволен. Цвет машины был ярко-желтым, в салоне стоял аромат нового дермантина. Андрей пребывал в восторге. Он подозревал, что это знаменательное событие в родном селе запомнилось не только ему одному.

Еще через пару лет Бандура-старший получил распределение в Южную группу войск, а проще говоря, в Венгрию. По обрывкам родительских разговоров, временами перераставших в баталии, Андрей знал и об альтернативе – полковничьей должности в Забайкальском военном округе. Отец склонялся к Забайкалью (вот он, унылый мужской прагматизм в чистом виде), но Будапешт, Балатон и мольба в глазах жены – «пожить, хоть немного, по-человечески» в конце концов, взяли верх. Они переехали в Венгрию.

Хорошее не длится долго. Или, сколько б оно не длилось, когда-то заканчивается. К началу девяностых Союз превратился в одноименную титаническую орбитальную станцию, по частям падающую на землю вместе со всем экипажем. Советские армии выкатывались из Европы, но если кто и ловил жирную рыбку в взбаламученной воде, то только не майор Бандура. Они вернулись в Дубечки, выбора, в общем-то, не было. «Родовое гнездо» встретило их заколоченными ставнями и зарослями сорняков во дворе. Дом три года простоял заброшенным после смерти деда в 87-ом.

Андрей вернулся в родную школу, только теперь в выпускной класс. Двор, школьные коридоры, повзрослевшие физиономии былых дружков и постаревшие лица учителей превратились для него в одно бесконечное «дежа вю».[2]

Мама занялась хозяйством, которое пребывало в запустении. Отец взялся за бутылку, самоубийственный, по сути, инструмент, но, очевидно, других в его арсенале не осталось. Горечи и непониманию, вынесенным из развала Армии и Страны, отставной майор противопоставил дедовский самогонный аппарат. Отец начинал с вечера, коротал со стаканом ночь и уже с утра блуждал в гиблом алкогольном тумане. Жена и сын были в ужасе, но поделать ничего не могли. И тогда мать Андрея стала инициатором приобретения пасеки. «И для здоровья полезно, ижить ведь как-то надо»… Последняя венгерская заначка улетучилась, а они стали владельцами трех десятков ульев, каждый на две пчелиных семьи. И отец пошел на поправку. Произвел ревизию сиротевшим в сарае «Жигулям» и взялся мастерить прицеп. Тут следует добавить, что руки у Бандуры-старшего росли, откуда им и положено.

А еще через полгода, когда жизнь едва начала налаживаться, аневризма, с которой мама жила неизвестно, сколько лет, убила ее прямо на пасеке.

* * *

Дождь прекратился внезапно, словно кто-то наверху перекрыл здоровенный кран. Андрей приподнял ногу с педали газа, скорость упала до шестидесяти. Следовало проявлять осторожность. На подступах к столице автоинспекция не дремлет, помогая утратившим бдительность водителям облегчать карманы. В положении Андрея было неразумно разбрасываться деньгами, собранными в дорогу с невероятным трудом.

– Сынок, – сказал Бандура-старший, вручая Андрею гнетуще тонкую пачку, – вот десять тысяч карбованцев. И у нас-то не Бог весть что, а для Киева – так и вовсе гроши, но это все, что мне удалось наскрести. Бензина у тебя – полный бак да канистра в придачу. Как доберешься, найдешь Олега Правилова. Он должен помочь. – Отец наморщил лоб, – жаль вот только, – не дозвонился до него, когда был в районе.

Это была их общая идея – Андрею выбираться в Киев к бывшему сослуживцу отца по Афганистану, полковнику (а то и генералу) Олегу Петровичу Правилову, который, по слухам (по даннымразведки) пробился в люди то ли в бизнесе, то ли на государственной службе – невелика, в общем-то, разница.

– Мужик он хороший, – отец потер кулаком щетинистый подбородок, – просто вытащил лотерейный билет немного симпатичнее моего…

Они сидели на пасеке. Вечерело. Последние, запоздалые пчелы (главные трудоголики или бездельники – их, пчел этих, не поймешь), громко гудя, добирались до ульев и исчезали в летках.

– Батя, а ты?..

Бандура-старший глубоко затянулся, выпустил сизое облако дыма через нос и решительно раздавил окурок в пепельнице.

– Да нет, с меня этого балета хватит, – он печально взглянул на Андрея, – и потом, сынок, на кого, интересно, я брошу пчел?..

* * *

В пути Андрей притормозил у придорожного базара, потратившись (можно даже сказать, пустив первую кровь, драгоценным отцовским карбованцам) на две пачки красной «Магны» и пластиковый стаканчик кофе. К кофе Андрей пристрастился в Венгрии.

«Добровольно вступаю в армию кофеманов и торжественно клянусь служить корпорации „Нестле“ верой и правдой, пока инфаркт либо цирроз печени не разлучатнас», – съязвил внутренний голос Андрея.

«Про „Филипп-Моррис“ забыл»… – огрызнулся Андрей.

Сумка с продуктами, захваченными из дому, покоилась на заднем сидении машины, а разнообразные искушения в виде чебуреков, пирожков и заварных пирожных Андрей преодолел чудовищным усилием воли. Отказав себе в чебуреках, – «под томатный сок, ммм… – Боже, какая ошибка!..», – он тем более не намеревался поддерживать штаны местным гаишникам. Потому утроил бдительность. Или даже учетверил. Мимо проплыл дорожный знак:

ГРОБАРИ

Сосредоточив внимание на переднем секторе обзора, Андрей совершенно забыл о зеркалах заднего вида. И зря. В них устрашающе быстро приближалась черная «БМВ», еще издали нетерпеливо сверкавшая фарами.

Тут, пожалуй, следует сделать оговорку. Справедливости ради нужно признать, что на манеру вождения многих шоферов с периферии – стоит им угодить в крупный город – начинает влиять какая-то неведомая сила, неудержимо влекущая на осевую. Часто дело обстоит таким образом, что заставить их переместиться правее, ближе к обочине, оказывается по плечу далеко не каждому участнику дорожного движения.

Впрочем, водитель «БМВ», быстро утратив терпение, – если это человеческое качество вообще было ему знакомо – ударил по клаксону, и, не сбрасывая скорости, а напротив, даже прибавив, устремился на обгон справа. Бандура, успевший краем глаза заметить разве что промелькнувшую позади тень, крутанул руль в ту же сторону. В следующую секунду уши заполнили скрежет рвущегося металла и пронзительный визг тормозов. Серебряным фонтаном брызнули стекла.

Звук автомобильной аварии трудно с чем-либо спутать. Он короток, как выстрел, он полон вырвавшейся на свободу энергии. Он страшен, потому что означает уже случившуюся беду. Сколько бы не бились звукооператоры, пытаясь придать реалистичность саундтрэкам остросюжетных фильмов, мы сидим перед телевизором без опасения схлопотать инфаркт – звук все равно не тот.

* * *

– Ни хрена себе! – Старший сержант Задуйветер загреб пятерней волосы, смахнул на пол фуражку и даже не заметил этого. – Ну, и ни хрена себе!

Они с напарником – Задуйветер за рулем патрульной «пятерки», а напарник на сидении пассажира – уже минуты две, как срисовали приближающуюся на большой скорости крутую иномарку и прикидывали в уме, – «тормозить, типа, или нехай прет себе наКиев, от греха подальше». Когда расстояние до иномарки, – «кажись, „БМВ“, а?..» – сократилось метров до двухсот, а Задуйветер, нашаривая жезл, кряхтя лез из кабины, – решились все же остановить, – «БМВ» врезалась в идущую впереди желтую «тройку», и машины закружились по дороге, будто обезумевшие фигуристы.

* * *

Андрей вцепился в руль и что есть силы, нажал на тормоз. Движение безнадежно запоздало, он и сам понимал это.

«Твою мать! Вляпался! Ах, елки-палки. На последних долбаных километрах!»

Справа, двигаясь по какой-то невероятной траектории, пролетела иномарка. Лица за затемненными стеклами вроде бы что-то кричали, но ничего слышно не было. Потом «БМВ» унесло куда-то вбок, из поля зрения Андрея. «Тройку» развернуло на сто восемьдесят градусов, и она застыла у обочины.

Первой жертвой аварии стала пара гусей, облюбовавшая придорожную лужу. Лужа по размерам напоминала скорее небольшое озеро, и гуси бороздили его гладь с грацией прирожденных лебедей. Потерявшая управление иномарка вылетела с дороги и накрыла их своим днищем. Преодолев водную преграду в вихре брызг, «БМВ» замерла, остановленная телеграфным столбом.

Как часто бывает в таких случаях – вокруг повисла гробовая тишина.

Первым, что привлекло внимание Андрея, когда он с трудом выбрался из машины, ноги подгибались и не желали служить, был десяток продавщиц придорожного базарчика. Торговки в молчании застыли у ведер с овощами и фруктами. Изваянные в белом мраморе, они сделали бы честь любому позолоченному фасаду какой-нибудь выставки достижений народного хозяйства. В советские, разумеется, времена.

Андрей рассеянно огляделся. «Бимер», словно пораженный матадором бык, лежал посреди лужи, уткнувшись носом в массивный телеграфный столб. Антифриз вырывался из-под покареженного капота с шумом небольшого гейзера. Картина напоминала панораму катастрофы тунгусского метеорита, изготовленную в масштабе для областного музея природоведения.

Отдадим должное Андрею. Забыв об острой боли в ноге и даже не подумав оценить повреждения, полученные отцовской «тройкой», он бросился к иномарке.

Практически все пространство салона занимали сработавшие подушки безопасности. Андрей дернул водительскую дверь, но та не поддалась – заклинило; дернул снова и крикнул противоестественно тонким фальцетом:

– Ребята, помощь нужна!? – Нелепый вопрос, но как раз из тех, что почему-то звучат при авариях. Из салона донеслась приглушенная нецензурная ругань. Правая дверь начала открываться, сначала одна нога – в носке, потом другая, обутая в дорогой ботинок, поочередно плюхнулись в лужу. Андрей в три прыжка обогнул «БМВ» и успел подхватить рослого, средних лет мужчину с белым, как простыня лицом, на котором пережитый страх уступал место ярости.

– Сейчас тебе, мудила, помощь потребуется… – замогильным голосом сообщил пассажир иномарки. Кожаная куртка, не из дешевых, была расстегнута нараспашку, кровь толчками покидала крупный нос, покрывая причудливым узором галстук и лацканы двубортного пиджака. Несколько секунд пассажир и Андрей стояли, обнявшись, будто два пьянчуги после вечеринки. Бандура не решался отпустить пассажира, качавшегося, как тополь на ветру. Неожиданно мелькнул кулак, и Андрей отпрянул, схватившись за челюсть:

– Ай!..

– Хорек тупоголовый! – пассажир двинулся на Бандуру, яростно сжимая кулаки. На правом сверкала золотая «гайка», величиной с небольшой скворечник. Второй удар пришелся в пустоту, Андрей всем корпусом уклонился вправо, в душе благодаря отца, открывшего для него лет эдак с десять назад удивительный мир рукопашного боя. Двигаясь вслед своему кулаку, пассажир потерял равновесие и рухнул в грязь, словно срубленный дуб.

В следующий момент спутники пассажира с золотой «гайкой» наконец-то выбрались из «БМВ» и бросились на Андрея. Оба были одетыми в спортивные костюмы здоровяками, с лицами, не тронутыми интеллектом. Под градом ударов Андрей попятился, пока не оказался в луже.

– Мужики! Да что вы делаете?! – отчаянно завопил Андрей.

Если его крики и подействовали на «спортсменов», то лишь раззадорили. Они жаждали крови. Андрей ее не хотел. Только что он сидел в уютном салоне, курил сигарету и строил воздушные замки. И вот уже все пошло наперекосяк. И не отмотаешь обратно, словно кассету в видике, и не проедешь другой дорогой.

– Прекратите, ребята! – снова выкрикнул Андрей, но молодчики его не слушали. В тупых глазах спортсменов он читал смертный приговор.

Бешенство охватило Андрея, ноги дрогнули, будто через них прошел ток, в животе на одну секунду очутилась свинцовая гиря. Чудом избежав совершенно убийственного аперкота, (попади кулак в цель, все было бы кончено), Андрей ответил прямым, вложив в удар вес собственного тела. Кулак угодил в подбородок, сразив бугая наповал. Очень кстати, надо признать, потому как второй «спортсмен», ничуть не смущенный потерей напарника, попер на Андрея, как бульдозер. В ходе последовавшего короткого поединка Бандура получил возможность удостовериться, что занятиям кикбоксингом его противник уделял намного больше времени, чем, к примеру, шахматам. И все же Андрею удалось с ним справиться. Здоровяк попался на контратаке, пропустив увесистый пинок в солнечное сплетение. Сложился пополам и ввалился спиной в открытую дверь своей машины.

Точку в схватке поставил пассажир с золотой «гайкой». Пока Андрей праздновал победу, он подкрался сзади и предательским ударом, пистолетом по уху, отправил его в глубокий нокаут.

* * *

Всю дорогу из Крыма полковник УБЭП Сергей Украинский так и не сомкнул глаз. Закрепленные за ним два амбала в спортивных костюмах, не то водители, не то телохранители, менялись за рулем, отдыхая по очереди, а он, абстрагировавшись от окружающего, думал о задании, ожидающем в столице. И чем больше думал, тем меньше оно ему нравилось.

В Крыму Украинский провел блестящую операцию, в результате которой трудовой коллектив одного из лучших пансионатов полуострова передал свои акции оффшорной компании Афанасиса, зарегистрированной под безоблачным небом острова Кипр. Тем вечером Украинский даже позволил себе немного расслабиться, посидеть в шезлонге с бутылочкой пива, удовлетворенно осматривая новые владения и раздумывая о звериной сущности коммунистического режима, лишившего человека радости обладания частной собственностью. За мраморной балюстрадой, очевидно, еще сталинской постройки, колыхались верхушки тропических деревьев, названий которых Украинский не знал, а потому обобщенно окрестил пальмами. Сквозь сочную и пахучую зелень проглядывала изумрудная чаша Черного моря, в мае еще холодного но все равно такого прекрасного. Украинскому даже представились группы совслужащих, кто в широкополых шляпах и белых парусиновых штанах – «или что там еще носили в 30-е?», – а кто и в гимнастерках, украшенных шпалами и ромбами, – «почемубы и нет?» Совслужащие, плотно поужинав, спешили в летний кинотеатр на александровскую «Волгу-Волгу».[3] Многие волокли с собой одеяла – не потому, что холодно, а оттого, что скамейки деревянные.

Украинскому давно пора было набирать телефонный номер Артема Павловича Поришайло, человека, без вмешательства которого все эти пальмы были бы также далеки от полковника, как звезда Бетельгейзе в созвездии Ориона. Но бывают моменты, когда хочется запустить мобильником в море, вырвать телефонные провода, а въездные ворота заварить автогеном. При этой мысли губы Украинского расползлись в счастливой улыбке, впрочем, сменившейся гримасой, когда на поясе запиликал телефон.

– Сергей Михайлович?

– Здравствуйте, Артем Павлович. А я как раз ваш номер набираю. У меня все решилось нормально.

– Знаю, – нетерпеливо перебил Поришайло. – Сергей Михайлович, мне нужно, чтобы завтра, между шестнадцатью и семнадцатью ноль-ноль ты был в Гробарях, гм, под Киевом. Там ты встретишься с Милой Сергеевной… Она передаст инструкции касательно решения проблемы, которую мы с тобой, г-гм, уже обсуждали. Место встречи – возле почты. Желаю, гм, удачи… – динамик выдал короткие гудки, – Поришайло прервал связь.

Цепляя телефонную трубку к поясу на объемистой талии, Украинский досадливо поморщился: «Стоит вам отрастить мало-мальскиприличный живот, как ваштелефон начинает выскакивать из штанов, как черт из табакерки, при каждой попытке занять сидячее положение».

Артема Павловича Поришайло Украинский знал давно, и если Артем Павлович (умевший по-военному четко ставить задачи) говорил: «мне нужно, чтобы завтра…», то следовало изымать «спортсменов» из бара, заправлять полный бак и в полночь садиться в машину. А если Артем Павлович перемежал речь глухим утробным «г-м, г-гм», – то ли бульканьем переполнявших его эмоций, то ли хрипом, то ли рычанием, точного ответа Украинский не знал, то темпы следовало удвоить. А то, гм, и утроить. В этом Украинский не сомневался.

* * *

Судьба свела Украинского с Поришайло в далеком и тревожном 1983-м году, когда занявший кресло генсека Юрий Андропов начал на партийном олимпе охоту за скальпами номенклатурщиков самого высокого ранга. Начальники главков, министры и даже члены ЦК потянулись на Лубянку унылыми тропами, заросшими бурьяном со времен товарища Сталина. Ночи длинных ножей, устраиваемые Юрием Владимировичем оппонентам, сотрясали советскую пирамиду до основания, отдаваясь угрожающим гулом в самых глухих ее уголках. В бесчисленных кабинетах сидели начальники и вибрировали от тошнотворного страха (в большинстве случаев не зря). Кое-кого засасывало в угрюмые подвалы, иные мощными толчками забрасывались наверх.

Случилось так, что раздутым Андроповым ветром перемен, Артем Павлович Поришайло, недавний выпускник высшей партийной школы, оказался занесенным в кресло первого секретаря Октябрьского райкома столицы советской Украины. Капитан госбезопасности Украинский, до недавнего времени коротавший суровые чекистские будни в поисках диссидентов, попал на должность заместителя начальника Октябрьского РОВД: Андропов громил милицейскую вотчину Щелокова,[4] и офицеры МВД вылетали с постов как пробки из бутылок, заменяясь прибывающими на усиление чекистами.

У товарища Поришайло не вызывала восторга (по наблюдениям товарища Украинского) сталинская методика ротации кадров, в которую товарищ Андропов вдохнул новую жизнь. Уж очень от нее попахивало 37-м годом.

Но соображения эти Поришайло, по понятным причинам, предпочитал держать при себе. Дул попутный ветер, оставалось только ставить паруса. По району покатились милицейские облавы, прогульщиков настигали в кинотеатрах или выволакивали из пивбаров: «Добрый день, почему не на работе, документики, пожалуйста». Ужесточение паспортного режима, беспардонные проверки на улицах и кордоны «народных контролеров» на подступах к большинству учреждений (детсады не в счет) стали «приятной» неожиданностью для горожан, за тридцать лет более-менее спокойной жизни отвыкших от законов военного времени.

Впрочем, все то были цветочки. Настоящая борьба (со стрельбой, убийствами и расстрельными приговорами) развернулась в экономической плоскости, где Андропов предпринимал последнюю попытку либо сокрушить теневую экономику, либо подмять ее под себя. Шансов на победу у него не было, – вместо одной отрубленной головы вырастали три новые, а вот наломать дров он мог. Поришайло, новый человек в районе, ощущал острую нужду в своих людях, в первую очередь – в силовых структурах, как сейчас принято говорить. Ему на глаза попался Сергей Украинский.

Узнав из передовицы «Правды» фамилию нового генсека, капитан госбезопасности Сергей Украинский испытал глубокое удовлетворение. Наконец-то, впервые за шестьдесят с лишком лет советской власти, у руля государства встал шеф тайной полиции. По мнению Украинского, в стране давно следовало навести порядок. Разобраться с расплодившимися повсюду взяточниками, казнокрадами, барыгами, болтунами, блатными, с рокерами, с панками, с прогульщиками, наконец. Список был длинным. Про Андропова говорили, что, мол, этот может. Однако последовавший вскоре перевод в МВД, пусть и с повышением в должности и звании, вызвал у Украинского шок. К встрече с уголовным миром новоиспеченный майор милиции был не готов. Он искал точку опоры, поглядывая то под ноги, то по сторонам, то вверх. В общем, Поришайло и Украинский были занесены ветром перемен в Октябрьский район практически одновременно и вскоре нашли друг друга.

Горбачевскую перестройку Украинский встретил настороженно. Не худшая реакция для человека, разменявшего пятый десяток. Причем половину жизни тянувшего лямку в органах. Отправляясь двадцать лет назад, с легкой руки особиста погранотряда, где он служи срочную, в училище КГБ, в Москву, Украинский видел свое будущее наперед, до самих теплых кальсон к пенсии, и это его вполне устраивало. Не все, к счастью, рождаются «сотрясателями вселенной», как некогда монголы величали Чингиз-хана. Украинскому хотелось дожить до старости, имея ноги в тепле, кусок мяса в животе и крышу над головой. Совершенно нормальная жизненная позиция, отражающая целиком понятное стремление к нормам западного социального страхования, только вывернутая на советскую изнанку.

Опустевшие в ходе перестройки прилавки магазинов Украинского не смущали. После войны и похуже бывало, и ничего, перетерпели как-то. Его отец сложил голову на фронте под Ельней, мать унес голод, поразивший западные регионы СССР в 47-м. В детдоме Украинский привык ходить с низко опущенной головой, высматривая, не обронил ли кто копеечку-другую. В случае удачи бежал в гастроном, где лакомился сырым яйцом, не отходя от прилавка. Оканчивая ПТУ в семнадцать, он владел одними штанами, протертыми сзади ниже пояса до такой степени, что на редких вечерах в доме культуры от танцев приходилось отказываться, отирая стены. И ничего, выжил и вырос, получив к тому же две рабочие специальности – каменщика и штукатура.

Однако воцарившийся в конце 80-х хаос назвать временными трудностями просто не поворачивался язык. Украинский не верил в неминуемую победу коммунизма и в лучшие для Советского Союза годы (таких дураков в КГБ не держали), но полагал, что если есть заведенный порядок, то его следует придерживаться. Тогда твердая земля под ногами не превратится в палубу танцующего на волнах парохода, что уже совсем не мало. А если картина такова, что грязевой оползень тянет жилой дом к краю пропасти – под скрип конструкций и крики жильцов, то следует наконец-то захлопнуть рты и начинать что-то делать. Украинский и сам не знал, на какую баррикаду завела бы его нарастающая внутри злость, если бы ему на плечо не легла твердая рука старшего товарища.

Поришайло легко и непринужденно поднимался вверх, словно гелиевый шарик, выпущенный пионером на первомайской демонстрации. Конец десятилетия Артем Павлович встречал в Управлении делами горкома партии. Трудился по пятнадцать часов в сутки, как Бонапарт над планами мирового господства, создавая совместные предприятия, фонды и фирмы.

– Разуй глазки, Сергей Михалыч, какое вредительство? Г-гм… – Поришайло одарил подполковника взглядом отца, утомленного непроходимо тупым сыночком. – Мы входим в рынок, гм, движемся, так сказать к мировым ценностям, партия, как всегда, – в голове колонны, а тебе, гм, враги народа мерещатся… – Артем Павлович плеснул в стаканы армянский коньяк. В те времена в бутылках вместо благородного напитка частенько оказывался коньячный спирт, что считалось еще и не худшим вариантом. Но только не в баре Артема Павловича.

– Ты вот что, гм, кончай хандрить. Работы – воз и телега.

Вскоре на погонах Украинского добавилось по звездочке, он занял просторный кабинет в городском управлении БХСС и с головой окунулся в работу. Рынок вам – не плановая экономика развитого социализма, он диктует свои условия, из которых произрастают методы работы. На рынке, как на поле чудес, всегда найдутся операции, которые нужно подстраховать; партнеры, которым пора вправить мозги и конкуренты, прямо-таки напрашивающиеся на экскурсию в СИЗО.

* * *

Итак, полковник Украинский сидел в черной «БМВ», стремительно несущейся по трассе Кировоград-Киев, абстрагировавшись от окружающего, и прокручивая в уме задачу, поставленную Артемом Павловичем. Выполнять ее полковнику не хотелось, на то был вагон причин, да что поделаешь? Прошло два года, как неумолимая судьба стерла с политических карт мира аббревиатуру СССР, ушла в историю КПСС, под руку со своей руководящей ролью, товарищ Поришайло превратился в весьма респектабельного бизнесмена, владельца целой грозди фирм и концернов, а вот как ставил задачи Сергею Михайловичу, так и продолжал ставить.

«Диалектика, мать ее», – подумал Украинский, отвинчивая колпачок термоса и пытаясь не пролить на брюки горячий черный кофе. – «Подвеска конечно, хороша, слов нету, „БМВ“, она и в Африке – „БМВ“, но и наши дороги за здорово не возьмешь». Он уже открыл было рот, намереваясь сказать водителю, чтоб сбросил хоть немного, не автобан ведь, в самом деле, но, глянув на часы, промолчал. Ему представилась недовольная гримаска на красивом личике Милы Кларчук, уже битых минут сорок, скорее всего, томящейся возле здания почты в Гробарях. Вызывать раздражение Милы Сергеевны Украинскому не улыбалось. Несмотря на внушительный стаж работы в органах и кресло, из которого кое-что, да видать, о Миле Кларчук он знал только то, что она: во-первых, обворожительная женщина и, во-вторых, ближайший сотрудник Поришайло, занимающийся самыми деликатными вопросами. Или наоборот. И еще, на подсознательном уровне Украинский ощущал скрытую угрозу, исходящую от этой красавицы. Ощущение опасности пока не подкреплялось никакими фактами, но и не исчезало.

В ветровом стекле промелькнула черная надпись на белом щите:

ГРОБАРИ

В следующую секунду водитель врубил клаксон и заорал, крик сразу захлестнуло грохотом сильнейшего удара. Украинский, чувствуя себя снарядом, выпущенным из хорошей гаубицы, например, из «Акации», полетел вместе с термосом и чашкой в направлении капота. Последней его мыслью было, что на сей раз выполнять поручение Поришайло ему, похоже, не придется…

* * *

Сержант Задуйветер, терзаемый сомнениями, наблюдал за разгоревшейся в панораме заднего стекла дракой, и, наконец, принял решение. Издал вздох мученика за грехи всего человечества и с тяжелым сердцем полез из кабины:

– Вот дернул черт махнуться с кумом сменами, а? Кум, чтоб ему пусто было, теперь горилку хлещет на свадьбе, а я тут это… – ворчал Задуйветер, имея в виду, что добрые дела наказуемы.

– Дядя Коля, они ж его прибьют! – подал голос напарник, молодой соседский пацан, которого сам Задуйветер и пристроил по доброте душевной с пол года назад в органы.

– Ну шо ты: дядя Коля, дядя Коля?! – поступающий вовсю адреналин окрасил лицо Задуйветра буряковым цветом. – Да сейчас хрен разберет, по нынешним временам, мать их, кого тут «это», а кого – нет. Вот шмальнут в пузо… – они выбрались из патрульной машины и, поправляя белые портупеи, двинулись к месту ДТП, превращенному участниками аварии в площадку для боя без правил.

Нужно сказать, что продавщицы маленького придорожного базарчика, послужившие основой бандуровской фантазии о скульптурной группе колхозниц, уже куда-то исчезли. Вот только что были тут, топтались и галдели, перемалывая языками последние районные сплетни, глядь – и нет их. Расположенный неподалеку коммерческий ларек, считавшийся в Гробарях первой рыночной порослью, тоже успел закрыться с быстротой глубоководной тридактны, учуявшей приближение осьминога.

Вообще говоря, если уж на то пошло, первой рыночной порослью Гробарей следовало бы, по справедливости, назвать кипучую деятельность председателя местного совета, но о ней мало кто знал, осведомленные же предпочитали помалкивать.

Пройдясь взглядом по наглухо задраенным ставням, на которых, по его мнению, теперь не хватало разве что вывески «ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ», сержант Задуйветер прочистил горло и… обомлел, заметив, наконец, в руке одного из драчунов ПИСТОЛЕТ.

– Так я и знав, так я и знав! – застонал Задуйветер, сделал еще пару шагов по гравию (ноги, сволочи, перестали гнуться), одновременно вытаскивая из кобуры штатный ПМ и пытаясь совладать с мочевым пузырем. Пузырь, падлюка, предательски налился свинцом в попытке выйти из-под контроля. Задуйветер послал пузырь в задницу, яростно передернул затвор и гаркнул на всю улицу не своим голосом:

– А ну, ты, кыдай зброю, кыдай зброю, падло!

* * *

Как и предполагал полковник Украинский, Мила Кларчук уже больше часа томилась в припаркованной возле здания почты новенькой красной «Мазде». Но ни в семнадцать, ни в семнадцать тридцать Сергей Михайлович не объявился. Молчал и его мобильник.

Прошел короткий дождь, снова засветило солнце. Дорога практически опустела. Мила полагала, что со стороны Украинского не очень-то любезно заставлять так долго жидать даму, но бизнес – есть бизнес, а дорога – есть дорога. Это она понимала.

Без двадцати шесть Мила запустила двигатель и медленно покатила по трассе, отыскивая указатель разворота и собираясь ни с чем возвращаться в Киев. Стало совершенно очевидным, что какая-то веская причина задержала полковника в пути. Эта причина открылась Миле Сергеевне за поворотом дороги, причем настолько внезапно, что она просто не поверила глазам.

* * *

– Ну, ты, козел, конкретно попал, – нога в кроссовке «Найк» угодила точно под ребра, и пытавшийся подняться Бандура снова повалился в грязь. Разбитый пистолетом затылок, казалось, выстреливал импульсы жесточайшей боли, рвавшиеся в голове ураганным артиллерийским салютом. Андрей почти ничего не видел, после того как один из спортсменов выхватил газовый баллончик и пустил жирную струю «черемухи» прямо ему в лицо.

– Обшмонайте его, – скомандовал кто-то сверху. Андрея пинком перевернули на спину. Посыпались пуговицы ветровки, и пластиковый пакет с документами, деньгами и отцовским письмом перекочевал из оборванного кармана рубашки в руки владельца кроссовок «Найк».

– Не кисни, мудень, сейчас поедем квартиру твою смотреть, – кроссовка снова врезалась в ребра.

– Дай сюда, – пассажир с золотой «гайкой» протянул левую руку, держа в правой внушительных размеров пистолет, вес которого Андрей только что ощутил на черепе. – Халупу в глухом селе ты посмотришь, – пластиковый пакет исчез в кармане пассажира, – если, конечно, сперва найдешь его на карте.

– Ничего, Сергей Михайлович, поставим козла на счетчик, кровью отхаркает…

– Посмотрим, – Андрей сплюнул кровь из разбитого рта, – посмотрим, сволочи, кто кого поставит, когда я дозвонюсь Правилову!

Если честно, он очень испугался, он просто не мог представить, что этот кошмар разыгрывается наяву, с ним в главной роли, и выкрикнул это просто, чтобы хоть что-то сделать.

Пассажир с «гайкой» вздрогнул, словно от пощечины, спортсмены дружно открыли рты. Захлопнуть их они не успели, потому что кто-то вдруг рявкнул со стороны:

– А ну, ты, кыдай зброю, кыдай зброю, падло! – На сцене появилась гробарская милиция.

* * *

Мила на «нейтралке» прокатилась мимо, оставив эту сцену за левыми боковыми стеклами. Затем крутанула руль и, преодолев двойную осевую под самым носом стражей порядка (довольно нескромно, но ситуация позволяла), плавно притормозила в пяти метрах от останков «БМВ». Украинский как раз махал красным удостоверением перед носами гаишников:

– Только что подрезал нас, разбил машину, – Сергей Михайлович указал пальцем в сторону изувеченной иномарки. – Может, он пьяный или обкурился. Не уверен, есть ли у него вообще документы…

Пожилой сержант слушал угрюмо, не спеша прятать пистолет в кобуру.

Мила нетерпеливо царапнула коготками руль – на звук клаксона мужчины, как по команде, обернулись.

– Сергей Михайлович! – она выразительно постучала пальчиком по запястью правой руки, на котором красовался «Ролекс». Украинский кивнул Миле и снова вцепился злым взглядом в лицо старшего гаишника:

– Значит, сержант, разберетесь здесь, как положено… – и не отпускал, пока тот не буркнул:

– Так точно.

Украинский прошел к «Мазде» и распахнул дверцу. Пока он втискивался на переднее сиденье легковушки, Бандура успел заметить соблазнительные коленки прекрасной хозяйки «Мазды». Затем машина тронулась с места и, набирая скорость, устремилась в сторону Киева.

– Какая клевая телка, – мечтательно прошептал разбитыми губами Андрей и потерял сознание.

* * *

Киев встретил Андрея необыкновенно ласковым вечером пятницы, какие случаются лишь в апреле, когда уже обернулись ручейками последние мартовские сугробы, а время майских гроз еще не наступило. В эту пору яблони и груши одеваются белым цветом, запах их, нежный и ненавязчивый, заполняет улицы и скверы, проникает в окна, пробуждая в душах сладкую грусть.

Бандура вышел из трамвая на улице Воровского и облегченно вздохнул. Он все ждал появления контролера, убедившись накануне, что как посыплются неприятности, – только успевай карманы подставлять. Но то ли чудесный вечер проделал основательные бреши в суровых контролерских рядах, то ли вообще перевелись они к весне 93-го года, только Андрея в трамвае никто не потревожил.

Пройдя метров сто по брусчатому тротуару, Андрей свернул в тенистую аллею и оказался перед внушительным трехэтажным особняком. Арочный въезд во внутренний дворик преграждал красно-белый шлагбаум. Рядом со шлагбаумом торчала аляповатая будка охраны. Прикрепленная к фасаду особняка табличка сообщала:

Ул. Воровского, 37а

Отцовское письмо исчезло, но адрес, по которому следовало искать в Киеве Олега Петровича Правилова, Андрей запомнил наизусть. На месте ли сейчас Правилов, или появится в понедельник, принципиального значения не имело. Только не после вчерашнего. Он добрался, – вот что было главным. Авария в Гробарях задержала Андрея всего на сутки. Не худший результат, учитывая все обстоятельства.

После того, как красная «Мазда» унесла в сторону города и пассажира с золотой «гайкой», и прекрасную незнакомку, сержант Задуйветер приступил к выполнению должностных обязанностей: составил протокол, сообщил о том, что желтая «тройка» отправляется на штраф-площадку (ничего не попишешь) и усадил Андрея в патрульную машину, предварительно сковав руки «браслетами». Уж очень напирали «спортсмены». Сержант Задуйветер с радостью надел бы наручники на обоих спутников киевского полковника, или кандалы с гирей, а еще лучше – колодки, но… «Спортсмены» не слазили с мобилок, пока за ними не прибыла «БМВ» – зеркальная копия их собственной машины до столкновения с телеграфным столбом.

Когда амбалы наконец укатили, Задуйветер снял наручники, протянул Бандуре права (после того как Андрея тормознули на Винницком КП, права он отчего-то засунул в задний карман брюк, теперь вышло – счастливая случайность) и показал на дверь:

– Иди, хлопец, знайдешь документы – прыходь, никуды твоя машина не денется.

И Андрей пошел вдоль дороги, разминая затекшие кисти рук.

«А чего еще делать-то?..»

На краю села умылся у колодца и привел в относительный порядок одежду.

На смену вечеру быстро пришла ночь. Андрей свернул в поле, рассудив, что голосовать в свете фар – «один черт бестолку, а вот угодить под колеса намного легче, чем днем». Кроме того, у него раскалывалась голова, а грудная клетка выглядела одним большим кровоподтеком. И, наконец, Андреем отчего-то овладело такое предчувствие, будто «спортсмены» еще вернутся. Или поджидают где-то впереди. И то и другое не сулило ничего хорошего.

«На сегодня с меня довольно, – сказал, поежившись, Андрей, – от ночевки в лесопосадке еще никто не умирал. Май – не февраль, слава Богу. Перекантуюсь».

К рассвету синяки и ссадины распухли до угрожающих размеров. Левый глаз полностью затек. Андрей продрог до костей и чувствовал себя гораздо хуже вчерашнего. Он с трудом поднялся на ноги, – «не лежать же весь день в кустах?» – отряхнул с себя черные прошлогодние листья, уныло покачал головой, – «ох и видок у тебя, приятель», – и, прихрамывая, выбрался на дорогу.

Каждый шаг отдавался в ребрах, но Андрей упрямо шагал вдоль обочины, горячо сожалея об аптечке, забытой на заднем сидении «Жигулей». Аптечка была собрана в дорогу руками Бандуры-старшего с педантизмом, свойственным большинству отставных военных, и заботой, отличающей хороших матерей. Теперь об аптечке можно было забыть. Впрочем, как и о машине. Поскольку с исчезновением денег все виды транспорта, кроме автостопа, стали ему недосягаемы, Андрей шел пешком, периодически и без особой надежды, вяло махая проносящимся мимо машинам. Бандура принадлежал к тому типу людей, которым идти при любых условиях лучше, чем сидеть, ожидая у моря погоды. Курить хотелось просто-таки невыносимо.

К исходу третьего часа, громко стравливая воздух и обдав Андрея запахами горячей резины, машинного масла и отработанной соляры, рядом притормозил тяжело груженый «КамАЗ» с прицепом.

– Давай, залазь, – здоровяк в видавшей виды десантной тельняшке добродушно осклабился. – Ты что, боксер?

– Бульдог, – мрачно отшутился Бандура и плюхнулся на сиденье.

Так он попал на Большую окружную дорогу, в район конечной скоростного трамвая, а оттуда с двумя пересадками на Воровского. В чудесный, не по-нашему ухоженный дворик, наполненный ароматом цветущих вишен, прямо под красно-белый шлагбаум. Андрей прикрыл глаза и, подставляя лицо ласковому закатному солнцу, потянул носом нежный, трепетный аромат, который и сравнивать нечего с резкими, агрессивными миазмами, распространяемыми оранжерейными монстрами, от которых, по глубокому убеждению Бандуры, всегда отдавало похоронами.

– Эй, парень, иди-ка на хрен отсюда, – из будки высунулся здоровенный охранник, внешним видом весьма смахивающий на вчерашних «спортсменов». Если бы Бандура слышал хоть что-то о клонировании, то вполне мог бы предположить, что преступные опыты проводились где-то неподалеку.

– Вообще-то, мне нужен Олег Петрович Правилов, – Андрей изобразил на лице максимально вежливую улыбку, на какую только оказался способен.

– Да что ты говоришь?! – Охранник даже повеселел. – Тебе вообще-то нужен Правилов? – Он уже откровенно улыбался – Ты это, похоже, рекламируешь вещи для бомжей? Так Правилов не купит, гарант…

Бандура открыл было рот, соображая, что бы ответить, но тут от поворота надсадно загудел клаксон, охранник пулей метнулся к шлагбауму, и в арку на большой скорости влетели два джипа. Шли они буфер в буфер, создав у Андрея полноценное впечатление небольшого паровоза, въезжающего в железнодорожный тоннель.

Глава 2

КАБИНЕТ ГОСПОДИНА ПРАВИЛОВА

Олег Правилов – в ярости, возвращался с расположенной в лесах Святошино базы частной охранной фирмы «Ямадзакура», где подобралась компания для пейнтболла. Вообще-то Правилову пора было наиграться в войну, довелось и с парашютом прыгать, и в БМП гореть, и стреляли в него многократно, трижды серьезно зацепив. Но таков уж был характер Олега Петровича, любил он, время от времени, доказать себе и окружающим, что не зря умудренные опытом римские стратеги считали «сорок пять» наилучшим возрастом легионера. Так, по крайней мере, полагал сам Правилов, любивший, на досуге, посидеть на балконе с томиком военной истории в руках. Тем более что понарошку все, – без крови. Далее в программе следовали банька, банкет и кое-что – на десерт, но Правилов, едва услышав в трубке мобильника глухой от ярости голос Виктора Ивановича Ледового, понял, что приятный вечер для него завершен.

– Ты знаешь, что все наши счета в «Кредит-Банке» арестованы сегодня легавыми? – зарычал Ледовой вместо приветствия.

Правилов ничего подобного не знал.

– Может, ты в курсе, что наших фирмачей на Федорова тоже хлопнули? А двоих твоих дебилов запаковали прямо в офисе с чемоданом, набитым баксами?!

Правилов и об этом впервые слышал. Он молча сидел на осиновой лавке, с махровым полотенцем на бедрах и трубкой мобильника у уха.

– Слыхал про Протасова и Армейца? Твои клоуны, я ничего не путаю?

– Мои, – капелька пота скатилась по седому виску Олега Петровича и задержалась в ямке над ключицей.

– Это мои баксы, Правилов, понимаешь ты или нет?! – Ледовой сорвался на крик. – Нахрена мне твоя долбаная контора, если я даже узнаю про всю эту херню не от тебя?

– Уже работаю над этим вопросом. Буду докладывать, Виктор Иванович… – под шквалом внезапно обрушившихся неприятностей Правилов чувствовал себя человеком, среди ночи бесцеремонно вытащенным из-под одеяла.

– Ты решай, Правилов… – голос Ледового нагнал бы страху и на камень, – лучше бы тебе решить…

Через минуту Правилов, на ходу застегивая куртку, уже бежал к джипу. Захлопали дверцы, и машины – первая Правилова, вторая – охраны, разбрасывая колесами гравий, понеслись лесной дорогой.

Да, это были неприятности, нечего даже говорить. Олег Правилов не контролировал, конечно, все финансовые потоки, протекающие, словно кровь по венам, через счета реальных и подставных фирм, подконтрольных могущественной корпорации Виктора Ледового. Но, будучи шефом службы безопасности, отвечал за них головой. Правилов не выпускал из рук мобилку, пытаясь прояснить ситуацию и сознавая, что вечер пятницы для этого – время гиблое. И все-же, когда джипы свернули в тенистую аллею, соединяющую двор дома 37а с улицей Воровского, общая картина случившегося уже предстала перед Правиловым, зловещая, как призрак отца Гамлета.

Действительно, около четырнадцати ноль-ноль, когда вернувшиеся с обеденного перерыва операционистки «Кредит-Банка» мирно рассаживались по своим «лоджикам», делясь соображениями о погоде, – останется ли она в выходные такой же теплой или, как назло, зарядит дождь до самого понедельника, к банковской стойке подошли опера городского управления экономической милиции. В течение последующих пятнадцати минут счета трех фирм, через подставных лиц принадлежавших Виктору Ледовому, были арестованы.

По большому счету, фирмы эти существовали только на бумаге, открытые на мертвых душ, что ни в коей мере не мешало, а даже наоборот, помогало перекачивать через них суммы, о которых мог только помечтать не один десяток крупных промышленных предприятий, и то при условии объединения капиталов.

Поскольку счета после ареста остались открытыми на прием, словно проваленная контрразведкой шпионская явочная квартира (заходи – не бойся, выходи – не плачь), к тому же был чертов вечер пятницы, а следовательно, большинство кресел, из которых принимаются решения, опустели до понедельника, крупные денежные суммы продолжали сыпаться из расчетной палаты прямо в лапы оперов, будто кванты света в черную дыру.

На милицейские столы улеглись бесчисленные погонные метры банковских распечаток – плательщик, сумма, основание платежа. Перечень оплаченных товаров и услуг просто поражал воображение: телевизоры и бензин, водка и мыло, гипсокартон и компьютеры, автоперевозки и реклама и многое, многое другое. Все это скорее напоминало очередное издание справочника «ЗОЛОТЫЕ СТРАНИЦЫ КИЕВА».

Одновременно опера городского УБЭП, действуя при поддержке милицейских спецподразделений, ворвались на третий этаж здания бывшего всесоюзного проектного института по улице Федорова, 18. Ныне этаж арендовала коммерческая фирма «Антарктика». Милиционеры, уложив носами в ковролин троих сотрудников и охранника, вывернули из сейфов комплекты пустых бланков с печатями, сами печати и более семисот тысяч долларов. Надо сказать, что и печати, и бланки в точности соответствовали счетам, арестованным в «Кредит-Банке».

Правилову оставалось признать, что крупное финансовое предприятие Ледового, занимавшееся обналичкой с молодецким размахом, рухнуло в считанные часы. Более того, в офисе «Антарктики» были задержаны двое непосредственных подчиненных Правилова. По имеющейся у него непроверенной пока информации, его люди вначале оказали сопротивление и здорово получили по мозгам, потом качали права, размахивая корочками сотрудников службы безопасности, а затем, каким-то загадочным образом, скрыл голосом:

– Вот дерьмо, – кратко охарактеризовал ситуацию Правилов. Поводов радоваться замечательному весеннему вечеру у него не осталось вовсе. Правилов рывком покинул джип и легко взбежал по ступенькам, зычно гаркнув на ходу:

– Протасова с Армейцем ко мне!

Он уже шагал в дверной проем, когда услышал за спиной шум внезапно завязавшейся потасовки и чей-то отчаянный крик:

– Товарищ полковник! Мой батя воевал с Вами в Афгане!..

Правилов резко развернулся на каблуках и увидел молодого парня, бегом пересекающего дворик. Трое охранников неслись следом, еще четверо наперерез.

«Долбаные тюти», – мелькнуло в голове Правилова.

В центре двора беглец столкнулся с преследователями и образовалась куча, характерная для матчей по регби. Правилов улыбнулся, представив, что бы было, окажись паренек обвешанным бомбами террористом-смертником, и эта идиотская мысль подняла ему настроение.

* * *

Проводив взглядом вкатившие во двор машины, Андрей в пассажире головной сразу признал Правилова. Вообще говоря, он ориентировался по фотографиям десятилетней давности, черно-белым, невысокого качества, но все же полагал, что не ошибся. На снимках, привезенных майором Бандурой из Афганистана, Правилов встречался несколько раз: отец и Правилов на броне БТРа, в танкошлемах, сдвинутых у обоих на затылки, они же с солдатами на каком-то мосту, позади что-то вроде мрачного горного склона. То были обычные фотографии из старого армейского альбома, любовно обтянутого толстым красным сукном. Вот, кстати, яркий пример обыкновенной для тех лет солдатской самодеятельности.

– Сам альбом перетягивал? – заинтересовался Андрей.

– Бойцов заставил, – отмахнулся отец.

Показывая альбом сыну, Бандура-старший еще высказался в таком духе, что появление экспресс-лабораторий «Кодака» разделило мир фотографий на две части – до «Кодака» и после. «До» как-то сразу постарели, словно игрушки детства, заткнутые, за ненадобностью, на чердак.

Двадцати секунд, понадобившихся Правилову, чтобы пройти мимо джипов и подняться на крыльцо, вполне хватило Андрею для принятия решения (возможно, не самого разумного). Он перепрыгнул через шлагбаум и припустил что есть духу по двору. Крепкие ребята метнулись за ним, как свора псов за кошкой. Уже падая, Бандура завопил во весь голос:

– Товарищ полковник! Мой батя служил с Вами в Афгане!

И исчез под телами охранников.

– Поднимите его, – беззлобно распорядился Правилов.

При виде молодого паренька, которого дюжие телохранители держали на руках, будто снаряд для занятий дзюдо, Правилов вдруг почувствовал, как напряжение, нараставшее в течение последнего часа, стремительно пошло на спад. Нервы попросту не способны находиться в постоянно натянутом состоянии, а тут еще в душе Правилова робко звякнула струнка, молчавшая достаточно долго. Ни полковником, ни уж тем более товарищем, его не называли давненько.

– Ну и кто ты таков?

«Совсем молодой паренек, вроде бы не бандюк, не селюк, на тупоголового мажора из центра тоже совсем не похож. Очевидно только то, что недавно били, причем били на совесть».

– Бандура я… – телохранители немного ослабили хватку, и парень коснулся ногами асфальта. Один из телохранителей, глянув в отобранные при беглом обыске права, кивнул утвердительно:

– Точно.

* * *

Около года тому назад Правилов навестил мать Андрея Комиссарова – одного из своих прежних солдат. Из тех, что служили в его роте, когда поднятым по тревоге подразделениям 105-й десантной дивизии был отдан приказ срочно грузиться в самолеты. Из тех, кого чуть позже Правилову по тем или иным причинам не удалось сберечь. Из тех, кому из Афганистана домой довелось возвращаться в цинке.

Комиссаров погиб – снайперская пуля снесла ему половину головы – в первых числах 1980-го. Правилов на похороны не ездил, не до того ему было, да и порядок существовал другой. Солдатский гроб проделал долгий путь от Баграма до Киева. Офицеры военкомата, призвавшего Комиссарова на службу каких-то полгода назад, на всякий случай в сопровождении врача скорой помощи и наряда милиции, явились в его дом, который больше не был его домом, и сообщили родителям, что сына у них нет. Вот, собственно, и все. Комиссарова похоронили за счет военного ведомства, стыдливо указав на могильной плите: «Скончался 12.01.80 г.», забыв упомянуть, где, как и за что. Таков уж был порядок. Никто и пикнуть не смел.

Правилов давно собирался съездить, да то как-то не выходило, а то и сам откладывал. И вот год назад решился.

Пожилая женщина заварила для него чай, он принес сладости. То ли торт, то ли еще что – он уже не помнил. Из открытого окна доносились звуки улицы. Там стояло лето, там кричала детвора. Клаксонили машины, чирикали птицы, и происходило еще Бог весь что. Старушка (возможно, думал потом Правилов, она только казалась старушкой, просто так выглядела) рассказывала Олегу Петровичу… о ЖЭКе, кажется, в который не достучишься, чтобы поменяли ржавые трубы. И что зимой в комнате зябко – надо прокачать батареи, а кто это сделает? Андрюшин папа – уже пятый год как умер, а сам Андрюша… Она утерла слезу ладошкой. Довольно скупую – видать, свое отплакала.

Правилов сидел, слушал в пол-уха и рассеянно осматривал комнату. Черно-белый портрет Хэмингуэя на стене над старым письменным столом, вскрытым морилкой. На книжных полках в основном школьные учебники, над ними выцветший плакат с Дином Ридом.[5] Брюки-клеш, на плече гитара, а в глазах – тоска смертная… Громоздкий бобинный магнитофон «Маяк», онемевший, очевидно, с тех самых пор, как Андрей Комиссаров в последний раз перешагнул порог своей квартиры.

«Он играл на проводах в армию», – думал Олег Правилов. – «Где-то тут стоял стол. Андрей с приятелями ели и пили, главным образом пили, понятно, а после полуночи кто-то из друзей обрил его налысо. И слушали они, – что же они слушали весной 79-го?… „АББУ“? „Бони-М“? „Кисс“? „Назарет“? „Лэд Зэппэлин“?… Может быть, „Чингиз-Хан“? „Рок-н-ролл – казачок, рок-н-ролл – казачок…“ Не Льва Лещенко, и не Софию Ротару.

Как бы там ни было, в тот день (ту ночь) магнитофон работал в последний раз. Утром ребята, горланя, побрели к военкомату. Как телята – на убой».

– …Я-то пенсию через военкомат получаю, но даже на квартплату не хватает… – прорвалась в голову Правилова мама Андрея Комиссарова.

«Я в прошлом», – сказал себе Правилов. Как будто долбаная душманская пуля, выпущенная двенадцать лет назад, черт знает где, на другом конце света, привела в действие механизм чудовищной машины времени и отправила Олега Правилова в последнюю весну семидесятых.

Ощущение было невыносимым. Оно не отпускало Правилова, пока он спускался обшарпаной убогой лесницей, украшенной обгоревшими спичками, прилепленными к потолку при помощи слюны. Оно давило его, когда он садился в джип и выбирался с Радужного массива, преодолевая послеобеденные пробки.

Он не уехал от старушки – он от нее сбежал.

* * *

Нечто подобное испытал Правилов и теперь, услышав фамилию Бандура. Она прозвучала отголоском такой неправдоподобно далекой эпохи, в которой и Ледовой, и все, что с ним связано, могло привидеться Олегу Правилову разве что в чудовищном ночном кошмаре.

Правилов махнул рукой – Андрей очутился на свободе.

– Пойдем со мной, – Олег Петрович указал на дверь и шагнул в нее, не дожидаясь, пока молодой человек придет в себя и последует его примеру.

* * *

– Батя на копейки с пасеки живет, – они сидели в кабинете Правилова, на 2-м этаже особняка. Окна кабинета выходили в сад, позолоченный лучиками заходящего солнца. – На базаре за все дай: за место дай, за крышу дай, за лабораторию – тоже дай. В магазины сдавать – денег своих не допросишься, а если чего и отдадут, все инфляция пожрет.

– Батя из района позвонить Вам хотел, – Андрей отхлебнул горячий кофе из чашки, принесенной холеной секретаршей, – он хотел, только ведь пасеку надолго не оставишь: или разворуют начисто, или спалят вообще.

– Понятно-понятно, – Правилов внимательно изучал Бандуру. Понятно-то понятно, а Правилову было бы спокойнее, если б Бандура-старший все-таки изыскал возможность, да звякнул. Время такое наступило – недоверчивое, ничего тут не попишешь. Хотя пока и гладко у парня выходило. Правдоподобно, грубо говоря.

– Давай подробнее, кто по дороге обидел?

Андрей, стараясь не упустить ни единой детали, рассказал об инциденте в Гробарях. Планов мести он не строил, а вот вернуть отцовскую «тройку»…

Нарисованная Бандурой картина удивления у Правилова не вызвала. За разбитую дорогую иномарку могли и убить, может, и убили бы, кабы не гаишники.

– Значит, говоришь, имя мое их напугало? – Правилов улыбнулся, испытывая смесь легкой досады и удовлетворения. Его имя действительно стало звонким за последнюю пару лет. Ясное дело, какой-нибудь инженеришка с безвременно скончавшегося завода об Олеге Петровиче мог и не слышать, а вот среди тех, кто бороздил улицы родного города на дорогих иномарках, очень даже похоже.

– Извините, Олег Петрович, – щеки Андрея залил румянец, – еще как напугало, особенно того солидного гада в костюме и со здоровенной золотой «гайкой».

– С «гайкой», говоришь… – Правилов выпустил облако дыма изо рта и задумчиво кивнул. Он курил «Лаки Страйк» в солдатском варианте, без фильтра. Бандура подумал, что нехило было бы, малость приподнявшись, отправить отцу пару блоков таких вот сигарет бандеролью. Сколько себя помнил Андрей, отец оставался верен «Приме», балуясь «Столичными», как правило, только по большим праздникам. Типа семейных Дней рождений, Нового года и 23-го февраля.

Вытянув из Андрея точное описание красной «Мазды» и ее прекрасной владелицы, с помощью которых безымянный полковник столь оперативно покинул место ДТП, Правилов ненадолго задумался. – «Вообще говоря, обычная история, не хуже и не лучше остальных – в этом мире случается и не такое. В городе достаточное количество полковников, успевших по достоинству оценить и золото, и иномарки. Случаются среди них и такие, что и гаишников по струнке построят, и в ряху зарядят, без лишних разговоров, хотя…»

– Ну-ка обожди… – Правилов потянулся к сейфу, пошелестел какими-то бумагами, достал маленькую фотографию – из тех, что клеят на документы, и, не выпуская ее из рук, протянул Андрею:

– Он?

Мог и не спрашивать, достаточно было просто взглянуть, как Андрей весь подобрался, сдавив пальцами кожаные подлокотники кресла.

«Ну и ну. Первым же снарядом – и прямо в десятку».

– Чего позеленел? – фотография исчезла в сейфе. – Все в порядке, мне он не друг. Но человек очень серьезный, так что ты еще легко отделался.

Олег Правилов полагал, что начальник городского управления экономической милиции вполне может позволить себе кататься, где заблагорассудится, разбивать какое угодно количество машин и встречаться с красивыми женщинами на трассе – да Бога ради. Если бы не одно обстоятельство. Если б не поразительное сходство прекрасной незнакомки из Гробарей с Милой Сергеевной Кларчук – ослепительной блондинкой, раз, и владелицей новенькой красной «Мазды», два. Кроме этих неоспоримых достоинств, Мила Кларчук, согласно информации Правилова, состояла в ближайшем окружении Артема Павловича Поришайло, человека исключительно влиятельного и могущественного. Артем Павлович, в свою очередь, находился в более чем тесных деловых отношениях с правиловским нынешним шефом и благодетелем – Виктором Ивановичем Ледовым.

– Значит, красивая яркая блондинка в «нулевой» 323-й «Мазде»? Марку не путаешь?

Андрей не путал. Триумфальное шествие турецких жвачек «Турбо» застало его еще в школе. Меняться цветными вкладышами – он не менялся, в фантики не играл (выпускной все же класс), а вот срисовывал автомобили в альбом с огромным удовольствием. Рассказывать об этом Правилову Андрей не стал, просто кивнул утвердительно:

– «Мазда». Сто процентов.

Фотоснимков Милы Кларчук Правилов в сейфе не имел – экая, понимаешь ли, жалость. Да и вряд ли стоило полагаться в данном случае на абсолютную, как он сам утверждал, зрительную память Бандуры-младшего, видевшего незнакомку мельком, с большого расстояния и, в конце концов, в состоянии аффекта. Следовало признать случившееся совпадением и выкинуть из головы, либо…

Киев – не Шанхай, уж кто-кто, а симпатичные белокурые женщины встречаются на его улицах достаточно часто, невзирая на триста лет татаро-монгольского ига. Иди, подсчитай, какой процент внушительной армии киевских блондинок отдает предпочтение красным «Маздам», зарегистрированным на них самих, их мужей или любовников. Да на кого угодно. Попробуй, проверь.

Только вот в совпадения Правилов не верил. На эпизод трогательного служебного романа сурового полковника из МВД и близкой олигарху красавицы встреча, подсмотренная Бандурой, тоже не походила. Особенно принимая во внимание разгром, устроенный вскоре после их замечательного свидания подчиненными полковника, – предприятиям ближайшего партнера этого самого олигарха.

Правилов крепко задумался. Очень похоже на то, что Артем Павлович решил, исходя из каких-то своих соображений, потрясти за кадык Виктора Ивановича. Пока сохраняя инкогнито. Прекрасно. Теперь Правилову оставалось только поздравить себя с завидным положением человека, проплывающего на надувном матрасе по гребаному бассейну, в котором акула надумала порвать горло крокодилу.

Правилов потянулся к трубке, но сразу одернул руку. Ледовому звонить рановато. Пока, по крайней мере.

Он прикурил очередную «Лаки» от тлеющего окурка предыдущей и внимательно поглядел на Бандуру. Молодой человек скромно сидел напротив, сосредоточенно изучая ногти на руках.

Что-то тут было не так. Все сложилось один к одному, будто пластмассовая детская головоломка. Из тех, что Правилов обожал дарить племяннице, где-то в середине семидесятых. – «И не даром, кстати, дарил – грамотная девка выросла».

Чересчур уж все просто. Складный рассказ у парнишки получился. И придраться особо не к чему. И все хорошо бы, если б не одно обстоятельство. Если закрыть глаза на быстроту, с какой отдельные, не связанные между собою штрихи, накапливавшиеся на протяжении всего сегодняшнего вечера, объединились в целостную картину: «Артем Поришайло, танцующий на крышке гроба Виктора Ледового».

Подозрение, трепетной тенью блуждавшее на задворках правиловской подкорки, мало-помалу приобрело определенную форму.

«Замечательно, нечего даже говорить. Сидел Олег Правилов, ломал голову, кто напал, зачем напал, кто приказал, и как свою задницу прикрыть, пока не появился, точно джин из лампы Алладина, сын старинного армейского приятеля (которому и позвонить-то некуда) и самым чудесным образом открыл старому дураку глаза на истинное положение вещей. Разоблачил злодейский заговор олигарха Поришайло и вообще повыводил на чистую воду всех, кого только можно».

Неожиданно на правиловском столе ожил динамик, щелкнул и сообщил томным голосом секретарши:

– Олег Петрович, Протасов и Армеец прибыли.

– Вот что, – Правилов постарался не выдать возникших подозрений, но вышло, один черт, с прохладцей. – Вот что. Ты это, пойди, посиди, что ли, в приемной, тут мне срочный вопрос нужно решить. Понял, да? – И обернувшись к микрофону, гаркнул уже не сдерживаясь: – Давай их немедленно ко мне!

* * *

Андрей мельком взглянул на новых посетителей кабинета. Первым вошел здоровенный детина лет тридцати с небольшим, под два метра ростом, одетый в кожаную куртку, полностью закрывающую бедра, спортивные штаны с белыми лампасами и кроссовки неправдоподобно большого размера.

– Ну и шайба… – мелькнуло в голове Андрея.

На шее «шайбы» красовалась золотая цепь такой величины, что ее вполне можно было применить для якорной стоянки какого-нибудь небольшого корабля. Эскадренного миноносца, к примеру. Сплюснутый нос и изломанные линии бровей свидетельствовали о том, что поединки боксеров здоровяк видел не только по телевизору.

Второй посетитель во многом являл собой полную противоположность первому. Это был стройный, интеллигентного вида молодой человек, одетый в безукоризненный двубортный костюм. Если бы Андрей не провел начало 90-х годов на отцовской пасеке в селе, то вполне бы мог заподозрить, что в особняк проник назойливый представитель вездесущей Канадской компании.

Бандура вышел из кабинета, дверь закрылась, он очутился в приемной.

* * *

Как только дверь за Андреем захлопнулась, Правилов, не удостоив вошедших даже взглядом, снял трубку телефона и набрал номер городского управления ГАИ. Ожидая, когда наступит соединение, Правилов сохранял на лице угрюмое выражение, которое, во-первых, полностью отвечало его настроению, и, во-вторых, должно было показать робко переминавшимся с ноги на ногу Протасову и Армейцу, что в самые ближайшие минуты их ожидает грандиозная взбучка. Протасов и Армеец и сами понимали, что попали.

Пока Правилов обменивался с невидимым телефонным собеседником традиционными приветственными фразами, заменяющими у нас высовывание языка во все стороны, характерное для встреч эскимосов, они стояли в углу, безмолвные, как изваяния острова Пасхи.

– …В мае на шашлыки… Ага… Да…Да…Да… Слушай, тут проблема у меня… – Правилов перешел к деловой части разговора, – проясни по областному управлению, что за авария в Гробарях была… Вчера, между семнадцатью и восемнадцатью… «Жигули» и «БМВ»… Да вроде без жертв. Пробей номера машин, особенно по «тройке»… Ага, и кто владельцы, – продолжительное молчание, – на вчера надо… понял, жду.

Правилов опустил трубку на рычаг, воткнул в рот сигарету и подкурил от серебряной «Зиппо». В те времена китайцы еще не наладили массовое копирование зажигалок этого типа, на каждом углу они не продавались, так что вышло весьма эффектно. Затягиваясь, Правилов ощутил тупую боль в груди и подумал про себя, что отольются эти полные пепельницы лет через пять-шесть, ох, отольются. С другой стороны, такой серьезный срок еще предстояло прожить.

– Итак, – Правилов, наконец, обернулся к подчиненным, буравя яростным взглядом то одного, то другого. – Где мои деньги?

Говоря «мои деньги», Правилов подразумевал именно «свои», а не какие бы то ни было другие. В структуре корпорации, созданной и управляемой Виктором Ледовым (ее можно было назвать и ОПГ, без проблем), ни Протасов, ни Армеец не имели ни малейшего отношения к охране фирмы «Антарктика». Просто в мутный поток безналичных средств, перекачиваемых в наличные под общей крышей Виктора Ледового, Правилов, время от времени, вливал свой маленький денежный ручеек. За правиловскими деньгами злополучным пятничным полуднем и отправились в качестве курьеров Атасов, Протасов и Армеец. Застряли где-то в баре по пути и угодили как раз на «раздачу слонов», устроенную в «Антарктике» оперативниками Сергея Украинского. Потеря этой суммы числилась за номером один в списке причин, по которым Правилов собирался снять шкуры со своих подчиненных, в очередной раз на практике подтвердив убогий идиотизм нетленных идей марксизма-ленинизма о торжестве общественного над личным.

– Повторяю, где мои пятьдесят штук? – Правилов говорил тихо, но по количеству металла в голосе было ясно, что канонада не за горами.

– Молчите? – зловеще произнес Правилов. – Ну-ну. Очень хорошо. Каким образом вам удалось оказаться на Федорова в два, если я послал вас туда в двенадцать? Может тебе, Протасов, повылазило? Забыл карту Киева? Где-то услыхал, что все «козыри» добираются на Печерск через Житомир?

– Я вам скажу, мать вашу, где вы были… – негромко начал Правилов, набирая в легкие побольше воздуху. На секунду в кабинете повисла тишина, как перед тропическим ураганом.

– Вы, кретины хреновы, висели в каком-то долбаном кабаке, битых два часа нажирались, как свиньи, а когда менты залазили мне в карман и разносили «Антарктику» на молекулы, стояли и жевали сопли!

В своей прошлой жизни Олег Правилов был кадровым офицером, армейские годы поставили ему голос таким образом, что если он переходил на крик (а он как раз перешел), оставалось лишь стоять по стойке смирно с захлопнутым ртом, уповая на запас прочности барабанных перепонок.

– Как вы могли позволить ментам себя запаковать, а? – продолжал орать Правилов. – Что вы там мямлили про свою крышу и про неприятности, ожидающие ментов? Это смешно! Я смеюсь, честное слово! Это у вас троих будут неприятности… – Правилов на секунду замешкался, – кстати, а где Атасов?

– Олег Пе-петрович, – грустно произнес Армеец, решив начать издалека, – с-сначала мы по-попали в п-пробку… – он слегка заикался, особенно когда нервничал.

– Если мы и заскочили в бар по дороге, так на минуту, потому что Атасову захотелось дернуть пивка, – вставил свои пять копеек Протасов, – мы с Армейцем вообще были трезвыми, как стеклышки.

– Да ну? – Правилов выскочил из кресла и оказался перед Протасовым. – Да что ты говоришь?!

– Эдик, – ехидно поинтересовался Правилов, тыча пальцем в нос Армейцу, – ну на хрена ты ползал на брюхе, умоляя взять тебя на работу? Шел бы ты на хрен обратно в свою школу!..

– Или вот ты, Протасов! На какой ляд тебе такая здоровенная цепь на шее? Чтобы ментам было удобнее водить тебя на поводке?..

Протасов и Армеец дрожали от ярости, они постукивали ногами об ламинированный пол, кусали губы и сжимали кулаки.

– Олег Петрович! – Протасов вращал глазами, совсем как разъяренный бык, – Олег Петрович! Мы сидели на фирме, нормально все, кофе там, все дела. Тут менты, мать их, дверь долбанули по беспределу. Фирмачей сразу мордами в пол, короче «маски шоу». Мы с Армейцем рубались с этими, в камуфляже… Смотрю – труба дело!.. Ну, – запаковали нас. Е-мое, шеф, что мы могли сделать?.. Проколы бывают у всех. Что, Тайсон ни разу в жизни не получал конкретно по рогам?..

– Мы п-предъявили до-документы, – продолжил за Протасова Армеец, – нам дали встать. Они хотели до-доставить нас в СИЗО, но потом нам удалось с-скрыться…

– Удалось скрыться? – переспросил Правилов, снова закипая, – и что мне теперь делать? Выдать вам медали?..

* * *

Все это время Бандура жался в приемной на самом краю диванчика. А что еще остается делать просителю, прибывшему с голой задницей на прием к богатому дяде? Время от времени Андрей чувствовал на себе выразительные взгляды секретарши Олега Правилова. Взгляды были полны презрения, доказывая старую как мир истину, иной холуй еще похуже хозяина. Андрей без труда переводил их примерно следующим образом: – «Если тебя, парень, по какой-то причине отсюда и не пошлют, то будешь ты тут всем намобязан по гроб жизни». Поскольку возразить было нечего, он сидел, полностью посвятив себя изучению рыб, плававших туда-сюда по огромному аквариуму, установленному в приемной. Андрей взвешивал в уме последствия переноса правиловского аквариума (при помощи телепортации, например) в зоокабинет родной средней школы в Дубечках и склонялся к тому, что учительница биологии получила бы инфаркт, но гарантии, конечно, дать не мог…

Между тем разговор в кабинете перешел на такие тона, когда даже толстая филенчатая дверь не является для звука ощутимой преградой.

– Армеец! – раздался из-за стены разъяренный рык Правилова, – ты иди на хрен куда хочешь!.. Ты иди в трансвеститы, ты иди в парламент! Протасов, твою мать, ты иди на хрен на рынок торговать, а я, мать вашу, пойду в налоговую милицию, участковым, я лучше машины буду гонять из Поляндии… И я вас в последний раз спрашиваю, где Атасов, а?! Где Атасов, мать вашу?! Он что, сбежал?!

В это время входная дверь приемной распахнулась, и на пороге появился небрежно одетый мужчина с благородным и красивым, но жестоко испитым лицом. Бандуре немедленно пришло в голову, что почки незнакомца работают на пределе возможностей.

Мужчина нетвердой походкой пересек приемную и толкнул дверь кабинета:

– Кто это, типа, сбежал?..

С этими словами незнакомец скрылся за дверью.

* * *

Атасов (ибо это был именно он) сопровождаемый изумленными взглядами Правилова, Протасова и Армейца, проследовал к правиловскому столу, который вполне бы сгодился под обустройство небольшого аэродрома. Расстегнув на ходу короткую джинсовую куртку, Атасов шваркнул на дубовую столешницу пластиковый пакет, под завязку наполненный салатовыми купюрами с портретом генерала Уилисса С. Гранта на обороте. Затем развернулся через левое плечо, на мгновение утратив равновесие, но каким-то образом все же удержался на ногах.

– Е-мое, Атасов, ну ты даешь! – Протасов радостно ощерился, демонстрируя все свои тридцать два зуба, получившие вторую жизнь благодаря включению коммерческой зубоврачебной клиники «Капот» в зону интересов корпорации Виктора Ледового.

* * *

На вопрос Правилова – «Где Атасов?» Протасову, мягко говоря, отвечать было нечего. Он действительно немного увлекся, попивая тоник и поедая глазками длинные ножки одной из сотрудниц «Антарктики», с которой и точил лясы вплоть до того момента, когда входная дверь полетела с петель, а в офис вломились эти гребаные «маскировочные костюмы».

По дороге в «Антарктику» Атасов, занимавший переднее пассажирское кресло в джипе Протасова, высказал предложение, что «…типа, пора бы и горло промочить». Протасов сказал «в натуре» и направил машину в сторону ближайшего бара, не дожидаясь, пока Армеец с заднего сидения выскажет свое мнение. В то время как Протасов в игровом зале насиловал «одноруких бандитов», Атасов сидел за стойкой, опустошая пивные банки с методичностью часового механизма. На лицах барменов читалось унылое выражение, поскольку троица уже давно перевела бар на режим работы «сегодня угощает заведение». Попытку Армейца напомнить о времени Атасов решительно отмел: «…Правилову, типа, не по фигу, часом раньше или позже он получит свои баксюки?..»

В половине второго Протасов все же зарулил на парковочную стоянку под окнами «Антарктики», они вышли из машины и поднялись на третий этаж.

Пока Протасов кадрил длинноногую секретаршу, бросая жадные взгляды на ее соблазнительные коленки, а Армеец скучал у окна, считая проезжающие по Федорова машины, Атасов двинул к двери. Пиво, поглощенное им в неимоверном количестве, властно заявило о себе, толкнув Атасова на выход. Деньги Олега Правилова, к тому времени уже отсчитанные сотрудниками «Антарктики», дожидались в пластиковом пакете на столе, и Атасов, продвигаясь наружу, прихватил их с собой – «так оно, типа, надежнее». Он покинул офис, думая только о том, в каком из концов длинного институтского коридора находится мужской туалет, и моля Бога, чтобы не ошибиться.

Штурм «Антарктики» застал Атасова в кабинке, напомнив ему о далеких событиях середины 70-х, когда он еще ходил в школу и жил с родителями на третьем этаже панельной хрущевки почти в самом центре Винницы. Дело близилось к двенадцати ночи, Атасов сидел на балконе, грыз учебник физики и зевал, рискуя вывернуть челюсть. Внезапно дом качнуло, да так, что застонали панели перекрытий. Затем соседи повалили на улицу «…в трусах иночнушках, сгибаясь, типа, под тяжестью ковров, телевизоров ипрочих гребаных ценностей». Это было первое землетрясение, случившееся в жизни Атасова. Оно тряхнуло Украину с силой трех-четырех баллов, не более, и оставило у Атасова чувство смутной потери, навсегда разрушив детское ощущение незыблемости дома, превратив его в «обычную, типа, пятиэтажку».

Чуть позже отец Атасова, поправив пальцем сползающие на нос очки, – они у него вечно сползали, в особенности, когда он собирался изречь нечто архиважное, глубокомысленно заметил, что самым безопасным местом при землетрясениях, безусловно, являются туалеты. Мать немедленно возразила ему, назвав это такой же чушью, как и предшествующую подобным катаклизмам панику домашних животных. Их кошка, Чикешка, действительно, последние два часа благополучно «типа проспала на своем любимом месте – верхней антресоли кухни».

Тем не менее, Атасов постоял немного в кабинке, слушая журчание воды в писсуаре и представляя, насколько хорош будет его видок, когда он выберется из-под развалин здания, единственный, оставшийся в живых, и «типа, с ног до головы, вфекалиях».

Однако вскоре в туалет начали проникать звуки, которые может создать только милиция, занятая спецоперацией. Грохот ивопли доносились из той части коридора, где находился офис «Антарктики». Атасов быстро сопоставил одно с другим и отмел мысли о землетрясении. Пробыв в кабинке еще какое-то время, Атасов по пожарной лестнице поднялся на седьмой этаж, выкурил у окна десяток сигарет, с облегчением увидел Протасова и Армейца, укативших в джипе, убедился, что за ними нет «хвоста», и спокойно покинул здание института в толпе сотрудников, спешащих отдаться уик-энду.

Прокладывая маршрут обратного пути, Атасов справедливо рассудил, что если нервные клетки и не восстанавливаются, то это совсем не относится к показателю алкоголя в крови. Когда он, в конце концов, появился в кабинете Правилова, это стоило ему всех усилий воли, на какие он был только способен.

* * *

Правилов наконец оторвался от Армейца, над которым все еще нависал со сжатыми кулаками, и шагнул в направлении Атасова. Армеец, только что отклонявшийся от наступавшего Правилова, так и остался стоять под некоторым углом к линии пола, словно знаменитая Пизанская башня.

Из создавшейся обстановки Олег Правилов сделал два совершенно очевидных вывода:

«Атасов не сбежал, а прибыл с деньгами».

«Атасов смертельно пьян, но всеми силами старается не подать и виду, сохраняя выправку, по которой знающий человек сразу различит бывшего строевого офицера».

Собственно, на какой-то такой вариант развития событий и рассчитывал в глубине души Олег Правилов, надеясь, что Атасов, как и всегда, не подведет. Так и вышло.

Правилов подошел к столу, склонился над селектором и нажал кнопку громкой связи.

– Инночка?

– Да, Олег Петрович, – низкий грудной голос секретарши наводил на мысли о звуках, какие она способна издавать, доведенная до кульминации в постели.

– Детка, сбегай, принеси нам что-то перекусить. И выпить, кстати!

* * *

Секретарша Инна, всем своим видом продолжая показывать Бандуре, что он даже не пустое место, а кое-что похуже, проследовала к вешалке, где накинула на гордо вздернутые плечики плащ, вооружилась дамской сумочкой и покинула приемную с видом манекенщицы, демонстрирующей очередной «шедевр» от Пьера Кардена. Едва только шикарные бедра Инны, различимые даже под плащом, скрылись в коридоре, Бандура подался вперед, потому что кнопка громкой связи на ее столе так и оставалась нажатой.

– Батя, да все путем, – по слегка уловимым пьяным ноткам Бандура опознал Атасова.

– Эта фирмочка, – продолжал монотонно Атасов, – отмывала грязные денежки… А Протасов, типа, с Армейцем, взяли ее в оборот. Деньги, типа, на разжигание национальной розни и подрыв, типа, государственных интересов… Может, типа, и под крышей у ментов… Короче, тогда всю эту дребедень можно забрать у них и передать, сами знаете кому… И без проблем. И решайте, дальше, типа, сами знаете с кем. Это уже не мой уровень…

Повисла гробовая тишина, а потом прозвучал тихий голос Правилова:

– А ты соображаешь, сынок…

«Что же, это был вариант, и, пожалуй, не самый плохой». – Правилов призадумался: – «Ай да Атасов… Вот ведь пьет, как сапожник, а мозги пока не пропил. Работают, извилины-то. А Протасов, к примеру, и в рот не берет, а думать один хер нечем».

Теперь, когда кровные доллары лежали на столе в относительной безопасности, благодаря предприимчивости Атасова, да плюс вырисовывался хоть туманный и скользкий, но все же путь, по какому можно следовать, – «по крайней мере попробовать, а там, как Бог пошлет», – спасая деньги Ледового, Правилов немного успокоился. Его мысли, совершив некий невидимый оборот, снова вернулись к Бандуре. Вернее, к скверно одетому молодому незнакомцу, ожидающему в приемной. К парню, назвавшемуся сыном старого армейского товарища, майора Бандуры (только вот даже позвонить товарищу нельзя). К провинциалу, нарисовавшему поразительно точный словесный портрет полковника экономической милиции и обворожительной дамы из ближайшего окружения олигарха. Красавицы Милы Клариковой, используемой олигархом для выполнения секретных поручений. Гораздо более важных, чем воплощение сокровенных сексуальных фантазий. К совсем зеленому пареньку, сумевшему каким-то образом отыскать и открыть некую потаенную дверцу в такой дальний уголок души Олега Правилова, о котором сам он давно позабыл…

Размышления Правилова прервал Атасов, который внезапно шагнул к столу и нажал на селекторе какую-то клавишу.

– Не понял, Атасов?.. Ты что это вытворяешь?!

– Громкая связь… – Атасов выразительно кивнул на панель, – …была, типа, включена.

Правилов открыл было рот, но сказать ничего не успел, поскольку зазвонил телефон.

– Правилов слушает…

Атасов, Протасов и Армеец стояли молча, наблюдая за шефом с неподдельным вниманием, – Кто знает, чего ожидать от тогоили иного телефонного звонка? – Впрочем, на этот раз колокол звонил не по ним.

По мере того как Правилов слушал, его лицо каменело на глазах.

– Никакой аварии не зарегистрировано?.. Ошибка исключается?.. – последовала долгая пауза, заполненная, очевидно, монологом абонента на противоположном конце провода.

– Не поступала на штраф-площадку вообще?! Ты уверен?! – опять долгая пауза. – Это точно?.. – Молчание. – Понял, спасибо, конец связи.

– Армеец, – голос Правилова напомнил об угрюмых просторах Арктики, где в студеной воде болтаются льдины, – бери Протасова – и в приемную. Там паренек сидит, – пускай зайдет ко мне минут через пять. Ясно?

Протасов и Армеец исчезли с такой быстротой, словно в кабинете шефа их никогда и не было.

– Атасов, – лицо Олега Петровича сделалось совершенно пустым. Та самая дверца в душе Правилова, которую Андрею Бандуре удалось приоткрыть всего полчаса назад, захлопнулась с замогильным лязгом.

– К нам прибыл некий Андрей Бандура, утверждающий, будто он сын человека, служившего в моем батальоне двенадцать лет назад. – Правилов выдержал паузу. – Лично я ему не верю по целому ряду причин. Хочет устроиться к нам. Считаю это нецелесообразным. Возьмешь его с собой. Отдохнете… Протасов болтал про новое казино на Днепре. В Сырецком лесу есть рестораны… Мне все равно. Может, алкоголь развяжет ему язык. Другое что… Присмотришь за ним. Протасов и Армеец едут с тобой.

Атасов коротко кивнул и сделал было движение к двери, но Правилов удержал его жестом, показывая, что еще не закончил.

– Бывает, – Правилов пристально посмотрел в глаза Атасову, – человек переберет по молодости, пойдет покурить, перила низкие. А внизу, Атасов, река. Или набережная бетонная. Или озеро. В лесу Сырецком таких три. Подходящих. Тогда, значит, такая судьба…

Когда Атасов покидал кабинет Правилова, ему показалось, что он выходит из склепа.

Глава 3

САУНА ГОСПОДИНА БОНАСЮКА

Валерий Протасов уверенно прокладывал путь в потоке машин, выбирающихся под вечер из города. Нужно признать, что лавировал он с ловкостью носорога, оказавшегося в антикварной лавке. Ежеминутно сигналил, жал на педали, а баранку крутил с такой силой, что оставалось только удивляться, каким образом она еще держится на рулевой колонке. У Андрея, удобно устроившегося рядом с Армейцем на заднем сидении джипа, могучая спина Протасова, качавшаяся в такт перебирающим руль рукам, вызвала забавную ассоциацию, и он весело разулыбался. Андрею представился слесарь-садист, засевший вечером в бойлерной многоэтажного дома, ожесточенно вращающий вентилем подачи горячей воды и получающий утонченное удовольствие от душераздирающих воплей, доносящихся из ванных комнат.

Движение на Воровского парализовала пробка. Протасов свернул налево, проскочил какими-то узенькими улочками и вырулил на бульвар Шевченко. Но и там они попали в затор. Где-то впереди произошла авария.

– Шило, типа, на мыло, – мрачно констатировал Атасов.

– Нагребли, блин, тачек… Накупили, в натуре, прав, – рычал Протасов. – Ксивы купил, а мозги не успел. А, Эдик?

Наконец «Ниссан-патрол» миновал стремнину бульвара и вырвался на простор Брест-Литовского проспекта, переименованного при Щербицком в проспект Победы. Внимание Андрея тут же привлекло снабженное внушительным куполом и колоннадой здание цирка справа, на что Протасов, уловивший этот интерес в зеркале заднего вида, радостно брякнул:

– Не грусти, брателло, свожу тебя как-нибудь на клоунов…

Армеец меланхолично заметил, что клоунов, особенно в последнее время, хватает и на улицах города.

Рот Протасова практически не закрывался с тех пор, как они вчетвером уселись в машину и покинули двор особняка. Едва только Олег Правилов со своими неограниченными возможностями «огорчить – хуже некуда» остался позади, Валерий воспрял духом. Узнав от Атасова, что они едут в сауну, Протасов сразу повеселел и незамедлительно предложил заложить крюк в сторону Большой окружной дороги.

– Хоть пару девчонок с собой возьмем, в натуре, а то в саунах такие расценки – долбануться, блин, головой…

Атасов молча отказал, и Протасов сосредоточился на дороге, время от времени оживленно комментируя умственные способности других водителей, а также всевозможные способы, благодаря которым те появились на свет.

Армеец покатывался со смеху, Бандура радостно поддакивал, пребывая на седьмом небе после того, как Правилов, дружески хлопнув его по плечу, передал на попечение Атасову:

– Вот что, Андрей, – сказал Правилов голосом отца-командира. – Отдохнешь с ребятами в выходные. Я приказал, чтобы устроили тебя нормально, – тут Правилов почти не лукавил, ведь слово «нормально» можно трактовать по-разному. – На неделе посмотрим, что можно сделать…

Так что паренек сидел, чувствуя себя Золушкой, встретившей на многотрудном и тернистом пути сказочного волшебника-Филантропа.

Они как раз проносились мимо танка, застывшего на бетонном постаменте, когда Атасов, единственный сохранявший мрачное молчание, махнул Протасову:

– Давай, типа, направо…

Протасов крутанул рулем, после чего джип, срезав две полосы и вызвав замешательство на дороге, влетел в узкую улицу. При повороте Атасов повалился на плечо Протасову, чем вызвал у того восторженное ржание:

– Ну, ты, Атасов, чего? «Мурзилок» по видюшнику насмотрелся?

Они миновали несколько кварталов. Дома вокруг были по преимуществу пятиэтажками. Наконец Протасов резко нажал на тормоза. Джип понесло юзом, развернуло на асфальте, и он замер возле двухэтажного дома, почти полностью скрытого цветущими деревьями.

– Нормально все. Приехали, в натуре, – радостно сообщил Протасов.

– Ну, т-ты и ду-дурак, – слабым голосом отозвался Армеец.

Андрей прикинул в уме, на какой срок лишил бы его прав отец, вздумай он хоть разок обойтись таким образом с тормозными колодками их желтой «тройки». Вспомнив отцовскую машину, Андрей невесело вздохнул.

Они зашагали мощеной кирпичом дорожкой, пока не очутились под обшитой сосновой вагонкой дверью. Протасов вытащил из кармана руку, напоминающую садовые грабли, и надавил кнопку звонка.

– Бонасюк, барыга неумный, давай открывай!..

* * *

Сергей Украинский положил телефонную трубку, откинулся в высоком кресле, заложил руки за голову и потянулся всем телом. В спине что-то предательски хрустнуло. Украинский неодобрительно хмыкнул и скосил глаза в сторону своего «Панасоника». Жидкокристаллический дисплей таймера замер на цифре 45.

– М-да, – сказал себе Украинский, – м-да. Такие переговоры вести – это тебе не ушами трясти… Распинался сорок пять минут перед этой козой, будто она твоя первая учительница, а ты – ее главный любимчик. Ну-ну…

Он действительно вложился в пределы школьного урока, сжато обрисовав Миле Сергеевне ту «хренову гору» работы, что была проделана им за истекшие сутки. А перелопачено было немало. Подчиненные полковника, трудясь в поте лица, опечатали десяток складов, вывернули наизнанку приблизительно такое же количество офисов, наворотили целые терриконы бумаги и даже задержали кое-кого до выяснения, так сказать. Теперь, используя кипы документов, изъятых в сейфах «Антарктики», Украинский готовился к следующему этапу операции. Предстояло, в сущности, всего ничего – последовательно выявлять структуры, еще только вчера приносившие доходы Виктору Ледовому, и методично забивать в них гвозди 120-го размера.

Что сезон охоты объявлен, с ним же самим в роли главного загонщика, Украинский понимал очень хорошо. Что в качестве дичи выступает, на сей раз не зайчик-побегайчик, а матерый и зловредный кабан со связями, сознавал еще лучше.

Сергей Михайлович отдавал себе отчет и в том, что как только кабан почует охотников (скорее всего – уже почуял), то уж точно не обрадуется. А разъяренный кабан – это такое паскудное дело…

– Это неприятности. Ба-альшие неприятности.

Назойливая мысль о том, что Виктор Ледовой при неблагоприятном (для Украинского) обороте дела в состоянии проглотить, не разжевывая особо «и вкуса, скотина, нераспробует», дюжину милицейских полковников, не давала покоя Украинскому еще по дороге из Крыма. Мощь свою Виктор Ледовой черпал из источников на такой высоте, куда Сергей Михайлович и заглядываться-то опасался, чтобы не вывихнуть ненароком шею.

В сложившихся обстоятельствах Украинский предпочел бы переговорить с самим Артемом Поришайло, который, собственно, и навел ведомство полковника на Виктора Ледового, как ракету на цель. Только вот Поришайло упорно предпочитал оставаться в тени, предоставив Сергею Михайловичу возможность отчитываться перед восхитительной Милой Клариковой. Полковнику это нравилось, как кошке поводок, но поделать ничего не мог, – его зависимость от Поришайло была чересчур велика.

– Сергей Михайлович? – голосок Милы – сама любезность, хоть бери и к ране прикладывай. – А вы не забыли о личной просьбе Артема Павловича?

Он не забыл и об этом. Как же, забудешь, как и о прогрессирующем флюсе во рту. Речь шла о депутате, которому покровительствовал лично Поришайло. Депутат прибыл в Киев из далекого шахтерского края, защищать народные интересы. И даже защищал одно время, пока чрезмерные увлечения иностранными автомобилями, доступными женщинами и прочими атрибутами из жизни новоиспеченного отечественного политического «бомонда» не сыграли с ним злую шутку. Народный избранник стал жертвой шантажиста, свившего гнездо разврата в коммерческой сауне на Сырце. Сауна оказалась оборудованной первоклассной системой звуко – и видеозаписи. Там депутат и вляпался по самое, что называется, не могу. Пытаясь освободиться от стресса, полученного на очередном пленарном заседании, съездил вечерком в баньку и влип, как кур во щи. Гнусный шантажист требовал денег, обещая, в противном случае, обнародовать кое-какие сцены трепетного общения депутата с двумя обворожительными девушками. Причем оставалось неясным – члены ли эти девицы избирательного штаба депутата, или нет?

Как бы там ни было, депутат пожаловался Поришайло. Артем Павлович незамедлительно и с восхитительной легкостью повесил и эту проблему на шею Сергею Украинскому.

– Я не забыл, Мила Сергеевна.

– Тогда у меня все, желаю удачи, Сергей Михайлович.

Полковник Украинский встал из-за стола, прошелся по кабинету и снова потянулся, разминая затекшие мышцы. Пересек комнату и остановился у окна. Город утопал в зелени.

– Как оно быстро всегда, раз – и все зеленое, – пробормотал Сергей Михайлович. Постоял у открытой фрамуги, вдыхая свежий воздух, наблюдая картину города, купающегося в лучах великолепного заката, ни на чем не сосредотачивая взгляд и чувствуя, как благодаря теплым краскам вечера отдыхают натруженные глаза. Усталость, накопившаяся в нем за последние месяцы, давила каждую клеточку тела многотонным грузом, но он понимал – отдыхать пока рановато.

– Помру я скоро, – сказал полковник в пустоту кабинета. Потом двинулся к столу, опустился в кресло и, толкнув пальцем клавишу спикерфона, принялся набирать номер.

– Володя?

– Здравия желаю, Сергей Михайлович.

– Ну, что там у тебя?

– Не беспокойтесь, Сергей Михайлович, ребята уже едут…

Так и должно было быть, но Украинский полагал, что лучше «перебдеть, чем недобдеть».

– Нехай они этого Бонасюка разнесут к херам! – с неожиданной злобой зарычал полковник.

– Будет сделано.

– И чтоб вытрясли все. Понял? Все!

– Ясно, Сергей Михайлович.

– По результатам доложишь.

Украинский направился к вешалке, надеясь, что с работой на сегодня покончено и он, наконец, с чистой совестью может покинуть управление.

* * *

Звонок за обшитой вагонкой бронедверью разливался соловьиными трелями. Затем в глубине первого этажа затрещал дисковый телефон. Дом настороженно молчал. Если в нем и теплилась жизнь, то она умело маскировалась.

Бандура искоса поглядывал на Протасова, трезвонившего в дверь с восхитительным упорством, и взвешивал в уме возможные варианты дальнейшего развития событий. Андрей предполагал, что либо здоровяку рано или поздно надоест торчать в позе салютующего кирпичной стене гитлеровца и он оставит звонок в покое, либо искусственный соловей умолкнет навеки, сраженный замыканием в обмотках. А может, хозяева дома выйдут из состояния летаргии. Грозные желваки, игравшие широкими скулами Протасова, пророчили, что пробуждение будет ужасным.

«Я бы уже не открывал», – с содроганием подумал Андрей.

– Мо-может, нет никого в таможне? – подал голос Армеец.

– Ага, в банный день… – Протасов мечтательно оглядел фасад. – Я вот сейчас возьму в джипиле своего винтаря да как вдолбеню, конкретно, по окнам…

Не успел Протасов захлопнуть рот – надо сказать, обещание «конкретно вдолбенить по окнам» было произнесено исключительно убедительно, убедительность вообще сквозила у Валеры во всем, – как из-за двери донеслось очень осторожное шерудение. Будто там завелась мышь.

– Бонасюк, твою мать! Давай открывай! – выплюнул в дверь Протасов.

Послышался звук отодвигаемых засовов. Дверь, пугливо дрогнув, приоткрылась где-то на треть.

Весь вид возникшего на пороге низкорослого толстяка лучше всяких слов свидетельствовал: холестерин – зло. Андрею пришло в голову, что толстяку сам Бог велел зашибать огромные деньги, снимаясь в антирекламе заварных пирожных, корзинок с масляным кремом и прочих вкусных, но неполезных кондитерских изысков. Для Общества защиты потребителей, например.

«Да ты, Толстый, без балды, талант в землю зарываешь».

Судя по обильно сдобренным сединой некогда черным волосам и впечатляющим мешкам под глазами, толстяку было лет сорок пять, если не больше.

– Ты чего, Бонасюк? Ты что, спал?! Спал, да?! – Протасов шагнул в дверь, вдавив Бонасюка вовнутрь.

– Да я просто поистине…

– Перекрываешься, да? – напустился на него Протасов. – Забурел, да? В лес, конкретно, захотел?

– Да я по-честному… – глаза Бонасюка выражали уныние. Правда, заметить это было довольно сложно. Его зрачки постоянно находились в хаотическом броуновском движении, отчего встретиться с толстяком взглядом, – еще та была задачка.

– Да ладно, Бонасюк. Нормально все… – успокоил Армеец.

Бандура двинулся за Протасовым и вскоре очутился в холле, обставленном прекрасной мягкой мебелью. Посередине комнаты в чаше, с большим искусством выложенной камнями, о названии которых Бандура мог только догадываться, журчал прелестный фонтан. Внутри чаши, сверкая капельками студеной воды на кожуре, лениво плавали яблоки. За приоткрытой двустворчатой дверью Андрей с изумлением обнаружил широкую бирюзовую гладь нехилого плавательного бассейна.

Армеец направился к фонтану и, после некоторого колебания, извлек из воды яблоко. Атасов открыл холодильник и потянул с полки первую попавшуюся под руку бутылку. Бандура же неловко топтался в углу, он хотел произвести хорошее впечатление на такого важного человека, каким, по его мнению, мог быть владелец частной сауны.

Протасов плюхнулся на кожаный диван. Диван откликнулся отчаянно-протестующим скрипом. Бонасюк вошел в холл последним, качая головой, будто китайский болванчик.

– Я думал сегодня, поистине…

– Давай, Бонасюк, кочегарь все эти вещи, чтоб все путем, – Протасов нашарил пульт, включил телевизор, висящий под потолком, и внезапно рявкнул на замешкавшегося было Бонасюка, – мухой, давай!

Все три подбородка достойного владельца сауны затряслись от праведного возмущения, но он благоразумно смолчал. Противно шаркая ножками, Бонасюк отправился вглубь помещения. По дороге он продолжал вращать своими неуловимыми зрачками.

* * *

В поле зрения группировки Олега Правилова частное заведение Василия Васильевича Бонасюка угодило совершенно случайно около двух месяцев назад. Началось все вот с чего.

В конце февраля, прошлепав сапогами по серо-черным остовам сугробов, в сауну вломилось с полдюжины наглых и крикливых малолеток. На календаре значилась зима, но стояла оттепель, снег со льдом таяли, на улицах была невообразимая грязища. Такая, перед которой бессильны любые коврики, устилаемые при входе в помещение. Бонасюк даже скрипя сердце, согласился доплачивать какие-то гроши постоянно роптавшей бабушке-уборщице.

Так вот, малолетки шныряли по сауне, а грязь с их ботинок стекала на шикарные ковры, влетевшие Бонасюку в копеечку. По сорок американских долларов за один квадратный метр, и все – из собственного кармана.

В сущности, малолетки могли бы и не открывать ртов, Бонасюку и без слов все стало ясно. Однако Василий Васильевич, вынужден был выслушать, что он голимый барыга, впершийся без спроса на чужую территорию. Что он еще и мудила, которыйконкретно попал. Из всего вышеперечисленного следовал однозначный вывод о том, что – он, конь, бабло должен, а размер штрафа – пять кусков зелени.

– А будешь, падло, тявкать, поставим на счетчик, пожалеешь, что на свет появился. А побежишь в мусарню – тут тебе и конец. И при чем все это – без базара.

Бонасюк выслушал молча, для виду покивал головой и абсолютно со всем согласился, а его зрачки бегали из стороны в сторону вдвое быстрее обычного. Чувством самосохранения Господь его не обидел. Оставшись в одиночестве, он кинулся по изуродованному ковру к телефону и вопреки дрожащим пальцам, довольно оперативно дозвонился своей жене Кристине.

– Кристичка, золотце, я поистине очень сцю… – выдохнул Вася в трубку.

Жена Василия Васильевича была стройной эффектной шатенкой, обладательницей потрясающей груди и чарующих зеленых глаз, выше мужа на две головы и моложе лет на пятнадцать.

Кроме того, Кристина была деловой женщиной со связями, идущими так высоко, что Бонасюк и знать не хотел. Именно Кристина предложила инвестировать в строительство коммерческой сауны стартовый капитал, образовавшийся, когда большой дом родителей Бонасюка в Лесной Буче пошел с молотка. Лишь благодаря жене Василий Васильевич, прозябавший в начале девяностых на одной из кафедр Горного факультета КПИ, занялся новым для себя делом по оказанию бытовых услуг населению. Он вообще-то не хотел, он упирался, как мог, но: «…кандидатскуюсвою можешь в задницу запихнуть, Вася. Если ты и дальше собираешься наживать геморрой в институте, пуская слюни на студенток, я найду себе другого партнера».

Бонасюк любил жену. Кроме того, он хотя бы иногда смотрел в зеркало и даже находил в себе мужество трезво оценивать увиденное. Он испугался. И решился.

– Василечек, а что за люди приходили? – звонок застал Кристину в косметическом салоне, нежащейся в лучах ультрафиолета. Она совсем не испугалась. Время было такое тревожное, что стоило только удивляться, как вообще удалось проработать больше года, ни разу не попав в поле зрения бандитов.

– Малолетки, Кристичка, но злющие… Поистине думал – конец мне, – в голосе Василия Васильевича появились плаксивые нотки, – что-то мне плохо, по-честному, пойду-ка я домой…

– Успокойся, Вася. Сейчас приедут люди, они разберутся… – и, почувствовав, что прозвучало резковато, добавила: – Запри дверь и подожди их, Василек. – Кристина отложила мобилку, изящно откинулась в кресле, отчего ее грудь повернулась к потолку, подобно двуглавой горной вершине, и сказала подруге, загорающей под соседней лампой:

– Анечка, солнышко, а мне нужна твоя помощь…

Василий Васильевич все еще вздрагивал рыхлым телом, когда, пригнув голову, чтобы не зацепить дверной косяк, порог сауны впервые перешагнул Протасов. На его могучей шее – «это нешея, это поистине ствол какого-то дуба», болталась толстенная золотая цепь. Цепь искрилась отблесками растровых светильников, вмонтированных в холле повсюду. Великан добродушно улыбался, но отнюдь не выглядел добряком.

«Я по-честному на его улыбочку не куплюсь», – решил Бонасюк.

– Здоров мужик. Ну и где тут твои хулиганы?

Василий Васильевич сразу почувствовал, что хулиганов он больше не увидит.

В джипе, оставленном на подъездной дорожке, ожидали Атасов и Армеец. Для подстраховки, так сказать.

– Со-сопляки, с-старик, сопляками, конечно, а шило в легкое за-засунут – у-удивиться не успеешь, – Армеец поправил лямку висевшего подмышкой пистолета-пулемета «Узи», калибра девять миллиметров.

Вскоре состоялась стрелка, в ходе которой малолетки на собственной шкуре убедились, что противостоять с бейсбольными битами автоматическому оружию – это не прошвырнуться в парке.

Затем Протасов, весело хлопнув Бонасюка по спине, отчего тот пробежал вперед не менее пяти шагов, добродушно заржал:

– Вот и все, а ты боялась, даже юбка не помялась!

Бонасюк покрылся красными пятнами.

– Значит так, – продолжал громогласно Протасов, – ежели какой скот наедет…

– Валера, п-проверить сначала бы надо, – перебил Армеец, имея в виду, что они практически ничего не знали ни о самом Бонасюке, ни о его заведении. Мало ли, какой бизнес может крутиться под вывеской невинной баньки. У Бонасюка, например, имелось несколько вмонтированных в стены высококлассных видеокамер. Техника не простаивала, давно отбив затраты на приобретение. Бонасюк, естественно, распространяться об этом не спешил.

– Да ты гонишь, Эдик. Будешь абонементы в своей долбаной библиотеке проверять. – Он снова повернулся к Бонасюку.

– Короче, слушай сюда, Васек. Ежели какой скот наедет, – ты, блин, работаешь под Правиловым. Усек? Правилов – твоя крыша, – врубаешься? Кто не вкурит – звони на мобилу, забиваем стрелу и кылдык. Ты понял, да?

– Спасибо, ребята, – Бонасюк смущенно шаркал ножкой, – поистине помогли, – и все ждал, когда же эти головорезы сядут в свой джип и упрутся куда подальше.

– Ну ни хрена себе, спасибо!? – Протасов еще больше развеселился, – ну ты, блин, даешь, конкретно…

– Пятьсот баксов, типа, в месяц, не дорого будет для тебя? – Атасов придвинулся с другой стороны и смотрел испытующе, – за защиту, типа…

Бонасюк пустился в путаные и пространные рассказы о притеснениях со стороны санэпидемстанции и пожарных, намекая, что он еще толком и на ноги-то подняться не успел.

– Финансы, поистине, поют романсы…

Атасов и Протасов переглядывались недоверчиво, такие байки им доводилось слышать не раз. С другой стороны, они прибыли по прямому распоряжению Олега Правилова «помочь хорошему человеку». Насколько хорошему и, главное, – близкому – Правилов уточнить не удосужился. Выход подсказал Армеец, говоривший редко, но метко, и они отбыли, получив неограниченный кредит париться, когда заблагорассудится.

– Пока харя не треснет, – метко подытожил Протасов.

* * *

Они и не злоупотребляли открывшимися возможностями, когда, прихватив с собой Бандуру, прибыли в «шаровую» сауну всего в десятый раз.

– Так твой батя, типа, служил в Афгане с Правиловым? – Атасов возлежал на осиновой лавке парилки с непринужденностью, свойственной древнеримским патрициям. – А в каком, типа, году?

Алкоголь, пожирающий Атасова изнутри, подобно термитам, подтачивающим великолепный дуб, еще никак не сказался на его теле: Атасов был сложен, как Аполлон.

– Да я тогда сосем малым был, – Андрей пожал плечами. Он еле ворочал языком от невыносимой жары, царившей в парилке, и с ужасом погладывал на Атасова. Пока Бонасюк растапливал баньку, Атасов в одиночку расправился с целой бутылкой джина. Андрей ожидал, что джин вот-вот закипит в атасовской голове, но ничего подобного не было и в помине.

– А в каких войсках твой батя служил? – взгляд Атасова оставался пытливым, глаза – абсолютно трезвыми. Видимо, алкоголь оказывал на его мозги примерно такое же воздействие, какое обыкновенно оказывает чашка крепкого черного кофе. Невероятно, но факт.

– Да в пехоте, кажется, – Андрей задумался. В ящиках старой румынской стенки, которую он помнил с детства, присутствовали в качестве главных приобретений, сделанных отцом в армии, самые разнообразные армейские значки. Парашюты, звездочки, скрещенные стволы орудий и даже танки. Танками Андрей пробовал играть в детстве, хотя здорово мешали торчавшие из них хвостики, предназначенные, судя по всему, для навинчивания гаек.

– Или в десанте…

– Вот Атасов был майором, – Протасов явно скучал. – А, Атасов? Ходил бы в генеральских лампасах, в натуре, если б бухал поменьше?..

– Ва-валерка, например, два года протоптался на ку-кухне, – Армеец потянулся на лежаке, – видишь, Андрюша, какую мо-морду наел. Как привык ч-челюстями двигать, так до сих пор не может о-остановиться.

– Дебилы вы все, – лицо Протасова потускнело. – Нет, в натуре, Атасов, какого хрена ты приклепался к пацану со своим долбаным Афганом? – Протасов шумно вздохнул, очевидно раздумывая, продолжать или не стоит. – Вот был у меня дружок… Толковый пацан, грамотный. В институт поступил. Реально. Без блата. А потом – Афган. Ну, нормально все, два года в десантуре, медали там и все дела. После дембеля проходил дома пару месяцев, как контуженый. Мать все ждала – в институт восстановится… А он… Походил, говорю, – Протасов перевел дыхание, – походил, и пошел с веревкой в ванную. Вот… Матушка его теперь бутылки собирает… – лицо Протасова стало каменным. – Говорят, в переходе с сигаретами стояла, так козлы какие-то прогнали. Я вот раскручусь немного, подъеду, в натуре, и всех этих козодоев завалю. – Протасов обернулся к Армейцу, – Чуешь, Эдик? Я ж ему говорил про девчонок, а? – он с укоризной поглядел на Атасова, – так он, в натуре: типа, не в этот раз…

– Купи себе, типа, надувную…

– Ты моя резиновая женщина, – Протасов снова развеселился.

– Слышишь, Андрюша, – Армеец доброжелательно взглянул на Бандуру, – как самый мо-молодой, сгоняй в холодильник за пи-пивком.

Андрей встал, провожаемый словами Протасова:

– Ого, блин, нормально. Уже и дедовщина пошла.

* * *

Некогда ухоженная серая «Победа», ГАЗ-20, о которой отец американского автомобилестроения Генри Форд, если, конечно, верить расхожему при Советах анекдоту, сказал, что «это уже не трактор, но пока и не автомобиль», притормозила у светофора на Сырце.

Старушка стала дожидаться зеленой стрелки, а проносящиеся мимо машины обтекали ее, как вода замшелый валун. Багровый закат играл на остатках хрома некогда зеркальной облицовки, массивный кузов во многих местах тронула ржавчина. Но реликты потому и становятся реликтами, что не сдают позиций без боя. Согласно затертой поговорке, танки никогда не моют. Это не так. На самом деле танки драют, да еще как. Гораздо ближе к истине то, что танкам почти не страшна коррозия. А «Победа» со своим двухмиллиметровым корпусом, если и не танк, то нечто весьма похожее.

В былые времена, лет тридцать или сорок назад, «Победой» вполне бы мог владеть, – да что там мог, наверняка владел – некий бодрый дедуган в бежевой кепке и такого же цвета рубахе с короткими рукавами и накладными карманами по бедрам. В одной из тех рубах, что носились непременно навыпуск несколькими поколениями дедуганов, начиная с хрущевской «Оттепели» и по зарю «Перестройки» включительно. Когда вымерли, как динозавры от похолодания. К сказанному остается добавить, что безымянный дедуган мог быть кем угодно – отставником, видавшим фронт не на картинках, вышедшим на пенсию режиссером, а то и начальником средней руки, слетевшим с поста при Хрущеве, достаточно стремительно для того, чтобы не успеть сменить честно выстраданную «Победу» на более престижную «Волгу».

Только вот на дворе была весна 93-го, так что салон «Победы» занимали совершенно иные люди.

– Леха, мудак, убери обрез, пока мусора не попалили, – водитель «Победы» – молодой парень в протертом черном свитере на голое тело и засаленных донельзя джинсах, яростно махнул кулаком под самым носом соседа: – связался, блин, с клоунами…

– Не гони, козел, – ощерился с пассажирского сиденья Леха, – где ты ментов срисовал? Обкололся с утра, недоносок?

Оба говорили отрывистыми фразами, характерными для наркоманов под дозой, и были взвинчены до предела.

– Заткните хавалы, вы оба, уроды гребаные! – заорал поразительно чистым тенором третий пассажир «Победы». Он занимал заднее сиденье и голос имел, что надо. Случись карте лечь по-другому, – голосовые связки обеспечили бы ему место вокалиста в оперном театре не из последних. Случись только лечь… Но у жизни причудливое чувство юмора. Фортуна повернулась к нему спиной. Теперь он кололся, когда башли позволяли, нюхал клей, сидя на мели, и кантовался с этими отморозками, которые под кайфом друзья, а как заломает – так и зарежут за дозу.

Четвертый пассажир «Победы» в диспуте не участвовал. Это был здоровенный лысый детина с трехдневной щетиной на круглом лице дебила, и все ему было по бую. Лысый ритмично двигал верхней частью туловища: вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад. Как меломан, увлекшийся забойным роком в наушниках. Правда, ни наушников, ни плейера, у Лысого не было.

– Я тебе сейчас самому рот членом заткну, – взвился сидящий за рулем обладатель черного свитера.

– Зеленый, поехали, мудак! – выкрикнул с правого сиденья Леха, не упускавший светофор из виду.

Сзади раздался протяжный автомобильный гудок. За первым вскоре последовал второй.

– Спешишь, сука?! – Черный Свитер рванул из джинсов видавший виды наган и дернулся к двери, но Леха вцепился ему в плечо и яростно зашипел:

– Совсем охренел? В натуре хочешь, чтоб менты замели?

Черный Свитер сбросил Лехину руку с плеча и воткнул первую передачу. «Победа» тяжело тронулась с места и свернула на улицу Гонты. Сигналившая им на светофоре раздолбаная серая «девятка», надрываясь полуторалитровым мотором, обошла «Победу» слева и далеко вырвалась вперед. Водитель «девятки» еще раз возмущенно посигналил, просто не догадываясь, какая чаша его миновала.

– Давит, козел, давит, а оно – не давится, – прокомментировал Леха.

– Вот гнида, надо было его завалить, – сказал Черный Свитер, однако чувствовалось, что он почти успокоился. Даже сунул наган на прежнее место в джинсах.

– Ты себе яйца когда-то отстрелишь, однозначно тебе говорю, – Леха доброжелательно взглянул на соседа.

Метров через шестьсот, в районе поросших бурьяном шпал Детской железной дороги, «Победа» снова затормозила. Черный Свитер собрался повернуть налево, Леха горячо возражал. У Тенора было свое мнение. Вспыхнувший спор едва не завершился смертоубийством.

Прошло еще минут двадцать, пока Леха, вслух отсчитывавший номера домов, с нервным смешком бросил:

– Стой, слышь, вот оно…

Двухэтажный дом, перед которым они оказались, скрывался в густой листве по самую черепичную крышу. Деревья праздновали весну, но экипажу «Победы» было не до буйства природы. Поперек подъездной дорожки, выложенной желтым кирпичом, мирно дремал бутылочного цвета джип. Огонек сигнализации с плавающим кодом, словно обезумевший светлячок, метался внутри салона, озаряя тонированные стекла тревожными рубиновыми сполохами. Этот нервный огонек почему-то сразу вывел Леху из равновесия.

– Козлина зажиревший!..

– Замажь хлебало, – Черный Свитер потушил фары. «Победа» замерла в пяти метрах от джипа. – Владимир Петрович сказал, слышите, всех на хрен умочить. А с жирного еще вытрясти кассеты.

– А деньги у него есть? – Тенор жадно мусолил в руках ТТ с полностью затертыми номерами.

– Да есть, есть. Задолбал!

– Не командуй!

– Прихлопни плевалку, сука!

Леха, не сводивший глаз с суетливых огоньков сигнализации, и уже жгуче их возненавидев, спросил хрипло:

– Всех, значит, велел замочить? А чей это джип? Жирного? Твой Вова ответит за базар, если там кодла сидит со стволами? – Леха повел дулом обреза в направлении обшитой вагонкой двери. Как в воду глядел. Черный Свитер вытащил на свободу наган, отстрелить из которого мошонку ему была не судьба:

– Да ты гонишь. Какая кодла?! Крутарь прикатил шлюху трахать.

Тенор нервно захихикал. У него давно не было женщины, и это его удручало.

– Эй, коматозник, – Черный Свитер наклонился к Лысому, – вставай, твою мать, отморозок. Приехали.

Они посыпались из «Победы», готовые буквально на все.

Леха передернул затвор обреза. На погрузившейся в сон улице металл лязгнул оглушительней выстрела. Черный Свитер и Тенор уже подходили к двери, когда отставший на пару шагов Леха все-таки не удержался и изо всех сил пнул передний бампер внедорожника. В следующую секунду фары машины вспыхнули, тишину вечера разорвал пронзительный вой сигнализации.

* * *

Удержать восемь покрытых изморозью ледяных банок пива в руках, в то же время, не позволив им коснуться раскаленного голого живота, – задачка не для слабонервных. Андрей миновал холл, балансируя на грани фола, и споткнулся при входе в бассейн. Падая, разжал руки. Банки посыпались на кафельный пол с грохотом артиллерийских снарядов.

«Вот ведь знал, идиот, чем кончится, опустошая чертов холодильник. Знал. А все равно греб».

Андрей нагнулся за ближайшей жестянкой и, не долго думая, откупорил. Банка рассерженно зашипела.

«Отчего, спрашивается, звук открываемой пивной банки так радует слух»?

«От того, что рождает ощущение исключительно комфортного времяпрепровождения, лапоть».

Первая встреча с упакованными в банки напитками – «Колой», «Фантой» и, конечно же, пивом состоялась у Андрея в Венгрии. В те славные времена большая часть советского народа, та, что к закрытым партийным распределителям никакого касательства не имела, подобную роскошь могла увидеть разве что с экранов кинотеатров. Или на страницах детективов Джеймса Хедли Чейза. На пасеке в Дубечках о баночном пиве, по понятным причинам, довелось надолго забыть.

Первый глоток показался обжигающим. Ледяное пиво, сковав стужей гортань, покатилось вниз по пищеводу, и Андрей замер, наслаждаясь каждым сантиметром этого многотрудного пути.

«Ух, и хорошо, мать вашу».

Когда пиво достигло дна, то есть желудка, Андрей удовлетворенно крякнул, глубоко вздохнул и, совершенно неожиданно для себя вспомнил друга юности Игоря Войтенко. Игорь, в свое время, смеха ради, составил целый список всевозможных житейских радостей. В том перечне ледяное пиво в жару занимало почетное место между горячим кофе с мороза и водкой, когда душа просит. Впрочем, свободный сортир, в случае приступа диареи, в рейтинге Войтенко котировался много выше, с чем Бандура не спорил тогда и с чем не стал бы спорить сейчас.

«Ни в коем разе…»

Из глубины подсобных помещений тихонько выплыл Бонасюк. Искоса взглянул на банки, разлетевшиеся по всему полу, с тоской думая о возможных повреждениях, полученных дорогущей испанской плиткой. Тяжело вздыхая и вибрируя всеми тремя подбородками, хозяин сауны проследовал мимо Андрея и исчез в прихожей.

Бандура смущенно развел руками, мол, виноват, хотел как лучше, вышло известно как, залпом добил свою банку и принялся за сбор оставшихся семи. Он тянулся за последней, закатившейся под дверь душевой кабины, когда во дворе истошно завопила сигнализация.

«Это же Валеркин джип!» – успел сообразить Андрей.

* * *

– Эдик, блин. Пожалел бы ты своих престарелых родителей, а? – Протасов сокрушенно потряс головой, – лучше сын-дебил, чем вообще никакого. Если тебе и не дала вчера какая девчонка, это ж, в натуре, не повод, чтобы уходить из жизни, обожравшись ледяным пивом в парилке, – лицо Протасова выражало неподдельную грусть, – Атасов, ты хоть ему скажи. Красиво, конечно, блин, придумал, от пневмонии скопытаться, сразу видать, грамотный черт.

Армеец криво улыбнулся:

– Я пиво для те-тебя заказал, Валерка.

– Со мной не выгорит ни хрена, – Протасов постучал по голове. – У меня ж тетка в аптеке тусуется, у ней антибиотиков – завались…

– Саня, – Армеец повернулся к Атасову, нетерпеливо махнув Протасову, чтобы заткнулся наконец, – Саня, я полагаю, д-дружище, что тебе самое время рассказать, что это за па-парень? – Армеец кивнул в сторону прихожей, – и какого че-черта мы с ним носимся, будто он сын Сары Коннор, а мы – трое г-гребаных терминаторов? Он что – грех молодости Олега Петровича?

– Вот что, – Атасов склонился к друзьям. Их лица, покрытые каплями пота, багровые в отблесках раскочегаренной каменки, наводили на мысли о сталеварах. Как в песне поется:

Крепче, чем жену-старушку,

Я люблю свою печушку,

И родней родного брата

Мне двенадцать тонн проката…[6]

– Вот что, – повторил Атасов и запнулся, потому что во дворе взвыла сирена. – О, типа! Валера, кажись, твой джип потрошат…

Протасов подхватился на ноги:

– Е-мое! Точно! Это ж мой «Патруль» разрывается. Бонасюк!!! – он закашлялся. Голосовые связки в накаленной до одури атмосфере дали сбой, – Бонасюк, – свистящим щепотом. – А ну-ка, иди глянь, чего там с машиной…

– Он те-тебя у-услышит…

Протасов плюнул и шагнул к выходу. Уже с порога он бросил через плечо:

– Атасов, блин? Что за беспредел в этом долбаном городе творится? Третью за полгода магнитолу выдирают. С кишками, блин! Это в подконтрольном районе, а?! Ну, поубиваю клоунов!

Окна холла выходили на задний двор. Бассейн и парилка их вообще не имели. Василий Васильевич засеменил по коридору к двери, бурча под нос про бандитов, купающихся в сауне на дурняк.

«А ты, поистине, еще и вездеходы бандитские охраняй…» – с этими словами Бонасюк отодвинул засовы.

Лично он полагал, что виной всему ветер.

«Или машина какая проехала. Нахватали, поистине, джипов, натолкали в них сирен разных, – а то, что другой пожилой человек после таких воплей до утра глаз не сомкнет, кому из них интересно…»

* * *

В следующую секунду Бонасюк валялся на полу, обеими руками схватившись за голову. Из разбитого лба хлестала кровь, а Вась-Вась истошно орал:

– Ой, не убивайте меня, поистине, только не убивайте!!!

Четыре пары ног перескочили через его распластавшееся по ковру тело, наступив на несчастного банщика не менее пяти раз.

Суки, всем стоять! Завалю! – крикнул Черный Свитер. Он пулей проскочил через холл, здесь было безлюдно, влетел в комнату с бассейном и врезался в опешившего Протасова. Протасов окаменел возле самой кромки воды, огромный, как Родосский колосс,[7] и почти такой же неподвижный. Лицо Протасова выражало жесточайшее изумление, а то и панику.

– Ну, крутой, где твоя шлюха?! – завизжал из-за спины Черного Свитера Тенор. Полотенце, небрежно повязанное на бедрах, соскользнуло на испанский пол, но Валерий этого не заметил.

– Твой, сука, джип? – Леха уткнул вороные стволы обреза в волосатую грудь Протасова. – Твой, сука?

Протасов словно онемел. Его мозг, будто заезженную в музыкальном автомате пластинку, заклинило одной нехитрой мыслью:

«Е-мое. Вот это, в натуре, и попарились в баньке. Ох и попал я… Попал, попал, попал…»

– Лысый, – гаркнул Черный Свитер, – Лысый, твою мать! А ну волоки сюда жирную старую гниду.

Лысый скрылся в холле, но вскоре появился опять, волоча почти бездыханного Бонасюка. В руках Лысого Вась-Вась смотрелся неодухотворенным мешком с картошкой. Судя по быстроте, с которой тело Бонасюка скользило по кафельному полу, Лысый обладал просто неимоверной силой. Бонасюк тихо верещал, как будто в нем прикрутили звук, и закрывал голову руками.

– Что, свинья толстожопая? – нагнулся к нему Черный Свитер, – Жить хочешь? – и, не дожидаясь ответа, ударил Бонасюка в лицо. – Где кассеты с трахалками, сука?

Пока Черный Свитер проводил бесхитростный допрос Вась-Вася, в лучших традициях гестапо, Тенор проскользнул вдоль бассейна и достиг двери в парилку.

«Шлюха, где шлюха? – бухало в его голове. От нетерпения Тенор негромко повизгивал. Впереди его ожидали лишь разочарование, боль и смерть.

Вместо картины сжавшейся в дальнем углу насмерть перепуганной женщины (желательно, голой), – ох и нравилось Тенору вызывать трепет – его встретила левая нога Атасова, с невероятной силой угодившая Тенору в пах. К такому обороту событий Тенор оказался не готов.

Используя жалобно завывающего Тенора в качестве живого щита, Атасов ринулся из парилки. Черный Свитер оказался на высоте: он среагировал немедленно, выпустив по Атасову четыре пули. Все до единой легли в десятку – Тенору между лопаток, вследствие чего тот из незавидного положения живого щита перешел в совершенно безнадежное – мертвого.

Над бассейном расплылось сизое облако порохового дыма.

Леха спустил оба крючка своего двуствольного обреза. Раздался сухой треск.

«Мне крышка!» – С тоской подумал Протасов.

В животе у него настала пустота, руки и ноги отказали. Готовясь беззаботно воспарить к потолку, – «Вот, в натуре, и грохнули меня. Спасибо, хотя бы безболезненно», – он скосил глаза на свою голую грудь. – «Один хрен тю-тю». – Вместо ожидаемых, выражаясь бездушным медицинским сленгом, несовместимых с жизнью травм, – то есть черно-красной дыры с обгорелыми краями, откуда торчит крошево ребер, – Протасов обнаружил два соска под густой шерстью и мышцы, мышцы, и еще раз мышцы. Все как всегда. Протасов недоуменно раззинул рот, поднял голову и уставился в оба ствола.

– Осечка, сука! – разочарованно проговорил Леха. Это были его последние слова.

Валерий заревел, как медведь-шатун, и сжал Леху в объятиях. Леха клещем вцепился в обрез, Протасов оступился, и оба полетели в бассейн, обдав оставшихся на суше целым водопадом брызг.

Воспользовавшись столь неожиданным изменением оперативной обстановки, Бонасюк по-пластунски пополз в прихожую. Сноровка, проявленная Вась-Васем вопреки заплывшему салом телу, тянула на значок ГТО.

Армеец, выскочивший за Атасовым из парилки в чем мать родила (надо признать, костюм Адама шел Эдику не хуже прочих), метнулся к бесхозному пистолету Тенора, но тут же попал под сокрушительный удар Лысого. Армеец потерял равновесие и растянулся на полу, сильно ударившись головой о мраморный выступ бордюра.

Атасов, оттолкнув бездыханное тело несостоявшегося оперного певца, чья жизнь оборвалась столь внезапно и так нелепо, прыгнул к Черному Свитеру и одним ловким движением выбил револьвер. Наган, описав широкую дугу, нырнул в бассейн, где Протасов и Леха сцепились не на жизнь, а на смерть. Обезоруженный Черный Свитер предпринял неудачную попытку выхватить нож с выкидным лезвием, но тот застрял в предательски узком кармане. Тесные карманы – ахиллесова пята джинсов, ничего тут не поделаешь. Черный Свитер утратил драгоценные секунды и был немедленно наказан Атасовым. Не оставив противнику ни единого шанса, Атасов выдал великолепную связку из десяти сокрушительных ударов. Кулаки Атасова поражали корпус Черного Свитера с методичной точностью снарядов артиллерийской батареи, пристрелявшейся по зловредному дзоту. Свитер, дергаясь при каждом попадании, пятился к парилке, но не падал. Вопрос о том, держал ли он удар не хуже самого Кассиуса Клея,[8] либо был просто под завязку наполнен героином, так и остался открытым.

Атасов удвоил усилия, молотя по Черному Свитеру, как по боксерской груше и, несомненно, добил бы его рано или поздно, если бы сам не подвергся внезапному нападению Лысого, успевшего покончить с Армейцем. Лысый яростно вращал тесаком, наводившим на мысли о разделочном цеху какой-то китобойной плавбазы.

* * *

Прошло не более пяти минут, как Василий Бонасюк отпер дверь. Баня превратилась в поле боя. В воздухе висел пороховой угар, слышались удары и вопли. Никем не замеченный Андрей Бандура оставался в тесноте душевой кабины. Он прижимал к груди чертовы банки с пивом и напрягал уши с жадностью хоккейного фаната, следящего за ходом матча по радио. Андрей понимал, что пора на выход, но ногиточно приклеились к полу. Наконец, он опустил пиво с нежностью матери, укачавшей грудного ребенка, и осторожно высунул нос наружу.

Первой ему бросилась в глаза исполинская фигура Протасова. Валерий орудовал в бассейне и был похож либо на разъяренного Посейдона, либо на внезапно соскочившего с катушек ватерполиста. Какое-то существо отчаянно рвалось на поверхность, а Протасов всячески препятствовал.

Перед дверью парилки в позе пораженного солнечным ударом нудиста, уткнувшись носом в мрамор, беспомощно лежал Армеец.

Чуть поодаль, разбросав конечности в разные стороны, в луже собственной крови плавал какой-то парень. Между ним и Армейцем валялся пистолет, здорово смахивающий на ТТ.

В самом углу зала Атасов, с раной на плече, отбивался от двух бандитов. Из раны текла кровь, силы Атасова были на исходе. Бандиты напирали с ожесточением голодающих, завидевших дармовой буфет. Атасов, как и легендарный крейсер «Варяг», намеревался умирать, но не сдаваться. Заметив краем глаза высунувшегося из душевой Андрея, Атасов крикнул голосом, срывающимся от ежесекундно принимаемых и возвращаемых ударов:

– Бандура… дебил… Мать твою! Что ты смотришь?! Меня же сейчас… умочат…

Андрей в два прыжка пересек зал, подхватил на ходу ТТ и с маху опустил его на голый череп Лысого. Лысый громко хрюкнул и обернулся с видом человека, которого укусила оса.

Используя пистолет в качестве кастета, Андрей нанес второй удар, попав Лысому в бровь. Лысый отшатнулся, врезавшись в плечо Черного Свитера, но даже не выронил тесак.

– Стреляй, Бандура, стреляй! – Во все легкие заорал Атасов, после чего оба бандита обратились в паническое бегство. Они бросились в разные стороны с проворством мартовских котов, застигнутых врасплох струей воды из окна.

Черный Свитер метнулся в парилку. Атасов, рыча как лев, прыгнул следом, и они скрылись за дверью.

Глянув вслед Лысому, нетвердым бегом удалявшемуся в сторону выхода, Бандура не целясь, нажал курок. Прогремел выстрел, затвор клацнул и выплюнул гильзу. Лысый вскинул руки, дернулся, сделал несколько шагов, как лунатик, и повалился в фонтан, бьющий посреди холла.

Андрей разжал пальцы, и пистолет с металлическим лязгом упал на кафельный пол. Руки Андрея дрожали.

Внезапно из парилки донесся крик, от которого волосы на голове Андрея дружно встали дыбом. Крик резко оборвался, сменившись омерзительным шипением, какое обычно издает жарящееся на сковородке сало.

Из бассейна, фыркая и отплевываясь, выбрался Протасов. Его противник остался на дне. Для того чтобы стать полноценной жертвой кораблекрушения, Лехе не доставало теперь лишь неторопливо проплывающих над ним рыбок.

В дверях парилки появился смертельно бледный Атасов:

– Эй, Бандура, иди, поможешь снять этого козла с каменки, пока, типа, со всего района бомжи на шашлыки не сбежались.

Андрей потянул носом, вспомнил покойную бабушку, частенько обжигавшую куриные тушки на газовой плите их сельской кухни в Дубечках и резко сложился пополам. Его шумно вырвало.

Из холла выглянул Бонасюк, продолжавший зажимать руками кровавую рану на голове.

Атасов скользнул взглядом по опустившемуся на колени Андрею, безнадежно махнул рукой и бросил Протасову:

– Валера, дуй, типа, сюда.

Из оцепенения Бандуру вывел Армеец. Эдик подал первые признаки жизни. Андрей, пошатываясь, поспешил к нему и помог усесться, опершись спиной о стену. Выглядел Армеец не очень.

* * *

В течение следующих двадцати минут Протасов, притащив из джипа аптечку, которой бы позавидовал и Бандура-старший, обработал и перебинтовал раны, полученные Атасовым в плечо, Армейцем в затылок и Бонасюком в лоб. Наблюдая за Валерием, действующим с профессионализмом хирурга из травмопункта, Андрей в изумлении открыл рот. Протасов добродушно ухмыльнулся:

– Дурила, я ж инфиз заканчивал, так что… Ты это, давай, в натуре, помогай Атасову.

Атасов, первым получивший неотложную медицинскую помощь, занялся, по собственному своему выражению, приборкой территории.

– Типа попарились. Давайте теперь выгребать дерьмо из авгиевых конюшен.

Вывернув карманы нападавших и обнаружив ключи от «Победы», Атасов подогнал ее прямо под дверь сауны. Бандура, назначенный Атасовым в похоронную команду под номером один, еще раз глянул на Лысого. Лысый ничком лежал поперек чаши фонтана. Можно было подумать, что Лысый играет роль героического боцмана, затыкающего грудью пробоину в корабельном трюме. Только Лысый ничего такого не играл, а дыра у него в спине была совершенно реальной. Бандуру снова вырвало.

Армеец хлопнул Андрея по плечу и взялся помогать Атасову. Вдвоем они закинули трупы на заднее сиденье «Победы». Туда же полетело трофейное оружие. Теперь Протасову предстояло отогнать машину подальше, чтобы окончательно спрятать концы в воду и в прямом, и в переносном смысле.

– В озеро их к чертовой бабушке и бегом, типа, обратно, – напутствовал Протасова Атасов.

По всему было видно, что задание Атасова у Валерия не вызвало ни малейшего энтузиазма. Он немедленно поругался с Армейцем, напирая на тот факт, что совсем не представляет, «как управлять этой долбаной развалюхой».

– Если ты, Эдик, в натуре, соображаешь, как тут передачи втыкать на руле, блин, так и лезь в это гребаное корыто. Я лучше за тобой поеду.

Протасов с Армейцем укатили, посоветовав оставшимся к своему возвращению вылизать сауну.

В последовавшей уборке Бандура участия не принимал. Он сидел, обхватив голову руками, возле входной двери. Так что вся нагрузка легла на плечи Атасова и Бонасюка.

Атасов работал молча, не обращая ни малейшего внимания на рану. Та сильно кровоточила, и вскоре вся повязка, наложенная Протасовым, стала ярко-красной. Атасову было плевать. Сильную кровопотерю он восполнял, регулярно прикладываясь к бутылке.

Бонасюк же, напротив, жаловался на головокружение и просто исходил потом. Будущее рисовалось Вась-Васю далеко не в розовых тонах.

– Ох, плохо мне, поистине, ох, сцю я…

Бесконечные причитания Вась-Вася вывели Атасова из себя. Терпение его лопнуло, и он пообещал немедленно пристрелить Бонасюка, если тот, типа, не заткнется:

– Так и врекаю своею рукой, Васек! – взорвался Атасов, – где четыре трупа, там и пять. Без разницы. Я еще, типа, разберусь, кто навел на нас этих отморозков. Может, ты, типа, навел?

После этого инцидента Бонасюк с головой погрузился в работу и махал веником с энтузиазмом, которым бы удивил и Алексея Стаханова.

Армеец с Протасовым вернулись минут через двадцать.

– Что-то вы быстро, типа, управились? – недоверчиво прищурился Атасов.

– Этот и-идиот, – Армеец постучал пальцем по виску и кивнул в сторону Протасова, – утопил «Победу» прямо тут, в озере, под же-железнодо-дорожным мостом. Я бы даже сказал, что это не озеро, а лу-лужа.

Атасов позеленел от злости:

– Ты что, типа, дурак, Протасов?

– А ты, в натуре, думал, что мы, с полной машиной жмуриков, через КП попремся? В первом часу ночи? Совсем, Атасов, охренел?

– Ладно, ребята, – Атасов махнул рукой, – поехали ко мне домой. Посидим, выпьем. В баньке, типа, попарились, так что – самое время. Поговорить, кстати, тоже есть о чем. – С тревогой покосившись на Андрея, Атасов налил водку в стакан:

– Дерни, давай, а то чересчур ты, типа, зеленый.

Андрей опрокинул стакан, чувствуя, как искусственное тепло волнами разливается по телу и думая о том, что изобретая водку, Дмитрий Менделеев знал что делал.

Как частенько бывает после сильнейшего нервного стресса, Андрея неудержимо клонило ко сну. Кроме того, он ведь толком и не ел с того момента, как в последний раз обняв отца, сел за руль желтой «тройки».

Так что, когда Протасов остановил джип перед пятиэтажной сталинкой на улице Ванды Василевской, в которой жил Атасов, Андрей крепко спал на заднем сидении машины.

Глава 4

РЭКЕТИРЫ И БЕСПРЕДЕЛЬЩИКИ

Сергей Украинский стоял на балконе своей квартиры, тяжело опершись на перила. Напряженно вглядывался в великолепную картину нежащегося в ярких солнечных лучах города и пытался понять, что же тут не так. Проживал Сергей Михайлович на Березняках, в относительно новой шестнадцатиэтажке, возведенной прямо на берегу. Квартира размещалась на последнем этаже, окна выходили на Днепр, так что вид открывался – дух захватывало.

– Эх, мне бы поэтом родиться, – любил повторять Украинский на первых порах, пока красота не приелась.

Но, как бы там ни было, выходить на балкон, – «глотнуть свежеговоздуха», вошло у него в привычку. «Никаких выхлопных газов, никаких соседей напротив, которые, кажется, вечно торчат за своими окнами, и стали привычней телевизора. Ты их изучил за этими окнами до дурноты, а встретишь на улице, не узнаешь вовсе».

Итак, полковник стоял на своем балконе, любовался панорамой правого берега Днепра и пытался понять, что же здесь не так. Что-то было не так, Украинский за это поручился бы, но вот что именно, – «черт его знает». Безотчетная тревога угнездилась где-то в глубине подсознания, и потихоньку усиливалась. Объяснить это чувство Украинский не мог.

В город пришла весна. Зеленые кроны укрыли холмы – «конец мая, все по графику», крыши домов терялись среди листвы, как шляпки подосиновиков во мху. Днепр переливался тысячей бликов, а по небу бежали облака. И во всем этом великолепии ощущался какой-то подвох.

Я нутром чую, – сказал Сергей Михайлович, и голос его заскрипел, словно старая якорная цепь. Пытаясь мучительно разобраться, что же, в конце концов, происходит», Украинский почему-то вспомнил о рисунках-загадках, обожаемых некогда единственной и любимой доченькой Светой. Рисунки печатались «Веселыми картинками» – замечательным детским журналом, который он выписывал для Светы на протяжении добрых пяти лет. Давно это было, ох, давно. Украинский приходил со службы поздно, но если дочурка не спала, они устраивались на диване с «Веселыми картинками»[9] в руках. Светка корпела над любимыми рисунками-загадками «найди в них пятьотличий», а Украинский сидел рядом, помогал, чем мог, и чувствовал, как куда-то испаряются накопившиеся за день усталость и злость. Так уж вышло, что «Веселые картинки» стали для них одной из невидимых тонких ниточек, связывающих их воедино. Тех самых ниточек, на которых, по большому счету, держится все мироздание.

– Ох, и славное времечко было, – сообщил полковник пустому балкону. – Такое славное, даже и не верится.

Сергей Михайлович вернулся к созерцанию панорамы города.

«Найди пять отличий».

«Не можешь пять, найди хотя бы пару. Пара подойдет».

Он посмотрел на канатную мачту Южного моста, едва различимую за жирной черной линией железнодорожного, отметил с облегчением, что ТЭЦ-5 на месте, небо чадит. Вот и хорошо, будет горячая вода в домах горожан. Выдубецкий монастырь – звездочек на куполах не видать, может, перекрасили? Он давно не присматривался.

Поворачивая голову слева направо, вдоль горизонта, Украинский с удивлением обнаружил, что шея одеревенела, превратив голову в башню танка на жестоко переклиненных шарнирах. «Или я сплю, или пора что-то делать состеохандрозом», – подумал Украинский мрачно.

Недружелюбная фигура Матери-Родины,[10] задравшая вверх обе исполинские руки, тоже никуда не сбежала. Купола Лавры, примерно в том виде, в каком их наблюдал и Батый, подступая к городу со своей несметной ордой. – «Ну, или не совсем в таком, какая, всущности, разница? Есть Лавра? Так точно. Поехалидальше». – Пик стеллы в парке Славы скрыт зеленеющими во всю деревьями. Гостиница «Салют» – «есть такая», за ней верхние этажи «Киева» – «торчат, как бы из-за бугра».

«Не отель, а рассадник депутатов». – Ухмыльнулся Сергей Михайлович.

Правее и ниже отеля – верхушка пешеходного моста, переброшенного с набережной на Труханов остров. Не будь моста, не видать бы горожанам пляжа.

«Эх, пляж-пляж. Вот хорошее словечко. Тысячу лет не выбирался…»

Неожиданно до Сергея Михайловича дошло, что по мосту никто не идет. Видеть он этого не мог, расстояние было изрядным, но знал наверняка. Может, шли только что, болтая и улыбаясь, попивая тоник или колу, теперь же мост опустел, как кратер на Луне. И не только мост. Покрывшись липким потом от внезапной догадки, Украинский попытался снова взглянуть на Лавру, но это оказалось невозможно. Словно чья-то невидимая рука мягко, но с неумолимой силой, взяла его за затылок, не позволяя даже шелохнуться.

«Что за ерунда?»

Приложив неимоверные усилия, полковник все-таки развернулся, ощущая себя Железным Дровосеком из сказки Волкова, угодившим под кислотный дождь. Глянув на мост Патона, Украинский открыл рот. Хотел сесть, да ноги не гнулись. Вереница машин и трамваев застыла неподвижно. Свежий утренний ветер дул в лицо полковнику, шевеля волосы, но там, внизу, город будто замер. Небо оставалось чистым, а облако дыма, венчающее трубы ТЭЦ, казалось теперь дорисованным мелом поверх бирюзовой пастели. Под изумленным взглядом Сергея Михайловича панорама города, все более утрачивая реальность, превращалась в огромную, мастерски изготовленную диараму. Стала походить на живую картину, виденную Украинским с балкона тысячу раз примерно так, как чучело волка из палеонтологического музея походит на несущегося по лесу живого зверя.

– Бред сивой кобылы! – заявил Сергей Михайлович, но спокойней ему не стало. Испытывая тошнотворные приступы паники, он опустил глаза к перилам, чтобы поглядеть, что, в таком случае творится под домом. Лучше бы не смотрел. Змейки тротуаров показались ему слишком тонкими, крыши припаркованных машин – чересчур маленькими. Более того, они постепенно удалялись, будто Сергей Михайлович смотрел на них, не свесившись через перила своего шестнадцатого этажа, а, к примеру, из гондолы набирающего высоту стратостата. Он высунул голову дальше, все еще не веря глазам, и с ужасом обнаружил, что ровные кромки балконов под ним куда-то исчезли. Нижние этажи, с первого до пятнадцатого, словно растворились в воздухе.

Волосы Сергея Михайловича зашевелились от животного страха. Он открыл было рот, но крик застрял в горле, тело парализовало.

«Вот, значит, каково пришлось бедолаге Волку Ларсену[11]», – еще подумал полковник, и тут медленно уплывающая из-под ног земля прыгнула в лицо. Словно он, глядя в видоискатель фотокамеры, резко приблизил объекты внизу, так, что стали видны желтые головки одуванчиков на полянке у подъезда и смятая сине-белая пачка «Ротманс», которую какой-то шалопай бросил мимо мусорного бака. Полковник ахнул, решив, что вывалился и летит навстречу земле с выпученными глазами. Он зажмурился, ожидая удара.

Ничего. Он стоял на балконе.

Собрав волю в кулак, полковник оторвался от перил, толкнул плечом дверь и ввалился в кухню своей квартиры. И сразу оказался в гуще ароматов готовящегося обеда. Запахи шли отовсюду: жареной картошки с луком – от плиты, овощного салата – со стола, душистого кофе – из кофеварки. Запахи стояли так плотно, что казались осязаемыми. «Плотнее пассажиров метро в час-пик», – подумал Сергей Михайлович, представив, как они толкаются друг с другом, отвоевывая пространство в его, Украинского, носу. Полковник тяжело осел на табурет, чувствуя себя после дурманящей свежести балкона рыбой, заточенной в давно нечищеном аквариуме. Зато аквариум никуда не летел, Сергея Михайловича это устраивало. – «Еще как!» – Дрожащей рукой, боясь обернуться к окну, он потянулся за шторой. Штора почему-то отсутствовала.

– Лида, ты опять, что ли, занавески стираешь? – спросил он жену. Супруга корпела над раковиной в дальнем углу кухни. Она стояла спиной, в халате, подаренном им года три назад, к Восьмому марта, кажется. Судя по методичным движениям локтей и характерным звукам, доносившимся из-под крана, жена чистила рыбу. Тело Сергея Михайловича наполнилось приятным чувством безопасности и уюта, потому что никто никуда не летает в своей кухне, сидя за столом перед тарелкой ухи. Он ощутил непреодолимое желание подойти сзади к жене и нежно поцеловать в затылок. Уже начал подниматься из-за стола и окостенел, сраженный внезапной догадкой: «А может, она не знает? Стоит здесь, потрошит дурацкую рыбу, ини черта не знает, как мы летим повоздуху?» — Украинский перевел дыхание. Оборачиваться к окну он даже не думал. Еще чего…

– Лида?

Жена молча трудилась над рыбой, – «по уши в работе».

«Правильно! – Украинский уткнулся в ее лопатки недружелюбным взглядом. – Совершенно ничего не знает. Никогда ничего и не хотела знать. Ни про то, что мне довелось пережить, карабкаясь по служебной лестнице, ни каким макаром дочка поступила в академию, ни про котлы, в которых пришлось вариться, чтоб появились шмотки, квартиры, машины, дачи и прочее, прочее барахло. Ни о том, что кошелек не резиновый, а баксы не растут на деревьях. Ни о том, почему по вечерам топил душу в водке. Точнее пытался, так как топить-то, в сущности, стало нечего, – все с потрохами давно купил Поришайло».

«Рыба-прилипало, вот ты кто!» — сжал кулаки Украинский.

Жена ничего не замечала. Низко согнулась к раковине и колдовала над своей рыбой.

«Хоть башку туда засунь, – раздраженно думал Сергей Михайлович, – когда мне понадобится кухарка, я ее найму».

Сергей Михайлович резко подался вперед, смахнул со стола кухонную утварь и сказал хрипло:

– Просрали Родину, Лида.

И замер, сраженный столбняком, потому что женщина, наконец, обернулась. Вместо Лиды Украинской перед ним была Мила Сергеевна Кларчук, сложившая губки в насмешливой улыбочке: «Ну, как тебе, полковничек, эта новая хохмочка?»

Мила двинулась к Украинскому, широко расставив руки, еще немного, и полностью бы скопировала Родину-Мать. Длинные ухоженные пальчики выпустили освежеванную рыбью тушку, и та плюхнулась на пол с омерзительным шлепком. В правой Мила сжимала нож. С широкого лезвия капала темная рыбья кровь, оставляя на линолеуме безобразного вида лужици.

Поясок халата скользнул к ногам Милы Сергеевны, на которых красовались новые красные тапочки Лиды Украинской. Полы халата разошлись в разные стороны, предоставив Сергею Михайловичу возможность полюбоваться ложбинкой меж двух упругих грудей, нежными розовыми сосками, плоским животом и маленькими круглыми коленками. Лифчик и трусики Мила, очевидно, забыла дома. Ее до странности голубые глаза, из-за сделавшихся огромными зрачков, показались полковнику бездонными.

«В таких и утонуть недолга».

Мила возбужденно дышала, ее живот напряженно вздымался и опадал, отчего голова Сергея Михайловича скоро пошла кругом. Рот наполнился слюной. Он с хрустом сглотнул, чувствуя, что едва не подавился.

«Такой я тебя и представлял, крошка, а ведь представлял, и не раз, себя-то к чему обманывать».

– Хочешь меня, да? – от ее завораживающего голоса, с почти неуловимой хрипотцой, полковника бросило в жар. Мила приблизилась вплотную, тонкий аромат духов смешался с запахом свежей рыбы.

– Хочешь, да?

Не успел полковник ответить «ДА», в воздухе просвистел нож. Тонкое длинное лезвие по самую рукоятку вошло в грудь полковника. Украинский жалобно закричал, попробовал отпрянуть и вжался в спинку кухонного уголка. Мила будто обезумела. Она наносила удар за ударом, Украинский страшно мычал, а острое стальное лезвие раз за разом вспарывало кожу, протыкая внутренности.

От былого завораживающего голосочка Милы Сергеевны не осталось даже и тени.

– Предать нас решил, мразь?!

Украинский повалился на бок, извернувшись угрем, пнул Милу ногой. На ноге оказался кирзовый армейский сапог. Откуда взялся сапог – оставалось только гадать, Сергею Михайловичу было не до загадок. Подбитая гвоздями подошва угодила в обнаженный живот женщины. Она со всхлипом перелетела кухню и врезалась спиной в холодильник, сдвинув его с места. С полок посыпались продукты, закупленные Лидой Украинской на неделю вперед. Мила взвилась, как раненая пантера и прыгнула обратно, вращая над головой ножом. Нож, руки и живот Милы были заляпаны кровью.

«Это же моя кровь, – с убийственной четкостью осознал Украинский. – Это Моя Кровь, стерва!»

В ладони появился пистолет, штатный ПМ, полностью готовый к бою. Украинский, не колеблясь, нажал курок. Руку дернуло, Милу снова отбросило к холодильнику, и она съехала на линолеум. В кучу разбросанных по полу йогуртов, кусков сыра и палок сырокопченой колбасы. Кефир из лопнувшей упаковки окрасился кровавыми брызгами. Халат полностью слетел с Милы Сергеевны, очутившись на голове.

Украинский порывисто вскочил, думая только о том, что же теперь говорить Поришайло, и что скажет (сделает) сам Артем Павлович, когда узнает… Холодный пот градом катил по спине Сергея Михайловича, скапливаясь в том месте, где упругая резинка трусов глубоко врезалась в кожу.

«Скоро и трусы намокнут, чтобы ты не сомневался».

Нагнувшись над подрагивающим телом Милы, – «агония у нее, что ли?» – и ни на секунду не забывая о пистолете, Украинский ногой перевернул женщину на спину.

И издал душераздирающий вопль, потому что с пола на него смотрели стекленеющие карие глаза Светочки – любимой доченьки, умницы, студентки второго курса Академии управления и, вообще, пожалуй, единственного живого существа, ради которого он готов был вариться в этой каше.

Разум Сергея Михайловича взорвался водопадом мыслей. Большая часть шла мутным бессвязным потоком, полным горечи и безысходного отчаяния.

«Господи, что же я наделал?! Что я наделал?! – Украинский вцепился в волосы. – Звони в «03»… Нет, не дозвонишься… А дозвонишься, не дождешься! Сам, сам повезу… Пара минут есть…»

«Нет у тебя никаких минут! Поздно… Слишком поздно…»

Света глубоко вздохнула и широко открыла глаза. Украинский все понял, а, поняв, страшно закричал. Запустил руки под коленки и спину дочери, – «только не умирай, ну пожалуйста, не умирай!», – прижал к груди, – «Господи, как пушинка ведь! – судорожно повернулся вокруг оси, в поисках ключей от машины, и нечаянно глянул в окно. Про гондолу стратостата Украинский давно забыл. И напрасно. Там, за окном, вечерело. За поросшими унылым редколесьем сопками величественно серебрилась река, полноводная, как море. Украинский стал как вкопанный, с головой, недоверчиво склонившейся на бок, вглядываясь в бескрайнюю гладь Амура, такого невероятно широкого, что противоположный китайский берег терялся в висящей на горизонте дымке.

«Какой к матери Амур?!» – выкрикнул Сергей Михайлович и неожиданно ощутил облегчение. – «Да это же сон. Вот в чем дело. Сон. Фух… Уф… Паскудный и дурной сон. Кошмар, иными словами».

«Это меняет дело!»

Внезапно дом покачнулся. Стекла лопнули и разлетелись мелкими осколками. Украинский обнял дочурку, пытаясь защитить телом. Затрещали, исчезая, дверные коробки, а потом с ужасающим стоном начали оседать бетонные перекрытия. Пол ушел из-под ног. Украинский полетел вниз в лавине кирпичей, обломков мебели и железобетона, с торчащими во все стороны кусками арматуры.

«Сейчас я проснусь, и точка», – заверил себя Сергей Михайлович, и сознание из него выпорхнуло.

Он очнулся на холодном полу. Вокруг стояла кромешная тьма. Было сыро и промозгло, полковник продрог до костей.

«Это что? Это подвал или ад? Может быть, это морг? Все что угодно, но только не моя спальня».

Он пополз по полу. Просто вперед, без всякой цели, как раздавленная на дороге собака. В щиколотках пульсировала боль. Повернув голову, Сергей Михайлович обнаружил, что ног больше нет. В том месте, где недавно располагались волосатые щиколотки, из армейских галифе торчали два окровавленных огрызка.

«Что-то болит слабовато? – противоестественно меланхолично отметил Украинский, – видать, у меня аффект…»

Он полз целую вечность, поражаясь своей выносливости, – «давно бы пора отключиться, ноги потерять, это все же не порезаться прибритье». Впрочем, судить о времени ему было сложно. Сколько минут (часов) истекло, знал один Господь. Наконец Украинский оказался в большой комнате, тесно заставленной железными двухъярусными кроватями. Кровати выстроились в безукоризненные шеренги. Под каждой, как боевые расчеты перед машинами, застыло по две пары армейских кирзовых сапог, с портянками, намотанными поверх голенищ. Комнату освещал мертвый лунный свет. Пол стал липким. Украинский поднес ладонь к глазам:

«Черная. Это что, кровь?»

Теплая тугая капля упала ему на лоб. Он сдавленно вскрикнул и с трудом поднял голову. Кровати, к нарастающему ужасу полковника, оказались забиты трупами солдат, – «Ну, не балерин же», – застигнутых смертью врасплох. Судя по всему, смерть пришла к служивым во время сна. Разглядывая свешивающиеся с матрасов безжизненные руки, ноги и головы, он вдруг отчетливо понял, куда попал, и попробовал закричать, но вышло одно бульканье.

Казарма погранотряда, его погранотряда, вырезанного китайскими диверсантами глухой июньской ночью 1968-го года, хранила гробовое молчание. Китайцы прокрались в расположение отряда, бесшумно сняв часовых, и никто из пограничников не увидел следующего утра. Если со знанием дела воткнуть автоматный шомпол в ухо спящему человеку, шомпол выскочит из другого уха раньше, чем человек откроет рот. А диверсанты свое дело знали. Случилось это месяца через два после того, как младший сержант Украинский отбыл в Москву поступать в школу КГБ.

Стремясь как можно быстрее убраться из этой ужасной комнаты, пропитанной запахами крови, мертвечины и портянок, Украинский выполз в коридор. Он тяжело перевалил приступку, оставляя за собой жирные багровые полосы. Дверь в Ленинскую комнату была распахнута настежь. Украинский дополз до порога и заглянул внутрь. На одной из стен поверх политической карты мира образца 68-го года, словно жук из коллекции орнитолога, висел какой-то человек.

Голова его завалилась на левый погон. С правого поблескивали три маленькие офицерские звездочки. Из локтей и коленей офицера торчали шляпки гвоздей, по размеру близких костылям с железной дороги. Левая нога распятого была обута в сапог, правая – в одной портянке. Бурые потеки на стене переходили в густую лужу на полу. Кровь уже засохла.

«У нас в отряде восемь офицеров было… – пришло на ум Украинскому. – Командир – раз, замполит – два…»

Вдруг голова офицера качнулась из стороны в сторону и начала подниматься. Но Украинский не закричал. Вероятно, он уже миновал какой-то внутренний барьер, после которого ему все стало безразлично.

– Товарищ старший лейтенант?! – беззвучно прошептал Сергей Михайлович, в ужасе узнав начальника особого отдела погранотряда. Того самого офицера, что разглядел в младшем сержанте Украинском будущего чекиста. – Товарищ старший лейтенант?!

Глаза покойника уставились на Сергея Михайловича.

– Просрали Родину, боец, – глухо сказал старлей.

Неожиданно тишину Ленинской комнаты разорвал телефонный звонок.

– Наши!..

Магическое слово «наши» наполнило сосуды Украинского новой порцией адреналина. «Только дотянись до трубки и позови на помощь. Только дотянись и позови – и они сейчас же придут». Как в рассказе о военной тайне. Наши! Он рванул на звук звонка, как умирающая от голода змея за подраненной куропаткой, и уже коснулся пальцами черного эбонита трубки, когда кто-то схватил его за плечо. Схватил и затряс. Украинский заорал как человек, падающий живьем в горнило мартеновской печи, и попытался вырваться.

– Сережа! – голос жены доносился откуда-то издалека, еще сонный, но уже несколько испуганный, – Сережа?!

Украинский открыл глаза. Он лежал в своей кровати мокрый от пота до такой степени, что можно было заподозрить все что угодно.

– Сереженька? Да что с тобой?

Украинский резко сбросил одеяло, ожидая увидеть кровавые обрубки вместо ног. «Нет! Ноги, как ноги. Не манекенщицы, конечно, зато свои. Целые и невредимые. Сорок лет проносили, и ещепослужат». Он с удовольствием пошевелил пальцами. И тут горло засаднило от страха:

– Светка!!! Лида? Где Светка?

Лида смотрела на мужа с изумлением.

– На тебе лица нет…

– Где Светлана?!

– Да у подруги, Господи. У Марины. Ты что переполошился? Вчера вечером позвонила, отпросилась на ночь. Я тебя и будить не стала, ты как из управления приехал – сразу спать завалился… – жена выглядела растерянно. Тонкий батистовый пеньюар открывал еще привлекательную пышную грудь, волосы на голове смешно торчали во все стороны после сна, на щеке розовел след от подушки.

«Значит, все же сон…» – Украинский точно вновь родился.

– Плохой сон приснился? – сочувственно спросила жена.

– Похоже на то… – Украинский потрепал ее по голове, – все в порядке.

– Тогда возьми телефон, – Лида опустилась на подушку.

– Какой телефон?.. – только теперь до полковника дошло, что в прихожей битый час надрывается телефонный аппарат.

– Сережа, возьми трубку, ладно? – Лида сладко зевнула. – Дай поспать. Все равно тебя. Кто мне додумается звонить в восьмом часу утра, да еще в субботу? – жена перевернулась на другой бок, решительно потянув за собой одеяло.

Украинский встал с кровати, норовя с одного захода попасть в тапки обеими ногами, потерпел фиаско и двинулся к телефону босиком. По пути зацепил плечом косяк, чертыхнулся и взялся за трубку, потирая ушибленное плечо:

– Алло?

– Сергей Михайлович, доброе утро, – бодрый и свежий голосок Милы Кларчук прозвучал из динамика так звонко, словно она была рядом. – «Ну да, она же на кухне», – мелькнуло у полковника в голове.

– Доброе утро, Мила, – «Жива все-таки», – Украинский еще пережевывал сон.

– Не разбудила, Сергей Михайлович?

«Хм, да ты меня ночью едва не зарезала…»

– Даже не ложился еще, – ухмыльнулся Украинский, – «Сегодня я тебя едва не поимел, а затем все же решил, что правильнее будет тебя пристрелить», – работы было много, Мила Сергеевна.

– В таком случае, Сергей Михайлович, хочу вас огорчить, – спать вам уже не придется. – Голосок веселый, озорной, ни дать, ни взять, пионерка, кадрящая старшего пионервожатого, – нам необходимо встретиться.

«Так выходи с кухни. Какие проблемы?»

Украинскому вспомнилась невероятно реалистичная картина – дочь лежит на кухонном полу, карие глаза стекленеют. Шаловливое настроение увяло.

– Сергей Михайлович? Алло?

– Да-да, я слушаю, Мила.

– Около десяти утра вам удобно?

– Да, безусловно, – записав адрес и название кафе, в котором его будет поджидать Мила Сергеевна, Украинский повесил трубку. Постоял какое-то время в прихожей, раздумывая, а не завалиться ли в кровать хоть на часок. Отказался от этой мысли – целый день потом будешь чувствовать себя разбитым. Вообще говоря, Сергей Михайлович был самым настоящим жаворонком, да и служба не располагала к тому, чтобы продирать глаза к обеду. Однако, в последнее время, вставать ни свет, ни заря стало тяжело. Безрадостно как-то. Обреченно вздохнув – «точно скоро помру», Украинский направился в кухню и залил воду в кофеварку. «Ровента» деловито заурчала, а он подумал: – «хорошо, хоть за рубежом кто-то что-то изобретает, а то, ей Богу, сейчас бы дрова колол да котелок вешал на треногу».

Отхлебнув горячего кофе, Сергей Михайлович с сомнением поглядел на холодильник, но ни крови, ни дырок от пуль не обнаружил. Часть мозга, отвечающая за демонстрацию сновидений, никак не могла угомониться, и события, развернувшиеся на кухне во сне, продолжали казаться ему если и не реальными, то, по крайней мере, весьма смахивающими на действительность.

Покончив с первой чашкой кофе, Украинский вышел на балкон и с удовольствием вдохнул чудесный утренний воздух.

Эх, в отпуск бы, – мечтательно пробормотал полковник. Ему представился изумрудный морской простор, усыпанный белыми барашками волн. Отодвинув пустую чашку, Сергей Михайлович целеустремленно прошагал в ванную комнату и влез под горячий душ. Стоя под струями вды, он напевал кальмановскую «Принцессу цирка».[12] Голоса у него не было, слуха тоже, зато старался он от души.

Когда ровно в 9:30 утра, благоухая дорогим одеколоном и одетый с иголочки, Сергей Михайлович вышел из подъезда и сел за руль припаркованного под домом «Мерседеса», ночные кошмары развеялись без следа.

* * *

Пока Украинского терзали кошмары, Андрей Бандура, тоже прирожденный жаворонок, дрых без задних ног в квартире Атасова на Шулявке. Жаворонок Андрея молчал, подавленный пережитыми накануне стрессами и несколькими стаканами водки, принятыми на пустой желудок. Когда, в конце концов, Андрей «разул» глаза, то обнаружил, что огромные напольные часы в дальнем углу комнаты показывают без четверти двенадцать. Из этого открытия неумолимо следовало, что с субботним утром, в принципе, покончено.

«Может часы того?» – предположил внутренний голос.

«Сам ты того. Такие часы не врут. Видал, маятник какой?»

Маятник имел впечатляющие размеры. Наблюдая за его размеренным шагом, Андрей нутром ощутил, как настоящее ежесекундно оборачивается прошлым. Он зажмурил глаза и натянул одеяло на голову. Пролежал в таком положении еще минут десять, ломая голову над вопросом:

«А куда же я собственно попал?» – но вразумительного ответа не было. После одиннадцати часов сна мысли в голове плавали с флегматичностью стаи крокодилов, обожравшихся толстым бегемотом. Затем Андрей поднял веки и занялся изучением приютившей его комнаты. Тяжелая портьера закрывала окно с дверью на балкон, в комнате стоял полумрак. Сквозь узкую щель из-под портьеры пробивались солнечные лучи и гомон давно проснувшегося двора. Справа от окна, в полном теней углу, громоздился древний деревянный шкаф, похожий на башню средневекового замка. В верхней части шкафа помещались забранные стеклом окошки, живо напоминающие бойницы. Створки дверей были снабжены замочными скважинами. В замках торчали ключи такой величины, что их, пожалуй, не зазорно было вручить неприятелю при сдаче осажденной крепости.

Дальнюю стену комнаты украшал большущий ковер, на котором разлихацкая тройка неслась заснеженным лесом. Тройку преследовали зловещего вида волки. Второй ковер располагался над кроватью Бандуры и являл собой репродукцию картины кого-то из известных русских художников XIX века. На нем группа медведей бездельничала посреди поляны в сосновом бору. Бандура склонялся к Шишкину,[13] но спорить на деньги не стал бы. Под потолком висела люстра, вероятно, хрустальная. Высота самого потолка наводила на мысли о знаменитом некогда герое Сергея Михалкова дяде Степе – милиционере. Дядя Степа вполне бы мог жить в комнате, без риска ушибить макушку.

Неожиданно старинные часы разразились громким боем. Наступил полдень.

Пережив все двенадцать ударов, он вылез из-под одеяла, нырнул в тапочки и вышел в полутемный коридор. В воздухе стоял запах дорогих сигарет, приятный для носа Бандуры, привыкшего в Дубечках к дыму отечественной махорки. Миновав вешалку, тумбу с музейного вида телефоном и дважды споткнувшись о паркет, державшийся на честном слове, Андрей обогнул угол и вышел на кухню. В кухне Андрей застал Протасова.

Протасов стоял перед плитой в футболке и шортах таких кричащих цветов, словно только что сошел с плаката «Бермудские острова – рай на Земле», и жарил яичницу. Каким-то образом Протасову удалось разместить в сковороде не менее половины лотка яиц. Теперь он испытывал определенные сложности, связанные с их прожаркой, но сдаваться, судя по своему бодрому виду, вовсе не собирался.

– Здорово, братан, – Протасов весело подмигнул. – А я думал, ты, в натуре, скопытался. – Справа от Протасова бурлила внушительная фритюрница, под стать самому Валерию. Удушливый смрад кипящего подсолнечного масла стоял в кухне повсюду.

– Доброе утро, – дружелюбно улыбнулся Андрей. Несмотря на устрашающий вид, здоровяк пришелся ему по душе.

– Каву пьешь? – Протасов мотнул головой в сторону кофеварки, стеклянная колба которой наполнялась тоненькой струйкой кипятка со звуками, весьма близкими стонам. – Вон вода, а банка «Нескафе» – в шкафу.

– Я только умоюсь.

Если комната, послужившая Андрею спальней, здорово отдавала далекой эпохой 60-х годов (если не более отдаленной), то санузел как будто материализовался из иллюстрированного каталога выставки последних сантехнических достижений. Собственно, так и было на самом деле. Отказавшись от первоначального намерения умыться и почистить зубы, Андрей зашел в душевую кабину. Полки над умывальником ломились одеколонами, лосьонами и гелями, стоявшими плотно, как гоплиты в древнегреческой фаланге. Краны выглядели роскошно.

– Я б здесь жил, – присвистнул Андрей. Облицовочная плитка казалась ему мраморной, ванная по форме напоминала чашу. В общем, санузел атасовской квартиры дал бы фору и бассейну Бонасюка.

Едва в мозгу всплыл достойный банщик и его частная сауна, последние прорехи в памяти Андрея заполнились, и события вчерашнего дня выстроились в один ряд.

– Лысый, – застонал Андрей. – «Лысый бежал к выходу, и Андрей, не целясь, нажал курок. Затвор клацнул, Лысый дернулся, прошел несколько шагов, как лунатик, а затем повалился в чашу фонтана…» – руки Андрея задрожали, желудок судорожно сжался. В глазах потемнело, и он переломился над умывальником, забрызгав голубой фаянс желто-зелеными каплями желчи.

Когда Андрей через двадцать минут вновь появился на кухне, было без четверти час. Побрившись, приняв душ и вывернув на голову половину флакона лучшего из атасовских одеколонов, он немного взбодрился. Протасов тоже не терял даром времени. Яичница стыла в тарелках, содержимое фритюрницы было выгружено, а она по второму разу заполнена свежим картофелем.

– Садись, давай, – здоровяк пододвинул Андрею порцию, которой тому вполне бы хватило дня на три-четыре, – кофе сам мешай. А то я, в натуре, не в курсе – крепко, некрепко. Атасов, к примеру, ложками жрет, а Эдик – ах, Боже, мне побольше молока, го-го-голубчик…

– А ты, Валера?

– А я, в натуре, одно молоко потребляю. А то инфаркт, знаешь, бац, и все дела.

Не успел Андрей запустить ложку в жестяную банку «Нескафе», как щелкнул входной замок, и на пороге возникли Армеец с Атасовым. Лицо Атасова просветлело, в сравнении со вчерашним. Он решительно пересек кухню, поздоровался за руку с Протасовым и тепло потрепал Бандуру по плечу.

– Здоров, мужик. Как, типа, спалось на новом месте?

– Спасибо, – Андрей немного смутился.

– Са-саня тебе выделил кабинет родного деда, та-так что цени. – Армеец, в свою очередь, поприветствовав Протасова и Бандуру, присел к столу.

– Валера, а мне с-сливок побольше, а?

– А мне четыре, типа, ложки…

– О, началось, в натуре. Я ж говорю, Андрюха, пошла дедовщина. Не успеешь банку притащить, беги по новой в ларек… – Протасов внезапно посерьезнел, – Саня, ну что там у нас?

Прошлой ночью, после того как Протасов на руках занес Бандуру в квартиру и уложил на кровать, приятели заперлись в гостиной и держали совет до трех часов утра. Первым вопросом обсуждались причины нападения на сауну, вторым – судьба Андрея Бандуры.

Прямо с утра Атасов связался с Правиловым, после чего вместе с Армейцем съездил за город, в гробарском направлении.

– У нас все нормально, – Атасов снова добродушно хлопнул по плечу Андрея, – с парнем все в порядке, с его машиной – нет.

Бандура недоуменно вытаращился на Атасова.

– Твою «тройку», похоже, зажилили местные менты. На запчасти, типа, или так – покататься… С этим еще разберемся. Или по-другому как-то решим. Машина, брат, – большая фигня. Кусок железа, короче…

– Нормально… – Протасов негодующе фыркнул, но было очевидно, что его настроение пошло в гору, – беспредел конкретный, Андрюха. Но ничего, блин. Мы тебе, в натуре, «бимер» подгоним, будешь летать, как все пацаны, – и на радостях подбросил в тарелку Андрея очередную порцию дымящегося картофеля. Поверх недоеденного Андреем.

Армеец, с чашкой кофе в правой руке, выразительно посмотрел на часы:

– Ребята, по-половина второго. Допивайте кофе и по коням.

– Э, подожди, – Протасов переправил в рот огромный кусок яичницы, – подожди, – продолжил он, работая челюстями, – а как те дебилы, которых мы вчера в бане порубали? Вы выяснили, кто они, блин, такие?

Не успел Армеец открыть рта, как из коридора раздалось цоканье когтей по паркету, и через секунду на кухню выскочило животное, отдаленно напоминающее собаку. Андрей, по крайней мере, таких собак в жизни не видел. Пес имел бочкообразное туловище, в деталях близкое к поросячьему, вплоть до озорного короткого хвоста, свернутого в задорную баранку. На туловище вращалась голова небольшой акулы, шея напрочь отсутствовала. Следует добавить, что вся конструкция ловко перемещалась по полу на четырех тонких и коротких ножках. Появление собаки на кухне было встречено приветственными возгласами Протасова:

– Иди ко мне, Гримуля. У меня кое-что есть для хорошего песика, – он подхватил со стола полную тарелку «фри».

Чудовище с радостным хрюканьем проскакало к Атасову и уткнулось розовым носом в его колени.

– Гримушка, – Атасов ласково почесал за ушами собаки. Собака ответила таким счастливым храпом, которому позавидовал бы и Лорд Вэйдер из «Звездных войн» Лукаса. – Валерий, твою мать, не давай ему жареной картошки, у него от подсолнечного масла понос.

– Может, «фри» и яд, в натуре, но до твоего «педи-гри» ему один хрен далеко, – возразил Протасов, но руку от тарелки забрал, под выжидающим взглядом Атасова.

– Ребята, бе-без двадцати два, в самом деле, – Армеец встал из-за стола.

Они уже выходили из квартиры, когда Протасов, замешкавшийся было в дверях, брякнул что-то о забытой магнитоле, проскользнул в кухню и опустил на пол полную миску «фри».

– Давай, рубай, в натуре, – хлопнув пса по мускулистому заду, Протасов вернулся в коридор и затворил за собой дверь.

Гримо, виляя во все стороны хвостом и хрюкая, как поросенок, нырнул носом в тарелку.

* * *

Слушай, Атасов, – Протасов повернул возле Охмадета[14] и воткнул нейтралку. Джип покатился с горы к Воздухофлотскому путепроводу, – слушай, ну на черта ты мучаешь бедное животное этим своим конченым ошейником со свинцовыми гирями? – И, не дождавшись ответа, продолжал. – Нет, ты сам, конкретно, что, в армии здорово балдел, когда тебя заставляли сдавать кросс с автоматом и в бронежилете?

– А это что за небоскреб? – заинтересовался Андрей, разглядывая через голову Армейца появившееся справа здание. Троица дружно пропустила вопрос мимо ушей.

– Валерка? – Армеец щелбанами избавлялся от шерстинок, прилипших к брюкам после общения с Гримо. Выглядел он, как всегда, безупречно, – ты с-спрашивал о ребятах, с которыми мы схлестнулись вчера в бане?

– Ага, спрашивал, – Протасов вырулил на Борщаговскую, едва не переехав бабулю, неторопливо плетущуюся по белой зебре перехода. – Хочу найти того козла, что напустил на нас этих клоунов, и удалить ему гланды.

– Так вот, этих клоунов никто, типа, не знает, – Атасов щелчком выбил сигарету из пачки «Мальборо», – Правилов – ни сном, ни духом, хотя обещал, типа, разобраться… – Атасов глубоко затянулся и выпустил струю дыма в потолок, – короче, обычные беспредельщики…

– Ни хрена себе, обычные?! – Протасов свернул в Политехнический переулок, практически не сбавляя скорости. – Нас чуть не угрохали!

Протасов припарковал джип у метро. При этом маневре правые колеса внедорожника выскочили на полтротуара. Прохожие шарахнулись врассыпную, как стая испуганных голубей, но никто не посмел и рта открыть. Атасов, Протасов и Армеец направились к длинной шеренге коммерческих ларьков, протянувшейся от пятого учебного корпуса КПИ до станции метрополитена. Андрей остался в джипе. Изо всх четырех динамиков гремел Владимирский централ. Впрочем, не успела песня закончиться, как троица вернулась обратно.

– Заплати налоги и гуляй спокойно, в натуре, – хмыкнул Протасов, запихивая в бардачок объемистый пакет, набитый баксами самых разнообразных калибров.

– Давай, типа, в центр, – распорядился Атасов, и Протасов рванул с места так, будто участвовал в гонках Формулы-1.

Андрей испугаться не успел, как они уже катили в крайней левой полосе Брест-Литовского проспекта. Очевидно, медленно ездить Протасов просто не умел.

– А Бонасюк чего болтает? – поинтересовался Валера у Атасова, – есть вообще у жирного дурня хотя бы какие соображения?

– А Бонасюк, Валера, и-исчез, – особой тревоги в голосе Армейца не чувствовалось, – как корова языком слизала.

– Ударился, типа, в бега, – подвел итоги Атасов, – домашний телефон молчит, в бане – автоответчик, мобильный – вне досягаемости, – безуспешно пошарив по карманам в поисках зажигалки, он воткнул электрическую в гнездо прикуривателя, предварительно выдернув оттуда штепсельный разъем антирадара. Радар протестующе чирикнул и погас.

– Э-э! Е-мое! Ты чего приборы ломаешь? – возмутился Протасов. Антирадар был предметом его особой гордости, приобретенным Валерием – у одного серьезного барыги с авторынка, за три миллиона денег. По утверждению самого Протасова, радар не просто обнаруживал на трассе замаскировавшихся гаишников, но и отправлял – к бениной мамане их трахнутые «фары».

– Ты еще самонаводящиеся по лучу ракеты на джип прилепи, – посоветовал ему Атасов.

– Стоящая мысль, в натуре, только где их взять? – шутка Атасова пришлась Валере по душе.

– Задрал ты, типа, Валера, со своей любовью к цветным лампочкам. Мало тебе машину бомбят по ночам, так ты в нее снова разную муть засовываешь.

– Хочу, в натуре, и засовываю…

– Прикурить, типа, не от чего…

– Так и не кури. Себя, в натуре, травишь, и мы с Армейцем нюхаем. Скажи ему, Эдик!

– Я вот думаю, может, Васек знает, типа, от чего бегает? – как ни в чем не бывало продолжал Атасов, доброжелательно взглянул на Протасова и выпустил в его сторону огромное облако табачного дыма. – Может, он кому-то гадость сделал, а мы случайно под раздачу попали?

– Да кому он нагадить мог в своей долбаной баньке? – окруженный дымом Протасов скривил нос, бросил укоризненный взгляд на Атасова и врубил на полную мощность систему вентиляции, – кипятком кому-то жопу обварил? В бассейн написал перед сеансом?

– Не скажи, Валера, – Атасов задумчиво потер лоб, – ладно, приехали…

Как только «Ниссан-патрол» въехал на заасфальтированный круг возле конечной 2-го трамвая, вся операция, проведенная на КПИ, повторилась в точно той же последовательности. Атасов, Протасов и Армеец отправились к торговым точкам. Бандура, чувствуя себя младшим стажером многоопытных баскаков, двинулся вслед за ними, наслаждаясь прекрасным солнечным днем и вращая головой на сто восемьдесят градусов. Витрины ларьков были забиты всевозможным барахлом, начиная с подозрительно дешевых марочных вин, и заканчивая горами китайского ширпотреба.

Отдадим должное китайцам. Они, как и мы, жертвы марксизма. Не так-то, в общем и давно они, перефразируя Владимира Высоцкого, «…давили мух, рождаемость снижали, уничтожали воробьев…», то есть делали то, что положено делать при культурной революции, сродни нашим коллективизации и индустриализации. И вот, пожалуйста, – заполонили мир своими товарами с неумолимостью эпидемии гонконгского гриппа. Добрались до таких глухих дыр, какие и на карте с лупой не отыщешь.

Андрей задержался возле одной из витрин. Ларек предлагал часы, и от всемирно известных марок у Андрея зарябило в глазах. Цены, на удивление, не кусались. Андрей раздумывал, не сделать ли подарок отцу. Тем более что единственные часы отца, настоящие командирские, красовались на руке Андрея.

– Даже и не думай, брателло, – на плечо опустилась тяжелая рука Протасова. – В трамвай влезть не успеешь, как уже станут. Ну, на крайняк, до дому доедешь. Это фуфел такой – мрак… Пошли, в кафешку завалимся, а эти, – он неопределенно махнул рукой, подразумевая, очевидно, Атасова с Армейцем – попозже догонют…

Потягивая ледяную кока-колу (вот, черт ее знает, из чего намешана, а потеснила в те времена из наших стаканов любимый пращурами квас) через пластиковую соломинку, Бандура с восхищением поглядывал на громадину высотного дома, у подножия которого и примостилось кафе. На крыше многоэтажки белела сферообразная конструкция неведомого ему назначения. Облака быстро бежали по небу, отчего Андрею, выкрутившему голову под неправдоподобным углом, начало казаться, что многотонная башня из стекла и бетона вот-вот рухнет прямо им на голову. Андрей невольно зажмурился.

– Ага, блин. Балда закружилась? – понял его Протасов. – Так и не пялься, в натуре. Чего ты там нашел?

«Ну да, не пялься. Легко сказать». – В глазах Андрея, видевшего зарубежные небоскребы разве что на картинках в журнале, высотка на Львовской площади казалась чуть-ли не настоящим чудом света. – «Тридцать, блин, этажей».

– Слышишь, Валера, а что это за дом?

– А шут его знает, – Протасов с вожделением проводил взглядом бедра официантки, прямо-таки выпиравшие из-под короткой черной юбки. Андрей подумал, что таким взглядом недолго и прожечь дырки в прорезиненной ткани, скрывающей ягодицы девушки.

– Слушай, Валера? Валера! А Бонасюк что, один живет?

– А? Чего? – Протасов неохотно отвлекся. – Почему один? Жена имеется. Такая цыпочка длинноногая… – Протасов мечтательно вздохнул. – Мрак какая… Каждая грудь – как твоя голова, Бандура. Без балды. Похожа на эту давалку американскую, которая с этим хреном играла, в фильме, как его?… Ну… – Протасов напряг лоб, – короче, Андрюха, я, в натуре, не знаю, как этого гребаного толстого болвана, Вась-Вася то есть, терпит такая отпадная телка, с ногами прямо от ушей. Может они эти, ну, те, что плетками друг друга по жопе лупят?.. Говорят, прикольно. Жалко, в натуре, что не пробовал.

– Мазохисты?

– Рад, блин, что ты в курсе… Или у Бонасюка весь рост в член пошел… О, блин. Смотри, Андрюха. Вон и наши чешут…

Атасов и Армеец, наконец, покончившие с делами на площади, как раз переходили Большую Житомирскую, направляясь к кафе.

– Девушка, пожалуйста, – Протасов расплылся в сахарной улыбке, – еще две колы и огромную пепельницу для моего друга.

– Саня, ты в школе древнерусские летописи о князе Игоре п-проходил? Хотя бы фа-факультативно? – Армеец с Атасовым, оживленно болтая, со скрипом отодвинули пластиковые стулья и расселись вокруг столика.

– Это тот, которого в «Слове о полку Игореве» узкоглазые, типа, кончили? Ага, не из дремучего села, между прочим. – Атасов подарил Андрею полный сочувствия взгляд.

– Нет. Это тот, что к древлянам за данью до-доездился, – Армеец хлебнул из высокого бокала с логотипом пива «Будвайзер».

– Смутно… – Атасов бросил на красную пластмассовую столешницу пачку сигарет и одноразовую зажигалку. – А что?

– Группировка какая-то новая? – Протасов отвлекся от созерцания аппетитных бедер официантки, как назло скрывшихся за стойкой бара.

– А то, что когда он древлян окончательно за-задрал, они склонили две бе-березы, привязали Игоря за ноги к стволам и отпустили в разные стороны…

– Ни хрена себе, беспредельщики, – Протасов сделал круглые глаза, – ни хрена себе методы…

– Ни черта такого не будет, – Атасов печально покачал головой. – Я даже и рад был бы, честное слово, если б какой-то оттраханый мной барыга рискнул выпустить мне кишки. Хотя бы, типа, попробовал. Только ни черта такого не случится, – Атасов посмотрел на машины, спешащие по каким-то своим делам. – С естественным отбором не поспоришь, типа, усекаешь? Нас, Эдик, и предков наших так долго и упорно трахали, что без этого мы и жить, типа, не можем.

– Так разобрались, в натуре, с этими беспредельщиками или нет? Я что-то не понимаю…

– И мы, Эдик, от тех барыг, что нам, типа, за крышу платят, больно далеко не оторвались. Мы еще хуже. Так что не знаю, как на счет обезьян, а с нами всеми Дарвин оказался прав. Точка. – Атасов, наконец, обернулся к Протасову, – разобрались, Валера, не волнуйся. Живьем их всех зажарили, а своего командира Игоря склеили из двух половинок, и забегал он, как новенький…

Андрей собрался открыть рот – историю любил с детства. Уточнить некоторые свои предположения касательно того, чем он занимается в компании Атасова, Протасова и Армейца, тоже казалось не лишним, но Атасов, отставив «колу», уже встал из-за стола.

– Так, ребята. – Атасов посерьезнел. – Тут директор одного, типа, из наших магазинов на Борщаговке битый час на мой пейджер наяривает. На него какие-то бандиты наехали. Левые, типа. Из группировки Адольфа. Пару бутылок водки разбили, продавца, типа, головой в витрину с пельменями засунули. Ничего, типа, серьезного. Стрелку козлы нам набили. На Якутской, типа, в 16:00. – Атасов покосился на запястье, украшенное дорогими часами.

– Что это, в натуре, за Адольф? Не слыхал я такого, – Протасов сжимал и разжимал кулаки, напоминающие механический кантователь автопогрузчика.

– Саня, а г-где эта Якутская хоть находится? – Армеец на ходу одернул лацканы лилового двубортного пиджака.«Отец, наверняка назвал бы его цвет „детской неожиданностью“, – улыбнулся Андрей. Впрочем, Армейцу об этом знать было совершенно ни к чему.

Они покинули кафетерий, спустились по ступенькам и шли через площадь к джипу. Бандура шагал между Атасовым и Армейцем, улыбаясь собственным мыслям. Ему представился высеченный в мраморе (отлитый в бронзе) Валерий Протасов. Одетый в кожаный танкер, исполинские кроссовки и шлем древнерусского дружинника. На черном постаменте, под двумя скрещенными березами, выгравированная золотом надпись: «Князю Игорю, первомуотечественному рэкетиру».

– Ты чего ржешь, в натуре? – справа втиснулась возмущенная физиономия Протасова, – они нас не знают, мы их тоже. Им на Правилова положить, между прочим. Значит, отморозки конченые. Никаких понятий – усек? Бах-бах, блин, – и из тебя в реанимации на Петра Запорожца пули выковыривают. Смешно ему, а, Эдик?

– Вполне ре-реальный расклад.

– Стволы проверьте, – угрюмо буркнул Атасов, – а то будет бардак, как вчера у Бонасюка, – и прикрикнул на Протасова, – Валера, черт бы тебя побрал, да не сейчас же! Хотя бы в машину влезь! Совсем, типа, одурел!

* * *

В салоне джипа их подкарауливала настоящая парилка. Протасов первым вломился в «Патрол» и принялся открывать окна, яростно вращая ручки стеклоподъемников. Со стороны было похоже на финал чемпионата по рыбной ловле. В классе спиннинга. Кондиционер в джипе Протасова отсутствовал. Как и электростеклоподъемники.

Андрей снова улыбнулся.

Собственно, из таких картинок и собирается мозаика лета: из вкуса речной воды на губах, из призрачных луж над раскаленным асфальтом. И вот из автомобильного салона, за пол-часа становящегося духовкой, тоже.

Андрей с удивлением отметил, что стиль езды Протасова претерпел определенные изменения. Валерий по-прежнему лихо управлял джипом, но зато не честил других водителей, а также их мам, пап и бабушек. Протасов стал молчалив, и можно сказать, задумчив. Очевидно, предстоящая стрелка с боевиками наводила на Валеру тоску.

– Валерка, а ты долго ездишь? В смысле, на джипе? – Андрей давно хотел закурить, но решился, только когда Атасов впереди окутался клубами дыма. Словно пробудившийся Везувий.

– Второй год, блин. А что, в натуре? – Протасов ослепительным дальним светом отослал куда подальше подвернувшийся впереди «Москвич». «Москвич» суетливо нырнул вправо, словно морской конек, напуганный тигровой акулой. Тут следует уточнить, что протасовский «Патрол» нес на капоте и крыше невообразимое количество прожекторов, фар и прочих осветительных приборов. Стоило Протасову врубть все свои лампы, как прочие водители слепли, а мысли невольно уносились к титану Прометею.

– И все на этом джипе катаешься? На «Патроле»?

– Ну… Ты чего прицепился, в натуре?

– Да так, просто… – Андрей лукаво улыбнулся, – звонит как-то директор кладбища директору автомагазина: – «Сколько вы в этом месяце продали мотоциклов?» – «Десять». – «Ага, значит, двое еще где-то ездят».

Армеец прыснул.

– Ты не балаболь, не балаболь, блин! Не на шашлык едем, в натуре.

Напротив Центрального ЗАГСа Протасов заложил вираж. «Патрол», обогнав вереницу машин, гигантской змеей взбиравшихся на путепровод, выскочил сразу во вторую полосу моста.

– Круто, – выдохнул Андрей.

– А ты, блин, думал, – осклабился Протасов, – это тебе не по селухе на мопеде гонять.

Наблюдая из окна джипа за мелькающими внизу рельсами, – сверху бесконечные ряды железнодорожных полотен казались струнами чудовищно большой гитары: по грифу ползли поезда, электричка выбиралась из города, товарняк волочился на разгрузку, – Атасов печально улыбнулся. Ему отчего-то вспомнилось, как он стоял тут, на мосту, когда-то, тысячу лет назад, обнимая любимую девушку и наблюдая за сполохами салюта, – Бог его знает, на майские или октябрьские. Было это в 80-ом. Со всех трибун вещал выдающийся борец за мир товарищ Брежнев Леонид Ильич – вот бы кому пародистам всех мастей в ноги поклониться, за кусок хлеба насущного на долгие годы. Центральный республиканский стадион сотрясался овациями Олегу Блохину и Киевскому «Динамо»: «Бей-бей, басмачей, Киев-Киев, гэй-гэй», а милиция вырывала у болельщиков сине-белые динамовские флаги. Трудно поверить, но факты – штука упрямая. Зато носила в кобурах бутерброды вместо пистолетов, во что поверить еще труднее. На плечах Атасова алели погоны с большой желтой буквой «К» на каждом, означающие, что их обладатель – курсант Киевского общевойскового командного училища. Вечер был чудесным, Атасов – молодым и счастливым. Он совершенно утратил бдительность, к ночи угодил в лапы армейского патруля и зарю нового дня встречал в камере гарнизонной гауптвахты…

– Атасов! Атасов, е-мое! Куда мы едем? – Протасов ухватил его за плечо и выдернул из камеры в реальность. – Где эта Якутская долбаная? – «Патрол» остановился на красный сигнал светофора. За капотом простерлось кольцо Севастопольской площади.

– Давай, как в аэропорт. Там направо. Через пару километров выберемся на окружную. Усек?

– В районе Жулян?

– Точно.

– Знаю, – оживился Протасов, – не вчера из села. – Он подмигнул Андрею. – Там еще два голимых переезда через железку будет. Под ними вечно гаишники ошиваются, выпасают, блин, кто «стоп» не отработал. В курсе дела.

– Ну, слава богу. – Атасов перевел взгляд на Армейца, – Якутская, Эдик, это улица в задрипаном, типа, промрайоне. На Михайловской Борщаговке. Или на Южной. Черт, типа, разберет. Сплошные дохлые заводы и базы. После обеда в субботу там можно ядерные бомбы взрывать – никого не зацепит…

– Вот и чу-чудненько, – Армеец бережно уложил на колени пистолет-пулемет «Узи». – Там нас и у-угрохают.

Андрей с изумлением вытаращил глаза. Оружие тускло блестело. Раньше такое Андрей видел только в фильмах о гангстерах. Выглядел «Узи» зловеще.

– Да не каркай же ты, в натуре, – Протасов обогнул кольцо, и, набирая скорость, погнал джип к аэропорту. – Это, блин, а где самолет, е-мое?

– Какой самолет? – Не понял Андрей.

– Тут в парке са-самолет стоял. Списанный, – пояснил Армеец, – да-давненько.

– В нем еще мультяхи крутили, – добавил Протасов.

– Точно, – подтвердил Атасов, – нет. Видать, на алюминий порезали, – он досадливо поморщился, – а я ведь с дедом из другого, типа, конца города на мультики сюда ходил. Счастья полные штаны – кино в настоящем самолете. Духота, правда, во время сеанса там стояла неописуемая…

– Саня? – Армеец вернулся к делу. – Ты б связался с Олегом Пе-петровичем, а? Кто этих козлов з-знает, что у них на уме? Нас ведь вполне реально и г-грохнуть могут…

– Могут, – Атасов сунул сигарету в рот. Курил он много, причем, все что под руку попадалось. В этом вопросе Атасов существенно отличался от большинства заядлых курильщиков, западающих, как правило, на конкретную марку сигарет. Хронический кашель курильщика, вопреки зловещим пророчествам Протасова, его не мучил, хотя пальцы правой руки и передние зубы уже стали первыми видимыми жертвами никотина. Армеец, уверявший, что – «у тебя, Саня, легкие чернее, чем унегра за-задница», – пытался перевести Атасова на легкие сорта сигарет. Атасов отвечал в таком духе, что мол:«легкие сигареты – легкая смерть, а мне, типа, как умирать, без разницы».

– Уже связывался. Нет, типа, Правилова нигде. Я позвонил тут кое-кому. В общем, ребята, информация такая. Кто такой этот гребаный Адольф – никто, типа, не знает. Группировка новая. Не штангисты, не борцы, не боксеры, – Атасов выразительно поглядел на Протасова.

– В инфизе таких не держали, – замотал головой Протасов, – какие, в натуре, фашисты в советском спорте?

– Не спортсмены, типа, короче. Не уголовники – это точно. Не кавказцы, – слава богу, – Атасов щелчком оправил окурок в приоткрытое окно, и тот трассером полетел над придорожными кустами.

– Ты, Атасов, в натуре, достреляешься бэчиками в окна. Залетит, блин, обратно… У одного моего кореша так пол-«бимера» выгорело.

– А директор ма-магазина на Борщаговской что говорит? – пистолет-пулемет прочно обосновался на коленях Армейца.

– Да что он говорит? Кудахчет бестолку. Ну, типа, дебилы забыченные. Морды, типа зверские. Качки, типа, – Атасов пожал плечами. – Да сейчас таких расплодилось неизвестно откуда, – хоть на Запад, типа, экспортируй. Я так понимаю, какой-то здорово резкий молодой урод набрал бригаду быков на Троещине, к примеру. Надоело им гопничать. Вот и все. Ствол сейчас купить – не проблема. Были бы бабки. Стволов в Союзе столько наделали, – чтоб каждому гражданину по пуле, типа, хватило. Теперь «шишки» покруче эти горы за бугор по горячим точкам распихивают, а мелкота – бандитов снаряжает.

– И что, им до лампочки Олег Правилов? – Андрей подключился к разговору.

– Они никого не у-уважают, – Армеец выглядел печально, но чувствовалось, что весь подобрался, превратившись в сжатую пружину.

Так чего же они хотят? – Андрей подумал о том, что, несмотря на наложенные временем отличия: джип вместо «де Сото» или «Бьюика», кожаны и кроссовки вместо шляп и плащей, они вчетвером здорово напоминают модернизированный вариант мафиозо из «Крестного отца» Марио Пьюзо.[15] Как будто история, выписав причудливую петлю, возвратила город-герой Киев на рубежи Чикаго славных времен Аль Капоне,[16] заставив расхлебывать то дерьмо, о котором в цивилизованных странах уже успели забыть.

– Они хотят, типа, положить побольше жмуриков. Думают, что это полезно для авторитета. Даже не сомневайся, – так оно и есть, – заверил Андрея Атасов.

– Им понятия до балды, в натуре, – с чувством добавил Протасов. Джип выехал на мост и покатил вдоль Кольцевой дороги.

– Не разгоняйся, Валера. Метров через сто правый поворот.

– Есть направо, товарищ, в натуре, майор, – рявкнул Протасов, сжимая в ладонях полированное дерево спортивного руля. В сравнении с руками Протасова руль выглядел несерьезно. «Не руль, а какой-то бублик-рахит, – подыскал подходящее определение Андрей, – за что тут было двести гринов отдавать?» — По словам Армейца, именно в такую сумму деревянный штурвал обошелся Протасову. Более того, во время его установки все несчастное СТО было поставлено Валерием на уши.

– Изи райт, – откликнулся Армеец, демонстрируя некоторые познания в английском.

«Это все нервное, – подумал Андрей. У него и у самого на душе кошки скребли, – каждый по своему борется со страхом, а небоится только идиот».

Андрей вспомнил зубоврачебную клинику в Виннице, куда пару лет назад он ездил за компанию с отцом. В клинике было полно народу, и им довелось добрых часа два проторчать в очередях. Андрею бросилось в глаза, что у парочки пациентов, составлявших длинную и безрадостную очередь к хирургу, рот попросту не закрывался: «тра ля ля, да тра ля ля», – без умолку и на любые темы. Отец, в других обстоятельствах назвавший бы это состояние словесным поносом, сказал сдержанно: «Это всенервы, сынок». – Сам Бандура-старший ждал удаления четырех зубов молча, но тоже без энтузиазма.

* * *

По обеим сторонам дороги замелькали бесконечные заборы частного сектора, превращенного весной в цветущий сад. В окна ударили запахи фруктовых деревьев, прелого сена, удобрений и дыма. Кто-то где-то палил залежалый с зимы мусор.

Протасов так неистово давил на газ, будто задался целью обломить педаль. Они летели по залитой солнцем улочке, как команда бобслеистов в финале зимних олимпийских игр.

Ты, Валерка, честное слово, талант в землю зарываешь, – не удержался Андрей, – тебе бы Алена Проста[17] в кореша…

– Чего, чего?

М-мне больше Сенна[18] н-нравится, – поддержал тему Армеец. – У него с-стиль в-вождения – особенный. М-мне ка-кажется, в этом году он с-снова станет чемпионом. А ты ч-что скажешь, Саня?

Атасов смолчал. Скоро впереди показался довольно неказистый мост. По мосту протянулась ржавая колея старой железной дороги. Судя по всему, в былые времена мост служил для связи между двумя заводами. Автомобильная дорога, разбитая грузовиками до состояния лунной поверхности, ныряла под обшарпанные бетонные своды.

– Перед мостом налево, – скомандовал Атасов, – и сбрось скорость, твою дивизию. – Он окинул взглядом напряженные лица ребят, задержался на Бандуре, и, после некоторого колебания, вытянул из кармана куртки большой вороной пистолет.

– Вот, держи, – Атасов рукояткой вперед передал оружие Бандуре, – браунинг «Хайпауэр», обойма на тринадцать патронов. Заряжен. На предохранителе. Тут предохранитель двусторонний, кстати. После вчерашней баньки не спрашиваю, умеешь ли пользоваться… – пистолет легко сменил владельца, – доживешь, типа, до понедельника, оформим разрешение. – Атасов позволил себе кривую улыбку, – теперь так. Заткнитесь и слушайте. Стрелка забита в начале Якутской. Любой здравомыслящий узколобый бандит поедет туда через проспект Комарова, кольцо у кинотеатра «Лейпциг» и улицу Пшеничную. Поэтому, я решил, типа, зайти к ним с тыла или, как сказал бы Протасов, – через задницу.

– Суворов ты, Саня, в натуре, доморощенный…

– Засохни. Потихоньку проедем, типа, глянем, что к чему. – Атасов сверился с часами, – пятнадцать сорок пять.

Они медленно въехали в промрайон, угрюмый, как руины Хиросимы. По бокам дороги потянулись безликие бетонные заборы баз и заводов, то тут, то там прерываемые проржавевшими прямоугольниками ворот. Над огражденными территориями торчали остовы мостовых кранов. Жизни в них было не больше, чем в боевых треножниках марсиан на последних страницах «Войны миров» Герберта Уэллса.

Теперь смотреть в оба! – В руке Атасова тоже появился пистолет, в котором Андрей узнал АПС[19] – излюбленное оружие советских диверсантов и спецназовцев.

Вокруг было тихо и безлюдно. Ни людей, ни собак, ни птиц. В полном безмолвии промышленного квартала тихое урчание ниссановского мотора, казалось, разносилось за версту.

– Не-не уютно тут ночью, – кисло протянул Армеец.

Это не здесь Ван Дамм в «Киборге»[20] снимался? – Протасов выдал по рулю барабанную дробь.

– Хоть бы собака какая гавкнула, – поддержал разговор Бандура.

– Да вы, типа, заткнетесь!? – зарычал Атасов. А ну, типа, тихо!

Метров через сто улица круто забирала вправо. Неподалеку от поворота на подъездной дорожке, ведущей к глухим воротам какой-то базы, в тени разросшихся кустов замерли кофейные «Жигули».

– «Шестерка», – идентифицировал модель Атасов. Джип медленно поравнялся с «Жигуленком».

– Что бы ей ту-тут делать? – Армеец сжимал «Узи» в руках, не подымая до кромки окна.

– Номера киевские, – протянул Атасов.

– Да ГОС какой-то с этой базы, – Протасов обернулся к Армейцу, – ты мне дверь, в натуре, не прострели…

Тут следует пояснить, что ГОСами Валерий называл всех государственных служащих, за исключением, разве что, сотрудников силовых ведомств. Для тех в арсенале Протасова имелись словечки выразительнее.

– Ага, п-приехал в субботу немного по-поработать, – резко возразил Армеец.

– Ну, ворует человек что-то. Тебе, блин, какое дело?

– Внутрь за-заехать не додумался?

– Стекла тонированы круче, чем у Валеркиного «Патрола», – вмешался Андрей, взвешивая в руке браунинг и думая о том, как поганые полтора килограмма железа, в некоторых ситуациях, увеличивают ваш вес, образно говоря, на добрых полторы тонны.

– Мало ли д-дураков стекла за-затемняет, – ехидно хмыкнул Армеец.

– Но-но, не гони, Эдик! Слышь, Атасов, станем – проверим? – Протасов выжал сцепление и выжидающе посмотрел на Атасова.

– Не останавливайся, – Атасов уже смотрел прямо перед собой, – и перестаньте, типа, шеи выкручивать.

– Думаешь, г-группа поддержки? – Армеец уставился в затылок Протасову.

– Точно. Похоже, типа.

Пока они медленно заворачивали за угол, «Жигули» оставались совершенно безжизненными.

Те же облущенные заборы, те же полинялые ворота. Трава, пробивающаяся через трещины в мостовой. Только теперь дорога плавно уходила налево. Ни номеров домов, ни внятных табличек нигде не наблюдалось.

– Бедные немцы, в натуре, – подал голос Протасов, – Вот так вот попали сюда в сорок первом, после своего Дрездена, и хрен его маму разберет – куда на Сталинград? Куда на Москву? Бардачина – мрак.

– Бедные типа бедные, – машинально согласился Атасов. – Останови-ка тут.

– Эдик, – он повернулся к Армейцу, – вылазь, типа, и в те кусты. Если какая гнида выскочит, ты знаешь, что делать…

Армеец молча кивнул и вывалился из салона. «Патрол» двинулся дальше, тяжело переваливаясь через колдобины. Словно крейсер, идущий по морю в крутую волну.

– Пятнадцать пятьдесят две, – констатировал Атасов, передергивая затвор и устанавливая скобу предохранителя в положение для автоматической стрельбы. Восприняв это как сигнал к действию, Бандура, в свою очередь, снял браунинг с предохранителя. Нервы его натянулись подобно струнам. Но страха он не испытывал. Андрей скорее чувствовал лихорадочное возбуждение, охватывающее перед дракой прирожденных бойцов. Он ощущал Армейца в тылу, крепкие затылки вооруженных до зубов Атасова и Протасова в авангарде и полагал, что одолеть их кому бы то ни было, – кишка тонка. Адольф он, Абдулла, или даже Гриша. Мелькнула кровожадная мысль, что неплохо бы повстречать таким составом, с этим вот арсеналом под рукой, обоих «спортсменов», отутюживших его два дня назад. «Гробари-2, матч-реванш».

– Ага, – Протасов снял правую руку с руля, дернул замок кожаной сумки и потянул оттуда внушительный металлический прибор, оказавшийся на поверку автоматом Калашникова с укороченным стволом, – ага, вот и мы, в натуре…

* * *

На встречной полосе дороги, спрятавшись от палящих солнечных лучей в тени высокой шлакоблочной стены какого-то заброшенного цеха, стояли две легковушки. Обе – «БМВ» 525-й или 535-й модели, сошедшие с конвейера в Мюнхене где-то в середине 80-х. Можно было предположить, что первые лет пять-шесть своей жизни «БМВушки» провели в ФРГ. Беззаботно колесили дорогами еще не объединенной Горбачевым Германии, перенося, из Франкфурта в Гамбург, из Гамбурга в Бонн, а оттуда еще куда-нибудь холеные тела неких краснощеких немецких адвокатов. Или бизнесменов средней руки. И только потом попали в Украину, где наш острый на язык народ заслуженно окрестил их Боевыми Машинами Вымогателей.

Большинство дверей обеих машин оказались открытыми настеж. Из некоторых торчали ноги в кроссовках и, очевидно, проветривались.

– Слышь, Саня, – Протасов плавно остановил «Ниссан-натрол», не доехав до головной легковушки метров пять, не более, – слышь, говорю. В каждом «бимере» гоблинов, битком, блин, набито.

– Сидите, – спокойно сказал Атасов и вышел на улицу. Из обоих «бимеров» тут же посыпались молодые люди. Они двигались с быстротой солдат, отрабатывающих под присмотром бравого сержанта исполнение команды «К машинам». С первого же взгляда Атасову стало ясно, что конструктивной беседы не получится. И все же, приняв величественный вид, отличавший Атасова в самые роковые минуты, он громко произнес:

– Ребята. Вы ошиблись номером. Наехали, типа, на магазин, принадлежащий Виктору Ледовому, – Атасов развел руками, – за это придется заплатить…

– Ты, козел вонючий, – вылезший из-за руля головного «бимера» бритоголовый урод с лицом, похожим на заправочную бензоколонку старого советского образца, резко шагнул к Атасову. – Хрен я ложил на твоего Ледового, понял?

– Эй, ты, биток тупорылый!.. – Протасов тоже открыл дверцу и высунулся наружу. Продолжить он не успел, так как с интервалом в несколько секунд произошли два события, после чего картина начала разворачиваться с головокружительной быстротой. Один из быков метнулся к джипу и с маху опустил гимнастическую биту, умело скрываемую до этого момента за спиной, на лобовое стекло Протасовского «Ниссана». Раздался сухой треск. Стекло провалилось внутрь салона, повиснув над торпедой в виде непрозрачной сетки, отдаленно напоминающей детский дачный гамак. Ну, или черно-белую карту мегаполиса.

Протасов издал хрип человека, подавившегося огромной костью. И тут, метрах в ста у них за спиной сухо затрещал пистолет-пулемет Армейца. Длинная очередь, вторая, третья. Не дожидаясь, пока Армеец покончит опустошит весь магазин, Атасов хладнокровно выхватил пистолет Стечкина и выпустил обойму в самую гущу группы адольфовцев.

– Валера, по машинам лупи! – орал он что есть мочи, перезаряжая дымящийся пистолет.

Протасов справился с хрипом, дернул из салона автомат Калашникова и открыл ураганный огонь.

Бандура прыгнул вправо, раз за разом давя на спусковой крючок. Тяжелый пистолет бился в руках, словно раненая птица. Андрей видел, как девятимиллиметровые пули поражают адольфовцев, сбивая с ног и отбрасывая в разные стороны. Кто-то из быков стрелял в ответ, но Бандура этого не замечал.

Второй «бимер» взревел мотором и дал задний ход, зацепил дерево и ободрал правый борт. Посыпались стекла и обломки обшивки. Заднюю дверь вырвало с мясом. Затем водитель попытался включить первую передачу. Очевидно, он хотел развернуться.

Однако в планы Атасова не входило оставлять в живых кого-либо из адольфовцев. Он сделал пару шагов вперед и спокойно, как будто на стрельбище, вогнал одну за другой десяток пуль в лобовое стекло «бимера». Машина дернулась и заглохла.

Все было кончено.

– Шестнадцать ноль две, – произнес Атасов ледяным тоном, от которого волосы на голове Андрея встали дыбом.

– Валера, – Атасов обернулся к Протасову, – проверь, типа, по-быстрому, что к чему.

Протасов направился к легковушкам, превращенным, грубо говоря, в дуршлаги. Трупы адольфовцев валялись повсюду, как пожухлые листья в ноябре. Сзади появился запыхавшийся Армеец. Эдик еще издали показывал «О’кей» двумя пальцами.

– Четыре трупа, Саня. Все при пушках были. Ш-ш-шестерка – в капусту об забор разбилась, – Армеец перевел дыхание, – д-две обоймы выпустил…

– Давай, типа, помоги Протасову.

– Живой, типа? – Атасов хлопнул Андрея по плечу.

– Д-да…

– Тогда перезаряди ствол и лезь в джип, – он обернулся к Протасову и Армейцу, ворочавшим по дороге трупы, – Ну?

– Порядок, Саня.

– По коням, ребята. Пока какой-то дебил сюда ненароком не забрел … Валера, давай…

Через минуту Протасов вел джип по тому самому пути, каким они прибыли на Якутскую. На этот раз Валера давил на газ «конкретно». Они пулей вылетели на Окружную дорогу и слились с потоком машин.

– Ва-валера! Да не лети т-ты! – Армеец задохнулся. Струи горячего воздуха врывались через то место, где недавно находилось лобовое стекло. – Самому же к вечеру отит надует.

– Вечером у меня, в натуре, серьезные дела будут, – пообещал Протасов, но скорость все же сбросил.

– Ну и потасовочка вышла, – Бандура с изумлением обнаружил, что снова может улыбаться. И сделал это.

– Ни хрена себе, потасовочка! Ты это потасовочкой называешь? – Протасов тоже развеселился. – Знаешь историю? – Бежит по лесу лев, весь по уши в дерьме и кричит: «Звери, на собрание!» Ну, собрались. Дрожат. Лев спрашивает: «Какая скотина на опушке леса кучу наложила?» Молчат все. Тут слоненок выходит: «Это я накекал…» – «Ни хрена себе накекал! Перепрыгнуть невозможно!»

– Атасов, – Валера совсем отпустил педаль и лукаво поглядывал по сторонам, – моей душе нужен праздник. Деньги, отложенные на водку, предлагаю пустить на женщин.

Атасов пожал плечами – мне, мол, типа, до лампочки.

– С-слушай, Валерка, давай, только, с фирмы за-закажем? – Армеец сдвинулся вправо, пытаясь за высоким подголовником укрыться от беснующегося по салону урагана, – Экзотический массаж на дому, там, или гувернантки по вызову?

– Боишься идти в народ, да? – гаркнул Протасов, – интеллигент задолбаный. На таких, как ты, никаких денег Олега Петровича не хватит.

– Да, не желаю, чтоб п-психопатка-наркоманка мне ночью горло перерезала. Или еще че-чего, – с готовностью согласился Армеец.

– Хочу посмотреть на ваши рожи, когда вам действительно пришлют бабушку с пылесосом, в квартире, типа, убирать, – Атасов с надеждой взглянул на сделавшуюся мечтательной физиономию Протасова.

– Ты не гони, извращенец, нам бабушки ни к чему…

Внезапно с пояса Атасова звонко запищал мобильный телефон. Сделав знак приятелям, чтобы умолкли, Атасов приложил трубку к уху.

– Атасов, типа… Да, Олег Петрович… Никак не сможем… Уже были… Разобрались… Не всех, Олег Петрович, кое-кто ушел… Протасов ранен, джип не на ходу… Есть. Действую по обстановке, Олег Петрович… Держу связь… Понял. – Атасов сурово взглянул на Протасова, который, узнав о своем ранении, радостно заулыбался. – Мобилку, что ли, отключить? – спросил Атасов сам у себя. – Батарейка, типа, села?

– Мою, конкретно, пулей – в щепки. Только через этот факт еще и фунциклирую, – Протасов отключил на своей трубке питание, – а чего он хотел, в натуре?

– Что делаешь? – переспросил Андрей.

– Фунциклирую. Живу то есть. Какой ты все же тупой, Бандура, ну просто – мрак. Так чего от нас надо Олегу Петровичу?

– Чтоб мы на Житомир выезжали. Встречать две фуры с левой водкой. И типа, сопровождали до Киева.

– Э не, – Протасов замотал головой, – хватит на сегодня, в натуре, а? Эдик? Ну на хрена нам Житомир?

– Пусть п-пошлет каких-то своих со-сопляков, – вкрадчиво посоветовал Армеец. – Мы сегодня свое отработали.

– Так бы ему и сказал бы, – огрызнулся Атасов, – советчик, мать твою. Вечно за вас отдуваюсь.

– Ты, в натуре, самый грамотный.

Атасов снова закурил.

– В общем, Правилов так и сделает. А фуры пойдут на другую точку, раз в магазине на Борщаговской неприятности. Но смотрите, если кто из вас при Правилове лишнее брякнет – удавлю, типа, своими руками.

– Давайте отсюда выгребать, – помолчав, продолжал Атасов, – пока милиция, типа, не прицепилась.

Протасов свернул направо, на проспект Победы.

– Протасов! Дуй на базу, – надо пушки сбросить, – Атасов выкинул сигарету, потому что курить в продуваемом всеми ветрами салоне стало совершенно невозможно, – и быстро на СТО.

– Еще, в натуре, вопрос, есть ли там стекла к «Патролу»? – Протасов тоскливо скривился.

– Возьмем мой «Линкольн», б-без проблем, – ответил Армеец.

– Вот спасибо, в натуре, – буркнул Протасов, – чего только ты его с утра не взял?

– Ну и к-катайся на т-троллейбусе.

Протасов с шумом выпустил воздух из легких и с вожделением посмотрел на Армейца:

– Когда-нибудь, Эдик, ты станешь хорошо кушать и окажешься со мной в одной весовой категории…

– На-начинаю голодать, Валера.

Протасов безнадежно махнул рукой и вдавил акселератор в пол:

– Держитесь, короче, чтоб из машины не выдуло.

Джип, как выпущенная из лука стрела, полетел в сторону центра.

* * *

Армеец занимал просторную трехкомнатную квартиру на седьмом этаже нового высотного дома по улице Градинской, в самом конце Троещины. Дальше начинались некогда заливные луга в устье Десны.

Было около семи вечера, когда Армеец плавно зарулил во двор своего дома и заглушил двигатель «Линкольна». Андрей вылез из машины, с наслаждением вдыхая воздух, который вполне бы сгодился для заправки кислородных масок, продающихся в центре Токио. Наступили сумерки, но детская площадка под домом еще была полна ребятней. Хотя уже звучал многоголосый хор мам и бабушек, призывающих своих чад на ужин: Витя… Толя… Лена… Вася… ааа… – доомоой…

За площадкой возвышались темные скелеты двух новостроек. Обе в обнимку с высоченными башенными кранами. В занесенной под облака кабине ближайшего крана горел тусклый свет.

«Как их собирают, – под пыткой не скажу». – Подумал Андрей, шагая за Протасовым. Валерий, нагруженный сумками, как вьючный мул, уже подымался ступеньками парадного.

– З-здесь воздух, ка-как на даче, – Армеец поравнялся с Бандурой, – дыши и радуйся.

– Радуйся, блин, что негра себе нашел! – они настигли Протасова. Валерий торчал перед лифтом в позе Атланта, подпирающего небесный свод. Нажать кнопку вызова кабины Протасову было решительно нечем.

– Носом по-попробуй.

– Слышь, Атасов? Ну вот чего я должен твою водку таскать, если я ее не употребляю?

– Это оттого, типа, что она лежит под твоими колбасами, сырами и пиццей, – Атасов толкнул пальцем кнопку на пульте. Наверху заскрежетало какое-то железо, и кабина рывками пошла вверх. – Не люблю я, типа, лифтов…

За внушающей доверие бронедверью Андрею представилась квартира Армейца. Утопая ногами в мягких коврах, Андрей принялся разглядывать великолепную мебель, в выборе и расстановке которой чувствовалось вмешательство опытного дизайнера. В углу гостевого холла размещался большой аквариум, полный диковинных, удивительно красивых рыбок. По размеру аквариум, безусловно, уступал правиловскому, поразившему воображение Андрея накануне. Зато далеко превосходил его по изяществу исполнения и тому тонкому вкусу, с каким был вписан в интерьер квартиры. Где-то в глубине аквариума были вмонтированы лампочки, вследствие чего весь холл наполнялся совершенно необычным мерцающим.

Вообще говоря, Андрею просто не верилось, что в обустройстве такого уютного гнездышка не принимала участия заботливая женская рука.

– И не одна, – покраснел Армеец.

– Ну и денег сюда вбил в поряде. Мама не горюй, – Протасов уже сидел в кресле, разместив на одном колене телефон, а на другом – электронную записную книжку «ситизен». Книжка являлась одним из предметов особой гордости Протасова.

– Видал? – Протасов ловко тыкал по миниатюрной клавиатуре указательным пальцем, похожим на средних размеров кабачок. – Триста гринов отдал, конкретно.

Атасов откупорил банку пива и, закурив, отправился в лоджию. Лоджия, обшитая хвойной вагонкой, еще сохраняла слабый запах соснового леса.

Оставив Протасова болтать по телефону, Андрей отодвинул раздвижную дверь-гармошку, – не дверь, а, выражаясь Протасовским языком, – голимые понты для приезжих, – и вышел через коридор на кухню.

– Четыре, но чтоб – отпадные… реально… лаве у меня в кармане, отвечаю… – из гостиной до его ушей долетали громогласные возгласы Валерия.

Кухня в квартире Армейца оказалась укомплектованной по последнему слову науки и техники. И опять же, в ее интерьере ощущался тонкий вкус и ласковая женская рука. Армеец, стоя перед холодильником, в котором без труда можно было обустроить телефонную будку для полярников, рассовывал по полкам всевозможные коробки, банки и пакеты, методично опустошая доставленные Протасовым сумки. Кстати сказать, именно Протасов взял на себя выбор продуктов для вечеринки, кроме, естественно, спиртного. Над спиртным безраздельно властвовал Атасов. По дороге на Троещину они заехали в супермаркет, где приобрели все необходимое. Оставалось только признать, что с задачей Валерий справился на «пять», проявив ненасытную жадность квартирмейстера, готовящегося совершить автономное кругосветное плавание.

Андрей с интересом осмотрел холодильник. «Сименс» Армейца имел примерно столько же сходства со стареньким «Днепром» в сельском доме Бандуры, сколько Боинг-747 с самолетом братьев Райт.[21] Провожая исчезающие в микроволновой печи коробки с едой быстрого приготовления, Андрей подумал о том, что будь такой супермаркет по соседству с его домом в Дубечках, их старую кухню можно было бы смело пускать под снос.

– Крейсер у тебя отпадный, – Бандура присел на краешек кухонного уголка и пододвинул к себе пепельницу.

– Чистый «американец», – Армеец самодовольно улыбнулся, – я его у П-правилова взял, в кредит, так сказать. А Правилов – с ба-барского плеча самого Виктора Ледового. Так что гаишники до сих пор ша-шарахаются.

– И пошел «Линкольн», типа, по рукам, как стареющая проститутка, – в кухне появился Атасов, нырнул в холодильник и извлек из белоснежных глубин пару банок пива, – будешь?

Не успел Андрей кивнуть, как уже ловил на лету банку, обнаружив блестящие голкиперские способности, о каких сам не догадывался.

– А кто такой Ледовой? – Андрей сделал первый глоток, нашаривая в кармане сигареты. Насколько он понял, на скоропостижно скончавшегося часа три назад Адольфа имя Ледового впечатления не произвело. Атасов молча прошел к кофеварке и воткнул вилку в розетку.

– Саня? – Армеец покачал головой. – Как ты можешь пить пиво и ко-кофе о-одновременно, а?

– А если оно мне все, типа, нравится? – Атасов уселся перед Бандурой, – Ледовой, Андрюша, это наш самый главный босс.

– Выше Олега Петровича?

– На пять голов, Андрюша. Ледовой с Олегом Петровичем под одним кустиком и гадить, типа, не станет. Давай, что ли, тяпнем… – Атасов выудил из морозилки запотевшую бутылку Смирнова и криво уставился на этикетку: – Смирнофф. Я, типа, когда мне тут окончательно все осточертеет, на Запад подамся. В цивилизацию, типа.

– Те-тебя там ж-ждут, – Армеец захлопнул микроволновку и крутанул ручкой таймера.

– С хорошими бабками везде ждут, даже самых, типа, последних гамадрилов. И буду я, Эдуард, называться там Атасофф. Такие вот дела, – Атасов наполнил стаканы.

– Ну а кто он вообще, Ледовой этот?

Атасов хмыкнул, чокнулся с остававшимся на столе стаканом Андрея и опрокинул водку в глотку.

– Как кто? – Атасов прижал тыльную часть правого кулака к носу, и посмотрел на Андрея увлажнившимися глазами, – бандит, кто же еще? Крутой и матерый бандит, Андрюша.

– Саня, т-ты это… – Армеец сделал предостерегающий жест. Атасов вяло махнул в ответ, – отстань, а?

В окне кухни, выходившем на просторный треугольный балкон, появилась радостная физиономия Протасова:

– Нормально все. Договорился. Четыре куклы. Привезут через полчаса. Говорят – шик.

– Ты пей, – Атасов пододвинул стакан Бандуре, наполняя свой по новой, – не слушай этого здорового дурака…

* * *

Тридцати минут, обещанных Протасовым, оказалось достаточно, чтобы Андрей, с которого Атасов практически не слазил, накачался водкой по самое, что называется «не могу». Прибытие «девушек по вызову» Андрей не услышал, унюхал, – в нос ударил дразнящий запах дорогих духов. Слегка пошатываясь, Андрей перебрался в гостиную. Протасов, сверкая обворожительной улыбкой, разливал шампанское по бокалам, разговаривая вдвое громче обычного. Остановившись в дверях, Андрей рассматривал девушек с неподдельным интересом щенка, впервые загнавшего кошку на дерево. С представительницами одной из древнейших женских профессий в жизни он еще не сталкивался. По крайней мере, в роли клиента.

Три блондинки. Две, похоже, крашеные. Но все равно красиво. У одной длинные золотистые волосы заплетены невероятным количеством причудливых косичек. Как у дочери вождя племени из какой-нибудь Нижней Вольты. Четвертая – брюнетка. Собственно, брюнетка – слабо сказано. У нее длинные, ниспадающие до тонкой талии волосы цвета вороного крыла. Дорогая косметика на четырех милых мордашках. Три короткие юбки, одна пара лосин. Четыре пары прелестных коленок, от которых разбегаются глаза. Короче, если Протасов договорился, чтоб куколки, то так оно и есть.

Аромат духов в восемнадцати квадратах гостиной сделался настолько концентрированным, что у Андрея перехватило дух. Он простоял в дверях какое-то время никем не замеченный, открыв рот настолько, что стали видны гланды. Затем из кухни вышел Атасов и легонько подтолкнул Андрея вперед. Сделал лицо заговорщика и прошептал на ухо:

– Выбирай, типа, любую, солдат, и делай с ней, что угодно. За все, типа, заплачено фирмой…

Андрей сглотнул слюну. На невинные заигрывания с одноклассницами, случавшиеся после дискотек в клубе Дубечков, сложившаяся ситуация не походила. Оценивать молодых женщин как свою собственность, пускай и временную – для Бандуры было чересчур. Он сглотнул вторично с гримасой больного дифтерией.

Наконец, не без труда взяв себя в руки, Андрей двинулся к девушкам, охваченный противоречивыми чувствами, испытываемыми, очевидно, отпрысками отечественной «элиты» при разглядывании карты Родины – делай с ней что хочешь, потому как папа ее купил.

Обладательница шикарных волос цвета вороного крыла привлекла робеющего Андрея к себе и усадила рядышком за стол.

– Какой славный мальчик. Боже, Валера, где ты его от нас утаивал? – голос у нее был бархатным. Сердце Андрея замирало. Пахло от брюнетки чудесно, и вообще вся она выглядела так, словно сошла с обложки «Плэйбоя». Или, Андрей уж и не знал, откуда еще.

В ход пошли салаты, пицца и прочие продукты по длинному списку, принесенные в сумках на могучей спине Протасова, и преподанные Армейцем с изяществом прирожденного кулинара. Атасов, бывший просто в ударе, левой рукой обнимая блондинку с косичками, правой не уставал пополнять бокалы.

От дурманящего запаха волос брюнетки, предвкушения неизбежного обладания ее телом, «потому что за все заплачено», и Атасовских тостов, следующих один за другим, с частотой пулеметной очереди, голова Андрея пошла кругом. В конечном итоге, водка и нездоровый энтузиазм Атасова, не переносившего вида пустых рюмок на столе, сыграли с Андреем злую шутку. Потихоньку он опустил отяжелевшую голову на округлое плечико брюнетки. Брюнетка ласково взъерошила его волосы. Затем, он сполз виском по упругой груди, чувствуя тепло женского тела под тонкой тканью кофточки и полагая, что уже попал в рай. И, наконец, уткнувшись лицом в загорелые коленки и испытывая блаженство, погрузился в богатырский сон.

Так что, пока вечеринка, организованная Валерием Протасовым на деньги Олега Правилова, развивалась своим чередом, дойдя до кульминации к двум часам ночи, Андрей Бандура, свернувшись калачиком на мягком кожаном диване гостиной, спал сном праведника.

Глава 5

ЛЕДОВОЙ

Иван Алексеевич Ледовой, так и не приходя в сознание, скончался в реанимационном отделении Октябрьской клинической больницы города Киева шестнадцатого декабря 1962 года. Стрелки больших настенных часов показывали 5:30 утра.

Глянув за окно, дежурный врач невольно поежился. Отливавший безжизненным лунным светом снег укрыл весь двор и крыши соседних построек. В лучах одинокого уличного фонаря по кругу вращались снежинки, похожие на диковинных, морозоустойчивых мотыльков. Стужа, сковавшая город в самом начале зимы, настойчиво рвалась в помещение, разрисовывая двойные стекла причудливыми изморозными картинами.

– Да… – задумчиво протянул врач и подумал, что, «вот и Новый год на носу, 1963-й, ну надо же. Пора, пожалуй, на елочный базар. Дочурка от Деда Мороза куклу получить мечтает, а хорошую куклу – еще пойди, выбегай». – Доктор устало вздохнул. Затем посмотрел на тело крупного мужчины, остывающее на хирургическом столе, и медленно вышел в ординаторскую.

– Здоровым мужиком таксист был, – стоя перед эмалированной раковиной, врач стянул перчатки, – с такими травмами, другой бы и часу не протянул. Плюс обморожение… – он открыл кран, ожидая, пока вода немного прогреется.

– Если бы хоть привезли сразу, – пожилая медсестра протянула врачу вафельное полотенце, – полночи человек в сугробе пролежал.

– Сильное сердце, – врач вернул полотенце сестре и двинулся через ординаторскую, отыскивая глазами папиросы.

– Я их в верхний ящик стола положила, – медсестра неодобрительно покачала головой, – очень много Вы курите, Андрей Константинович. – Медсестра медленно направилась к двери:

– Доктор, я выйду, сообщу родственникам. Тут жена и сын его, в коридоре сидят.

– Да, конечно, – врач решительно дунул в папиросу и чиркнул спичкой.

– Дикость какая-то. Совсем молодого мужика за поганую машину убили, – он глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри. – Куда только этот мир катится?

* * *

Организацию похорон таксопарк взял на себя. Кавалькада «волг» с шахматными клетками по бортам растянулась на целый квартал, разрывая морозное утро оглушительным воем клаксонов.

– Таксиста хоронят, – говорили одинокие прохожие, спеша по своим делам.

Стоя перед разрытой могилой отца, Витя Ледовой не плакал. Он только что, с чудовищной для своих пятнадцати лет ясностью осознал, что отец, такой, каким он был, со всеми своими плюсами и минусами, достоинствами и недостатками, с гирями по утрам, с ремнем за двойки, с подарками ему, Витьке, в дни рождения, с накопившимися на него подростковыми обидами, со всем, что только можно представить, вспомнить и выдумать, неумолимо и навсегда ушел из его жизни. Эта ужасная мысль, это словосочетание «никогда больше» парализовало Витю. Траурная процессия, хрустя ногами по снегу, добралась к зияющей черно-оранжевой яме, вырытой на кладбище для Ивана Ледового. Кто-то говорил громкие слова, кто-то обнимал его и мать, тихонько стонавшую рядом. Ничего этого Виктор не слышал. Он просто стоял, упершись взглядом в срез глины на краю могилы, – неправдоподобно яркий посреди заваливших кладбище сугробов. Глаза Виктора были совершенно сухими. Лица таксистов с красно-черными повязками на предплечьях, каких-то родственников и знакомых отца проплывали мимо, как неясные призрачные блики на темной воде.

Гроб мягко лег на песочное дно ямы. Кто-то бросил первые комья мерзлой земли, и они с глухим стуком ударили в крышку гроба. А потом земля полетела градом. Кладбищенские рабочие деловито взялись за лопаты, защищая себя от мороза, а всех остальных – от самых тягостных минут.

Ничего этого Виктор Ледовой уже не слышал и не видел. И не помнил, кто и как увел его с кладбища.

Поминки тоже прошли для него, как в бреду. Составленные столы в их новой, просторной трехкомнатной квартире на Нивках, полученной отцом после долгих лет очереди и жизни в полуподвальной сырой десятиметровке на Подоле. Люди о чем-то говорили, мать подавала еду и водку, и, наверное, это было ее временным спасением. Но вот все разошлись, и они с матерью остались в квартире одни…

Разбитую «Волгу» обнаружили в районе Дарницкого вагоноремонтного завода на следующий день после похорон. Пьяные ублюдки, зарезавшие отца Виктора, не удержали машину на гололеде и врезались в бетонную эстакаду. А еще через неделю милиция взяла и их самих – старшему едва исполнилось двадцать.

* * *

Запах отцовских сигарет в кухне продержался почти до Рождества. Он постепенно становился все менее различимым, пока не исчез совсем.

К тому времени, как завершился суд (семь, пять и четыре года колонии строгого режима), мать Виктора уже упаковала пару пиджаков, брюк и рубашек, оставшихся от мужа, в старый чемодан и убрала в дальний угол шкафа. Медали и два ордена, заслуженные Иваном Ледовым на фронте, Витя бережно спрятал в маленькую картонную коробочку и хранил в среднем ящике письменного стола. За которым, кстати, в последнее время занимался все меньше и меньше.

К маю 63-го года фанерную красную звезду на могиле отца убрали. Ее сменил мраморный парус. В июне Виктор, «славный ребенок», «дисциплинированный ученик», «твердый хорошист» и «первый комсомолец параллели», с большим скрипом закончил девятый класс. Только потому, что учителя буквально тащили его за уши. Еще через месяц, после пьяной драки в собственном дворе, Виктор заработал первый привод в милицию. Потом он сидел на кухне (в которой от запаха отцовских сигарет давно не осталось и следа), тупо уставившись на конфорку. Из комнаты доносился горький плач матери.

В августе Виктор уже состоял на учете в районном отделении милиции. Он еще как-то продержался до Нового года, хоть все равно шел по наклонной. Сам понимал, что падает, только вот поделать ничего не мог. Весной 64-го года, когда одноклассники Виктора готовились к выпускным экзаменам, потея в борьбе за аттестаты, он получил свой первый срок – за угон автомобиля – и пошел мотать его на «малолетку».

Он вернулся из заключения в мае 67-го года, отгулял лето, а в сентябре уже разглядывал повестку, сообщавшую, что: «Согласно Закону о всеобщей воинской повинности…» – тра-ля-ля-ля – «…в ряды Вооруженных сил СССР». Проводов, принятых в те времена, в общем-то, не было. Кошелек матери, воспитательницы в детском саду, был тощим, а сам Витя летом на заработки не рвался. Да и друзей сына мать к тому времени уже побаивалась.

Судимость открывала Виктору прямую дорогу только в один род войск Советской Армии – в стройбат. В советское время о стройбате ходило немало анекдотов и присказок. Начиная с поговорки «три солдата из стройбата заменяют экскаватор», и заканчивая докладом американского шпиона: «стройбат, сэр, этотакие звери, что им даже оружие не выдают». Словом, на гражданке все это выглядело достаточно весело. В самом стройбате – не очень. Желающие получить пару рабочих специальностей вместе с инвалидностью табунами в стройбат не валили. Так что призывали туда ребят с судимостями. Таких, как Виктор. И похуже.

* * *

В подразделении, куда злая судьба закинула Витю Ледового, свирепые драки редкостью не были. Напротив, следовали одна за другой, с регулярностью поездов метрополитена, а кровь лилась на выкрашенный масляной краской казарменный пол чаще, чем на боксерский ринг. За первые полгода службы Виктор приучился по ночам дремать, как собака, с приоткрытыми глазами, а костяшки кулаков набил так, что любой почитатель каратэ просто умер бы от зависти.

И все же, место под солнцем отстоял, лишившись четырех передних зубов, выбитых лопатой, и получив удар штык-ножом в затылок. Клинок пришелся по касательной, а череп Виктора оказался достаточно прочным, так что все обошлось. Но два месяца Виктор провалялся в лазарете, наслаждаясь белыми простынями и полагая, что лучшего места и придумать невозможно.

Точки были окончательно расставлены весной 69-го года, когда трое чеченцев, державших всю часть в руках, вместо дембеля отправились в реанимацию окружного военного госпиталя, а сам Виктор чудом избежал дисбата, среди солдат именуемого «дизелем».

Той же весной прибыли очередные новобранцы, а среди них – Женя Каминский. Папа Жени, Моисей Соломонович, был потомственным киевским ветеринаром, мама работала педиатром в поликлинике на Русановке. Дома родители Жени разговаривали между собой на идише. Сыну любовь к спорту не прививали, зато, отправив с первого класса в музыкальную школу, научили великолепно играть на скрипке. Да и рисовал Женя замечательно. В стройбат Евгений загудел после художественного училища, с легкой руки Днепровского районного военного комиссара – «учиться Родинулюбить». Для неправдоподобно тощего и высокого, будто жердь от забора, Жени, обладателя такого большого носа, что его бритая голова напоминала средних размеров флюгер, «отеческая» забота военкоматского полковника обернулась бы неминуемой катастрофой, не повстречай он на нижней полке двухъярусной кровати (на которой сам, по праву салабона, занял верхнее место) земляка, – Витю Ледового.

Глянув на Женю, способного противопоставить обидчикам врожденную куриную грудь, зрение минус шесть диоптрий и, конечно же, свой огромный нос, Виктор отчего-то решил, что не даст парня в обиду. Почему – он сам не знал. Что-то в нем проснулось от Вити Ледового образца 1962 года. Проснулось, и вся замечательная схема обучения «любви к Родине», отработанная и опробованная неоднократно, пошла прахом. Виктор защитил Женю от таких унижений, о каких тому и читать не приходилось. Он был еще и читателем, этот тощий и хилый еврей. Только ни Конан Дойл, ни Роберт Льюис Стивенсон, и даже никто из их героев в стройбате не служили и посоветовать Жене ничего не могли.

Женя подарил Виктору нечто большее – дружбу. С этим у Вити давно было туго. Женя Каминский был великолепным рассказчиком, читал на гражданке действительно много. И поговорить с ним можно было не только о ногах вольнонаемной буфетчицы Люси, или об отвратительном минтае, выдаваемом регулярно к обеду. Женя обладал значительно более редким качеством, – он умел слушать. Именно благодаря общению с Женей Виктор Ледовой задумался о том, что пора бы выбираться из гиблой колеи, в которую он свернул после смерти отца почти шесть лет назад.

– Бились тут насмерть, бились с черными, а еще и дом построили. А, Жека? Чего скажешь? – они сидели в тенечке практически готовой пятиэтажки на берегу здоровенной лужи цементного раствора. Воткнутые неподалеку лопаты напоминали загнанные в землю штыки – конец войне. Обеденное солнце припекало неимоверно. Желудок переваривал борщ из полевой кухни, а служить Виктору оставалось – пару месяцев всего.

– А, Жека? – он весело толкнул друга в плечо. – Ты чего нос повесил?

– Да вот, думаю, что со мной будет, когда ты демобилизуешься?…

Услышав это, Виктор помрачнел.

Он вернулся домой почти на отцовскую годовщину. Нашел мать здорово постаревшей. А еще обнаружил, что никто, в общем-то, его эти годы не ждал. Ни люди, ни время. Многие одноклассники успели окончить институты и сжимая в руках синие, а то и красные дипломы, радостными толпами молодых специалистов влились в народное хозяйство. Виктору вливаться, по большому счету было некуда. Кое-кто женился. Некоторые уже и детей нянчили. Короче, у каждого была своя жизнь, в которую Виктор никак не вписывался. Он бесцельно бродил по улицам, чувствуя себя персонажем из «Отверженных» Виктора Гюго, и радость возвращения домой сменялась в душе тихой яростью. Весь опыт, приобретенный им на «малолетке», в зоне и строительном батальоне, все то, что позволило выжить и выстоять, оказалось абсолютно бесполезным дома. Более того, оно еще и тянуло на дно, как наполнившиеся водой кирзовые сапоги.

Эх, если бы Жека был рядом… – Но Жеки рядом не было.

* * *

В самом начале 1970-го года Виктор Ледовой сел за «вооруженное нападение с целью угона транспортного средства». Водитель машины от полученных травм скончался в больнице скорой помощи. Виктор получил девять лет колонии усиленного режима и отправился в Воркуту.

Бурное празднование тридцатилетия Великой Победы, ознаменовавшееся вручением главному стратегу минувшей войны Леониду Ильичу Брежневу ордена «Победа» и бриллиантовых звезд маршала Советского Союза Ледовой встретил за решеткой. Американские войска выкатились из Вьетнама. В 75-м советские космонавты пристыковали наш «Союз» к их «Аполлону»[22] и немного полетали по орбите, сцепившись головами. Многоголосый хор газет подхватил фразу «разрядка международной напряженности». Виктор продолжал сидеть. Амнистия, приуроченная к торжествам по случаю шестидесятой годовщины Октябрьского переворота, его тоже не зацепила. Задниц он никому не лизал, ссучиваться не собирался и пользовался большим авторитетом среди зэков, выбрав для себя в качестве жизненного кредо формулу: Не бойся, не проси, не плачь. Отбыв срок от звонка до звонка, Виктор Ледовой в плацкартном вагоне отправился в Киев.

Это было время, когда Леонид Брежнев пытался обуздать стратегические вооружения за одним столом со своим американским коллегой Джимми Картером, всенародно любимая Алла Пугачева распевала «Арлекина», а за обладание пластинкой (в народе – плитой) с альбомом «Бони-М» «Полет на Венеру» 1978-го года запросто могли и прибить.

Киев встретил Ледового чудовищной фигурой Матери-Родины (чтоб американцы со своей статуей Свободы расслабились),[23] Московским мостом через Днепр, протянувшимся от новостроек Оболони на девственный левый берег, куда раньше, по представлениям Ледового, и Макар телят не гонял. В кинотеатрах столицы советской Украины шли американские «Каскадеры», французский «Частный детектив» с блистательным Бельмондо и наш, ставший культовым, «В зоне особого внимания».[24] Ледовой смотрел во все глаза и не узнавал родной город, чувствуя себя космонавтом, прибывшим из экспедиции к Проксиме-Центавра.

Мать совсем постарела. «Как будто бы сидела вместо меня», – подумалось Ледовому. Кроме нее, в Киеве Виктора никто не ждал. Первую ночь в своей постели Виктор Ледовой почти не спал.

Утром поднялся рано, побрился, посмотрел в зеркало на мрачного вида мужчину, явно старше своих тридцати двух лет. Стрижка ежиком пересыпана сединой. Сизый шрам через лицо. Тяжелая челюсть. Недобрые, глубоко сидящие глаза.

«Ну и рожа, Витя. Такой – непослушных детей пугать. Хотя нет. Жестоко. Такой рожей только гранит долбать в карьере. Ох ирожа».

Громко хмыкнув, Ледовой направился на кухню, где мать уже поджаривала яичницу с колбасой.

Через полчаса Виктор вышел из парадного и по искрящемуся январскому снегу зашагал в сторону Берковецкого кладбища. Благо – от Нивок недалеко. Хотя он думал, что этот путь прошел бы пешком из любой точки земного шара.

Он отыскал могилу отца, не с первого раза, разгреб руками сугробы, радуясь морозу, обжигающему руки. Струсил снег с памятника и с тоской посмотрел в лицо отца, выгравированное по черному мрамору. Обтер ладонями и его, и надписи под портретом.

ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ ЛЕДОВОЙ

1926-1962

Трагически погиб

– Батя? – позвал Виктор, и пару ворон, раздраженно каркая, поднялись с заснеженных веток в ослепительно голубое небо.

«Ну, вот мы и ровесники почти, батя».

Ледовой достал из кармана бутылку «Столичной», купленную накануне в гастрономе на Туполева (на Гостомельском шоссе, как с юности привык говорить Виктор, а переучиваться ему не пришлось). Откупорил и налил два стакана – себе и отцу. Поставил отцовский стакан на мраморное надгробие. Вытащил пачку «Столичных», извлек две сигареты и подкурил обе. Оставив одну во рту, нагнулся и положил вторую на могилу, рядом со стаканом. Затем смахнул снег с покосившейся скамейки и присел на самый краешек.

– Что я сделал со своей жизнью, не знаю я…

Помолчал немного, но услышал только шум проносящихся вдалеке машин.

– Хреново мне, батя… Ох и хреново…

Дождался, пока отцовская сигарета догорит до фильтра (а ведь они, действительно, никогда не затухают на могилах курильщиков), осушил водку залпом, ничего не почувствовав, поднялся, бережно притворил калитку и, не оглядываясь, побрел к выходу с кладбища.

По дороге домой Виктор прошел через мясные ряды базара «Нивки» и, потратив десятку, стал обладателем двух килограммов свиной вырезки. Заглянул в гастроном, купил «Посольскую» водку, несколько бутылок лимонада «Буратино» и палку «Докторской» колбасы. Постоял возле прилавка, задумчиво почесывая голову. Добавил к этому «Жигулевское» пиво, пару скумбрий холодного копчения, буханку «Бородинского» хлеба и полголовки загадочного красного сыра «Чеддер», который видел впервые в жизни. Весьма довольный собой, Ледовой покинул гастроном, обошел площадку между домами, превращенную дворниками в каток. Остановился у невысокого заборчика, вытащил пачку «Столичных» (люди приличные курят «Столичные») и закурил, наблюдая за младшеклашками, уже отбывшими свои четыре урока. Разбившись не две команды, пацаны носились по ледовому полю, с криками размахивая клюшками и, очевидно представляя себя нашими прославленными хоккеистами, Харламовым, Третьяком или Якушевым.[25] А, возможно, и их оппонентами из НХЛ, Бобби Халлом и Филом Эспозито,[26] имена которых стали известны советским зрителям после знаменитого турне наших ребят в Северную Америку и ответного вояжа канадцев в СССР. Эта хоккейная баталия, эта Куликовская битва на льду запомнилась тогда многим. Один внешний вид профессионалов чего стоил? Они постоянно жевали жвачку, как верблюды, не носили шлемов (тормоза и каски придумали трусы), отчего их не знавшие ножниц парикмахера волосы развевались на бегу, как гривы. Наконец, они показывали нашим всевозможные непристойные знаки и дрались по любому, мало-мальски подходящему поводу. Или вообще без повода.[27]

«Ох, и влетит кое-кому сегодня вечером за продранные на коленях школьные брюки», – подумал Виктор, затушил сигарету и зашагал дальше. Через десять минут он уже открывал дверь своей квартиры. Судя по запахам, немедленно хлынувшим в нос, мать тушила капусту. Пройдя на кухню, Виктор поставил сетку с продуктами на тумбочку.

– Ма, приготовь нам чего-нибудь, а? Я друга в гости хочу позвать, – он улыбнулся в ее испуганные глаза. – Ты не бойся, мама. Тех друзей больше не будет. Обещаю, – и, помолчав немного, добавил, – Настоящего друга, мама.

– Ой, Витенька, – мать прижалась лицом к груди Ледового и всхлипнула. Друзей, приобретенных за тридцать лет жизни, Виктор вполне мог сосчитать по пальцам одной руки. Причем, даже левой, угодившей в стройбате под диск циркулярки. Усевшись на скрипучий стул перед столом в комнате, он принялся потрошить ящики, разыскивая киевский адрес Жени Каминского.

– Ага, – сказал он себе через какое-то время, сидя посреди целой баррикады из старых книг, журналов и коробок, извлеченных им буквально отовсюду. Поиски затянулись, как часто бывает, когда искомая вещь находится среди предметов, неумолимо напоминающих о прошлом. Тем более, когда вы смотрите на них первый раз после многолетнего перерыва.

Виктор легко перешагнул черту реальности, оказавшись в мире, окружавшем его до осени 1962 года. Он медленно пролистал потрепанный томик «Затерянного мира» Конан Дойла, на мгновение ощутив, насколько славно было лежать с этой книгой в постели, в свете ночника, переживая за Джона Рокстона и профессора Челленджера, ежеминутно рискующих оказаться в желудке какого-нибудь птеродактиля или тираннозавра. Старые записные книжки, где большая часть телефонных номеров давно превратилась в бессмысленные комбинации цифр. «Где же ты прячешься, а, Жека?» — пробормотал под нос Ледовой, убрал блокноты и задумчиво покрутил колесико старых нерабочих наручных часов явно довоенного образца – авось заведутся? Перебрал целую галерею рисунков динозавров, созданную им после получения в подарок на десятилетие от одного из отцовских друзей шикарной книги Аугусты и Буриана «История развития жизни на Земле». Поколебавшись, вытащил саму книгу. Тексты, написанные сухим академическим языком, упорно не хотели читаться и сейчас, зато иллюстрации смотрелись изумительно по-прежнему. – «Неужели это все зверье когда-то бегало по нашейпланете?». – Немецкий компас, выполненный весьма искусно, в виде навесного замка, и подряпанную трофейный полевой бинокль без одной линзы он аккуратно положил поверх коробки с отцовскими наградами. И компас, и бинокль были главными сокровищами на определенном этапе жизни Виктора, выпрошенными в разное время у отца. Самому Ивану Ледовому они, очевидно, достались в качестве трофеев от какого-то безымянного фашиста.

Наконец, на последней странице блокнота Виктор отыскал надпись, сделанную каллиграфическим Женькиным почерком:

г. Киев, улица Энтузиастов, 7а, кв. 144. т. дом. 55-26-26. Каминский Евгений Моисеевич.

«Ну вот, я тебя и нашел, Женька. Старый друг, лучше новых двух».

Ледовой двинулся в коридор за телефоном, аккуратно переступая через артефакты детства, разложенные на полу. Вместо старого, знакомого Виктору темно-зеленого телефона, с толстыми латунными контактниками отбоя и заглавными буквами алфавита на диске, появился новый, шикарный чехословацкий аппарат ярко-красного цвета. Согласно последнему веянию моды, он оказался оборудованным длиннющим шнуром, что позволяло перемещаться по комнатам во время разговора, одной рукой удерживая трубку, а другой прижимая корпус к животу. Ну что же, весьма удобно. Немедленно оценив по достоинству прелести этого изобретения и еще раз сверившись с Женькиным номером, Ледовой принялся накручивать диск.

Мать Виктора, тихонечко выглянув из кухни, увидела сына сидящим посреди книг и альбомов, с телефонным аппаратом на коленях и таким счастливым лицом, какое, по правде сказать, было для него исключительной редкостью. В следующую минуту ее посетило удивительное ощущение, будто Витя снова стал маленьким, а гибель мужа и переломанная судьба сына – плод какого-то ужасно правдоподобного ночного кошмара. Ей нестерпимо захотелось обнять Виктора, но она побоялась, что переполнившее ее чувство счастья внезапно исчезнет. Поэтому она на цыпочках вернулась к плите, установила конфорки на самый маленький огонь, критически осмотрела блюда с салатами, ожидавшими только заправки майонезом. Осталась довольна проделанной работой. Поскольку ей не хватило кое-каких продуктов, она вышла в прихожую, накинула пальто и выскользнула за дверь.

Дорогу в магазин и обратно она преодолела с такой легкостью, словно к спине приделали крылья, не замечая ни колючего мороза, ни изумленных взглядов всезнающих нивкинских соседей. Отперла дверь, одновременно вытрушивая заснеженные сапоги об половик, радостно заглянула в комнату, и замерла от неожиданности, выронив кошелку с продуктами.

– Витенька?!

Виктор Ледовой, в немом молчании обхватив голову руками, качался в кресле взад-вперед, точно живой маятник.

– Витенька?

Он уткнулся носом в материнское плечо, и в груди у него что-то захлюпало.

– Витенька? Что, с другом твоим что-то неладно?

Виктор в ответ только молча кивнул низко опущенной головой. Женя Каминский не смог бы прийти в гости к Ледовым ни сегодня, ни завтра, и вообще никогда. И вовсе не оттого, что стал, за истекшие восемь лет известным художником, которому не с руки вспоминать солдатскую дружбу с матерым уркой. Этого Ледовой немного побаивался, не так, чтобы очень, но слегка – да. И даже не потому, что исхитрился попасть в первую волну еврейской эмиграции, хлынувшую из Союза стараниями американского госдепа где-то с середины десятилетия. В ноябре 1969-го года, спустя каких-то полтора месяца после того, как Виктор, получив демобилизационное свидетельство, перешагнул КПП войсковой части и отправился домой, с рядовым Евгением Каминским произошел несчастный случай. Он сорвался с пятого этажа новостройки, упал на бетонный противовес строительного крана и умер практически мгновенно от полученных травм. В ходе расследования, проведенного военной прокуратурой, был выявлен факт вопиющего нарушения рядовым Каминским установленных один раз, для всех и каждого, правил техники безопасности. Кое-кто из командиров схлопотал взыскания. Женя вернулся в Киев, запаянный в цинковый пенал, и успокоился на старинном, Байковом кладбище города.

– Эх, мама, – в голосе Виктора прозвучала такая тоска, что материнское сердце дрогнуло. – Мама, я один раз в жизни сделал доброе дело, а вышло так, что лучше бы и не делал вовсе… – Виктор высвободился из объятий матери и двинулся к холодильнику за бутылкой «Посольской».

* * *

В один из жарких июльских дней 1979-го года «УАЗ-469», принадлежащий Украинскому отделению Всесоюзного института энергетики и электрификации, зарулил на залитую солнцем площадку перед зданием Промстройбанка СССР по улице Подвысоцкого. Протянув вдоль длинного ряда задних и передних бамперов припаркованных на площадке автомобилей, водитель «Уазика» воскликнул:

– О! – и, играя педалями сцепления и газа, заставил машину потихоньку въехать передними колесами на бровку.

– О, – удовлетворенно повторил водитель, потому что, во-первых, «Уазик» теперь не загораживал собою подъездную дорожку, а, во-вторых, большая часть кабины оказалась в спасительной тени раскидистого клена.

– Ну, ты и заперся, Михалыч, – хмыкнула кассирша института, – Вот спасибо! Мне теперь сумки через всю стоянку переть по солнцепеку… – кассирша была низкорослой толстухой средних лет и потела отчаянно. Капли пота стекали по ее пухлым щекам, подмышками выступили предательские темные пятна. Дышала кассирша, как больная последней стадией чахотки, у которой какой-то негодяй отобрал кислородную подушку.

– И мне же еще вам всем зарплату выдавай до самого вечера, – продолжая причитать, кассирша с трудом вылезла из «Уазика», – Пойдем, Володя, сумки захвати.

Начальник караула институтской военизированной охраны, поправив видавшую виды кобуру с табельным ТТ, перебросил через плечо охапку пока еще пустых брезентовых сумок, вздохнул и поплелся за кассиршей. Было начкару хорошо за полтинник, жил он под Киевом, в частном доме в Софиевской Пустоши. Имел недокомплект пальцев на обеих руках, так как в свободное от службы время столярничал в маленьком сарае, собственными силами переоборудованном под вполне приличную мастерскую. Когда работаешь на кустарных станках, это запросто – раз, и одной-двух фаланг как и не было. Травмы не отвадили начкара от любимого занятия, напротив, и сегодня он ждал-не дождался, когда же знойный день, наконец, закончится, и он, прихватив бутылочку пивка, отправится в сарай, где его ждала практически готовая дверь, покрытая вычурной резьбой.

– Михалыч, – начкар обернулся к водителю, щурясь от ослепительных солнечных лучей, – Михалыч, ты посматривай тут. Как выйдем, – задом сдашь к дверям.

– Будет сделано, Владимир Петрович, – водитель заерзал на сидении, отыскивая такое положение, при каком мокрая от пота рубашка наконец отлипла бы от лопаток. Кое-как устроившись, он достал с приборного щитка пачку «Примы», вытащил овальную сигарету и принялся усиленно разминать в пальцах.

– Вот сырая, мать твою. Пока выкуришь, коробок спичек уйдет…

Откуда-то повеяло ветерком. Запах плавящегося асфальта отступил, и Михалыч с наслаждением вдохнул чудесный аромат сена. Лужайка возле банка была выкошена буквально вчера, но в последние дни стояла такая жара, что скошеная трава уже успела пожелтеть. «В пятницу на рыбалку», – еще успел подумать водитель, прежде чем задняя дверь «Уазика» распахнулась, металлический предмет уперся Михалычу в затылок (он даже обернуться не успел), и злой голос прошипел в ухо:

– Сиди тихо, гнида.

Он так и сидел следующие полчаса, забыв от страха обо всем на свете и не смея даже шелохнуться. Наконец в дверях банка появились кассирша и начкар. Они гнулись под тяжестью брезентовых мешков, набитых институтскими зарплатами за истекший месяц и премиями по концу второго квартала.

– Давай назад помалу, – ствол пистолета чувствительно ткнул водителя под ухо.

Сначала ноги Михалыча не попадали по педалям, но он все же завел двигатель с третьего раза и воткнул задний ход. Коробка передач захрустела на всю улицу. «Уазик» судорожно дернулся и тяжело соскочил с бровки.

– Да что ж ты, заснул, в самом деле? – возмутилась кассирша, пытаясь влезть на заднее сиденье «Уазика». – И внезапно осеклась, увидев постороннего мужчину в салоне. Однако в ситуацию еще не врубилась, поэтому лицо ее приняло недовольное выражение:

– А это что такое, а?

Михалыч обреченно молчал, смотря прямо перед собой.

– Жить хочешь, корова? – бандит с заднего сиденья поднял ствол так, чтобы кассирша и вохровец смогли его разглядеть. – Быстро в машину!

Жить кассирша хотела, но рот ее, помимо воли, начал открываться. Всем участникам сцены стало очевидно, что сейчас будут вопли.

– Заткни пасть, – за спинами кассирши и начкара возник крепкий мужчина с тяжелой челюстью и ежиком седых волос. Ни на школьного учителя, ни на доцента института он не походил ни капельки. – Живо внутрь, пока кишки не выпустил.

Они быстро забрались в «Уазик». Кассирша оказалась на переднем сидении, начкар сзади, зажатый с обоих сторон двумя грабителями, как кусок колбасы между ломтями хлеба в бутерброде. Седой выдернул начкаровский ТТ из кобуры и спрятал к себе в карман.

– Трогай, падло, – скомандовал он водителю. Михалыч вывел «Уазик» со стоянки, но не разгонялся, ожидая дальнейших распоряжений.

– Выруливай на набережную, – бросил Седой, – там – на мост Метро. Проходим Левобережную. За японской заправкой – левый поворот. На бульвар Перова. Оттуда выбираемся на Троещину. Это там, где новый район строят. Врубился?

– Аг-га…

– Проедешь через новостройки – и в село. За селом вам на выход. Включите мозги, – будете жить.

– А если милиция остановит? – кассирша обрела способность говорить. Она тяжело открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег.

– Так молись, чтоб не остановила, жиропа тупая, потому как первая пуля – твоя, – пообещал Седой. Толстуха решила, что вряд ли он шутит.

Они без проблем миновали авторынок на бульваре Перова, пересекли огромную строительную площадку, с которой началось возведение нового спального микрорайона Троещина и, наконец, въехали в одноименное село.

Повинуясь указаниям Седого, сразу за селом свернули с асфальта. «Уазик» затрясся по проселку. Справа и слева простирались чудесные заливные луга поймы Десны, усыпанные маленькими желтыми цветочками «Куриной слепоты». Или еще какими-то. То тут, то там местность прорезали каналы, заросшие кувшинками и камышом. Кваканье оттуда неслось оглушительное. Не кваканье, а лягушачья вакханалия. Вдалеке, прямо по носу, синела полоса высоких деревьев, обозначающая ближний, левый берег Десны.

Седой безошибочно указывал дорогу. Как будто имел в голове гирокомпас. Минут через десять достигли деревьев и скрылись в густой чаще. Попетляли между зарослями, обдирая борта машины ветками, пока не выбрались на поляну, окруженную плакучими ивами.

Пахло листвой и речной водой. За синей палаткой, разбитой на краю поляны, искрилась на солнце темная деснянская вода. Возле палатки были вкопаны в песок деревянный стол и скамейка. Неподалеку тлело обложенное обломками кирпича кострище. Над углями висел закопченный котелок, распространяя вокруг запах супа харчо. В общем, перед ними предстал обыкновенный лагерь туристов – придраться было просто не к чему.

Навстречу «уазику» вышли двое мужчин. Оба высокие, загорелые, с черными курчавыми шевелюрами. Оба одетые в шорты, изготовленные из старых «техасов». Их лица имели между собой достаточно много общего для того, чтобы без особого труда прийти к выводу – это братья. Старшему было лет под тридцать. Младшему – не более двадцати.

– Все тихо? – Седой высунул голову из «Уазика».

– Вокруг ни души, – уверенно ответил старший, – как у вас?

Оставив вопрос без ответа, Седой выпрыгнул из машины, пистолет с глушителем покачнулся в его руке, – Тренер?

Второй бандит выбрался наружу. В следующий момент Седой вскинул руку с пистолетом и послал две пули в затылки водителя и кассирши. Михалыч ткнулся головой в руль, кассирша повалилась к нему на колени. Стекла забрызгало кровью.

Начкар пробовал закричать, ничего не вышло. Третья пуля, посланная Седым, угодила ему в шею, перебив сонную артерию. Издав булькающий звук, начкар нырнул в проем между сиденьями. Его ноги продолжали двигаться, как у спортсмена, занимающегося спортивной ходьбой.

– Тренер, – голос Седого оставался совершенно спокойным. Тренер кивнул, шагнул к машине и последним выстрелом добил начкара. Все произошло так быстро и тихо, что птицы в ветвях окружавших поляну деревьев даже не встрепенулись. Птицы, как ни в чем не бывало, продолжали беззаботно щебетать, радуясь разгару лета.

– Доктор, тент, – скомандовал Седой. Кучерявые братья вытащили из-за палатки свернутую в рулон парусину.

Пока Тренер и оба брата укрывали парусиной «Уазик», как мертвеца саваном, Седой подхватил сумки инкассаторов и поволок их к воде. У самого берега покачивался на волнах большой серый катер. Десна ласково плескалась о его борта, то отпуская, то натягивая канат, которым катер был пришвартован к ближайшему прибрежному пню. Сбросив туфли и закатав штанины брюк выше колен, Седой загрузил сумки с деньгами в катер, а затем и сам перемахнул через борт. Старший из кучерявых, покончив с тентом, последовал за Седым.

– Тренер, – Седой привстал на сиденье, – перед тем, как топить машину, двадцать раз убедись, чтоб вокруг ни единого постороннего глаза. Отвечаешь головой. – Голос и интонации Седого были такими, что можно было не сомневаться, Тренер все сделает как надо.

Доктор запустил двигатель и «Амур»,[28] по мере набора скорости все выше подымаясь из воды, устремился вниз по течению.

Через пятнадцать минут Доктор и Седой миновали устье Десны. Десна растворилась в Днепре. Берега обеих рек тесно усыпали дачные домики, над водой неслись крики детишек, резвившихся на песочных пляжах. К свежевыкрашенному причалу пришвартовывался речной трамвай. Из старого корыта повалила такая большущая толпа горожан, что оставалось только удивляться, как это оно не затонуло по дороге. Движение по Днепру стало оживленным. Большинство моторок шло встречным курсом. «Прогрессы», «Крымы» и «Казанки», завывая подвесными «Вихрями», «Нептунами» и «Ветерками», кто на что горазд, ежеминутно разминались с «Амуром». Доктор отмахивал белым флажком, пока у него не занемела рука.

– Прямо какой-то исход, – сказал Доктор Седому. – Оно и понятно, – добавил Доктор, – время к обеду. Сегодня четверг. Пятницу прогулял, вот и полноценных три дня к отпуску вырисовываются, можно сказать, на ровном месте.

Седой нахмурил лоб, и Доктор решил не продолжать.

Доктор держал в районе пятидесяти километров в час, и «Амур» кидало на крутых волнах. Вода со скрежетом таранила днище, пенистые брызги разлетались в разные стороны. На подходе к городу катер обогнал колесный пароход, смотревшийся стопроцентным выходцем из эпохи Тома Сойера. Пароход, пыхтя, тянул за собой бесконечную змею земснаряда. Затем им попалась груженая гравием баржа. Баржа сидела в воде по самые кнехты, а перед носом толкала здоровенный пенный бурун. На протянутых по камбузу бельевых веревках сушились какие-то вещи, в том числе и детские. Видимо, капитан путешествовал с семьей, чем, впрочем, в те времена не рисковал никого удивить.

И, наконец справа поплыли живописные киевские холмы. Сразу за мостом Патона Доктор сбросил скорость. «Амур» развернулся носом к связанным между собой бонам, ограждающим акваторию лодочной стоянки РОП-4. Вся стоянка оказалась заполненной катерами и лодками, подрагивающими на речной зыби. Вокруг многих лодок бодро сновали люди.

Лихорадка выходного дня, – хотел пошутить Доктор. Они с братом запали на группу «Би Джиз»,[29] как раз сделавшуюся чрезвычайно популярной. Покосился на Седого и прикусил язык.

Едва «Амур» ткнулся носом в отведенное для него место на причале, оба бандита неторопливо выгрузили нехитрое имущество обстоятельных рыбаков: пару здоровенных рюкзаков, четыре спиннинга с колокольчиками, два ведра – одно в другом. Пройдя до конца причала, бандиты затолкали большую часть поклажи в обшарпаный стальной ящик, служивший некогда доктору для хранения подвесного мотора. Пока он не разжился «Амуром». Повесив на дверцы амбарный замок, Доктор и Седой налегке вышли с лодочной стоянки и уселись в голубые «Жигули» Доктора.

– Скорость не превышай. Спокойней, короче, – буркнул Седой, доставая с заднего сиденья объемистый холщовый мешок. В мешке лежали белые медицинские халаты.

Буквально через четверть часа они прибыли в районную больницу на Соломенке и, никем не замеченные, проникли внутрь через служебный вход. Седой прошел в отведенную ему палату, снял одежду и накинул унылую больничную пижаму.

– У нас все тихо, – симпатичная медсестра заглянула в палату. Седой кивнул медсестре, улегся на койку и задрал куртку пижамы. Медсестра ловко прикрепила к его животу трубку катетера, наложила сверху марлевый тампон и закрепила конструкцию лейкопластырем. В палате появился Доктор, ухмыльнулся игриво, поправил на переносице дужку очков и обратился к медсестре:

– Наташенька, ну-с, как себя чувствует прооперированный?

Поддерживать шутливый докторский тон у Седого и в мыслях не было. Он ответил таким мрачным взглядом, что Доктор немедленно посерьезнел. Расслабляться действительно пока было рано. Хотя первая часть операции и прошла, что называется, без сучка и задоринки.

* * *

Тревожный сигнал об исчезновении инкассаторской машины поступил на городской милицейский пульт около двух часов дня. А к шести вечера вся киевская милиция уже стояла на ушах. Согласно введенному в действие плану перехвата, выезды из города были перекрыты, а на дорогах проверялись все мало-мальски подозрительные машины. Оперативники угрозыска трясли информаторов. Отсидевших за грабежи табунами тягали на допросы, пытаясь, когда по-доброму, а когда и вместе с зубами, выбить если не признание, то хотя бы какую-то информацию. Дергали и Виктора Ледового, но где залезли, там и слезли – Виктор как раз лежал в больнице после операции, отходил от общего наркоза. поправил на переносице дужку очков и обратился к медсестре:

– Давно чувствовал нелады в животе, да затянул с этим делом… Пока в больницу по скорой не привезли… Сразу на операционный стол. Едва Богу душу не отдал, спасибо хирургу за жизнь, – сообщил оперу Виктор.

– С того света вытянули. Перитонит… – сухо подтвердил врач. – В городе до такого состояния дотянуть, это надо уметь. Не деревня все-таки.

Алиби было железным, Виктора оставили в покое.

Часть следствия изначально взяла ложный след, пытаясь установить, а не организовано ли исчезновение машины самими инкассаторами, их знакомыми или родственниками. Следствию удалось установить, что водитель злополучного «Уазика» по молодости схлопотал два года за хулиганку, а деверь несчастной кассирши проворовался на овощной базе в 1969-м году, за что отсидел четыре года. Но как бы там ни было, все ниточки, попадавшие в руки оперативников, в конце концов обрывались, а вроде бы перспективные направления заканчивались глухими тупиками.

На всем пути от института до банка, проделанном «Уазиком» в последний раз, не удалось найти ни единого человека, которому он хотя бы попался на глаза. Вариант обращения за помощью в СМИ отпадал сам по себе. Наши газеты изводили тонны бумаги на бредни о славных трудовых подвигах под гениальным руководством компартии, которая «нас к торжеству коммунизма ведет», социалистических соревнованиях, трудовых починах, победах над урожаем и прочую чепуху. Силы, которая заставила бы их написать хоть одно слово правды, на Земле не было. Банки грабили в проклятом мире капитала, у нас же обходились без грабежей, сильно мешала сознательность. Телевидение мало отличалось от газет, а если и отличалось, то в худшую сторону.

Тем не менее, титанические усилия милиции не пропали даром. В ходе проведенных оперативных мероприятий накрылась парочка притонов, была выявлена дюжина фактов самогоноварения, найдены три числящиеся в угоне автомашины. Притихли оперирующие в центре фарцовщики, залегли на дно валютные проститутки. Но обнаружить и задержать бандитов, наложивших лапы на десяток брезентовых мешков с деньгами, милиции так и не удалось. Налетчики не оставили ни единой зацепки, за которую можно бы ухватиться. Совершив дерзкое преступление, они словно растворились в воздухе, как самые настоящие призраки. Два миллиона рублей канули в никуда вместе с бандитами.

* * *

Снег, укрывший город в самом конце 79-го года, продержался не более недели. Надвинувшееся следом кратковременное потепление покончило с сугробами в несколько дней. Улицы стали грязными и неприветливыми. Со свинцового неба моросил отвратительный скупой дождь, превращая воздух в сплошной промозглый кисель.

«Лучшей погоды, чтоб заработать ОРЗ, и вообразитьневозможно», – подумал Виктор Ледовой, выходя из «пятого» троллейбуса. Он поднял воротник пальто, напялил кепку на глаза, закурил и, спрятав сигарету в ладони, быстрым шагом направился домой. В квартире его встретили живительное тепло и запах ужина, доносящийся из кухни.

– Витя, это ты?

– Да, мама, – «А кому бы это еще быть? Делегации из города-побратима Тампере?» – Он прошел на кухню и чмокнул мать в затылок.

– Иди, вымой руки, Витенька, а я пока стол накрою.

«Неплохая идея, даже для подпольного миллионера Корейко. Горячая ванная выглядит весьма заманчиво, особенно в такую мерзкую погоду». Ледовой заглянул в комнату, вынул из шкафа чистое белье и полотенце. Поколебавшись, достал с книжной полки два светло-фиолетовых томика Джека Лондона, – «Еще отец покупал, незадолго до… Прочесть не успел…» Взвесил в руке. В восьмом был «Кусок мяса», его любимый рассказ, в десятом – «Мексиканец» и «Убить человека», – «тоже стоящие вещи». Подумав, остановил выбор на восьмом и прошагал с ним в ванную. Привычка читать, лежа по уши в мыльной воде, закрепившаяся у Ледового с детства, легко возродилась после восьмилетнего перерыва.

– Как у тебя на работе, Витенька?

«Да чтоб она сгорела, эта гребаная работа».

На заводе сварочного оборудования он протрубил последние четыре месяца. Вкалывать за станком, будучи миллионером, было невыносимо противно, но… Два миллиона рублей, взятые при ограблении инкассаторов, успели перекочевать с лодочной стоянки в надежный схрон, выкопанный под дачным домиком Тренера. Тренер был из зажиточных, – «домик на Русановских садах, хм».

«Смотри, Тренер, головойотвечаешь», – предупредил Виктор, укладывая поверх тайника тяжелую каменную плиту. Из тех, какими в парках обыкновенно мостят аллеи. «Обижаешь, Витя», – Тренер старательно замаскировал тайник аккуратными квадратами дерна. От Тренера шли густые волны страха, и Виктор их чувствовал.

«А ТЫ ВСЕ РАВНО СМОТРИ».

За истекшие пять месяцев Ледовой выделил каждому подельнику по тысяче рублей на нос, посчитав, что брать больше пока еще слишком опасно.

– Нормально, мама, на заводе, – Ледовой зашел в ванную. Уже стащив брюки до колен, Ледовой разогнулся, хлопнув себя по лбу:

– Слышь, ма? Ма?!

– Что, Витенька? – отозвалась она из кухни.

– У тебя программка есть?

– Телепередач?

– Ну… – «а какая еще, спрашивается? В театр, мля?»

Еле разобрав материнское «да» из-за трубы, взвывшей как иерихонская труба, стоило ему отвернуть старый кран, Виктор продолжал:

– Слышь, ма, ты глянь, во сколько сегодня хоккей?

– А по какому каналу, Витя?

«Как будто их полсотни, как в Америке, а не три. Три тополя на плющихе: ЦТ, УТ-1 и УТ-2…»

– А хрен его знает, по какому… По московскому наверное…

– А кто играет, Витенька?

Да «Крылышки», с канадцами[30]… – Сбросив брюки и майку, Ледовой взялся за резинку трусов, когда в прихожей затрещал телефон. Выругавшись, Виктор выглянул в коридор и снял трубку.

– Алло?

– Виктор?!

В первые секунды он даже не узнал голоса Тренера, и только потом до него дошло, кто это звонит. – «Вспомни говно, вот и оно», – подумал Ледовой. Ему показалось, Тренер задыхается. Или пробежал пару километров, или…

«Или у него кончился кислород», – добавил про себя Виктор и выплюнул в динамик:

– Да, это я.

– Виктор?! Доктор готов! Утром милитоны угрохали! Наше дело – табак! – закричал в трубку Тренер.

– Заткнись! – рявкнул Ледовой. В голосе Тренера слышались истерические нотки, от которых у Виктора засосало под ложечкой.

– Заткнись, понял, урод?!

Команду для июльского дела Виктор подбирал сам, приняв, в качестве одного из важнейших критериев отбора, абсолютное отсутствие у своих людей каких бы то ни было связей с криминальным миром. «Чистота – залог здоровья» – гласили плакаты в советских поликлиниках, с чем Виктор Ледовой был согласен «от и до». «Плюсы» такого подхода проявились сразу. Пойди, разгляди злодея, еще ни разу не попадавшегося на милицейский карандаш, среди двух миллионов населения. Это если исключить гастролеров. Почти так же просто, как изловить блоху на спине взрослого сенбернара. Теперь, спустя пять месяцев, проявились, наконец, и недостатки. Какие, Ледовой пока не знал, но собирался вскоре выяснить.

– Откуда ты звонишь?

– Из дому, – Тренер немного успокоился, очевидно, полагая, что переложил большую часть общей головной боли на Ледового.

Встречаемся на «Большевике»,[31] – сказал Виктор, прикидывая, что это как раз середина между его Нивками и Совскими прудами, в районе которых обитал Тренер, – через сорок минут, у выхода из метро.

– Не выйдет, – Тренер снова напрягся, – младший брательник Доктора у меня. Он вообще никакой. Витя, может, ко мне приедешь? Хвоста за пацаном вроде бы не было…

– Вроде?! – Ледовой на секунду задумался. Соваться к Тренеру, не зная, что там у них стряслось, ему совсем не хотелось.

– Ладно, – Ледовой кивнул сам себе. – Буду где-то через час. Жди. – Он нажал «отбой» и принялся напяливать влажную одежду, которую только что снял.

– Мама, я скоро буду! – крикнул Виктор, отпирая дверь.

– Витенька, ты куда? – мать выглянула из коридора, когда он переступал порог.

– В никуда, – буркнул Ледовой.

– А хоккей?!

«Накрылся медным тазиком», – зло подумал Виктор:

– Посмотри за меня. Потом расскажешь…

Она замешкалась, словно, хотела еще о чем-то спросить, но не находила нужных слов. Отвернувшись, он захлопнул дверь.

* * *

Остановка троллейбуса была пуста, как заброшенная полярная станция на льдине. К непрерывно моросящему дождю прибавились посыпавшиеся как из ведра снежные хлопья.

Трезво взвесив протяженность пути, который предстояло одолеть, сначала в «пятом» троллейбусе, затем «семнадцатым» автобусом, Ледовой пришел к неутешительном выводу, что час на дорогу – это сильно сказано.

«Проклятый Тренер. Забрался к черту на кулички».

Он решительно отбросил сигарету, отыскал в кармане трешку и рваный, – «пожалуй, хватит», и яростно замахал салатовому таксомотору, приближавшемуся со стороны Виноградаря. Зеленая лампочка, задорно горевшая в углу лобового стекла машины, позволяла Ледовому надеяться, что он, считай, почти у Тренера дома.

– Я вообще-то в парк, – с сомнением протянул таксист, испытующе глядя на Ледового, когда тот склонился к приоткрытой дверце.

– Если в парк, чего останавливался?

Таксист нетерпеливо выжал сцепление и включил передачу.

– Ладно, ладно, – из салона веяло завораживающей смесью теплого воздуха и сигаретного дыма. Ледовой быстро влез на сиденье, чувствуя себя блудной коровой, воротившейся в родное стойло. – Совские пруды.

– Что, ладно? Червончик туда, дружище. Как минимум.

– По счетчику?

– Я же тебе сказал, что я в парк.

– Будет тебе червончик, – сказал Ледовой многообещающе.

– Слыхал? Наши войска в Афганистан вошли? – после некоторого молчания заговорил таксист. Они проскочили станцию метро «Нивки» и свернули на Брест-Литовский проспект. На тянущейся вдоль магистрали трамвайной линии, то тут, то там безжизненно застыли красно-желтые чешские трамваи. Видимо, непогода начала сказываться на работе городского транспорта – где-то оборвало провода. Таксист поглядывал на дохлые трамваи с возбуждением собаки, завидевшей бесхозную сахарную косточку.

– В парк тебе нескоро, как я погляжу? – мрачно спросил Виктор.

– Ага, похоже на то, – таксист повернулся к Ледовому. – Так слыхал? По радио передавали.

Нет, не слыхал, – сегодня Виктор телевизора в глаза не видел, да и вообще, ему лично было наплевать. Он жалел, что теперь пропустит хоккей. Из-за гребаного Тренера, идиота Доктора и его паршивца – брата. А об Афганистане пускай у Устинова с Огарковым голова болит.[32]

– Ох, и вляпаемся мы там, я тебе точно говорю, – «Волга» выехала на Индустриальную улицу, и таксист опять поднажал. Горизонтальная полоска указателя скорости поползла вдоль спидометра – слева – направо, вызвав у Виктора некоторый интерес. Управлять «двадцать четверками» ему в жизни пока еще не приходилось. Между тем, снег посыпал вовсю. Дворники работали непрерывно, но это мало что давало. Продолжая разглядывать торпеду, Виктор обратил внимание на новенький радиоприемник «Урал-Авто», прикрепленный чуть выше ручки переключения передач. Сама рукоятка была отлита из прозрачного пластика или оргстекла, внутри виднелась искусственная роза. Такой шик Ледовой тоже видел впервые.

– А чего тут, встроенного приемника нет, что ли? – бросил он просто, чтобы что-то сказать.

Обижаешь, начальник, – таксист самодовольно осклабился. – Есть, ясный пень. Но – говно, если между нами. Один УКВ диапазон ловит. А тут, – он ударил по клавише переключения диапазонов: и тебе длинные волны, и тебе средние, и тебе короткие. Слушай, чего душа пожелает. Хочешь – «Маяк», хочешь «Сопот»[33] лови, а есть желание – так и «Голос Америки». Не проблема. Эти, кстати, про Афган с самого утра языками чешут. Типа, мля, русский медведь совсем охренел.

– Шучу… – добавил таксист, встретившись с Ледовым взглядами.

– Слышь, а хоккей на какой частоте транслируют? – поинтересовался Виктор.

– Хоккей? А кто играет? – вяло поинтересовался таксист.

– Наши с Канадами…

– А хрен его знает, на какой… – Лично мне хоккей этот – до лампады. И вообще, – добавил он, принимая вид человека, которого только что облапошили, – тут такой гололед, чем тебе не хоккей? Испугаться не успеешь – со столбом поцелуемся. Без хоккея, понял? Ты бы это, накинул хоть троячку, а то в такой сракопад корыто размолотить, как, бля, два пальца об-ть, мне в парк пора, а я тут себе на жопу приключения ищу. Из-за тебя.

– В непогоду двойной тариф?

– Что-то типа того… так что скажешь?

Вместо ответа Ледовой смерил таксиста таким хмурым взглядом, что тот прекратил разговоры о доплате, вернувшись к Афганистану.

Вляпаемся мы там, – повторил он. – По опыту тебе говорю. Я в 68-м чехов усмирял,[34] – таксист вглядывался в настоящую пургу, сократившую видимость чуть ли не до конца капота, – Такой мы там бардак развели… Скажу – не поверишь. Так чехи, извини меня, культурные люди, а эти вахлаки – дикари. Ох и наваляют они нашим, помяни мои слова.

«Волга» миновала площадь Космонавтов и теперь спускалась к Совским прудам во второй полосе Краснозвездного проспекта.

– Ты то сам где служил?

– На кухне, – Ледовой посмотрел на таксиста долгим, мрачным взглядом.

«Удавил бы тебя, гниду, да времени нет». – Метров через сто – остановишь.

Как только машина остановилась, Ледовой кинул на торпеду червонец и вышел, сильно хлопнув дверью.

* * *

Оставшись в полном одиночестве, Ледовой уверенно зашагал вдоль кромки озера к крутому склону, гребень которого был усеян частными одно – и двухэтажными домами. Внушительный дом Тренера, архитектурными решениями напоминающий дот времен второй мировой войны, стоял на отшибе, нависая над самой кручей. Впрочем, и дома, и склон этим вечером скрыла плотная снеговая завеса.

Тренер, собственно, был Тренером далеко не для всех. Наоборот. Свое тренерство он вообще не афишировал. Работал в металлосборочном цеху завода сварочного оборудования, где его станок стоял бок о бок со станком Виктора Ледового. В свободное время Тренер совершенно нелегально обучал карате группу ребят, арендовав для этого убогий спортивный зал в полуподвале одного из рабочих общежитий на проспекте Космонавта Комарова. Двадцать рублей, взимаемые тренером ежемесячно с каждого из своих кохаев[35] были приятной, но абсолютно недостаточной добавкой к зарплате слесаря четвертого разряда. Тренеру хотелось большего. Да и родное государство, в вечном стремлении изъять из рук населения все оружие, какое только возможно, уже дорисовало в УПК статью за незаконные занятия карате.

Ледовой преодолел крутой подъем, легко перемахнул забор и оказался во фруктовом саду, засаженном, очевидно, еще пращурами Тренера. Ветви яблонь и груш гнулись под тяжестью облепившего их мокрого снега. Сугробы пока едва достигали щиколоток, но снег продолжал идти, так что все было впереди. Подкравшись под ярко освещенное окно, Ледовой осторожно заглянул внутрь. Он сразу разглядел Тренера. Тот сидел затылком к окну перед черно-белой «Березкой», не сводя глаз с экрана, и смотрел хоккей. «Кленовые листья» штурмовали ворота Третьяка, наши (их алая форма в черно-белом формате представлялась грязно серой) отчаянно защищались. Стадион ревел как море в шторм, скрежет металла по льду и треск сталкивающихся клюшек доносились до ушей Ледового, легко преодолевая двойные оконные стекла, для надежности проложенные по краям ватой. Затем Михайлов[36] (так, по крайней мере, показалось с улицы Ледовому) перехватил шайбу, и наши устремились в атаку. «Шайбу! – неистовствали трибуны, – шайбу!».

– Сука, – скрипнул зубами Ледовой, еле подавив сильнейший порыв немедленно ввалиться в окно с рамами и стеклами, вцепиться Тренеру в кадык и давить, пока у того не вылезут глаза, как у глубоководной рыбы, очутившейся на палубе рыболовецкого траулера. Подавив этот порыв, Ледовой осмотрел комнату. В дальнем углу, свернувшись калачиком в старом кресле, спал младший брат Доктора. Ледовой постоял немного, напряженно прислушиваясь, однако не уловил никаких посторонних звуков. Правда, наверняка судить было сложно. Если бы Тренер удосужился хоть немного прикрутить звук…

– Убить, б-дь, тебя, суку, мало, – сказал Ледовой, и это не было шуткой. Затем он, ступая бесшумно, как кошка, крадучись обогнул дом по периметру, но снова не заметил ничего подозрительного… На крыльце намело сугроб, под ступеньками – ни следов, ни отпечатков автомобильных скатов.

Когда Виктор вернулся к окну с противоположной стороны, телевизор Тренера взорвался.

Гол! – не жалея связок кричал Озеров.[37] – Гол! – Трибуны скандировали «Молодцы, молодцы!», послышался перебор хоккейного органа. Не удержавшись, Виктор снова взглянул на экран. Там как раз завязалась групповая драка между полевыми игроками. К дерущимся немедленно присоединились коллеги со скамейки запасных, ринувшиеся в бой с проворством голубей, нацеленных на брошенную из окна черствую булку. Несколько человек уже лежало, закрыв головы руками. Потом вверх полетела чья-то каска, кажется, наша, красная. В ход пошли клюшки.

– Такой хоккей нам не нужен! – закричал Озеров, но его голосу не хватало осуждения. Зрелище заворожило даже Ледового, насмотревшегося в жизни драк. Потом, вероятно, режиссер трансляции опомнился, драка пропала с экрана, уступив место заставке.

– Гондоны, – сказал Ледовой и поскреб пальцами раму. Тренер встрепенулся, его лицо исказил испуг. Потом разглядел приникшее к стеклу лицо, узнал Ледового и поспешил к двери.

Через минуту они уже сидели на кухне, и Ледовой внимательно слушал сбивчивый рассказ Тренера. И чем больше слышал, тем сильнее им овладевала слепая животная ярость.

– Пацан докторовский прибежал… В общем, на дело они пошли. Сегодня утром. Машину из банка хотели взять. Как летом.

– Зачем? – голос Ледового опустился до уровня инфразвука, которым, как говорят, можно разрушить мозг. – Что, мало денег летом взяли?…

– Доктор говорил, будто ты все деньги закрысил. Никому не даешь… Это он говорил, Витя! – Тренер судорожно поморщился. – Сказал, что он тебе алиби оформил, потом своим «Амуром» «Уазик» в Десне топил, пока ты в палате отлеживался. А теперь трех копеек нет, чтобы на трамвае прокатиться…

– Дальше! – Ледовой и так понимал, что повис на тонком волоске. В затылок повеяло ледяным ужасом расстрельного подвала, и он яростно потребовал, – дальше давай!

– Ну вот. Вроде, взяли они машину. А тут менты. Стрельба началась… Доктору пуля промеж глаз влетела…

– Еще дешево отделался, конь педальный.

– Да. Вот. Доктора привалили. Наташку ранили тяжело, а пацан сбежал. Как? Не знаю. Сбежал, и сразу ко мне.

– Наташка с ними пошла? – Ледовой изумленно вытаращил глаза.

– Так пацан говорит. Ну, что это она Доктора накручивала. Купи то, хочу се. Ты не мужик, и все такое. Вот Доктора черт и попутал… – Тренер потупил глаза. – Пацан совсем никакой. Ко мне прилетел – зуб на зуб не попадает. Я ему стакан водки налил – отрубился мгновенно.

Ледовой сжал зубы.

– Крышка нам, – в голос Тренера, наконец, прорвалось охватившее его отчаяние. – Бежать надо.

Ледовой вцепился в плечо Тренера так, что тот вскрикнул от боли. Карате Ледового не смущало – насмотрелся в зоне на всяких хонгильдонов.[38]

– Крышка, твою мать, будет, когда я скажу! – зашипел он Тренеру в лицо. – Ты понял, гнида!?

Тренер отчаянно закивал. Ледовой ослабил хватку:

– Тяжело Наташку зацепило?

– Да вроде, убило почти.

– Надо найти больницу, куда ее отвезли, – Ледовой тяжело поднялся. – Ну а пацан докторовский… – Он посмотрел на Тренера, как удав на кролика, – У тебя гиря пудовая дома сыщется?

– Гиря? – Тренер уставился на Ледового глазами человека, обнаружившего в постели крокодила.

– Подбери сопли и слушай! – Ледовой взял Тренера за ворот и притянул к себе. – Три трупа летом – это вышак. Билет в один конец, ты понял? – Он яростно тряхнул Тренера. Тренер и не думал сопротивляться, повиснув в руке Ледового, как пальто на вешалке.

– Щенок на малолетке так и так сгинет, хребта у него нет. А ты свою пулю еще летом заработал, так что можешь взять пацана за руку и отвести к папе и маме. Там легавые давно все вверх дном перевернули, только тебя, мудака, и ждут, – Ледовой разжал пальцы и Тренер стек на табуретку.

– Ты и Доктор – одноклассники, но ведь почти не виделись за десять лет, а? – голос Ледового стал спокойным, – Если твой друг Доктор блокноты с телефонами повыкидывал, как я вам всем, козлам, давно говорил, может и пронесет. Так что выбирай, Тренер, ты со мной или с мертвяками?

– А Наташа? – спросил Тренер, и Ледовой понял, что выбор сделан.

– Медсестру надо бы отыскать и пришить, пока она рта не раззявила. Раззявит – нам хана, Тренер… Кранты… Только сначала все равно шкет. Пацан нас мигом сдаст. Хрюкнуть не успеешь, Тренер, как угодишь в камеру смертников.

* * *

Черная студеная вода в пруду, по которому плавала нападавшая с неба ледяная каша, жадно сомкнулась над телом младшего брата Доктора, будто проглотила его. Пацан, с синяками от тренерских пальцев на шее и чугунной гирей в ногах улегся на дно, посреди битых банок, старых покрышек и прочего никчемного мусора.

– Как и не было, – Ледовой еще раз внимательно осмотрелся по сторонам, и они потихоньку отправились обратно.

– Думаешь, есть шанс, что выкрутимся? – Тренер захватил на ходу пригоршню снега и растер белое лицо.

– Если повезет. Пурга нам в подмогу, – не видно ни хрена, – Ледовой на ходу раздумывал, правильным ли было оставлять Тренеру жизнь. Сильное желание положить его рядом со щенком охватило Виктора на берегу озера, и он еле сдержал себя.

«Совсем близенько, Витя. Вопросы пойдут. Один, другой, и подцепят, суки».

Их фрезерные станки в цеху стояли рядом. Это обстоятельство спасло Тренеру жизнь.

Когда они вернулись в дом, Ледовой позвонил матери, судя по голосу, уже лезшей на стенку, и сообщил, что сегодня ночует у товарища.

– Ой, Витенька, я хоккей посмотрела. Как ты сказал. Такие эти канадцы драчуны… – начала мама.

– Не до хоккея мне, мать, – оборвал ее Ледовой. – После расскажешь. – И повесил трубку.

Утром следующего дня им действительно крупно повезло. Три милицейские пули, сидевшие в груди и животе Наташи, утащили ее на тот свет, сведя к нулю отчаянные усилия реанимационной бригады. Младший брат Доктора, опознанный свидетелями как третий соучастник лихого, но неудачного нападения, бесследно исчез. «Как короваязыком слизала», – разводили руками оперативники. Вообще-то, пойди затеряйся, когда ты зеленый пацан, а твои фотографии во всех райотделах, но, с другой стороны, нет тела – нет и дела. Безучастный к тому, что угодил во всесоюзный розыск, младший брат Доктора лежал в центре города под десятисантиметровым слоем льда и тремя метрами воды. Обыск на докторской квартире не дал никаких результатов. Зимнее неудачное ограбление подходило к летнему, как две половинки фотографии из шпионского романа, но судьба несчастных инкассаторов так и осталась укрытой непроглядным мраком.

* * *

В январе 1980-го года Виктор Ледовой ограбил табачный ларек, попался с тремя блоками болгарских сигарет «Вега» и сел на два года. Вернувшись в 82-м, обнаружил, что Тренер подался в автосервис, на СТО по обслуживанию ВАЗов. Будучи наилучшими отечественными машинами, «Жигули», «Лады» и «Нивы» все равно ломались – будь здоров. Тренер неплохо зарабатывал, честно хранил закопанные на даче деньги и подумывал обзавестись семьей. С занятиями каратэ завязал, а страх, пережитый в конце 79-го, из него вроде бы вышел.

С приходом к власти Андропова Виктор, работавший грузчиком в булочной, старался быть тише воды и ниже травы. Понимал смысл выражения «новая метла по-новому метет». В середине 84-го года он все-таки загудел за решетку и был осужден за ограбление квартиры, которого не совершал (и рядом не стоял). Виктор подозревал, что квартиру зубного техника Константина Израилевича Хуторянского брала шпана по наводке местного участкового. Времени для обдумывания этой элегантной комбинации у Ледового было предостаточно. Пять лет строгача он заработал легче, чем профессиональные оборванцы у Владимирского собора получают свои пять копеек. Виктор покинул изнывающий от июльской жары город в вагон-заке с очередным этапом, направляемым в восточную Сибирь.

Он возвратился домой в 1989-м и обнаружил, что дома больше нет. Мать умерла полгода назад. Квартира отошла государству.

Выйдя из своего подъезда и даже не оглянувшись, Ледовой побрел к телефонным автоматам, позвякивая мелочью в правом кармане куртки. Виктор зашел в желто-красную кабину, часть выбитых стекол которой была заделана крашеной фанерой, притворил за собой дверь и положил две копейки в монетоприемник. «Двушка» со стыдливым звоном провалилась внутрь автомата.

«Твою мать!» – Ледовой поменял кабину, прижал к уху тяжелую эбонитовую трубку, набрал номер телефона Тренера и только потом отпустил монету, бдительно придерживая ее правой рукой до самого момента соединения. «Больше я на эту фигню не попадусь».

– Алло, – милый женский голос. – «Чей бы это»? – Когда Виктор покидал Киев с сибирским этапом летом 84-го, Тренер жил сам. Родителей своих, погибших в автомобильной катастрофе, Тренер похоронил в 78-м или 79-м, после чего обитал в своем большом частном доме, одинокий как перст. – «Хотя, за пять-то лет?…»

– Здравствуйте.

– Алло. Вас не слышно.

– Алло, девушка! – Ледовой заорал так, что прохожие на улице обернулись.

– Алло, ф – ф, – короткие гудки отбоя.

«Твою мать, а?»

Ледовой повторил попытку, используя десятикопеечную монету, потому что с «двушками» у него наступил коллапс. Автомат непринужденно подкрепился «дистанчиком». На качестве связи пятикратное повышение номинала монеты не отразилось совершенно:

– Алло… – Здравствуйте… – ф-ф… – Короткие гудки.

Виктор с такой силой опустил трубку на рычаг, словно заколачивал в стену гвоздь. Заглянув в следующую кабину, он обнаружил вместо трубки один обрывок защищенного металлорукавом провода.

«Сразу видать, недостаточно защищенного.»

Обрывок сиротливо свешивался с бока телефонного автомата.

В последней будке аппарат вообще отсутствовал. Вместо него из стены торчали четыре болта, унылые, будто сваи, с которых недавним крепким штормом сорвало нефтяную платформу.

«Вот мать твою». – Ледовой несколько растерянно огляделся вокруг. «А Роднойгород все к лучшему меняется». Затем он решительно пересек улицу и чудом втиснулся в подошедший рейсовый «Икарус-гармошку».

«Икарус» оказался переполненным пассажирами свыше всяких разумных пределов. Его перекрутило в разные стороны столь удивительным образом, что он и впрямь принял вид гармошки, прошедшей через руки гармониста-психопата. У пассажиров, зажатых в середине автобуса, шансы выйти на своей остановке практически сводились к нулю. Массовое извержение пассажиров, случившееся в районе метро «Святошино», по своей драматичности не уступало десантированию парашютистов через рампу военно-транспортного самолета. Человеческий поток подхватил Ледового, как горная река резиновый плот, протащил по тротуару и увлек под землю.

После хаоса, испытанного наверху, станция метрополитена показалась Виктору оазисом порядка и чистоты. Он покинул поезд на станции «Большевик» и двумя эскалаторами поднялся наверх. На конечной «семнадцатого» маршрута как раз поджидал автобус – такая же песочного цвета гармошка, только гораздо менее выкрученная. Автобус потихоньку заполнился людьми, с шумом закрыл двери и отправился в путь. Очень скоро от первоначального впечатления простора и комфорта не осталось и следа. Народ на остановках брал автобус штурмом. Водитель начал проскакивать остановки. Обманутые пассажиры ругали его почем зря, водитель тоже за словом в карман не лез. – «Да куда вы претесь, елки – палки, он что, по-вашему, резиновый? Я сейчас вообще никуда не поеду!» – орал раскрасневшийся водитель. – «Еще как поедешь!» – вопили с мест пассажиры. Учитывая обстоятельства, Виктор взялся продираться к выходу задолго до Совских прудов.

Он зашагал по берегу пруда, с интересом разглядывая рыбаков. Рыбаки нависали над водой с разнокалиберными удочками в руках, а их число не оставляло рыбе ни единого шанса выжить. Ледовой прошел мимо, подумывая о том, что «при Андропове нерассиделись бы так, в рабочее время».

Дорога свернула в гору. Поднявшись по крутому склону, Виктор выбрался к неровной линии синего штакетника, окружавшего массивный Тренерский дом.

Дом был заново отштукатурен. Сад выглядел ухоженым. Ветви деревьев аккуратно подрезаны, дорожки прометены, сорняки выполоты.

«Ну и ну? Каратюга перековался в мичуринца? Ну и ну».

Чего-чего, а садоводческих наклонностей за Тренером раньше не водилось.

Двигаясь вдоль забора, Ледовой отметил образцовый порядок во дворе и, наконец, мужские, женские и детские вещи на бельевой веревке, протянутой над кустами крыжовника. – «Да ты, твою мать, женился?» – с удивлением подумал Ледовой. Следующая мысль, появившаяся у него в голове, произвела эффект ушата ледяной воды, вылитой исподтишка на голову.

«Он продал дом и уехал. Сдал. Просто бросил. Да на что емуэта халупа, с такими-то деньжищами…» – Почувствовав, как в висках забили кувалды, Виктор сделал десяток шагов и тяжело опустился на скамейку.

«Идиот», – ругал себя Ледовой, – «тупой самонадеянный идиот. Фраер».

«Следовало сразу, как все улеглось после дебильной выходки этого мудака – Доктора, перепрятать деньги… Нужно было замочить этого долбаного клоуна, этого недоношенного сэнсэя сразу, еще в 79-м».

Ледовой оглянулся. Озеро простиралось далеко внизу, отражая облака, бегущие по небу. Виктор немного успокоился. Подавил инстинктивное желание немедленно лететь на Русановские сады и откапывать схрон, чтоб убедиться, – «все на месте, не все иливообще ни хрена нет». Ледовой невыносимо хотел курить, но сигареты по дороге не попались нигде. Советский Союз на глазах проваливался в пучину затяжного товарного голода. С прилавков постепенно исчезало все. Сигареты, – по мнению курильщиков – в первую очередь.

Было около четырех пополудни. Кое-как устроившись на скамейке, Ледовой решил дождаться старого товарища, вдруг он все-таки просто женился, нарожал детей, глядишь – и объявится с работы. – «Лучше тебе объявиться, Тренер», – искренне пожелал Ледовой. В противном случае, Ледовой сам себе поклялся, что Тренера найдет, из-под земли выкопает, откуда только возможно достать – достанет, и тогда ему, Тренеру, его вероломное предательство выйдет ой каким боком. «Каждый рубль у менякровью отхаркаешь!» – подумал Ледовой, и зубы его заскрипели.

* * *

В начале шестого возле дома припарковалась щегольская «шестерка» с дочерноты затонированными стеклами и противотуманками явно забугорного вида. Антенн из «шестерки» торчало не меньше, чем из известного советского лунохода.

Дверца открылась, Тренер элегантно выскользнул из машины и бодро зашагал к калитке дома. Выглядел он подтянутым и помолодевшим, джинсовая рубашка с нашивками «US ARMY» и широченные светло-голубые «пирамиды»[39] явно стоили не пять копеек. Черные «капли» добавляли шарма в общую тренерскую картину.

– Тренер, – позвал (то ли застонал, то ли каркнул) Виктор и поднялся со своей скамейки. Стриженая голова, изможденное лицо, старая нейлоновая куртка, синие брюки с оттянутыми коленями. Убитая обувь модельного ряда «Советский Говноступ – 83».

«Урка уркой», – холодея от столь неожиданного появления старого товарища, подумал Тренер. – «И в паспорт заглядывать ненужно». Он внезапно почувствовал, что спина стала мокрой, а ноги – ватными.

– Виктор? – Еще и голос задрожал.

– Я думал, ты на измену сел, – Виктор медленно приближался, уставившись Тренеру в лицо. Тренеру показалось, что глаза Ледового стали желтыми, как у волка.

– Да ты что, Витя?.. Да что ты? Здравствуй… Рад тебя видеть.

Они обменялись рукопожатиями, затем – скупо обнялись.

– Пойдем в дом, Виктор. Я сейчас обо всем договорюсь.

Дома у Тренера они не задержались. Со словами «это мой старинный друг, Виктор. – Наденька, моя жена» Тренер увел Ледового в дальнюю комнату и принялся выбивать дроби по телефону. На передней панели аппарата место диска заняли массивные черные кнопки. Ледовой только покачал головой. Такого он не видал.

– Алло, Лера? – Тренер обернулся к Ледовому, – Сейчас подъедем к одной барыге, подберем тебе нормальные шмотки. Потом, если не возражаешь, отметим встречу в кабаке. Столик я сейчас закажу. Номер в гостинице тоже.

Короче, сказано – сделано.

Вскоре они неслись по городу в блатной Тренерской «Ладе».

– Хорошая тачка, Тренер.

– Лайба, что надо. Цилиндры расточены до 1,8 литра. Форсированный движок, девяносто восемь коней. Считай – сотка.

– Я ж смотрю, асфальт рвет.

Тренер разулыбался – его слегка отпустило.

– Диски четырнадцатые поставил. Специально, чтоб низкопрофильная резина стала. «Пирелли», между прочим.

– Ты, я смотрю, в саду нефтяную скважину надыбал?

Тренер перестал улыбаться и побледнел:

– Деньги все на месте, Витя. Все. До рубля…

После посещения «барыги по шмоткам» Виктор преобразился, облачившись в шикарный костюм английского сукна и итальянские фирменные туфли, полученные то ли от Версаче, то ли от самого Папы Римского. Теперь Ледовой выглядел не простым уголовником, а уголовником с большими деньгами.

Вышло намного страшнее.

* * *

Не прошло и двух часов, как они сидели в ресторане «Метро» на Крещатике, очищая тарелки с салатами, заливным и, конечно, котлетами по-киевски. От обильно выпитой водки у Ледового шумело в висках.

– Ты, как я погляжу, машины на станции кулаками рихтуешь? – Ледовой погрозил Тренеру насаженной на вилку котлетой по-киевски. Сливочное масло капало из нее на зеленую скатерть, как кровь невинной жертвы на траву.

Тренер покосился на свои руки. Набитые костяшки обоих кулаков с головой выдавали его пристрастие к восточным боевым искусствам.

– Да так… – смутился Тренер. – Занимаюсь с ребятами понемногу. Для души…

– Стоящие ребята? – с неподдельным интересом спросил Ледовой.

– Отличные. Да и не сажают за это сейчас, хотя статья и осталась. Все переходы пособиями по карате забиты. На каждом углу купить можно.

– Сегодня не сажают, а завтра начнут, – обнадежил Ледовой с широкой ухмылкой, – если тренируешь для души, откуда тогда лове?

– Я прилично зарабатываю, Витя. Запчасти, ремонт. Золотая жила, честное слово. Думаю, свою автомастерскую открывать.

Ледовой молча слушал, дожевывая котлету. Хлебнул сока, прополоскал рот:

– Свою? – недоверчиво переспросил Ледовой.

– Ну да. Свою. Частную, то есть.

Ледовой припомнил те недалекие времена, когда само прилагательное «частный» считалось чуть ли не ругательством.

– Многое изменилось за эти годы, – Тренер отложил вилку. – Деньги наши пора использовать. Пока новые купюры не ввели. Время сейчас настало стремное, но барыши лопатой загребать вполне реально, если взяться с умом.

Ледовой, не отрываясь, смотрел на Тренера.

– Расскажи мне об этом времени, Тренер.

Ночь в гостинице Виктор провел тревожно. Почти не спал, как много лет назад, когда вернулся из лагеря домой, в январе 79-го. Вероятно, именно с этой ночи можно начинать отсчет становления могущественной криминальной империи Виктора Ледового.

Деньги, пролежавшие в земле десять лет, были выкопаны из тайника и пошли в оборот. Они вливались в предприятия, организуемые Тренером, как воздух в легкие. Некоторые из этих предприятий занимались практически честным бизнесом, некоторые – не очень честным, большая часть – совершенно бесчестным. В отвратительном взбаламученном болоте, куда все глубже оседал, треща по швам и разваливаясь на куски некогда «единый могучий Советский Союз», и не понять было, кто белые, кто красные, кто менты, а кто бандиты…

* * *

Новые обязанности пришлись Тренеру по душе. Торгово-преступный синдикат Ледового рос, как дерьмо на дрожжах. Тренер занял в группировке место главного менеджера, что ли, и с удовольствием взялся за дело. Он наконец-то обрел себя, что выпадает далеко не каждому. «Сколько не работай, а кидать – всеравно выгоднее», – любил говаривать Тренер в этот период своей жизни. И если у фасада автомастерских Виктора Ледового рихтовали крылья, двери, меняли диски, карданы и коробки передач, то на задних дворах еще с большей энергией перебивали номера агрегатов или потрошили краденые машины на запчасти.

Социалистические соревнование, с размахом проводившееся в Союзе между самыми разными предприятиями, было, безусловно, совершенно бредовым изобретением идеологического отдела ЦК КПСС. Зато бригады токарей, металлургов и даже шахтеров, оспаривавшие друг у друга право обладания переходящим красным знаменем, не применяли в качестве аргументов автоматы, гранатометы и взрывпакеты, заботливо спрятанные под бензобак.

Группа каратистов и боксеров, сколоченная Тренером, послужила костяком ударной группировки Виктора Ледового, растущей со скоростью гематомы. В конце 89-го года, кстати, в ее ряды влился прозябавший в унылой должности тренера детско-юношеской спортшколы мастер спорта по боксу Валерий Протасов. Примерно тогда же Ледовой поставил своих людей на скупку золота и обмен валюты, причем в соотношении скупленного к просто выдернутому из рук не всегда поддерживался паритет. Затем Тренер принялся планомерно подминать под себя все подряд, начиная от теневых перекупщиков специфических товаров, типа желчных камней, редкоземельных металлов и «красной ртути» и заканчивая крупными оптово-торговыми фирмами, которых к концу десятилетия наплодилось – будь здоров.

Несостоявшиеся спортсмены Тренера без дела не сидели, а за их крепкими спинами маячило угрюмое лицо вора-рецидивиста Виктора Ледового, чей авторитет в городе стал непререкаемым.

В то время люди косяками бежали с фабрик и заводов, отправляясь в «свободное плавание». Свое КМП, ЧП или ООО не открывал только ленивый. Набрав побольше слюней и далеко плюнув в курилке какого-нибудь института, промахнуться мимо одного-двух директоров малых предприятий сделалось практически невозможно.

В этой атмосфере талант Тренера развернулся во всю. В 90-ом году Тренер достиг апогея своей деятельности, поставив на бандитский счетчик настоящего армейского генерала. Генерал вляпался на оптовой распродаже противогазов ГП-5 и угодил в тренерские когти, как лиса в капкан. Тренер, наверняка, рос бы и дальше, занимая второе почетное место в группировке Виктора Ледового, но дни его были сочтены. Конфликт из-за рыночных наперсточников закончился войной с крупной кавказской бандой.

В марте 1991-го года трое абреков, вооруженных автоматами АКС-74, засели на дороге, по которой Тренер обыкновенно возвращался домой. Едва новый 190-й «Мерседес» Тренера, недавно сменивший знакомую всей братве белую «шестерку» появился из-за поворота, абреки открыли ураганный огонь. Нашпигованный пулями калибра 5,45 миллиметра, Тренер был мертв еще до того, как отгремели последние автоматные очереди.

Тело Тренера доставили на Байковое кладбище города со всеми почестями, подобающими безвременно ушедшим космонавтам, министрам и военачальникам. Весь цвет столичной братвы уныло шагал за катафалком, выписанным специально по этому случаю из Штатов. Хоронили Тренера в закрытом гробу.

Около месяца потребовалось Виктору Ледовому, чтобы свести счеты с кавказцами. В средних числах апреля кавказская группировка прекратила существование.

Слова покойного Тренера о том, что «время настало стремное», оказались пророческими не только для него самого, но и для большей части населения. Досталось на орехи и Органам, впоследствии названным торжественным словосочетанием «силовые структуры».

Начало 90-х годов ознаменовалось таким редчайшим для нашей милицейско-полицейской страны явлением, как массовый исход сотрудников из органов внутренних дел, госбезопасности и им подобных. Из силовых структур, короче говоря. Такого никогда раньше не было и, судя по всему, такое вряд ли повторится в обозримом будущем. Массовые расстрелы – это да, массовый падеж скота – всегда пожалуйста, массовое загрязнение рек – да сколько угодно, но чтобы массовый исход «оттуда»? Шутить изволите? Как нам без них? Они наш сон берегут. И кошелек. И прочее все тоже.

В нашей стране, построенной главным образом, на насилии и страхе, Органы всегда исполняли самые главные роли. Как правило, первые, иногда – вторые, но даже в самые тяжелые для себя времена с ключевых позиций не вылетали и до массовки не опускались.

А жизнь в стране победившего «единственно верного учения» никогда не была сахарной. То последствия «гражданской» преодолевали, то «великой отечественной». Народ или за колючку сажали, или спаивали водкой – смотря какой был момент. Не даром же появился на свет крамольный стишок советских времен:

Хорошо живется нам в стране советской,

волосы седые на головке детской…

Органам иногда тоже перепадало на орехи. Не без этого. Например, на закате железного наркома НКВД товарища Ежова под конец 30-х, когда, перестреляв и пересажав треть населения, органы вцепились в собственный хвост. Занялись ритуальным каннибализмом. В начале 50-х, после расстрела Маршала Советского Союза товарища Берия, органам перепало от Армии, рассчитавшейся за былые унжения. В 80-е годы Органы снова изводили друг друга, когда шеф КГБ генерал армии Андропов сводил счеты с главой МВД генералом армии Щелоковым.[40] Разное, короче, случалось.

Вот и на рассвете 90-х, после распада Союза, ноги у Органов подкосились. Такого никогда не было, чтобы наследники Железного Феликса и дяди Степы милиционера, бравы молодцы, не в органы ломились, на государевы хлеба, а наоборот, бежали кто куда – даже вспоминать такое обидно. Произошло это все потому, что власть коммунистов ненадолго пошатнулась.

В это смутное время группировка Виктора Ледового впервые столкнулась с целым косяком фирм, контролируемых бывшим управляющим делами городского комитета партии Артемом Павловичем Поришайло. Клан Ледового припер новоиспеченных бизнесменов к стенке с жадностью подростка-хулигана, напавшего где-то за спортзалом на потерявшую бдительность толстуху-отличницу.

И пришлось Поришайле пойти на контакт с Ледовым. Не то, чтобы Ледовой стал его «крышей». Это был скорее вынужденный альянс, дань времени. Подобный тому, что Сталин заключил с Гитлером в канун Мировой войны. Чем жарче они обнимались, тем с большей страстью вцепились друг другу в глотки через самое непродолжительное время.

Дружба с матерым уркой не входила в мечты Артема Павловича, всю жизнь просидевшего в очень ответственных креслах. Но довелось ему, стиснув зубы. Выхода другого у Поришайло не было. Хотя и выгоды от этого союза на первых порах он получил немалые.

Глава 6

«ДУБОВЫЙ ГАЙ»

Неприятности начались у Олега Правилова с самого утра и продолжались все воскресенье.

По своему обыкновению, он встал в шесть часов и отправился на утреннюю пробежку. Это была железная привычка, укоренившаяся в нем с армии. Вообще говоря, вылезать спозаранку из кровати с каждым годом становилось все труднее. В последнее время он вытаскивал себя буквально за уши, полагая, что как только прекратит бегать, так сразу и встретится с костлявой физиономией старости, вламывающейся во входную дверь. Былой радости от кросса Правилов давно не испытывал, сказывались и тысячи выкуренных сигарет, и много чего еще. Но продолжал бегать с завидным упрямством, и в снег, и в дождь, назло растущей тяжести в ногах и сердцу, колотящему по ребрам.

Итак, Правилов выскочил из своего дома по улице Фучика, свернул за угол и понесся вдоль Воздухофлотского проспекта, наслаждаясь кристально прозрачным воздухом и картиной безмятежно спящего города. Улицы причудливо освещались падающими под очень острым углом солнечными лучами. Оставив справа общежитие полка ППС, а слева – угрюмое сталинское здание Высшей школы милиции, Правилов оказался на просторе Соломенской площади. Точнее, на бывшей площади Урицкого, ставшей при генсеке Черненко площадью Леонида Ильича Брежнева. Пробывшей в таком статусе весьма непродолжительное время и снова получившей имя Урицкого, когда в ходе Перестройки выяснилось, что товарищ Брежнев был «не очень». Впоследствии, правда, выплыло, что товарищ Урицкий Моисей Соломонович[41] был и вовсе – «очень не очень». После столь неприятных открытий площадь обрела старое имя Соломенской, придраться к которому невозможно.

Сохраняя высокий темп, Правилов миновал Академию бронетанковых войск, и свернул на улицу Клименко, идущую в разрез между корпусами Инженерно-строительного института и закрытым Соломенским кладбищем. Улицы вокруг будто вымерли. Ни поливальных машин, ни хлебных и почтовых фургонов. Тишина нарушилась только дробью его кроссовок «Адидас», хрипами из прокуренных легких и счастливым щебетом птиц в ветвях каштановой аллеи. Закрутив петлю вокруг кладбища, Правилов снова выскочил на площадь. Справа громоздились безликие железобетонные коробки многочисленных проектных институтов. Большая часть их необъятных площадей пошла теперь под офисы коммерческих фирм, как закарпатские буковые рощи под топоры дровосеков. До дома оставалось буквально полквартала, когда нога Правилова подвернулась, и он полетел на асфальт, словно сваленный ураганом башенный кран.

– Вот… – Правилов в сердцах выругался, помянув некую женщину, вступающую в беспорядочные половые связи с кем попало. С трудом поднявшись на ноги, Правилов оценил полученные повреждения. Кожа на ладонях оказалась ободрана до крови, новые спортивные брюки не подлежали ремонту, правая нога невыносимо болела в голени, распухая с пугающей быстротой. «Вот же продажная женщина.

Чувствуя себя Джоном Сильвером из «Острова сокровищ», у которого доктор со сквайром отобрали костыль, Правилов кое-как допрыгал к парадному, сдавленно матерясь, проскакал к лифту и, наконец, с ужасающим грохотом ввалился в прихожую своей квартиры. Проживал Правилов один. Жена года четыре назад ушла от Олега Петровича, забрав с собой дочку, так что опасаться кого-то разбудить ему не приходилось. Сунув пострадавшую ногу под струю ледяной воды, Правилов принялся терпеливо ждать, когда наступит облегчение.

Между тем, невзирая на воскресенье, Олегу Петровичу предстоял полнокровный рабочий день. Тучи, нависшие над корпорацией Виктора Ледового в пятницу вечером, и не думали рассеиваться. Более того, сгущались с достойной удивления быстротой. В субботу утром очередными жертвами милиции стали крупный склад контрабандной японской видеотехники и солидная фирма по сборке компьютеров. «По белой сборке», – еще съязвил кто-то из подчиненных Олега Петровича, но прикусил язык под его злобным взглядом. Обе конторы имели самое непосредственное отношение к бизнесу Виктора Ледового.

Анализ длинной банковской распечатки фирмы «Антарктика», по которой милиция и корректировала огонь, привел Правилова к крайне неутешительным выводам. Из длинного списка предприятий всех форм собственности, осуществлявших платежи в «Антарктику» за последние две недели, вплоть до вечера черной пятницы, опустошительным милицейским набегам подвергались только фирмы, напрямую связанные с Ледовым. Точность и быстрота ударов наводили на мысль о тщательно спланированной операции, направленной непосредственно против Виктора Ледового.

Правилов отлично понимал, что кусать за ноги гранитную фигуру Виктора Ивановича – это не занюханный ларек трясти. Милиционерам сия незамысловатая истина тоже должна была быть известна. Отсюда следовало, что-либо в недрах Органов наконец-то завелся отечественный вариант комиссара Коррадо Катанья (так невероятно, что даже смешно), либо кто-то, сидящий этажами десятью повыше оперативников, вознамерился поставить на Викторе Ивановиче большой жирный крест.

«Уж не Поришайло ли, и в самом деле? Неужели сопляк, строивший из себясына майора Бандуры, действительно не врал? Надо бы поговорить с парнем по душам». – Правилов перекрыл кран и выбрался из ванной. – «Если еще не поздно…»

Отталкиваясь руками от стен и буквально испещрив обои отпечатками мокрых ладоней, Правилов проковылял в кабинет и опустился в высокое кресло. Прикрыл глаза, сосредоточившись на событиях истекшей субботы. А они были одно тревожней другого.

Поступившая накануне информация о дальнейшем наступлении «БХCСовцев» выбила Правилова из колеи. Затем ему позвонил Атасов с докладом о том, как в сауне Бонасюка вместо «задушевной» беседы с лжеБандурой вышла перестрелка с четырьмя трупами в результате. Причем лжеБандура, по словам самого Атасова, держался молодцом и проявил себя отлично. Чуть ли не спас Атасову жизнь. В обед Атасов снова выходил на связь, – решал вопросы с оборзевшими боевиками никому неизвестного Адольфа. Затем Правилов заворачивал следующие на Борщаговку фуры с водкой и организовывал их сопровождение на резервный склад в пригороде. Потом контролировал переброску товаров с тех предприятий Виктора Ивановича, что засветились по делу «Антарктики». А еще трезвонил своим людям в силовых структурах и конечно, распинался перед самим Виктором Ледовым, пребывавшим в состоянии тихой ярости. В общем, не до Атасова и Бандуры ему стало.

Правилов хмуро поглядел на телефон. Вмонтированные в корпус «панасоника» часы показывали 7:30 утра.

– Хватит дрыхнуть! – буркнул Правилов, решительно снял трубку и набрал домашний номер Атасова.

– Вставай, бездельник, – ворчал он через пару минут, слушая длинные гудки на другом конце линии. Последовательно набранные Олегом Петровичем домашние и мобильные телефоны Атасова, Протасова и Армейца молчали, как советские партизаны на допросе в Гестапо.

– Что за дерьмо? – возмутился, в конце концов, Правилов, оставив безрезультатные попытки связаться с подчиненными. – Кто кого замочил?.. Они этого чертового Адольфа, или наоборот?

После вчерашнего разговора с Атасовым люди Правилова пробили по милицейским и бандитским каналам всю информацию, какую только возможно было наскрести об Адольфе. Вышло не густо. Адольф родился в 1968-м году в Киеве. В яслях и детском садике ничем существенным от прочих малышей не отличался, зато в средней школе сиживал по два года в одном классе. С пятого – завсегдатай детской комнаты милиции, дважды побывал в колонии, от армейской службы успешно уклонился. Так, ничего особенного. Дебил дебилом, короче говоря. Из таких же, как сам, недоумков сколотил банду. Отточив азы вымогательского мастерства на уличных лоточниках, решил, что пришла пора пободаться с серьезными криминальными авторитетами. Пободался. Неудачно. Если верить Атасову.

Наезд адольфовцев на большой частный магазин по улице Борщаговской был, скорее всего, случайностью. Выбрали коммерческую точку покруче, вооружились до зубов и сунулись в воду, не зная броду. Таких залихватских молодежных бригад по городу в последнее время формировалось не меньше, чем дивизий народного ополчения в битве за Москву. Начинали они действительно сами, затем, как правило, подминались мощными криминальными кланами и вливались в эти кланы в качестве самых низовых звеньев. Делали впоследствии наиболее грязную работу, а в случае конфликтов с Органами или соседними бандитскими группировками, шли под топор с легкостью разменной монеты. А безбашенные беспредельщики, типа Адольфа, ни черта не соображавшие в субординации, просто безжалостно отстреливались, как взбесившиеся собаки. – «Так что молодец, Атасов, если не врет. Выполнил работу за милицию, суд, тюрьму и братву одновременно. Многостаночник, мать его, нечего даже и сказать».

В истории с Адольфом случился еще один «плюс», весьма существенный для Правилова с Ледовым. Торговый зал их Борщаговского магазина предлагал посетителям разнообразные продукты питания, от морковки в сетках до мясных консервов и банок кофе десяти видов. Обширные же склады, начинавшиеся буквально сразу за линией прилавков, служили главной перевалочной базой для контрабандной водки, получаемой Ледовым из Венгрии. Завод в пригороде Дебрецена принадлежал партнерам Ледового, пробившимся на венгерский рынок. Завод производил целый калейдоскоп водочных наименований, начиная с копеечных «Русской», «Старорусской», «Московской» и заканчивая «Смирновым». Разливались они, понятно, из одного чана, отличаясь друг от друга только этикетками, формой бутылок и ценой. Качество водки было, мягко говоря, посредственным.

Услышав о наезде адольфовцев, Правилов, от греха подальше, остановил фуры с водкой буквально на подступах к Борщаговке и погнал на склад, арендуемый Ледовым в пригороде. И правильно сделал, потому что к шести часам субботнего вечера магазин в пять минут опечатала бригада оперативников городского УБЭП.

«Случайная победа, все равно победа», – скривился Правилов и, продолжая обдумывать ситуацию, занялся поврежденной ногой.

* * *

К десяти утра, когда позвонил Виктор Ледовой, Правилов щеголял в тугой повязке, наложенной на голень по всем правилам медицинской науки.

– Правилов, у тебя все готово? – мрачно начал Ледовой, имея в виду свою встречу с генеральным директором Киевского предприятия «Свемон», в народе именуемого фабрикой драгоценных изделий. Встреча была назначена на шесть часов сегодняшнего вечера в отдельном кабинете ресторана «Дубовый Гай» и имела для Виктора Ивановича исключительно большое значение.

– Все готово, я спрашиваю? – сразу приступил к делу Ледовой. Взял быка за рога, даже не подумав предварительно хотя бы поздороваться с Правиловым. Ледовой с самого утра был злее злого и только ждал, к чему бы прицепиться. Да и раздражал его в последнее время Правилов. Не справлялся с работой, допускал провал за провалом. Тянул с решением вопросов по «Антарктике». «Такие деньги в задницу загремели, а он и в ус не дует», – думал Ледовой, играя желваками челюсти, похожей на выдвинутый ящик письменного стола. Ледовому отчаянно не хватало Тренера, хотя он никому бы и не признался в этом. – «Вот у кого голова была. Инюх… Не то, что у этого солдафона».

– Так точно, Виктор Иванович, – откликнулся Правилов, имея в виду, что столик в отдельном кабинете заказан, меню согласовано, директор ресторана в курсе дела, что за персона ожидается на ужин. Не первый раз замужем. Правиловские «бультерьеры» с утра крутились в «Дубовом Гаю», присматривая, что к чему. Сам же Правилов планировал прибыть в ресторан к семнадцати, оценить обстановку и расставить бойцов так, чтобы и муха не пролетела.

– Смотри, Правилов, не подведи на этот раз.

Судя по голосу, Виктор Иванович либо лег накануне поздно, либо вообще не ложился. Может, пил водку с дружками или всю ночь кутил с проститутками, а скорее – совмещал одно с другим.

– У меня все готово, – доложил Правилов и, поколебавшись, добавил, – Виктор Иванович? Я бы предложил перенести мероприятие на пару недель…

– По причине? – перебил Ледовой голосом Фредди Крюгера.

– По причине наших проблем с УБЭП, – отчеканил Правилов, ожидая взрыва. – В такой обстановке считаю рискованным…

– Вот что, Правилов, – снова перебил Ледовой, – нет у нас возможности нечего откладывать. Понял меня?

Сказанное было правдой. Дружеский ужин крупного ювелира и очень авторитетного бандита должен был завершиться нешуточной взяткой, которую Ледовой собирался передать директору фабрики. Речь шла о сумме со многими нулями, не без труда умещавшейся в кожаном дипломате Виктора Ледового. Ювелир, в свою очередь, выдавал Виктору Ивановичу карт-бланш на приобретение партии своих алмазов по цене прошлого года. Только и всего. Поскольку инфляция в стране достигла такого размаха, когда какой-нибудь гражданин, продав вечером кровно заработанные «Жигули», рисковал к обеду следующего дня и пачки сигарет не купить на эти деньги, спланированная сделка с алмазами сулила бешеные барыши. Но даже не в самой прибыли было дело. Ледовой отчаянно нуждался в средствах, чтобы заткнуть дыру, пробитую в его финансовом благополучии арестами счетов и непрерывными атаками милиции на склады и фирмы. Большая часть потерянных на расчетном счету «Антарктики» денег принадлежала партнерам и клиентам Виктора Ивановича. Некоторых в создавшейся ситуации можно было и прокатить – такие дела, «сами знали, на что шли». Фарс-мажор по-отечественному. «Иди, козел, пиши заявление в милицию, каксобирался от налогов уклоняться. В особо крупных размерах…». Некоторых вполне реально было обработать по этой схеме. Некоторых. Но не всех. Кое-кто от вида разведенных рук мог и за ствол схватиться, и запустить куда более эффективные механизмы запустить. С такими ссориться ни к чему. Ледовой прекрасно понимал: НА КАЖДЫЙ «ТИТАНИК» БЫВАЕТ ПО СВОЕМУ АЙСБЕРГУ. Погасить разгорающийся «пожар» собственными деньгами он просто не мог – не было таких денег.

– Ты задействовал наших людей, где следует?

– Да, – Правилов всю субботу давил на свои рычаги в Органах, но абсолютно ничего не достиг.

– К пяти пришлешь своих ребят ко мне. – Угрюмо распорядился Ледовой. Обычно он ездил в сопровождении пары личных горилл, но на этот раз, видимо, посчитал, что телохранителей не бывает слишком много.

– Понял, Виктор Иванович.

– Все. Увидимся в кабаке, – Ледовой с шумом выдохнул воздух, – и вот что, Правилов. Как закончим с камнями, расскажешь про свои успехи. Чего ты там нарешал с «Антарктикой», с нашей водкой и этими гребаными красноперыми…

Ледовой положил трубку. Правилов остался сидеть за столом, размышляя, как бы так грамотно повесить лапшу шефу на уши, чтобы он ненароком не обрезал его собственные.

Промаявшись со своими мыслями где-то около часа и ничего толкового не придумав, Правилов поднялся, вышел в бывшую спальню, переоборудованную после развода с женой в миниатюрный спортивный зал. Зацепив на свешивающийся с потолка канат тяжелый кожаный манекен, используемый обычно самбистами и дзюдоистами для отработки бросков, Правилов выдал ему весь негатив, накопившийся за последние сутки. Словом, дал манекену прикурить, представляя его то Ледовым, то полковником Украинским, а то и восхитительной Милой Клариковой. Будь манекен живым существом, он бы неминуемо отбросил копыта.

За неполных пятнадцать минут Правилов нанес манекену полторы сотни убийственных ударов, некоторым из которых позавидовали бы и боксеры-профессионалы. Правилов орудовал руками. Удары ногами, по известной причине, отпали.

Он начал задыхаться, пора было останавливаться, но чувство меры не входило в число правиловских достоинств. В конце концов, кисть правой руки не выдержала, все-таки, сорок пять – не двадцать пять, кулак вывернулся в сторону. Правилов вскрикнул и от неожиданности опустился на колени. Подхватив поврежденную руку здоровой, Правилов вторично за воскресное утро отправился под ледяную воду, называя себя старым дураком и другими, более крепкими словами. Ближе к обеду он вызвал машину и поехал в давно облюбованный ресторанчик на Большой Житомирской. Ясное дело, платить он не собирался.

* * *

Выйдя из ресторана с чувством глубокого удовлетворения, Правилов обнаружил, что правое переднее колесо его «Мицубиси-паджеро» полностью сдулось, и машина стоит на диске. Из салона гремела оглушительная музыка. Правиловский водитель-телохранитель полулежал на опущенном сиденье: глаза закрыты, а мускулистое тело подергивается в такт ритму. Олег Петрович, позабыв о больной ноге, бегом обогнул капот, выволок парня из кабины за шиворот и ткнул носом в шину:

– Ты, идиот…

В следующие несколько минут выяснилось, что домкрат и баллонный ключ в багажнике джипа отсутствуют. Пообещав водителю огромные неприятности, Правилов поймал «грача» и отбыл в офис на Воровского. Появившись в конторе, он устроил подчиненным разнос в самых лучших традициях два года как опочившей Советской Армии.

В начале пятого пополудни Олег Петрович встал из-за стола. Настало время ехать в «Дубовый Гай»,

– Пора, – сказал себе Правилов. Сразу после этих слов на столе щелкнул селектор:

– Олег Петрович? – в голосе заместителя сквозило смущение.

– Слушаю?

– На Вашем «Мицубиси» электронный блок вылетел…

– Электронный кто? – переспросил Правилов, закипая.

– Ну, этот… что инжектором управляет…

– Куда вылетел?

– Ну… Как, куда?

– Так замени, дебил! – взвился Правилов.

Динамик задышал громко и обиженно.

– Да где его сейчас взять?

Отправив единственный оставшийся на ходу джип за Ледовым, Правилов уныло оглядел двор. В его распоряжении остались две резервные «девятки», в народе именуемые «зубилами». Под тяжестью боевиков Олега Петровича, среди которых он сам легко сошел бы за легковеса, «зубилы» безнадежно осели, приобретя вид «ситроенов».

– Эй, кто-нибудь, – Правилов щелкнул пальцами из окна головного «зубила», – свяжитесь с Атасовым. Он мне нужен в кабаке к шести часам вечера.

* * *

Приоткрыв глаза, Андрей Бандура обнаружил себя лежащим на застеленном пледом раскладном кресле. Где-то над головой помещалось окно. Из приоткрытой двери на балкон тянуло свежим воздухом, в котором ароматы луговых растений причудливо мешались с запахами коровьего молока, прелых яблок и, может быть, даже навоза. «Так я же у Армейца дома. На этой, как ее?.. На Троещине…Так ее, кажется, называют». Чувствовал себя Андрей отвратительно. Виски ломило, голова разламывалась на части. «Господи, я же, вчера, опять пил…» – с запоздалым раскаянием подумал Андрей. Он попробовал привстать с постели, но тошнотворная головная боль пригвоздила его к подушке. – «Ох, и плохо мне, ох бедный я, бедный».

«То ли еще будет, если с водкой не завяжешь…»

Андрей зажмурился. Было похоже, что внутри черепа провернулась пара булыжников.

«Я, пожалуй, полежу…»

«Ага, давай. Если мочевой пузырь выдержит».

Судя по тяжести внизу живота, рассчитывать на это не приходилось. Андрей еще немного повалялся в кресле, надеясь, что булыжники прекратят ворочаться в голове. Но те даже и не думали. Тогда он, смотря на мир через сетку ресниц, – открыть глаза шире Андрею мешала боль – выбрался из-под одеяла и, немного повозившись с ручкой, вышел на поиски туалета.

В холле Андрея ожидала картина невероятного разгрома. Скомканные простыни, вспоротые подушки, пустые бутылки и даже какие-то детали женского туалета были разбросаны по всей комнате, в самых невероятных местах. Андрея особенно поразила большая новая кроссовка, судя по размеру, Протасова. Кроссовка уныло лежала вверх протектором на дне замечательного аквариума Армейца. Как баржа, невернувшаяся в порт после шторма. Кроме кроссовки, пары камешков и, собственно, воды, в аквариуме не было ни души.

«Эдик нас всех поубивает… – ужаснулся Андрей. – Затаких рыбок я бы и сам убил кого угодно…»

Картину царящего повсюду безобразия завершала исполинская фигура Протасова, валяющаяся ничком поперек двуспального дивана. Как будто статуя древнеримского божества, поваленная на землю вандалами.

Бандура, все еще не осмеливаясь полностью открыть глаза, покрутил головой в поисках девушек. В воздухе по-прежнему плавал слабый аромат духов, но это было все, что осталось от ночных фей. Протасов на диване зашевелился. Андрей неуверенно двинулся к туалету, на ходу расстегивая ширинку.

Ванная оказалась закрытой. Через щели вентиляционного лючка под потолком оттуда пробивались свет и шум льющейся воды.

Облегчившись, Андрей вышел в кухню, где и обнаружил Атасова, спящим навзничь на кухонном уголке. Ноги Атасова покоились на корпусе микроволновой печи. Андрей нерешительно затоптался на месте, не зная куда податься. Утро в чужой квартире всегда отличается от вечера там же, и не в лучшую сторону. Бандура подумал, что неплохо бы сходить в ванную, но та была занята. Головная боль не отпускала, грозя разорвать череп на части.

– Пенталгин в аптечке, в левом, типа, верхнем ящике тумбы, – неожиданно произнес Атасов, даже не открывая глаз.

– Саша? Ты не спишь?

Андрей достал дермантиновую коробку аптечки, явно автомобильного происхождения, вытряс содержимое на стол.

– Голова, типа?

– Угу… Откуда ты знаешь?

– Опыт, типа…

Бандура проглотил одну за другой три таблетки пятирчатки, моля Бога, чтобы лекарство быстрей помогло.

– Саша? – все еще слабым голосом спросил Андрей через пару минут, полагая, что его мольба услышана кем-то наверху, так как боль пошла на спад, – Саша? А девочки что, в дальней комнате спят?

– Ты о чем, типа?

– Ну, девушки, которые вчера приехали?…

Атасов вытаращился на Бандуру:

– Да ты, типа, с дуба упал, брат. Их в семь утра, как ветром сдуло. Или, типа, в восемь…

На лице Бандуры отразилось жесточайшее разочарование. Он действительно здорово огорчился. Гораздо сильнее, чем можно себе представить. И дело было не в сексе совсем, по крайней мере, не в одном сексе. Дело было в том, что вчера вечером все начиналось, как чудесная сказка, которую у него самым беспардонным образом украли. Сам и украл, накачавшись водкой, как последний придурок.

– Не вешай носа, брат, – доброжелательно произнес Атасов, весьма правильно оценивший состояние Андрея и решивший поддержать парня со своего диванчика, – Это же проститутки, старик. Отработали, типа, ночную смену с Божьей помощью – и свалили ни свет ни заря от греха, типа, подальше.

– Тем более, – продолжал Атасов, окутавшись клубами табачного дыма, – почасовка у них. Восемь пробило – до свидания…

– Саня, дай сигарету, я чего-то своих не вижу, – попросил Андрей, смирившись с неизбежным.

– Нет, типа, проблем. А ты вруби кофеварку, – Атасов бросил пачку «LM» Андрею, – ничто так не проясняет по утрам мозги, как десяток-другой чашек «Нескафе»… Ты, Андрюша, не много потерял, – Атасов выпустил изо рта безукоризненно круглое кольцо дыма. – Я, между прочим, всю, типа, ночь здесь пропил. Что там эти звери творили, это типа страшно.

Андрей закашлялся.

– Кстати, Андрюша, ты внимания случайно не обратил, Протасов-то хоть живой?

– Да валяется там. – Бандура махнул в сторону зала.

Шум воды, доносящийся из ванной, внезапно оборвался. Атасов и Бандура, как по команде, замолчали, дружно обернувшись к коридору. Звякнула отодвинутая щеколда, и дверь в ванную открылась, выпустив наружу облако водяного пара, перенасыщенного запахами лосьона после бритья и дорогого шампуня.

– Армеец, мать его, – шепотом констатировал Атасов, пытаясь правой ногой аккуратно притворить дверь из кухни в коридор. – Сейчас, типа, начнется…

– Что начнется? – вслед за Атасовым понизив голос, неуверенно спросил Бандура.

Атасов предостерегающе приложил палец к губам и сделал знак, мол «сейчас, типа, сам увидишь, только немного обожди …».

* * *

За толстым узорчатым стеклом кухонной двери появилась неясная фигура, одетая вроде бы в банный халат, с полотенцем на голове, накрученным наподобие чалмы. Фигура тихонько напевала себе под нос «…Я бегу к тебе, я так с-стара-аюсь, падаю во сне и п-просыпа-аюсь…».[42] Недостаточно тихо для того, чтобы нельзя было сделать однозначный вывод: подпускать фигуру ближе, чем на пушечный выстрел к консерваториям, филармониям и музыкальным школам – преступление против общества. Щелкнул выключатель, свет в ванной погас, фигура растворилась во влажном полумраке коридора.

Двое на кухне затаили дыхание. Судя по скрипу половиц, фигура направилась в холл. Через несколько минут там вспыхнул свет, вслед за чем началось то, чего опасался Атасов.

– О Боже! Г-где мои рыбки?… Г-где ры-рыбки?

– Я ж, типа, говорил, – донесся до Бандуры заговорщический шепот Атасова.

Вскоре к истошным воплям Армейца, заикавшегося втрое сильнее обычного, добавился глухой бас Протасова. Очевидно, Валерий еще как минимум наполовину спал. – Ты чего, в натуре?

– Где? Где?… М-мои рыбки?

– Да ты чего? Ты чего, блин, дебоширишь?

В три секунды Армеец был на кухне. Так и есть – в махровом халате и чалме из полотенца. Его лицо перекосило от горя и гнева.

– Атасов! – закричал Эдик таким страшным голосом, что машинально поднявшийся при его появлении Андрей упал обратно на стул, – Атасов?! Это ты-ты с-сказал этому недоношенному о-олигофрену, что все уважающие себя са-самураи кушают р-рыбу с-с животов своих гейш?

«Я бы не признавался», – немедленно подумал Андрей, наблюдая за Армейцем с неподдельным ужасом.

– Якудза, – абсолютно автоматически уточнил Атасов. И часто заморгал, понимая, что сболтнул лишнего. Он продолжал лежать на диванчике, с ногами, закинутыми на микроволновую печь. Левый носок на ноге Атасова был одет наизнанку.

Эдик вихрем пронесся мимо Андрея к плите и принялся одну за другой срывать крышки с кастрюль. Эдик заглядывал в каждую, его, похоже, лихорадило. Когда Армеец развернулся к Атасову, лицо его стало пепельным.

– Послушай, Эдик, – Атасов примирительно поднял руку. – Я тут сидел, типа, никого не трогал…

– Я те-тебя у-у-убью!

– Нет, в натуре, Атасов, ты ж нам втулял, как у японских урок принято рыбу хавать? – Протасов появился в дверях. Лицо его было отекшим и помятым, зато он где-то нашел и надел свои спортивные брюки. – Втулял, блин, или не втулял?..

– Я тебе еще говорил, что китайцы червяков, типа, жрут, так что, типа, с того? – Атасов повысил голос, но положения тела не изменил. – А папуасы других папуасов… Вы, оба, как два клоуна, прыгали ночью через стол и на время соревновались, кто, типа, быстрее проползет под кроватью. Я тут, типа, причем? Ты, Протасов, налил полную ванную шампанского и купал в ней девок. А ты, Армеец, активно ему помогал. Я в одно не врубаюсь, почему бедные соседи не вызвали машину из дурки или хотя бы наряд милиции? – Атасов перевел дыхание. – Не знаю я ничего про ваших хулевых рыбок, и вообще, мне на них наплевать. Хочешь кого-то пристукнуть, Армеец? Сделай харакири своему дружку Валере, глядишь, пару рыбок еще, типа, плавают у него в животе.

– Не гони, не гони! – возмутился Валерий, но по растерянному лицу гиганта Андрею стало ясно: что-то уже припоминает – и про девушек, и про рыбок. Причем, чем больше, тем хреновей себя чувствует.

Закрепляя достигнутый успех, Атасов вскочил на ноги и сунул палец под нос Протасову, став похожим на государственного обвинителя в советском суде, помешавшегося на расстрелах:

– Может, это я, Протасов, прошлой ночью скакал на карачках по всей, типа, квартире, и вопил: «Я дрессированный тюлень»? А, Протасов? Сахарок тебе кидали, или еще чего?

Протасов и Армеец угрюмо потупились. Возразить было нечего.

– Давайте, типа, пожрем, – предложил Атасов, непринужденно меняя тему. – Все. Были рыбки, да сплыли. Если что и свидетельствует в пользу того, что мы пока еще не алкоголики, так, в первую очередь, волчий аппетит после попойки. Давайте, короче, пожрем.

– Хорошо бы, – согласился Андрей и сказал сам себе: «Я ещене знаю, стану ли человеком, откровенно говоря, сомнительно, но что рано или поздно стану пропойцей – это точно».

Они плотно подкрепились остатками ужина, которых бы хватило роте китайцев. Атасов пододвинул к себе бутылку скотча.

– Будете?

Армеец отрицательно покачал головой, Протасов отвернулся. Андрей только взглянул на спиртное, как в желудке что-то кувыркнулось.

– Ммм, – замычал он, чувствуя, как содержимое желудка рвется наружу.

* * *

После завтрака, совмещенного по времени с обедом, настроение у всех, включая даже Армейца, улучшилось, поскольку все силы четырех организмов сконцентрировались на управлении процессом пищеварения.

Затем Атасов предложил расписать «пулю». Возражений не последовало, и они расселись вокруг стола, загрузив раковину целой горой грязной посуды.

– Потом, типа, помоем, – рассудительно сказал Атасов. Никто не возражал.

Атасов казался отличным игроком, но ему отчаянно не везло. Не шла карта, и все тут. Протасову, наоборот, везло, только игроком он был никудышним. Карт он не запоминал, а если некоторые ходы и обдумывал, то было непонятно – какие и чем. Зато рот Протасова не закрывался ни на минуту.

– Мы с Армейцем, как пацанами были, в очко резались у меня дома. В Припяти еще. Да, Армеец? Проиграл – кукарекай двенадцать раз в окно или «Хайль Гитлер» кричи на всю улицу. Или яйцами швыряй по прохожим. Скажи, Эдик?

– То-точно… – Армеец закончил сосредоточенно изучать прикуп и с ехидной гримасой швырнул обе карты сдававшему колоду Атасову. – В морду!

– О-ба-на! Два в гору! – радостно поддакнул Протасов.

– Давай, давай, – Атасов снисходительно улыбнулся. – Солдат ребенка не обидит…

– Шесть червей.

– Вист.

– Ну, пас.

– Ложимся, – скомандовал Атасов и отхлебнул скотч из бутылки.

– Мы с ребятами в десятом классе «кинг» уважали, – лицо Атасова приняло печально-мечтательное выражение, что нисколько не сказалось на внимании, с каким он раскладывал на столе свои и протасовские карты.

Пасовавший Протасов запустил с пульта одну из программ кабельного телевидения и принялся сопровождать ее своими комментариями. Андрей подумал, что случись возможность включить сочные выкрики Протасова в унылую и бездарную передачу, то она бы только выиграла от этого.

– Да, – продолжал, как ни в чем не бывало Атасов. Вопли и ржание Валерки он, очевидно, научился не воспринимать, как человек, долгое время проживший у водопада, – я в десятом тут учился, в Киеве. Сто сорок вторую школу заканчивал. Возле метро КПИ. Родители, типа, на гастролях круглый год, вот меня сюда и направили под присмотр деда и бабули.

– Это который ментом был? – ввернул Протасов, на секунду отвлекшись от телевизора.

– Сам ты мент, Протасов. Дед был генералом КГБ. Даже МГБ, скорее, или НКВД. Он в отставку в пятьдесят четвертом вышел. Как Берию хлопнули – так сразу и подался из органов на гражданку, в народные, типа, заседатели.

– Ой, – Атасов подался вперед, забирая себе взятку. – Ой, Эдик, глядишь – и ты уже без одной… Так вот, в десятом классе мы в «кинг» резались. Каждый, типа, Божий вечер. Вместо штрафных – вода.

Армеец посмотрел на Атасова с интересом:

– Ка-как это?

– Одного «мальчика», типа, загреб – одна полулитровая кружка – твоя. Из-под кваса. Пьешь и радуешься.

– Толстостенная такая?

– Точно, – Атасов снова хлебнул из бутылки. Скотча в ней осталось немногим больше половины. – М-да… Самогон – самогоном. Причем хреново очищенный.

– Что такое «мальчик»? – заинтересовался Андрей.

– Валет, типа. При игре в «кинг» главное – последовательно не брать «мальчиков», «девочек» – дам, взятки с червовой мастью, в первую очередь короля, то есть «кинга». В этом весь смысл. Так вот, загреб двух вальтов, к примеру, – две кружки твои. Четверых тебе засунули, или «кинга» – четыре полновесные, гребаные кружки. А это – два литра, между прочим. После первого часа игры пробиться в туалет было, типа, нереально.

– Ой-ой-ой, – Протасов отвлекся от телевизора. – Да я как-то в пивбаре на Щербакова две трехлитровые банки пива выдудлил на спор, и нормально все, в натуре.

– Фу, – Армеец поморщился, – эти пи-пивные бары советского образца были такими га-гадюшниками. Я не х-ходил. Грязь, вонища, алкаши кругом. И пиво там мо-мочой отдавало.

– Аристократ, блин, хренов.

– Ну вот, ты, батенька, и без трех, типа, лап, – резюмировал окончание партии Атасов. – Протасов, запиши ему шестерку в гору.

К семи вечера игра подошла к концу, – расписывали «двадцатку». Атасов, подбивая бабки, предложил отправиться в ресторан.

– В «Дубовый Гай», например.

– Фи, притон бандитский, – бросил Армеец, выбираясь с кухни в поисках портмоне.

– Ты, можно подумать, профессор, в натуре. Нормальный кабак. Гоните лаве и погнали. Там хавка, реально, одурительная.

Уже совсем стемнело, когда они, наконец, захлопнули дверь квартиры Армейца и забрались в салон «Линкольна».

– Фары не забудь включить, лапоть, – посоветовал Армейцу загнанный на заднее сидение Протасов.

– Эдик, – Атасов хлопнул себя по лбу, – сначала ко мне домой. Гримо, типа, выгулять надо.

– И накормить, в натуре.

– Гримо – это святое, – согласился Армеец, запустил двигатель и аккуратно вывел «Линкольн» со двора.

* * *

Ресторан «Дубовый Гай», стилизованный под сруб, в духе капитана Флинта, Билли Бонса и прочих джентльменов с «Острова Сокровищ», громоздился на круче, окруженный с трех сторон старинным, запущенным парком. Четвертая стена ресторана переходила в практически отвесный склон, обрывавшийся вниз на добрую сотню метров. Одна из террас ресторана нависала над обрывом, подобно Ласточкиному гнезду в Крыму. С террасы открывался вид на широкую, заболоченную равнину, пересеченную узкой змейкой мелководной речки. Речушка несла загаженные городом воды в небольшое лесное озеро, почти скрытое от глаз склоненными к воде плакучими ивами, отчего издали казалось, будто какой-то сказочный великан рассыпал по салатовому ковру горсть громадных изумрудов. Дальний край долины подпирала высокая железнодорожная насыпь, а за ней, снова и снова – сплошные кроны деревьев с редкими крышами многоэтажек, торчащими над зеленым океаном, точно пни из высокой травы.

Можно с уверенностью утверждать, что в какой-нибудь другой, не такой богатой стране, ни озеро, ни речушку не обошли бы вниманием, устроив аквапарк с аттракционами, площадками для пикников и обязательным платным въездом. Сначала, конечно, вывезли бы десяток-другой самосвалов, набитых старыми аккумуляторами, ржавыми канистрами, сломанными санками, дырявыми шинами, банками, бутылками и прочим разнообразным мусором, покрывающим всю долину вдоль и поперек – только спустись в нее и посмотри под ноги.

Заброшенный парк, подступающий вплотную к «Дубовому Гаю» с южной, западной и северной сторон, был несомненным ровесником века, а то и старше. Родился в ту далекую эпоху, когда сосланный в восточную Сибирь Ленин сидел в деревне Шушенское, как таракан за печкой, висящего на волоске Сталина собирались исключать из семинарии, а Адольф Гитлер бегал в начальную школу, не помышляя о мировом господстве. Да и фамилии у всех троих еще были другими. Мир ничего не знал о фашизме, мировых войнах и ядерном оружии, не говоря уже о СПИДе и героине. И не был от этого хуже.

В общем, парк был очень старым. Оставалось только догадываться, какие замыслы лелеяли его создатели на заре XX века. Они давно канули в вечность. Время не пожалело их (оно никого не жалеет), а их детище преобразило по своему усмотрению. Широкие аллеи заросли травой, превратившись в волшебные солнечные поляны. Раскидистые дубы чередовались с корабельными соснами. Между вековыми деревьями петляла единственная, каким-то чудом уцелевшая дорожка, выложенная потемневшими от времени, но еще сохранившими желтый цвет кирпичами. Некоторые несли на себе полуистертые дореволюционные клейма, с «ятями» и твердыми знаками в окончаниях слов. Стоило один раз посмотреть, как дорожка, огибая сосновый бор, исчезает под раскидистыми кронами, и в голове сразу оживали образы Элли и Тотошки, которые пересекли Волшебную страну по весьма похожей.

Мы в город изумрудный

Пойдем дорогой трудной

Пойдем дорогой трудной

Дорогой непрямой…

Песенка из многосерийного мультфильма о приключениях девочки Элли всплыла в голове Олега Правилова, и он поморщился, вспомнив, как любила когда-то дочка слушать эту сказку, сидя у него на коленях. Были такие времена. Правилов приходил со службы, вешал фуражку на крючок, менял китель и галифе на синюю олимпийку и спортивные брюки со штрипками. Садился ужинать, а шестилетняя Лиличка забиралась ему на колено и рассказывала о своих делах в песочнице. Или о том, что куклы сегодня натворили. Правилов носил ложку с борщом через русую головку дочери, слушал ее щебет, под шумок пытаясь и ей всунуть пару ложек, и так ему было хорошо, что и вспоминать больно. Потом они перебирались в спальню, причем Лиля – обняв отца и стоя на его тапочках. Они шли вразвалочку, как два пингвина, большой и маленький. Затем Правилов укладывал в дочку кровать, брал с полки сказку Волкова, и читал. Были, конечно, и другие книги – «Пеппи Длинный Чулок» Астрид Линдгрен, «Белый Лоцман» Петра Бобева, еще какие-то, но почему-то именно «Волшебник Изумрудного города отпечатался в памяти Правилова. Любимая книга любимой доченьки.[43]

А вот кукольный мультик дочке не понравился. Страшила, Железный Дровосек, Храбрый Лев и сам Гудвин великий и ужасный, были не похожи на созданных воображением художника Леонида Владимирского рисованных героев из их обтрепанной старой книги.

– Таких вот кирпичных дорожек на Владимирской горке – полным полно, – сказал Правилов, переводя течение своих мыслей в другое, менее печальное русло.

Он ни к кому конкретно не обращался. Просто стоял, опершись на широкие перила террасы, осматривал живописные окресности и с наслаждением вдыхал влажный и густой воздух, наполненный запахами замшелых камней и прелой листвы. «Вот, как ни крути, азапах старого парка отличается от запаха дикого леса», – думал Правилов, набирая полные легкие. Охрана была расставлена, все схвачено, следовательно, можно было немного побездельничать. До прибытия Виктора Ледового оставалось не менее четверти часа.

– Было много дорожек на Владимирской горке, Олег Петрович, – вежливо возразил один из его людей, подобранный самим Правиловым из числа бывших офицеров, – пока какому-то мудаку из ЦК КПУ не пришло в голову разместить там новый музей Ленина.

На площади Ленинского комсомола?[44]

– Так точно.

– Да они, вроде бы, не сильно горку зацепили, – задумчиво проговорил Правилов, пытаясь вспомнить, а что, собственно, было на месте музея Ленина, построенного в начале 80-х. – Слушай, а куда ведет эта дорожка? – спросил Правилов, имея в виду ту самую, по которой в его воображении вполне бы могли ходить Элли с Тотошкой.

– Метров через сто обрывается, Олег Петрович. У руин старой дворянской усадьбы. Отсюда не видно. Да и нет там ничего. Пара камней из земли торчат. Их с подъездной дороги можно заметить, пока не зазеленеет все.

– С подъездной к ресторану?

– Так точно.

– Откуда знаешь, что усадьба дворянская?

– Дед рассказывал. Я на Сырце вырос, недалеко тут совсем, – телохранитель неопределенно взмахнул рукой. – Мы с ребятами каждые каникулы в этих местах околачивались. Летом на великах, зимой – на санках. Или на озерах торчали. В году семьдесят пятом, помню, в озерах этих рыбу попробовали разводить. Для красоты. Куда там. Со всей округи рыбаки сбежались – по десять удочек на одну рыбку.

Правилов хмыкнул:

– Так это, выходит, бывшие угодья дворянские?

– Вроде того, Олег Петрович. Имение. Дед как-то так говорил. В революцию хозяев, понятное дело, пришили. В тридцатых годах усадьба как детский дом использовалась. Или что-то в этом роде. А вот, кто ее разрушил, – Бог его знает. Когда я пацаном был, – одни камни уже оставались.

– Одни камни… – тихо повторил Правилов. Бросил задумчивый взгляд на заросли, скрывающие руины, и двинулся к выходу с террасы, бросив через плечо:

– Ладно, присматривай тут.

– Есть присматривать.

Укрытые от посторонних взглядов колышущимися ветвями, густо поросшие травой, руины старого дворянского дома безмолвствовали. Безразличные ко всему в этом мире и абсолютно никому в нем не нужные. С каждым годом, с каждым истекшим десятилетием, они все глубже уходили в землю. Туда, куда давно ушли их безымянные строители и обитатели. Но пока еще были здесь, как чей-то след, оставшийся на песке.

* * *

И все же, забравшись в самую середину, опустившись среди замшелых камней на ковер из опавших листьев и закрыв глаза, казалось, еще можно было что-то уловить. Какие-то неясные звуки, какие-то трепетные тени еще были здесь. Словно руины еще жили своей, прошлой жизнью. Словно тут каким-то непостижимым образом уцелели отголоски той далекой эпохи, когда они не были руинами. Стоило только представить себя ребенком, прижимающим морскую раковину к уху, чтобы услышать шум прибоя, как что-то оживало среди замшелых разхвалин. Что именно? Хороший вопрос. Возможно, эти были обрывки фраз, которыми перебрасывались кухарки, колдующие над кастрюлями в кухне. Ржание взмыленного скакуна, запах сигары, плывущий с веранды, где барин, в костюме для верховой езды, сидя в кресле, развернул газету, примслушиваясь к перебору фортепиано из гостиной.

* * *

– …И никаких налогов не заплатят… – одетый в штатское милицейский майор отточеным десятилетиями движением стряхнул последние капли и ловко застегнул ширинку. – Ух и хорошо… – майор покосился на Украинского. Они стояли плечом к плечу и были заняты одним делом.

– И не подкопаемся тогда никак. Деньги пойдут через оффшоры, хрен его знает где, и вылезут, к примеру, на Кипре. Или в швейцарском банке на кодированном счету. Если сейчас за жопу не возьмем, потом – пиши пропало. – Майор безнадежно махнул рукой, – выскользнет, сволочь.

Полковник Украинский в респектабельном двубортном костюме преуспевающего бизнесмена одернул брюки и согласно кивнул.

– Брать Ледового нужно сегодня. При передаче взятки, – Украинский сверился с часами, – минут через десять Ледовой должен объявиться. Его заместитель по безопасности Правилов давно там, – Украинский показал в направлении деревянных стен «Дубового Гая», наполовину укрытых листвой.

– Это который бывший военный?

– Точно. Он у Ледового «секьюрити» командует. Опасный, как тарантул.

– Тарантул не тарантул, а с шестнадцати ноль-ноль в ресторане торчит. Мне ребята доложили. Уже, наверное, корни пустил.

– Слушай, – Украинский покосился на замшелые камни, над которыми они стояли. Кое-где из травы виднелись остатки старинной кладки, – а это что за развалины?

– Эти? – майор уже двинул по гравийной насыпи к дороге. – А шут его знает.

Украинский нагнал майора, и они уселись на заднее сидение черной служебной «Волги», поджидавшей их на обочине.

– Давай к ресторану, Гена. Станешь там с краю, чтобы в глаза не бросаться.

* * *

Информация о сделке с камнями, запланированной Виктором Ледовым, стала известна УБЭП стараниями Милы Клариковой. А точнее, Артема Павловича Поришайло, использовавшего Милу Сергеевну в качестве симпатичного почтового голубя, время от времени отправляемого Сергею Михайловичу. Мила Сергеевна выложила полковнику всю подноготную алмазной операции Ледового, время и место передачи денег. Она же дала адрес магазина на Борщаговке, служившего перевалочной базой для контрабандной водки из Венгрии. И лишь вмешательство покойного Адольфа, неожиданное, как десятибалльное землетрясение в сейсмоустойчивой зоне, оставило оперативников с носом.

Тут следует сказать, что сам Артем Павлович, автор и вдохновитель атаки на Ледового, выходить на сцену не спешил. Не улыбалось ему появляться там в дуэте с Сергеем Украинским. Рано еще было. «Тише едешь – ширеморда», – любил говаривать Артем Павлович еще с райкомовской поры, и был полностью прав. Можно сказать, на деле доказал правоту излюбленного изречения, превратившегося в жизненное кредо. За последние десять лет Артем Павлович вскарабкался на такую высоту, с которой видны, а главное – доступны, счета в швейцарских банках, виллы на Канарских островах, особняки в цивилизованных странах и прочие прелести, которые большинству сограждан у подножия пирамиды не явятся даже во сне. Родись Артем Поришайло каким-нибудь средневековым графом, герцогом или хотя бы бароном, он мог бы с полным правом выковать свое «тише едешь – шире морда» в металле и носить на рыцарском щите в качестве фамильного девиза. Но, поскольку в рыцари его посвятить было некому, жил он в чуждом романтике двадцатом веке, ничего подобного ему и в голову не приходило.

Было и еще одно правило, неукоснительно соблюдаемое Поришайло. Приняв решение, он добивался его выполнения с упорством египтян, строивших великие пирамиды. Поэтому, сколько бы усилий не прилагал Виктор Ледовой, пытаясь выкарабкаться из пропасти, все шире разверзавшейся под ногами, Артем Павлович тратил вдвое больше, чтобы загнать его обратно. Пока что чужими руками. Просто не пришло еще, по мнению Поришайло, время услышать от Виктора Ивановича сакраментальное «И Ты, Брут?..»

Еще при горбачевской перестройке Артему Павловичу случилось побывать в Испании, в составе советской делегации. Поришайло с группой ответственных товарищей сходил в Барселоне на корриду. Кровавое зрелище захватило Поришайло, потрясло до глубины души. Еще бы! Каков накал страстей, куда там футболу! Эмоции не те. А развязка?! И сравнивать нечего. Вот если бы каждому второму игроку проигравшей команды сразу после матча голову рубить, прямо на стадионе, – то-то бы забегали. «За каждыми воротамипо плахе и процесс пошел!»

В финальной схватке с Ледовым Артем Павлович хотел появиться из-за кулис под занавес. Выйти в костюме матадора и вогнать другу Вите фатальную рапиру промеж широких лопаток, «по самую, гм, рукоятку». Пока же Ледовой скакал по арене, полный сил и разъяренный торчащими во все стороны бандерильями, Поришайло предпочитал, чтобы за него работали «шестерки». Если кого и подцепит на рога – не беда. Даже забавно поглядеть.

* * *

Ровно в шесть часов вечера 740-я «БМВ» цвета мокрого асфальта, за которой джип охраны болтался, как жестянка за кошкой, завернула на гостевую стоянку «Дубового Гая». Миновав стоянку, водитель въехала на площадку для служебных машин и заглушил мотор. Захлопали дверцы. Виктор Ледовой покинул автомобиль и, окруженный охранниками, вошел в «Дубовый Гай» с черного хода. Водители лимузина и джипа остались скучать снаружи. Немного потоптавшись на месте, оба закурили и принялись лениво прохаживаться вокруг своих иномарок.

Олег Правилов, с парой горилл поджидавший шефа на ступеньках у главных дверей, бегом ринулся обратно, надеясь встретить Ледового уже в центральном зале.

– Ох и рожи! – покачал головой одетый в гражданское майор. Они с Украинским наблюдали за прибытием авторитета из дальнего угла гостевой площадки, где стояла служебная «Волга». – На любого браслеты надевай и смело паяй по десятке – не промахнешься!

– Так и будет. – Убежденно сказал Украинский, отвернувшись от рации, зажатой в правой руке. Все были готовы. Милицейский спецназ поджидал неподалеку, пока за пределами видимости. Несколько оперативников находились непосредственно в зале ресторана.

Буквально через пару минут на площадку въехал новенький серый «Москвич» 2141, – олицетворение последних достижений московского АЗЛК. Крупный мужчина средних лет вылез из машины, захлопнул дверцу, дернул на всякий случай ручку и неторопливо поднялся по ступенькам.

– Директор фабрики прибыл, – майор нетерпеливо постучал по подлокотнику. – Компания в сборе, Сергей Михайлович. Когда будем брать?

– Нехай пожрут и попьют вволю. – Внешне Украинский был абсолютно спокоен, хотя внутри бушевали шквалы и ураганы. – Разговор о деле у них за кофе пойдет. Под десерт, так сказать. Значит часика через полтора. Тогда и повяжем всю кодлу, к чертовой матери.

Украинский снова поднес рацию ко рту, вызывая своих оперативников:

– Смотреть в оба, – он поморщился от сухого треска статических разрядов из динамика и добавил раздосадовано: – что за дерьмовая техника, а?!

* * *

Когда к «Дубовому гаю» подкатил белый «Линкольн» Армейца, в лесу сделалось совсем темно, хоть один глаз выколи, хоть сразу оба. Правда сама стоянка неплохо освещалась натыканными по углам фонарями, да и высокие, стрельчатые окна главного здания добавляли света, так что издали весь этот электрический оазис напоминал внушительных размеров теплоход, плывущий по океану через сплошной мрак.

Армеец запарковал «Линкольн» за три машины от «девяток» Олега Правилова, но не обратил на них ровно никакого внимания. О «БМВ» Ледового и говорить нечего – она и вовсе потерялось в темени хозяйственного двора. Даже стражей правопорядка, все плотнее сжимавших кольцо окружения вокруг «Дубового гая», никто из пассажиров «Линкольна» не заметил. Приятели были заняты спором, возникшим между Атасовым и Протасовым. Спор разгорелся, когда они проезжали Сырец, и не затихал почти до дверей ресторана.

Началось все с того, что Атасов упомянул рукотворный грязевой оползень, случившийся на Сырце в районе Бабьего Яра в начале шестидесятых и потрясший весь город. Потрясший, ясное дело, посредством слухов, радио и газеты, по своему обыкновению, словно в рот воды набрали. В те далекие времена информационный вакуум с успехом заполнялся народной молвой и «вражескими голосами: „Голосом Америки“ из Вашингтона, „Свободой“ из Мюнхена и прочими радиостанциями, подавить которые отечественным глушилкам удавалось далеко не всегда. Буквально на следующий день после того, как титаническая грязевая стена скатилась по Бабьему Яру к Куреневке, киевлянам уже звонили родные и знакомые, разбросанные по другим городам Союза: „Живые?! Ну слава Богу. А то у нас говорят, будто весь ваш город под землю провалился“.[45]

– Вот примерно где-то тут это, типа, и случилось, – сказал Атасов, когда Армеец, оставив справа плавательный бассейн «Авангард», а слева высоченную мачту телевышки, завернул на автозаправку. В принципе, мог и не заворачивать, бензина хватало с головой, но таков уж был характер Армейца – стоило только лампе указателя топлива на приборном щитке начать хотя-бы помигивать, как он терял душевный покой. В этом отношении Эдик коренным образом отличался от Протасова, всегда катавшегося «на подсоcе», отчего бензин у Валеры зачастую заканчивался в самых неподходящих ситуациях.

– Таких, как ты, Бандура, при Сталине, в натуре, расстреливали! – перебил Атасова Протасов, переносивший табачный дым, как собака кошку и немедленно воспользовавшийся подходящим случаем, чтобы заставить Андрея затушить сигарету. – За вредительское курение на огнеопасном объекте. Ты, в натуре, табличку «не курить» видел, или ты, блин, читать на хрен не умеешь?

Бандура послушно впихнул практически целую сигарету в пепельницу.

– Расстреливали, типа, не расстреливали, – меланхолично откликнулся Атасов, – а пассажиров перед АЗС полагалось высаживать. Это я хорошо помню. Водитель заезжал на заправку, а остальные, типа, гуляли по газончику.

– Порядок был конкретный.

– Да дерьмо был твой порядок, Валера, – вяло заметил Атасов.

– Саня? так что тут стряслось? – спросил Андрей, которого слова Атасова о грязевом «цунами» не на шутку заинтересовали.

– Полная, типа, жопа здесь была. Промышленные отходы тут сливали. Да мало ли откуда еще вода бралась? Дожди, типа, родники разные. Чего-чего, а воды в Киеве – бери, не хочу. Вон какое все зеленое, парк на парке сидит. Короче, насыпали здоровенную дамбу, чтобы не переливало. Вон там, – Атасов указал на салатовые лужайки Бабьего Яра, с памятником советским гражданам, убитым нацистами в годы оккупации.

Протянувшаяся вдоль Бабьего Яра улица Олены Телиги опускалась вправо с сильным уклоном. Сама улица и следующий параллельно ей глубокий овраг, составляли горловину гигантской воронки, развернутой в сторону Куреневки и проспекта Красных Казаков, где до самого Днепра шла низменность, застроенная сейчас, главным образом, коробками промышленных объектов. Не требовалось обладать особым воображением, чтобы представить последствия прорыва высокой плотины на такой местности. Вполне могло и до Днепра достать, не так уж, в принципе, и далеко. На машине – минут семь ехать.

– Ну и, – продолжал Атасов, – дамбу, естественно, прорвало. И поперла вниз лавина из грязи, глины и дерьма всякого. Говорят, метров десять высотой…

– Что, сам видел? – поинтересовался Протасов.

– Бабушка покойная рассказывала, – ответил Атасов, пропустив мимо ушей саркастические интонации в голосе Протасова. – Там, внизу, одна Кирилловская церковь уцелела. И психушка. Церковь и дурдом стоят на высокой горе. А из того, что под горой было – дома частные, детский садик, трамвайное депо на улице Фрунзе – ничто не уцелело. И никто. Правда, бабушка говорила, будто какой-то дружбан моего деда удрал от лавины на своем 401-м «Москвиче».

– Это тот «Москвич», который с трофейного «Опеля» слизали? – спросил Протасов, делая страшное лицо, потому что Бандура засунул в рот новую сигарету.

Андрей представил громадную стену из жидкой глины, подминающую дома, сносящую телеграфные столбы и деревянные заборы, точно жалкие картонные декорации. Стена обрушивалась на застигнутых врасплох людей с чудовищным грохотом. Или, может, с омерзительным чавканьем, какое обыкновенно издает мокрая глина, когда после дождя вступаешь в нее ногой. Если высота оползня была десять метров, то что же это было за чавканье?

Мысли о трагедии, разыгравшейся где-то здесь, и не так уж, в сущности, давно, заставили Андрея поежиться. Так бывает, когда смотришь на гильотину, выставленную в историческом музее. Это теперь она прикидывается экспонатом. А ведь кто-то смотрел на ее гигантский нож при иных обстоятельствах. Под другим углом зрения. И входного музейного билетика в кармане у него не было.

– Армия сразу все оцепила, – рассказывал дальше Атасов. – Рты всем, как у нас, типа, положено, в два момента заткнули. Рассказывают, что и военных погибло немало. БТРы вверх колесами плавали. В конце концов грязищу утрамбовали кое-как, проложили дорожки, разбили парк на том месте. И, как ничего и не было. А козлу этому, который, типа, горкомом командовал или исполкомом там, я не знаю, еще и памятник поставили, неподалеку… – Атасов сделал паузу. – И ты мне тут, Протасов, типа, еще про порядок сказки рассказываешь?..

– Ты ж, в натуре, Атасов, единственный среди нас коммунист. А Атасов?

Ты мне свечку держал, когда я в КПСС записывался? – холодно поинтересовался Атасов и обернулся к Андрею. – Был грех, вступил на 4-м курсе училища. Вместе со всей ротой. Понимаешь, Андрюша, советский офицер без партбилета – все равно что нынешний депутат без «Мерседеса». Или без квартиры в «Царском селе».[46]

Или без т-трехэ-этажной дачи в Конче-Заспе,[47] – добавил Армеец, нарушив собственное молчание.

– Вот и скажи, Эдик, этому бывшему коммуняке, что порядок в Союзе был.

– Все мы бы-бывшие, – задумчиво протянул Армеец, принимая вправо, чтоб пропустить вперед уже долгое время напиравший сзади джип, – давай, давай, тебе ну-нужнее.

– А порядок, Саня, все равно присутствовал! – не унимался Протасов.

– У греков среди рабов, которые веслами на галерах ворочали с порядком тоже, типа, нормально обстояло. И у римлян, в каменоломнях где нибудь, порядок был – будь здоров. Бичом получил по жопе – и порядок. Кто, Валерочка, спорит? Хотя, судя по последним годам советской власти, я бы про порядок болтать поостерегся. Такой, типа, порядок был идеальный, что атомный реактор в атмосферу высадили.

– С-сейчас, не п-приведи, Господи, такое, – ч-черта бы по-отушили…

– Это точно. Тут ты прав, Эдик. По нынешним временам за медаль никого с совковой лопатой в реактор, типа, не загонишь. Деньги все научились считать. Переучились даже. Из сугроба зимой никто, типа, за спасибо не вытянет.

– Вот я и говорю, бардак конкретный. Раньше между пацанами первый вопрос был: – «Ты в армии, блин, служил?». Не служил – иди гуляй, – гнул свою линию Протасов. – А нынче: «Ну и мудила, в натуре, раз ума не хватило отмазаться…».

– Вот и правильно делают, типа, что откручиваются. Есть значит из-за чего…

– Это, блин, бывший офицер говорит?! – возмутился Протасов.

– Бывший, типа. В Израиле, Протасов, мало кто откручивается. И каждый, твою мать, солдат каждую долбаную субботу отбывает, типа, домой. В краткосрочный, мать его, отпуск. С боевым оружием, между прочим. Это, Протасов, потому, что солдаты там родину защищают, а не генеральские дачи. И про «дедовщину» разве только от эмигрантов из СНГ слышали. Так что им, Протасов, есть, типа, чего защищать.

– Да в Отечественную войну!.. – начал Валера, распаляясь, но Атасов не дал ему договорить.

– И нашим, кстати, дедам, Протасов, защищать в 41-м было нечего. Оттого и катились до Волги. Если бы, Протасов, не против Фюрера и его гестаповцев воевали, а, к примеру, против Рузвельта с «кока-колой» и «МакДональдсами», война бы уже в следующем году закончилась. Во Владивостоке. Если бы с Бреста, типа, начали. Если ты мне, Протасов, поведаешь, кто еще в нашем веке воевал с загранотрядами НКВД за спиной, буду очень рад. Все потому, Валерочка, что защищать солдату было нечего. Как тогда, так и сейчас.

Атасов замолчал, угрюмо насупившись. Протасов какое-то время яростно вращал глазами, подбирая нужные слова. Но те, как на зло, куда-то от него попрятались. Андрею показалось даже, что он слышит хруст протасовских мозгов под черепом.

– При Союзе ветераны войны, блин… – наконец взорвался Протасов, – …по мусорным бакам не копались. Докажи, Эдик? От голода не дохли. И бутылок на улицах не подбирали, блин, за студентами.

– Что да, то да, – легко согласился Атасов, закуривая «Мальборо». – Дед мой к ветеранскому закрытому магазину был прикреплен. Как же, помню. Суповыми наборами отоваривался раз в две недели и блоком сигарет «Полет». Ух и гадость же это была – сигареты, типа, овальные. А в те времена – за счастье. Дед курево мне в армию высылал. Если бы не его паек, я бы в конце 80-х, пожалуй, курить бросил.

– Такого беспредела конкретного как сейчас, в Союзе, блин, не было, – не унимался Протасов.

Атасов пожал плечами: «По-разному, типа, было».

– Да не ссорьтесь вы, – встрял Андрей, заметив, что Протасов собирается опять открыть рот. – Ты мне лучше скажи, Саня, а кому тот памятник поставлен?

– Какой, типа?

Армеец вырулил с заправки и они покатились по Мельникова к перекрестку с улицей Телиги.

– Ну, тот, справа, в сквере?

– Нашим со-согражданам, у-убитым фашистами в войну, – отозвался вместо Атасова Армеец. – Это же урочище Бабий Яр. Ты, на-наверное, слышал?

Андрей отрицательно покачал головой:

– Ну, так, кругом-бегом…

– Т-ты на у-удивление темная ли-личность, Бандура, – продолжал Армеец с укоризной. – Бабий Яр известен не менее Майданека или Освенцима. Тут немцы не-несколько сотен тысяч людей убили…

– Военнопленных?

– Не только. В сентябре 41-го ф-фашисты согнали в Бабий Яр бо-больше пятидесяти тысяч ни в чем неповинных людей. Гражданских. В основном, евреев. Женщин, детей, стариков. И всех пе-перестреляли. У немцев эта о-операция называлась «шиссфест».

– Как-как? – не понял Андрей.

– В пе-переводе с немецкого – фестиваль стрелков…

Протасов мрачно хмыкнул.

– Мне бабушка рассказывала, – включился в разговор Атасов, – что они людей из пулеметов расстреливали. С холмов. Добивать раненых не спускались, спешили очень. Землей присыпали, и загоняли новую партию. Поэтому земля там еще долго дышала, как бы…

– Твоя бабка что, в оккупацию тут была? – удивился Протасов.

– Точно, – подтвердил Атасов. – С малолетним батей на руках.

– Куда же твой дед глядел, а, Атасов?

– Дед 22 июня на западной границе встретил. Что он вообще сделать мог? А эвакуироваться она не успела.

– Как же ее немцы не грохнули?

– Пряталась, типа. Соседи не выдали. Хотя, говорят, кое-кого выдавали.

– О-одни выдавали, д-другие с-спасали, ри-рискуя собственными головами, – сказал Армеец. – Завуч той ш-школы, где я ге-географию преподавал…

– Ты преподавал географию? – удивился Андрей.

– Б-было дело. Так вот… У него в Бабьем Яру всю семью убили. И отца, мать, старшую сестру. А он уцелел. Ему че-четырех не было, тогда. Его мама соседке отдала, как за ними фа-фашисты пришли…

Андрей не нашелся, что сказать. Просто смотрел в окно. Улицы выглядели мирными, за стеклами сырецких пятиэтажек уютно горел свет.

– Тут, на Сырце, вообще ка-какое-то место п-плохое, – добавил Эдик задумчиво, – гиблое, что ли… Бабий Яр, Сырецкий концлагерь. Такое тут т-творилось…

– Мне можешь не рассказывать, – согласился Атасов, – я в «Авангарде» плаванием занимался. В семидесятые. Мы в Бабий Яр на зарядку бегали. Там и тогда найти череп с дыркой – большого труда не составляло, типа. Особенно, после того, как началось строительство телецентра. Верхний слой земли сняли, а там…

– Послушай, Саня, – перебил Андрей, – это что же выходит? Что озеро отходов в шестидесятые прямо на человеческих костях устроили?

– Выходит, что так, – Атасов озадаченно почесал затылок, – хм. Я как-то не задумывался, типа…

Хо-хороший сюжет для Стивена К-кинга, – сказал Армеец серьезно, – он такие истории собирает. Власть о-оскверняет могилы, и на-начинается ко-кошмар. Т-только Кинг с-свои скелеты ищет в шкафах, а у нас они п-прямо под ногами.[48] По-моему, это сю-сюжет для триллера.

– В этой, блин, стране вся жизнь, триллер, – подвел итог Протасов.

Они миновали Сырец и скатились с горы, въезжая в чудесный лес. Сразу за железно-дорожным мостом Эдик повернул влево, пересек двойную осевую, и они очутились на подъездной дорожке «Дубового гая». «Линкольн» легко преодолел подъем.

– П-п-приехали, – через минуту сообщил Армеец и выключил зажигание.

* * *

Если не считать смены декораций, события за столиком, немедленно предоставленным администратором кабака благодаря вмешательству Протасова (похоже, что здесь Валеру тоже знали) начали развиваться по сценарию, который Андрей уже успел изучить в мельчайших деталях. Атасов занялся разливанием водки, доставленной официантом в запотевшем графине, накачивая себя и Андрея с упорством, достойным лучшего применения. Протасов, опустошенный недавним спором с Атасовым, принялся строить глазки всем симпатичным женщинам, каких только мог отыскать в поле видимости. Армеец угрюмо помалкивал.

Часть столов в правом углу центрального зала оказались сдвинутыми в длинный паровоз. За ними сидела компания смуглых черноволосых мужчин, именуемых обыкновенно милицией «лицами кавказской национальности». Лица «лиц» были, мягко говоря, неприветливыми. В компании присутствовали и женщины – все молодые, в основном блондинки. Как натуральные, так и крашенные – с ходу не разберешь. Вторая похожая баррикада из столов, только созданная нашими соотечественниками, громоздилась в левой части зала. Беззаботно веселившиеся здесь мужчины и женщины были примерно одного возраста – около сорока. С разными степенями износа, конечно. Кого как кидало по жизни. Очевидно, совершенно разного достатка – кому как легло. Такая разношерстная компания, собравшаяся за одним столом, не оставила у Бандуры никаких сомнений в том, что это одноклассники, отмечающие пару десятков годиков, натикавших после последнего школьного звонка. Да и вели себя взрослые мужчины и женщины так, как можно вести только в одном случае – когда встречаешь друзей, вынырнувших из далекого детства. Тут ошибиться было невозможно. Бандура обернулся к Атасову.

– Да, старик, – Атасов ухмыльнулся, положив руку на плечо Андрею. – Ты абсолютно прав. Одноклассники. Мои одногодки. Плюс-минус два-три года.

Атасов смотрел слегка увлажнившимися глазами, свидетельствовавшими, что он уже здорово пьян. Иначе и быть не могло. Ведь он начал пить еще вечером, продолжал утром и не собирался останавливаться.

– Десять лет школы, Андрюша, тянутся медленно. Это я по себе помню. Оно и понятно, – Атасов потянулся за графином. – Приходит в школу шкет по колено. Выходит взрослый парень, на радость военкоматам. Давай в руки автомат и посылай умирать в какую-нибудь гребаную дыру. – Атасов ловко наполнил стопку и тут же переправил содержимое в рот.

Бандура пододвинул Атасову вазочку с маслинами, но тот только махнул рукой.

– Так вот. Это первая десятка, в ходе которой у большинства из нас начинают работать мозги. Ясли, типа, не в счет. Вторая десятка движется быстрее первой. Третья – просто летит. Почему так, не знаю, но все обстоит именно таким образом. Ты мне поверь.

– Десять лет, Саша, это очень много…

– Тебе, ясен пень, что много. Потому, как ты, типа, зеленый еще… Мне, пожалуй, тоже червонец длинным покажется, если меня завтра на десять лет в тюрьму упекут. За Адольфа, к примеру. Поди доживи…

Андрея передернуло. Атасов продолжал, как ни в чем не бывало.

– М-да. Как наперед смотреть, это срок. А как назад оглянешься? Ничто. Как вчера было. Пшик – и нет. Сгорело быстрее бенгальского огня. Понимаешь, типа?

Андрей смотрел на Атасова прямо-таки влюбленными глазами. Знал того всего двое суток, а казалось – тысячу лет. За истекшие сорок восемь часов Бандура увидел Атасова в ролях – решительного командира, гостеприимного хозяина, прекрасного собеседника, заботливого товарища. Атасов словно на равных разговаривал с таким человеком-горой, каким в глазах Андрея представлялся Олег Правилов, а адольфовцев расстрелял, как мишени в тире – раз и нет никого. Пил, конечно, многовато, так кто в нашей стране не пьет? От водки у Андрея слегка кружилась голова, слова Атасова долетали с трудом, рассеиваясь где-то по дороге, как свет корабельного прожектора в тумане.

– Я смотрю, черножопым конкретно своих баб мало! – голос Протасова прозвучал справа, словно колокола громкого боя. Валерий уже сидел в пол-оборота развернувшись к «лицам кавказской национальности». Лицо самого Протасова не предвещало им ничего хорошего.

– Отклепался б ты от них, а? – Атасов легко, но требовательно постучал гиганта по плечу. Что-то было в этом жесте сродни действиям командира, барабанящего по броне: «эй, механик, глуши мотор и вылазь из танка. На сегодня никаких маневров».

– Протасов? Я к тебе, типа, обращаюсь. Что ты пялишься на черных, как Ленин на буржуев? Хочешь тут, типа, ледовое побоище устроить?

– Дубовое хочу.

– К-кончай, Валера.

– Да я, блин, еще не начал. Баба из той компании, видать, писать ходила. – Протасов указал пальцем в сторону «одноклассников», – а на обратном пути кто-то из этих черных «обезан» до нее, блин, доклепался. – Вот именно так и сказал – «обезан». «Обезьяна» было одним из любимых словечек Протасова, хоть и произносил он его неправильно.

– Т-там ребят достаточно. С-сами разберутся. Ты ч-чего лезешь?

– Хочу, в натуре, и лезу.

В пяти шагах от них действительно образовалась группа из пяти-шести человек, нервно размахивавших руками в бесплодных попытках достучаться друг до друга. Пока ничего страшного не происходило, хотя ситуация уже выглядела перспективно. Из левой и правой частей зала к группе потихоньку подтягивались подкрепления. Пока только препирались, кое-кто даже успокаивал, взвалив на себя нелегкую участь арбитра. Некоторый опыт, приобретенный Андреем на танцплощадке родного села, подсказывал, что маленькое недоразумение между одной из одноклассниц и слегка перебравшим сыном гор закончится неслабой групповой потасовкой, в ходе которой и стороннему наблюдателю бутылкой по уху схлопотать – раз плюнуть. Драться не хотелось, да и место было таким шикарным, не танцплощадка Дубечках, все-таки.

– Я на секунду отлучусь, а? – застенчиво проговорил Бандура, подумав, что: во-первых, неплохо пересидеть драку в туалете; во-вторых, в сортир можно сходить и на улице, плюс воздухом свежим подышать – тоже хорошо; и в-третьих, если принимать участие в драке, то с пустым мочевым пузырем, потому как полный вполне способен привести к таким крупным неприятностям, что и представлять страшно…»

– Не начинайте без меня, пожалуйста, а лучше вообще не начинайте.

Поднимаясь, он оперся на Протасова, как о глыбу базальта – Протасов не шелохнулся. Андрей нетвердой походкой отправился к выходу, старательно огибая попадавшиеся на пути столики.

Выйдя на открытую веранду, с наслаждением глотнул лесной воздух, относительно легко перелез через перила и очутился на автостоянке. Ни Правилова, ни тем более Ледового, Андрей по дороге не встретил. Это было совершенно исключено – Ледовой, Правилов и генеральный директор фабрики занимали отдельный кабинет, отгороженный от центрального зала зеркальными панелями и линией декоративных пальм, выстроенных по всем правилам дизайнерского искусства.

Беседа в отдельном кабинете как раз достигла кульминационной точки. Набитый деньгами дипломат перешел в собственность директора. Директор, смачно рыгнув, нетвердой рукой вытащил «паркер» и принялся подписывать необходимые бумаги. Все трое, вопреки деловому характеру встречи, были порядком навеселе. Двое головорезов, оставленных Правиловым в зале, времени даром тоже не теряли. Они сидели возле двери в кабинет с рожами, красными, как крымские помидоры, бросали в зал вялые косяки и подумывали главным образом о том, застукает ли их Правилов, или нет. А если застукает, то проявит ли снисходительность или, как всегда, по полной программе отымеет.

– Попалит – убьет, – сообщил один головорез другому. – Без базара.

– Хрена он попалит, – возразил другой. – Сам как пару раз выглядывал – резкость навести не мог. Еще тройку стопок опрокинет – дрова. Они там с Виктором Иванычем добряче набенькались.

– Отвечаешь?

– Без балды.

Тем временем Андрей озирался по сторонам, соображая, где бы пописать. Он пересек большую часть автостоянки, но от первоначального решения заходить в лесную чащу отказался еще по пути. И это было разумно. «Втаком состоянии, – сказал себе Андрей, – загреметь вближайший овраг и свернуть там шею – раз плюнуть». Он еще раз покрутил головой, выбирая подходящую машину, остановил выбор на 31-й «Волге», припаркованной с краю площадки. Направился к ней, стараясь избегать резких движений. Андрей находился в той стадии опьянения, когда кажется, будто земля под ногами ходит ходуном, сотрясаемая двенадцатибальным землетрясением. Пить-то он прекратил, – «хватит на сегодня», но алкоголь по-прежнему поступал в кровь из желудка, парализуя остатки вестибулярного аппарата.

Добравшись до «Волги», Бандура кое-как расстегнул ширинку и уперся, для верности, обеими руками в черную крышу машины.

– По закону водителя, – торжественно изрек Андрей заплетающимся языком.

– Это мурло нашу машину обсцыкает! – яростным шепотом сообщил Украинскому переодетый в гражданку майор. Возмущению его не было границ.

– Да тихо ты! – таким же змеиным шепотом отвечал Украинский. – Операцию сорвешь, мать твою! Запомни рожу, попозже всю машину языком вылижет, подонок.

В этот момент в салоне щелкнула и зашипела рация.

«Блин, – всплыло в затуманенном мозгу Андрея, – раз вмашине кто-то есть, сейчас получу по репе». Продолжая нелепо висеть на борту «Волги», с расстегнутой ширинкой и широко расставленными, – «чтобы не обмочить брюки», – ногами, он тихонько повернул голову вправо. На пару градусов. Заднее боковое стекло «волги» было закрыто и сильно затонировано, зато переднее оказалось приоткрытым. Оттуда снова раздались электрические щелчки и шипение, очень похожие на… – «На рацию, твою мать, – наконец до него дошло. – А рация, в комплекте с 31-й «Волгой» – это, ну очень напоминает ментов! А менты, блин, это такие вредные парни… В особенности, если им обоссать машину…Вот везет, так везет!..», – подумал Андрей, охваченный легкой паникой. Он представил себя в наручниках, залетающим головой вперед в обезьянник патрульного «Уазика» и, естественно, содрогнулся.

– И-и-звините, – Бандура оторвался от «Волги» и сделал пол-оборота, намереваясь уносить ноги, пока еще не поздно. При этом его взгляд упал на переднее сидение и в свете уличного фонаря оттуда сверкнул здоровенный золотой перстень, надетый на чью-то оставшуюся во мраке руку. Бандура неуверенно заковылял прочь.

Между тем его мозги, взбодренные свежим ночным воздухом и пережитым испугом, начали усиленно работать. «Эту гайку я ужегде-то видел. И я даже помню где. У того мента-бегемота, который на днях надрал мне задницу – вот где! Хотя, хрен его знает, этот гребаный город. Может тут такие „гайки“ у каждого второго или, хотя бы, у каждого пятого?»

Довольный тем, что совершенно безнаказанно описал чужое колесо, Бандура взобрался на террасу ресторана. «Надо быстрее предупредить Атасова», – бухало у него в голове. Это была единственная дельная мысль. Но не успел Андрей потянуться к двери, как та с грохотом сорвалась с петель. Андрею чудом удалось избежать столкновения, неизбежным следствием которого наверняка бы стало сотрясение мозга, в лучшем случае. Зато несшийся вслед за дверью крупный мужчина врезался в него с невероятной силой. Чувствуя себя сбитым автопоездом пешеходом, Андрей покатился по полу. Столкновение с Андреем никак не отразилось на траектории незнакомца. Видимо, кинетическая энергия, сообщенная ему в зале, была столь велика, что он, опрокинув по пути несколько столиков, вписался в балюстраду, ограждающую террасу, перевалился через нее и с жалобным всхлипом исчез из поля зрения.

Растирая ушибленное плечо, Андрей поднялся на ноги и заглянул в осиротевший дверной проем. Весь зал ресторана погрузился в хаос. То тут то там мелькали кулаки, сыпались сочные удары, отовсюду неслись воинственные крики победителей и страдальческие вопли жертв. «Гребаная Куликовская битва, – пробормотал Андрей. – Я в шоке». В самом центре побоища, лицом к двери, возвышалась исполинская фигура Протасова. Протасов вращал в воздухе тело одного из «кавказцев», держа того за шиворот и ремень брюк. «Кавказец» отчаянно брыкался. Его глаза были вытаращены, как у выброшенной на поверхность глубоководной рыбы. На мгновение оба застыли, так и запечатлевшись навсегда в памяти Андрея – потому что есть картины, перед которыми бессильно время. «Илья Муромец и Соловей-разбойник, готовящийся получить по заслугам». Затем пальцы Валерия разжались, его противник полетел по воздуху и врезался в деревянную раму высокого стрельчатого окна. Стекло лопнуло и вся конструкция, вместе с застрявшим посередине страдальцем, со звоном вывалилась наружу.

– Давай, помогай! – заорал Протасов, завидев Андрея, и с разворота выдал великолепный хук правой следующему «кавказцу». Тот крутанулся волчком, угодил головой в спину одного из «одноклассников» и растянулся на паркете. Хозяин спины душераздирающе охнул и повалился сверху.

Протасов размашисто и методично работал руками, на деле доказывая, что выступление хорошего боксера-супертяжеловеса – всегда захватывающее зрелище. Внезапно из толчеи вывернулся Атасов – рубашка разорвана, глаз подбит, на левом кулаке – отпечатки чьих-то зубов. Поймал за руку Андрея и, обернувшись к Протасову, крикнул зычным голосом строевого офицера:

– Протасов, где Армеец?

– Только что тут крутился. И-и – н-на!!! – сокрушительный удар и звук падения бездыханного тела.

– Милиция, идиот! Облава! Тащи сюда Армейца и уходим! –

Атасов поволок Андрея к выходу.

Вскоре они вчетвером уже неслись по лесу, убираясь подальше от «Дубового Гая», откуда теперь неслись звуки настоящего побоища. Это спецподразделения Украинского брали ресторан приступом.

– Эдик, машину утром заберешь! – Атасов перешел на шаг. За ним последовали остальные.

– А если милиция приклепается? – поинтересовался Бандура. Он относительно протрезвел.

– За что это? Человек хватил лишнего, уехал, типа, с друзьями. Или на такси. Задолго до драки. Какие, типа, вопросы?

Они спустились в долину и шли теперь вдоль мелководной речки.

– Темно, в натуре, как у негра в жопе. Тут копыта обломать – реально пара пустяков.

– Хватит болтать, Протасов. Ты всех задрал со своими копытами. Лучше б ты себе шею, типа, свернул, честное слово! Я же тебе говорил – не приставай к этим черным. Так нет. И теперь ты еще чем-то недоволен, типа?

– Та-такой вечер перегадил. У-убить тебя, ду-дурака, мало.

Протасов оскорблено засопел.

– Ладно, – скомандовал Атасов по прошествии непродолжительного времени. – Давайте на дорогу какую-нибудь выбираться. И по домам. На сегодня приключений достаточно.

Они дружно зашлепали по высокому откосу железнодорожного полотна, и, в конце концов, выбрались на автомобильную дорогу. Атасов энергично замахал показавшемуся невдалеке такси, которое и доставило, всех четверых, в уже знакомую Андрею трехкомнатную атасовскую «сталинку».

До квартиры Протасова, занимавшей, по словам самого Валерия, два последних этажа нового высотного дома у метро «Большевик» было гораздо ближе. Однако, когда Атасов в такси вопросительно взглянул на Протасова: «Валерка, может, типа, к тебе?», тот затянул хорошо знакомую приятелям песню:

– И еще, типа, не закончил?

– Да там, слышь, для бильярдной обшивку жду, из Испании. Из этого, как его…?

– Из па-палисандра? – подсказал Армеец.

– Ага, из него…

– Так мы на первом, типа, этаже разместимся.

– Да не получится, блин. На первом козлы повсюду стоят, конкретно, лопаты там, шайки разные, цемент… В общем, все эти вещи… Куда? И это, кстати, работяги у меня там ночуют, «вуйки» с Западной. Я разрешил.

– Какой ты добрый, – съязвил Атасов.

В квартире Протасова, ради которой год назад он влез в долги по уши, был должен практически всем знакомым и друзьям, а отдавать не спешил, побывать, пока, не удалось никому. Не выгорело и в этот раз. Так и поехали к Атасову.

Гримо встретил четверку счастливым громким хрюканьем и удивительно высокими прыжками. Тем более удивительными, принимая во внимание его короткие и кривые ножки.

– Если в этом до-долбанном мире еще остались существа, с-способные кому-то и-искренне радоваться, – задыхаясь, сообщил Армеец, отброшенный одним из прыжков Гримо в прихожую, – то это со-собаки.

– Моя, моя собака, – выдохнул Атасов, защищаясь от Гримо, наступающего, болтая толстым слюнявым языком. – Я тебя тоже люблю. Ну, все. Хватит! Не строй из себя дурака…

* * *

Поздним вечером того-же дня, подводя итоги милицейской спецоперации, Украинский рвал и метал.

– Замечательно! Кабак разнесли вдребезги, три машины разбито, восемь человек госпитализированы. Из них четверо – наши! А где, я спрашиваю, Ледовой?!

– Ни Ледовой, ни Правилов, ни директор фабрики среди задержанных не выявлены, Сергей Михайлович.

– Чтоб вы все сгорели, майор!

– Видимо, скрылись они, товарищ полковник, как только драка началась. Деньги с собой прихватили, понятное дело, – майор вздохнул, разводя руками – ушли, сволочи…

– Зачинщики драки?

– Разбираемся, Сергей Михайлович. Вы же знаете, как оно бывает, в таких случаях. Черта лысого докопаешься, кто кому первым это… по уху заехал.

– Вот гребаная непруха… – Украинский ожесточенно прочистил нос, – вот дерьмо собачье… Ну, а как с задержанными?

– Пока по камерам сидят. Человек тридцать выпускников 73-го года, да целая орда кавказцев. Да шалав с отделение набралось.

Поймав непонимающий взгляд Украинского, майор быстро поправился:

– Ну, полтора десятка девок. Это, явных. Да… Ну и так, по мелочи, кретины разные.

– Слушай, майор?.. – в голосе Украинского засквозила злорадная надежда. – Ты хоть ту образину паскудную нашел, что нам машину обоссала?

– Похоже, Сергей Михайлович, что и он смылся, урод проклятый, – майор сокрушенно покачал головой.

– Ну и лажа… – подвел итоги Украинский. – Я же говорю, гребаная непруха.

* * *

Утро понедельника выдалось мглистым и омерзительно промозглым. Моросил мелкий нудный, чисто осенний дождь. Небо сделалось абсолютно серым от горизонта до горизонта, словно поверх голубой пастели кто-то насыпал толстый слой грифельного порошка. Словом, вполне подходящая погода для понедельника.

– В такую погоду только перед камином сидеть в кресле. С книжкой и бутылочкой коньячка, – мечтательно заметил Атасов. – Но не светит нам.

Атасов управлял своим ярко-желтым 190-м «Мерседесом» легко и непринужденно. В салоне сидели Протасов и Бандура. Этот «мерседес», уже здорово потрепанный жизнью, появился у Атасова больше двух лет назад. Долгое время служил предметом ехидных нападок Протасова, утверждавшего, что машина напоминает желтый милицейский «УАЗ» начала восьмидесятых. «Ты б еще двери синей краской вымазал и ништяк, – не унимался Протасов. – Ну вылитый луноход, чтобы мне подохнуть. Что за тачку ты взял неумную? Я не врубаюсь, в натуре». Атасов едкие шуточки пропускал мимо ушей, и машина у него прижилась.

Итак, они ехали к Правилову, как и было приказано еще в пятницу вечером: «Чтобы в понедельник в девять у меня. Ясно?». Исключение составлял Армеец, отправившийся за своим «Линкольном» в «Дубовый гай».

* * *

Атасов свернул с Воровского в знакомую Андрею кишкообразную аллею и притормозил перед шлагбаумом, за которым Бандура впервые увидел Олега Правилова всего трое суток назад. «А как год пролетел», – почему-то подумалось Андрею.

Не прошло и десяти минут, как они уже стояли посреди Правиловского кабинета, вытянувшись во фронт. Атасов докладывал сжато и четко, по-военному. Начал с маленького недоразумения в сауне Бонасюка и был только единожды прерван на этом этапе повествования Правиловым:

– Бонасюка ко мне. Тут что-то нечисто.

Атасов сказал шефу, что банщика – след простыл

– Бонасюк как в воду канул, Олег Петрович. Так напугали, что третий день где-то бегает.

– Найти, – распорядился Правилов. – Хоть из-под земли мне его вытащи. Ясно?

Атасов сдал выручку, полученную с торговых точек на КПИ и Львовской площади.

– Что-то не густо, – проворчал Правилов, окинув троицу подозрительным взглядом. – Ладно, дальше давай.

Атасов принялся выкладывать историю столкновения с адольфовцами, причем красок для описания этого фатального для Адольфа эпизода не жалел. Приплел липовое ранение Протасова – в субботу брякнул сгоряча, чтоб отделаться от дальнейших поручений Правилова, теперь пришлось врать дальше. А поскольку, если врать, то по-крупному, в рассказе Атасова «Ниссан» Протасова получил втрое больше повреждений, чем было в действительности.

– С «джипом» надо что-то решать, Олег Петрович, – развивал наступление Атасов, идя ва-банк. – Компенсировать деньгами, типа. Валера в штуку только по запчастям влетел, типа, на службе родине.

– Да? – протянул Правилов, на лице которого отразились большие сомнения. – Возможно, возможно. Он вплотную подступил к Протасову:

– Что-то я не вижу по твоей красной роже, Валерий, чтобы ты был присмерти.

– Олег Петрович… – обиженным басом загудел Протасов, но Правилов сделал нетерпеливый знак – «умолкни».

– Ну, хорошо, хорошо. Допустим, мобильники у вас сели одновременно. Бывает. Нет вопросов. Вечером в субботу кровь сдавали, чтобы Протасова с того света вытянуть. Верно. Молодцы. «Сам погибай, товарища выручай», – говаривал генералиссимус Суворов, и это правильно. Ну а в воскресенье вы, я полагаю, зализывали раны? Реабилитационный период, так сказать?

– Ну, где-то так, типа, – процедил сквозь зубы Атасов, закипая от приторно-ласкового тона Правилова, не обещавшего всем троим ничего хорошего.

– Не в «Дубовом гаю», часом, реабилитировались, а, Атасов? – совсем нежно поинтересовался Правилов и внезапно взорвался. – Не отпирайся. Вас всех видели! Вас узнали! Ладно бы я, вас опознали телохранители Ледового! Понимаешь, Атасов, о чем речь? Мы с Виктором Ивановичем были там, в ресторане, решали серьезные вопросы. И вот, четверо совершенно безответственных дурагонов, которых я ищу второй день, и найти не могу, вламываются в ресторан, как какие-то обкурившиеся дегенераты, устраивают пьяную драку, ставят на грань срыва серьезное мероприятие! Серьезнейшее, дошло до вас?! Провоцируют своей выходкой милицейскую облаву!.. – Правилов заметался по кабинету, как посаженный за решетку тигр. – Вы знаете, что мне сказал Виктор Иванович?! Чтобы я привез с собой скальпы всех четверых недоношеных беспредельщиков. Ваши поганые скальпы, Атасов, Протасов и прибившийся к вам Бандура.

Правилов прошелся вдоль вытянувшейся по струнке троицы.

– В хорошую компанию я пристроил сына старого армейского товарища. И кстати, где этот недобитый учитель-библиотекарь?

Ответом послужило молчание.

В общем так, Атасов, – Правилов остановился перед Атасовым и понизил голос. – Ровно в десять ноль-ноль Виктор Иванович ждет меня у себя в Осокорках.[49] На даче, ясно? С пустыми руками я к нему не поеду. Вот и скажи мне, Атасов, почему вы до сих пор со скальпами гуляете?

– От того, что в точности выполняли Ваши распоряжения, Олег Петрович, – оттарабанил Атасов.

– Что?! – задохнулся Правилов. – Мои распоряжения?!

– Так точно, Олег Петрович. Прибыли в «Дубовый гай» по вашему приказу и охраняли дальние подступы к ресторану.

Правилов вытаращил глаза и разинул рот. Язык он, похоже, проглотил. Хорошо, что изумление помешало ему в этот момент взглянуть на Протасова, стоявшего с отвалившейся челюстью.

– Первым концентрацию спецназа МВД обнаружил Андрей Бандура. Мы немедленно затеяли, типа, драку, чтобы сорвать милицейскую спецоперацию и прикрыть ваш отход.

– Кроме того, Олег Петрович… – и Атасов рассказал историю Бандуры, первым забившего в набат, упомянул и перстень, предположительно полковника Украинского. Некоторые подробности второй по счету встречи Бандуры с полковником Украинским были опущены Атасовым из этических соображений.

Выслушав Атасова, Правилов надолго задумался.

– Ладно, погуляйте в приемной. – Сказал он, немного остыв. – Без меня никуда. Пока не вернусь от Ледового, – носу на улицу не высовывать. Ясно?

– Так точно.

– И еще одно, Атасов. Допустим, я поверил. Молитесь, если умеете, чтобы поверил Ледовой.

* * *

Атасов, Протасов и Бандура расселись в кожаных креслах приемной и начали убивать время – каждый на свой лад.

Протасов, по обыкновению, начал раздевать в уме холеную секретаршу Правилова, медленно снимая с нее все, начиная со строгого делового пиджака и заканчивая туфельками на ногах. «Хотя туфелькивполне реально и оставить. Только круче будет, в натуре», – прошептал Протасов на всю комнату и шумно сглотнул. Бандура, с опаской взглянув на Протасова, отодвинулся подальше, а затем и поднялся, прошел к исполинскому аквариуму, поразившему его воображение при первом посещении приемной Олега Петровича, и занялся созерцанием диковинных рыб.

Атасов, после некоторого колебания, подсел к секретарше и принялся выдавливать из нее «пару-тройку» чашечек кофе из запасов Правилова. Секретарша прикидывалась неприступной крепостью и кофе Атасову не давала.

– Знаете, Инночка, последние исторические, типа, изыскания показали, что вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, на самом-то деле добрым дедушкой не был. Животных не любил, с голодающими сиротами последней корочкой не делился. Но даже он, Инночка, перед тем как пустить в расход тысчонку-другую своих недругов, разных там кулаков, помещиков или, типа, белых офицеров, непременно поил их горячим чайком. Особенно в такую, типа, скверную погоду, как сегодня.

– А вас, Саша, сегодня расстреливают? – ледяным тоном осведомилась Инна.

– А вот этого, типа, не знает никто, кроме… – и Атасов с самым серьезным видом указал на потолок.

Инна отрицательно покачала головой, довольно высокомерно, мол «интурист» совков не обслуживает.

– Тогда сделайте это для меня, как комсомолка для комсомольца, – не унимался Атасов. – Представим, что мы с вами очутились в этом буржуинском гнезде, как молодогвардейцы, типа, в гестапо. Я бы даже сказал, в осином, типа, гнезде.

– А я, Саша, комсомолкой не была.

– Нет? – изумился Атасов. – Ну да, вы так молоды. Я должен был догадаться. И в пионерской организации не состояли?

– Не состояли, – отрезала Инна и принялась перекладывать бумаги на столе.

Атасов наморщил лоб, пытаясь сопоставить в уме даты и цифры, но вскоре безнадежно махнул рукой:

– Октябреночком маленьким по лужам в школу тоже, типа, не бегали?

– Октябренком была, – наконец, призналась секретарша. И по ее надменному лицу проскользнуло нечто похожее на улыбку.

– Металлическую звездочку на груди носили, или пластмассовую?

– У меня пластмассовая была, – громким басом вмешался Протасов. – Е-мое! Металлические звездочки – полное фуфло. А моя была – с фоткой Ленина в яслях. Конкретная. Одна на весь класс. Я б за нее и сейчас кого хочешь убил…

– С таким маленьким кучерявеньким Володенькой Ульяновым, как бы, типа, за стеклышком? – уточнил Атасов.

– Ага. В центре звездочки. Одуренная.

Атасов энергично закивал головой:

– А я о такой мечтал… – и обернулся к секретарше. – Инночка, неужели вы откажете старому товарищу-октябренку в такой, типа, безделице, как чашка этого, в сущности, вредного для здоровья напитка, а?

Инна прыснула:

– Атасов, вам, по-моему, и статуя не откажет. – Она поднялась и, оправив юбку, двинулась к кофеварке.

– Это оттого, что в первом классе я был звеньевым, – грустным голосом сообщил Атасов. – Пробился в пионеры. Поднялся до председателя совета отряда. А чего стоил слет нашей пионерской, имени Павлика Морозова дружины в школьном актовом зале, Инночка? Под барабанный бой вносят знамя дружины: «Дружина, к вносу знамени стоять смирно», – Атасов вскинул руку в пионерском салюте. Протасов немедленно продублировал Атасова.

– А белые рубашки, Протасов, с эмблемой пионерской организации на груди?

– На рукаве, блин.

– Ну, может быть. С золотыми, типа, пуговицами. Я уже не говорю о пионерских барабанах. О барабане я грезил с первого по пятый класс включительно, чем приводил в тихий ужас родного отца. Мой папа, Андрюша, был дирижером камерного оркестра.

– А я, в натуре, мечтал о тельмановском галстуке…

– Это что такое? – включился Бандура.

Галстук гэдээровских пионеров, вот что. Синего цвета. У нас в школе у одной девочки был. Ее батя в ГСВГ[50] служил, так ей тельмановцы на «Зарнице»[51] подарили.

Атасов печально вздохнул:

– С галстуками у меня была беда. Грамотно повязать пионерский галстук я так и не научился. Подушечкой, типа, наверх.

– Мне девчонки всегда завязывали, – громогласно сообщил со своего дивана Протасов. – А одна пионервожатая в лагере после восьмого класса, так вообще, сделала меня мужчиной.

Лицо секретарши пошло красными пятнами.

Это, Инночка, в смысле, что он сдал, типа, нормы на золотой значок ГТО,[52] – разрядил обстановку Атасов.

– Да чтоб я сдох, если вру, – не унимался Протасов.

– С-с-сдохнешь, – пообещал Армеец, появляясь в приемной Правилова. – М-мне этот враль ра-ра-сказывал т-тоже самое, т-то-о-лько про се-себя и с-свою ш-школьную у-чительницу ма-математики в-в се-се-дьмом классе.

Пока ошеломленный Протасов подыскивал контраргументы, Армеец обернулся к Атасову:

– П-п-пригнал ма-машину. В-все но-но-нормально.

– Чего такой взлохмаченный, если все, типа, в порядке?

– За-за-за-несло немного на п-по-повороте. На б-б-брусчатке.

– Понятно, типа…

Армеец водрузил мокрый плащ на вешалку. Затем обвел взглядом приемную и остановился на аквариуме. И лицо его сразу же стало страдальческим.

* * *

К двенадцати часам в приемной объявился Правилов. Олег Петрович пребывал в отличном расположении духа, и было от чего. Во-первых, наметились положительные сдвиги в деле «Антарктики» – оно потихоньку уплывало из лап следственной бригады Украинского, как олимпийский Миша, выпущенный в воздух по случаю закрытия Олимпиады-80.[53] Уплывало в такие сферы, куда никакому Украинскому было не дотянуться. Ни с табуретки, ни с пожарной лестницы. Во-вторых, выложив Ледовому созданную Атасовым версию вчерашней драки в ресторане, Правилов даже заслужил несколько теплых слов в свой адрес, что было для Виктора Ивановича таким же редким явлением, как ливень в Сахаре.

– Молодец, разведка. За что тебя и держу.

Удостоился внимания и Бандура.

– Пацана к себе забирай, если пацан стоящий. Пускай работает.

Затем досталось Украинскому.

– Теперь с этим гадом, Правилов, давай решать. Ясно, что либо денег хочет, либо его кто-то за поводок дергает. Нутром чую, дергают его…

Тут следует оговориться, что Правилов скормил Ледовому препарированную версию развернувшихся последними днями событий. Про полковника Украинского рассказал, а вот о Миле Сергеевне Клариковой и ее шефе Поришайло не обмолвился ни словом. Никакими фактами, подтверждающими присутствие злой воли Поришайло в этом деле Правилов пока не обладал. Но и располагая ими, он двадцать бы раз подумал, стоит ли об этом знать Ледовому. Столкновение двух столь масштабных фигур, как Поришайло и Ледовой, открывало самому Правилову прекрасные возможности для маневра, глупо было их упускать.

– Из под земли мне выкопай, кто за мусорами стоит! – напутствовал Олега Петровича Ледовой. – А о полковнике забудь. Он у меня завтра на улице палкой махать будет, гнида.

Войдя в свою приемную, Правилов первым делом обратился к Инне:

– Давай сюда этого, – далее он назвал фамилию, по которой можно было сделать вывод: ее обладатель либо немец, либо еврей. – Чтобы мухой ко мне!

Пока секретарша бомбила по клавишам телефона, Правилов обернулся к Атасову:

– Все в сборе? Очень хорошо… – и, сделав знак Атасову следовать за ним, скрылся за дверью кабинета.

– Значит так, Атасов, – бодро начал Правилов, когда они остались вдвоем. – Вот тебе двушка, разделишь с ребятами. В качестве премии от Виктора Ивановича. – Правилов достал из кармана двадцать стодолларовых купюр и вручил Атасову. Вообще говоря, сотенных билетов изначально было тридцать. Любил Ледовой широкие жесты, свойственные дореволюционному купечеству, особенно, когда бывал в ударе. Правилов широких жестов не любил, потому десять соток осели у него в кармане, как ни в чем не бывало. Как планктон во рту кита. Не ахти что, но тоже не помешают. «И две штуки жирно для этих охламонов», – решил Олег Петрович, передавая зеленые Атасову.

– Бандуру берешь к себе, – продолжал Правилов, наблюдая за деньгами, исчезающими в нагрудном кармане подчиненного. – Устроишь на квартиру. В гостинку там… – Правилов щелкнул пальцами. – Подбери ему колеса. Недорогие, но чтобы ездили. Права у него есть. Паспорт нужно будет сделать. К кому обратиться, знаешь сам. Ясно? – Правилов распечатал очередную пачку «Лаки Страйк», вставил сигарету в рот. – Теперь о деле, Атасов. Прокатишься с ребятами в Чернигов. Тут фирмочка под нашей крышей туда сельхозтехнику отправила. На круглую сумму. Директора я только что вызвал. Возьмешь его с собой.

– Кинули? – поинтересовался Атасов, тоже закуривая.

– Третью неделю оплатить «забывают». Короче, Атасов, вправишь мозги кому следует. Не мне тебя учить. Ясно?

– Пятьдесят на пятьдесят? – осведомился Атасов.

Правилов кивнул:

– Неустойка наша. Деньгами, там, или товаром каким… Короче, определитесь на месте. Понял меня?

– Так точно, – отозвался Атасов.

* * *

Из Чернигова они вернулись за полночь и заночевали на Троещине, у Армейца. Его квартира оказалась ближайшей к трассе Киев-Москва, по которой они ехали. Атасов вымотался настолько, что интересами несчастного Гримо совершенно откровенно пренебрег:

– Да перебьется, типа, до утра…

– Животное, в натуре, голодное сидит, – возмутился Протасов. – И не гуляло с утра.

– Да пошло оно, типа, вместе с тобой, – отмахнулся Атасов и завалился на диван, не потрудившись скинуть туфли.

– Вот гад, в натуре, – сказал Протасов и поволок раскладушку на балкон, предпочитая летом спать на свежем воздухе.

– Лоджия вшивая, конечно, не мой зимний сад, реально, на крыше, но на сегодня – с пивом покатит, – с этими словами Протасов скрылся в лоджии, одарив Армейца уничижительным взглядом.

– К-каков н-наглец, – покачал головой Эдик, удаляясь в ванную. Он был, безусловно, самым чистоплотным из всей компании, и не мог жить без душа, а частые летние отключения горячей воды оборачивались для него настоящей трагедией.

Бандура ткнулся носом в подушку и через минуту уже спал. Снилась ему дорога.

* * *

В следующие два-три дня особых поручений от Правилова не поступало, в следствие чего друзья оказались предоставленными сами себе. Поэтому они энергично занялись сразу двумя взаимосвязанными делами. Во-первых, приступили к трате денег Виктора Ледового, честно разделенных поровну.

Атасов в два дня спустил свою долю до цента, вдрызг проигравшись в одном из казино. Протасов вложил кровные пятьсот баксов в продолжающийся ремонт класса люкс на крыше своего мифического небоскреба:

– Бассейн у меня с волнами, понял, да? Хоть на этом, блин, рассекай… как его, Эдик?!

– На се-серфинге.

– Ага, на нем. Денег, без базара, не меряно стоит, зато… – Протасов протяжно свистнул, мол, «какие, в натуре, разговоры. Эксклюзив – он и в Африке эксклюзив».

Армеец всю полученную сумму отправил пожилым родителям куда-то в область. И только Бандура сжимал свои пять сотен в кулаке, не зная, как ими распорядиться. Словно первоклассник, впервые получивший на мороженое.

– Сейчас решим, – громогласно заявил Протасов. – На то и друзья. Кореша, чтобы ты въехал. Докажи, Эдик…

Протасов пригнал Андрею совершенно раздолбанную «БМВ»-трешку, 1979-го года выпуска, на бортах и крыше которой сохранились остатки золотистой заводской краски.

– Зверь, а не тачка, – вещал Протасов, бросая Андрею ключи и пластиковый пакет с документами. – Пацаны ее «акулой» называют, ты понял, да?.. Шесть цилиндров, е-мое! Из них работают только четыре, но все равно, рвет асфальт. Тянет, блин, будь здоров. Реально. Мы ее у одного барыги забрали, неумного. Сарендовал, слышишь, зараза, по беспределу, целое крыло в детском садике на проспекте Чубаря. И компьютеры тупо собирал на нашей территории. Вообще оборзел, короче…

– И что с ним случилось? – спросил ошарашенный Бандура.

– Как что? Счетчик ему врубили за все два года, вот что! «Бимер» отдал, компьютеры отдал, еще и хату заберем. Поедет на вокзал жить.

Андрея передернуло.

– Весной не сдохнет, – согласился Атасов. – По ночам тепло и в парке, типа, на скамеечке.

Атасов привез Андрею, лишившемуся после драматического знакомства с полковником Украинским всех документов, кроме прав, целую стопку разнообразных корочек.

– Оригиналы, типа.

– Спасибо, Саша, – рассыпался в благодарностях Бандура, чувствуя себя с одними водительскими правами представителем колхозного крестьянства, у которого добрый товарищ Сталин изъял после войны паспорта, чтобы мечты о городе не отвлекали от трудов на пашне.

Армеец, загадочно улыбаясь, вручил Андрею набор из четырех ключей.

– З-зови на новоселье, Андрюша. Не фо-фонтан, конечно. Хрущевка, пе-первый этаж, убитая на фиг. На бульваре Лепсе. После алкашей. Самое ценное – б-бронедверь, та-так и то, я заказал. Вчера по-поставили. За-зато на шару.

– Давай Андрей, дуй за водкой и едем, типа, обмывать, – распорядился Атасов, заранее потирая руки.

В застроенный пятиэтажками район, разделенный на непропорциональные части бульваром Ивана Лепсе, они прибыли на золотистом подарке Протасова.

Кто этот Лепсе? Что за хрен такой? Никто, в натуре, не знает,[54] – ворчал Протасов, опять загнанный Атасовым на заднее сиденье машины.

Андрей управлял иномаркой осторожно, приноравливаясь к коробке передач и непривычно мягким педалям с очень коротким ходом. Третья передача хрустела, и упорно не желала включаться, позади из-под днища шли глухие «бухи» и «бабахи», – то ли глушительдоживал последние дни, то ли срабатывали ограничители пружин. На Андрея, приученного отцом заботиться о родной «тройке», как о верном боевом коне, состояние машины действовало удручающе. Задние колеса стояли криво, как ноги кавалериста, заставляя задуматься о неизбежной замене всей задней подвески. Атасова и Армейца легковушка еще как-то выдержала бы, а вот когда на сидение втиснулась исполинская туша Протасова…

«Пружины новые поставлю, амортизаторы, втулки», – начал прикидывать Андрей.

– Ничего, ничего, – прервал его мысли Протасов. – Мозгами соображай, дерево. Подкопишь лаве – возьмешь нормальную тачку. Как у меня. Не хрен тебе делать – под точилом лазить.

– А мне нравится с машинами возиться, – робко признался Бандура.

– Ой, не могу! Ух и неумный же ты парень, в натуре. Ну просто мрак…

Квартира на бульваре Лепсе оказалась раздолбаной сверх всякой возможности. Мрак и запустение царили в ней, как на руинах Карфагена после третьей Пуннической войны.[55]

– Захочешь, с отбойным молотком таких результатов не добьешься, – пробормотал Андрей. – Ну и бардак.

Армеец был прав на все сто – единственной ценной вещью в квартире была новенькая, зашитая дермантином бронедверь с глазком и блестящими турецкими замками.

– Руины Сталинграда, мать твою, – сказал Атасов, перешагивая груду старого тряпья в коридоре, – А это, часом, не труп?

Андрей сглотнул слюну. Половину плитки в санузле (старого, советского кабанчика), кто-то выдрал с «кишками». Возможно время, но не исключено, что у него были помощники. Осклизлую зеленую ванную дополнял унитаз, лишенный бачка и крышки. Унитаз распространял устойчивое зловоние заброшенного резервуара с фекалиями.

– Горшок в стиле ретро, – радостно сообщил Протасов. – Жуть, блин.

Часть паркета в комнате отсутствовала, часть, похоже, что горела. Двери тоже сохраняли следы пожара. Две висели на честном слове, одна просто стояла, прислоненная к стене в коридоре. В другой стене, между комнатой и кухней, зияла здоровенная дыра, проделанная либо снарядом, либо чудовищными крысами, либо каким-то потомком узника замка «Иф». Из мебели в квартире присутствовали только сбитый из досок стол и убогая кровать, на которой, судя по виду и запаху, коротал ночи больной анурезом. – «Здесь он и умер, заеденный насмерть клопами», – решил Бандура. Мутные от грязи окна были заткнуты по щелям почерневшей от старости ватой. Зато выходили в цветущий сад.

Я, типа, смотрю, – скривился Атасов, – что Трумэн[56] в 45-м три атомные бомбы сбросил. Две на Хиросиму и Нагасаки, третью – сюда какого-то хрена.

– Д-да ладно, Саша, – отмахнулся Армеец. – Зато на шару.

– Как это? – поразился Андрей, который полагал, что шара канула в прошлое вместе с квартирами в совминовских домах и закрытыми распределителями для сотрудников райкомов партии и выше.

– Ой, дурак, в натуре! – заржал Протасов.

– Есть тут а-агентство, Андрюша. По продаже не-недвижимости. Под нами работают.

– Голимые посредники, – вмешался Протасов. – А главные «удары» у них – когда лохов с квартирами опрокидывают.

– Как это? – не понял Андрей. – Какие «удары»? Как это – опрокидывают?

– Под «у-ударами» по-подразумеваются бо-большие барыши. Сразу.

– Откуда барыши? – окончательно запутался Андрей.

– Святая простота, – встрял Атасов. – Находят они, типа, одинокого бухаря и поят водкой – хоть залейся. Доводят в три месяца до белой горячки, глядишь и хата освободилась. Нотариус у них на процентах сидит, за деньги заверит, типа, что и Гагарин в космос не летал…

– Смотря сколько денег… – глубокомысленно изрек Протасов.

Или бабулю какую, которой квартира на Кресте[57] отломилась при Косиоре[58] еще в 37-м, к примеру, в землянку на окраине перемещают. Поближе, типа, к природе.

– А внуки?

– Внуки, Андрюша, могут спиться, обколоться, умереть от естественных причин и несчастных случаев. Бабушку Олега Правилова, никто бы и пальцем не тронул. Как ты понимаешь…

– Жалко бабку-то, – искренне ужаснулся Бандура.

– Жизнь, типа, такая, – философски заметил Атасов.

– Всех жалеть – жалелка сломается. Слышишь, Бандура – жалко у пчелки, в натуре.

– П-пускай их всех с-соцстрах жалеет. Ему за-за это деньги платят, – поставил точку Армеец.

Андрею стало не по себе. Холодом повеяло замогильным.

– Ничего, не вешай нос, братела, – подбодрил его Протасов, у которого побелевшее лицо Андрея проассоциировалось с убогим состоянием квартиры. – Пообживешься, блин, поработаешь с нами. Ум появится – подымешься до нашего уровня. Реально. Будет у тебя свой этот, как его, вечно, блин, из башки выскакивает… «плей бой», в натуре.

– «Пентхаус», – поправил Армеец.

– Неважно, е-мое.

– Валера, а что у тебя за дом? – робко спросил Андрей.

Протасовское лицо сделалось необычайно самодовольным.

– Элитное местечко, Бандура. Одна натуральная элита. Все крутые – мрак. Такие как я, а то даже круче!

У Андрея перехватило дыхание:

– Круче тебя?!

– Элита, типа, на элите сидит и элитой, типа, погоняет, – кисло сообщил Атасов.

– Реально! – самозабвенно распинался Протасов. – У кого камина нет – тот вообще не человек. В подземный паркинг тачки ниже «Лексуса» не пускают.

Атасова передернуло.

– Потом все эти вещи, чтобы на задницу газеты не переводить – все имеется, – увлеченно продолжал Протасов. – Сел, дал фонтан – и ништяк.

– В су-субботу, если хочешь, съездим на обойный рынок, – отвлек развесившего уши Бандуру Армеец. – По-подберем приличные обои, в ванную и кухню – мо-моющиеся, в комнату – винил. У-унитаз п-поменяем, – мне приходилось, ничего с-страшного. На пол ко-ковролин кинем, п-пару соток б-баксов потратишь – и будет си-симпатично.

Застолье устроили прямо на полу. Расселись на изуродованный паркет, как самураи на татами. Армеец выложил на расстеленный целлофановый кулек свежие помидоры, огурцы и зеленый лук, Протасов порубилл на части палку «любительской» колбасы, Бандура расставил стаканы.

– Бо-боксеры лю-любители п-предпочитают «любительскую», – прокомментировал мимоходом Армеец.

– Я сейчас как въеду… – предупредил Протасов.

Андрей разломил на четыре части буханку «Украинского». Атасов, сумрачно ухмыляясь, распечатал первую бутылку водки, и процесс потихоньку пошел.

Глава 7

АННА И КРИСТИНА

Едва отгремела потасовка в сауне, как все существо Василия Васильевича Бонасюка оказалось охваченным липкими и холодными щупальцами прямо-таки первобытного ужаса. Его ежеминутно трясло, словно в приступе тропической лихорадки, его буквально корчило, колбасило, а то и выворачивало наизнанку. Обострившийся от чувства непрерывного животного страха инстинкт самосохранения трубил Василию Васильевичу, что четверо беспредельщиков явились в сауну именно по его душу. «Ой, поистине, доигрался я с видеокамерами», – с отчаянием думал Бонасюк, механически работая веником в одном метре от Атасова. Протасов и Армеец только что закинули трупы налетчиков в «Победу» и куда-то увезли. Вась-Вась не тешил себя иллюзиями – случись карте лечь по-другому, не загляни ненароком в сауну Атасов, Протасов, Армеец и этот совсем еще зеленый бандит, имени которого он не знал, не возьми рэретиры верх над страшными ночными гостями…

«Ох и влип я, по-честному, ох и влип… влип, влип, влип…»

Бонасюк прекрасно понимал что тропинка в сауну протоптана. Лиха беда начало. За первым налетом могли последовать и второй, и третий – не последнюю же, в самом деле, беспредельную бригаду в городе прихлопнули Атасов с дружками? Вась-Вась воображал себя то с утюгом на пузе, то с паяльником в заднице и тихо стонал. И чем больше он размышлял, тем сквернее ему становилось.

«Ой, поистине, ой!»

Слава Богу, что хоть Протасов с приятелями о причинах внезапного ночного налета не догадывались, относя случившееся либо на капризы его Величества случая, либо на расплату за какие-то свои грехи. Тоже ведь, не сотрудники Армии Спасения. О реакции собственной «крыши» в случае, если она сообразит что к чему, Вась-Васю даже думать не хотелось. И без того зуб на зуб не попадал.

Как только в сауне был наведен образцовый порядок и протасовские бандиты отправились восвояси, Бонасюк осторожно вышел на улицу. Закрыл за собой дверь на все замки и засеменил куда подальше.

Вокруг стояла глухая ночь, никаким общественным транспортом не пахло, но оставаться в сауне было выше всяких сил Василия Васильевича. Он перемещался пустынными улицами, избегая освещенных фонарями мест, держась поближе к кустам. Чувствовал себя Бонасюк долгое время таскавшим цыплят из курятника шакалом, наконец-то угодившим в двойной капкан. Отдалившись от сауны километра на полтора, он решился поймать такси, в двадцать минут доставившее его домой. Вышло так, что дольше такси ловил, чем на нем ехал. Такое иногда бывает.

Чета Бонасюков проживала на Оболони, занимая просторную трехкомнатную квартиру с окнами на Днепр. Жилье было заслугой Кристины, позволившей начальнику квартуправления некоторые вольности со своим роскошным телом.

Кристина время от времени баловала себя маленькими шалостями, от которых рога на голове Вась-Вася становились все раскидистее да развесистее. Вась-Вась терпел, – попробовал как-то открыть рот, Кристина его быстренько прихлопнула.

– Василек… Будешь за мной следить – чемоданы на антресоли. Собирай трусы с майками – и выметайся, к чертовой бабушке…

Выметаться Вась-Васю было некуда. Родители его умерли, их дом пошел с молотка, перевоплотившись, как уже известно читателю, в коммерческую сауну на Сырце. Что же касается квартиры, то и она, и кирпичный гараж под домом, и новенькая «девяносто девятая» модель «Жигулей», стоящая на приколе в гараже, были оформлены на Кристину. Бонасюк учел этот факт, сопоставил свои скромные сексуальные возможности с аналогичными потребностями молодого организма жены – и сломался, закрыв глаза и заткнув уши. Так они и остались вместе. Бонасюк обожал жену, слушаясь во всем и позволяя ей делать, что угодно, а Кристина разрешила себя любить, вращая мужем во все стороны, как только заблагорассудится.

Выйдя из такси, Бонасюк поразительно резво преодолел десяток метров до парадного и влетел в лифт, думая только о том, как бы скорее уткнуться носом в глубокую ложбинку на великолепной груди Кристины и забыть обо все на свете. «Поистине, пускай Кристичка решает, у нее и связи, и все по-честному, остальное».

Тем более что идея установки видеозаписывающей аппаратуры целиком и полностью принадлежала Кристине. Началось все с невинной супружеской шалости. Вась-Вась по случаю приобрел видеокамеру, а Кристине стукнуло продемонстрировать супругу стриптиз. Кристина дурачилась на лежаке, Вась Вась торчал над ней с видеокамерой в руках. Видимо, талант стиптизерши оказался у Кристины в крови, к концу сорокапятиминутной кассеты Бонасюк вплотную приблизился к инфаркту, а Кристина не на шутку раззадорилась. Затем ее прелестную головку посетила оригинальная мысль упрятать камеру подальше. Вскоре первоклассная видеоаппаратура была вмонтирована в стены. Первой «жертвой» пиратской видеозаписи стала лучшая подруга и кума Кристины – Анечка, частенько забавлявшаяся в баньке с любовниками. Правда, эта кассета совершенно бескорыстно была на следующий же день подарена Анюте. Подруги устроились в гостиной, врубили видик и веселились от души, оживленно комментируя видеоролик и обсасывая такие подробности, от которых Бонасюка бросало то в жар, то в холод.

– Слушай! А клево, да?! – от затеи кумы Анна пришла в восторг. – Чистый отпад. Меня заводит, просто обалдеть!

Поначалу Бонасюк на шалости подруг поглядывал сквозь пальцы, хотя сердце сжималось от нехороших предчувствий. Аня была замужем за исключительно серьезным то ли бизнесменом, то ли бандитом. «Козырем», короче говоря.

– Василечек, – как-то сказала Кристина, растолковывая мужу, отчего Анечка имеет вечную контрамарку в их заведение. – Анькин Виктор ну такой крутой, что круче его, – только его же яйца. И любит ее безумно. Она только на ушко шепнет, – он уже делает. Понимаешь? А мальчики ее – это так, для души…

– А если он пронюхает? Поистине? – попробовал возразить Вась-Вась, обливаясь потом от страха.

– Не пронюхает, – заверила Кристина. – Он утром работает, днем работает, вечером, ночью – тоже работает. А она томится, бедненькая кошечка.

Подругами Аня и Кристина были чуть ли не с детства. И внешние данные Ани были под стать данным Кристины – те же длинные ноги, те же роскошные формы. Широкие бедра, упругие ягодицы и настоящая большая грудь, безо всяких там силиконовых гадостей. Только если Кристя была шатенкой, то Аня – обворожительной платиновой блондинкой. Глаза Кристины были зелеными, как изумруды, глаза Ани – карими, как агат.

Со временем прагматичная по натуре Кристина придумала записывающей аппаратуре и более практичное применение, предложив, помимо записи оргий с участием подруги, производить и записи «культурно-массовых» мероприятий того же характера, в исполнении прочих клиентов сауны. Собственно где сауна, там и выпивка, где выпивка – там и девочки. Или мальчики для тех, кто идет в ногу со временем. Никто тут ничего нового не придумал со времен Калигулы[59] и его древнеримских соратников по разврату. Где же еще работать ночным феям? Не в мартеновском же, в самом деле цеху и не в шахтерском забое.

Так и пошло. Вась-Вась записывал оргии, Кристина вела бухгалтерию. Клиентов подбирали с умом. Таких, чтобы мирно отдали денежки, а не лезли, не дай Бог, в бутылку. И все у них ладно получалось, пока на пути супругов-шантажистов не возник этот треклятый депутат, психопат и скряга, к тому же с выходами на беспредельщиков.

Ввалившись в квартиру с шумом мешка со свеклой, выпавшего на ходу из поезда, Бонасюк пробежался по комнатам, но Кристины нигде не обнаружил. Заглянул и в ванную, и в клозет, и лишь потом заметил записку, пришпиленную кнопкой к виниловым обоям прихожей. Записка размашистым почерком Кристины сообщала следующее:

Василечек, звонила тебе весь день, но так и не дозвонилась. Аня взяла две горящие путевки в Анталию, на десять дней. Вылет сегодня. Целую моего шалунишку.

Твоя кисочка-Крисочка.

P.S. Позвоню, как долечу, из отеля.

P.S.-1. Голубцы и зеленый борщ в холодильнике».

– Как это, не дозвонилась?! – застонал Василий Васильевич, чувствуя себя ребенком, забытым родителями в парке для уикендов, – как это?!

С географией он не дружил с детства, но все-таки предполагал, что если Кристина вылетела вовремя, то пожалуй, уже в Турции. «Кончилась моя жизнь, ой, кончилась! – причитал Вась-Вась, бесцельно бегая по квартире с полубезумным видом. – Втравила меня в говно, а сама, поистине, по курортам забавляется. Может и с любовником даже? И эта Аня, подружка ее, такая шлюха ненасытная, хотя и жена какого-то «козыря». Если захочет, то и у парализованного подымет… Раз задницей крутанет – у любого мужика мозги набекрень съедут».

Василий Васильевич представил обнаженное тело жены, с жаром отдающейся мускулистому мулату прямо под кипарисом, и застонал.

Делать было нечего. Мышеловка захлопнулась, ждать помощи стало решительно неоткуда. В арсенале Василия Васильевича оставалось только одно проверенное средство – удариться в бега.

«Схорониться мне где-то надо».

Василий Васильевич, ежеминутно ожидая появления милиции с ордером на арест, наркоманов с паяльником или Протасова с лопатой, – «Все, Бонасюк, достукался. Поехали в лес, в натуре», кое-как дотянул до утра, вздрагивая и обливаясь холодным потом при каждом подозрительном звуке, доносившемся с безлюдной улицы. Едва только забрезжил рассвет, Вась-Вась изъял все наличные деньги, хранимые в шкафу среди трусиков и лифчиков Кристины, тщательно захлопнул окна, закрыл обе входные двери (деревянную, а за ней бронированную) и отправился в гараж. Благо, гараж был прямо под домом благодаря корочкам ликвидатора аварии на ЧАЭС, добытым для него Кристиной. Тут следует заметить, что ни Чернобыльской, ни какой другой атомной станции Василий Васильевич и в глаза не видел.

«Отсижусь на даче, поистине, пока Кристичка с Югов неворотится», – твердил, как молитву Бонасюк, отворяя ворота гаража. Вскоре он соблюдая все правила дорожного движения с таким тщанием, словно от этого напрямую зависела его жизнь, покинул Киев и двинулся по пригородному шоссе в направлении Бородянки.[60]

* * *

Дачный участок в селе Загальцы был получен Василием Васильевичем в профкоме родного института в спокойном и благодатном 1980-м году. Из стремного девяносто третьего далекий восьмидесятый представлялся Вась-Васю одним длинным, лучезарным, наполненным детским смехом деньком, в котором причудливо сплелись праздничные мероприятия по случаю международного женского дня, первомайская демонстрация трудящихся с последующим обязательным застольем, поездка на море по шаровой профкомовской путевке и, наконец, продуктовый паек из шампанского, банки индийского кофе и коробки конфет «Вечерний Киев» – к Новому году. В течение этого скоротечного, будто счастливое мгновение, года, Василий Васильевич Бонасюк, молодой доцент и кандидат наук, учил помаленьку студентов уму-разуму, получал свои ежемесячные четыре сотни весьма полновесных еще рублей и голова у него ни о чем не болела. На свою студентку Кристину Святко он только начинал посматривать с интересом. Было на что поглядеть – загорелая, рослая, зеленоглазая богиня, плюс отличница, плюс комсомольская активистка, плюс наконец староста группы. «А укого бы, поистине, крыша не поехала? – спрашивал себя Василий Васильевич и только горестно вздыхал. – Что еще нужно одинокому доценту, чтобы встретить старость?»

Ухватив дачный участок в профкоме практически «нахаляву», Бонасюк на том успокоился. Лавры агронома-любителя в гробу видал, тем более, что выделили под дачное товарищество десяток гектаров безжизненных торфяных болот, при виде которых и Мичурин бы руки опустил. «На таких болотах только собакеБаскервилей по ночам прохожих пугать, – подумал тогда Василий Васильевич, прокатившийся на электричке специально, чтобы взглянуть на свое приобретение. – А днем, разве что фотографии делать для «Очевидного и невероятного»,[61] – «Вот она, пустыня на Марсе. Сразу ясно, что никаких форм жизни тут нет и быть не может».

Да и пока были живы родители Бонасюка в Ирпене,[62] и хватало им сил горбатиться на приусадебном участке – получал Василий Васильевич такое серьезное вспоможение, что на «горшок» денег не тратил. Разве что хлеб покупал. Завез на торфяной участок с оказией году эдак в 86-м списанную строительную бытовку – ну и ладно.

* * *

Следует признать, что все последующие десять дней и ночей прожитых Бонасюком на даче, так и не утихомирили его расшатавшихся нервов. От зари до зари Вась-Вась хаотически перемещался по участку, как сорвавшийся с орбиты электрон, кидал рассеянные взгляды то на обшарпанную бытовку, то на бетонные кольца так и не отрытого колодца, отчаянно заламывал руки и временами громко постанывал. Днем его допекала жара, ночью заедали комары. Он питался тушенкой прямо из банки и ожесточенно грыз салями, за что желудок, изнеженный супчиками и овощными рагу, мстил беспощадно, заставляя Василия Васильевича часами сиживать в покосившемся деревянном сортире.

Тем не менее Бонасюк мужественно переживал выпавшие на его долю лишения и считал дни, оставшиеся до возвращения Кристины с исступлением незадачливого мореплавателя, выброшенного волнами на затерянный посреди океана атолл.

* * *

Понедельник выдался для Бандуры по-настоящему тяжелым днем. Никаких перестрелок, погонь и ночных фей, а восемь часов настоящей, рутинной физической работы. Они с Армейцем, обливаясь потом, перемазанные с ног до головы известкой, мелом и клеем, делали косметический ремонт в убогой квартире Андрея. Счищали грязь, размывали накопившиеся за три десятка лет слои побелки на потолке, шпаклевали алебастром пробоины в стенах, а затем лепили и лепили обои. Стояла неописуемая духота, прямо, как в джунглях. Армеец заявил, что сквозняк – злейший враг новорожденных обоев. Бандура поверил и немедленно захлопнул окна – чувствовалось, что на ремонтах Эдик собаку съел.

– Слушай, – не выдержал Андрей, когда они, прервавшись ненадолго, выбрались передохнуть на лестничную клетку. Стояли, наслаждаясь воздухом, казавшимся противоестественно свежим после устроенной в квартире душегубки. Как подводники, поднявшиеся на мостик из тесных отсеков субмарины. – Слушай, Эдик, откуда ты все это умеешь, а?

– Я, с-старик, ремонтом по-подрабатывал. Обои, п-плитка, са-са-сантехника.

– А я слышал, ты в школе работал?

– Д-днем. А вечером – маляр, штукатур, п-плиточник. Старший, куда по-пошлют… Чтобы зубы на полку не по-положить. Понимаешь? – Армеец немного погрустнел.

– Тяжело было?

Армеец покачал головой:

– Те-терпимо. Тяжело с-cтановилось, когда ки-кидали, а кидали частенько…

– Как это? – не понял Андрей.

– Так. Работу сделал, потом к чему-то п-придираются и по-пошел вон.

– Ничего себе. Я думал, новые русские на таком не наживаются…

– По-по-всякому бывает. Вообще-то, мы на к-крутарей не ориентировались. В основном, с-средней руки клиентов обслуживали. Оболонь, Т-троещина, Святошино. Не центр.

– Почему?

– С-себе дороже, потому что. В-все-таки д-дремучая ты личность, Бандура. П-просто дерево, как П-протасов выражается. – Армеец немного помолчал. – Ч-чем больше у тебя денег, т-тем больше тебе хочется. Это они г-галстуки по пя-пятьсот баксов, чтобы друг перед другом повы-выпендриваться легко покупают. А работяг оп-прокидывают еще легче. Особняк п-построили, вместо расчета – т-три джипа с «узколобыми» подъехало – вот и весь ра-разговор. В городе по-половина ремонтов по такому п-принципу выполнена.

– Не может быть, – не поверил Андрей.

– Еще как – может, Андрюша. В-все их ми-миллионы, – по-по большей части, с воровства и кидков п-произрастают. С чего еще? К-кто тебе сказал, что п-порядочность определяется то-толщиной че-чековой книжки?

– А работяги что?

– А что с-сделаешь? – Эдик вздохнул, – ты думаешь, по-пониже этого нет? Идешь в в-строительную бригаду с испытательным сроком, пашешь, как э-электровеник…

– Ну и?

– Ну и получаешь ко-коленом под зад к концу срока. На т-твое место желающих – море разливанное. То-только пальцем щ-щелкнуть… – Армеец махнул рукой. – Пошли, Андрюша, работать.

К вечеру с обоями было покончено. Армеец и Бандура буквально валились с ног, но Эдик неожиданно предложил:

– С-слушай, Андрюша, давай санузел добьем, чтобы хоть к этому не во-возвращаться?

Андрею нечего было возразить. Он и так не знал, как отблагодарить Армейца, титаническими стараниями и мастерством которого вчерашняя землянка обрела весьма презентабельный вид.

Армеец выломал унитаз и приступил к установке нового. Бандура поднял старый и, держа на вытянутых руках как можно дальше от себя, понес в последний путь, то есть на мусорку. Вернулся расстроенным. Армеец уже посадил компакт на дюбели и теперь, стоя задницей кверху, монтировал сливную трубу.

– Эдик? – позвал Андрей.

– А?

– Вот почему так бывает?

– Как – так?

– Несу эту гадость смердючую, а навстречу новая соседка. Такая симпатичная девчонка, духами пахнет. Я даже сквозь унитазную вонь унюхал…

– Ну и ч-что?

– Как – что? С таким ужасом на меня посмотрела, ты бы видел…

– Ты на се-себя в зеркало с-смотрел?

– Да я понимаю, – уныло протянул Андрей. – Вот ты мне скажи, отчего всегда так? Как только ты с шашкой на белом коне – хрен кто выйдет, кругом ни души. Как вымерли. А когда весь в мелу, в одних долбанных трусах и еще с обломками унитаза – всегда пожалуйста? Девушку симпатичную встретишь или, не дай Бог, вообще, свою первую любовь.

– Те-теория относительности, – глухо отозвался Армеец, исчезая за компактом.

– Чего?

– Слушай, кончай т-трепаться. Мы и до ночи не успеем. Тащи цемент.

Закончив сантехнические работы к полуночи, ночевать все же поехали к Армейцу.

* * *

Утром Андрея разбудил телефонный звонок. Он услышал, как Армеец в другой комнате снял трубку и долго с кем-то беседовал. Затем открылась дверь, и Эдик появился на пороге, с радиотелефоном в одной руке и станком для бриться – в другой. Лицо Армейца покрывал такой толстый слой пены, что он стал походить на деда Мороза с немного общипанной бородой.

– Доброе утро, Андрюша. А-атасов на проводе, тебя хочет.

Атасов был лаконичен как спартанец, уже убегал на улицу – выгуливать Гримо, который, по его словам, уже битый час прыгал на дверь:

– Бери ноги в руки, парень, и чеши, типа, на Сырец к нашему другу Бонасюку. Приказ, типа, Правилова.

– А что мне там делать? – заныл захваченный врасплох Андрей, которому ехать в злосчастную сауну Вась-Вася хотелось примерно так же, как и самому Атасову.

– Осмотришься, что к чему, – невозмутимо продолжал Атасов. – У толстого все телефоны неделю молчат. Может, он умер? Или забыл вовремя заплатить «Укртелекому»? Бандура, типа – откуда мне знать? Олег Петрович распорядился выяснить – вот и исполняй… Доложишь обстановку.

– Почему я? – канючил Андрей. Отец учил его никогда ни на кого не кивать, но уж очень хотелось кивнуть.

– Потому, типа, что ты – самый молодой. Слушай, Бандура, некогда мне с тобой препираться. Если Гримо в квартире нальет или чего похуже, я тебя пристукну при встрече. Дуй, давай, – и Атасов повесил трубку.

– Эдик? – с надеждой позвал Андрей, рассчитывая, в глубине души, что Армеец составит компанию.

– Сегодня своих дел по го-горло, – отмахнулся Армеец. – Съездишь, глянешь – к чему колхоз устраивать?

– По-позвони сразу, как и что, – напутствовал его Армеец, когда Андрей уже хлопал дверью.

«Вот гады, – думал Бандура, спускаясь в лифте. – Хорошо, хоть «колеса» есть. Черт его знает, чем еще из этой дыры выбираться?»

Андрей нырнул в салон своего золотистого коня, качнул десяток раз педалью «газа», нагнетая бензин в камеру, запустил двигатель. Щелкнуло реле, застонал стартер, с натугой провернул распредвал. Мотор чихнул, фыркнул, заработал. Правда, только на трех цилиндрах из шести, отчего звук получился откровенно мотоциклетным.

– Тарантас чертов, – выругался Бандура, подгазовывая, чтобы не заглохнуть.

Дорога на Сырец заняла добрый час. Он, естественно, заблудился, сделал изрядный крюк. Раза три пришлось уточнять дорогу у прохожих, которые, как водится, толком ничего не знали. «Проклятые потомки Ивана Сусанина», – под конец рассвирепел Андрей, поклявшись разжиться в ближайшем киоске «Союзпечати» подробной картой города, а затем вызубрить ее наизусть.

Выбравшись, наконец, на знакомую улицу, он припарковал «БМВ» в квартале от злополучной сауны и оставшийся путь прошел пешком.

«Я осторожный парень, – твердил Андрей, шагая весенней улицей, – меня на мякине не проведешь».

Лужайки заполонили одуванчики. В ветвях щебетали птицы. Здание сауны солнечным днем выглядело мирным и безобидным. По крайней мере, снаружи. Ни милицейских машин с мигалками, ни милиционеров с розыскными собаками. Ничего такого Андрей не заметил. Обойдя сауну кругом, обратил внимание, что окна, выходящие во двор, приоткрыты. Определить что либо еще было сложно – солнцезащитные жалюзи оказались опущенными. «Этоокна гостиной, кажется», – прикинул Бандура, пытаясь по памяти восстановить внутреннее расположение комнат, но ничего не получилось. «Был бы профессионалом – запомнил бы, – укорил себя Андрей, – А ты никакой не профессионал, а самыйнатуральный лопух». Он вернулся к входной двери, сделал несколько последних, глубоких затяжек, – «последние, они самыесладкие», решительно отбросил окурок и нажал кнопку звонка. На этот раз долго томиться не пришлось. Уловив движение за дверью, Андрей машинально напрягся, повернувшись к открывающемуся проему левым боком – не так, чтобы бросалось в глаза, но достаточно для того, чтобы успеть прикрыть ладонью лицо, локтем ребра и живот, а коленом пах. Он ожидал появления, в лучшем случае – Бонасюка, в худшем – бригады безбашенных наркоманов, вооруженных ножами и бейсбольными битами, а при самом скверном раскладе – группы спецназовцев в масках, с автоматами наперевес. Дверь тихонько открылась.

Человеческая жизнь, какой бы размеренной она не была, устроена так, что время от времени преподносит сюрпризы. Обычно жизнь – монотонная, иногда вообще чернобелая лента – день прошел, вспомнить нечего, месяц истек – результат тот же. А потом раз – сюрприз. Ждешь за очередным поворотом давно заслуженные «бочку варенья и корзину печенья», как Малыш-Плохиш из «Сказки о военной тайне», и все основания к тому есть, что все будет тип-топ, а в последний момент – «обана» – облом. Сюрприз. Красная Армия, как снег на голову, и надежды – прахом. Причем, согласитесь, неприятности неожиданно сыплются на голову гораздо чаще «приятностей», а отсюда следует неутешительный вывод – сюрпризы, по большей части, окрашены в темный цвет. Ситуацию – вышел на улицу, машины нет, либо угнали, либо увез эвакуатор, представить много проще ситуации: вышел на улицу, машину заменили новой, согласитесь с этим.

Но, бывают и исключения.

* * *

Итак дверь отворилась, явив слегка растерявшемуся Бандуре очаровательную зеленоглазую шатенку лет двадцати восьми-тридцати, высокую, загорелую, одетую в белый махровый халат, заканчивающийся немного выше соблазнительных округлых коленок.

– Здравствуйте, – незнакомка приветливо улыбнулась. – Вы к нам?

Голос у нее был – что надо. Андрея сразу пробрало.

– Ну, я, собственно… – замялся Андрей, не зная, что и сказать.

Густые каштановые волосы незнакомки ниспадали по плечам и достигали талии, перетянутой тонким пояском. В локонах искрились капельки воды, позволяя предположить, что незнакомка, подобно лесной нимфе, только что плавала в бассейне. Подумав о бассейне, Андрей немедленно вспомнил о том, каких усилий всего неделю назад стоило выудить со дна беспредельщика Леху, и проглотил язык.

– Я… это… ну, – Андрей тщетно подыскивал слова. Мысли разбегались в разные стороны, как креветки, которых он в детстве пробовал ловить сачком на морском мелководье. Пока Андрей тщетно пытался выдавить из себя нечто членораздельное, незнакомка, доброжелательно улыбаясь, разглядывала его с некоторым интересом. Более того, ее удивительные зеленые глаза наполнились озорными смешинками.

«Дебил проклятый, рожай же хоть что-то, – приказал себе Андрей, – пока она не приняла тебя за кретина, выпущенного из психлечебницы на летние каникулы». – Но в результате, только безнадежно смутился.

«Какой симпатичный мальчик», – между тем думала шатенка, – «совсем молоденький, зеленый. Прикинут недурственно и мордашка миленькая. Забавно…»

* * *

Андрей стараниями Протасова действительно выглядел хоть куда, в новой короткой рыжей кожаной куртке, широких зеленых брюках, вошедших в моду буквально «вчера» и, опять же, кожаных мокасинах. Столь разительные изменения во внешнем облике Андрея произошли минувшим воскресеньем, когда он, в сопровождении Протасова, совершил турне по вещевому рынку на Петровке. В ходе «шопинга» значительная часть долларов Виктора Ледового перевоплотилась в целый гардероб шмоток на все случаи жизни (начиная с футболок и трусов, и заканчивая элегантным плащом из «мокрого шелка»). «От самых элитных, в натуре, шанхайских модельеров», – бодро болтал Протасов, вытаскивая из кармана жеваный тетрадный листок в клеточку, исчерканный Валерием вдоль и поперек. Список необходимых вещей был составлен Протасовым накануне поездки на рынок. «Батя мой завсегда списки писал, – пояснил при этом Протасов, – Понял, да? Иди потом тупо, отмечай, чего купил, чего не купил, и голова, блин, не болит». Бандура при этих словах внимательно посмотрел на Валерия, пытаясь представить его маленьким мальчиком, но ничего из этой затеи не вышло. – «Ага, теперь давай одеколоны и все эти вещи для бритья», – донеслось откуда-то из соседнего ряда и зазевавшийся было Андрей ринулся вдоль лотков – нагонять Протасова.

У парфюмерного прилавка Бандура остановил выбор на одеколоне «For man only» – отличный запах и произведено не где-нибудь, а в самой Великобритании.

– С берегов туманного Альбиона, – сказал он Протасову. – Ну, надо же.

– Ага. С туманных берегов желтой реки Хуанхэ, – уточнил Протасов, рассчитываясь за красиво упакованный бритвенный набор. – Да если бы, Андрюха, не узкоглазые, мы б до сих пор, в натуре, в шкурах мамонтов щеголяли и топорами брились. Однозначно.

– Ладно, напяливай давай шмотки, а то ходить с тобой рядом реально неудобно, оборванец хренов.

Андрей переоделся прямо на рынке. Протасов придирчиво оглядел его и поднял вверх большой палец: – Супер, блин! Новая копейка.

* * *

«Просто лапочка», – решила незнакомка, весьма довольная увиденным. Ее улыбка стала лучезарной, в зеленых глазах вместо смешинок запрыгали бесенята.

– Заходите, пожалуйста, – повторила она ласково.

Бандура, краснея все больше и больше, боролся с параличом, чувствуя себя под оценивающим женским взглядом бациллой, угодившей под микроскоп биолога.

– Я к Василию Васильевичу, – наконец выпалил он, подумав: «Господи, как все-таки просто. Конечно же, к Василию Васильевичу, к кому же еще?»

«Ну и куда ты прешься, идиот?» – спросила рациональная часть его сознания.

«Куда надо!» – отрезала вторая часть, тяготеющая к авантюрам, азартным играм, легким деньгам и доступным женщинам – и Бандура сделал шаг вперед.

Разминаясь в дверном проеме с шатенкой, Андрей нечаянно коснулся ее высокой груди. Попытался отстраниться, покачнулся и непроизвольно ухватился обеими руками за широкие бедра прелестной незнакомки.

«Убери руки, дурень», – одернул себя Андрей.

Девственник в его душе стал краснее вареного рака.

«Какие они теплые и мягкие», – присвистнул авантюрист, теряя над собой контроль.

– И-извините, – промямлил Андрей, заикнувшись как Армеец.

«А у мальчика крепкие руки», – мысленно усмехнулась незнакомка и поплыла в глубь сауны, грациозно покачивая бедрами.

Бандура нелепо засеменил следом, принюхиваясь к оставленному незнакомкой чарующему коктейлю из слабых запахов шампуня и какой-то косметики. Словно собака, которая размечтавшись, способна уйти за сеткой с сосисками куда глаза глядят, на край света, а то и дальше.

В холле Бандуру поджидало очередное испытание – приятный сюрприз «номер два». Широченный кожаный диван занимала холеная длинноногая блондинка, возлежавшая на подушках в позе античной патрицианки. Одна рука блондинки была занята бокалом красного вина, в другой дымилась длинная темно-коричневая сигарета. Короткий красный халатик блондинки, похоже, родной брат белого халата шатенки, не в силах был скрыть аппетитные формы. Скорее всего, для этих целей халат и не предназначался, удерживаясь на блондинке каким-то чудом, пока она не шевелилась. Андрею представилась великолепная возможность оценить, что ноги блондинки длиннющие и загорелые, а грудь такой величины и формы, что даже проводившая его в холл шатенка могла «пойти погулять». Представившиеся возможности Андрей исчерпал до дна, едва не вывернув глазные яблоки. Блондинка, слегка удивленная появлением Андрея, судя по слегка приподнявшимся бровям, тем не менее не подумала изменить позу. Более того, с лету уловив его состояние и, очевидно, очень довольная произведенным эффектом, сладко потянулась и провела языком по верхней губе. Андрея бросило в жар.

«Прекрати на нее пялиться, ты, идиот» – приказал себе Бандура, впрочем, без особого успеха. Уши горели огнем, щеки предательски пылали. Приложив титанические усилия, он отвел взгляд, попытавшись сосредоточиться на хрустальной пепельнице, распечатанной пачке «More», бутылке красного вина, вазочке с фруктами и наполовину съеденной шоколадке. Все эти предметы выстроились на журнальном столике единым архитектурным ансамблем. «Изумительный натюрморт дляхудожника», – подумал Андрей, которому мама сумела в детстве привить некоторый интерес к живописи. Тяжеленные тома «Всеобщей истории искусств» были ее любимыми книгами, частица этой материнской страсти перешла ему по наследству. «Хотя я бы в данном конкретном случае на столики с вазами не отвлекался, – подал голос Бандура-авантюрист. – Как эти художники таких вот девчонок рисовали – в толк не возьму? «До» – рисовать – никакого терпения не хватит, «после» – не то вдохновение».

– Анечка, у нас клиент, – с ударением на слове «клиент» сообщила шатенка блондинке, мягким прикосновением руки возвратив Андрея к действительности. – Василия Васильевича сейчас нет, но мы работаем.

Андрей попробовал объясниться, но язык самым невероятным образом прилип к небу.

– Раздевайтесь, пожалуйста, – ласково предложила шатенка.

«Лучше смерть!» – завопил в голове девственник.

Андрей, двигаясь словно сомнамбула, повесил куртку на вешалку, скинул туфли и, подчиняясь легкому подталкиванию шатенки, вплыл в зал с бассейном. Дверь за ним тихонько притворилась.

«Тут какая-то ошибка», – не умолкал девственник.

Андрей растерянно огляделся вокруг, не представляя, что делать.

«Прыгать в окно, вот что», – подсказал скромник.

«Тут окон нет, идиот», – злорадно захихикал авантюрист.

«Если эти девчонки обслуживают в сауне Бонасюка, тебе они все равно не по карману. В долговую яму захотел?»

«Это ошибка, вот в чем дело. Скорее всего, они принялименя за сынка какой-то крупной шишки, – с легкой паникой думал Андрей, отдавая отчет в том, что на саму шишку не тянет по возрасту. – Сейчас все встанет на свои места, меня разоблачат и выдворят из сауны за ухо».

«С позором, – добавил скромник. – С треском и спозором».

О том, что блондинка и шатенка – разболтанные подруги каких-то «новых русских», которым стукнуло в голову немного пошутить, покуражиться над молодым провинциальным идиотом, Бандуре думать не хотелось.

«Точно тебе говорю! Пока сами крутари отправились за пивом, или, скажем, перепихнуть, туда-сюда, пару эшелонов с нефтью, барышни решили развлечься».

«Очень похоже на правду», – застонал скромник.

«Чушь собачья», – отмахнулся авантюрист.

«Сейчас их кавалеры подъедут, – по-другому запоешь».

Из холла донесся приглушенный женский смех. Бандура двинулся вдоль бассейна. Озираясь по сторонам в поисках выхода и прикидывая в уме, не пора ли, без шуток, сматываться, пока еще не поздно.

«Такие карты дважды в жизни не выпадают, – быстро заговорил авантюрист, пытаясь овладеть ситуацией. – Снимайштаны и лезь в бассейн, тютя».

«Успеешь снять, когда новыерусские вернутся», – с отчаянием предрек девственник.

Девственник был близок к победе и, возможно, все бы завершилось позорным бегством через окно, только вот ни окна, ни второй двери в бассейне не было. Зато единственная дверь за спиной Андрея бесшумно приоткрылась, впустив шатенку с комплектом простыней и полотенец. Шатенка положила белье на один из лежаков и не спеша направилась к Андрею. В ее зеленых глазах безраздельно властвовали бесенята.

Андрей завороженно наблюдал за ней, словно кролик, парализованный удавом. Шатенка подошла вплотную, ее руки каким-то образом оказались на ширинке Андрея и он поразительно быстро избавился от брюк.

«В окно надо было прыгать! – еще успел крикнуть девственник. – В окно…».

«Чтобы потом всю жизнь жалеть?» – зашипел авантюрист, торжествуя победу.

На какое-то мгновение перед Андреем возникло суровое лицо школьного военрука из Дубечков. Отставной капитан полагал, что абсолютно все неприятности, какие только можно вообразить, проистекают исключительно от женщин.

«Не той головкой думаешь, сынок!» – гаркнул военрук.

«Да пошли вы все, куда подальше!» – цыкнул Бандура, отыскивая губами приоткрытый рот шатенки.

Халат легко соскользнул с плеч шатенки и присоединился на полу к брюкам. Андрею открылось столь роскошное тело, что у него захватило дух. Скромник из головы исчез. То ли спрятался в самом далеком уголке сознания, то ли брякнулся в обморок. Андрей потянул шатенку на себя, прижимаясь к ней, будто опасался, что она исчезнет, как мираж посреди пустыни. Однако незнакомка исчезать не собиралась. Она опустилась на колени, оставив Андрея судорожно перебирать чудесные шелковистые волосы, ежеминутно ожидая остановки сердца.

– Ничего себе, – хрипел Андрей, – ох и ничего себе. – Такое с ним происходило впервые.

В общем, нужно признать, что Андрей угодил во властные и умелые женские руки, очень скоро убедившись в том, что если он прежде и считал себя опытным мужиком, то глубоко заблуждался. И вообще, по большому счету, весь прежний сексуальный опыт можно смело выкидывать на помойку, потому как он и яйца выеденного не стоил.

Шатенка вытворяла такое, чего он и представить не мог в самых необузданных фантазиях. Вскоре Андрей просто выключил мозг, доверившись инстинкту и прекрасной незнакомке.

Как и когда на лежанке появилась блондинка, Андрей не вспомнил бы и под пытками. Ему не осталось ничего другого, как отдаться этим двум совершенно ненасытным красавицам, подобно лодочке, отпущенной на волю волн. Каким-то загадочным образом они втроем очутились в холле на огромном кожаном диване, и тут Бандура на собственном опыте убедился, что мальчики по вызову, хоть и не шахтеры, конечно, но свой хлеб уплетают не зря. Андрей старался, как мог, выбился из сил, временами уже не рассчитывая, что вообще останется в живых и чувствуя себя то сплошной эрогенной зоной, то причудливым спортивным снарядом, то переходящим красным знаменем, то отбойным молотком или даже пожарным гидрантом.

Справедливости ради надо признать, что обе женщины, как многоопытные наездницы, не желающие загнать до смерти любимого жеребца, время от времени давали ему передохнуть, даже отпускали в бассейн – поплавать на пару минут. Может быть, именно благодаря этому бережному подходу Бандура все-таки выжил, проскакав прямо-таки невероятную для себя дистанцию.

На прощание шатенка ласково чмокнула Андрея в щеку, хлопнула пониже спины и опустила в карман рубашки картонную карточку: «мой мобильный номер, котик».

Когда Андрей, ощущая себя не просто выжатым лимоном, а лимоном, побывавшим под прессом, выглянул на улицу, с ужасом обнаружил, что уже почти стемнело.

– Ни черта себе, – потрясенно пробормотал Андрей, – вот ведь дал так дал!..

Доковыляв на ватных ногах до машины, он бухнулся на сидение и минут двадцать просто сидел, вдыхая свежий вечерний воздух через открытое окно и абсолютно ни о чем не думая.

Затем завел двигатель, поморщившись, потому что тот снова затроил как натуральный мотоцикл, включил фары и медленно поехал по улице, раздумывая над тем, возвращаться ли ночевать к Армейцу или ехать к Атасову. В хрущевку на Лепсе его совсем не тянуло.

«Лучше бы в Валеркин пентхауз завалиться», – мечтал умиравший с голоду Андрей. – «Вот у кого холодильник хавчиком забит по самое не могу».

Но поскольку Протасов на крыше своего мифического небоскреба оставался недосягаем, как Зевс на вершине Олимпа, Бандура остановился на Атасове:

«И ближе и, пожалуй, я ему еще не так надоел, какЭдику…» – у Армейца он прожил целую неделю, так что опасения казались не беспочвенными.

* * *

Дверь в квартиру Атасова была не заперта, из чего следовало, что Атасов дома, скорее всего пьян и по-прежнему полагается на бдительность Гримо, в сравнении с которым любые двери – «совершеннейший, типа, пустяк».

«Оставь надежду, всяк сюда, типа, входящий», – как-то сказал Атасов, ласково похлопывая Гримо по акулоподобной голове. Спорить Бандуре и на ум не пришло.

Едва Андрей пересек порог, как был буквально сбит с ног Гримо, бросившемся на него с силой полинезийского тайфуна. Гримо прыгнул на отворяющуюся дверь с утробным рычанием, но уже в полете опознал Андрея и, врезаясь ему в живот, радостно визжал и вращал хвостом, как пропеллером.

– Хороший, хороший песик, – захрипел Андрей, пытаясь восстановить дыхание. Отбиваясь от скачущей вокруг собаки, Бандура поднялся на ноги и устремился на кухню. За считанные секунды им с Гримо удалось создать в квартире невероятный шум.

Атасов сидел за кухонным столом перед полупустой бутылкой водки и раскрытой, примерно, на середине книгой. Поверх книги лежала вилка, в пепельнице курилась половина сигареты. В руке покачивался пятидесятиграммовый граненый стакан явно довоенного образца.

– Здоров, Бандура, – немного заплетающимся языком поприветствовал Андрея Атасов. – Никогда не думал вместе с Гримо озвучивать в кино батальные сцены?

– Да он прыгает, как психический…

– Он и есть психический. Самый настоящий, типа, псих, – меланхолично согласился Атасов, делая собаке знаки, чтобы немного утихомирилась. – Кстати, где тебя, типа, носило?

– Ты не поверишь, Саня, – задыхаясь, сообщил Андрей и с головой нырнул в холодильник. – Слушай, я с голоду умираю…

Атасов великодушно махнул рукой, мол, «все мое – твое».

– Тебя пытали голодом, типа?

– Хуже… – Андрей вынырнул из холодильника. – Саня, да тут шаром покати…

– Странно, – удивился Атасов, наполняя очередной стакан. – Мне казалось, что там еще оставался кусок «студенческой» колбасы, – Атасов болезненно скривился, – с прошлой недели…

– Ничего подобного, – трагически произнес Бандура.

– Ну и ладно, – с пьяной рассудительностью сказал Атасов, – ее один черт из студентов делают.

– Жрать охота, – жалобно проговорил Андрей. – Умираю, можно сказать.

На лице Атасова отразился усиленный мыслительный процесс. Наконец, он торжественно воздел указательный палец к потолку:

– О!

– Что? – с надеждой спросил Андрей.

– В хлебнице, типа, пара пачек чипсов завалялась. Протасов забыл. Более надежного средства для того, чтобы заработать язву желудка и придумать невозможно.

Через мгновение Бандура сидел за столом, набив полный рот чипсов и усиленно работая челюстями, и запивая холодным чаем из заварочника.

– Здравствуй, язва, – усмехнулся Атасов. – Лучшее, типа, средство. На втором месте после того сухого, типа, корма, который я скармливаю этому бедолаге Гримо.

При упоминании своего имени Гримо вскочил на ноги и предпринял отчаянную попытку залезть Бандуре на колени.

– М-м-м, – замычал Андрей, пытаясь не подавиться. Атасов посмотрел на Андрея долгим, печальным взглядом.

– Бандура, у тебя такой вид, будто ты, типа, сегодня в одиночку прорыл Беломорско-Балтийский канал…

– Хуже, – выпалил Андрей, отправляя чипсы в желудок с помощью чудовищного глотка чая.

Расправившись с чипсами, Андрей приступил к рассказу. Еще по дороге его прямо-таки распирало от желания поведать Атасову невероятную историю, приключившуюся с ним в сауне Бонасюка. Атасов внимательно слушал, забыв про водку, книгу и сигареты, дважды закашлявшись, а один раз – едва не упав со стула.

– Ну, что скажешь? – спросил Андрей, когда с историей было покончено.

– Многостаночник хренов, – покачал головой Атасов, снова раскашлявшись. – Кареглазая блондинка и зеленоглазая шатенка, говоришь? Ну и ну. И имен спросить не успел?

Андрей хлопнул себя по лбу:

– Шатенка мне визитку дала, а у меня из головы вылетело.

Андрей полез в карман. Достал карточку и онемел, вытаращив глаза от изумления.

– Ну и ну, – опять повторил Атасов, немного подавшись вперед, чтобы разглядеть визитку:

– Орел, типа. Поехал искать Бонасюка, а нашел и трахнул его жену. Ты, Бандура, от старости не умрешь. «Однозначно», как любит выражаться Протасов.

– Ничего себе… – протянул Андрей. – Я в шоке. Саня, а кто тогда блондинка?

– Ты у меня, типа, спрашиваешь? – развеселился Атасов. – Да кто угодно. Васек сауной командует, а Кристина, как я слышал, где-то наверху ошивается. Среди любимой Протасовым элиты, типа. С женой Виктора Ивановича Ледового они вроде, типа, чуть ли не кумушки.

– А как Ледового жену зовут? – спросил Бандура, роняя остатки чипсов на пол. – Не Аня?

– Аня, – сказал Атасов, в свою очередь широко раскрывая рот.

– Блондинка?!

Атасов потрясенно кивнул:

– Я думал крашенная, но тебе, похоже, виднее. – Атасов даже немного протрезвел. – Ну ты даешь, Бандура. Похождения юного пионера по злачным местам столицы. Ну и ну…

– Чего ж теперь делать?! – спросил Андрей, цепенея от вида картины, в которой Ледовой кастрировал его огромными садовыми ножницами.

– Не болтать теперь, типа, – веско заявил Атасов. – Знаешь, как говорил мой дед?

– Как?

– Болтун – находка для шпиона. – Атасов вытряс последние капли в стакан, – пошли спать, Бандура. Что-то не идет у меня сегодня эта проклятая водка, хоть убей, типа. Да и вообще, утро вечера мудренее.

* * *

Кристина вышла из-под душа и, на ходу вытирая голову, не спеша вернулась в холл. Аня возлежала на диване, полностью скопировав ту позу, в какой ее застал Бандура. Только на сей раз на ней вообще ничего не было, если не считать слегка размазанной косметики, накладных ресниц, двух цепочек – на ноге и шее и пяти-шести золотых колец, разбросанных по пальцам рук. Дышала Анна глубоко и размеренно. Восстановила дыхание с того времени, как за Андреем захлопнулась дверь.

– Ничего себе, марафончик, – Ання захихикала.

Кристина, улыбаясь, кивнула в ответ:

– Ты бы видела, как наш жеребчик к машине поковылял. – Она прошлась по холлу, в поисках расчески.

– Мальчик просто прелесть. – Аня приподнялась на локте. – Ты хоть телефон у него взяла?

– Свой дала.

– Ох, не позвонит, – протянула Анна, напуская на себя притворную грусть. – Я пару раз думала – он вообще копыта отбросит.

– Конечно не позвонит, – развеселилась Кристина. – Ты же на нем скакала, как бешеная кобыла.

Аня расхохоталась:

– Ты тоже хороша. Доярка – ударница!

Кристина прыснула. Аня повернулась к подруге, придирчиво разглядывая белую упругую грудь и плоский живот Кристины:

– Ты, коза, только хорошеешь с годами.

– Да ладно, Анька, – отмахнулась Кристина, – я не в одни старые джинсы влезть не могу. Хорошеешь, сказала тоже…

Нет, правда, – Анна поднялась и обняв подругу, развернула к зеркалу. Какое-то время они стояли обнявшись, словно две ожившие статуи древнегреческих богинь, в ожидании своего Пигмаллиона.[63] Взаимная нагота совершенно не смущала обеих. Кристина и Аня были старинными подругами, еще с тех далеких времен, когда они, две зеленые девчонки из забытых Богом сел делили одну комнату в общежитии рабочей молодежи на улице Красных Текстильщиков. Днем вкалывали на комбинате за гроши, временную прописку и мечту о получении лет эдак через пятнадцать-двадцать собственной, вожделенной квартиры где-нибудь в спальном микрорайоне, на задворках. Вечером возвращались в общагу, едва волоча ноги. Бывало – отправлялись на дискотеку, когда оставались силы. А иногда забирались в постель и нежно любили друг друга. Причем на пару лет старше и гораздо более раскованная Анька выступила заводилой. И Кристина, поначалу встретившая подобное развлечение в штыки, потом не могла вспомнить, чтобы хоть кто-то с тех пор подарил ей столько ласки и тепла. Затем их дороги на какое-то время разошлись. Кристина поступила в институт, где, наконец, ухватила счастье за хвост, закадрив целого доцента. Пусть немолодого, толстого и седоватого, зато доброго, с квартирой, машиной и не самым последним доходом. К тому же доцент втрескался в свою зеленоглазую студентку по самые уши. «Совсем крыша поехала у дяди», – охарактеризовала тогдашнее состояние Бонасюка Анька, а, следовательно, веревки из него можно было вить с утра и до ночи.

Самой Аньке никак не удавалось вырваться с проклятой фабрики. Она прозябала в швеях-мотористках еще года два, пока тоже круто не изменила жизнь, выскочив замуж за курсанта танкового училища. Еще через полгода Анна с мужем покинула Киев и укатила на Дальний Восток. Семь суток поездом через всю бескрайнюю страну. Подруги надолго расстались, связь между ними оборвалась.

Несколько лет службы превратили молоденького застенчивого лейтенантика в угрюмого и драчливого пьяницу. Каждый вечер, какой ему удавалось провести дома – а домом им служила комната в офицерском общежитии, он упивался вдрызг. А накачавшись – лупасил Аньку смертным боем, отчего та, в конечном счете, научилась держать удары на уровне боксера-профессионала, а то и выше. Анька ответила загулами, предлагая себя едва ли не каждому встречному военнослужащему мужского пола, а таких, как известно, в Советской Армии было подавляющее большинство. В результате в следующую пару лет с женой командира 3-й танковой роты не переспал разве что ленивый. Старший лейтенант запил так, что перестал вмещаться даже в советские офицерские рамки, а день без драки в общежитии вполне годился для записи золотыми буквами в историю гвардейской танковой части.

Кристина предполагала, что хронология событий могла быть иной: сначала Анька пошла по рукам – почему нет, а уж потом старлей подружился с бутылкой, разыскивая в ней справедливость, которой в мире не пахнет. Свои предположения Кристина держала при себе, искренне радуясь возвращению подруги, прибывшей с Дальнего Востока году в 88-м, вместе с очаровательным сыночком Ленечкой. Ленечке исполнилось три годика, и кем был его папа, оставалось только гадать.

Анна и Ленечка больше двух лет прожили в доме Бонасюков. Василий Васильевич и слова не сказал против. Безропотно содержал всю троицу, им потихоньку хватало. Кристина Анну не упрекала: «Кое-как сводим концы с концами, так что я тебя негоню. Определяйся, подруга». Ленечку устроили в садик, Анна, не афишируя этого, занялась древнейшим женским промыслом. Вечером на панель, на рассвете – домой. «Пусть тело послужит, пока оно молодое и красивое. Все же лучше, когда тебя используют как женщину, чем как боксерскуюгрушу», – заявила Аня Кристине, когда у них состоялся разговор на эту тему. Кристина только хмыкнула: «Знаешь что, подруга, возьми меня с собой, надоело у Васи копейки выпрашивать». Так и определились.

На этом поприще в самом конце восьмидесятых Анна и встретила своего будущего супруга – Виктора Ивановича Ледового. И поразительно быстро вышла замуж.

– Анька. Он же рецидивист махровый! – ужаснулась Кристина, когда подруга сообщила ей об избраннике. – Уркаган, понимаешь?.. Погуляет месяц-другой, грохнет кого-то, и снова сядет.

– Напугала задницу пальцем, – заявила подруге Анька, слегка задетая за живое. – Меня после моего танкиста никаким рецидивистом не проймешь… И никуда он не сядет. Он такими бабками вращает – обалдеть можно. В кабаке сотенными билетами швырялся, как закомпостированными троллейбусными талончиками. Машина, охрана, все дела при нем. Я как в первый раз к нему на хату приехала – голова кругом пошла. Ага, сядет… Раньше Василька твоего в тюрьму упекут…

– Страшнючий он, – протянула Кристина. Ее терзали сомнения.

– Меня, кума, за эти годы такие рожи страшнючие имели, за двадцатку, что я еще одного уж как-то вытерплю, на вилле с бассейном.

Вопрос был исчерпан. Анна вышла за Ледового. Виктор Иванович, вопреки ожиданиям Кристины, в тюрьму больше не сел, а наоборот, круто поднимался, очень скоро превратившись во вполне респектабельного бизнесмена. Это конечно, если с фасада поглядеть. Весной 1990 Анька оставила свою гостинку, заработанную потом и кровью, – на квартирах клиентов, в салонах легковушек, а когда и в спальниках грузовиков, переехав в роскошную пятикомнатную квартиру, приобретенную Виктором Ледовым в историческом центре города.

В середине мая Анна отправила пятилетнего Ленечку на все лето в село. Последние два лета ребенок проводил у бабушки, оздоравливаясь вдали от Чернобыля. Село, в котором проживала Анина мама, с полным правом можно было назвать хутором. Десяток маленьких домиков тонул в густых фруктовых садах, а вокруг простиралось бескрайнее море плодородных полтавских полей кое-где прорезанных балками.

Бабушка обитала в микроскопически крошечной мазанке с окошками-бойницами и соломенной крышей. Мазанку окружал ветхий забор, украшенный глиняными горшками. Стоило посмотреть на мазанку, как в голове всплывали картины из гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Случись мазанке перенестись в столичный музей народной архитектуры, расположенный под открытым небом в урочище Пирогово, она стала бы изюминкой экспозиции. Произвела бы настоящий фурор среди ценителей, приезжающих в Пирогово в бронированных лимузинов. Но, поскольку мазанка оставалась в Полтавской области, ее обитательницу никто не тревожил. Мазанку окружал сад, зимой укрытый сугробами, летом гнущийся под тяжестью вишен, яблок и груш. За садом начинался огород, а дальше – бескрайние поля до горизонта.

«Я уже ничого не сажаю, доня», – уверяла Аню мама. Анна распаковывала дорожные сумки, Ленечка носился по двору с водяным пистолетом в руках.

«Земля в нас такая. Родит и родит».

Возможность отправлять Леньку к бабушке стала для Анны настоящей панацеей. После 86-го года по Киеву циркулировали слухи о том, что радионуклиды выводятся из детского организма значительно быстрее, чем из взрослого. Так это было или нет, горожане использовали любую возможность для того, чтобы отправить своих чад, с мая по сентябрь, как можно дальше от города и Чернобыльской АЭС.

Анна прогостила в родном доме два дня, расцеловала на прощание Леньку и маму и укатила в Киев, не зная, что забирать сынишку домой уже не придется.

– Мне этот гаденыш тут не нужен, – зло сказал Ледовой. И посмотрел на Аню так, что слова возмущения, готовые вырваться наружу, застряли в горле. Она только задрожала всем телом, а глаза наполнились слезами. Пару слезинок выпрыгнули из-под век и покатились по щекам.

– Задрал он меня, – разъяснил свою позицию Ледовой, не намереваясь впредь возвращаться к этому вопросу. – У бабки пускай живет. Будешь лаве старухе высылать раз в месяц. – И вышел на балкон, сильно хлопнув дверью.

Анна осталась стоять посреди комнаты, размазывая по лицу слезы вместе с косметикой, хлюпая носом и мучительно соображая, что же теперь делать. Годы, прожитые в тесной комнате офицерского общежития, ежевечерне превращаемой алкоголиком-мужем в боксерский ринг, многолетние приймы у Бонасюков – как ни хорошо относились, а приймы – они приймы и есть, беспросветное прозябание в задрипанной гостинке среди запахов вареной капусты, мусоропровода и нестиранных носков, сотни обид и лишений, встали у Ани перед глазами в виде одного многоликого кошмара. А потом – навалились на плечи неподъемным грузом. «Ну что? – спросила Аня у себя, – снова в этувонючую конуру? Опять на самое дно?»

И сломалась.

Сыночку что-то наврала. Подобрала слова из того бесхитросного набора фраз, какими взрослые обыкновенно прикрывают ложь, если надо обмануть ребенка. Ленечка поплакал и принялся терпеливо ждать, когда снова сможет жить с мамой. А мать Анны все поняла, грустно покачала головой, но ничего не сказала.

Кое-какие деньги Анна высылала ежемесячно, навещала мать и сына, когда могла. Полтавская область – не ближний свет. А порог пятикомнатной квартиры Ледового Ленечка больше не переступил никогда.

Надо сказать, что дороги закадычных подружек к началу девяностых годов опять разошлись.

На то было несколько причин. Во-первых, расслоение общества на богатых и бедных, в советское время бдительно скрываемое от собственного народа и всего остального мира титаническими усилиями партии, прессы и КГБ, после обретения независимости поперло наружу, как дерьмо из лопнувшей канализационной трубы.

Анька утвердилась среди элиты, Кристина на элиту не поднатягивала, прозябая в среде доцентов, опущенных сумасшедшей инфляцией и всеобщим нежеланием учиться ниже черты бедности. Была, правда, предпринята попытка наладить дружбу семьями, но Ледовой в присутствии Василия Васильевича либо откровенно скучал, либо начинал закипать, – «сколько я зарезал, сколько загубил». Бонасюку от одного вида Виктора Ивановича становилось не по себе, он сразу живо представлял себя в морге с перерезанным горлом или заточкой в сердце.

Бонасюк «надрывался» на кафедре, Кристина стала «челноком». Как угорелая моталась по стремительно пустеющим магазинам, мешками скупая отечественные электротовары: детские паровозики, танки, миксеры, фены, соковыжималки и все остальное, что только можно воткнуть в розетку. Затем набивала этим барахлом чудовищных размеров баулы и, обливаясь потом, втискивалась в автобус, следующий в Польшу. Примерно через двое суток, при условии, что на границе везло с очередями, а среди пассажиров не попадался необстрелянный идиот, не понимавший, отчего на таможне всему автобусу следует сброситься «на общак», Кристина оказывалась в Польше. Там опять, обливаясь липким потом, перла свои неподъемные баулы на ближайший рынок и распродавала по мере возможности. Распродавшись, закупала трусы, футболки, лосины, юбки, лаки для волос, дэзики и прочий хлам, с которым возвращалась на Родину. При этом Кристина ощущала себя бумерангом, запущенным по заколдованному эллипсу какой-то неведомой и злой силой. В Киеве, мокрая и обвешанная сумками, как гужевая лошадь – неслась на вещевой рынок. С вырученными деньгами – по магазинам. И везде – поборы, поборы и опять – поборы. Выглядела такая жизнь некрасиво, неромантично и неэстэтично. Зато приносила доход. И вообще, жить-то как-то надо было. Многие даже втягивались и им начинало нравиться. Но, только не Кристине Бонасюк. Кристину от базара с души воротило. Кристину рынок нервировал. Она спала и грезила, когда распрощается с ним навсегда.

Следует признать, что грезы не мешали ей смотреть на жизнь прагматично – к 92-му году Кристина владела тремя лотками на вещевых рынках города. За лотками стояли реализаторы. Кристина только деньги собирала, хотя ездить за товаром, как и раньше, приходилось самой.

Жизнь шла своим чередом. Макроэкономическая ситуация в стране претерпевала существенные изменения. Не выдержав конкурентной борьбы (шансов особых не было), отечественные заводы «легли на лопатки», поток импортных товаров хлынул в одну сторону, то есть к нам, безнаказанно сокрушая последние остатки «туземных» производств. Коллапс в производстве даже упростил «челночный» бизнес, сведя к элементарной схеме: доллары наружу – ширпотреб внутрь. Открывалась прекрасная возможность переориентации «челночной» торговли на Турцию. Стамбульские торговцы освоили язык северных «коллег» значительно быстрее, чем грезилось Владимиру Маяковскому, мечтавшему, как известно, выучить русскому языку даже «негров преклонных годов» на том основании, что этим языком иногда пользовался Ленин. Однако у Кристины Бонасюк к этому времени весь челночно-лоточный бизнес уже сидел в печенках. Надоело ей, да и устала она очень.

– Знаешь что, Вася! – заявила она Василию Васильевичу, сходу переходя на крик. Общалась с мужем Кристина все больше ласково, но если начинала кричать, то кричала на совесть. Во всю глотку. Для Бонасюка подобное поведение жены тоже, естественно, было редкостью, означавшей, что вскоре от Кристины поступят указания, которые следует выполнить безропотно, точно и в срок. А то худо будет.

– Знаешь что, Вася?! – продолжала орать Кристина. – Если ты собираешься и дальше сиднем сидеть, занимаясь своей долбаной наукой, пока твоей жене турки под юбку лазят, так и сиди! Ждешь, чтоб у меня матка от этих сумок проклятых на пол вывалилась?! Удобно устроился?! Я буду перед «коллегами» черномазыми на брюхе ползать за три бакса скидки, а ты – штаны просиживать?! Я себе нормального мужика найду! Выметайся к чертовой матери, захребетник гребаный, академик хулев!!

Надо заметить, что детей у Бонасюков не было. Кристина с потомством не спешила – «Куда, Вася, голытьбу плодить?.. С твоими доцентскими грошами?» Бонасюк о ребенке мечтал, и время его подходило – другие на кафедре в дедушках щеголяли, да и Кристя «поистине, стала бы поспокойнее». Но, перечить жене не смел, а потому помалкивал себе в трубочку. Зато искренне привязался к Анькиному Ленечке, пока тот жил у них дома и с удовольствием принял обязанности крестного отца, когда Анна крестила сына в 88-м.

В 1990 Кристина перенесла внематочную беременность и чуть не умерла. После вмешательства врачей шансы стать мамой свелись к мизеру. Вообще говоря, к беременности жены Вась-Вась имел то же отношение, что и к полетам на Марс. Кристина залетела после бурной ночки в одном из стамбульских отелей. Впрочем, Бонасюк об этом не знал, и все шишки, как водится, посыпались именно на него. С тех пор Вась-Вась жил с чувством вины, так что упоминание «матки на полу» было ударом ниже пояса. Бонасюк и без того был приучен к повиновению похлеще собак Павлова. Он немедленно бросил кафедру, отрекся от фундаментальной науки, которая, по правде сказать, не слишком-то и потеряла, и вскоре сидел в сауне, выдавая простыни с полотенцами, обеспечивая клиентов спиртным, проститутками и прочими «тридцатью тремя удовольствиями».

«Смотря сколько денег».

Материальное положение Кристины немного подтянулось к Анькиному и их дружба воскресла с новой силой. Анька иногда парилась в сауне, с легкостью обеспечив Василия Васильевича серьезной бандитской крышей в лице Атасова, Протасова и Армейца. Причем Анне даже супруга не пришлось беспокоить. Оказать эту совсем не пустяковую услугу было Анне тем более просто, что Олег Петрович Правилов приходился ей ни кем нибудь, а родным дядей. Любящим дядей, заботливым дядей и, самое главное, дядей, обязанным своим теперешним высоким положением исключительно племяннице Анюте. Потому как именно Анна протянула руку помощи Олегу Петровичу, когда он, после развала Советской Армии сидел как дед у разбитого корыта, без гроша в кармане, раздумывая – подаваться ли в грузчики или вообще застрелиться к чертовой матери, и дело с концом.

– Зря ты ему, засранцу, помогала, – прямо в лоб заявила Кристина подруге, услышав, что та выхлопотала у всесильного супруга место под солнцем для сидящего на бобах дяди Олега.

Ледовой сначала отмахнулся от Ани, как от назойливой мухи. Мол, твое дело – в кровати меня обслуживать, а советы свои сама знаешь, куда можешь засунуть. Однако потом все-же присмотрелся к Олегу Петровичу – бывший офицер, служака, разведка, спецназ. В боевых действиях участвовал, значит, кровь лить – не привыкать. Дай только в обстановке разобраться и запускай в дело. Такие люди Виктора Ледового устраивали, полностью соответствуя выработанным много лет назад принципам кадровой политики – уголовные наклонности и отсутствие связей с уголовным миром. Олег Правилов был принят, освоился на новом месте и пошел верх, достигнув к девяносто третьему в иерархии синдиката Виктора Ледового если и не вакантного до сих пор места Тренера, то по крайней мере, здорово к нему приблизившись.

– Какой ни есть, а все равно – родная кровь, – убежденно возразила Аня.

– Ага, – не унималась подруга, – и где она была, эта твоя роднюлька, когда ты в семнадцать годиков на поганой швейке ишачила?! Вспомню – вздрогну!

– Он ведь тоже не на продуктовом складе сидел, – вступилась за дядю Олега Анна, – в Афгане воевал…

– Ну да. Как и мы, наверное, за копейки? Ублюдки пьяные трахали его – во все дыры, как тебя на Окружной дороге? Часто о вас с Ленькой вспоминал, как в инвалютном магазине отоваривался? Или у него память прорезалась, когда самого припекло?

– Да перестань, – махнула рукой Аня, прекрасно сознавая, что подруга права.

* * *

Дядя Олег был младшим братом ее матери. Всего десятью годами старше племяшку Анюту. Давно минувшие счастливые денечки детства сохранились в памяти Анны Ледовой в виде отдельных, часто не связанных друг с другом картинок. Зато всегда солнечных. И в большинстве – с участием Олежки, бывшего Аньке скорее старшим братом, чем дядей. Замечательным братом, который катал Анюту на влосипеде, брал на рыбалку, вырезал дудочки из зеленых веточек, а кораблики из сосновой коры. А если бы кто Аньку хотя бы пальцем тронул…

Осенью 66-го, Анька как раз пошла в первый класс, Олега Правилова призвали в армию. Забрали из дома на три года, а вышло так, что на всю жизнь.

После первого года службы Олег, сдав экзамены, стал курсантом Рязанского высшего командного училища ВДВ. На выпускном курсе женился. Родители были против, Олег их мнением пренебрег, произошел жестокий конфликт, подробностей которого Анька толком не помнила. Зато последствия ощутила на себе – сразу после окончания училища новоиспеченный лейтенант Правилов убыл служить в Поволжье, и в следующие пару лет от него не было ни слуха ни духа. Ни единой весточки, ни письма, ни открытки.

Впервые Олег приехал домой только на похороны своего отца и Анькиного деда, Петра Викентьевича Правилова. Было это в 74-м. Он приехал один, без жены и уже родившейся к тому времени дочки, Лилички.

Второй раз Анька увиделась с дядей Олегом поздней весной 76-го года, теперь на отцовских похоронах. Отец Анны, пахавший склон крутобокой лощины, перевернулся и погиб, раздавленный многотонной громадой колесного трактора. К слову, тяжеленные трактора Кировского завода переворачивались довольно часто. На экспорт их выпускали со специальными дугами, защищавшими кабину при опрокидывании. Внутри страны обходились, естественно, без дуг.

Дядя Олег, вызванный из части телеграммой, приехал накануне похорон. В этот раз с женой и пятилетней дочкой. И, надо сказать, Лиличка как две капли воды походила на ту Аньку, которую Олежке частенько случалось катать на велосипедном багажнике десять лет назад. Олег был в форме. Мундир с капитанскими погонами, фуражка с высокой тульей и небесно-голубым околышем и хрустящие яловые сапоги сидели на нем, как влитые. Вид у Правилова был исключительно серьезным. Впрочем, Аньку это не смутило – она бросилась к нему с радостным воплем и повисла на шее.

– Такой красавицей стала, – бормотал Правилов, прижимая ее к груди. Анька уткнулась ему в плечо, промочив насквозь и китель, и форменную зеленую рубашку.

– Ну-ну, Анюточка, – нежно шептал Олег Правилов. А потом украдкой утер глаза.

Правилов собирался задержаться в селе на неделю, тем более, что получил краткосрочный отпуск. Однако жизнь скорректировала его планы. После скандала, случившегося между его женой и Анькиными мамой и бабушкой буквально на следующий день после похорон Олег с семьей уехал обратно в Поволжье.

Анна задержалась в селе еще на месяц. А потом тоже покинула родной дом, устроившись ученицей на столичную ткацкую фабрику.

Пару раз Анька писала письма, Олег отвечал: открытками к Новому году, поздравительными телеграммами на дни рождения. А однажды Анна получила посылку, полную кедровых орехов. Посылка пришла от Правилова из далекого Уссурийского края.

Шли годы. Ручеек писем все редел, а к началу восьмидесятых полностью высох.

В следующий раз судьба свела Анну Ледовую с дядей Олегом в конце Перестройки, и они едва узнали друг друга – пятнадцать лет прошло. Не самых легких для обоих.

* * *

– Нет, коза, мы с тобой девки – хоть куда! – нарочито бодро заявила Кристина, заметив, что подруга грустнеет на глазах и стараясь отвлечь ее от печальных мыслей. Они по-прежнему стояли обнявшись перед зеркалом, картина была очень даже ничего.

– Да уж… – протянула Аня, критически разглядывая свой живот, на котором потихоньку начинали сказываться годы. – А у тебя – ни растяжек, ни целлюлита. Бабе скоро тридцать пять – баба ягодка опять.

– Ты пирожные жрешь, как ни в себя, – укорила подругу Кристина.

– Мы с тобой в общежитии и не такое глотали. Лапшу с килькой в томатном соусе забыла?

– Вспомнила бабка, как девкой была, – засмеялась Кристина. – Да ладно тебе себя хоронить. Я вот на нас смотрю – мне опять хочется…

– Вспомним молодость? – ехидно предложила Аня, поглаживая подругу по ягодицам.

– Ладно, ладно, извращенка, – Кристина со смехом высвободилась. – Сбегай лучше глянь, может наш кавалер еще в машине сидит?

Анька заржала:

– Хочешь парня заикой сделать?

Она приняла самый томный вид, на какой только была способна.

– Может, твой Василий Васильевич наконец-то объявился?

Кристина захихикала:

– Вдовой меня сделать решила? Будешь вместо Василька в сауне белье выдавать.

– В сауне, – застонала Анна, – да… и белье, и все остальное, да…

Подруги, все еще обнимаясь, опустились на диван. Аня закурила. Кристина наполнила бокалы вином:

– Смех смехом, Анечка, – задумчиво проговорила Кристина, – но все-таки хотела бы я знать, куда запропастился Василий Васильевич?

* * *

Кристина и Анна прибыли из Турции на день раньше намеченного и сразу из аэропорта на такси отправились в сауну, намереваясь смыть дорожную пыль и отдохнуть «по человечески». Анька еще и оторваться рассчитывала, ибо каждый лишний день, прожитый без Ледового, котировался ей за три – с Ледовым.

– Ох, и напугаем же мы твоего Ваську… – веселилась в такси Анька. – То-то сейчас забегает по сауне. Изменяет, небось, тебе с какой-нибудь утонченной кандидатшей наук.

Сауна оказалась закрытой на замок. Ни Василия Васильевича, на обслуги, никого.

– Интересно…

– Забавно…

Домашний и мобильный телефоны Бонасюка тоже не отзывались.

– Точно тебе говорю – зазнобу себе завел с факультета. Сидят где-то сейчас, уравнения решают, – не унималась Анька. Потом в сауне появился Бандура и Бонасюк до позднего вечера был предан забвению.

* * *

– Нет, без шуток. Я начинаю беспокоиться…

– Только не плачь, – успокоила Аня, крепче прижимая Кристину. – Мы найдем для тебя цельного, натурального академика.

– Ага, члена-корреспондента…

– Вот-вот. Члена… – Анька мечтательно облизнулась. – То что доктор прописал.

– Боник тебе не звонил? – поинтересовалась Анна после минутного молчания.

Тут следует пояснить, что Вацлав Бонифацкий, которого Аня ласкательно называла Боником, числился среди ее постоянных любовников, занимая, пожалуй, почетное первое место. Это был приятный во всех отношениях мужчина лет сорока пяти, обаятельный, симпатичный, всегда одетый с иголочки, с незначительной проседью в волосах. Проседь Бонику только добавляла шарма. Обладатель интеллигентных манер и новейшего «Ауди Б-4», на котором он непременно подъезжал к сауне Бонасюков в дни, избранные для встреч с Анной Ледовой. Связь между любовниками осуществлялась через Кристину Бонасюк. И это было разумно, принимая во внимание тот факт, что Виктор Ледовой терпимостью Василия Васильевича не отличался, а напротив, за такие дела вполне мог и зарезать. Или пристрелить запросто. Так что конспирация, в данном случае, была не баловством, а суровой жизненной необходимостью.

– Звонил… – рассеянно ответила Кристина, продолжавшая раздумывать, куда подевался драгоценный супруг. – Грозился быть в городе в конце недели.

– Так чего ж ты молчишь, корова?! – возмутилась Анька, сладко потягиваясь всем телом.

– Слушай, а он тебе не надоел? – самой Кристине Боник успел осточертеть примерно за шесть месяцев. Собственно, вначале он и состоял любовником Кристины.

Кристя познакомилась с Вациком Бонифацким достаточно давно, еще когда стояла за прилавком на вещевом рынке Троещины, продавая припертый из Польши ширпотреб. Вацик на том же рынке командовал бригадой наперсточников. Первой скрипкой, понятное дело, не был, но связи имел – мама не горюй. Так что когда предложил себя Кристине, она, подумав о надежной крыше, без которой о любом бизнесе в нашем отечестве и мечтать нечего, долго не упиралась. С пылом отдалась Вацику прямо на рынке в десятитонном железнодорожном контейнере, приспособленном для хранения ширпотреба. И правильно сделала, потому что вскоре к ее лотку прибавились еще два.

Из служебного романа с бригадиром наперсточников Кристя извлекла немалые выгоды, умело совмещая приятное с полезным. Лотков с товаром ей никто больше не переворачивал, а напротив, во всех начинаниях отныне ожидала зеленая улица. Да и как мужчина, Вацлав Бонифацкий превосходил незадачливого Вась-Вася в энное количество раз.

Невзирая на тот факт, что они провели вместе без малого полгода, прошлое Вацика Бонифацкого оставалось для Кристины скрытым туманом. Было ясно, что наперсточниками он командовал не всегда. Однако сам Вацик на эту тему не распространялся, а Кристина не настаивала. Потом она завязала с рынком, увлекшись обустройством сауны, и Вацик Бонифацкий с ее горизонта исчез.

В самом конце 92-го года Вацик снова неожиданно появился в поле зрения Кристины. Пригласил в ресторан, распинался о крутом отельном бизнесе, будто бы развернутом им на Южном берегу Крыма. В продолжение всего вечера поедал Кристину масляными глазками, набивался в сауну и с вожделением вздыхал, припоминая романтические мгновения, проведенные в ее обществе на тюках польского ширпотреба. Звал с собой в Ялту и прозрачно намекал, что не против и жениться, вот только бы Бонасюка забрала чума. В конечном счете он так надоел Кристине, что она на следующий же день с облегчением сплавила его подруге Аньке, уже более двух месяцев томившейся в вынужденном монашестве.

Анька от Боника была без ума – «супер, подруга, просто класс, где ты такое чудо выхватила?!». С тех пор Вацик Бонифацкий, частенько наезжавший в столицу по каким-то своим делам, начал встречаться с Анной Ледовой. Иногда они проводили время в сауне, иногда отправлялись в иные, аналогичные места. Как правило Бонифацкий останавливался в отеле «Москва».[64] О делах, которыми Вацик занимался в столице, он предпочитал не распространяться. Аньке было до лампочки – она влюбилась в новоиспеченного гостиничного магната и, ожидая его, всякий раз определенно сгорала от нетерпения.

– Итак, к нам едет Бонифацкий… – Анна потерла руки. – А это означает, подруга, что сауну на пятницу и субботу я забиваю для себя. Идет?

– Слушай, Анька, а на кой он тебе нужен? Моряк хренов. В каждом порту – по девушке?

– Можно подумать, есть альтернатива? – спросила Анна, краснея. – Спасибо, что я ему нужна.

Кристина хихикнула:

– Альтернатива, между прочим, выползла отсюда на подгибающихся ногах всего полчаса назад.

– Мальчик отпадный, – с готовностью подтвердила Аня, – видел бы Ледовой, что мы тут вытворяли – он бы подушку сожрал от злости.

Кристина закашлялась:

– Да он бы вас убил, – сказала она с убежденностью ортодоксального коммуниста. – И меня вместе с вами. – Кристину передернуло. – Не дай Бог…

– Да пошел он…

– Достал? – Кристина с участием поглядела на подругу.

– Задрал, образина проклятая. Говорить о нем не хочу. Как представлю, что завтра его рожу увижу – наизнанку выворачивает. Видеть его не могу.

Наступило продолжительное молчание. Анька снова взялась за сигареты.

– Ты много куришь, Анюта. Особенно в последнее время.

Анна только отмахнулась.

– Хоть ментоловые не кури. Они сердце сажают.

– Да наплевать мне.

– Слушай, – Кристина неодобрительно покачала головой, наблюдая, как Анна снова наполняет бокалы до краев, – мне не наливай, а то я совсем окосею… Слушай, подруга, – она продолжила прерванную мысль, – а ты не думала от него уйти?

– От Виктора?

Кристина кивнула.

– А куда? Кому я нужна? – Аня глубоко затянулась. – Для девочки по вызову старовата. Силы не те. Могу, конечно, на фабрику Красных текстильщиков вернуться. В ученицы… – Анна невесело улыбнулась. – Только по-моему, там теперь склады какие-то таможенные… Сдохла фабрика…

– Боник к себе звал? – спросила Кристина, подозревая в душе, что если и предлагал нечто подобное, то не особенно искренне.

– Бизнес замутить предлагал, – в голосе Анны появилась горечь. – Воду сладкую тянуть, фурами. Из Болгарии, по-моему. И еще эти соки в виде порошка, которые водой разводить надо. «Юппи», кажется…

– Фу, гадость, – Кристина сморщила нос. – Какого цвета сок выпила, такого цвета и рот становится.

– Ага, – согласилась Аня. – Краска с сахаром. Зато подъемы тройные – если Боника послушать.

– А ты к его подъемам каким боком?

– Так за мои деньги… – Аня опять невесело улыбнулась. – Он же, кретин, считает, что я жена миллионера. Миллион туда, миллион сюда – мелочи жизни. – «Анечка, ты только послушай, только послушай!», – Анна вскочила с дивана и принялась бегать по холлу, тараща глаза и размахивая руками в разные стороны. Вышло убедительно, очень похоже на возбужденного сверх меры Вацика Бонифацкого, Кристина покатилась со смеху.

– Сто тонн вкладываешь – триста снимаешь. – Продолжала Анька, метаясь из угла в угол. – Триста вкинул – девятьсот в прибылях. Верняк. Твои деньги – мое все остальное.

Анька с маху опустилась на диван. Она немного запыхалась.

– Фух. – Анна перевела дыхание. – Так, бедненький, от своих планов перевозбудился тогда, что забыл, чем мы в сауне занимались. Кончить потом никак не мог. Он видать, считает, что Ледовой мне по миллиону в день дает, на карманные расходы. А в выходные – по два миллиона. – Анька махнула рукой.

– Мама с Лешкой в селе на копейки прозябают, а мне эта скотина старая: «Анна, я денег не печатаю». Жлоб проклятый. Я для него нечто среднее между любимым «Мерседесом» и ванной «Джакузи». Перед собутыльниками похвастать.

– Как мама?

– Да никак. Ноги отказывают. Почти что не ходит уже.

– Леньке осенью в первый класс?

Анна мрачно кивнула, снова потянувшись к бутылке. Глаза стали мокрыми:

– Зайчик мой любимый… Умница моя… – Анькин голос задрожал. Она сделала большой глоток вина и вытащила из пачки новую сигарету.

– Это мурло проклятое на проституток и бухло в месяц больше денег выкидывает, чем я маме за год отправляю.

Анька глубоко затянулась ментоловым дымом, а затем выпустила его через нос. Руки у нее дрожали.

– Знаешь, подруга, я иногда лежу с ним под одним одеялом, слушаю, как он храпит и чмокает во сне, мурло проклятое, свинья вонючая… Лежишь, все равно что рядом с пивной бочкой. – Анна еще раз всхлипнула и крепко прижалась к подруге:

– Знаешь, Криська? Лежу часто ночью и думаю: он ведь столько народу обидел, что ж его грохнуть никто не может? Совсем перевелись мужики?

Кристина ласково обняла подругу за голову, принялась нежно гладить по волосам. Анька как маленький щенок, уткнулась носом в теплую подмышку кумы.

– Все образуется, – убедительно проговорила Кристина. – Вот увидишь, все как-нибудь образуется.

Глава 8

ЗАПАДНЯ

Едва наступила заря долгожданного вторника, как Василий Васильевич Бонасюк был на ногах. Умылся кое-как в бочке с водой, побрился изрядно затупившимся лезвием. Критически посмотрел на себя в зеркало. Одежда измята, словно ее корова жевала, лицо отекло, хотя и загорело, волосы, как у пугала, в разные стороны торчат. «Ну вылитый бомж-бруевич», – как говаривала в таких случаях Кристина.

«Ничего, ничего, – успокоил себя Вась Вась. – Сегодня Кристичка приезжает. Только бы милиция из аэропорта не выгнала. Поистине, примут за уличного попрошайку».

План Василия Васильевича был прост, как все гениальное. Он предполагал: встретить Кристину у трапа самолета, прижаться крепко к ее груди и облегчить душу. Вот, собственно, и все.

«И пускай, поистине, сама дальше решает».

Поэтому, ни свет ни заря, он загрузился в «девяносто девятую», прогрел мотор и потихоньку отправился в Киев. Ни домой, ни, Боже упаси, в сауну, он до аэропорта заезжать не собирался. «Лучше поистине смерть».

Бонасюк без приключений добрался до Киева, миновал Нивки, спустился на Куреневку, и поехал вдоль проспекта Красных казаков. Впереди показалась мачта Московского моста, и вот тут-то желудок сыграл с ним злую шутку, расплатившись сполна за все десять дней непрерывной сухомятки. Желудок Василия Васильевича потряс сильнейший спазм, он даже ноги с педалей сбросил. За первым спазмом последовал второй, затем – третий. «Ой, поистине», – застонал Вася, чувствуя, что или в ближайшие десять минут (в лучшем случае) он отыщет клозет, либо будет беда.

Обстановка была таковой: до рейса – вагон времени, до дома на Оболони – рукой подать. Киев, хотя и европейский в некоторых отношениях город, но общественными туалетами не усыпан, как Голконда бриллиантами, хотя и много в нем тенистых скверов, парков и садов. «По большому в парк, это, поистине, позоркакой-то», – твердо решил Бонасюк. Как ни крути, доцент, кандидат наук, еще увидит кто…

Колебался Вась-Вась считанные мгновения, затем крутанул рулем направо, спустился под Московский мост и устремился по проспекту Героев Сталинграда в сторону дома, против обыкновения серьезно нарушая допустимую в городе скорость.

Через минуту Бонасюк уже парковал машину возле парадного. «Ох, поистине, быстрее», – стонал Вась-Вась, вываливаясь из салона. Но, не успел пройти и метра, как был остановлен двумя молодыми крепышами, возникшими перед ним, как духи из лампы Алладина.

– Бонасюк Василий Васильевич? – и не поймешь, вопрос или утверждение. Зато таким злобным голосом, от которого любому захочется орать на всю улицу: «Нет, нет, это не я, я такого даже не знаю!»

– А?

– Пройдемте с нами.

Протянутое под нос милицейское удостоверение поплыло перед глазами Василия Васильевича. В этот момент Бонасюку можно было смело, с тем же результатом, продемонстрировать как обыкновенный студенческий билет, так и трамвайно-троллейбусный проездной, а то и цветной фантик от «Красного мака».

– А?

– Проедем в управление, – глотая матюги, процедил старший из крепышей.

Ноги Бонасюка подкосились, его подхватили под руки и впихнули в серую «Волгу» оперативников. Группа бабулек возле парадного и рта не успела открыть, как «Волга» уже выкатилась со двора.

Не прошло и четверти часа, как Вась-Вась сидел в комнате, наполовину разделенной решеткой. Соседом Бонасюка по клетке оказался взлохмаченный, полупьяный субъект, в одних трусах и рваной майке. Всю правую половину его лица занимал чудовищных размеров кровоподтек, словно субъекта долго волокли головой по асфальту. Возможно, что так и было. Вне решетки, верхом на табурете, восседал молодой милицейский сержант и лузгал семечки со сноровкой человека, впитавшего это мастерство не иначе, как с молоком матери.

– Тебя за что повязали, брат? – с живым участием поинтересовался субъект с кровоподтеком, пододвигаясь ближе к Василию Васильевичу. Бонасюк неожиданно резво метнулся к решетке и заверещал отчаянно:

– Товарищ милиционер?!

– Захлопни плевалку, падло.

Через пару часов другой сержант сопроводил Бонасюка в кабинет, расположенный на втором этаже здания.

Поджидавший в кабинете молодой человек лет двадцати пяти был одет щеголевато, с некоторым даже пижонством. Его лиловый двубортный пиджак, дорогие брюки и кожаные мокасины не производили впечатления вещей, приобретенных в ближайшем «секондхенде». Золотая печатка на правой руке, от которой проторчал бы и Протасов, тоже латунной не выглядела. Запястье молодого человека украшала золотая цепь, отчего-то натолкнувшая Вась-Вася на мысли об ученом коте из пушкинского Лукоморья.

Следователь (если только молодой человек и вправду был следователем) сделал неопределенный жест рукой – то ли отпуская сержанта, то ли предлагая Бонасюку сесть – не поймешь. Сержант молча удалился, Бонасюк все же присел, правда скромно, на самый краешек табурета, продолжая исподтишка подглядывать за следователем и подумывая о том, что бессмертное папановское напутствие «чтоб ты жил наодну зарплату» хозяина кабинета, по всей видимости, обошло стороной.

Следователь для виду почеркал ручкой в блокноте, поперекладывал туда-сюда скоросшиватели с какими-то бумажками и, наконец, уперся в Бонасюка долгим, изучающим взглядом. На лице у следователя читалось буквально следующее: «Я тебя, толстый, насквозь вижу, а до сих пор не на нарах ты только оттого, что я был занят злодеями куда круче».

Минуты через три, очевидно посчитав, что Бонасюк успел проникнуться пониманием ситуации, следователь приступил к допросу. Последовала долгая череда рутинных вопросов, в ходе которых Бонасюк, образно говоря, беспомощно барахтался посреди открытого моря, а следователь, подобно акуле, плавал вокруг концентрическими кругами, постепенно сжимая радиус.

Оставив позади такие безынтересные для себя вопросы, как ФИО, год рождения, домашний адрес и былые судимости, которых у Василия Васильевича, понятное дело, что не было, следователь плавно подошел к вопросу о месте работы Бонасюка:

– Работаете где?

Василий Васильевич назвался, отчаянно пытаясь подавить панические вибрации в голосе.

– Значит, являетесь владельцем частной сауны? – уточнил следователь, продолжая делать какие-то пометки в одном из своих блокнотов. Василию Васильевичу оставалось только догадываться, заполняет ли следователь протокол допроса, или как это еще у них называется, или, к примеру, пишет письмо любимой девушке. Бог его, следователя, разберет. Как и большинство рожденных в Советском Союзе граждан, о порядке проведения подобных мероприятий Бонасюк знал примерно столько же, сколько и об организмах, населяющих дно Марианской впадины, а такое буржуазное излишество, как присутствие на допросе адвоката, отменил за ненадобностью еще товарищ Дзержинский со товарищи.

– Поистине, только директором, – заскромничал Василий Васильевич, никогда не забывавший, что скромность украшает человека при любых обстоятельствах.

– По какому адресу находитесь? – спросил следователь.

Бонасюк ответил, чувствуя, как засосало под ложечкой. Слава Богу, хоть живот отпустил. Сходить в туалет ему-то так и не довелось.

– Как дела идут? – как бы между прочим, почти добродушно поинтересовался следователь, и Бонасюк, обливаясь потом, почувствовал, что уже близко подошли. К развязке.

– Да, поистине, финансы – поют романсы, – совершенно машинально затянул старую песню Бонасюк. Знал, что до лампочки следователю, не в мздоимстве сейчас дело, а рта прихлопнуть все равно не мог, чисто по привычке вышло.

– Давненько я в баньке не был, – признался следователь, потягиваясь и начиная движение всем корпусом вперед.

– Так заходите… – замямлил Бонасюк, – всегда, поистине, рады…

В следующую секунду следователь оказался перед Бонасюком и заорал, выплевывая слова прямо тому в лицо:

– Ты, козел вонючий, порнопритончик организовал! Со шлюхами и видео! Я тебе устрою, заходите…

Бонасюк только замычал в ответ.

– Что ты мычишь, падло!? – окончательно взвился следователь, размахивая кулаками под носом у Бонасюка. Тот продолжал мычать, обливаясь потом и безумно тараща глаза.

– Быстро сюда список всех, кого ты снимал на видео в своем борделе, а затем шантажировал!

– Я, поистине… – наконец выдавил из себя Бонасюк, но следователь не дал ему закончить.

– Ты, гнида жирная, «поистине» поедешь сейчас со мной и выдашь свои кассеты.

Паника, охватившая Василия Васильевича сразу после следовательской вспышки, потихоньку пошла на спад. Часть его мозга оставалась не парализованной и работала с прежней быстротой. «Кассеты ты, поистине, и за десять лет с собакамине отыщешь», – думал с мужеством отчаяния Василий Бонасюк. – «А депутат, проклятый, своей личной „мурзилкой“ всенародно хвастать не станет. И с проститутками тоже, поди докажи, за деньги оно вышло, или по любви. Девушки чеков не выдают…»

– Я… – опять начал Бонасюк.

– Ты, козлина, садись и пиши, – следователь бросил Бонасюку лист чистой бумаги и шариковую авторучку с ужасающе обгрызенным концом.

«Держи карман шире», – подумал Василий Васильевич, решаясь упереться насмерть: «Только вот почему он про убиенных беспредельщиков не спрашивает? Еще спросит? Или ничего не знает?»

– Я, поистине, ничего такого не знаю! – выпалил Бонасюк рыдающим голосом.

– Что? Так ты, гад, не врубился в свое положение?! – заорал следователь, нависающий над Бонасюком подобно грозовой туче, отчего Василий Васильевич исхитрился пересчитать золотые коронки в следовательском рту и сумел определить, что в обеденном рационе следователя присутствовало нечто чесночное, запитое чем-то спиртным. В желудке же самого Вась-Вася с утра не было маковой росинки.

– Вот как засажу тебя на ночь в камеру к уркам, – пообещал следователь, – к утру задницы своей не узнаешь…

Ни героем, ни камикадзе Василий Васильевич конечно же не был. Выглядела перспектива правдоподобно, нечего даже говорить. Всю жизнь предпочитая книгам телевизор, Вась-Вась, тем не менее, удосужился прочитать на заре Перестройки «Колымские рассказы» Варлаама Шаламова,[65] «Черные камни» Жигулина[66] и, естественно, «Архипелаг ГУЛАГ» Соженицына, изданные толстыми литературными журналами, «Новым миром», «Знаменем» или «Москвой», Бонасюк точно не помнил. Многие его сослуживцы читали их в то время, и прозревали, так сказать, радуясь заре светлого будующего, которое не за горами. Пока оно не пришло.

«Они ведь меня, поистине, и прибить могут, раз плюнуть, – холодея, думал Бонасюк. – Время, конечно, вроде бы как и другое, а вот сказалось ли оно на их методах, и если сказалось, то в какую сторону? Как говорится, яблоко от яблони… Проверять на собственной заднице, дело, поистине, гиблое…»

Душевная слабость охватила Вась-Вася, и он едва не сознался. Уже и рот открыл, когда мозг пронизало мыслью: «Хотя бы в чем-то признаешься, поистине, и будет только хуже». Это здравое рассуждение пополнило его почти иссякшие силы.

Неожиданно дверь кабинета распахнулась и вошел мужчина, возрастом, одеждой и манерами поведения похожий на следователя, как однояйцовый близнец. Близнец опустил на стол Следователя прозрачный полиэтиленовый пакет, наполненный, судя по виду, либо мелом, либо алебастром. «К чему бы это, поистине?» – подумал Бонасюк, и от нехорошего предчувствия ему сразу поплохело.

– Нашли в машине этого гаврика, – близнец показал на Вась-Вася.

– Оформили акт с понятыми?

– Как положено…

– Так ты еще и кокаином балуешься? – радостно сказал Следователь, поедая Бонасюка плотоядным взглядом.

– Что, Бонасюк? – подключился Близнец, – пятерочка уже есть? А?

Вась-Вась почувствовал себя собирателем клюквы, угодившим в непролазную трясину посреди таежной глуши. Или пешеходом, перееханным дорожным катком. Или чем-то средним между ними, если такое вообще возможно. Он был абсолютно раздавлен, поэтому не заметил появления в кабинете очередного действующего лица. Между тем, на него стоило обратить внимание. Высокий, солидный мужчина, с проседью в волосах и золотым перстнем такого размера, в сравнении с каким «гайки» Следователя и его Близнеца выглядели игрушками из подарочного набора для новорожденного «нового русского», вошел в кабинет со спокойным достоинством большого начальника. Собственно, большим начальником он и был. Доказательством тому послужила синхронная реакция Следователя с Близнецом. Оба соскочили со стульев с легкостью теннисных мячиков, а как только начальник показал на дверь – их как ветром сдуло.

Полковник Украинский – ибо это был именно он, со скрипом пододвинул стул, оседлал его, вздохнул тяжело и, наконец, одарил Вась-Вася взглядом строгого, но справедливого отца, чтобы тот понял – худшее позади, никакого насилия не будет, пожурят, конечно, но в меру. Если он, Вась-Вась, проявит сознательность и прекратит забивать следствию баки.

Как только Бонасюк уловил все эти оттенки обостренным чутьем попавшего в западню животного, его неумолимо потянуло в руки полковника, как потрепанную штормом шхуну – в безопасную и тихую гавань.

К сказанному следует добавить, что Бонасюк, вопреки своему очень незавидному положению, попался на белобородый трюк с участием доброго и злого милиционеров совершенно осознанно. Хладнокровно прикинулся дураком и пошел молоть языком, рассказав Украинскому историю, в какой на одно правдивое слово приходилось полтора слова брехни. Поведал полковнику многое, «поистине, как надуху, мамой клянусь», но все-же далеко не все. Клиентуру свою Вась Вась сдал выборочно, кого припомнил, а о ком, «поистине» забыл. «Память, по-честному, не молодая. Всех-то не упомнишь». Жертв собственного шантажа перечислил с большими купюрами. Имя Анны Ледовой им так и не было произнесено. К чести Василия Васильевича, участие супруги в неблаговидных «банных» делах вовсе осталось за кадром.

Месторасположение тайника с кассетами Вась-Васю, правда, пришлось сдать, – «забирайте, поистине, пожалуйста, раз Вам нужнее». А вот о потасовке в позапрошлую пятницу, после которой четверо ночных налетчиков отправились на корм рыбам, Вась-Вась даже не заикнулся. Украинский не настаивал, считая бесследное исчезновение четверки отморозков вопросом второстепенным. Спросил только, как бы ненароком:

– В прошлую пятницу, кстати, кто у тебя парился?

– Ребята, – опять холодея, признался Бонасюк, хотя более-менее сносную лапшу на эту тему уже успел заготовить – было время, и на даче, и в камере.

– Что за ребята?

– Малознакомые, поистине. Бизнесмены какие-то.

– И никто больше не беспокоил? – почти по-дружески поинтересовался Украинский.

– По-честному, не знаю. Мамой клянусь. Вроде и заходили к ним какие-то парни. А может, поистине, нет. Я в подвале весь вечер электрику перебирал. Ничего не видел.

«Понятное дело, врет, – думал про себя Украинский. – «Эти пристукнутые мешком Вовкины наркоманы, скорее всего, обгадились. Кто-то такой в баньке парился, кто ловчееоказался. Ну, это мы выясним. – Украинский задумчиво поглядел на Вась-Вася. – Все-то ты, толстый враль, видел. Чего б тебе, иначе, полторы недели на даче скрываться? Ну да ладно. Успеешь рассказать».

– В общем так… – Украинский устало потер виски. – Сейчас поедешь с моими ребятами и все до одной кассеты сдашь.

Бонасюк с готовностью закивал.

– Потом посмотрим, что с тобою делать… – добавил Сергей Михайлович задумчиво.

Бонасюк, в который раз, содрогнулся.

– Разрешите, товарищ полковник? – в кабинете снова появился Следователь.

– Давай, – Украинский встал из-за стола и неторопливо направился на балкон, глотнуть свежего воздуха.

– А теперь слушай сюда, Вася, – Следователь опять склонился к Василию Васильевичу, вызвав у того острое чувство мучительно-отвратительного «дежа вю». – Ты работаешь на нас. Делаешь то же самое, но все записи приносишь мне. Понял? Обманешь – накажем, а сболтнешь кому – я тебе лично язык выдеру и в жопу засуну.

Василий Васильевич только энергично закивал в ответ.

В течение следующего получаса тайник Василия Васильевича был вскрыт Следователем и его Близнецом. Оба действовали с алчностью голодных медведей, разоряющих пчелиное гнездо.

Собственно, сам тайник представлял из себя большой металлический ящик, закрепленный за Бонасюком на кафедре еще с преподавательских времен, да так и оставшийся в его распоряжении. Сотрудником института Василий Васильевич уже два года, как не числился, но иногда захаживал в гости. Нужно сказать, что бывшие коллеги всегда были ему рады. Многие и сами подумывали о том, чтобы подаваться на вольные хлеба, а потому поглядывали на эксдоцента со смешанным чувством зависти и восхищения. «Выбился в люди», – поговаривали между собой доктора и кандидаты. И если Бонасюк на родной кафедре слыл достойным подражания примером, то ему самому казалось, что лучшего схрона и придумать невозможно. Долгое время так и было.

Как только Следователь и Близнец вычерпали до дня источник накопленного Вась-Васем компромата, вся троица дружно устремилась к выходу. Точнее говоря, подталкиваемый в спину Бонасюк указывал путь загруженным сумками милиционерам. Встречавшиеся в коридорах знакомые преподаватели приветливо кивали Бонасюку. Василий Васильевич трусил головой в ответ, сдерживая рыдания и ощущая себя отбившимся от стада теленком, брошенным на заклание волкам.

«Ох, Кристичка», – стонал в душе Василий Васильевич. – «Не было бы тебя, и всего этого кошмара со мной бы неприключилось… Уж лучше бы ты, поистине, на вступительных экзаменах провалилась…».

Покидать стены «альма-матер» ему хотелось примерно также, как щенку – уютное логово.

«Только, по-честному, выйти-то все равно придется», – с отчаяньем думал Бонасюк. Он шагнул из прохлады факультетского вестибюля на знойную улицу, словно смертник на эшафот. Сработала пружина и тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за спиной.

Едва все трое оказались снаружи, Бонасюк был втиснут в салон поджидающей неподалеку служебной «семерки» милиционеров. Следователь закинул сумки в багажник, Близнец запустил двигатель и машина медленно поехала по Борщаговской.

«Господи, сделай так, чтобы они меня отпустили», – горячо взмолился Вась-Вась. – «Господи, ну пожалуйста… Только бы обратно к ним не возвращаться… Только не туда… Господи, ну пожалуйста…».

– Тут давай, – неожиданно распорядился Следователь.

Близнец воткнул «нейтралку» и принял вправо. Машина остановилась, не доехав метров сто до остановки скоростного трамвая «Политехнический институт». Сбоку тянулось угрюмое каменное ограждение, за ним – узкий тротуар, далее – закованная бетонными тисками Лыбидь – та самая река, с которой, если верить легенде, и взял начало Киев. Время превратило живописную некогда реку в загаженную сточную канаву. За рекой подымалась угрюмая железнодорожная насыпь. Место было безлюдным.

«Неужто, поистине, убьют?» — похолодел Василий Васильевич, ожидая самого худшего. Пот катил с него градом, снова прихватило живот.

Следователь обернулся с переднего сидения и с расстановкой повторил то, что Вась-Вась уже слыхал от него в кабинете:

– Из города – ни ногой. А только кому ляпнешь хоть слово – тут тебе и конец.

– Конец тебе, – зловещим эхом откликнулся Близнец, и Бонасюк выскочил из салона «семерки» с быстротой карася, соскочившего с рыболовного крючка.

Выпущенный на свободу столь неожиданно, Василий Васильевич нырнул в подземный переход и смешался с толпой, в которой преобладали студенты. Он на одном дыхании достиг остановки метро «Политехнический институт», но отчего-то не спустился вниз, а продолжал шагать вдоль Брест-Литовского проспекта, не в силах ни остановиться, ни обернуться. Ноги будто взбесились. Продолжая идти вперед, все равно куда, лишь бы подальше от Следователя с Близнецом, Василий Васильевич неожиданно для себя оказался на Крещатике. «Кудаэто, поистине, меня занесло?», – соображал Бонасюк, ошарашенно озираясь вокруг. К тому времени уже почти стемнело.

Василий Васильевич нырнул в метро и на эскалаторе снова погрузился в транс. Всю оставшуюся дорогу домой он проделал, словно чудесным образом оживший манекен. Механически вошел в вагон, покинул его на своей станции и побрел среди людского моря, совершенно безучастный к окружающему. Часть его сознания ликовала. Другая часть ежеминутно ожидала, что твердая рука вот-вот опустится на плечо: «Гражданин Бонасюк? А ну-ка, пройдемте».

По мере приближения к дому ликующая часть сознания мало-помалу взяла верх, последние же метры до парадного он, можно сказать пролетел.

«Господи, спасибо тебе. Вырвался, вырвался, – неутомимо твердил под нос Бонасюк. – Господи, спасибо, спасибо».

Добравшись до двери, он воткнул ключи в замочные скважины. Механизмы щелкнули и запустили его внутрь.

Сразу у порога Вась-Вась наткнулся на две спортивные сумки, которыми Кристя обыкновенно пользовалась в поездках. Гардеробы за собой тягала, косметику и много чего еще. Например, совершенно дурацкие сувениры, на какие она была особенно падка, и свозила домой отовсюду, где ей только случалось побывать. Разных засушенных крабиков на подставках из ракушек, глиняных болванчиков, поделок под туземные маски и всякую прочую ерунду, отчего-то всегда легко покупаемую в отпуске и оказывающуюся абсолютно бесполезной дома. Девать все эти «сокровища» в квартире было некуда, а выкидывать, естественно, жалко.

«Кристичка приехала», – дошло до Василия Васильевича и внутри у него что-то радостно заурчало. Только теперь Бонасюк услышал приглушенное журчание воды, доносящееся из ванной.

– Кристичка, – всхлипнул Бонасюк. – Поистине, дождался.

Василий Васильевич сделал шаг назад, чтобы плотно захлопнуть дверь. Но едва лишь клацнули замки, а тяжелая дверь оградила его от внешнего мира, он с раздирающей душу четкостью ощутил, что вся прежняя, относительно беззаботная жизнь безвозвратно канула в прошлое. Улетучилась. Беспросветно черное отчаяние, неумолимо преследовавшее его по пятам, от самого кабинета Украинского, настигло и сдавило горло безжалостной железной удавкой.

Бонасюк громко всхлипнул.

«Не вырвался ты никуда, – заверещал в голове голос, весьма похожий на собственный. – Теперь, Васенька, и Следователь, и Близнец, и этот их начальник с золотым перстнем и глазами палача, – такая же часть твоей жизни, как и Кристичка… Так что никуда ты, Василек, не вырвался…».

От одной этой мысли уютная квартира как-то сразу почернела и скукожилась, словно надувная детская игрушка, обрызганная соляной кислотой. Переступая по линолеуму ватными ногами, Василий Васильевич неуверенно двинулся вперед, осматривая квартиру полубезумными глазами смертника, получившего короткую отсрочку. Потому что у расстрельного взвода кончились патроны. Или износилась веревка на виселице, а новую получат со склада только утром.

Следы пребывания супруги попадались Василию Васильевичу буквально на каждом шагу. Большая двуспальная кровать оказалась приведенной в ужасающий беспорядок. Какие-то кульки с вывернутым наизнанку содержимым, мятая одежда, зубная щетка, пляжные тапочки, тюбики из-под кремов валялись среди скомканных покрывал. Василий Васильевич двинулся к санузлу, словно Тесей через лабиринт Минотавра,[67] обнаруживая и подбирая по дороге юбку, кофту, колготки, а под самой дверью в ванную – лифчик и трусики Кристины. Не требовались дедуктивные способности Шерлока Холмса, чтобы представить, как эти вещи слетали с устремившейся в ванную Кристины. Оказавшись перед санузлом, Василий Васильевич прижался лбом к дверному полотну и тихонько прошептал:

– Кристичка…

– Василечек? – ласково откликнулась из-за двери Кристина, которая по-своему была привязана к Бонасюку, несмотря на все свои проделки. – Васенька, это ты?

– Кристичка… – позвал Василий Васильевич, начиная хлюпать носом.

Дверь отворилась, и Кристина вывалилась из ванной в облаке запахов шампуня и водяного пара. Она и не думала одеваться. Кристина нежно обняла мужа. Вася вцепился в жену, как маленький мальчик, напуганный ночным кошмаром и, совершенно неожиданно для нее, горько расплакался.

– Кристичка, – захлебывался Василий Васильевич. – Ох, Кристичка…

«Что это он разошелся?», – удивилась Кристина, ероша волосы на Васином затылке.

– Ва-си-ле-ок?.. – нежно, но вместе с тем настойчиво позвала она.

– Я… поистине… не успел… тебя… в аэропорту… – Василий Васильевич, всхлипывая, глотал слова. Речь шла из него обрывками, словно кто-то у него во рту то тормозил пальцем, то отпускал пластинку звукового проигрывателя.

– Мы с Анькой на такси преспокойно добрались, – успокоила мужа Кристина. Хотя ей уже стало ясно, что дело тут вовсе не в опоздании Бонасюка к самолету. Кроме того, Кристина сообразила, что Вася по какой-то причине в аэропорту вообще не был и о том, что они с Анькой прилетели днем раньше, не имеет ни малейшего понятия.

«Пускай и дальше не имеет», – рассудила Кристина.

– Я, Кристичка… поистине, – Вася пытался объясниться, выходило не очень. Вместо слов получались сплошные всхлипы, вздохи и причитания.

В продолжение следующих пяти минут Кристина окончательно убедилась, что никакого толку от Вась-Вася в ближайшие часа полтора ожидать не приходится. Поэтому она пустила в ход не раз опробованный на практике собственный метод успокаивания. Достаточно действенный и гораздо более гуманный, чем тривиальное отвешивание оплеух и затрещин. Пока Василий Васильевич шмыгал носом, она аккуратно расстегнула пуговицы на брюках мужа и по-хозяйски запустила руку в самую глубину его ширинки.

– Ой, – Василий Васильевич судорожно дернулся. Но, супруга успела добраться до цели и теперь крепко держала ее в руке. Бонасюк практически сразу перестал всхлипывать, совершенно забыв об истерике.

– Василечек, – прошептала Кристина. И, продолжая бесцеремонно орудовать правой, подтолкнула Бонасюка к ванной.

Спустя каких-то полчаса они лежали в постели, и Василий Васильевич, более или менее внятно излагал историю бедствий, обрушившихся на его голову за истекшие полторы недели. Начал с внезапного налета на сауну, закончил злоключениями на даче. Хотел поведать супруге о собственном аресте, уже собрался с духом, но… так ничего не сказал. Напутственные слова Следователя «ляпнешь кому и конец тебе» крепко засели в голове Василия Васильевича, и надо признать, сработали не хуже популярной в советскую эпоху «подписки о неразглашении». Так что о новых знакомых мужа – Следователе, Близнеце и их шефе полковнике Украинском, Кристина Бонасюк так ничего не узнала.

* * *

– Саня? А откуда у тебя такая штука? – Андрей вертел в руках старинный механический календарик. Металлический корпус не больше пачки сигарет, прикрепленный к металлической же подставке. Где-то внутри корпуса скрывалась ось, позволявшая вращать его руками. При каждом перевороте в маленьком забранном стеклышком окошке появлялась белая пластинка с очередной датой.

– Там внизу еще и месяцы меняются. Но уже, типа, вручную.

– Забавная штука, – Бандура нехотя вернул календарик обратно на кухонную тумбу.

– Есть предметы, которые приятно иметь дома, – задумчиво произнес Атасов. – Хотя, в сущности, они бесполезны. Или их легко заменить. Повесить, к примеру, настенный календарь. Еще и с голой жопой какой-нибудь мисс-Пустолаевка-92. Круто…

Андрей согласно кивнул.

– Почему, не знаю, – вел дальше Атасов. Он был уже здорово пьян, хотя и не так, как следовало ожидать, судя по количеству пустых бутылок под столом.

Кухонное окно за спиной Атасова давно стало чернее квадрата Малевича[68] – стоял поздний вечер. Раскидистый клен прямо за окном шелестел листвой на слабом вечернем ветерке. Он полностью отсекал свет, идущий из окон соседних домов, отчего легко можно было представить, что за окнами квартиры начинается настоящий лес.

– Когда держишь в руках такие вещицы, начинаешь понимать страсть, типа, коллекционеров к разным статуэткам, нэцке и всему такому прочему, – Атасов неопределенно махнул рукой, слов не хватило.

– Этот календарь у тебя от деда, Саша?

– Точно, – Атасов собирался кивнуть, но мышцы шеи выполнили команду с опозданием. Или сама команда пришла с задержкой, отчего голова спазматически дернулась, будто он собирался перебить ей посуду на столе.

– Саня?

– Порядок, Андрюша! Я умею пить, хотя в последнее время и теряю, частенько, координацию. Старею, типа. И потом, что эти козлы разливают в бутылки? Ты знаешь, а?

Андрей вынужден был признать, что не обладает такими сведениями.

– Если хочешь знать, – Атасов вернулся к прерванной мысли, – у меня есть десяток таких вот вещиц, оставшихся после стариков. Вот этот календарь – раз. Есть пара отрывных, тех, что на стену вешали. Видать, дед купил загодя, засунул далеко, типа, и забыл. Семьдесят второго года, если мне память не изменяет. Уцелели. Пережили, типа, свое время.

– Я такие календари помню, – признался в свою очередь Бандура. – На них праздничные даты красными чернилами печатали.

Атасов помедлил, собираясь с мыслями:

– У меня от деда пара вещей осталась… Особо мне дорогих. Трофейных, в основном. Губная гармошка… – Атасов откинулся на спинку мягкого уголка. – Подумать только, Бандура, какой-то фриц еще недавно, в сущности, дудел в нее где-то под Курском… Вспоминал родной Гамбург… Или еще там, что у них за города, типа? Кроме Гамбурга ничего на ум не приходит…

– А у меня немецкая каска была. Настоящая. Я ее в лесу нашел. Это когда у деда в Дубечках жил. С дыркой сбоку. Там, где висок.

– Вот-вот, – кивнул Атасов, – эхо войны. Нам, типа, представляется, будто давно война была, а на самом-то деле – вчера. Я как пацаном был – все мечтал пулемет найти. В моем детстве вполне реальные мечты.

– Дед говорил после войны в лесах горы оружия оставались… – увлеченно подхватил Андрей, – у нас в Винницкой области.

– И здесь тоже, – согласился Атасов. Как лето – Протасов на шашлыки обожает ездить. На Киевское море. Там берег высокий, сосны, песок. Красота, типа. А, между прочим, берег тот, не что иное, как Лютежский плацдарм. В 43-м с него Красная армия Киев брала… Вот море и вымывает из песка одно «железо» за другим. То бомбу авиационную, то мину. Или неразорвавшийся снаряд. За один сезон, типа, экспозицию для музея краеведческого собрать – раз плюнуть.

– Не собирают?

– Никому не надо, – Атасов отрицательно покачал головой. – Сейчас все сбором баксов озабочены…

– Потом, – продолжал он после перерыва, понадобившегося, чтобы подкурить очередную сигарету, – зажигалка у меня дедовская лежит. Настоящая «Zippo», а не фуфло из Гонконга. 43-й год. Дед из Манчжурии привез, когда в 45-м наши узкоглазым по кумполу надавали. С дарственной, типа, надписью, – Атасов напряг мозги, – «Майору Атасову. Память Харбина».

Андрей удивленно посмотрел на Атасова:

– Чего ты на меня пялишься, словно баран на новые ворота? Не мне, деду моему подписали.

– Это я понял, – смущенно признался Андрей, – он что, майором был?

– Тогда майором. А в отставку вышел генерал-майором… Я все хочу заправить ее. Руки не доходят. Туда вату, типа, смоченную бензином, совать нужно.

– Покажешь, Саня?

Атасов сделал было движение, чтоб подняться, но тяжело опустился на место:

– Не сегодня, а? На антресоли лежит. В коробке. Если я, Бандура, в нетрезвом виде с табуретки колдырнусь, то, пожалуй, вывихами не обойдется. Ты же не хочешь, в самом деле, чтобы я следующие полгода на костылях, типа, перемещался?

Бандура на миг представил Атасова, уныло бредущим с костылями под мышками, и невольно улыбнулся.

– Ну и будильник. Как же я будильник упустил, понять не могу? Будильник, Андрюша, – это что-то.

Атасов все же поднялся, распахнул дверцу кухонного шкафа, полез внутрь. Предмет, извлеченный в конце концов, внешне походил на круглую мотоциклетную фару начала 70-х годов. Из верхней части фары торчала внушающая трепет кнопка.

– Это чтобы утром ладонью – бац – и вырубил, – пояснил Атасов.

– Кого вырубил?

– Кого-кого? Правилова с Ледовым. Звонок, типа.

– У моего деда был похожий, – радостно вспомнил Андрей, чувствуя себя мальчишкой, обнаружившим под новогодней елкой большой грузовик от деда Мороза. Или набор оловянных солдатиков. Или танк на батарейках.

– Я его не завожу, – признался Атасов, поглаживая тусклый металлический корпус ладонью. – Он на всю квартиру тикает. Уснуть, типа, невозможно. Лежишь и думаешь, как жизнь в задницу уходит. – Атасов наполнил граненый стограммовый стакан до краев и не откладывая в долгий ящик, осушил залпом. Как показалось Андрею, с видимым усилием. – Ух, типа, – он прижал руку ко рту. – Не туда пошла, проклятая. Хватит пить, – приказал он себе. – Я думаю… – Атасов решительно отодвинул недопитую бутылку и сунул в рот сигарету, – я думаю, Бандура, тут дело не в нэцке…

– Не в нэцке?..

– Нет. Тут наше прошлое замешано… Ты первомайские демонстрации помнишь? Или, типа, ноябрьские? Был у народа праздник. Глупый, но был. Родители мои со своих гастролей к деду приезжали. Юрка, – то есть, дядя мой родной, еще здесь жил. С нами. Потом-то он, типа, женился…

– Он киевлянин?

– Уже нет, – грустно ответил Атасов.

– В смысле? – не понял Андрей, подумавший, что с дядей Атасова, очевидно, приключилось что-то нехорошее. – Как это, уже нет?

– Пять лет как убыл, типа, в Израиль… – Атасов широко махнул рукой, зацепив одну из бутылок на столе. Бутылка полетела на пол и, обижено звеня, скрылась под кухонным комодом. Атасов проводил бутылку потрясенным взглядом, – иди ты… Не разбилась, а? Вот, типа, удивительно…

– Ну и что твой дядя?

– С первой горбачевской волной они с женой уехали. Беженцы, типа. Так спешили, что забыли проститься. Я тогда еще лямку тянул, в Вооруженных Силах. «Одеваю портупею и тупею, и тупею», – продекламировал Атасов известную военную частушку.

– Вы не переписываетесь?

Атасов отрицательно покачал головой.

– Дядя Юра лично для меня, вообще говоря, всегда был просто Юркой. Он младший брат отца, типа. У них с отцом – пятнадцать лет разницы. А у нас с Юркой – шесть. Как ты уже знаешь, Андрюша, мои родители – музыкальная, типа, семейка. Матушка пела, батяня – дирижировал. Так что я им, типа, был, как зайцу – пятая нога. Вот. Ну и меня частенько забрасывали к деду. На летние каникулы, на весенние, на зимние и прочие, какие только можно изобрести. Я, парень, положа руку на сердце и не скажу, типа, какой город считаю роднее – Киев или Винницу. Дед был коренным киевлянином. Конечно, мотало его по всему Союзу, как бутылку в океане. Но родился и умер он здесь…

Бандура взял сигарету из пачки Атасова. Тот молча протянул зажигалку.

– Так что, с Юркой мы вместе росли, – продолжил рассказ Атасов. В одну школу бегали. 142-ю. Во всех наших совместных проделках Юрка был заводилой. Чем бы он ни занимался, я копировал, как дрессированная обезьяна. Занятий хватало, но, как ты понимаешь, ничего, типа, серьезного. Шалости разные.

Атасов потянулся было к бутылке, но после короткой внутренней борьбы – одернул руку.

– Рисовал Юрка неплохо. Можно сказать, типа, здорово рисовал. Меня многие его рисунки до того поражали, что кое-что до сих пор здесь осталось, – Атасов постучал себя по виску. – Как-то изобразил он остров в океане. С деревьями, берегом и высокой горой – посредине. Потом добавил десятка полтора переселенцев. Маленьких таких, типа, как букашки, человечков. Затем переселенцы у него дома построили, порт. Фабрику. Производства разные, типа, короче, все эти вещи, как выражается наш друг Протасов. Тридцать лет прошло, Андрюша, а я помню, как сидел, типа, и глаза таращил, потому что у Юрки на обычном тетрадном листе настоящее чудо вышло.

– А потом? – спросил зачарованный Андрей.

– Потом, типа, Юрка, наверное решил, что зажились они. Вышло у него так, что гора спящим вулканом оказалась. И когда поселенцы до шахт докопались…

– И что?

– Вулкан проснулся. Все, что не сгорело, засыпало тремя метрами пепла. Как Помпея. А кто выжил, – тех цунами смыло. К чертовой матери. Для цунами у Юрки, как сейчас помню, еще синего грифеля не хватило…

– Ничего себе.

– Вот так-то, типа. А теперь живет в своем Израиле… – Атасов замолчал.

– И вы не общаетесь?

– А о чем? Он ведь еще из Союза уехал. Все гражданской войны боялся. Так она его там догнала. А мы обошлись, типа, слава Богу. И голодухи боялся, ясное дело. В магазинах, кроме топленого говяжьего жира, ничего не было. Хоть шаром покати. Кто из них сюда не катается, тот никак в толк взять не может, насколько все переменилось. Да и я их совсем не понимаю. Вроде на одном языке говорим, а все равно, что с иностранцами. – А ю окей? – Окей. Ну и зашибись, что окей.

– Да как я ему объясню, чем теперь живу, что делаю и кем, типа, стал? Нет, Бандура, не могу я. Нет таких слов…

– Жалко…

– Ничерта не жалко, – возразил Атасов. – У каждого своя жизнь. Каждый год с первого января – словно чистый лист для письма. Как хочешь, так и заполняй. Слева направо, справа налево, на иврите, иероглифами, в столбик, снизу вверх, поперек. Пиши туда формулы из высшей математики, крестики с ноликами, заворачивай бутерброды – да все, что угодно, типа. Личный выбор каждого, да?

Ладно, – Атасов махнул рукой, показывая, что тема закрыта. – Мы с тобой о всенародных праздниках говорили. Так вот. Сейчас, задним числом, все грамотные стали мифы развеивать и прошлое грязью поливать. А как по мне – я вот не помню, чтобы за первомайским праздничным столом Маркса с Энгельсом поминали. Или Ленина. Был, типа, повод посидеть в семье, выпить, поговорить. Покушать, кстати. Бабушка моя такой плов готовила – пальчики, типа, оближешь. На курином, типа, бульоне. А холодное?.. А ватрушки с творогом? – Атасов хитро прищурился, вытянул ладонь и начал загибать пальцы, – ты бы попробовал ее мясные рулеты, с яйцами внутри… а «Наполеон», Бандура… «Наполеон», это нечто… О фаршированных куриных шейках молчу. О фаршмаке[69] тоже… – Атасов вздохнул, – Телячьи, короче, радости, Андрюша, но хоть такие…

– Я с родителями по гарнизонам жил, – включился собственными воспоминаниями Андрей. – В военных городках.

– Тогда ты понимаешь…

– Батя затемно в парадной форме щеголял. – Андрей прикрыл глаза, и сразу увидел отца, – тот стоял в изумрудной офицерской «парадке», перетянутый золотистым ремнем до такой степени, что не дыхнуть. С парадными погонами на плечах, широкими, как плоскости аэроплана. С медалями, в основном за выслугу лет, хотя у Бандуры-старшего были и боевые награды. И – при аксельбантах.

Аксельбанты – это да, – Атасов цокнул языком, – с детства мечтал. Тягал у бабушки бусы и вешал себе на плечо. После фильма «Адъютант его превосходительства».[70] Бабуля, в конце концов, с этим смирилась.

– Мама отцу рубашку с вечера отутюживала. А до того накрахмаливала так, чтобы аж скрипела…

Прервав Андрея на полуслове, в прихожей затрещал звонок. Атасов попытался приподняться:

– Какой скотине, типа, не спится? Застрелю к гребаной матери…

Андрей благоразумно усадил Атасова обратно и поспешил ко входной двери.

– Опачки, – Протасов шагнул в квартиру, легко впихнув Андрея в прихожую. – Опачки… Не помешал? Мужская дружба, Бандура? Очень, е-мое, современно. И никаких, в натуре, вопросов…

– Что там за тварь ломится в мой дом? – донесся из кухни недовольный голос Атасова. Армеец вплыл вслед за Протасовым, словно прогулочная яхта, идущая в фарватере броненосца.

– П-п-привет.

– Здорова, Эдик, – Андрей отступил еще на один шаг. – Заходите ребята.

Как водится, с появлением Протасова вся квартира немедленно наполнилась его громогласными воплями. А когда разбуженный шумом Гримо ринулся приветствовать новоприбывших, наступил окончательный бедлам. Протасов прошел в кухню, на ходу отбиваясь от буйствующего бультерьера.

– Хозяин, – обрушился Валерий на вытаращившего глаза Атасова. – Я это, того, новый участковый милиционер, короче. Ваша собака? Почему, ядрена мать, без намордника? Соседи письма пишут, в натуре…

В кухню протиснулся Армеец.

– Вот представитель общественности. Иди-ка сюда, представитель, – Протасов опустил руку Эдику на плечо.

– А зажиточно живем, а? – Протасов обвел взглядом кухню, будто видел впервые в жизни. – На какие средства, так сказать? На нетрудовые доходы, а?

– Эдик, он что, типа, «Момента» нанюхался?

– Я надеялся, в натуре, вы одумаетесь, гражданин, – возмущенно выдохнул Протасов. Придется прописочку проверить. Что-то рожа не словянская. А, Эдик? На черного похож…

На кухню просочился Бандура. Стало откровенно тесно.

– Андрюша, тебе фа-факс не нужен?

– Факс? – не понял Андрей. Слово проассоциировалось у него с командой «фас», почему-то.

– Лапоть ты. Те-ле-фа-кс. «Панасоник» с автоответчиком. Не аппарат – зверь. Бумажки по телефону будешь отправлять.

– Да я не знаю… – нерешительно протянул Андрей.

– Что не знаю?! По дешевке отдаю. Двадцать баксов. В джипе лежит.

Чтобы не выглядеть голословным, Протасов вышел из квартиры и загремел по лестнице вниз. Во дворе дважды чирикнула автомобильная сигнализация.

– Эдик, вы что, кого-то, типа, ограбили?

– Валерка за до-долги забрал.

– Не забрал, е-мое, – заявил Протасов, вновь появляясь в кухне, – не забрал. Сами отдали. Почти добровольно. Вот… – он установил на стол прибор, показавшийся Бандуре причудливым гибридом телефона и электрической печатной машинки «Ятрань».

– КХ-90? Хороший аппарат, типа, – меланхолично согласился Атасов.

– Так бери, е-мое.

– Я с-слышал, на те-телефонном узле ра-разрешение нужно по-получать. На у-установку факса.

– Ну, ты, конкретно прогнал! – возмутился Протасов, – разрешение, блин… В библиотеке будешь брать.

– Я бы взял… – мечтательно сообщил Бандура.

– Так бери, е-мое! Чего ты телишься?

– Саня, ты что скажешь? – Андрей обернулся к Атасову.

– Бери, Бандурчик. Не будь лохом ушастым. – Подзадорил Андрея Протасов. – Е-мое, двадцать гринов за такую штуку, это полная шара.

– Двадцать… – тянул с ответом Андрей.

– Шара! – не унимался Протасов. – На дурняк, блин, отдаю.

– Ты, Протасов, наезжаешь на кого ни попадя, типа, – совершенно неожиданно трезвым голосом проговорил Атасов, – а отдуваться кто будет? Я? Правилов? Ты, похоже, много о себе возомнил, а? – в последних словах явственно прозвучала неприкрытая угроза.

– Да ладно, Саня, – Протасов смутился, словно школьник, пойманный учителем с зеркалом, привинченным к ботинку. Для изучения трусиков одноклассниц.

Атасов смерил его долгим колючим взглядом.

– Да ты чего?.. – забубнил Валера обиженно. – Все по понятиям… – Коммерсанты знакомые попросили помочь…

– Давай выкладывай, типа, – приказал Атасов таким тоном, что Протасов безропотно подчинился.

– Я и говорю, – сразу начал Валера. – Заплатили они за колеса, в Белую…

– Кто заплатил, типа?

– Ну коммерсанты мои. За автошины, если кто о другом, блин, подумал. «Росава – спорт». Для легковушек.

– У м-меня резина лысая, – вмешался Армеец. – На зиму можно и у-улететь по го-го-гололеду…

– Умолкни, типа, – грубо оборвал Атасов. – Дальше…

– Я и говорю. Заплатили со счета. Взятку дали. Короче – все путем. Приехали отовариваться, – а им камазовскую резину впаривают! Козлы! Вместо «Росавы», – Протасов с шумом опустил зад на табуретку.

Андрей успел подумать, что примерно таким образом строители вколачивают сваи в грунт и, следовательно, табуретке конец. Табуретка отчаянно заскрипела, но каким-то чудом уцелела.

– Ну вот. Директор мне звонит. На мобилу: «Валера, выручай, попадаем в серьезные бабки». Им уже лаве перечислили. За резину эту хулеву.

– То есть, коммерсанты твои шины еще не получили, но уже успели загнать? – заметил Андрей.

– Что с того? – удивился Валера. – Куй деньги, не отходя от кассы. Конечно, впарили. Кавказцам. А те – шуток не понимают, чтоб ты знал!

– И ты, типа?

– Разобрался, – Протасов гордо приосанился. – Порешал вопросы. Моим «комам» шины из резерва нашли. Я свое – кэшем взял. И все путем, е-мое.

– Твоим кому? – не понял Андрей.

– Комам, Бандурчик. Отклепайся от меня. Не видишь, е-мое, у нас с Саней разговор.

– П-протасов, – вполголоса разъяснил Армеец, – всех ра-работающих в частных фирмах зовет ко-комами. Со-сокращенно от коммерсантов… Всех го-госслужащих – госами. Пенсионеров – пенсами. И так далее.

– Ух ты, – Бандуре понравилось, – клево.

– Сколько денег снял? – сурово поинтересовался Атасов. Протасов назвал сумму. Бандура вытаращил глаза и почесал за ухом.

– Давай, типа, сюда.

Протасов беспрекословно вытащил толстый пакет долларовых купюр разного достоинства, перетянутый резинкой для волос. Такую резинку когда-то называли авиационной. Взвесил в руке, молча положил перед Атасовым. В кухне повисла неловкая тишина.

– Еще раз такой финт выкинешь… – пообещал Атасов, которого пакет с долларами, похоже, не задобрил. Протасов уныло кивнул. Вхглянул на Армейца в поисках моральной поддержки, но Эдик предпочитал держать язык за зубами. Протасов махнул рукой, смиряясь с полученной взбучкой:

– Слышь, Саня, дай хотя бы пожрать. Мы с Эдиком целый день за эти деньги корячились. В натуре…

Атасов молча показал на холодильник, а затем обернулся к Андрею:

– «Панасоник» себе забирай. Удобная штука. Пригодится, типа.

– Отломилось на ровном месте пацану! – попробовал поворчать Протасов, но под злобным взглядом Атасова снова умолк. Правда, не надолго. Обнаружив, что холодильник пуст, издал негодующий вопль.

Бандура послонялся по квартире еще минут двадцать. Теперь ему не терпелось ехать домой и присоединить «Панасоник» к телефонной линии. Не то, чтобы он собирался слать кому-то факсы. Просто хотелось побыстрее насладиться приятным ощущением, возникающим, когда в доме появляется такая вот симпатичная и дорогостоящая штуковина. Даже, если не совсем ясно, зачем она нужна. Армеец тоже засобирался. Атасов снова принялся за выпивку. Его лицо приняло совершенно отрешенное выражение. Как у медитирующего йога.

Андрей и Эдик вместе вышли из парадного. Бандура неловко замялся. Его «БМВ» была припаркована у подъезда. Машиной же Армейца не пахло. Стало ясно, что к Атасову он приехал с Валерой. Дружба – дружбой, а везти Эдика на далекую Троещину Андрею совсем не улыбалось. Армеец это, очевидно, почувствовал. Он дружелюбно потрепал Андрея по плечу:

– Л-ладно, Андрюша. Давай пя-пять. Я пошел.

– А чем ты доберешься? – промямлил Андрей. «Двадцать километров туда, двадцать с гаком – обратно. Где-то еще заправляться придется».

– Г-грача поймаю, – успокоил его Армеец. – Не бери в голову. Се-сейчас заводы стоят, фа-фабрики на ладан дышат. Для многих такси – по-последний кусок хлеба. Та-так что доберусь – без проблем.

Отпустив руку Андрея, Армеец бодро зашагал прочь.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру Эдика, Андрей облегченно вздохнул, сунул факс на пассажирское сидение, влез за руль «БМВ» и с первой попытки запустил двигатель.

* * *

Не прошло и часа с того момента, как скандальные кассеты перекочевали из тайника Вась-Вася на стол полковника Украинского, не успел полковник толком приступить к изучению добытого материала, как в его кабинете уже разрывался телефон.

– Сергей Михайлович? – бодрый голосок Милы Сергеевны на другом конце провода.

«Да что она, из железа, что ли?» – с досадой подумал Сергей Михайлович. Была только вторая полвина вторника, а он успел порядком умаяться.

– Слушаю, Мила…

– Сергей Михайлович, Артем Павлович благодарит вас за проделанную работу…

– Спасибо, – выдавил из себя Украинский, едва удержавшись, чтобы не ляпнуть «служу Советскому Союзу».

– …И просит немедленно отправить весь видеоархив в его распоряжение.

Сергей Михайлович заскрипел зубами. Он и сам был не прочь ознакомиться с содержанием кассет. Многих своих клиентов Бонасюк по фамилиям не знал, писал многих, а шантажировал далеко не до каждого. По мнению Украинского, стоило идентифицировать клиентов Бонасюка и кое-кого «поставить накарандаш». На будущее. Мало ли что? Поручение Поришайло Сергей Михайлович выполнил, дорогой сердцу Артема Павловича депутат мог теперь спать спокойно. О плохом не думать, на мелочи не размениваться, в общем, снова отдаться служению народу. А вот об остальном архиве – вроде как не договаривались…

– Артем Павлович просит, чтобы немедленно… – уточнила Мила, исключив возможные «не расслышал» или «не так понял».

«Вот, сволочи, даже скопировать не дают», – чуть не плюнул с досады Сергей Михайлович. Но подчинился. Расставаясь с записями, полковник злобно сопел в обе дырки, справедливо чувствуя себя старой собакой, у которой отобрали честно заработанную кость.

Таким образом, сразу после обеда, пленки оказались у Артема Поришайло.

* * *

Тем же вечером Артем Павлович позвонил домой Миле Кларчук. Мила проживала в уютной двухкомнатной квартире на улице Рейтарской, в центре города. Она как раз вышла из-под душа и стояла перед зеркалом, с включенным феном в одной руке и массажной расческой в другой.

– Алло? – сказала Мила, отложив фен на трюмо.

– Мила Сергеевна? Добрый вечер.

– Добрый вечер, Артем Павлович, – ответила Мила, сразу сообразив, – раз Поришайло звонит, значит стряслось нечто неординарное, поскольку Артем Павлович не имел обыкновения названивать ей, чтобы обсудить прогноз погоды на завтра или результаты только что закончившегося футбольного матча.

– Попрошу вас завтра в девять утра быть, гм, у меня.

По голосу Поришайло чувствовалось, что он чем-то очень доволен.

«Хотела бы я знать, чем именно?» – подумала Мила.

Прошедшая неделя ознаменовалась для Артема Павловича непрерывной чередой поражений. Дело «Антарктики» из рук Украинского уплыло, Ледового не удалось застукать на передаче взятки, большая часть конфискованных товаров возвратилась в собственность Виктора Ивановича. Все задержанные Украинским и его людьми директора и бухгалтера как ни в чем не бывало снова гуляли на свободе. Короче говоря, Виктор Ледовой, в который уже раз, проявил удивительную живучесть, – и в огне не горел, и в воде не тонул. Не человек, а какой-то кремень. Для Поришайлы дело оборачивалось таким неприятнейшим образом, что оставалось лишь ждать, когда Ледовой разберется в обстановке, выявит нападавших, а вот тогда…

– Что-то случилось, Артем Павлович? – решилась спросить Мила.

– Пожалуй, что так, – Поришайло сделал паузу. – В записях, добытых стараниями полковника, фигурирует одна женщина, гм… – Поришайло снова позволил себе паузу и Мила почувствовала, что шеф улыбается. – Эта женщина, гм, жена нашего с вами общего знакомого. Из записей можно сделать однозначные выводы о том, гм, что женившись на ней, наш с вами общий знакомый поступил несколько опрометчиво. Совершил ошибку, так сказать. – Поришайло опять умолк.

– Я слушаю, – не выдержала Мила.

– У нашего с вами знакомого – слабый тыл, Мила Сергеевна, – продолжал Поришайло с интонациями кота, добравшегося до хозяйских рыбок в аквариуме. – Я бы сказал, даже не тыл, г-м, а настоящий проходной двор, что ли…

– Да, Артем Павлович…

– Это тем более приятно, Мила Сергеевна, если учесть, что эта, с позволения сказать, дама еще и родная племянница Олега Петровича Правилова.

– Мне это известно, Артем Павлович.

– Прекрасно, – елейно проговорил Поришайло. – Значит, для вас не секрет, что господин Правилов у того же нашего знакомого ходит в начальниках службы безопасности.

– Не секрет, – согласилась Мила, не понимая, куда клонит шеф.

– В советские времена, – продолжал разглагольствовать Артем Павлович, – отделы кадров крупных предприятий неустанно боролись с явлением, гм, которое именовалось семейственностью.

– Я об это слышала, – откликнулась Мила Сергеевна. – Это если речь не о работе на доменной печи шла. Или в шахте…

– Ну да, – согласился Поришайло. – Не в шахтах, но на более-менее сносных работах боролись, гм, выявляли и гнали взашей. Нужно сказать, что не все, делавшееся в Советском Союзе, было глупым, – продолжал Артем Павлович тоном лектора из агиткружка.

«Что это на него нашло?» – ломала голову госпожа Кларикова. Поришайло, между тем, продолжал:

– Нехорошая ситуация сложилась, Мила Сергеевна, у нашего с вами знакомого. Жена, мягко говоря, обманывает, а ее родной дядя за безопасность всего бизнеса отвечает… Скверная ситуация, – Поришайло замолчал. Миле показалось, шеф отхлебнул из бокала или стакана.

– Я понимаю, Артем Павлович.

– Мне представляется, что для начала полезно установить личности, с позволения сказать, «друзей», гм, супруги нашего общего знакомого. Не на улице же она их цепляла?.. Думаю, что вы этим и займетесь.

«Тоже мне, Ахиллесову пяту обнаружил, – подумала Мила Кларчук. – «Жену-проститутку у бандита…», – а вслух добавила:

– Завтра с самого утра я у вас, Артем Павлович.

Пожелав друг другу спокойной ночи, они синхронно повесили трубки. Мила досушила волосы феном, сбросила халат и забралась под одеяло.

* * *

Ровно в 9.00, как и было условлено, Мила пересекла порог просторного кабинета Артема Поришайло. Своими размерами кабинет безусловно уступал футбольному полю, хотя здесь вполне можно было оборудовать полноценную баскетбольную площадку или, скажем, корт для большого тенниса. В таком просторном помещении Артем Павлович несколько терялся. Мила обнаружила шефа, скромно сидящим на уголке чудовищного стола для совещаний. Полноватый пожилой мужчина, роста, ну скажем, среднего, между метром шестьюдесятью – метром шестидесятью пятью. И то, на коньках и в кепке. Дорогой костюм. Ухоженные холеные руки, сразу видать, в жизни не державшие ничего тяжелее шариковой авторучки. На ухоженных ногтях – маникюр. Седые как снег волосы. В общем, ничего примечательного, если не считать глаз, зачастую умышленно скрываемых Артемом Павловичем за дымчатыми линзами очков. Глаза жили на невыразительном лице Поришайло своей, особой жизнью. Внимательные, острые, они, казалось, ничего не упускали из виду, легко проникая в такие глубины существа оппонента, куда и рентгеновским лучам не добраться.

– Мила Сергеевна, – с ходу начал Поришайло, ответив сухим кивком на ее приветствие, – возьмите вот это, – он указал на полдесятка маленьких видеокассет, сложенных на столе в виде небольшой башни. На каждой кассете, спасибо бюрократу Бонасюку, красовалась наклейка с размашистой надписью: Анна. И соответствующей календарной датой.

– Мерзость, конечно, гм, – Поришайло брезгливо поморщился, – но вам придется над этим кошмаром потрудиться. – Артем Павлович вздохнул. – Задействуйте Украинского, если найдете нужным… Собственно, Сергей Михайлович наверняка понадобится. Пусть берет этого шантажиста Бонасюка за жабры и вместе в потрохами, гм, выколачивает из него адреса, фамилии и все, что только связано с этой шлюхой. Идите, г-гм.

Мила Сергеевна подхватила кассеты и поспешила к выходу, не успев даже присесть.

– Мила, – бросил вдогонку Поришайло, – к обеду, гм, подготовьте свои соображения касательно того, как нам максимально эффективно использовать эту мерзость против Ледового.

Выходя от шефа, Мила отметила про себя, что к утру его голос утратил веселые нотки, накануне вечером звучавшие мощным оркестром. И не мудрено – порыв детской радости, охвативший Артема Павловича, как только он обнаружил развесистые рога на голове ненавистного ему Ледового, успел утихнуть. Тревога из-за нелегкого и неопределенного положения, куда Артема Павловича привели его же собственные козни, осталась.

Вернувшись домой, Мила связалась с полковником Украинским и сжато изложила пожелания Поришайло. Украинский обещал подъехать через час. Повесив трубку, Мила удобно устроилась в кресле и приступила к просмотру.

Вообще-то, любовными сценами с участием несколько тяжеловесной (на вкус госпожи Клариковой) супруги Виктора Ледового прошибить Милу Сергеевну было невозможно. Все равно, что косточками из компота по линкору стрелять. Мила Кларчук прошла школу Симферопольского горкома комсомола, курируя многочисленные, разбросанные по всему Черноморскому побережью комсомольские здравницы. Так что насмотрелась на комсомольских вожаков и вождиц, укреплявших пошатнувшиеся на службе Родине здоровье. Комсомольские руководители разных рангов, справедливо именовавшиеся советской прессой передовым отрядом молодежи, первыми разглядели на «разлагающемся» Западе, оценили по достоинству и применили на практике богемные способы досуга. Поэтому Мила Кларчук спокойно потягивала тоник, меланхолично посматривая на экран телевизора, где Анна Ледовая то забавлялась с зеленоглазой шатенкой (очень романтично), то выступала в квартете (дань традиции), солировала в трио (сразу чувствовалось – нашла себя), и все – от души. А один раз даже ухитрилась обслужить четверых гориллоподобных нацменов – ну, это, знаете, как говаривают в Польше – «цо занадто, то нездраво».

Мила только языком цокнула – «счастливый человекВитя Ледовой, удачно женился, что ни говори…».

«Наверное, Ледовой не обрадуется, получив кассеты попочте, – размышляла госпожа Кларчук, убавив громкость телевизора. Она стала опасаться, как бы соседи по дому, заподозрив неладное, не вызвали, не дай Боже, милицию. – Не говоря уж о том, что мне здесь жить», – она ухмыльнулась. – Возможно, отправив эти пленки господину Ледовому на День Рождения, мы разобьем ему сердце. Не исключается, что он Анечку и зарежет, сгоряча. Ну и что это нам дает? Ничего не дает. Ледовой – не пионер, если и прикончит Анку-нимфоманку — Мила Сергеевна хихикнула,– то не на ступеньках же РОВД. Подколет и так схоронит, что комар носа не подточит. И лежать Аньке на дне речки, или в глухом овраге, до скончания веков».

Очередная запись явила Миле Сергеевне дуэт, – Мила даже брови разочарованно приподняла:

– А это что еще за ретро? Трогательное возвращение к девичьей невинности?

Однако, присмотревшись к кавалеру Анны, Мила широко распахнула глаза и от изумления даже поднялась с кресла.

– Вацичек? Ты как здесь очутился?

Дуэт Вацлава Бонифацкого и Анны Ледовой доминировал на всех следующих кассетах. Кассеты датировались последними тремя месяцами.

«Да тут у нас любовь неземная? – Мила провела рукой по волосам. – Чудеса, да и только. Безбашенная нимфоманка и махровый авантюрист. Просто сладкая парочка. Изумительно!»

Вацика Бонифацкого Мила знала как облупленного по былой комсомольской работе. Вацик был авантюристом чистейшей воды, таким, каких даже в комсомоле держать не рисковали. Бонифацкого поперли из горкома ЛКСМ за махинации с комсомольскими взносами, подлог документов и много чего еще. В принципе, могли бы и посадить, если б дело не замяли – никому лишних пятен на мундире не захотелось. Правда Мила не видела Вацика лет десять, но вполне резонно полагала, что человека, бывшего прохиндеем в тридцать пять, изменить в лучшую сторону к сорока пяти способна только могила.

«Изумительно, – Мила снова прицокнула языком. – Вот это, похоже, действительно удача».

Минут через двадцать явился Украинский. Полковник тяжело отдувался – стояла необычайная для мая жара, плюс – машина без кондиционера, да четвертый этаж, а лифт не работает – «охотники за алюминием» приделали электромотору «ноги».

– Прошу, Сергей Михайлович…

Украинский повалился в кресло.

По мнению Милы Кларчук, главной зацепкой для них теперь стал Вацлав Бонифацкий, чью изрядно поистаскавшуюся физиономию следовало с кассет вывести на печать, размножить и раздать оперативникам Украинского. Весь прочий «материал» никуда не годился – разве для порносалона. Нечего было и время тратить, но Мила, поколебавшись, ехидно подумала: «Зачем человека удовольствий лишать? Пускай посмотрит полковник. Для общего развития. Глядишь, супругу ночью удивит? А не удивит, так хоть с фигурантами в лицо ознакомится, и не только в лицо».

После первых двадцати минут просмотра лицо полковника приобрело цвет винегрета.

– Вторую кассету? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Мила, с легкой иронией поглядывая на Сергея Михайловича.

– Да, пожалуй, достаточно, – сдержанно отозвался полковник, сильно хмурясь, все больше покрываясь красными пятнами и чувствуя себя не в своей тарелке. Вот, вроде бы давно не мальчик, мало чем проймешь, а смотреть подобные ролики в компании симпатичной женщины было как-то неловко.

«Работа у нас такая, – успокаивал себя Сергей Михайлович, и на глазах наливался пунцом.

«Фу ты черт, – мысленно ругнулся полковник, – у меня, кажется, эрекция. – Он исподтишка покосился на Милу. – Ещене хватало, чтобы она заметила. Идиотизм какой-то».

Впрочем, Мила ухмылялась именно так, словно прекрасно все понимала.

– Итак, Мила Сергеевна? – каменным голосом начал полковник. – Я вас слушаю.

– Эта женщина на кассете – Анна Ледовая, – пояснила Мила Кларчук. – Супруга нашего визави.

– Да уж… – изрек Сергей Михайлович. Он смахнул бисеринки пота со лба. – Ну и жарища, Мила…

Мила немедленно спохватилась:

– Холодного пива, Сергей Михайлович?

– Спасибо. – Украинский отрицательно покачал головой. – Днем будет пекло… – Пить на службе он не привык. Да и себе дороже – потом до вечера мотаться с дурной головой.

Мила достала из холодильника пару бутылок «Кока-колы». Украинский благодарно кивнул. Сковырнул крышку зажигалкой и сделал большой глоток. Смакуя шипучую жидкость, вспомнил о слухах, ходивших о «Кока-коле» в те далекие времена, когда он был молод. Когда о «коле» многие слышали, но мало кто пробовал. У самого Украинского (и не у одного его, должно быть) название напитка ассоциировалось с образом всего западного мира. В представлении Украинского то был мир, в котором миллионеры катались на «Ролс-ройсах», безработные стояли в очередях на бирже труда, нищие спали на парковых скамейках под газетами, гангстеры грабили банки, проливая реки крови, а ку-клукс-клановцы вешали негров, как домохозяйки выстиранное белье. Про «колу» с десятых слов рассказывали, что по вкусу похожа на мыло, разъедает печень, как кислота, зато жажду утоляет – куда там простой воде.

«На мыло не похожа, – думал Украинский, делая второй глоток. – Жажду черта лысого утоляет. На счет печени – не известно. Что с человеком не делай, он один хрен ползет на кладбище. В общем, все в этих долбаных слухах вечно шиворот навыворот…»

С середины семидесятых на прилавках отечественных магазинов стала появляться «Пепси-кола». Произведенная другой американской корпорацией, она, тем не менее, почему-то казалась не не такой откровенно империалистической, как вышеупомянутая «Кока». Народ греб «Пепси» ящиками, не смотря на кусачую цену. «Пепси» и «Фанта» были вдвое дороже наших лимонадов, «Буратино» и «Дюшес». Выставить десяток бутылок «Полы» на праздничный стол считалось особым шиком.

«Современной молодежи не понять. М-да…»

– М-да…

– О чем задумались, Сергей Михайлович? – голосок Милы вернул полковника к действительности.

– Я говорю, барышня – не из застенчивых, – сказал Украинский, возвращаясь к делу. – Выходит, Бонасюк шантажировал жену самого Ледового?

– Я думаю, прояснить этот вопрос – в ваших силах…

Вздохнув, Украинский потянулся к трубке мобильного телефона.

– Сергей Михайлович, – Мила сделала предостерегающий жест. – С Бонасюком необходимо утрясти так, чтобы не вспугнуть более крупную рыбу.

– Какую еще рыбу? – не понял Украинский.

– Среди ухажеров Анны Ледовой фигурирует некто Вацлав Бонифацкий. Я этого субъекта знаю… – Мила на секунду задумалась, – удивительное совпадение, но это именно так.

– Вы его знаете? – не поверил Сергей Михайлович.

– Мы работали когда-то вместе. В горкоме комсомола. Проходимец, каких мало. Бабник. Авантюрист. Не лишен лоска, а умение пускать пыль в глаза у него, по-моему, в крови. – Мила снова задумалась.

– Я слушаю, Мила Сергеевна.

– В горкоме Вацик проворовался, за что его и вышибли. В Крыму был связан с рэкетирской группировкой некоего Лехи Витрякова. Беспредельщики первой волны. Разбой на дорогах, убийства, похищения, шантаж. Шантаж… – задумчиво повторила Мила. – С той поры лет пять я о нем ничего не слышала, пока… – она кивнула в сторону видеокассет. – В случайности лично я не верю. В способность Вацика проявлять человеческие чувства – не верю вдвойне. А судя по датировке кассет – у Бонифацкого и Ледовой – продолжительный роман…

– К деньгам Виктора Ледового подбирается?

Мила молча развела руками: «Я этого не говорила, но ничего другого здесь и в бинокль не разглядишь»

– Рисковый парень, – Сергей Михайлович почесал за ухом. – Нашел, тоже, объект для махинаций. Такие неприятности на задницу заработает, мама родная не узнает… Да Ледовой от него ремешка на штанах не оставит.

– Он игрок, – пояснила Мила. – Азартный игрок. – Она сделала крохотный глоточек «Колы» из бокала.

– А Бонасюк при нем – шестеркой? – предположил Сергей Михайлович.

– Или охотится за Бонифацким, пока тот добирается до Ледового. Как знать…

– Ну, этот мерзавец Бонасюк сегодня же все расскажет, – пообещал полковник Украинский, потирая кисти рук с такою силой, что костяшки хрустнули. – Что знает и даже больше. Как на исповеди, честное слово. Я его, негодяя, так припру – белый свет в копеечку покажется.

– Только, Сергей Михайлович, действуйте осторожно, – напутствовала полковника женщина.

– Я всегда осторожен…

Едва дверь за полковником захлопнулась, Мила снова уселась в кресло и принялась обдумывать доклад, который к обеду ждал Поришайло.

Украинский прогремел каблуками по гулкой лестнице и бухнулся на сидение «Волги».

– В управление, – буркнул полковник.

Не успел водитель тронуться с места, как Сергей Михайлович уже цедил в рацию:

– Ты мне эту образину толстожопую хоть из под земли выкопай… Но только тихо, чтобы он никому вякнуть не успел…

Послушав с минуту невидимого оппонента, Украинский, в который раз за сегодняшний день наливаясь багрянцем, заорал в трубку так, что водитель чуть не выпустил рул:

– Не знаю! Но чтоб до 14.00 Бонасюк, мать его, канарейкой пел…

* * *

Пока Украинский рвал и метал, сам Василий Васильевич, ни сном ни духом не ведая о вновь занесенном над головой топоре, вышел из квартиры, направляясь в сауну на Сырец. В желудке Бонасюка переваривался обильный и вкусный обед, которым Кристина побаловала истосковавшегося по домашней стряпне супруга.

Тут надо сказать, что Кристина не входила в число любителей кулинарных изысков. Да и Василий Васильевич не был гурманом. Зато все блюда, выходившие из под рук Кристины Бонасюк, были простыми, вкусными и полезными. Сам Бонасюк полагал, что умение готовить у супруги – от Бога. Это замечательное достоинство жены Василий Васильевич оценивал очень высоко, в одном ряду с длинными ногами, зелеными глазами и прочими прелестями. А может, даже и выше.

Вот и сегодня, проглотив одну за другой три миски зеленого борща с яйцами вкутую, Вась-Вась отдал должное второму. Опустошил такое-же количество тарелок картофельного пюре с тефтелями в томатном соусе. Время от времени он нырял вилкой в здоровенную миску салата из помидоров «по шопски», рецепт которого Кристина привезла из Болгарии.

– Васенька, ты лопнешь… – добродушно заметила Кристина, наблюдая картину опустошения, учиненного Вась-Васем на столе.

– Поистине, что нет, – Бонасюк влил в себя пол-литровую кружку клубничного киселя и откинулся на спинку стула, пытаясь удержать внутри чудовищной мощности отрыжку. Отрыжки во время обеда были самым категорическим образом запрещены Кристиной.

– Иди поваляйся, обжора, – умиленно промолвила Кристина, – пускай сало завяжется. А через часик езжай в сауну. Ты же не хочешь, чтобы мы, в самом деле, по миру пошли?

Бонасюк вытек из-за кухонного стола и честно провалялся отведенный час на диване. Он полагал, что сегодня неплохо вообще никуда не идти.

– Василе-ок? По-ора.

Таким образом, нежно, но достаточно требовательно призванный к исполнению своих обязанностей, Бонасюк в третьем часу дня отбыл на работу.

Он кое-как доплелся по солнцепеку до остановки метро и нырнул под землю, подумывая, что только чудом избежал теплового удара. Эскалатор повлек его вниз. Василий Васильевич стоял на слегка вибрирующих ступенях, с наслаждением подставляя потное лицо прохладному ветерку, гуляющему подземными коридорами. В вагоне какой-то юный Дон Кихот даже уступил Вась-Васю место. Бонасюк присел, а благодарность на его дряблом лице мешалась с удивлением. Вагон плавно раскачивался на ходу. Мысли в голове Вась-Вася плавали вяло, словно рыбки в декабрьском пруду. Бонасюк думал о том, как бы выкрутиться из создавшегося положения. Ничего толкового мозг не подсказывал, но и вчерашние события в восприятии потеряли прежнюю остроту.

«Как-то оно сложится, – с некоторым оптимизмом размышлял Василий Васильевич. – Конь не выдаст, волк не съест. У нас ведь всегда, поистине, так – сначала кричат, метают молнии, машут кулаками, а потом все тихонечко, на тормозах, съезжает в родное болото. Без шуму и пылу, как говорил папановский Лелик в «Бриллиантовой руке». И Нюрнбергский процесс замяли бы, если бы, конечно, у фашистов денег хватило, на взятки».

Успокоив себя таким образом, Василий Васильевич поднялся двумя эскалаторами станции «Завод Большевик» и удачно влез в относительно свободный троллейбус.

Добравшись к половине четвертого в сауну, Бонасюк бегло осмотрелся, прикрепил к входной двери табличку «Открыто» и принялся терпеливо поджидать посетителей. Если бы он только знал, что вместо клиентов скоро дождется визита вчерашних знакомых, Следователя и Близнеца, то наверняка бежал без оглядки, по меньшей мере, снова на дачу. А вполне вероятно, что куда подальше.

* * *

Выпроводив супруга на работу и все еще добродушно посмеиваясь над кислой физиономией, с которой Вась-Вась покидал квартиру, Кристина рассеянно вышла на балкон. Василий Васильевич, покачиваясь, словно галеон на морской зыби, пересек залитую палящими солнечными лучами улицу и медленно удалялся в сторону метро. Издали он напоминал большой воздушный шарик, заполненный воздухом выше разумных пределов, и теперь влекомый вперед какой-то невидимой силой.

– Обжора моя, – нежно проговорила Кристина и под сердцем сделалось тепло. Пока супруг ел, Кристина с удовольствием наблюдала за ним, будто недальновидная маманя, с тупым упорством продолжающая закармливать толстяка-сынулю, несмотря на отчаянные призывы медиков одуматься и перейти на диету. С другой стороны, где-то в самой глубине шевелились довольно обидные для Вась-Вася сравнения. Нет-нет да и проскальзывали образы хомяка, борова и бегемота.

«Как из голодного края, честное слово», – пожала плечами Кристина, провожая взглядом медленно удаляющуюся фигуру.

Вообще говоря, чувства, испытываемые ею к Васе, были сложны и запутанны, как условия навигации в каком-нибудь забытом Богом проливе. Если бы Кристине пришлось отвечать на этот вопрос, то, пожалуй, с ответом она бы затруднилась.

Любила ли она Василия Васильевича? Похоже, что так. По крайней мере, с удовольствием кормила, покупала вещи, следила за чистотой сорочек и даже носков. Именно ее стараниями Василий Васильевич был сыт, зимой – в шерстяных носках, нагретых на батарее, летом – с панамой на голове – чтобы не напекло затылок.

Вышла замуж по расчету? Однозначно да. Раздражал ли ее пожилой супруг совершенно необъятных размеров? Временами – еще как раздражал. Был ли Василий Васильевич ценным приобретением в постели? Не был никаким. Кристина одной своей рукой могла доставить себе куда больше удовольствия, чем весь Василий Васильевич, с вечной отдышкой и сексуальным инструментом пренебрежительно маленького размера.

– Хорошо, что к первой брачной ночи я уже четыре года, как девочкой не была, – развеселилась как-то Кристина, когда в разговоре с Анькой они затронули эту тему. – А то мой Василек, честное слово, покалечился бы.

– Соседа бы позвали на помощь, – брякнула Анька, и подруги заржали.

Внешние данные позволяли Кристине, при малейшем желании, найти партнера на Стоило только глазом моргнуть, плечиком повести. Но и малосильному супругу она дарила себя легко и непринужденно, хотя ничего не получала взамен. Слушала непременные Васины «охи и ахи», с готовностью помогала ему, если возникала необходимость (а возникала частенько), льстила его самолюбию, разыгрывая заоблачные оргазмы, и не испытывала при этом ни раздражения, ни неприязни.

Кристина постояла на балконе, пока ставшая крохотной фигура Василия Васильевича не скрылась из виду. Затем вернулась в сумрак комнаты. Взялась за телефонную трубку, набрала номер квартиры Ледовых. Наслушавшись длинных гудков, Кристина повторила попытку. Благо, спасибо японским инженерам, появившиеся с недавних пор кнопки «REDIAL» избавляли от привычно-мучительного накручивания диска. Но и во второй, и в третий раз Анна на противоположном конце линии упорно не отвечала.

– Ну-же, корова старая, возьми трубку! – Кристина от нетерпения пригорцовывала на месте. Во-первых, подруги еще вчера условились вечером пофестивалить в городе. Тут загвоздка была в том, уедет ли Виктор Ледовой на давно запланированную рыбалку/охоту, или, по каким-то причинам, обломается. Естественно, в этом случае все планы подруг шли коту под хвост. Во-вторых, Кристина, серьезно напуганная рассказом своего супруга, хотела просить помощи у Анькиного дяди. Дело осложнялось тем, что сказать Аньке правду было нельзя – та и не подозревала, что записывающая аппаратура в сауне используется Бонасюками для шантажа. Кристине предстояло выдумать нечто правдоподобное, чтобы заставить Аньку выбить у Олега Правилова круглосуточную охрану для сауны.

Кристина бесцельно послонялась по квартире. Попробовала взять в руки книгу, но сегодня ей явно не читалось. Снова попыталась дозвониться Аньке и опять безрезультатно.

«Либо эта коза вдрызг пьяная валяется… – не без оснований подумала Кристина – запои у Аньки случались, в последнее время все чаще и чаще. – Либо она куда-то слиняла. Куда бы это?». Помыкавшись бестолку еще с полчаса, Кристина подалась в ванную. Неторопливо сбросила одежду, взглянула на свое обнаженное отражение в большом, по размеру двери, зеркале. Осталась вполне довольна собой. Потом подумала о картине, представляющейся Васе, когда тот ходит в душ, и ехидно захихикала. «То-то он упирался, когда я решилазеркало здоровенное повесить».

Затем Кристина легкомысленно выплеснула в ванную треть бутылки дорогого импортного шампуня, улыбаясь тому, как задрожал бы бережливый Вась-Вась, став свидетелем подобной неслыханной расточительности. Дождавшись, чтобы поверхность воды покрылась толстым слоем белоснежной пены, Кристина медленно забралась в ванную.

«Вот ты киснешь по три часа в кипятке, так потом не удивляйся, когда сердце откажет. Или еще что-нибудь…» – как-то нравоучала подругу Анька. Анна отдавала предпочтение душу. Кристине было до лампочки. Она улеглась, оставив над пузырящимися пенными хлопьями только голову и коленки, закрыла глаза. Лицо стало мечтательным. Мысли сами по-себе вернулись к симпатичному мальчику, доставшемуся накануне им с Анькой в качестве совершенно неожиданного приза.

Кристина представила руки молодого человека на своих округлых бедрах. Ее пальцы нежно коснулись сосков. Соски, хорошо знакомые с подобными прикосновениями, послушно затвердели и увеличились в размерах. «Какой все-таки славныймальчик», – промурлыкала Кристина и ее правая рука, скользнув вниз, погладила живот. А затем медленно двинулась туда, где волосы были нежными и шелковистыми. Тело самопроизвольно выгнулось дугой, и Кристина громко застонала…

Когда она выбралась из ванной и вновь взялась за телефон, на улице уже сгущались сумерки. Анькин телефон по-прежнему молчал.

Позвони мне, позвони, позвони мне ради Бога, – пела Кристина, держа трубку. «Карнавал»[71] стал хитом, когда они с Анькой вкалывали на фабрике, много лет назад. Достать билеты на киносеанс было в то время большой проблемой, достать пластинку, выпущенную фирмой «Мелодия» по следамп прогремевшего музыкального фильма – еще сложнее.

– Через годы протяни, голос нежный и глубокий… – продолжала мурлыкать Кристина. Правда, оставалось гадать, о ком речь? О подруге Аньке, запропастившейся неизвестно куда, или о молодом незнакомце из сауны.

Кристина устроилась в гостиной, включив телевизор для фона. Мысли ее вернулись к вчерашнему молодому человеку.

Несмотря на то, что солнце закатилось за горизонт, на улицу было жарко, как в духовке, через открытую настеж балконную дверь веял горячий влажный воздух, напоминающий обожаемый Вась-Васем кисель.

– Мама мне такой варила, – как-то давно пояснил свою слабость Бонасюк. Повторить это нехитрое блюдо Кристине не составило труда.

Мало-помалу жара сделала свое дело, Кристина провалилась в дремоту, полную самых удивительных фантазий. Она варила ягодный кисель на камбузе шикарной белой яхты. Василий Васильевич перелистывал свою кандидатскую диссертацию, раскачиваясь в кресле-качалке под мачтой. Вчерашний незнакомец в костюме Аполлона стоял у штурвала, приложив руку ко лбу козырьком. На самой Кристине не было ничего, кроме короткого белого передника. Она как раз подумывала, не сбросить ли его, или лучше оставить, как вдруг где-то за бортом прозвучал настойчивый звонок. Кристина отмахнулась, – «что за чушь?». Звонок не унимался. Погасив конфорку и закрыв кастрюльку крышкой, она взялась за бантик передника, все еще колеблясь, снимать – не снимать, и думая об этом дурацком звонке – посреди моря. Внезапно яхта начала таять, четкие линии палубы и мачты поплыли, муж и незнакомец растворились в воздухе. Кристина открыла глаза и обнаружила, что полулежит в кресле перед телевизором. Квадрат окна стал иссиня-черным. А в прихожей надрывается входной звонок.

– Сейчас-сейчас, – пробормотала Кристина, чувствуя, что тело стало липким от пота, а ноги совершенно затекли. Она прошла к двери и распахнула ее, не потрудившись посмотреть в глазок. В следующую секунду сонливость Кристины улетучилась. Она непроизвольно вскрикнула, прижимая руки ко рту. И не мудрено. На пороге, покачиваясь, стоял Вась-Вась. В таком состоянии Кристина его никогда в жизни не видела. «Встретил в горах медведя гризли и не уступилему дорогу», – сказали бы, взглянув на несчастного баньщика, герои бессмертных северных рассказов Джека Лондона.

– Васенька! – противоестественно тонким голоском заверещала Кристя, – ты что, под машину угодил?!

Бонасюк сделал неуверенный шаг вперед, потерял равновесие и рухнул на одно колено, словно средневековый рыцарь, посвящающий сердце прекрасной даме.

Заметив кровь в волосах мужа, Кристина едва не лишилась чувств, но все-таки устояла на ногах. Как почти всегда бывает в таких случаях, показная крутизна слетела с Кристины, словно шелуха, оставив в коридоре перепуганную и совершенно растерявшуюся женщину.

– Васенька! Ой, Васенька! – причитала Кристина, бесцельно мечась вокруг коленопреклоненного супруга.

– Я сейчас скорую вызову! – наконец нашлась она.

– Поистине, не нужно, – захрипел Вася, пытаясь оторваться от пола. Худшее с ним уже приключилось (на сегодня, по крайней мере), и это давало ему даже некоторую фору перед полностью выбитой из колеи женой.

– Кристичка, помоги, – закряхтел Бонасюк. Кристина вцепилась в мужа, совместными усилиями они достигли кровати.

– Я сейчас компресс приготовлю, – Кристина, к которой понемногу возвращалась способность соображать, нагнулась к аптечке, вывернув содержимое на журнальный столик.

«Йод, зеленка, перекись – рану промыть… Кубики льда – вхолодильнике…», – часть медикаментов посыпалась на пол. Руки дрожали, не хотели слушаться. Вернувшись к мужу через пару минут с готовым компрессом в руках, Кристина, собрав силы, рассмотрела полученные Бонасюком повреждения внимательнее. Правый глаз заплыл, на скуле красовалась ссадина, на лбу – впечатляющая шишка. Вась-Вась лежал зажмурившись, и дышал со свистом, переходящим в утробное бульканье.

– Вася? Васенька? Кто тебя избил?

– Хулиганы, Кристичка, – жалобно прошептал Василий Васильевич. – Доклепались, под домом. – Он перевел дыхание. – Закурить не дал. Не поверили, поистине, что не курю…

– Я в скорую позвоню.

– Ох, не надо, – Васино лицо скорчилось в болезненной гримасе, – что от них толку?

– Вася, – Кристина забыла про ледяной компресс в руках, потрясенная ужасной догадкой. – Вася? Это не из-за сауны?

Бонасюк попробовал отрицательно покачать головой и еще крепче зажмурился от нахлынувшей боли. Кристина закрепила компресс на голову мужа. Заставила выпить пенталгин и теперь дробила между ложками таблетки стрептоцида, намереваясь обработать рану на голове. Она полностью овладела собой.

– Хулиганы, поистине, – стонал Вася. – Незнакомые. Закурить попросили… – Больше ему сказать было нечего.

* * *

Следователь с Близнецом накинулись на него совершенно внезапно, вместо приветствия начав колотить, куда попало. После чего, как и предполагал Украинский, Бонасюк рассказал все, что знал, и даже больше того. И про Аню Ледовую. И про Бонифацкого. И про свою Кристину. Как на духу.

– В следующий раз, жирный, будешь с нами пооткровеннее, – назидательно произнес Близнец.

– Понял, Васек, какое самое эффективное средство от склероза? – добавил Следователь.

Вася, зажмурившись, сидел на полу, шмыгая разбитым носом.

Проведя это нехитрое дознание, Следователь и Близнец удалились. На прощание Следователь в третий раз повторил фразу, которую Василий Васильевич успел выучить наизусть: «Кому хоть слово ляпнешь – конец тебе…». Так что Бонасюк прибыл домой с готовой историей про хулиганов. Сказать правду Кристине несчастный баньщик не смел.

* * *

Расстегнув рубашку мужа, Кристина обнаружила целый букет кровоподтеков, расцветивших спереди и сзади обильно заплывшие жиром телеса Василия Васильевича. Бонасюк глаз не открывал, позволяя жене манипулировать своим несчастным телом, словно резиновой куклой. Закончив с примочками и обработав грудную клетку мужа йодом, отчего Василий Васильевич стал похож на ягуара, Кристина со вздохом поднялась с постели.

Вася забылся тяжелым сном. Кристина вышла в прихожую и повторила попытку дозвониться Аньке. Та по-прежнему отсутствовала.

– Хоть бы утром появилась… – попросила Кристина телефонную трубку. Вернувшись в гостиную, она устроилась рядышком с Васей и попыталась уснуть.

* * *

Как и следовало ожидать, к утру физиономия Василия Васильевича угрожающе распухла, сделав его совершенно неузнаваемым. Синяки приобрели черно-фиолетовый цвет. Правый глаз вообще не открывался. Кристина смотрела на мужа, и сердце обливалось кровью. Оставалось только надеяться, что внутренние органы не задеты.

– Кристичка, – едва шевеля разбитыми губами, попросил Василий Васильевич. – Сделай мне, поистине, манную кашку. – То ли хотел поддержать поникшую жену, то ли, напротив, давил из нее слезу. А может действительно проголодался.

Кристина послушно отправилась на кухню, но едва плеснула молока в кастрюлю и водрузила ее на огонь, как запиликал телефон.

«Анька», – решила Кристина

– Алло?

– Здравствуйте, Кристина Всеволодовна…

Вальяжный голос Вацлава Бонифацкого застал ее врасплох. Беда, приключившаяся с мужем, заставила Кристину забыть об обязанностях сводни.

– Кристина Всеволодовна? – переспросил Бонифацкий. – Привет из солнечного Крыма. Ждем не дождемся вас в гости.

«Чтоб ты утопился в своем Крыму!» – зло подумала Кристина.

– Кристина? Вы меня слышите?

«Уши б мои тебя не слышали, а глаза не видели», – искренне пожелала Кристина, аоднако вслух сказала:

– Я вся во внимании, Вацлав…

Несколько смущенный очевидной сухостью экслюбовницы, Вацик сообщил, что завтра, то есть в пятницу, намеревается быть в Киеве.

– Так и передайте несравненной Анне Валентиновне.

– Да, да, я все ей передам.

– Кристиночка, – подал страдальческий голос Вась-Вась. – Это не меня?

– Да подожди ты! – рявкнула Кристя, энергично опуская трубку на рычаг. Она рванула в кухню, наполнившуюся отвратительным запахом убежавшего молока. Затем вернулась к телефону и вновь попыталась состыковаться с Анькой.

«Как корова языком слизала…»

– Кристичка, куда ты звонишь?

«На кудыкину гору».

Кристина на скорую руку, но качественно, в своем стиле, приготовила завтрак. Разместила на подносе большую тарелку каши – не густой, не жидкой, а в самый раз, розетку с вишневым вареньем, масленку, кружку дымящегося какао «Золотой ярлык» и отправилась в гостиную. Застала мужа сидящим на диване. Единственный уцелевший глаз Василька смотрел затравленно.

– Ты куда подхватился? – Кристина поставила поднос рядом с мужем, протянула ему ложку.

– Это не мне звонили? – сейчас Василий Васильевич здорово напоминал перепуганного волнистого попугайчика, который накануне весьма опрометчиво выпорхнул из клетки, а теперь мечтал попасть обратно.

– Василечек? Ну кто тебе станет звонить, а? – Кристина не сумела сдержать раздражения.

– Не знаю, поистине… – Вася механически ухватился за ложку, – «Полковник Украинский, поистине, запросто даже может…» Болезненное вчерашнее облегчение, испытанное Василием от того, что расправа уже состоялась и он даже ее пережил, сегодня сошло на нет. Теперь он мучительно ожидал очередных неприятностей. Заметив, что бледное лицо мужа приобрело зеленоватый оттенок, Кристина ласково погладила его по голове.

– Кушай, горюшко мое… Нечего тебе беспокоиться. Все нормально.

– Бонифацкий звонил из Крыма, – продолжала Кристина. – Приезжает завтра утром. Аньку хочет…

Вася поперхнулся и выронив ложку, надсадно закашлялся. Кристина, не долго думая, врезала ему по спине.

– Ой, мама…

– Ты что?…

– Не в то горло, поистине, попало. – Василий Васильевич жадно глотал воздух.

– Ты покушай, Василечек. Как маленький, честное слово. – Кристина ласково прикоснулась к шеке мужа. Вася сидел, горестно ковыряя ложкой в тарелке.

– Покушаешь и отлеживайся. Тебе пару деньков вообще вставать нельзя. – Кристина с тревогой поглядела на мужа. – Пускай у тебя об этом паразите Бонифацком голова не болит. Я его сама завтра встречу и все устрою…

– И в сауне вместо тебя подежурю, – добавила Кристина, исчезая на кухне.

* * *

К обеду Кристине наконец-то удалось вычислить Анну.

– Здравствуй, коза, – выпалила Кристина в трубку. – Ну, слава Богу. И где это тебя нелегкая носила?

– Носила, – механически повторила Анна. Голос был совершенно безжизненным. При желании, Кристина без труда могла представить на противоположном конце провода ожившую египетскую мумию. Но желание фантазировать не возникло. У нее накопилось слишком много самой неотложной информации.

– Анька?..

– А?..

– Васеньку вчера избили. По дороге домой… Анька? Ты слушаешь меня?

– Ага…

– Сильно побили, говорю! – Кристина самопроизвольно перешла на крик. – Живого места нет. Лицо – сплошной кровоподтек. Я боюсь, что это из-за того налета… на сауну. Помнишь, я тебе говорила? Анька? Надо, чтобы ты с Олегом Петровичем посоветовалась…

Анна молчала.

– Чего ты молчишь?

– Он живой? – безжизненный голос, словно автомат в кинотеатре, сообщающий расписание сеансов. Полное безразличие подруги поразило Кристину до такой степени, что она даже не обиделась.

– Если живой, значит, еще поживет, – замогильным тоном сообщила Анна.

– Да ты что?! Анька, ты что?! Ты что, пила?!

– А похоже?

– Анька, что стряслось? – до Кристины начало доходить, что с Анной что-то не так.

Молчание в трубке.

– Ледовой?.. – не дождавшись ответа выпалила Кристина. – Анька? Ледовой тебя обидел?

– Ледовой… – Анна наконец всхлипнула. Настолько жалобно, что сердце Кристины мучительно сжалось.

– Он что, побил тебя?

– Поби-ил… – заскулила Анна. Горечь и безысходность в голосе подруги окончательно перепугали Кристину.

– Будь он проклят… И он сам, и все его ублюдочные дружки. Будь они все прокляты.

Кристина почувствовала, что у подруги начинается истерика.

– Аня…

– Будь проклят мой дорогой дядя Олег, с которым ты мечтаешь посоветоваться! – продолжала Анна, повышая голос. – Что он тебе посоветует?! Он же урод. Все они уроды… Сами по-человечески жить не умеют, и окружающим не дают… Нелюди проклятые… – Анна завыла.

– Анька, давай я сейчас приеду.

– Не нужно. Не сейчас, – голос подруги вновь приобрел механические нотки. – Не сейчас. – Анна действительно не хотела видеть Кристину. Никого не хотела. Кристину – в последнюю очередь, но все равно – нет.

Глава 9

ОХОТА ВИКТОРА ЛЕДОВОГО

Между тем, накануне вечером ничто не предвещало Анне беды. Ледовой все-аки собрался на рыбалку. Или на охоту, какая, в принципе, разница? Анна пребывала в приподнятом настроении – ее шансы оторваться с Кристинкой росли пропорционально рыболовным планам мужа. Она фланировала по квартире, тихонечко напевая под нос что-то из попсы собственной юности. Кажется, из репертуара «Тыч-Ин»[72] конца семидесятых.

– «Флай ю вей, флай ю вей», – мурлыкала Анька, перебирая в уме подходящие для вечерних похождений точки.

Ледовой, уложив зачехленное ружье поверх кожаной дорожной сумки, в которую, при необходимости, реально было и труп упаковать, присел на краешек дивана. Проводил проплывшую мимо жену долгим задумчивым взглядом. Анька как раз двигалась к окну. Яркие солнечные лучи делали ее женственную фигуру, едва прикрытую тоненьким летним платьицем, почти обнаженной. Ледовой уперся взглядом в плавно перекатывающиеся ягодицы жены, с тоненькой полоской трусиков посередине, и на его широких скулах заиграли желваки.

– Вот что, – он схватил жену за руку. – Поедешь со мной.

– С тобой?! – от неожиданности ее лицо вытянулось в молодую луну. – С тобой?! – повторила она потрясенно.

– Ага. Я ж не вдовец пока еще? – Ледовой не разжимал пальцы. Хватка была железной.

– Там же одни мужики… – попробовала возразить Анна.

– Тебе что с того? Давно мужиков сторонишься? – зло спросил Ледовой, которому ткнуть жену носом в неприглядное прошлое девушки по вызову иногда доставляло удовольствие. – Поедешь, я сказал.

Спорить Анька не осмелилась. Споры с супругом ни к чему хорошему не приводили. Ни ее, ни кого бы то ни было еще. Кроме того, всю неделю Виктор ходил как чумной. Решалась судьба его сделки с бриллиантами. Он кипел и только ожидал повода, чтобы вцепиться в чье-то горло. В таком состоянии с ним не то что пререкаться, а просто находиться рядом было весьма небезопасно.

«Плакала моя вечеринка», – обречено подумала Анька, и безропотно влезла в джип.

– Костюм бы какой спортивный напялила, – недовольно пробурчал Виктор Иванович. – Так и собираешься, голой жопой моим друзьям светить?

«Ублюдок», – отозвалась мысленно Анна.

Ледовой направил джип в Осокорки – пригород Киева, занятый, по преимуществу дачными поселками. Там, прямо на берегу Днепра, он в самом конце зимы купил земельный участок. Одноэтажную халабуду, оставшуюся в наследство от прежнего владельца, какого-то бывшего начальника бывшего республиканского главка, Виктор Иванович пустил под снос. «К чертовой матери». На освободившемся пространстве бригада строителей из Закарпатья принялась ударными темпами возводить трехэтажный особняк. В соответствии с последними архитектурными веяниями. Зарубежными, естественно. С камином, сауной, бильярдной, бассейном, многочисленными санузлами и прочими атрибутами красивой жизни, без которых такому яркому представителю элиты, каким заделался Виктор Ледовой – просто никуда. Не поймут, не оценят, а за спиной – еще и смеяться будут.

В связи с неожиданными финансовыми затруднениями, постигшими Виктора Ивановича в середине весны, работы были временно прекращены. Так что глазам Аньки вскоре предстала трехэтажная кирпичная коробка, высящаяся в окружении поддонов кирпича, сложенных штабелями досок, пачек шифера и прочих предметов, обыкновенно составляющих строительные пейзажи.

«Ну и руины», – подумала Анька и ее охватили дурные предчувствия. Если что на участке и имело законченный вид, так это высоченный бетонный забор с массивными воротами защитного цвета, и металлическая будка охраны, тоже выкрашенная в цвет хаки. Будка служила некогда армейским кунгом, дважды побывала на далекой казахской реке Эмба, где принимала участие в боевых стрельбах зенитно-ракетно бригады. Впрочем, Аньке и ее супругу это последнее обстоятельство было совершенно до лампочки.

– Нравится? – с энтузиазмом поинтересовался Ледовой, подъезжая прямо под дом.

– Угу, – деликатно протянула Анна.

Пока собирались дружки-охотники, Анька помогла Виктору распаковать вещи и кое-что перетащить в дом. Выяснилось, что две спальни третьего этажа и большая комната на втором, предназначенная либо под гостиную, либо под неслабый кабинет, вполне пригодны для жилья. Укомплектованы мебелью, видеотехникой и даже спутниковым телевидением. Зато все остальные помещения дачи представляли из себя стопроцентную стройплощадку. Жить в них было нельзя. Нажраться же до поросячьего визга – вполне реально. У Аньки снова засосало под ложечкой.

– Иди сюда, – позвал Виктор и, не дожидаясь пока жена отреагирует, потащил ее к окну.

Анька уставилась на темные воды Днепра, неторопливо текущие на юг – к Черному морю.

«К Бонику, между прочим».

Узкий песчаный пляж, начинающийся прямо под окнами дачи, оказался утыканным железобетонными сваями.

– Тут причал будет, – самодовольно пояснил Ледовой, – когда яхту возьмем. Анна изобразила на лице восхищение.

– Ну ладно, – Ледовой двинулся к лестнице, обронив через плечо: – Пожрать чего-то сваргань. К нашему возвращению. Продукты в джипе. Плита – вон, – он указал на маленькую двухконфорочную электроплитку, которую Анька сразу и не заметила.

Скоро к дому один за другим подъехало пару внедорожников. Витькины дружки стекались на охоту.

«Один краше другого», – отметила про себя Анна.

Воздух под окнами наполнился топорными шутками и грубым мужским реготом.

«И это они еще трезвые», – Анна поспешила отойти от окна. Спускаться вниз даже не думала. Проследила из-за портьер, как обвешанные ружьями охотники запаковались в большую резиновую лодку, запустили подвесной мотор и медленно отвалили от берега.

«Не дай-то Бог приличным людям на них нарваться…», – Анна покачала головой. – «Что бы вы, козлы, друг друга перестреляли».

Когда лодка охотников превратилась в маленькую черную точку на горизонте, Анна уныло поплелась за продуктами.

– Может пару коробок стрихнина где завалялись? – говорила она по дороге.

* * *

Глухой ночью, рассвет еще не брезжил, хотя к тому все шло, Аню разбудил рев подвесного мотора. Затем мотор умолк, охотники с криками посыпали на берег. И за версту было понятно, что все они здорово навеселе.

– Анна! – зычно позвал Ледовой со двора, и у Аньки от одного его голоса болезненно сжались внутренности.

– Анна. Поди сюда…

Она натянула спортивный костюм и поспешила вниз. Когда Ледовой звал – медлить не стоило.

В течение следующего часа Анна исполняла обязанности хозяйки стола. Нацепила на лицо любезно-доброжелательную маску и смело присоединилась к мужчинам. Однако внутри Анна медленно закипала. Все окружающее, начиная с пьяного бреда, который несли охотники, и заканчивая сваленными в углу тушками убиенных уток, вызывало у нее раздражение. Раздражение стремительно наростало, грозя обернуться шквалом и захлестнуть ее с головой. Временами Анне казалось, будто уши вот-вот загудят, словно пластины трансформатора. И естественно, она тоже здорово выпила. А выпив, начала терять осторожность.

Ружья охотников были предусмотрительно разряжены и закрыты в одной из комнат второго этажа. Такая бдительность вызвала у Аньки в памяти историю, услышанную некогда от дяди Олега. Суть рассказа сводилась к тому, что разведгруппа, которой командовал капитан Правилов после изнурительного ночного марш-броска по горам Гиндукуша к утру вошла в крупный аул и нарвалась на местную свадьбу. Свадьбу гуляли представители крайне враждебно настроенного «шурави» клана. Десантников было всего десятеро, но все оружие душманов оказалось от греха подальше сложенным в самом дальнем шатре. Вследствие чего солдаты Правилова взяли всех, «духов» идентифицировали по пороховому нагару на руках и мозолям на указательных пальцах. И без лишних проволочек вывели в расход. Дядя Олег вернулся домой и в редкую для себя минуту откровенности, сумел поведать племяннице об этом одном эпизоде своей богатой армейской биографии.

«Душманы чертовы», – обругала про себя собутыльников мужа Анька, хотя ее личный опыт говорил, что, по большому счету, правильно они сделали. Пить наши люди умеют крепко, а алкоголь в больших дозах, как известно, располагает к задушевному общению и расширяет некоторые границы.

Есть компании, где пьют мало, отдавая предпочтение беседе. Редко, но еще встречаются. Есть те, где спиртное льется рекой, поются песни, чаще – народные, но шансы получить обвинение в кривом взгляде, неуважении к соседу, сомнительной расовой принадлежности, неправильной прическе и тому подобных грехах, тоже стремятся к нулю. Но бывают и такие «коллективы», какие подруга Кристина обыкновенно характеризовала двумя короткими фразами: «Ох, свадьба была! Ох и свадьба… Ивана зарезали…»

Ледовой сидел во главе стола с самодовольной физиономией пунцового цвета. От выпитой водки его колючие черные глаза стали бездонными темными провалами. Аньке когда-то довелось прочитать статью о работе цирковых дрессировщиков, напечатанную каким-то толстым общесоюзным журналом. Или «Вокруг света», или «Знание-сила». В статье утверждалось, что особенно тяжело работать с медведями. По глазам косолапых трудно понять, собираются ли они слизать с ладони сахарок, или подкрепиться самой рукой. С них, медведей, станется.

«Глаза – зеркало души», – подумала Анька и поспешила отвести взгляд от лица Ледового.

– Ох и хозяйка у тебя, Виктор Иванович. Славная хозяйка, – кто-то из ближайших к Анне охотников отвесил неуклюжий комплимент. Ледовой нахмурился.

– Анна? приготовишь утром, – он указал на кучу сваленных в углу уток, которым бы еще летать над Днепровскими просторами.

«Заехал бы ими кто в твою гнусную харю», – пожелала супругу Анька.

Собственно, опасаться чего бы то ни было за одним столом с десятком грубых пьяных мужиков ей не приходилось. Она была женой Виктора Ледового, это говорило само за себя. Сама фамилия Ледовая исключала самые невинные заигрывания и обычные в подобных ситуациях пошловатые, сальные шуточки в адрес единственной за столом дамы. Анна подозревала, что даже разденься она донага, безопасность ее нисколько бы не пострадала. Спокойно сидела бы, словно в приюте для сироток. Никто бы не посмел не то что пальцем, взглядом ее коснуться.

«Потому что я, гуроны вы чертовы, есть самая настоящая частная собственность Виктора Ивановича Ледового. Нечто среднее между джипом и яхтой, – со злостью думала Анька. – Ну или между «Бимером» и новым «Сони» с экраном на пол стены. А за посягательство на личную вещицу он любого из вас заставит зубы на пол выплюнуть».

Временами Анне начинало казаться, что ей было бы легче вновь очутиться в роли девчонки по вызову. И даже обслужить всю кодлу. Каждого по очереди или всех скопом. И не такое на окружной случалось. «По крайней мере – честно. Мне платят, я терплю. Честнее, чем сидеть за этим гребаным столом, корчить из себя хозяйку дома, на самом деле являясь имуществом этого козла».

Анька пила на ровне с мужиками, злость закипала внутри, будто магма, готовая вот-вот вырваться из пробудившегося вулкана.

Развязка наступила часа в четыре утра. Большинство охотников уже накачалось до состояния риз и разбрелось по углам особняка. Ледовой, слегка пошатываясь, ухватил Аньку за руку и грубо повлек за собой.

– Пойдем – подышим…

«Началось», – подумала Анька, за несколько лет совместной жизни досконально изучившая степени опьянения, случающиеся у супруга. На начальных стадиях ему обыкновенно хотелось произвести пластическую операцию на каком-нибудь не приглянувшемся ему лице. Без разницы, чьем. Затем, по мере поступления алкоголя в кровь, следовала сексуальная активность. Тем более опасная, что водка почти начисто лишала Виктора Ивановича способности достигнуть оргазма. Тут следует уточнить – водка не сказывалась не эрекции, эрекция то была, хоть куда, а вот с оргазмом начинались проблемы. А проблемы стесняющие Виктора Ивановича, обыкновенно оборачивались такими неприятностями для окружающих, что и говорить не стоит. Далее могло происходить все что угодно. От приступа животной ярости и желания кого-то убить, до жалких пьяных завываний, под аккомпанемент которых Ледовой бывал готов временами и в петлю залезть. На последнее Анна, по правде говоря, очень горячо надеялась.

– Пойдем…

– Виктор, уже поздно…

– Пойдем.

Он вытащил ее на улицу и повлек в сторону пляжа. Вокруг стрекотали цикады. Небо начинало светлеть. Луна заметно потускнела. Словно недавно вошедшие в моду ночники, обладающие плавной регулировкой мощности пропускаемого через спираль тока.

Как только муж с женой оказались на пустынной набережной, Ледовой грубо сдернул Анькины спортивные брюки до колен и нагнул ее головой вперед. Секунду провозился с собственной ширинкой.

– Виктор, отпусти! – захрипела Анна.

Вообще говоря, умнее было позволить ему сделать это. В конце концов, не в первый раз Аньке случалось терпеть унижения от пьяного супруга. Бывало и хуже.

«Дура, он же бухой в стельку. Ты же ему все равно ничего не докажешь…».

Но то ли алкоголь придал Анне храбрости, то ли совсем невтерпеж стали его грубые руки, схватившие ее так бесцеремонно, словно она была не живой женщиной, а резиновой куклой из ближайшего секс-шопа.

– Пусти! – взвизгнула Анна, вырываясь. – Я не хочу…

Она на секунду обернулась и увидела темный силуэт Ледового на фоне блекнущих звезд. Ширинка мужа была расстегнута, член выпирал вперед, подобно стреле башенного крана. Довольно комичное зрелище. Только Анне смешно не было.

Ледовой казался ошарашенным. Естественно, бунт на корабле. Анька напряглась, зная прекрасно, что ее супруг не принадлежит к числу тех славных парней, которые, получив от ворот поворот, убегают куда подальше, глотая слезы и шмыгая носом.

«Зря я это, – успела подумать Анька, – Ох, зря».

– Ах ты, сука, – выдохнул, наконец, Ледовой и вцепился в бедра жены мертвой хваткой. Его пальцы продавили белую кожу, оставляя места для будущих багровых кровоподтеков.

– Пусти! – заорала Анька, не в силах разогнуться. Как курица, насаженая на безжалостный вертел. Бешенство охватило ее. Почувствовав член Ледового глубоко внутри себя, она подогнула колени и всем телом нырнула вниз. Ледовой закричал от боли и неожиданности. Его руки разжались. Анька оказалась на свободе. Но только на короткое мгновение. В следующую секунду колено Виктора Ивановича настигло ее спину. Анна полетела вперед, как кегля, опрокинутая в кегельбане.

– Сука! – взревел Ледовой.

Анна зарылась лицом в песок. Попыталась приподняться, но болтающиеся на коленях брюки затрудняли движения. Ледовой сделал шаг вперед и наступил ей на спину. Тяжелая каучуковая подошва пригвоздила ее к земле, как жука. Дыхание вышло из Анны с шумом порванной на ходу автомобильной камеры.

Анька почувствовала во рту отвратительный вкус песка. Но не успела опомниться, как Ледовой очутился сверху. Спикировал на плечи, как коршун, вцепился в затылок и принялся осатаненно макать лицом в песок, в песок, в песок. Раз за разом.

– Жри, шалава дешевая! Жри, давалка! Я тебе покажу – не дам…

Ледовой вскочил с Аньки и ударом носка легко перевернул ее на спину. Остановился над поверженной женой, тяжело дыша и судорожно сжимая кулаки. Может, полагал, что Анна получила достаточно. А может, переводил дух. И тут Анна сама подлила масла в огонь.

– Животное! – завизжала она, яростно сплевывая песок. – Грязная скотина! Импотент хулев!!

Пока смысл оскорбительных слов доходил до затуманенного рассудка Виктора Ивановича, Аньке удалось кое-как усесться на песке. Ненадолго. Охотничий сапог попал ей в живот. Сбив дыхание и начисто лишив Анну возможности осыпать мужа сочными эпитетами.

– Сука! – взревел Ледовой как раненый буйвол. Он нагнулся к жене и залепил ей затрещину, немедленно уложившую Анну на обе лопатки.

– Шлюха. Шлюха долбаная! Забыла, сука, кем была?!

Анна неподвижно лежала на песке. Она зажмурилась, мечтая только о том, чтобы все скорее закончилось.

Но не тот парень был Виктор Ледовой, чтобы останавливаться на половине пути. Он с силой раздвинул Анькины колени и вошел в нее так, что их лобки столкнулись с глухим стуком. Следующие несколько минут Анна, сотрясаемая мощными толчками, просто лежала, тяжело дыша.

«Он не кончит. Не кончит. Вконец озвереет и тогда убьетменя», – думала она с отчаяньем.

Кто-то из несколько протрезвевших дружков Ледового, привлеченный криками и шумом борьбы, попробовал выйти из дому, но его втянули обратно.

– Тихо ты, дурень. Виктор Иванович жену ублажает. Куда прешься? Пулю захотел?…

И все-таки Ледовой кончил. Поднялся молча и, пошатываясь, побрел в сторону дома. Анька осталась лежать навзничь, перепачканная песком и спермой, с брюками на лодыжке правой ноги и кровью, капающей из разбитого носа. Просто лежала и смотрела, как со ставшего фиолетовым неба постепенно исчезают звезды.

«Будто в планетарии… – думала она, – Как в старом планетарии на Владимирской горке, куда наш класс ездил из села на специально заказанном автобусе. Во время весенних каникул». В том, что тогда на улице стояла весна, Анька почему-то не сомневалась. Там, в планетарии, был круглый зал. С потолком в виде выгнутой кверху сферы. По краям сферы тянулись вырезанные из картона или жести силуэты маленьких зданий. Сначала была лекция, содержание которой Анна напрочь забыла. «Очевидно, о звездах. О чем еще?». А потом в зале погас свет. Включились какие-то лампочки, и потолок, как по волшебству, усеялся мириадами звезд, на глазах превратившись в настоящее звездное небо. А затем начался рассвет. Заиграла чудесная музыка Грига.[73] Ни автора, ни названия Анна, как тогда, так и сейчас, не знала, но ей казалось, что мелодия еще звучит временами в голове. И наконец, взошло солнце. Эта удивительная картина рукотворного рассвета запомнилась ей на всю жизнь.

«Сегодняшний гребаный рассвет ты тоже на всю оставшуюсяжизнь запомнишь», – убежденно сказала Анна. Медленно перевернулась на живот, поднялась на четвереньки. Потеряв по дороге брюки и совершенно не заботясь о том, какое диковинное зрелище представляет со стороны, по-собачьи отправилась к воде.

* * *

Проспавшись часов до десяти, Ледовой быстро собрался и уехал. Перед отъездом заглянул в спальню, где Анька остаток ночи пролежала на кровати, тупо разглядывая потолок.

– Я еду в город. По делам. Можешь здесь оставаться. Можешь домой возвращаться. Деньги на тачку – в столе. – И вышел, как будто ничего минувшей ночью между ними не произошло.

Анька бесцельно послонялась по даче. Ей пришлось вычерпать до дна новую косметичку, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок. Затем переоделась в платье, взяла деньги, вышла из дому и двинулась вдоль обочины, чувствуя, что низ живота словно забит деревянными поленьями. Первые две машины промчали мимо. Водитель третьей оценил Анькино полупрозрачное платье, ударил по тормозам и даже вернулся к ней задним ходом.

– Подвезти?

«Как в добрые проститутские времена», – Анна невесело улыбнулась и решительно полезла в салон. При этом подол платья задрался почти до трусиков. Анна удовлетворенно отметила, что реставрация физиономии удалась. Мужчин она по-прежнему не отталкивала, а, наоборот, притягивала, как магнит. Устроившись на сидении, Анна вернула подол на место. Заметив разочарование, немедленно отразившееся в масляных глазках водителя, аккуратно положила на торпеду несколько крупных банкнот.

– Не сегодня, ладно? И не со мной. Подвезите меня в центр.

Водитель, на лице которого разочарование сменилось изумлением, послушно воткнул первую передачу и тронул машину с места.

* * *

Вернувшись домой, Анна сразу затолкала грязные вещи в барабан стиральной машины, а сама забралась под душ. Тут ее и застал звонок Кристины.

– …так я приеду, а? Анька?

– Не сегодня, Кристя… – И немного помолчав, Анна добавила: – Давай завтра увидимся.

– Завтра Бонифацкий приезжает, – обронила Кристина. Рассчитывая хотя бы этой новостью влить в подругу немного жизненных сил.

– Боник? – Анна действительно сразу оживилась. – Ну да, ну да. Любитель красивой жизни… Да пошел он…

Но голос, если Кристину не подвело чутье, выдал совершенно иные чувства.

– Может, ты ко мне? – несмело предложила Кристина. – Посидим, поболтаем?..

– Посмотрим, – Анна задумалась. – Этот урод дома еще не появлялся, – очевидно, Анна имела в виду супруга. – Как я поняла, у него сегодня сделка. Очень крупная. Он из кого-то чемодан бриллиантов выдаивает. На сумму с гребаным количеством нулей. Из-за этих камней он всю неделю на людей кидался, как собака бешенная. – Анна почти успокоилась. Говорила, словно школьная учительница истории, описывающая открывшим рты пионерам какое-нибудь трагическое событие, случившееся в весьма отдаленную историческую эпоху. Что-то вроде: «под этим самым валуном воины персидского царя Дария поймали и зарезали трехсотого спартанца». Учительнице и детям жалко, конечно, но не до слез. Все понимают – давно это было. Не с ними, и не с их друзьями и знакомыми.

– Вот и меня покусал, – безразлично продолжала Анька. – Если у него с камнями выгорит – он дня на три в загул пустится. Кабаки, бабы, водка рекой. Я образину эту, как облупленную знаю. А вот если не выгорит?.. – Анна взяла паузу. – Если дело сорвется, то уж и не знаю, чего от него ждать… Может и меня по инерции пристукнуть… А с тобой застанет… Так и тебя за компанию… К вечеру все решится, – как ни в чем не бывало закончила Анна.

– Тогда давай вечером созвонимся, – промямлила перепуганная Кристина, которой нарываться на обезумевшего Анькиного мужа не улыбалось. Это вам не безвольным Василием Васильевичем командовать.

– Бедная Анька, – вздохнула Кристина, вешая трубку. – Бедная Анька… С другой стороны… Я ее замуж за урку толкала, что ли?

– Кристичка, кто это? – Вась-Вась очнулся от обеденной дремоты и настороженно сверкал оставшимся работоспособным глазом.

– Погоди, циклоп мой любимый, – Кристина вернулась к мужу и ласково поцеловала в лоб. – Сначала глаза закапаем, потом расскажу. – И Кристина занялась поисками пипетки, затерянной в недрах домашней аптечки.

* * *

Вечером Ледовой дома не объявился. Ночь проскочила, словно ее и не было. Быстро и незаметно настало утро пятницы. Словно давно в засаде сидело, где-то неподалеку, и только дожидалось своего часа.

Накоротке переговорив с Анной, Кристина повесила трубку и отправилась в кухню, готовить завтрак.

Накормив Вась-Вася сырниками, а в ее исполнении это было бесподобное, тающее во рту блюдо, и напоив фирменным какао с молоком, Кристина удалилась в спальню. Небрежно нанесла на лицо макияж и тихонько вышмыгнула из квартиры. На улице поймала такси и отправилась в центр, к Аньке.

Василий Васильевич, чмокнутый женой на прощание, дожевал последний на сырник и запил его какао. Задумчиво обтер оставшуюся на щеке помаду и, вздохнув сокрушенно, отправился набирать номер полковника Украинского. Ему предстоял долгий доклад.

* * *

Анна встретила Кристину в дверях и сразу провела в свою комнату. Ее лицо оставалось бледным, но все равно выглядела она гораздо лучше вчерашнего. А голос и сравнивать нечего.

– Кофе выпьешь?

Кристина отмахнулась – уже напилась дома.

– Будешь так на кофе нажимать, подруга, лицо станет желтым, как лимон…

Теперь отмахнулась Анна:

– Вот и славненько, что пожелтеет. Мне Вацик как-то говорил, что ему нравятся вьетнамки.

– Это он тапки пляжные имел в виду…

– Коза ты. Он во Вьетнам катался, – добродушно возмутилась Анна. – В составе какой-то советской делегации. Еще при Союзе.

«Ага, – подумала Кристина. – В составе делегации наперсточников».

– Да что ты ржешь? Он и в Гонконге был. И в Японии. В восьмидесятых еще… – Анна нетерпеливо махнула рукой. – По нему и сейчас видно, что не из босоты человек выбивался… Как мы с тобой…

– Да ездил, ездил. Что ты заводишься? По обмену опытом между их якудза и нашими братками. Точно…

– Ладно, – Анна смирилась. – Нечего мне больше делать, чем с тобой, коровой глупой, спорить. Что он тебе сказал? Когда прилетает?

– В обед. Я встречу, не надувайся.

Подруги расселись по креслам. Анна протянула Кристине бокал сока с плавающими кубиками льда. Кристина отказалась:

– Да у тебя и так холодно, как в погребе.

Анна развела руками. Несмотря на утро, город успел нагреться, как духовка у хорошей хозяйки, готовящейся печь калачи. В квартире Ледовых, напротив, было зябко – работала недавно установленная Виктором Ивановичем сплит-система кондиционирования воздуха.

– В квартире Ледового – как в леднике, – весело начала было Анна и осеклась – каламбур вышел с похоронным привкусом.

– У меня от вашей квартиры – насморк будет…

Я тебе «Санорин» выдам. Говорят, им еще и догнаться можно…[74] – Анна внимательно посмотрела на подругу:

– Ладно. Хватит болтать. Расскажи, как там Васенька?

Кристина, стараясь не упустить ничего из того, о чем Аньке следовало знать, и, одновременно, не выболтать того, о чем подруге знать не следовало, рассказала об избиении Вась – Вася прямо под домом.

– Я говорила с Олегом, – задумчиво протянула Анна, когда Кристина закончила. – Они и сами не знают, кто напал на сауну. Что же касается ублюдков, отделавших Васеньку у подъезда… – Анна снова развела руками. – Возможно ведь и совпадение, а? Шел человек. Прицепилась шпана какая… На атлета Вася не похож. На бандита тоже. Инженеришка… Такому в морду дать – так и тянет. Мало ли в этом городе отморозков?

Кристина кивнула – много больше, чем нужно.

– Дядя Олег обещался прислать сегодня своего человека в сауну, для охраны… Ты в обед открываешь?

– Если успею твоего Вацлава в аэропорту встретить. – Кристине подумалось, что Анна не стала бы проявлять такую настойчивость, выбивая охрану, если бы сама не собиралась сегодня в сауну.

– Скажи ему, что я приеду к пяти. – Анька допила сок и выплюнула угодивший в рот кусочек льда прямо на пол.

– У Правилова все люди наперечет. Моего благоверного оберегают. Второй день подряд… – Анка двинулась к холодильнику за минералкой. – Тебе плеснуть?

– Ага.

– Сок допей, потом агакать будешь, – Анька вернулась на место. – Так вот. Второй день это быдло охраняют. Домой, кстати, он так и не заявлялся. Дядя Олег сказал, все прошло успешно. Камни у Виктора на руках. Целый дипломат. Ночь висел в казино. Где его сейчас черти носят – одному Богу ведомо. Или черту.

– Я бы такие деньжищи домой завезла, – не удержалась от комментария Кристина. – Не с собой же таскать…

– Сейчас, домой! Держи карман шире! – Анна презрительно фыркнула. – Закатайте обратно губу, мадам.

– А что ему сделается? – продолжала она, взяв со столика пачку ментоловых сигарет. – При нем постоянно целое кодло с пушками ошивается. – Анна глубоко затянулась, выпустила дым в потолок и неожиданно запела:

Сигарета гаснет что-то,

что-то меня так тревожит,

Говорят, что вспомнил кто-то

Или проклинает, может.

Может, это ты, тоскуя,

Под окном проходишь мимо,

И коробку спичек жгу я

На три сигареты «Прима»…

Кристина, первое мгновение смотревшая на Анну недоуменно, подхватила, потому что это была песня из юности. Припев они исполнили дуэтом:

Дым кольцами,

Облаками там и тут.

Разные у нас автобусы,

У тебя – другой маршрут.[75]

Неожиданно Анна наклонилась к подруге и сказала, смотря той прямо в глаза:

– Вот бы его грохнуть и все себе забрать, а?! И прощай, родная страна. Привет, Багамы и Фиджи. И прочие прелести… А, Криська? Что скажешь?

– Да что ты там делать-то будешь?

– Ничерта не буду, – убежденно заявила Анна. – Со мной будут. А знаешь что? Будут в жопу меня с разгона целовать. За баксы, чтобы ты даже не сомневалась!

Подруги замолчали. Каждая задумалась о своем варианте растраты такой баснословной суммы. Всегда приятно поразмышлять о чем-то хорошем.

– Криська? – первой нарушила тишину Анна. – Ты не знаешь, случайно, в самолетах окна открываются?

– Зачем? – не поняла Кристина.

– А затем, чтобы плюнуть с неба на весь этот поганый бардак.

Кристина поглядела на куму с осуждением. От приступа охватившей ее золотой лихорадки уже опомнилась:

– Ты сдурела, телка. Да чушь это. Как ты у него дипломат заберешь?

Анна неохотно согласилась:

– Да никак. Слабо мне. Кишка тонка… – она обреченно вздохнула. – Ладно. Шабаш. Вернулись на землю. Помоги мне марафет навести.

– Ты выглядишь неплохо.

– Ты еще мою задницу не видела, – многообещающе проговорила Анна, сбрасывая одежду. На обеих Анькиных ягодицах, как раз из разряда тех, которые обожали увековечивать на холстах художники эпохи Ренессанса, красовались четкие буро-синие отпечатки. Кристина покачала головой – что тут можно сделать?

– Вот-вот, – без энтузиазма согласилась Анна. – как увидит такую красоту мой друг Вацик – так сразу по дерматологам побежит. «Спасите меня, дорогие врачики. Только скажите, сколько денег отсыпать? Я подхватил от Аньки Ледовой таинственную болячку. Скоро у меня тоже расцветет пониже поясницы».

Кристина развеселилась.

– Ничего-ничего. Его самого твой Виктор надумает трахнуть – у него еще хуже синяки образуются.

– Это точно…

– Слушай, подруга, – Кристина подалась к Аньке, – а скажи ему правду… Бонику.

– Легко сказать… – Анна повела плечами. – Правду?.. А что он сделает? Ледового на дуэль вызовет? Сейчас… Только сперва штанишки подтянет.

– Может, жить к нему поедешь?..

– Нужна я ему. Как зайцу стоп-сигнал. Как же, поедешь… – Анна замолчала, о чем-то крепко задумавшись.

Глава 10

ГОСТЬ ИЗ КРЫМА

Утро пятницы началось для Андрея Бандуры с громких криков Протасова, донесшихся из соседней комнаты. А может, и из кухни.

– Я ему конкретно говорю, тебе что, в репу дать, ты, рог тупоголовый?!

Выходило, конечно, не совсем так, как если бы Протасов орал прямо в ухо, но все равно достаточно громко.

– Вот урод чертов, – с досадой поморщился Андрей, натягивая одеяло на голову. Ватин несколько приглушил звук, но отдельные фразы продолжали назойливо лезть в уши.

– …По понятиям разберемся… конь педальный… тюлень… в лесу закопаю… Сейчас волыну достану… рога пообламываю…

Бандура понял, что со сном покончено. Да и какое удовольствие проводить утро в постели, с одеялом и подушкой на голове? Он вышел в кухню:

– Здесь что, кого-то убивают?

– С чего ты взял, в натуре?

– Валера мне, типа рассказывает, как какой-то парень нагрубил ему по дороге. – Во рту Атасова дымилась дежурная сигарета. Он хлебал кофе из чайной кружки. Андрей с сомнением оглядел исполинскую фигуру Протасова.

– Чтоб на тебя, Валера напасть, надо сперва мухоморами обожраться. Или бешенство подцепить. И то – вопрос…

– Ты не гони, не гони… – Протасов повращал на пальце цепочкой, с нанизанными ключами и брелоком автомобильной сигнализации: – Давайте, пацаны, е-мое, опоздаем.

– Я еще кофе не допил, – Атасов опорожнил чашку и принялся мешать очередную порцию.

– Ты себе прям из банки в глотку насыпь, и будет порядок, – посоветовал Протасов. – Пацаны! Опоздаем, е-мое… Бандура! – Протасов вытаращил глаза от возмущения, – твою мать, а? Что ты расселся? Иди одевайся, в темпе.

Стоило Андрею подняться, Протасов хлопнул себя по лбу и бросил ему в спину:

– Кстати, Бандурчик, давай гони лаве.

– Какое такое лаве?

– Ни хрена себе, какое? То, что ты мне вчера в карты профукал, пока мы Виктора Иваныча в машине ожидали.

Бандура скривился:

– Ладно. Сейчас принесу.

* * *

Весь вчерашний день у Андрея и троих его друзей оказался занятым постоянными разъездами и бесконечным ожиданием в машине. Началось с того, что Правилов вызвал их к себе на десять часов утра. Прибыв на точку, они обнаружили, что двор особняка на Воровского буквально забит иномарками. Это обстоятельство придало ему сходство с салоном подержанных автомобилей где-нибудь в окрестностях Магдебурга. Друзьям сразу стало ясно, что Правилов протрубил большой сбор своей банде. Сам Олег Петрович бегал по солнцепеку, ругался, угрожал, пытаясь что-то вбить в бритые головы подчиненных. Это получалось не всегда.

– Сейчас и нас, типа, распекать будет, – спокойно сообщил Атасов.

– Зря он так убивается, в натуре, – Протасов вылез из джипа, расправляя могучие плечи. – Пожилой человек. Бегает по жарище. А вот как хлопнет его удар? Конкретно? А, Эдик?

– Мо-может х-хлопнуть, – глубокомысленно согласился Армеец. В следующую секунду Правилов заметил Атасова и немедленно устремился к ним.

– Так, Атасов. Иди-ка сюда…

Атасов двинулся навстречу шефу.

– Ваша задача, Атасов – ехать сзади. Дистанция сто метров. При остановке – прикрываете дальние подступы… Ясно?

Бандура безразлично отвернулся, разглядывая правиловский двор и собравшееся в нем воинство. Инструкции Олега Петровича касались напрямую Атасова. Он командир. Чего надо – доведет до подчиненных. Чего не надо – не доведет. Просто до красоты. Хотя и ежу понятно: Виктора Ивановича защищать, никого к нему не пущать, а до кого не дошло – в морду.

«Ну и силища, – думал Андрей, вращая головой направо и налево. – Все стройны, как на подбор. С ними дядька Черномор. Одни бицепсы с трицепсами. Не люди – крабы. А рожи? Загляденье, а не рожи. Сразу видать, что не сборная по шахматам».

– Ты о чем задумался, Андроныч? – Протасов доброжелательно треснул Бандуру по спине. Чувствовал себя Валерка, как рыба в воде. «Свой среди своих, чужой среди чужих». Без вопросов. – «И откуда только такие симпатяги берутся? – ломал голову Андрей. – Раньше, вроде, в этаких количествах их не было…»

– П-про теорию Да-дарвина слышал? В ш-школе до-должен был изучать, – прочитал его мысли Армеец. – Или у-у тебя то-только по фи-фи-физкультуре «пятерка» была?

– У одного моего друга по рисованию «пятерка» была, – поделился сокровенным Протасов. – Червонцы рисовал – хрен от оригинала отличишь. Потом клише делать начал. Короче, еще при совках восемь лет дали. За троллейбусные проездные. С конфискацией. – Протасов сокрушенно покачал головой. – До сих пор сидит. – Он нагнулся к Бандуре. – Ты понял, да?!

– И чтоб муха не пролетела, Атасов! – Правилов отвлекся и уперся взглядом в Протасова:

– Протасов!

– Шо?

– Я тебе, твою мать, сделаю «шо»! Ты все слышал?

– Ага.

Правилов обернулся к Атасову:

– Смотри у меня, Атасов.

Олег Петрович развернулся на каблуках, бросив на Валерия исполненный злобы взгляд, и зашагал дальше. Атасов вернулся к джипу.

– Охраняем Ледового, ребята. Без шуток. Ворон не ловить. Смотреть в оба… – И заметив, что правиловские боевики начинают грузиться в машины, добавил: – Все, ребята, по коням.

Нужно признать, что желающих заступить дорогу свирепому воинству Правилова так и не нашлось. Всю первую половину дня они колесили по городу. Ожидали, пока Ледовой скрывался в административных зданиях и решал какие-то свои, одному ему ведомые вопросы. Ребята крутили головами по сторонам. Украдкой играли в карты. Бандура проигрался вдрызг. Продул даже заначку, в который раз отложенную, чтобы купить и выслать отцу пару блоков самых козырных сигарет.

Под вечер дороги приятелей и Ледового временно разошлись. Виктор Иванович, сопровождаемый личной охраной, выгрузился у казино «Спирит», где собирался весело, как ему казалось, провести ночь. Отметить победу. Часть его людей, возглавляемая самим Правиловым, умчалась в направлении набережной Днепра.

– Золотишко повезли ханырить, – разъяснил ситуацию Протасов. – Без базара, отвечаю. На конкретный заныр.

– Какое золотишко, Валера? – не понял Андрей.

– Какой ты, блин, тупой, все-таки. То золотишко, что мы сегодня охраняли.

– Камни Ледовой взял на фа-фабрике. Целый ди-дипломат необработанных алмазов, – спокойно уточнил Армеец. – А по-повезли в Осокорки. Там у-у Виктора Ивановича особнячок имеется.

– Атасов! А, Атасов? Среди нас, как я погляжу, завелась сильно приближенная к императору особа?! – съязвил Протасов, одарив Эдика уничижительным взглядом.

– У-ушки просто нужно иногда о-открывать и с-слушать, что во-вокруг говорят, – огрызнулся Армеец. – По-поведенный на своем золоте.

– Кто это, блин, поведенный?

– Заткнитесь, типа, оба! – рявкнул Атасов, которому надоело. – Поехали.

– А мы ку-куда?

– В никуда. Давай, Валера, на базу.

Они без приключений добрались в особняк на Воровского. Ждать Правилова пришлось пару часов. Олег Петрович объявился в девять вечера.

– На сегодня, ребята, все. Отдыхайте. Но чтобы завтра в девять ноль ноль были у меня. Ясно?

– Как штык, – брякнул Протасов.

Окинув всю четверку откровенно скептическим взглядом, Правилов поспешил в офис.

Протасов тронулся со стругой, развернул джип на пятачке и вылетел со двора, едва не вывернув из земли бело-красный шлагбаум на въезде. Охранники даже ртов не успели открыть. Бандура отправился ночевать к Атасову. И машину оставил на Правиловском дворе, и вообще опасался, что проспит.

Протасов, с самым загадочным видом весь вечер терзавший телефон, отбыл с Армейцем в неизвестном направлении.

– Куда они, Саня?

– Куда, куда? По девкам. А ты думал, в библиотеку? Пока, типа, СПИД не заработают, не успокоятся.

Бахнув в компании Атасова сделавшиеся почти что привычными два стакана водки, Бандура улегся на кровать и сразу провалился в сон. Благополучно проспал всю ночь. Сны ему не докучали.

* * *

Под утро, как нам уже известно, Бандура был разбужен Протасовым самым безжалостным образом.

– Я, блин, сплю по три часа в сутки, – продолжал разглагольствовать Протасов. – Как Наполеон, бляха-муха, и везде успеваю.

– Ты жаворонок, Валерка, а мы с Саней – совы, – попытался оправдаться Бандура.

– Лохи вы, а не совы, – сообщил Протасов, пользуясь случаем, потому как Атасов ушел из кухни переодеваться. – И это, Бандура, – не унимался Протасов, – гони лаве, в самом деле. Тебя чего, на счетчик поставить?

– А где Эдик?

– Ты мне Эдиком зубы не заговаривай, блин. Проигрался – плати.

Уже в дверях, покидая квартиру, Бандура вернул вчерашний карточный долг. В результате его карманы опустели.

– Теперь у меня вообще ни гроша, – пожаловался он, отдавая жеванные фантики купонов, на которые не дай-то Бог, чтобы вода попала, и в душе рассчитывая на снисходительность.

– Не парит меня, – безжалостно изрек Протасов. – Не п-а-р-и-т.

Они прибыли к Правилову и пару часов бесцельно томились во дворе, ожидая распоряжений. Все было тихо. Наконец, около двенадцати, Правилов вызвал Атасова к себе – на очередной инструктаж. Атасов быстро вернулся:

– По коням, ребята. Едем охранять дачу Виктора Ивановича. В Осокорки.

Троица послушно полезла в «Ниссан-патрол».

– Бандура?

– Я.

– Тебя, брат, не касается. Ты берешь свой «Бимер», если я не ошибаюсь, он ведь еще на ходу, и едешь на Сырец. Твоя задача – охранять сауну Бонасюка. Вечером в двадцать три ноль-ноль позвонишь Олегу Петровичу. Он пришлет смену.

– Почему я? – не выдержал Андрей.

– Бандура, – Атасов положил руку на плечо Андрею. – Что у тебя, типа, за отвратительная привычка – кивать на кого-то другого? Потому – ты, что Олег Петрович так приказал.

Атасов забрался на переднее правое сиденье джипа. Других мест в машине Протасова он не признавал. Так что вполне мог написать краской: «Атасов».

«Командир хренов».

– Саня? – взмолился Андрей. – Я же не могу… Ты же знаешь?!

– Ничего я не знаю, Бандурчик. Не лезь в дверь. Сиди себе, типа, в машине, поглядывай по сторонам, и дурного в голову не бери. Кроме геморроя – никаких опасностей. Можешь даже книжку почитать.

– А Вы куда?

– На задание, Бандура. На особо важное правительственное задание, типа. Иди, давай, работай. Не вчера, типа, из ясель.

– Жа-жалко парня, – искренне огорчился Армеец.

– Жалко, типа? Иди с ним поменяйся.

– Жалко у пчелки, е-мое. Слышишь, Атасов? А куда мы едем, в натуре?

– Я же сказал, дачу охранять. В Осокорках.

– Т-там ч-что, с-сторожей нет? – удивился Армеец.

– Не сторожить, типа. Не сто-ро-жить. Охранять. Разницу понимать нужно. В армии не служил?

– Я с-с-служил.

– Оно и видно, типа. Очевидно, Виктор Иванович ценности туда завез какие-то. Может, те камешки, что вчера на фабрике получал? Откуда мне знать? Сказано, типа, охранять – и точка!

– Нормально, е-мое. А бабы там есть?

– Валом, типа. На грядках растут. Дозревают. Собирай и трахай.

– Не гони…

– Армеец, – Атасов отмахнулся от Протасова, – Армеец, ты мясо замариновал, как я сказал?

– Так точно, г-герр ка-ка-капитан!

– Протасов, типа?

– Да взял я шампуры и мангал. Не тупой. Нашел себе, блин, склеротика…

– Тогда поехали, типа.

Протасов неестественно медленно тронулся, а возле окончательно приунывшего Андрея притормозил:

– Слышь, Бандура? Голову салфеткой промокай. А то мозги сварятся. Дорастешь до нашего уровня – будет и у тебя кондиционер в салоне.

Кстати говоря, система кондиционирования воздуха, в комплекте с электростеклоподъемниками, была установлена на джип буквально накануне. Говорить об этом Андрей не стал: «С дураками препираться, – только воздухбестолку трясти. Пускай бахвалится, не жалко». Тем более что Протасов был падок на разные импортные штуки, как сорока, на все блестящее.

– Давай, Бандура, не кашляй! – выкрикнул Протасов, и влекомое электроподъемником стекло плавно поползло вверх. Последние слова долетели до Андрея сквозь рев мотора. Джип выскочил на улицу, завизжал колодками тормозов и исчез за углом.

Найджел Мэнселл[76] хренов. Я вроде никогда раньше вечным крайним не был, – раздраженно пробормотал Андрей, направляясь в сторону своего скромно припаркованного в самом углу двора «бимера». Втискиваться между крутыми тачками правилоских заместителей под крыльцом ему и в голову не приходило.

– А может и стоило бы. А то чересчур скромными все любят дырки затыкать.

– Бандура?

Андрей круто обернулся к крыльцу, на которое вышел Олег Правилов.

– Ты что ли, в сауну едешь?

– Я, Олег Петрович…

Правилов удивленно хмыкнул – мол, нашли кого посылать. Он рассчитывал на Протасова, на худой конец, – на Армейца.

«Вот гады», – дошло до Андрея:

– Я, Олег Петрович. – «У меня и шестой номер на спине нарисован. Симпатическими чернилами».

Правилов нерешительно помял пальцами кончик своего красноватого носа:

– Тебе Атасов все объяснил?

Андрей утвердительно кивнул.

– Смотри там. Ни с кем не задирайся. Чуть что, звони. Там хозяева, Василий… э – э-это… Как его, мать его… Не помню, по батюшке. – Правилов потер лоб. – А, хрен с ним. И жена этого самого Василия… Так вот, поступаешь в ихнее распоряжение. – Правилов махнул рукой, – все, свободен.

Андрей побрел дальше.

– Бандура?..

– Я, Олег Петрович.

– Бате не звонил?

«В рельсу разве что…»

– Нет, Олег Петрович. Там телефона нет…

– А… – с пониманием протянул Правилов. – Как свяжешься, привет передавай.

– Передам, Олег Петрович.

Андрей открыл обе двери «БМВ» и терпеливо обождал, пока температура внутри салона станет пригодной для жизни.

«Акула, как же. Душегубка долбаная». – Он уселся в машину и запустил двигатель. Как и следовало ожидать, мотор завелся на двух или трех цилиндрах.

– Бате привет передай, – передразнил Андрей Олега Петровича. – Дал бы сто баксов лучше.

Когда он добрался до сауны, жара стала невыносимой. Наступило обеденное время. Солнце находилось в зените и казалось, было готово изжарить все живое. Город превратился в выведенную на режим гигантскую мартеновскую печь.

– Жарко, – простонал Андрей и обернулся, раздумывая, чего бы еще открыть. Все окна салона были давно опущены. Давало это мало. Либо вообще ничего.

«Счастливые люди все-таки эти эскимосы. Сидят дома, как в холодильнике и радуются жизни».

«Протасов тоже радуется, – подсказал внутренний голос. – Дорастешь до нашего уровня, и у тебя кондиционер будет…»

Андрей пригоршней собрал пот со лба. – «Погоди, Валера. Дорасту – мало тебе не покажется… Так что сиди пока в своем джипе, и смотри, яйца не отморозь…»

Пить хотелось невероятно. Поскольку после расчета с Валерием карманы опустели, утолить жажду было негде. Точнее, не на что.

«Как же, – ворчал он недовольно,– тут вам не село. Колодцев не роют. У каждого ничтожества – центральное водоснабжение. В квартиру за водой не пустят. Иди знай, может ты мечтаешь черно-белую «березку» 76-го года рождения похитить? А все остальное – за деньги. Чем мы хуже Запада?»

«Чем больше пьешь – тем больше хочется», – прозвучал в голове Андрея назидательный голос отца. В Дубечках частенько приходилось работать, и не все летние периоды бывали дождливыми.

«Поры открываются и вся влага с потом уходит к чертовой матери. Так что не нарушай терморегуляцию организма», – продолжал нудным менторским тоном Бандура-старший.

«Как же, не нарушай. Поучать – всегда запросто получается. Особенно, когда под рукой колодец. С такой ледяной водой, что и пить больно. И страшно, будто зубы вот-вот отвалятся».

«Отвлекись и думай о чем-то другом».

«Легко сказать, – ответил отцу Бандура. – А о чем думать? О воде – нельзя. О ручейках – тоже нельзя. О водопадах, озерах, игристых ключах…»

«К примеру, думай о собаках»

«Собакам хорошо, – с завистью протянул Бандура-младший. – Из лужи нахлебалась и привет… Можно, конечно, собакой прикинуться. Все равно, сейчас со всех столбов трубят, что медикам денег не выделяют. Если у них даже на зеленку нет, где им психов в дурдоме содержать. Не по карману… Так тут и луж никаких нет. Конченый какой-то город».

Он кое-как устроился на сидении и приготовился ждать.

* * *

Когда Кристина прибыла в аэропорт «Жуляны», большие часы в зале ожиданий на первом этаже показывали без десяти минут двенадцать.

«Зал длительных ожиданий», – сделала вывод Кристина, промариновавшись в аэропорту первый час. За первыми шестьюдесятью минутами последовали вторые шестьдесят. Самолет Бонифацкого безнадежно запаздывал.

Около четырнадцати ноль ноль с неба донесся долгожданный гул винтов и двухмоторный АН-24, с Бонифацким на борту (она хотела в это верить), наконец-то пошел на посадку.

– Я уже замучалась, Вацлав, – сообщила Кристина Бонифацкому, едва тот появился в дверях терминала. Кристина позабыла поздороваться, а тон у нее был такой, какой и положено иметь женщине, истратившей на ожидание мужчины более двух часов жизни.

– Здравствуйте, Кристина Всеволодовна, – с расстановкой и очень приветливо произнес Бонифацкий. Поймал ладонь Кристины в свою и поднес к губам. Кристина невольно улыбнулась: «чертов ловелас», а льдинки внутри нее дружно пошли таять. Не каждый день, по нынешним временам, вам мужчины руки целуют. Немного старорежимно, конечно, но черт знает как приятно. Отдает эпохой, когда мужчины ходили в котелках и костюмах, а не в шортах и с барсетками на пузе. Женщин называли барышнями и барынями. Никак не «девушками» – вне зависимости от возраста.

Целуя Кристине ручку, Боник поймал ее зеленые глаза своими – карими. Взгляд у него был озорной, с оттенком самодовольства, и как бы говорил: «Вот так, голубушка. Самолет опоздал, дама кавалера битый час прождала, а бучу подымать – вроде как уже не с руки».

Кристина отступила на шаг, критически оглядывая бывшего любовника. Средних лет мужчина. Симпатичное лицо. Живые карие глаза. Хитрющие. Веки, слегка опущенные к вискам, что всегда придавало Бонифацкому определенный шарм. Волосы с проседью. Средний рост. По-прежнему подтянут. Загорелый. В новом отличном летнем костюме. Дорогие часы. Ухоженные руки. Никаких стокилограммовых цепей, перстней и прочей чепухи, которую некоторые наши сограждане цепляют на себя, словно папуасы с островов в Тихом океане.

– Здравствуйте, Вацлав, – Кристина снова улыбнулась. Она действительно устала ждать. И успела здорово разозлиться. А теперь поймала себя на том, что долго сердиться на Вацлава просто не в состоянии. Да и никогда не могла. Шевельнулась даже шальная мысль, что зря отдала его Аньке. Но, к чести Кристины надо сказать, что следующей ее посетила мысль о несчастном Василии Васильевиче. Чаша весов качнулась и Бонифацкого подбросило вверх.

* * *

Васенька с утра выглядел бледнее обычного. Вид у него был такой, словно он собрался умирать. Когда Кристина выходила за дверь, сердце ее обливалось кровью. Она звонила домой от Анны. Вася отвечал убитым голосом, что все, «поистине, хорошо, а на обед он разогреет гороховый суп с ветчиной».

– Сухарики в хлебнице не забудь.

– Спасибо, поистине. Ты когда домой, Кристичка?

Кристина отвечала, что постарается скоро, зная, что это не так.

Она попробовала дозвониться мужу из аэропорта, но домашний телефон на Оболони молчал.

«Куда это он сорвался? Может, заснул? – Кристина повесила трубку, надеясь, что в таком случае, не успела его разбудить. – Пускай спит. – Решила она. – Сон лечит».

* * *

– А багаж? – спросила Кристина, зная, что только даром тратит время – Вацик предпочитал кататься налегке. Бонифацкий улыбнулся и слегка приподнял черный кожаный дипломат – «Вот я весь».

«Джентльменский набор», – подумала Кристина, и они пошли к машине.

– В Крыму гроза, Вацлав? Нелетная погода? – Кристина забралась за руль их с Васей «девяносто девятой» модели «Жигулей».

– Почему? – не понял Бонифацкий. – Солнечно. – Он хитро подмигнул Кристине. – У нас, Кристина – хуже, у нас пора помидоров… А помидоры крымские – это нечто. Наше южное солнце, Кристина, делает чудеса, – Боник уселся рядом. – Сравнивать крымские помидоры со всеми прочими, все равно, что благородных арабских скакунов ставить рядом с лошадьми Пржевальского.

– При чем здесь помидоры? – теперь наступила ее очередь удивляться. Да и о лошадях с таким мудреным названием она впервые в жизни слышала. Хотя смысл до нее дошел.

– И кстати, Вацлав, чтобы вы знали, – добавила Кристина с легкой обидой в голосе, – в Полтавской области, откуда я родом, растут помидоры ничуть не хуже ваших. Не говоря уже о яблоках и вишнях…

Вацик снисходительно улыбнулся:

– Жаль, что экипаж моего самолета об этом факте не знал. А может и счастье – я уж и гадать не возьмусь…

– Вацлав, перестаньте говорить недомолвками…

– Вылет задержали, – пояснил Вацлав Бонифацкий. – Мы сидели в этой летающей консервной банке, которую многие отчего-то называют лайнером, умирая от жары и жажды. Два часа совершенно невыносимых мучений. А знаете, почему?

Кристина, естественно, отрицательно покачала головой.

– Наш экипаж ездил на Симферопольский рынок. За фруктами и овощами. Им на аэродроме даже «Уазик» выделили.

– И что, из-за этого задержали рейс? – не поверила Кристина.

– Ну да. Наша авиация еще не настолько продвинулась вперед, чтобы летать по небу без пилотов.

Кристина тронулась и они медленно поехали к выходу со стоянки. Вацлав умиленно поглядел на Кристину, управляющую «девяносто девятой» с видимым напряжением. Ездила Кристина редко, крутить баранку не любила. Тем более, что в «Жигулях» она крутится не легко. Да и вообще чувствовала, что не ее это – вождение. Хоть и садилась, конечно, за руль, когда было нужно. Она и сидела на месте водителя, словно ожившее изображение с плаката в автошколе. Прямая спина, обе руки – на руле, глаза не отрываются от дороги. Боник подумал, что женские коленки, в сочетании с рулем и педалями таят в себе некую прелесть. Но говорить об этом Кристине он не стал, а вернулся к своему рассказу.

– В конце концов, экипаж приехал с рынка. Куда им деваться – отряд-то киевский. Тоже домой надо. Загрузили в самолет ведра с помидорами, и мы покатились по взлетной полосе. Ведер было столько, что я, откровенно говоря, не понимаю, как нам взлететь удалось. – Боник рассеянно поглядел в окно: – Вот за что люблю ваш город, так это – за зелень. Сочной зеленью в таком количестве мало какая столица может похвастать. Не город – парк.

– И что же было дальше? – поинтересовалась Кристина. Ее голос стал напряженным – они попали в полосу оживленного движения.

– Ничего… Пилотам, понятно, никто и слова не сказал. Воспитывать летчика перед полетом – это похуже, чем хирургу накануне операции мозги компостировать… Я бы не стал. И потом, лично мне, Кристина, даже лететь было спокойнее.

– Почему это? – удивилась Кристина.

– Да кто же такое море будущей консервации гробить станет?

– Вацлав, вы глупости говорите, – не выдержала Кристина. – Какое отношение, интересно знать, ведра с помидорами к авиакатастрофам имеют?

– Никакого, – с готовностью согласился Вацик. – А лететь было спокойнее. Это факт. Хотя и звучит нелепо… В общем, как бы там ни было, – продолжал Бонифацкий, – каким образом весь этот цирк согласуется с расписанием полетов или летным уставом и всем прочим – я решительно не понимаю. – Боник рассмеялся. – Оставим в загадках…

– Оставим, – меланхолично согласилась Кристина. Летать она не любила, но особенно перед самолетами не дрожала.

– У нас удивительная страна, Кристина Всеволодовна. Говорят, будто каждый американец мечтает найти в булочке из Мак-Дональдса запеченного таракана и стать миллионером… Допустим, в какой-то отечественной столовой я обнаружу большую зеленую муху, плавающей посреди тарелки борща…

– Вацлав!..

– В наших поездах белье всегда такое серое и сырое, словно его умышленно тягали по грязи… Я сегодня летел в самолете и боялся коснуться головой подголовника. Поговаривают, что в сиденьях полно вшей…

– Вацлав! – Кристина в первый раз оторвалась от дороги. – Прекратите, Бога ради, если не хотите, чтобы меня стошнило…

Бонифацкий послушно умолк, подумав почему-то о том, что как-только начал спать с Анной Ледовой, его отношения с Кристиной приобрели подчеркнуто деловой характер. Только «на Вы» и, как правило, вежливо. Ему даже трудно стало представлять, что именно эта женщина любила его в контейнере на вещевом рынке. И, как любила…

«Такой недоступной стала, глазам не верится».

– По мне, вся эта американская пища – чистая химия, – нарушила молчание Кристина. – Что это за гамбургеры идиотские? Сколько их нужно, чтобы здоровый мужик наелся? Двадцать? Двадцать пять? Что там внутри? Если мясо, то я – балерина.

«Ты лучше во сто крат», – подумал Бонифацкий.

– Если бы моя мама покойная, – с жаром продолжала Кристина, – нечто подобное на стол подала, отец бы ее топором зарубил.

– Уровень обслуживания… – начал Вацик, но Кристина его перебила:

– Чисто – да. Алкашей нет. Слава Богу, спиртное не продают. С ребенком не страшно зайти. Это правда… – Подумав о детях, Кристина осеклась и надолго замолчала. На то были свои веские причины.

– Как здоровье Василия Васильевича? – осторожно осведомился Бонифацкий.

– Потихоньку, слава Богу.

Они миновали площадь Космонавтов и въехали на мост в районе Караваевых дач. Под мостом видавший виды локомотив тянул длинную вереницу вагонов. Прочь из Киева. Куда-то на юг. Кристина сосредоточилась на управлении машиной. Вацик предпочел не мешать. Остаток пути проделали молча и в половине третьего подкатили к сауне Бонасюков, на Сырце.

– Я как-то не подумала, – спохватилась Кристина. – Надо было Вас сначала в отель завезти. Вацлав, вы-то что молчали?

Кристина спешила избавиться от Аньки с ее крымским ухажером и поскорее вернуться домой. К Васеньке. Васенька Кристине с утра совсем не понравился и теперь весь день крепко сидел в ее мозгах, как будто большая заноза.

– Ничего страшного, – Вацик сделал великодумный жест. – Я номер из Крыма заказал. Теперь только позвоню и предупрежу, что приехал.

С этими словами Вацлав Бонифацкий вышел из машины, обогнул ее и подал Кристине руку.

Они поднялись на крыльцо. Кристина порылась в дамской сумочке, набитой всякой всячиной – медикаментами, транспортными проездными, записными книжками, россыпями мелочи, не говоря уже о косметике, – извлекла ключи, и они зашли внутрь.

* * *

Едва «девяносто девятая» припарковалась возле сауны, Бандура, отогнав сон, принялся во все глаза рассматривать первых посетителей. До сих пор подъезд дома оставался безлюдным, словно давно позаброшенный склеп.

– Ну вот. Наконец-то. Первые пташки слетаются в гнездо. – Ему так надоело маяться в раскаленной машине, что он даже обрадовался неожиданному изменению обстановки: «Хотя бы какое-то движение», – подумал Андрей.

Разглядев высокую шатенку, грациозно опиравшуюся на руку подтянутого, хорошо одетого мужчины средних лет, Андрей немедленно сполз по сиденью вниз. Даже не сполз, стек, как студень с наклоненной тарелки.

«Вот те раз! Е-мое. Кристина Бонасюк!»

Он проводил глазами парочку, пока та не скрылась за дверью сауны.

– Бедный хозяин. Этот самый Василий… Батькович… – Как и у Правилова, отчество Бонасюка напрочь вылетело из головы Андрея. – Мало того, что ожирением страдает, так еще и жена – вертихвостка.

– Бедный, бедный, – сокрушался Бандура, хотя на самом деле не испытывал к несчастному владельцу бани ни малейшего сострадания. Ну ни капельки.

Он даже неясный укол ревности почувствовал.

«Куда, хотел бы я знать, этот старый бильдюк повел мою зеленоглазку?»

С максимализмом, свойственным молодости, Андрей немедленно зачислил сорокапятилетнего Бонифацкого в многочисленный отряд пенсионеров.

«Нет, все-таки, куда этот старый хрен увел мою Кристину?»

«Сам знаешь куда, – не маленький. И никакая она не твоя».

Андрей испытал безотчетное желание ворваться в сауну и все расставить на свои места – пенса в окно выбросить, а зеленоглазую?…

«А она красивая…», – Андрей прикрыл глаза, вызывая в памяти яркие образы Кристины, со вторника не успевшие потускнеть.

Бандура нервно заерзал на сиденье. От этих движений мокрая рубашка неприятно заелозила по лопаткам. Словно за спиной проползло нечто влажное и липкое. Чувство было откровенно гадливым. Ткань трусов сбилась между ягодиц, сидеть стало неудобно.

«Тебе Правилов сделает – пенса в окно… А вдруг этот хрен седой – закадычный правиловский дружбан?»

Скрепя сердце, Андрей продолжил наблюдение за сауной.

Не прошло и часа, как прямо под крыльцо баньки подкатил новенький «Судзуки-витара».

– Не джип, а какой-то продвинутый «Запорожец» повышенной проходимости, – выразил личное мнение Андрей.

Дверь «Судзуки» отворилась. Из машины выпорхнула высокая яркая блондинка. Широкобедрая и большегрудая. Обознаться было невозможно.

«Мать моя! Вот и вторая …» – Андрей окончательно забился под руль, словно солдат в окоп при артобстреле.

Анна Ледовая, с тремя слоями косметики на лице, в туфлях на таких высоких каблуках, что было непонять, как ей удавалось педали выжимать, и в лучшем своем платье – поплыла ко входу.

– И я такую женщину имел? – потрясенно пробормотал Андрей. – Сказать кому – не поверят. Да я сам себе не поверю…

Анна исчезла за дверью.

«Ну и ну?.. – развивал мысль Бандура. – Бедный пенсионер, однако. Это надолго. Если пенс собирается выдержать марафон, какой выпал мне, то он просто тупой и самонадеянный псих. Тогда третьей машиной сюда подъедет реанимационная бригада».

«Ничего-ничего, – злорадствовал Андрей, маясь в душном салоне. На торпеде «БМВ» имелся маленький градусник, но Бандура предпочитал на него не смотреть. – Держись пенс. Не отступай и не сдавайся, как трепались голливудские киногерои в недавно отгремевшем по видеосалонам одноименном фильме».

«Вот, кстати, тоже – халявный бизнес», – мысли Андрея ушли в сторону. – Заарендовал подвал в ЖЭКе, поставил на тумбочку самый голимый телевизор с видиком – и крути все, что ни попадя, пока карманы от денег не лопнут. Красота. Работа не из пыльных. Детям – «Том и Джерри», подросткам – ужастики. Про разных там зубастиков инопланетных, комаров-убийц и крокодилов-акселератов. Парочкам – легкое порно. Конечно, наезжать будут козлы всякие, с проверками. Тому отстегни, и тому отстегни, и этому, – тоже, значит, отстегни…»

«Все же лучше, чем на теперешней работе, – резонно рассуждал Андрей. – Потому как все это очень хорошо и даже романтично, только долго ты, брат Андрюша, не протянешь. Чтоб там Протасов про крутизну не болтал, рано или поздно вся эта вольница пойдет к чертям собачьим. Надо о бизнесе каком-то думать, пока не зарезали, или в тюрьку не посадили».

Чтобы как-то скоротать время, Бандура занялся проектированием планов на будущее. Строил воздушные замки. Обустраивался внутри и прикидывал, как оно – там жить.

«Не всю же жизнь в вымогателях зависать? Вот бы батя обрадовался, узнав, чем сынок в столице промышляет…»

– Батя бы не понял, – сказал Андрей. Тут двух мнений не было.

«Не понял? – истерически хихикнул внутренний голос. – Да он бы тебя убил. Как Павлика Морозова его собственный дедуган. Ты что, позабыл, как он с рэкетирами обошелся, которым в голову нездоровая мысль взбрела – пасеку в Дубечках доить? Забыл, что батя говорил вечером того дня?»

Андрей ничего не забыл. Такое обыкновенно не забывается.

* * *

– Стоит человеку единожды руку в чужой карман засунуть, – и все, пропал он. – Бандура-старший сидел во дворе их сельского дома. Прямо на поленнице. С лицом мокрым от пота, и все еще бешенными глазами. На скулах отца зло ходили желваки. В разбитых губах торчала сигарета. Костяшки обоих кулаков были содраны до крови. Отец этого либо не замечал, либо не придавал значения.

– Так и запомни, сын. Раз в говно вступишь – всю жизнь тебе вонять. Никакими моющими средствами не ототрешься… – Бандура-старший порывисто вздохнул. – Это правило железное. Без исключений. У поганого зеленого молокососа, – продолжал отец, – один раз язык повернется – со старухи на базаре деньги снять, – за крышу там, и все такое, – и хана. Можно его, без колебаний, к стенке ставить. Толку от сопляка этого не будет никогда и никакого. Только зло. Куда б он не пробился, по жизни. И кем бы не стал. Хоть министром, хоть бомжом.

– Почему? – испуганно спросил Андрей. Отца он уважал, любил и побаивался – слегка. Ни вылет из Армии, ни тот факт, что батя пару лет крепко закладывал, на отношении к отцу не сказались. Офицером отец был, пасечником или комбайнером в совхозе – это ничего не меняло. Бандура-старший оставался Андрею родным отцом – это раз, и кумиром, в лучшем понимании этого слова – два. Большего Андрею и не нужно было.

– Батя? А ты с ними не больно круто разобрался? – Он наконец решился на вопрос, мучавший его последние полчаса.

– Так они по другому не понимают, – угрюмо ответил Бандура-старший. Тут так: Или плати, или дави их, как бешеных собак.

– Может, надо было договориться? – робко предположил Андрей.

– Может и стоило, – мрачно согласился отец, – а может и нет. О чем договариваться? Какое отношение эти недоноски к моему меду имеют? Они его качали? Ульи ночью тягали туда-сюда? С клещем сражались? На зиму от мороза укрывали?

– Ну, – протянул Андрюша, не зная, что возразить. – Говорят, сейчас так положено.

– Кем положено? – зло спросил отец. – Кем?! Вот что, сын. Первая десятка, которую младший сержант ГАИ в карман кладет, на поддержание штанов – это его конец. Как милиционера, я имею в виду. Жить то он будет, конечно. Сытно жрать, сладко спать – да. Можно на него форму новую пошить, лампасы генеральские приклеить. Только вот, как дерьмо не упаковывай… Никакая сила стража закона из него уже не вылепит. Невозможно это… – Отец перевел дыхание. – А если таких сержантов много накопилось, и старшин, и капитанов с майорами – все об этом знают, и всех все устраивает – грош цена таким органам. Тогда они скопом другого названия заслуживают. Тогда сын, они просто банда.

– И без разницы – рубль ты украл, или миллион. Один раз взял – возьмешь и второй, и третий. Если, сын, чиновник на деньги государственные, которые б на стариков да детей малых потратить, джипы и дома свои оплачивает – это преступление. А если его за руку никто схватить не может – это позор. И страна такая – никуда не годится. Не в силах руки при себе держать – уйди. А остался на месте – будь человеком. А то выходит – один взял, второй, третий, четвертый. Никаких пальцев не хватит – посчитать. А останется – что?!

Андрей смотрел на отца ошарашено. Чтоб отставного майора на политику потянуло – такого за отцом никогда раньше не водилось. Самого Андрея гораздо больше волновало разыгравшееся на пасеке побоище. Что там вопил один из рэкетиров, когда ноги уносил: «Еще не вечер, старый козел!». Так, кажется?

– А они не вернутся, а, батя?

Бандура-старший внимательно посмотрел на сына:

– Думаю, что нет. Хотя, кто их знает?

– Да мне и дела нет, – добавил отец. Как показалось Андрею, не совсем искренне. – Это пускай у них, гадов, голова болит, ехать сюда или поберечься…

Андрей подумал, что на этот раз отец его не убедил.

– Пошли-ка спать, сын. Завтра с утра дел – невпроворот.

* * *

Бандура тряхнул головой и снова поглядел на фасад сауны. Все тихо. И слава Богу.

«Так что, он бы тебя убил», – поставил точку внутренний голос.

«Ох и много же бате народу пришлось бы перевалить, втаком случае, – подумав, возразил Андрей. – Правилова, Ледового… Атасова… Да куда ни кинь оком…»

«Старик твой, похоже, что в меньшинстве? А? С математикой у тебя как? Потому и забился в Дубечки, словно сверчок за печку. Сидит там, и носа на улицу не показывает».

«Зря ты так об отце, Андрей…» — укоризненно сказал внутренний голос.

«А что, не правда? Много он заимел со своими гребаными принципами? Гусары денег не берут… Солдат ребенка не обидит… Болтовня одна голимая…»

– Эй, парень…

Бандура, по самые уши увязший в воображаемом споре, сначала даже не расслышал грубого, нагловатого голоса, окликнувшего его из остановившейся рядом «Волги».

– Эй, парень, я к тебе обращаюсь…

Андрей встрепенулся и обалдело уставился на обладателя грубого голоса. Короткая стрижка. Тяжелая челюсть. Лицо недоброе и неумное. И не лицо вовсе, а здоровый кусок глины, вышедший из-под рук скульптора-абстракциониста.

Бандуре пришло на ум, что нечто подобное ему даже приходилось лепить из мокрого песка. В детстве. Очень даже просто выходило. Требовалось-то – всего ничего – нагрести холмик песка. Утрамбовать хорошенько. Вставить вместо глаз ракушки, крышки из-под лимонада, либо другие любые два предмета соответствующего диаметра. Отрыть дыру на месте рта. Проделать пальцами два углубления, изображающих ноздри. Поверху – кусок соломы или водорослей прилепить. Смотря, что под рукой оказалось. И все. Работа готова. На радость самого Андрея и к ужасу окружающих:

– Так я же и не творец, в самом деле, – пробормотал Андрей и, наконец, откликнулся на грубый голос: – А?

– Это Берлинская улица?

Бандура пару раз хлопнул веками:

– Какая?

– Ты глухой или не местный?

– Берлинская, вроде…

Глиняная голова скорчил недовольную гримасу и обернулся к водителю:

– Поехали…

Водитель кивнул и воткнул передачу. Коробка мученически захрустела. Затем шестерни зацепились между собой с таким звуком, словно какая-то неистовая сила разорвала на части кусок плотного брезента. «Волга» дернулась и медленно покатила вперед. До Андрея донесся обрывок фразы, которую Глиняная голова бросил шоферу:

– Полный дебил. Давай еще у кого-то спросим…

– Да пошли вы, – под нос откликнулся Бандура. Он почувствовал, что Глиняная голова не принадлежит к числу тех парней, каких бывает полезно догнать и немного поучить вежливости. Поэтому Андрей ограничился сказанным вполголоса замечанием: – Катитесь на своей развалюхе, козлы.

В следующие пять минут стало совершенно очевидным, что катиться далеко в планы Глиняной головы не входит.

«Волга» проползла еще метров семьдесят и снова стала. Глиняная голова прицепился с вопросами к старичку, уныло бредущему тротуаром.

«И куда ты, дед, выпхался в такую жару?» – пожал плечами Андрей, продолжая безотрывно следить за «Волгой». Больше на знойной улице никакого движения не было.

Глиняная Голова спрашивал. Старичок отвечал усердно, время от времени болтая руками в разных направлениях.

Наконец, Глина оставил дедугана в покое и тот поплелся дальше. По каким-то своим, стариковским, делам.

Коробка передач опять отчаянно захрустела, на высокой волговской корме зажегся фонарь заднего хода и машина медленно попятилась. Бандура, от нечего делать, наблюдал за маневрами машины Глиняной Головы.

«Чего, хотел бы я знать, вы тут позабыли, а?»

Не доезжая до Бандуриного «бимера» каких-нибудь трех десятков метров, «Волга» остановилась. Аккурат напротив входных дверей сауны.

– Интересное кино, – протянул Бандура, предчувствуя, что это неспроста.

Следующие пару минут Глиняная Голова, водитель и еще один пассажир «Волги», сидевший на заднем сидении, пристально разглядывали фасад здания, будто были начинающими египтологами, а оно – пирамидой Хеопса. Андрей, в свою очередь, следил за ними со все возрастающей тревогой. Затем Глиняная Голова выбрался из машины и прошелся по мощеной дорожке, прямо к двери сауны.

– Ну и что мне делать? – задал риторический вопрос Бандура, волновавший до него людей и покруче.

– Петя?.. – окликнул Глиняную Голову водитель «Волги».

– Что?

– Вот, – водитель махнул в сторону таблички с номером дома. Буйно разросшиеся кусты сирени делали ее почти полностью скрытой от посторонних глаз. По крайней мере, при беглом осмотре.

Глиняная Голова прошагал к табличке, вытащил из кармана блокнот, очевидно сверяя одну надпись с другой. Удовлетворенно хрюкнул и вернулся в машину.

– Оно, – громко сообщил он водителю.

Водитель вынул из бардачка продолговатую коробку рации.

«А вы, рожи глиняные, на жаждущих попариться совсем не похожи».

Андрей в третий раз за сегодня сполз по сиденью вниз, нашаривая мобильный телефон. Телефон был утром получен им от Атасова. Во временное пользование, естественно.

– Не вздумай в секс по телефону звонить, – напутствовал Андрея Атасов. – Или, типа, дружкам – в село. Мне счет с распечаткой звонков приходит. Ты это, типа, учти…

– «Ничего не угрожает, типа», – пробурчал Андрей, награждая Атасова не самыми приятными эпитетами. – «Можешь, типа, книжку почитать…»

Но не успел Андрей набрать и половину Правиловского номера, как мимо протащилась еще одна «двадцать четверка». Поскрипывая рессорами по колдобинам почти как телега, вторая «Волга» стала борт о борт с предыдущей. Три головы в одной машине и три во второй занялись оживленным разговором:

– Вот хорошо, – упавшим голосом сказал Андрей. Сердце ушло в пятки.

– Чтобы это значило? – спросил он у себя.

– Хороший вопрос. Это неприятности. Большие неприятности.

Он отстучал номер Правилова и прижал трубку к уху.

– Ну же, Олег Петрович…

– Абонент находится вне зоны досягаемости, – безразличным женским голосом сообщил автомат на противоположном конце линии. Ему, автомату, на страхи Андрея было откровенно плевать.

– Я знал, что так и будет! – торжественно признал Бандура. И, принялся звонить Атасову.

– В данный момент абонент…

– Твою дивизию. Знал я эту фигню, ну я так и знал…

«Не даром тебе сегодня мама покойная снилась», – печально сообщил приунывший внутренний голос.

«Да пошел ты… Вот вопрос. Что это за ребята, а?»

Совещание в «Волгах» закончилось. Вторая машина тронулась с места – со сцеплением дела у нее лучше обстояли, свернула за угол здания и, к ужасу Бандуры, остановилась. Со своего места он отчетливо видел задний бампер «Волги», тускло поблескивающий среди кустов.

«Кто это, а?»

«Кто-кто? Либо менты, либо бандиты. Не строил бы ты изсебя безнадежно тупого парня, а?» – съехидничал внутренний голос.

«Если бандиты, почему тачки такие дерьмовые?» — упорствовал Андрей.

«Те, которых вы неделю назад тут угрохали, тоже не на „Феррари“ катались».

«Может, все же менты?»

«Тебе здорово легче станет?»

Андрей энергично покрутил головой: —«черта с два».

«Слушай, парень. Если ты надеешься, что эти ребята из общества книголюбов, то понапрасну время тратишь…»

«Может, это Правилов своих орлов на смену прислал?» – с надеждой подумал Бандура.

«Ага, как же. Надежды юношей питают…»

«Ну, а почему нет?..»

«А ты пойди, спроси»

«Так чего делать?» — поинтересовался у внутреннего голоса Андрей.

«Тикать отсюдова, вот чего», – убежденно посоветовал внутренний.

«Какой ты грамотный», – с тоской ответил Андрей, – «А завтра Правилов с меня три шкуры спустит? Вместе с Атасовым?»

«По-моему, завтра по любому лучше, чем сегодня…»

«Ага…» — протянул Андрей.

«Расскажешь им, что машина обломалась. По дороге… От такого корыта чего угодно ожидать можно…»

«Троллейбусы тоже переломались? Пешком дойти не мог – батарейки сели?»

Андрея охватило отвратительное чувство дикого зверя, угодившего лапой в капкан.

«Конечно, можно тупо в дверь ломануться. Предупредить их, что Глиняные головы сауну обложили. Хрен с тем, что обе телки узнают…»

«Умно придумано! – обрадовался Внутренний голос. – Вот прямо на глазах у Глиняных голов и ломись».

«Вспомнил! – мысль промелькнувшая в мозгу, показалась Андрею спасительной. Он нагнулся и начал обыскивать бардачок, – только бы я ее у Атасова дома не выложил…»

– Есть! – завопил Андрей, сжимая перламутровую визитку, полученную от зеленоглазой Кристины под занавес вторника. – Есть, есть! Кристина Бонасюк… домашний… мобильный…

Андрей набрал номер, соображая на ходу, с чего бы начать? «Кристина, я тот парень, с которым Вы… Не то… Ох, не то… Кристина, я тот самый парень, который Вас… Тоже не пойдет. Вот красота. Был с женщиной – ближе некуда, а она даже именимоего не знает», – успел подумать Андрей, прежде чем в трубке прозвучал голосок Кристины Бонасюк:

– Алло?

* * *

Телефонный звонок приглушенно заверещал из дамской сумочки Кристины, оставленной на вешалке в холле. Трое людей почти синхронно повернули головы на этот звук.

Боник с широкого кожаного дивана, где он сидел, вальяжно развалясь по подушкам, и пытался оценить качество вина, разглядывая его на свет. Поза и лицо Бонифацкого оставались совершенно расслабленными, но вот глаза его поверх бокала сделались острыми, словно бритвы. Анна – слегка расстроенная, стояла у окна, нервно перебирая подол летнего платья.

– Кто бы это еще? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Анна полагала, что на сегодня новостей вполне достаточно. Только что ей позвонил Правилов и сообщил совершенно потрясающую новость – Виктор Ледовой арестован.

– Задержали в казино «Спирит» около часа назад.

Анне показалось, что Олег Петрович здорово запыхался.

– Что сделали? – переспросила Анна, сперва подумав, что просто ослышалась. Или что дядю Олега хватил тепловой удар.

– Задержали. «Маски-шоу». Спец-подразделение какое-то. Куда увезли – не известно. Сейчас уточняем. Все на ушах, Аня, – голос Правилова и действительно звучал так, словно говорил он с Эвереста. Воздуху явно не хватало.

– За что?! – Это известие показалось Анне столь же нелепым, как если бы ей сказали, будто арестован памятник Богдану Хмельницкому на одноименной площади. Чушь собачья.

«Собачья, мать ее, чушь».

– Вроде он выпил немного. Сама понимаешь, да? Зацепился с кем-то из крутых клиентов… Ну и здорово его отделал…

– Ну так не убил же?!

– Не убил, – с готовностью согласился Правилов. – Но так отделал – не приведи Господи. Ты же его знаешь, – сухо продолжал Олег Петрович, – как выпьет, планка заваливается.

– Да уж, – ледяным тоном согласилась Анна Ледовая. – Я его знаю…

– Ну вот. Нанесение тяжких телесных, – это для начала. А вообще – подозрительно быстро омоновцы рядом оказались.

– Ну и дела, – произнесла Анна Ледовая, не зная, стоит ей радоваться или горевать. С одной стороны, Виктор, нависающий над ее головой, все равно, что готовая вот-вот обрушиться глыба, временно исчез. Это Анна воспринимала, как безусловный плюс. С другой – черт его знает, как все обернется, если Ледового упекут надолго?

Группировка Виктора Ледового, как и всякая другая, образца начала десятилетия, структурой и способами выживания была подобна какой-нибудь орде гуннов, из тех, что терзали захиревшую римскую империю в середине прошлого тысячелетия. В те добрые времена наличие(отсутствие) лидера под бунчуком из конских хвостов определяло вектор движения всего войска. Образно говоря, есть Атилла,[77] Ура! На Рим, а нет, – разбегаемся обратно в степи. Историей Анна не увлекалась, школьный курс прошел сквозь нее с легкостью гамма-излучения, что совершенно не мешало ей остро чувствовать опасность создавшегося положения.

– Насколько его закрыли? – мрачно осведомилась Анна.

– Говорю тебе, выясняем, – тяжело дышал в трубку Правилов. – Разбираемся как раз, что к чему. Лучших адвокатов выдернули. Жмем на все кнопки, какие только есть. Аня? Ты, кстати, сама-то где? Я домой накручивал – там никого…

– У подруги, – неопределенно ответила Ледовая.

– Как с тобой связаться?

– По мобильному.

– А еще как?

– Никак. – «Вот прилип», – разозлилась Анна.

– Хорошо. – Правилов вроде слегка обиделся. – Я еще перезвоню. Ты мобилку не выключай… – Связь оборвалась.

– Кто звонил, Анька? На тебе лица нет, – Кристина уже растопила сауну и разложила свежее белье. Как сказал бы моряк, «осмотрелась в отсеках», и теперь рассчитывала наконец-то улизнуть домой, к Васеньке.

– Хм, – Анна развела руками. – Не знаю, что и сказать, Кристиночка. Я временно – почти что вдова… Ледовой в тюрьме.

– Где?! – Кристине новость показалась не менее невероятной, чем Анне. Настолько, что она позволила себе довольно широкую улыбку.

«Чтоб такого дядю за решетку упекли?» Видать, что-то в лесу сдохло».

– Чего ты лыбишься, корова? – Даже обиделась Анька. – Смешно ей, видите ли…

– Тебе чего плохого? – Кристина нетерпеливо переступала с ноги на ногу, понимая, что придется еще немного задержаться. Чтобы хотя бы подругу выслушать.

Боник молчал, слушая в оба уха. Но не успела Анна пересказать и половину того, что услышала от Олега Петровича, как в холле снова зазвонил телефон. Анна нервно вздрогнула и второй раз повторила свой вопрос:

– Ну и кто бы это еще?…

– Это мой мобильник, – успокоила подругу Кристина и направилась к вешалке, за телефоном. Вытащила не умолкающий мобильник, еще раз кивнула Аньке:

– Василечек, наверное, беспокоится… – Она надавила кнопку связи:

– Алло?

– Да, это я, – отвечала Кристина через секунду, в то же время отрицательно качая головой для Анны, – «нет, не Вася…».

По мере разговора, а Кристина в основном слушала, Боник и Анна внимательно следили за Кристиной, лицо которой делалось все более удивленным.

– Я не понимаю, – наконец произнесла она и снова принялась слушать.

– Да кто Вы?..

Опять долгий монолог на противоположном конце линии.

– Ах… – лицо Кристины немного просветлело. – Я поняла… – В голосе чувствовалось облегчение. – Да… Андрюша, я тоже буду рада тебя увидеть, но не сегодня… Хорошо?… Очень занята… очень…

Снова монолог в исполнении невидимого Андрюши, из которого Анна и Вацлав разве-что отдельные интонации улавливали.

– Нет Андрей, – отрезала Кристина. Теперь ее голос сделался нетерпеливым и непреклонным. – Нет. Сегодня – исключено. Я занята. – Кристина нажала кнопку отбоя. Но едва собралась спрятать телефон обратно в сумку, как тот снова запищал. Кристина скорчила недовольную гримаску:

– Ты только погляди, какая настырность, а?! – она решительно обесточила аппарат и всунула в недра своей сумки.

– Да кто это, Кристя? – Не выдержала Анна. – Мы положительно умираем от любопытства.

Кристина обернулась к подруге:

– Наш общий знакомый, Андрюша…

– Какой Андрюша? – не поняла Анна Ледовая.

– Мальчик наш. Что во вторник приходил… – Кристина умышленно произнесла «наш», посчитав, что эта маленькая шпилька Анне совсем не помешает. Вацлав насмешливо поглядывал на обеих подруг.

– Кристина мастера вызывала, по электрике, – быстро нашлась Анна, смерив куму ледяным взглядом, – «Я тебе попомню, коза зловредная».

– И что же он хотел, этот ваш электрик? – как бы невзначай спросил Бонифацкий. Глаза его сделались совершенно озорными, показывая Кристине с Анной, что сказка про электрика ему очень понравилась.

– Какой-то бред молол, – откровенно призналась Кристина. – Он меня немедленно, мол, должен увидеть. Прямо таки срочно. Вопрос жизни и смерти.

– Это любовь, – высокопарно произнесла Анна, – любовь с первого взгляда.

– Больше похоже на безумие, – сухо отозвалась Кристина.

– Зря вы удивляетесь, Кристина, – вежливо сказал Бонифацкий. – Если вам интересно мое мнение, то Вы любого мужчину с ума можете свести.

– Даже электрика, – вставила Анна. Кристина наморщила лоб:

– И на пьяного не похоже. Может, он наркоман? А, Анька?

– Мне почем знать? – с безразличием откликнулась Анна. Это твой знакомый электрик, а не мой.

«Вот сучка», – выругалась про себя Кристина. – Ну и ладно… Ты не дорассказала, кума. Что там с Виктором? – «Давай уже, рассказывай быстрее, да я к Васе домой поеду. Лимоны и чай по дороге куплю. Полкурицы в морозилке лежат, так что дозавтра перебьемся с Васенькой», – честно говоря, вопрос о том, чем заправлять куриный бульон доя мужа, – клецками, домашней лапшой или рисом, волновал Кристину гораздо живее, нежели решетка, за которую угодил Виктор Иванович Ледовой.

– Сидит… – Анна словно сама своим словам не верила. – Побил вроде-бы кого-то. – Она вкратце пересказала до конца свой диалог с Правиловым.

– Вот это да… – Кристина довольно фальшиво изобразила сострадание. Она уже откровенно собиралась домой.

– У него были неприятности по работе. – Анна оставила в покое подол юбки, принявшись теребить локон своих золотистых волос. – Я толком не знаю, конечно, в чем дело, но чтоб такие?.. До тюрьмы?!

– Так ведь Олег сказал – за хулиганство? – Кристина сняла сумочку с вешалки и водрузила ее на плечо:

– Анечка, если ты не возражаешь?

– Ты уже уходишь? – осведомилась Анна.

– Васенька дома совсем… – договорить Кристина не успела. Приоткрытое окно с шумом распахнулось, врезавшись торцом в напольную вазу. Ваза перевернулась и лопнула, разбросав по всюду комья земли. В проеме окна появились голова и плечи какого-то мужчины. Живот незнакомца лег на подоконник, задница и ноги болтались за окном.

Боник попытался вскочить. Но только расплескал вино по своему светлому летнему костюму, фактически поставив на нем крест.

«Надо дольку лимона приложить», – автоматически подумала Кристина. – «Костюм-то денег стоит»

В следующее мгновение нога незнакомца нашла точку опоры где-то по ту сторону окна и он рывком полетел в комнату. Перевернулся через голову и упал на пол с таким звуком, словно тяжелый комод уронили.

* * *

«Вот блин», – зло размышлял Бандура, изо всех сил напрягая мышцы. – «Когда смотришь фильмы с Джекки Чаном – прыг туда, прыг сюда. Как сам попробуешь, – как будто у мешка сдерьмом выходит». Совершая кувырок, Бандура подумал. что больно ляпнется об пол обеими лопатками и копчиком. Так оно и вышло.

– Спокойно, – срывающимся от напряжения голосом выкрикнул Андрей, но вряд ли на кого его слова подействовали успокаивающе. Андрей рывком вскочил на корточки.

Боник сидел, облитый вином, с пустым бокалом в руке. Его рот был широко раскрыт, а глаза вылезали из орбит. Зеленоглазая Кристина шарахнулась вглубь комнаты, споткнулась об вешалку и грохнулась на пол. Падая – вскрикнула. Андрей машинально ухватил зеленоглазку за лодыжку, после падения оказавшуюся у него под носом. Зеленоглазка заголосила так, будто в нее вцепился медведь. Или леопард. Анна Ледовая завизжала, подхватила со столика бутылку вина и с маху опустила на затылок Бандуры. В голове Андрея полыхнуло, словно разорвалась заложенная под черепом петарда.

«Застрелили, суки!..» – успел подумать Бандура, валясь носом в ковролин.

Следующие пять минут сауна Бонасюков оглашалась воплями Бонифацкого и обеих женщин. Царила невероятная паника.

– Что это за псих?!.. Что это за псих?! – истерически тараторила Кристина. Боник оценил кляксы, раскрасившие новый костюм, и в глазах у него выступили слезы. Анна двинулась к бездыханному телу Андрея и перевернула его ногой:

– Обезврежен, гад! – Выкрикнула она хрипло. Бандура валялся под ногами Анны, будто какая-то тряпичная кукла.

– Криська? – позвала Анна.

– Что? – абсолютно потерянным голосом отозвалась Кристина.

– Это же твой мальчик?!

– Почему мой?!

– По качану! Поди сюда, не бойся. Я ему, если дернется, еще и глотку перережу. – Анна держала в руке горлышко с острыми обломанными краями. Это было все, что осталось от бутылки после столкновения с Бандуриной головой.

– Он? – Анна силой подтянула подругу поближе, – а?

– Он. Вроде как…

Андрей с пола жалобно застонал.

– У, Чикатило долбанный, – Анна от души пнула Андрея в ребра.

– Анна, ты что? Может, он нормальный парень? – попыталась остановить подругу Кристина.

– Нормальные в двери стучатся… И то, не все… У, скотина… – Анна похлопала себя по телу и обернулась к Бонифацкому:

– Вацик! Дай ремень.

– Какой ремень? – по голосу Вацика чувствовалось, что вставать с дивана он еще не готов.

– Закаканный, – рявкнула Анна. – Свой ремень от брюк давай. В темпе.

Боник замешкался.

– А зачем?

– А ты хочешь, чтобы я ему руки бюстгальтером вязала?

Вацик вытащил широкий кожаный пояс из петель и протянул Анне. Теперь он стоял за спинами обеих подруг, двумя руками удерживая сползающие с бедер брюки.

– Криська, – Анна с видимой легкостью вошла в роль командира. – Тащи из бара бутылку побольше. – Она перекатила тело Андрея на живот и захлестнула ремень на запястьях.

– Зачем тебе бутылка? – не поняла Кристина.

– Не мне, а тебе. По балде его двинешь, если задергается.

Мгновением позже Кристина вернулась, взвешивая в руке бутылку «Советского шампанского».

– Молодец, соображаешь, – похвалила подругу Анна. – Хороший выбор. А теперь – лифчик снимай. Ноги мерзавцу повяжем.

Кристина безропотно подчинилась. Увидев изящную, полупрозрачную вещицу, которой Анна со знанием дела стянула ноги Андрею, Боник помаленьку пришел в себя. Даже улыбнулся, в конце концов.

– Браво, Анна. Очень эротично вышло. – Опасность миновала, и Бонифацкий позвонил себе даже в ладоши хлопнуть.

– Ты со спадающими штанами еще круче смотришься, – почти весело откликнулась Анна.

– Может, милицию вызовем? – предложила Кристина неуверенно.

– Тебе милиция тут нужна?! – Анна разогнулась, покончив с нехитрой работой, – хочешь протоколы до утра заполнять?! По «Кто? Где? Когда?» соскучилась? Ты чего, вообще, Кристя, головой ударилась?!

– Тогда дядьке позвони…

– Ему сейчас как раз до нас?! – взвилась Анна. – И мне очень нужно, чтобы он кого-то сюда прислал? Хорошая идея, а, Вацик?!

– Не совсем удачная, Кристина Всеволодовна, – Бонифацкий с сомнением почесал подбородок. Вторая его рука продолжала поддерживать брюки.

– Мне б переодеться… – мечтательно произнес он. Кристине отчего-то пришла в голову крылатая фраза из Гайдаевской «Кавказской пленницы» – «В морге тебя переоденут». Она едва удержалась, чтоб не прыснуть со смеху.

– Это у меня, наверное, нервное… – пробормотала она под нос. Анна, между тем, как бы спохватившись, вновь нагнулась над Андреем, принявшись обыскивать его карманы. Первым, на что она наткнулась, была тяжелая подплечная кобура. Ношение такой кобуры усугубляло мучения на жаре, так как к рубашке добавлялась еще и куртка. И все же Бандура предпочитал потение риску отстрелить мужское достоинство, тягая оружие в джинсах. Анна вытянула из кобуры тяжелый «браунинг» Атасова и продемонстрировала пистолет Бонику с Кристиной.

– Ничего себе! Нормальный парень, да, Кристина?! – Она потрясла пистолетом в воздухе с торжеством государственного обвинителя, добравшегося на суде до самой убийственной улики.

– Аня!? Отдай мне оружие. Это тебе не игрушка, – Вацлав протянул было руку, но Анна его отбрила.

– Ты мне про оружие будешь рассказывать, Вацик?! Я бывшая жена офицера и настоящая – уголовного авторитета. Можно сказать – действующая! – Анна наклонилась к Андрею, который тихо застонал, и яростно пнула его ногой. В низ живота. – Ух ты, бандюга поганая…

Кристя стояла, как в воду опущенная.

«Вот вам и случайные связи», – думала она. – «Вот вам и славные приключения с незнакомыми мужчинами. Анька потому так и завелась, что сама перетрухала. Не хуже меня понимает, чем вторник мог закончиться».

Андрей потихоньку зашевелился. Сначала один глаз открыл, а потом и второй.

– Вы чего?! – захрипел он, попытавшись освободить руки. Но не тут-то было. Ремень стягивал запястья с такой силой, что даже пальцы едва шевелились.

– Кристя? – позвала Анна. – У тебя платок есть?

– Кажется, есть… – неуверенно произнесла Кристина. – Посмотреть?

– Давай. Сейчас мы ему и рот заткнем. Чтоб не варнякал.

Андрей, несмотря на сильную боль в затылке, быстро сообразил, что если немедленно не объяснится, потом, не исключено, уже и поздно будет.

– Я работаю на Виктора Ледового! – выпалил Андрей. – Подождите! Я работаю на Виктора Ледового.

Кристина выронила сумку, ошарашено уставившись на Анну. В глаза Анны смотреть стало страшно. Там читалась безумная жажда крови. Безо всякого словаря.

– Шпион занюханный! – зашипела Анна, как кобра. Она нагнулась к Бандуре и запустила ногти в его красные щеки. – Последить за мной решил?.. Я тебя, быдло, резинкой от собственных трусов удавлю.

Боник вмешиваться не спешил. Стоял себе, поддерживая штаны, словно собирался по большому в туалет. Кристина замерла, повторяя, как ей казалось, громко:

– Аня, не надо! Аня, не надо! Аня, не надо! – А на самом деле – шептала еле слышно.

– Почему шпион?! – истошно завопил Андрей, почувствовавший, что безжалостные когти Анны Ледовой вот-вот доберутся до глаз. – Почему шпион, мать твою, корова? Слезь с меня! Пошла на хрен! Меня послал Олег Правилов!

– Аня, стой! – наконец прорвало Кристину. – Послушай его! Его Правилов послал.

– Правилов, – Еще громче заорал Андрей, чувствуя, что подействовало. – Ногти Анны Ледовой оставили в покое его щеки. Хотя бы временно. – Правилов, Олег Петрович!

– Зачем он тебя послал? – Анна сидела верхом на груди Андрея. От того, что была она в этот драматический момент особенно красива, Андрею стало совсем не по себе. Была ли она похожа на волчицу, защищающую логово, амазонку или на выведенную на чистую воду ведьму, Андрей бы не сказал, но почему-то подумал, что предпочел бы иметь дело с двумя нападающими мужиками. «Уж лучше с Глиняными головами на улице сражаться…».

– Вас защищать, самок бешеных! – выкрикнул Бандура.

– Я тебе, щенок, глаза точно выцарапаю, – злобно пообещала Анна, но Кристина поймала ее за плечи.

– Аня! Слезь с него. Олег Петрович человека для охраны сегодня обещал прислать?

– Ну, обещал… – неохотно согласилась Анна.

– Где этот человек?

– Почем мне знать?!

– Это я, – прохрипел Андрей.

– Прихлопни плевалку! – зло посоветовала Анна. – Жопе слова не давали.

– Что-то я не пойму? – оживился Вацлав Бонифацкий, – ты, парень, охранник или электрик?

Бандура вытаращил глаза:

– Какой электрик?

Подруги только посмотрели друг на друга. – Сколько не ври, а брехня все равно наружу выпирает. Рано или поздно.

– Захлопни пасть! – прикрикнула на Андрея Анна.

– Позвоните Правилову! – взмолился Андрей.

– Если ты меня охранял, зачем в окно лез? – Спросила Кристина, у которой вид распластанного по полу молодого человека вызвал острую жалость.

– Потому, что в дверь идти не хотел, – и Бандура сжато рассказал, как сидел в «БМВ» и поглядывал по сторонам, как затем сауну оцепила компания прибывших на «Волгах» Глиняных голов, а Правиловский мобильный упорно молчал.

– Какой номер у Олега Петровича?

Бандура назвал.

– Правильно. Хотя это еще ничего не доказывает. – Анна заерзала на груди Андрея, устраиваясь поудобнее.

– Гляньте на улицу. Все сами поймете, – посоветовал Андрей. Бонифацкий обошел окна. Даже на второй этаж поднялся, где некогда Василий Васильевич планировал комнаты отдыха обустроить. Бильярдный стол в одной комнате, солярий – в другой. Даже о косметическом салоне задумывался, кому – эпиляцию, кому татуировки в таких местах, что и говорить не удобно. Потом Бонасюк на свою идею плюнул, и в истекший год стаскивал туда разное ненужное барахло, которое переть на мусорку ему по каким-то причинам было жалко.

– Три какие-то «Волги» стоят у дома, – с тревогой сообщил Вацик, закончив рекогносцировку.

– Третья, видать, недавно приехала… – просипел Андрей.

– А может, ты на ней и приехал, а?! – не унималась Анна. – Может, ты из их числа?!

– Так позвони Правилову…

– Я сама знаю, кому звонить и когда. А кому – нет. Ну и… Дальше давай…

Андрей рассказал, как только что позвонил Кристине, да получил от ворот поворот.

– Так это ты звонил?! – дошло до Анны.

– А ты думала, президент Буш?

– Я тебе сейчас… – начала было Анна.

– Аня! Дай ему закончить, – одернула куму Кристина.

– А каким боком ты к электрике, я вот понять не могу? – подал голос Бонифацкий.

– Да дайте же ему закончить, – возмутилась Кристина. – Я сегодня домой никогда не попаду…

Бандура, тяжело дыша, – Анна давила на грудь тяжестью могильной плиты – описал, как принял решение обойти дом с тыльной стороны и забраться в первое попавшееся открытое окно. Благо, Глиняные головы взяли П-образное здание в клещи с трех сторон, оставив доступ к скрытым за кустами окнам во двор считай что свободным.

– Такие неумные? – недоверчиво протянула Анна Ледовая.

– Так не ждут, что мы в окна начнем лазить. Посматривают за дверями – и все дела.

– Кто они? – спросила севшим голосом Кристина, до которой наконец дошло, что если ребята под окнами имеют отношение к перебитым Протасовым отморозкам, то домой она рискует вообще никогда не попасть домой. В самом прямом смысле.

– Помолчите, – потребовала Анна. Она достала трубку телефона и набрала несколько номеров подряд. Все абоненты – молчали:

– Хорошенькое дерьмо…

– Анечка, – успокаивающе начал Бонифацкий. – Я пока что поводов для паники не вижу. Да они вполне могут просто кого-то ждать. Не стоит этому молодчику на слово верить.

– Сходи – погуляй, – зло посоветовал с пола Андрей. – А мы поглядим…

Бонифацкий нерешительно подтянул брюки.

– Мне бы веревку какую-то… – пробормотал он.

– Да развяжите парня, – вмешалась Кристина. Анна перевела полный сомнений взгляд с подруги на перепеленатого Бандуру.

– Кого из ребят Олега Петровича знаешь?

– Атасова, Протасова и Армейца, – выпалил Андрей со скоростью автомата.

– Протасов – это маленький такой, плюгавый, на еврея похож? – прищурилась Анна. Из головорезов дяди Олега Протасов запомнился ей крепче остальных – большой, красивый, солидный, Видный мужчина. «Кровь с молоком», как бабки в родной деревне говорили. Загляденье, а не мужик.

– Зачем вы так? – кисло осведомился Бандура. – Какой он еврей? Будка здоровая, в натуре. Вы хоть Василию Васильевичу позвоните? – пришло в голову Андрею, – он меня хорошо знает.

Кристина и Анна обменялись красноречивыми взглядами.

– Хорошая идея была, правда, подруга? – язвительно поинтересовалась Анна.

– Просто замечательная, – кивнула Кристина. – Кстати, твоя.

– Моя? Белены объелась?!

– Идея была твоя!

– Девушки, вы о чем спорите? – вмешался Бонифацкий.

– О своем, о бабском, – отмахнулась Анна. Слезла с Андрея, стащила с его запястий ремень.

– Возьми, Вацик, – она протянула пояс хозяину. – А то ты как-то смотришься несолидно.

Бандура молча уселся, размял затекшие руки. Потянул ноги и принялся освобождать их от Кристининого бюстгальтера. Развязал узлы, накрученные Анной и с интересом поднес элегантную вещицу к глазам.

– Девочки, чей?

Кристина молча выдернула лифчик из руки Андрея. Щеки ее стали красными, как борта пожарного автомобиля.

– Все это хорошо, – Анна прошла к морозилке и выдернула оттуда полную формочку со льдом:

– Криська, ты платок нашла?

– Какой?

– Которым мы ему рот собирались затыкать…

Кристина еще гуще покраснела.

– Сейчас достану.

– И лед туда набросай, – Анна передала куме формочку. Присела рядом с Андреем, взяла за голову:

– Дай, посмотрю. – Ее пальцы принялись ласково и вместе с тем решительно обследовать пострадавший затылок. Андрей зажмурился. Прикосновения были нежными и приятными, несмотря на пульсирующую в затылке боль.

– У тебя руки легкие, – пробормотал Андрей.

– Да уж, легкие, – хмурясь, согласилась Анна. – Ты извини, что так вышло. Но и ты тоже хорош, – вломился через окно, как какой-то обширявшийся бегемот.

Кристина опустилась на коленки с противоположной стороны, приложила ледяной компресс к здоровенной шишке, растущей на затылке Андрея.

– Ой! – дернулся Бандура.

– Тихо-тихо, – нежно проворковала Кристина и погладила Андрея по щеке. – Бедненький мой.

Боник затянул брючный ремень и облегченно вздохнул. Взглянул с интересом на склонившихся к Андрею женщин и нетерпеливо спросил:

– Ну что, электрик дробь охранник? Как выбираться то будем, если ты и вправду полагаешь, что мы угодили в западню?

– Не знаю, – Андрей хотел покрутить головой, но Анна придержала ее руками.

– Не дергайся. Компресс слетит. Ишь, ожил!

Боник на минуту задумался:

– Есть план, – важно начал он. – Вызываем скорую. Захватываем. Всех вяжем и укладываем тут, в холле. Спокойно выходим, переодевшись медиками.

– Ты, Вацик, совсем сдурел? – у Анны глаза полезли на лоб.

– Хороший план, – обиделся Бонифацкий. – Девушки, у вас белые халаты тут найдутся? В сауне должны же быть?

– Вацик!

– Кристину Всеволодовну вынесем на носилках. Мы с электриком – санитары. Анечка – врач.

– А водилу скорой я на глазах у Глиняных голов глушить буду? – недовольно проговорил Бандура. – И слышь, дядя? Еще раз меня электриком назовешь – крупно пожалеешь…

Боник собрался было ответить, но Кристина встряла между ними.

– Вацлав, ты глупостипредлагаешь… Это ни в один ворота не лезет. Хочешь, чтобы через час вся милиция на уши встала? Мне в этой сауне еще работать…

Нашла сокровище, – огрызнулся Бонифацкий, – баню. Тоже мне, Тадж-махал[78] на Сырце… Новую запустите.

– Тебе легко говорить, – Анна встала на сторону Кристины. – Нам с Криськой в этом городе еще жить. Ты в Крым свой уедешь – и чихал на все с высокой башни. Вы там вообще, может, ни сегодня – завтра отсоединитесь.

– Ну, это вряд ли, – примирительно протянул Бонифацкий. – А впрочем, какие проблемы, Анечка? Поедешь со мной.

Анька на секунду замерла. Боник словно ее самые сокровенные мысли прочитал. «Уехать бы из этого чертового города. Ледового никогда в жизни не видеть. Сыночка забрать – на море… Лазурный берег. Белые пароходы, бунгало на берегу. Шум прибоя». Представившаяся картина показалась ей такой неправдоподобно прекрасной, что она решительно отмахнулась:

– Перестаньте. Что тут думать? Как Андрюша вошел, так мы и выйдем.

Глава 11

УИК-ЭНД В ОСОКОРКАХ

Первым в окно выбрался Андрей. Осмотрелся вокруг, подставил руки, принял Кристину. Не успел осознать, какие у нее все же гладенькие и теплые ножки, как в его ладонях уже оказалась Анна Ледовая. Соскользнула с подоконника и на мгновение обе руки Андрея легки на широкие бедра блондинки.

Анна посмотрела ему прямо в глаза. Ее зрачки были огромными. С ладонями Андрея она расставаться не спешила.

«С минуты на минуту здесь Глиняные головы появятся, а тывсе о бабах думаешь? Ох же ты и мудище», – обругал себя Андрей, отстранился от Анны и покрутил головой – в разные стороны.

– Эй, электрик, – улыбнулся сверху Бонифацкий. – Подал бы руку пожилому человеку…

– Ты человеческих слов не понимаешь, да? – фыркнул Бандура, подхватывая Бонифацкого, спрыгнувшего вниз с грацией морского слона.

– Давайте кустами – и за угол. Я – за машиной сгоняю.

Кристина поймала руку Андрея:

– Ты ведь не сбежишь?!

Ее удивительные зеленые глаза смотрели вконец перепугано.

– Да чтоб я сдох! – пообещал Андрей, подумав, что иные детские клятвы бывают во сто крат весомей выхолощенно-выспренных обещаний, роняемых каким-то очередным «отцом» с очень высокой трибуны. Он на полусогнутых скрылся за углом. Там отряхнулся, распрямился и, как ни в чем не бывало, двинулся мимо машины Глиняных Голов к своему «бимеру».

– Сидит дома баба, – донеслось из распахнутой двери «двадцать четверки». Судя по голосу, говорила главная Глиняная Голова. – Сидит, короче, в телик втыкает. Тут звонок в дверь. Открывает баба – стоит водопроводчик. С чемоданом, ключами разводными. Короче при всех делах.

Андрей нахально остановился у самой двери «Волги», вытянул сигарету из пачки и закурил, прислушиваясь к рассказу Глиняной Головы. Тот продолжал:

«Сантехника вызывали, бля?»

«Да, заходите, пожалуйста. У нас унитаз подтекает».

Отвела его на толчок, короче, а сама опять села, в телевизор втыкать.

Тут снова звонок. Баба, открывает – стоит тот же мужик, только весь мокрый.

«Сантехника вызывали, бля?»

«Так вы же там были», – баба на сортир показывает, нихрена понять не может.

«Засосало, бля!»

Слушатели дружно заржали. Андрей, усмехнувшись, «нужно будет запомнить и ребятамрассказать», двинулся дальше.

«Хорошо вам, ублюдки», – подумал Андрей, заметив, что салон «Волги» обдувается прикрученным к торпеде вентилятором.

«Не кондиционер, конечно, но лучше, чем ничего. Дешево и сердито».

Андрей уселся за руль.

– Фу ты, пекло долбанное.

На этот раз ему было не до проветриваний.

Андрей провернул ключ в замке зажигания. Стартер щелкнул и Андрея внезапно охватило поганое предчувствие, что двигатель не заведется. На мгновение всего, по спина успела покрыться отвратительным холодным потом. Словно холодильник за плечами открыли. Якорь провернулся, двигатель чихнул и заработал. Бандура качнул бензина в карбюратор:

«Я тебе заглохну, мать твою», – погрозил мотору Андрей и врубил передачу. «Бимер» рванул с места, оставив за собою облако вонючего сизого дыма.

Пока Бандура занимался машиной, Глиняные головы из «Волги» не уставали бросать на него полные подозрений косяки. Как только «БМВ» тронулось вперед, левая дверь «Волги» отворилась и водитель сделал такое движение, будто собирался выходить. Даже ногу на асфальт опустил.

– Эй, парень?! – требовательно позвал он. – А ну, постой-ка!

Как раз объезжавший «Волгу» Андрей крутанул рулем, но было поздно. Правое крыло «бимера» ударило в кромку открытой двери и с треском вывернуло ее с петель.

– Ах ты, падло! – заорал водитель «Волги», с перепугу заваливаясь обратно в салон.

– Ну, выноси, родной! – взвизгнул Андрей, вдавливая педаль акселератора в пол. Он свернул за угол. Экипаж второй «Волги» вывалил из машины, как растревоженные пчелы из улья. «Бимер» пронесся мимо, словно выпущенный из хорошего арбалета болт. Метров через пятьдесят Анна, Кристина и Бонифацкий уже выскочили на дорогу из кустов. Теперь они бежали вдоль тротуара, подавая Андрею такие отчаянные знаки, будто были узниками безлюдного атолла посреди океана, а он – капитаном проходящего неподалеку парохода. «Представляю, как у них рожи вытянутся, если мимо проехать!» Андрей ударил по тормозам. Машину крутануло и она стала боком.

– Быстро, – завопил Андрей, поднимая кнопку пассажирской двери. Мог бы и раньше о ней вспомнить, так разве обо всем загодя подумаешь?

Первой на заднее сиденье прыгнула Анна. Как пловчиха – в бассейн. Следующим, носом прямо в беззащитную Анькину спину, снарядом полетел Бонифацкий.

– Нос! – взвыл он при падении. Анька вскрикнула от боли. Кажется, обозвала его каким-то обидным словом.

– Криська, вперед, – не своим голосом заорал Андрей. Кристина заметалась. Попыталась отбросить спинку переднего сидения, но руки ей, похоже, отказали. Ближайшая «Волга» отделилась от тротуара и стремительно приближалась к ним. Вторая – с Главной Глиняной Головой на борту, выскочила из-за угла дома.

– Давай же! Ну! – Бандура откинул злополучную спинку. Кристина нырнула в салон, почему-то коленями на сиденье, врезалась лбом в панорамное зеркало заднего вида и снесла его – как и не было. Андрей отпустил сцепление. Передние колеса бешено закрутились. Оставшуюся открытой правую дверь ударило о железобетонный столб, и она захлопнулась со звуком сработавшего фугаса.

– Все живы?! – крикнул Андрей.

– Слезь с меня! – захрипела с заднего сидения Анна, пытаясь выбраться из-под Бонифацкого.

– Анечка, нос! – стонал Вацик, зажимая указанную часть тела ладонями. Сквозь пальцы сочилась кровь, – я нос разбил, Анечка!

– Жалко, что не голову! – взбесилась Анна. – Да ты мне почки едва не отшиб…

– Едва не считается, – ныл Бонифацкий. «БМВ» стрелой неслось по улице. Они проскочили несколько почти пустынных, утопающих в обеденной дреме кварталов.

«Только б ни во что не влететь», – молился про себя Бандура. Нога давила акселератор. Стрелка указателя скорости вибрировала где-то в районе ста сорока. Вполне достаточно для того, чтобы малейшая ошибка в пилотировании привела к самым трагическим последствиям. Да и любая случайность тоже. – «Гроб с музыкой, тут и думать нечего».

– Оторвемся, – подбадривал попутчиков Андрей. – Только б никуда не вмазаться…

«БМВ» стремительно приближалось к перекрестку с главной дорогой. По ней, словно гигантские ленивые жуки, ползли туда-сюда редкие автомобили. На счастье пассажиров «БМВ», необычайная в мае жара сдвинула пятничный час-пик по времени. Кто мог безболезненно слинять с работы – уже сделал это, отправившись ближе к воде. Кто не смог – оставался гнить на рабочих местах до пяти, а то и шести вечера.

Метров за пятьдесят от перекрестка светофор зловредно мигнул желтым и дал красный свет.

Глянув в боковое зеркало, Андрей различил вдалеке автомобили преследователей. «Волги» немного отстали, но не более того. Судя по всему, прекращать погоню Глиняные Головы не собирались. Выходило так, что остановка, – смерти подобна.

– Держитесь! – крикнул Андрей, и «бимер» вылетел на перекресток под красный свет. Андрей выжал сцепление и что есть силы надавил педаль тормоза, одновременно выкручивая руль вправо. Пронзительно завизжала резина. Кристина полетела вперед, ударилась плечом в торпеду и громко хрюкнула. Или всхлипнула. Андрею, честно говоря, было не до нее. Оба правых колеса «БМВ» оторвались от асфальта. Несколько, показавшихся вечностью секунд Андрей не сомневался, что машина вот-вот опрокинется. Слева на большой скорости выскочил синий «Форд-Эскорт». Его водителю только и оставалось, что уповать на тормоза – справа торчал высокий парапет тротуара, слева напирал вишневый «Опель-Рекорд», дорогу впереди преградило неизвестно откуда взявшееся «БМВ» Андрея. Водитель «Форда» затормозил. Возможно, даже сорвал ручник. «Форд» понесло юзом, шины прочертили по асфальту жирные черные трассеры. Видимо, с тормозными колодками у «Форда» дела обстояли нормально. Водитель следующего за «Фордом» грузо-пассажирского «Рафа» среагировал какой-то долей секунды позже. Микроавтобус ударил легковушку в зад – звук вышел такой, будто одновременно лопнула сотня елочных шаров. На дорогу посыпались стекла и обломки пластика. Весь этот, им же посеянный хаос, для самого Андрея, естественно, остался за кадром. Он врубил вторую передачу и снова утопил в пол акселератор. Двигатель «БМВ» взревел, как смертельно раненый слон, и машина прыгнула вперед. Андрею даже показалось, что худшее уже позади, что они проскочили, когда продолжавший переть по второй полосе «Опель-Рекорд» все же зацепил буфером левое заднее крыло «БМВ». «Бимер» крутануло вокруг своей оси, градусов на девяносто, и понесло боком вдоль разделительной полосы. «Опель» толкал машину Андрея в борт, как будто превратился в речной буксир, швартующий к причалу баржу. Встречный «Камаз», пытаясь избежать столкновения, резко принял вправо и разорвал борт рейсовому автобусу.

– Жми, мать твою! – крикнула с заднего сидения Анна. Андрей дал полный газ. Раздался отвратительный скрежет рвущегося металла. «БМВ» вырвало буфер прицепившегося сзади «Опеля», пересекло обе встречные полосы движения под самым носом у сцепившегося с автобусом «Камаза», снесло парапет на противоположной стороне улицы и, чудом проскочив между двумя раскидистыми каштанами, нырнуло в какой-то двор.

– Есть! – истошно завопила позади Анна. Один есть, зараза!

Кто такой «зараза», и почему он «есть», Андрей так и не понял. Не до вопросов тут. Они миновали несколько дворов, срывая бельевые веревки и ломая по пути кусты. Скорость Андрей не сбрасывал. Перепуганные собаки провожали машину истерическим лаем. Прохожие разбегались кто куда. Повалив фанерный щит с объявлениями, и снеся молодое деревце на тротуаре, «БМВ» выскочило на относительно безлюдную улицу. Что-то громко треснуло под колесами. Машину подбросило вверх.

– Передний бампер потеряли, – предположил Бандура. – Но стопроцентной уверенности у него не было. – И переехали, блин.

Улица шла с сильным уклоном. Андрей продолжал давить на газ. «БМВ» входило в следующие один за другим повороты, завывая шинами и выдавая такие крены, что волосы на голове встали дыбом. Кристина то и дело валилась на Андрея, безжизненная, будто скоп соломы. Затем центробежные силы отбрасывали ее обратно к двери.

– Сбрось! – задыхаясь, прохрипел Бонифацкий, когда впереди показалась многолюдная улица Фрунзе. – Сбрось, слышишь?! Убьемся все, мать твою!

– Бандура никак не реагировал.

– Андрюша! – Аня ухватила его за плечо. – Андрюша!? Тише. Слышишь меня? Оторвались, слава Богу.

Андрей выжал сцепление, какое-то время они летели вперед по инерции, потом он поставил ногу на педаль тормоза.

– Оторвались, – повторила Аня. Уже спокойнее. – Я тебе кричала. Одна из «Волг» этих мудаков в грузовик залепилась. Почти вся под кузов ушла.

– Парень, – отдуваясь, заговорил Бонифацкий. – Ты молодцом. Если что, – давай ко мне. В Крым. Водителем. Беру сразу с закрытыми глазами. «Пятихатка» в месяц, плюс, как бонус, – квартира на шару. До моря пять минут ползком…

Андрей остановился перед очередным светофором. Дали зеленый, и они выехали на Фрунзе.

– Едем Подол, Андрюша. Только потихоньку, милый. – Анна подалась вперед и импульсивно поцеловала Андрея в щеку. – И, спасибо тебе!

Они двинулись тенистыми подольскими улицами, напоминающими старую Одессу, как одна рука другую. Казалось, между кронами деревьев вот-вот проглянет море.

Кристина сидела молча, безразличная ко всему на свете. Погоня вогнала ее в транс, выход из которого пока не наблюдался.

– Давай на Набережно-Крещатикскую.

– Куда? – не понял Андрей, чувствовавший себя в хитросплетениях киевских улиц ничуть не лучше, чем, скажем, в Мехико, Токио или Нью-Йорке.

– Города не знаешь? – добродушно осведомился Бонифацкий. Уже взял себя в руки. По крайней мере, вернул на место вальяжный голос и совершенно непринужденный вид. С улыбочкой.

– Да я тут всего неделю, – сознался Андрей, полагая, что сделал для всей троицы достаточно, чтобы теперь не унижаться, корча из себя коренного киевлянина.

– Ты только неделю работаешь у Олега Петровича? – изумилась Анна. «Хорошенькой защитой меня дяденька снабжает. Вот спасибо…»

– Да, – кивнул Андрей простодушно. – Мой отец в Афгане с Правиловым служил. Вот и отправил меня… к однополчанину. – Андрей запнулся на полуслове. Очень хотел пару матерных выражений добавить, но в конце концов не решился. Поди знай, какой длины уши растут из головы Олега Петровича?

– Ну так тем более, – оживился Бонифацкий. – Чего тебе за этот Киев держаться? Крым есть Крым.

– Притормози-ка здесь, Андрюшенька, – Анна указала на тротуар, где между «Ауди» и «Мерседесом» образовалось очень привлекательное парковочное местечко. В тени развесистого старого клена-великана. Бандура подчинился. Вклинился в три метра свободного пространства с первого раза – как нож в масло загнал.

– Прямо живой «Парк-троник» – похвалил Андрея Бонифацкий.

– Какой «Парк-троник»?

– Узнаешь, если в Крым со мной отправишься. Мы по ЮБК на дерьме не колесим. Ну так как? Едешь?

– Ты же нас всех забираешь? – Переспросила Анна. Было не понять, шутит она, или говорит серьезно. – Андрюшу, меня, Криську, Василия Васильевича, наконец?

– Ну, – озадаченно протянул Боник и почесал висок. Глаза его стали хитрее обычного. – Может, Василия Васильевича тут оставим?..

– Кристя? – Анна попробовала растормошить подругу. – Кристя?!

Кристина сидела, словно большая «Барби». Ничего не выражающие стеклянные глаза, абсолютно неподвижное лицо. Анна помахала ладошкой под самым носом кумы. Безрезультатно.

– Пару затрещин ей помогут? – она неуверенно обернулась к Бонифацкому. – Что это с ней?

– Шок, – Бонифацкий ласково погладил шелковистые волосы Кристины. – Оставь ее в покое, Анечка. Ничего страшного. Пускай посидит. – Боник внимательно посмотрел на Бандуру. – Ну что, парень? Кто за нами гнался?

Андрей пожал плечами:

– Не знаю…

– Ты с Протасовым был в тот день, когда беспредельщики на сауну наехали? – Анна прекратила попытки привести в норму куклу-Кристину и подключилась к разговору между мужчинами.

– Был, – Андрей кивнул. – Откуда они взялись, ни Атасов, ни Олег Петрович до сих пор не знают. Насколько мне известно…

– Эти на тех похожи?

– Да черт их знает?.. У тех рожи отмороженные были. Эти тоже – не из филармонии.

– Да уж, – согласилась Анна. – А что ты скажешь насчет милиции?

– А милиции сауна на кой черт? – спросил Бонифацкий, у которого были свои соображения по поводу случившейся только что погони. И в Киеве, и в Крыму достаточное количество людей и перекрестилось бы, и за праздничный стол уселось, узнав, что он, Бонифацкий, отдал Богу душу, покинул этот гребаный мир, в самом рассвете сил. – «Неужели за моим скальпом охотятся? – раздумывал Вацик. – Не исключено, что и так». – О его поездке в Киев знал узкий круг особо близких ему людей, но и что с того? Любой мог продать. Вычислили, на чужой территории, и хотят прихлопнуть, как муху. – «Так это, или нет, а в гостиницу соваться нечего. Береженого – Бог бережет».

По понятным причинам, обнародовать собственные подозрения Вацлав Бонифацкий не спешил.

– Так что там с милицией? – он повторил вопрос, оставленный Бандурой без ответа.

– Вы с Протасовым беспредельщиков не замочили часом? – подала настороженный голос Анна. – Если побили просто – это один разговор. Если круче разобрались – в «Волгах», вполне реально, и менты могли сидеть. Если, к примеру, они трупы нашли…

– О каком таком налете вы тут оба говорите? – Не понял Бонифацкий. – Что, кто-то на сауну пробовал наезжать?

– Еще как, – и Бандура вкратце изложил события почти двухнедельной давности. Тактично обойдя стороной бесславный конец Черного Свитера и его отмороженных товарищей.

– Вы их не убили? – не слазила с Андрея Анна.

– Да ну… – уныло промямлил Андрей, – вроде, как нет… – Замесили на совесть, конечно, но… – Валера с Эдиком их в машину засовывали. Они дышали, вроде… Все, как положено…

– А ты не ты врешь? – Анна подозрительно прищурилась. Ее лицо выражало большие сомнения. – Что-то ты нам не то лопочешь, парень…

– Анечка. А это часом не по твоему супругу звоночек?

Анна смерила Бонифацкого взглядом:

– Какой звоночек, Вацлав?

– Как какой? – У него неприятности с органами. Это факт.

– Его за хулиганку повязали… – неуверенно возразила Анна. Боник сделал нетерпеливый жест:

– Ты сама мне все уши прожужжала, будто у него в последнее время серьезные проблемы с БХСС. Так?

– Ну так…

– Таких тяжеловесов в нашей стране за мордобой на нары не кидают Я не прав?

– Прав.

– Ты мне час назад рассказывала, что он на днях крупную сделку провернул. Было?

– Было, Вацик, было. Что с того?

– А то, Анюта, что менты решили и тебя запаковать. Для симметрии.

– За что?

– За компанию. Для ровного счета. Это реально?

– Не знаю я… – Анна задумалась.

– Может, им информация нужна. Хотят, к примеру, лапу положить на куш, который Ледовой снял? Как, похоже на правду?

Анна угрюмо молчала. Боник хлопнул Андрея по плечу:

– Электрик? У тебя курево есть?

Андрей без лишних слов отдал пачку. «Электрик, такэлектрик. Черт с тобой». Гораздо более важным Бандуре представлялся тот факт, что из обеих его рук наконец-то ушла противная нервная дрожь.

– Я вообще-то не курю, – доверительно сообщил Бонифацкий Андрею, как будто тому было не плевать. – Бросил. Пластыри лепил, по народным целительницам бегал. По инородным – тоже. Врачи предупредили – еще год подымишь – и привет. Бесплатный билет в один конец. – Бонифацкий взял сигарету и осторожно понюхал. – Хорошо пахнет, трава чертова. Только «Лаки» куришь?

– Что ни попадя, – отозвался Бандура, и это было правдой. – «С Атасова беру пример», – мысленно добавил он.

– Если это милиция была, – вышла из задумчивости Анна, – они мигом по всему городу план перехвата запустят.

– Если не милиция – тоже могут организовать. – Бонифацкий засунул сигарету в рот. – Огня дай, Андрюха. Андрюха – каравай тебе в ухо, – добавил Боник на распев. Анна посмотрела на него с легким недоумением. Бандура вдавил кнопку прикуривателя.

– …Или конкуренты твоего супруга, Аня, решили нажиться? – продолжал размышлять вслух Бонифацкий. – А то и партнеры…

– Я им на кой? – Анна повернулась к Андрею, – дай и мне сигарету, Андрюша. Мои – в сауне остались.

– У меня семьдесят долларов при себе. И все… – бросила она Вацику.

– А им откуда знать? На тебе, детка, не написано, сколько у тебя денег.

– Да неправда! – Анна заговорила так, словно саму себя хотела убедить. И успокоить. – Чушь собачья! Между мной и сауной Криськи даже и связи никакой нет. Это выследить надо было.

– Ну а кто тебе, любовь моя, сказал, что за тобою слежка не велась?

Анна уставилась на Боника, разинув рот. Бонифацкий закурил. Подавился дымом и зашелся надсадным кашлем. Таким, что, того и гляди, рисковал выкашлять легкие.

Андрей открыл дверь и вышел из машины. Оглядел полученные «Бимером» повреждения. Передний буфер и вправду бесследно исчез. Вместе с госномерами, что особенно «порадовало» Андрея. Задний оборвало на треть, но он пока висел, очевидно, на одном чувстве долга. Левого заднего крыла – считай, что и не было. Андрей обошел машину. Дернул пассажирскую дверь, за которой Кристина все еще прибывала в состоянии «Барби». Дверь оказалась сильно деформированной.

– Теперь ее разве что болгаркой вскроешь. Или кувалдой. – Заднее правое колесо получило грыжу, величиной с хорошее яблоко. А то и небольшую дыню. В нескольких местах из шины выглядывали обломанные проволоки металлокорта.

– М-да. Если и уедем – то недалеко, – констатировал Андрей, возвращаясь в салон.

– Что ты говоришь, зайчик? – не расслышала Анна.

– Что нам до первого гаишника ехать. Это еще если доедем…

– Вацлав, – позвала Анна. – Если ты прав, я домой не поеду. Пока все не утрясется.

– Ну я не думаю, – успокаивающе начал Бонифацкий, но Анна договорить ему не дала:

– Нет, – отрезала она. – Нет, и точка.

Боник не стал спорить.

– Знаешь, Вацик? Я как узнала, что Ледового закрыли – подумала – к себе домой тебя приглашу. Посмотришь, где я обитаю. Но теперь – нет. – Аня нежно поглядела на Вацика, – Если хочешь, поедем к тебе в номер. Я на ночь останусь. – Аня поправила воротничок вациковской рубашки, – если не выгонишь?

Бонифацкий замялся:

– Лучше бы квартиру снять… Как думаешь, это реально? Сегодня на сегодня?

– Черт его знает… И с Криськой нужно что-то делать… – Анна с тревогой посмотрела на куму.

– Отойдет, говорю, – отмахнулся Бонифацкий. – А вот машину не мешало бы бросить…

– Черта с два! – немедленно отреагировал Андрей. – Да ни в жизнь!

– Оставайся, если хочешь за кусок железа погореть, электрик.

– Я ведь насчет электрика предупреждал, а?! – не вытерпел Андрей.

– Маль-чи-ки, – Анна предостерегающе подняла палец кверху, – мальчики. Не ссориться. Я знаю, куда мы едем.

– Куда? – хором спросили мужчины.

– В Осокорки, – торжественно произнесла Анна. – Дача у нас там. С Ледовым… – Анна скривилась, как положила в рот дольку лимона. – Зарегистрирована на совершенно левых людей. О ней и не знает почти никто…

– Анечка, – перебил блондинку Боник. – Если в твое «почти» входят ребята, спустившие на нас вон тех вот симпатяг, – он указал большим пальцем назад, имея в виду Глиняных Голов, – они нас кончат там – никто и ухом не поведет… Это ж глухомань полная…

Анна отмахнулась:

– Дачу Ледовой пару месяцев, как купил. Достроить не успел. Налоговая кислород перекрыла.

Анна вкратце обрисовала загородный дом в Осокорках. Вышло заманчиво.

– Место просто чудесное. Река в двух шагах, сад, – закончила Анна. – Райский уголок, короче говоря. Если не знать, кто хозяин.

– Охрана? – осведомился Вацлав.

– Сторож есть. Дедушка – божий одуванчик. Присматривает, чтоб стройматериалы не разворовали. Виктор, когда туда катался, своих «гоблинов» с собою привозил. Охрану, то есть. Так что сейчас там – ни души.

Боник сразу согласился.

– Уик-энд на природе – это здорово, – он снова пришел в прекрасное расположение духа.

– Только давай за «шампанским» заскочим. Ну и еды возьмем.

– По дороге посмотрим, – ответила Анна.

– Машину бы поменять… – взялся за свое Бонифацкий.

– Слушай, дядя! – завелся Андрей. – Если ты обсмотрелся голливудских фильмов, где машины ногтем открывают и двумя проводками заводят – иди, пробуй! Я лично с такими тарантасами дело привык иметь, которые и родным ключом хрен заведешь…

– Доедем? – Аня положила руку на плечо Андрея. Ссоры между мужчинами в ее планы не входили. – А, Андрюша? Доедем?

– Куда денемся? – ответил Андрей. – Раз надо – доедем. Только ты дорогу показывай. Хорошо?

– Ну так и поехали с Богом, – резюмировала Анна Ледовая. Андрей запустил двигатель и легко вывернул с парковки.

– У этих иномарок черт знает какой выворот. Не то, что у наших шарабанов.

– Все время по набережной, – руководила Анна. – Никуда не сворачивай. Прямо, прямо и прямо. И постарайся, Андрюшенька, других машин держаться. Чтобы мы не ехали, словно одинокий тополь на плющихе.

– Это я понял, – Андрей дождался плотного роя попутных автомобилей, переместился во вторую полосу и пристроился в хвост какому-то джипу.

– Вот умница. Так и держи, – похвалила Анна.

* * *

Между крышами Подола, справа на горе, засияли купола Андреевской церкви. Пылали в ярких лучах клонящегося к закату солнца. Слева появились пришвартованные вдоль набережной Днепра теплоходы. Не из числа тех, что некогда оспаривали Голубую ленту Атлантики,[79] но и не каботажные калоши. Таких больших кораблей Андрею в жизни видеть не приходилось. Пока, по крайней мере.

– Ресторан «Одесса», – будто гид, сообщила Анна, – туда меня Ледовой водил пару раз. Еще до свадьбы.

– А справа что? – Андрей показал на тонкую издали черточку рельсов, идущих на самый верх Владимирской горки. По ним как раз карабкался крошечный вагончик причудливой ступенчатой формы.

– Фуникулер, – улыбнулась Аня.

– Ух ты! – искренне восхитился Андрей. – Вот клево.

Анна улыбнулась:

– Я с тобой лично схожу. Покатаемся. Обещаю.

– Экскурсанты?! – нервно позвал Бонифацкий. – Хватит лясы точить, впереди милиция.

Метрах в ста пятидесяти по ходу движения стояла милицейская «пятерка» с сине-красными проблесковыми маячками на крыше. Двое гаишников прохлаждались рядом, подставляя лица свежему ветерку с Днепра. Да и жара, наконец-то, пошла на спад.

– Работа – не бей лежачего, – заскрипел зубами Андрей, подтягиваясь к идущему впереди джипу, настолько близко, что со стороны могло показаться, будто машины следуют на жесткой сцепке.

– Лучше бы, конечно, задний номер потеряли.

Боник полностью разделял тревогу Андрея. Следующая минута потянулась так, словно время сделалось резиновым.

– Фух, – почти одновременно вздохнули оба мужчины, когда патрульные остались позади. – Пронесло.

– Слева – Труханов остров, – Аньке обязанности гида явно пришлись по душе. – Пряжи, шашлычные. Базы спортивные разные.

– Это туда пешеходный мост ведет?

– Туда-туда. Справа – Киевские склоны знаменитые. Там, наверху – старый город. Печерск. А отсюда, с набережной, одни редкие крыши видны. Смотри внимательно. Сейчас купола Печерской лавры появятся…

– Правда, странно, – согласился Андрей. – Со всех сторон – лес и река. И вправду трудно представить, что в самом центре города находишься. Ну это, если мосты во внимание не принимать.

– А сейчас появится «дура», – подражая Анне, с пафосом продекламировал Бонифацкий.

– Вацлав!.. – укорила Анна.

– Анечка, я же не виноват, что половина киевлян ее так зовет?

– Да о ком вы? – не понял Андрей.

– Сейчас увидишь, электрик. – Они миновали гигантскую статую, возносящуюся над Днепром на добрую сотню метров.

Наш ответ на американскую Статую Свободы, – улыбнулся Вацлав. – А статуя Христа в Рио – та вообще идет спать.[80]

– А внушительно смотрится, что не говори, – восхищенно признался Бандура. – Мне нравится…

– За те бабки, что в нее вгрохали, она тебе просто обязана нравиться. Хотя, лично мое мнение, – распалился Боник, – лучше бы фигуру Брежнева таких же размеров поставили. Вот чудо было бы.

Оставив слева мост Патона, они в следующие десять минут выехали на новейший Южный мост.

– Два в одном, – оживился Боник. – Это в смысле автомобильный плюс метро. А вот развязка здесь действительно дебильная, так что не хлопай ушами, Андрей. А то в Корчеватое уедем.

На мосту опять попались гаишники, караулившие с «фарой» тех шоферов, каким лавры Фиттипальди[81] не дают спокойно спать. Бандура ловко спрятался за идущим в правой крайней полосе тяжелым «Кразом» с полуприцепом и проскочил гаишников – словно бесплотная тень.

– Андрюшенька, – совсем нежно проворковала Анна, – сразу за мостом поворачивай направо. Там остановишься. Мы с Вацлавом закупим все необходимое.

– Пиво, – алчно закряхтел Бонифацкий.

– Ага, – в унисон поддержал Бандура.

– Алкоголики, – хихикнула Анна.

Двадцать минут ушло на то, чтобы забить багажник «БМВ» продуктами. Они двинулись дальше. Справа и слева от узкой двухполосной дороги потянулись сплошные зеленые изгороди. Дачные участки тонули в буйной зелени, как брюква в болоте.

– Что-то машину водит, – с тревогой признался Андрей. – Видать, заднее колесо сдохло. Скоро на диске поедем.

– Так накачай! – посоветовал Бонифацкий.

– Разве что ртом. Насоса нет.

– А, – Бонифацкий кивнул понимающе. – Тогда ясно.

– Уже скоро, – обнадежила Анна. – Километра три. Дотянем?

– Обязаны дотянуть…

Наконец они свернули на узкую бетонку. Прошелестели еще метров триста, пока не уперлись в высокие металлические ворота, выкрашенные в цвет хаки.

– Оно? – угадал Бандура.

– Да.

Андрей заглушил двигатель и вопросительно посмотрел на Анну:

– Чего делать-то?

– Сигналь, котик. Дедушка – глухой, как сова.

Андрей надавил клаксон. Второй раз. Третий. Долгие автомобильные гудки разбудили бы и мертвого, но ворота оставались неподвижными, как и Кристина, просидевшая всю дорогу истукан истуканом.

– Может, постучишь?! – предложил Бонифацкий.

– Сам бы и постучал.

– Тебе выходить ближе…

– У тебя на все ответы имеются?

– Даже по два, – самодовольно болтнул Вацик. – Между прочим, не я тебе двухдверку покупал…

– Андрюшенька, – Анне надоели их бестолковые препирания. – дедушку солнце, наверное, уморило. Сходи, погляди, а?

Андрей выбрался наружу, подошел к стальной калитке, подобрал булыжник поувесистее и, удивляясь собственной наглости, – как не крути, а дача-то самого Виктора Ледового, – принялся колошматить. Почем зря. Звук получился такой, как будто по рельсу в концлагере лупят, призывая зэков то ли работать, то ли, напротив, обедать. Погремев пару минут, Андрей в раздражении отбросил камень в кусты.

– Слушайте, – крикнул Бандура, у которого в ушах еще звенело эхо собственных ударов, – так и оглохнуть недолго. – Я, пожалуй, через забор перелезу…

– Я тебе перелезу, хорек! – предупредил зычный голос с противоположной стороны ворот. Оттуда же донеслась тяжелая поступь явно не миниатюрного человека. «Ничего себе дедушка», – смекнул Андрей. Залязгали засовы. Очень недовольный голос продолжал:

– Я тебе перелезу, козлина безрогая! Догремишься, в натуре, у меня! Уже догремелся, е-мое. Считай себя в реанимации. Сейчас наружу выберусь, тут тебе и конец.

Андрей только открыл рот, потому что узнал бы этот голос среди тысячи других. А то и двух тысяч. Человек за забором был либо Протасовым, либо его однояйцовым близнецом. Андрей полагал, что третьего – не дано. Калитка распахнулась и Протасов, – ибо это был именно он, – энергично шагнул в проем. Увидев Андрея, Протасов замер на месте. Лицо его выразило крайнюю степень удивления.

– Бандурчик?! Ну ни хрена себе?! Ты чего здесь делаешь?!

– А ты?

– Ты что, еврей, в натуре? – возмутился Протасов.

– Почему еврей? – удивился Бандура.

– Потому, Бандурчик, что я первый спросил. – Облаченная в ярко-оранжевые бермуды и зеленую майку бугристая фигура Протасова покачнулась, как телебашня на ураганном ветру.

«Э, брат», – отметил Андрей. – «видать ты добряче пивка нализался». Протасов пил водку исключительно редко, вино не переносил на дух, курево вполне справедливо считал «голимым» ядом замедленного действия, а курильщиков – конченными людьми. Пиво же пил, случалось, лошадиными дозами. Особенно, если обстановка располагала – природа, шашлычки, таранка. Женщины, опять же.

– Я работаю, в натуре, – грубо заявил Протасов. С таким видом, словно был шахтером, только что выбравшимся из забоя на свет Божий. – Ра-бо-та-ю. Усек?

– Атасов с тобой?

– А куда ему деваться? Слышь, Андроныч? – Протасов доверительно нагнулся к Андрею. – А тебе Атас ухи вполне конкретно обрезать может. Ты где должен быть, а?

– Я тоже работаю! – разозлился Андрей. – Кто еще на даче, кроме вас?

– Как кто? Я, Атас и Эдик…

– И все?

– Баб нету, – сокрушенно признался Протасов. – Сидим, пьем, как три конченных импотента, в натуре. – Протасов оглянулся назад – там пляжик. Чисто нудистский. Для этих дел. Пропадаем, без баб…

– А больше – никого?

– Ну я же говорю, – обиделся гигант. – Ты глухой или тупой, Андроныч?.. Никогошеньки… Был дед – сторожила. Старый энкеведист. Атасов его так накачал… – Протасов безнадежно махнул рукой, – труба дело. Я его в тенечек отнес – пускай отдыхает. Хотя, – Протасов доверительно нагнулся к Андрею, – Лично я думаю, без капельницы с глюкозой, – конец деду. – Протасов выразительно показал на грунт: – Если коньки отбросит, придется здесь закапывать.

– Что вы тут делаете – я понять не могу?

– Охраняем, блин…

– Кого?

– Дачу, е-мое. Виктора, как его, Иваныча.

– С каких таких херов?

– Правилов приказал, ядрена мать.

– Что приказал? – допытывался Андрей, но Протасов уже не слушал. Из-за плеча Андрея он разглядел женственный силуэт Кристины на переднем сидении «БМВ», и зашагал к машине, словно вурдалак в полнолунье.

– Бабы, е-мое. Телки. Спасибо, Андроныч. Так бы сразу и сказал, е-мое.

Андрей вцепился в клешнеобразную руку Протасова.

– Стой, тупица! Бабы, ага. Две сразу. Причем клевые. Одна – Кристина Бонасюк. Другая – Анна Ледовая.

– Упс, е-мое?!

– Открывай ворота. Я пойду – с Атасом перебазарю.

Прежде чем пройти внутрь, Андрей вернулся к машине и заглянул в открытое окно. Анна сидела белая, как мел, узнала Протасова. Боник выглядел и того хуже. Одной Кристине по прежнему было – пополам земля.

– Все в порядке, Анечка. Это мои друзья. Они ребята, что надо, а больше – никого нет. Кроме сторожа, но тот – вне жизни. Перепил…

– А какого дьявола они здесь делают? – напряглась Анна, на которую успокоительные речи Андрея никакого действия не возымели.

– Правилов прислал. Охранять дачу. Что конкретно – они не знают.

Неожиданно Андрею почудилось, что глаза Бонифацкого сверкнули, как у вампира из второсортного голливудского ужастика. «Показалось, наверное», – решил Бандура.

– Я пойду с Атасовым поговорю, – сообщил он Анне. – А вы заезжайте пока. Чтоб на улице не светить…

Анна, отстранив Бонифацкого, нырнула за руль. Андрей наклонился, передавая ключи. Их пальцы соприкоснулись и он с тревогой отметил, что Анькины пальцы холодные – будто лед.

– Аня?

– Ну?

– Все хорошо.

– Угу… лучше не бывает, милый.

– Зато бывает хуже, – обронил Бандура, исчезая за рядами кустов. Протасов распахнул ворота. Заметив женщину за рулем, боязливо шарахнулся в сторону. – Э-э, – загудел Протасов недовольным голосом. – Минутку, е-мое! – Женщин-водителей он боялся. И правильно делал.

Андрей прошагал мощеной камешками тропинкой, вьющейся среди фруктовых деревьев и кустов смородины. Или малины. Бог его знает, среди каких. За очередным поворотом ему открылась живописная поляна. Посреди поляны курился мангал. На мангале дожаривались полтора десятка шашлыков, распространяя вокруг такой дурманящий аромат, что у не евшего с утра Андрея – дух захватило. Судя по обнаженным шампурам, воткнутым то тут, то там по всей лужайке, подобно стрелам, оставшимся на поле средневекового сражения, партия шашлыков на мангале была второй, а то и третьей по счету. Невдалеке от мангала располагался складной столик, заставленный стаканами, бутылками, мисками с остатками салата, огрызками лаваша и прочими признаками состоявшегося застолья. Атасов, в черных спортивных штанах, шлепанцах на босу ногу и с голым торсом, возлежал в шезлонге. В одной руке Атасов держал вскрытую банку пива, в другой дымилась сигарета. Позиция – привычная для Атасова. Солнце клонилось к горизонту. За обнаженными плечами Атасова миллионами ослепительных бликов сверкала поверхность Днепра. Метрах в тридцати от берега из воды торчала чья-то голова. Черная, как клякса, на фоне заходящего солнца. Бандура подумал, что Армеец пошел охладиться.

– Утопится, не доныряетесь с Протасовым, – произнес Андрей вместо приветствия, пересек поляну, ухватив по дороге складной брезентовый стул. И уселся напротив Атасова.

– Спутал, типа, Сырец с Осокорками? – холодно поинтересовался Атасов и попытался выпустить сотканное из дыма колечко. Ничерта у него не получилось, – Так, типа, Правилову и скажем…

Андрей поглядел в пьяные глазки Атасова, чувствуя, как внутри закипает мощная волна негодования.

– Саша, на сауну напали… – Андрей сжато рассказал Атасову о событиях, развернувшихся с того момента, как они расстались на дворе Олега Правилова.

– Ни черта себе, типа, – Атасов неуверенно привстал с шезлонга. Хмель выходил из него с трудом. Жара, пиво и водка соединились в желудке Атасова такой гремучей смесью, что даже его закаленный организм дал слабину. Атасов понимал, что самое время трезветь, но и только. Шансы побороть алкоголь у него были мизерными.

– Вот дьявол! Как ты, Бандура, типа, в моей жизни появился, так ни часу покоя нету! – Атасов попробовал подняться, но потом решил, что, пожалуй, не стоит. – Чтоб ты пропал, типа, Бандура!

– Я, Саня, еще и не закончил! Я не один приехал, если ты не вкурил с первого раза, – Андрей умышленно говорил громко, понимая, что по другому до пораженного спиртным Атасовского мозга вообще ничего не дойдет. – Со мной Анна, Кристина и Вацлав Бонифацкий.

– Какой такой Вацлав?! – взбеленился Атасов. Какого черта ты приволок с собою никому не известного пня?! Ты, кретин, типа. Ты в курсе дела, чей это дом?!

– В курсе! – дрожа от обиды, крикнул Андрей. – Этот Вацик – дружок Кристины Бонасюк. Понимаешь?! – Идея заменить Анну на Кристину посетила Андрея только что, и показалось ему спасительной. В самом деле, кто там и как трахает Анькину куму Кристину, Виктора Ледовому до лампочки. Честью Кристины пришлось пожертвовать, конечно, но что есть нынче честь – не деньги, не джип и не дача. Да кому она нужна, вообще говоря?

– Да хоть бы твой Вацик был дружком самого Саддама Хуссейна, типа! – возмутился Атасов. – Что с того?!

– Я тебе русским языком говорю! – Андрей разошелся не на шутку. – Кончал бы ты пить, а, Саня?! Кристина, Вацик и Анна Ледовая в сауне были! Я их сюда привез. От погони спас! Они вместе со мной приехали! Ты, Атасов, слушал, или ворон считал?! Сейчас они будут здесь!

– Кто будет?! – подавился Атасов. – Ты, типа, свихнулся, парень! Жена Виктора Ивановича?! На х… типа, ты ее сюда приволок?!

– Не он приволок, а я сама себя сюда приволокла! По той причине, мать твою, тупой алкаш, скотина ты нетрезвая, что это – моя дача! – с этими словами Анна Ледовая грациозно вышла на лужайку. Бонифацкий и Кристина шагали рядом с ней. Сзади семенил Протасов, изображавший из себя здорово провинившегося старого сторожевого пса.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Кристина. – «Слава Богу, – с облегчением подумал Андрей. – Пришла в себя, девочка».

Лицо Анны Ледовой пылало гневом.

– Ты что за фрукт?! – напустилась она на Атасова. – Ты что здесь расселся, как на курорте?!

Атасов смертельно побледнел. – «Плохой знак, – подумал Андрей. – Сейчас взорвется». Насколько он успел изучить Атасова, ни особым чинопочитанием, ни тем более лакейством, тот не отличался. Так что вполне мог и Анну Ледовую отправить в далекие дали, или куда похуже. Тем более, что был пьян.

– Это Саша Атасов, – вступился за товарища Андрей. – Наш командир, можно сказать. Их троих Правилов прислал – усадьбу охранять.

– Что, так Олег Петрович тебе и сказал – палить костры, жрать шашлыки и дудлить водку?! – напирала Анна.

– Что-то в этом роде, – угрюмо буркнул Атасов, ставший просто пепельным.

– Аня, это мои друзья, – тихо проговорил Андрей. – Друзья, понимаешь?

– А это что за Иесусик? – Анна обернулась к Армейцу, как раз выбравшемуся из воды.

– Это друзья мои, – мягко повторил Андрей. – Атасов, Протасов и Армеец.

– Если друзья? – Анна внезапно сменила гнев на милость, – почему к столу не зовут? Шашлыков жалко?

Протасов кинулся за свободным шезлонгом. Как пес за апортом. Вернулся, подставил Анне:

– Е-мое. Как это жалко? Армеец? Что ты стал, твою бабушку?.. Извиняюсь, – Анне. – Эдик?! – страшным голосом. – Тащи пиво из морозилки.

– Вацлав, – распорядилась Анна, грациозно опускаясь в поднесенное Протасовым кресло, – принеси из машины сумки с продуктами.

– Садитесь, пожалуйста, – Протасов усадил Кристину во второе кресло, по ходу дела пожирая ее жадными глазами. На Аню же Ледовую он и смотреть боялся.

На столе мигом появились шашлыки, сыр и вино.

Присаживайтесь все, – Анна поманила пальчиком мявшихся в позе бедных родственников Протасова и Армейца. Те с видимой благодарностью приняли приглашение. Один Атасов продолжал с самым мрачным видом сидеть в своем шезлонге, задумчивый, будто Роденовский мыслитель.[82]

– Саша, – начала Анна примирительно, – идите сюда.

– Спасибо, мне, типа, и здесь хорошо.

– Идите, я вас прошу.

Атасов неохотно подчинился.

– Ребята, – сказала Анна, обращаясь к трем приятелям. – Хватит сидеть, как засватанные. Тоже мне, трое скромных сироточек. Да у меня так кусок в горло не полезет. Давайте сразу договоримся, – продолжала Анна, – раз уж мы собрались за одним столом – давайте расслабимся, выпьем и хорошо проведем время. Я вас не съем. Виктору Ивановичу про вашу пьянку рассказывать не стану. Тем более, что он уже часа три – как в следственном изоляторе сидит.

– Где?! – хором выдохнули трое приятелей.

– Ну, или как это еще называется? – Анна подняла ладонь кверху. – Ша. Тихо, то есть. Люди повыше вас сейчас этим вопросом занимаются, и они его, думаю, решат. А пока – я с друзьями останусь здесь. Под вашей защитой. Полагаю, я могу на нее рассчитывать?

– Да мы за вас, е-мое, в натуре! – грозно завращал глазами Протасов. – любую пасть надвое порвем!.. Да мы…

– Вот и хорошо, – оборвала гиганта Анна. – «Ох – хорошбык», – подумала она, с восхищением оглядывая бугры его мускулов и узлы сухожилий. – Ну, наливайте же.

– Саня, на-наливай, – продублировал Армеец, – чтобы р-руку не менять.

* * *

Через час-полтора алкоголь сделал свое дело. За столом наступило приятное расслабление. Все перешли на «ты», сделавшись, пускай, временно, хорошими товарищами. А то, даже и друзьями.

В Ливадии[83] русские цари отдыхали. И советские генсеки, Хрущев, Брежнев, – распинался Боник, на все лады расхваливая свой любимый Крым. – Так что там Ницца? Село задрипанное… В Монте Карло берег ниже намного. И гор таких чудесных нет, как на ЮБК.

– Реально. Классное местечко. Козырное, – поддакнул Протасов. – Домичек бы там подкупить – круто, без базара.

– Г-горбачев себе не-неплохую дачу отгрохал. В Форосе. – Задумчиво сказал Армеец. – Народ как раз в Припяти дох, будто мухи…

– Бухта Ласпи, – продолжал Бонифацкий с вдохновением. – Какая природа, а? Один мыс Айя чего стоит? Да все названия сами за себя говорят – Коктебель, Массандра, Гурзуф, Ласточкино Гнездо…

– Вот бы приватизировать на халяву! – опять встрял Протасов. – Круто, по-любому!

– Приватизируют. М-можешь не со-сомневаться, – Армеец один за другим снял куски дымящегося мяса с шампура в большую металлическую тарелку. – Только без тебя, Ва-валерик. Ты – харей не вышел.

– Точно, типа, – кивнул Атасов.

– Чего это, не вышел я харей? – возмутился Протасов. – Очень даже вышел. Не во все зеркала настенные влазит.

– От того, типа, что у маршала – свои внучата имеются.

– Какие, блин, внучата?!

– Из анекдота, типа. Спрашивает дедушку генерала внук:

– Деда, а я лейтенантом буду?

– Будешь. А майором?

– Да.

– А генералом?

– Обязательно.

– А маршалом?

– Маршалом – не выйдет.

– Почему?

– Оттого, родной, что у маршала свои внуки имеются.

Атасов поглядел на Валеру.

– Вот так, Валерчик, типа… У тебя батя кем был? Водителем? Вот и крути баранку, типа… И не забудь губу закатать обратно…

– И шашлык т-ты ешь с шампура – как бе-бездомный.

– Чего это – бездомный? – обиделся Протасов. – У меня даже «пентхаус» имеется!

– На во-востоке не принято ша-шампур объедать. Мясо с та-тарелки кушают. Ру-руками, п-правда.

– Да чурки узкоглазые, – отмахнулся Протасов, – панасоники, е-мое.

– Валера, – Анна взглянула на Протасова, – а салат вы готовили?

– Мы с Эдиком. Атасов командовал. Привык, в натуре, солдатами помыкать. А, Атасов?

– Есть немного, типа, – согласился Атасов и дернул стопку.

– Изумительный салат, – похвалила Анна. – Я ничего подобного отродясь не пробовала. Честное слово. – Саша, – добавила она, – а откуда рецепт?

– Из первоисточника, типа…

– С-саня в ТуркВО с-служил, одно время. Так что о-оригинальный рецепт, – ответил за Атасова Армеец.

– Эксклюзив, типа, как сейчас принято говорить, – подтвердил Атасов. – «Велкам ту Туркестанский военный округ».

– Это он рекламу о-одного киевского кабака в виду имеет. По-по радио часто крутят: «Велкам ту Америка», – пояснил Армеец. – У меня от ре-рекламы этой – зубы болят. Что за у-узколобые ее выдумывают?

– Не узколобые, – поправил Боник, – а для узколобых. Они же не профессоров к себе в кабак зазывают, верно?

– Репчатый лук, чеснок, перец, – начал Атасов, последовательно загибая пальцы. – Шинкуются, типа, мелко. Баклажаны и помидоры следует предварительно насадить на шомпол и обжечь в огне. С огня – в ледяную воду. В воде кожура слетает легко, как перчатка.

– Я где-то читал, – вмешался Бонифацкий, – что у мусульман салаты женщины готовят. А мужчины – только мясо.

– Так он с-с нами и по-поступил… – Армеец, которого Анна поманила пальчиком, привстал, чтобы наполнить ее бокал «Мускатом».

– Ну ты и морда нахальная, Атасов! – возмутился Валерий. – Набрался в армии от чурбанов – «трапку в руку нэ возму», да?

– Где-то так, типа, – Атасов закурил. – Наши военные вечно рецепты отовсюду, где служили, волокли. Вот дед мой – воевал с японцами. Привез чайный гриб из Манчжурии. Так тот до сих пор у меня дома живет…

– Слушай, Саня, – перебил Андрей, – это такой слизняк противный, что у тебя на кухне по 3-х литровой банке плавает?

– Отчего это, противный? – не согласился Атасов. – Замечательный чайный, типа, гриб. Питается сахаром и заваркой…

– Атасов? А чего у тебя за друган был, который червяков в Китае хавал?

– Фу! – Анна скривилась, – Валерий! Что ты такое болтаешь за столом?

– Каких червей? – с неподдельным интересом оживился Бонифацкий. – Нет, правда, Анечка. Эти китайцы употребляют в пищу такое, отчего у европейца глаза на лоб лезут. А все равно вкусно. Вот я учился когда-то с китайскими студентами. В одном общежитии жили. Так они речные ракушки на пляже собирали, вечером на общей кухне жарили. Вся общага, без преувеличения, на ушах стояла. Такая вонь – жуть. А на вкус – бесподобно. Все подумываю сеть китайских ресторанов на ЮБК открыть.

– Дело, – согласился Атасов. – Вкусно, ежели не знать, из чего готовят, типа.

– Расскажи, Атасов, в натуре.

Атасов слегка придвинулся к столу:

– Так-вот… – начал он. – Служил со мною один прапорщик. Даже дослуживал, точнее. В середине пятидесятых ему довелось три года оттарабанить в Китае. В истребительном авиаполку. Пока Хрущев с Мао-цзе Дуном горшки, типа, не переколошматили.

Про Мао анекдот есть, – перебил Атасова Протасов. – Завальный. Умирает, в натуре, Мао Цзедун. Собрались вокруг хунвэйбины,[84] говорят: – Великий кормчий, какое твое последнее желание?

Подумал Мао, отвечает:

– Приведите-ка ко мне Фантомаса.

Ну те, давай по всему миру шерстить. Нашли Фантомаса, поймали, приволокли к Мао. Тот всех выгнал за дверь, а сам Фантомасу:

– Слышь, Фантомас, сними маску.

Фантомас послушался Мао, стянул маску. Глянул Мао, говорит грустно:

– Да, Петька… Разбросала нас судьба по белу свету…

– Можно продолжать, типа?

– Чего ты, в натуре, обижаешься, Атасов?

– Так вот, типа. Ходили наши офицеры в китайское кафе. Время от времени. Вообще говоря, летчиков в союзе как на убой кормили – все только вареное – мясо, яйца, овощи.

– А ж-жаренное?

– Нельзя. Неполезно, типа. Не положено. Но, казенный кусок хлеба – он казенный и есть. Вот и наладились в кафе к старому деду.

– Китайцу?

– Эфиопу, Протасов. Так вот. Прапорщик говорил, будто котлеты у деда были – пальчики оближешь. Во рту таяли, типа. – Атасов потянулся, потушил окурок в пепельнице. – Когда Хрущев Сталина из мавзолея выбросил, у наших в Китае проблемы пошли. Давай на родину собираться…

– Ну, дальше давай, – сказал Протасов, одновременно делая Эдику энергичные жесты, чтобы достал очередную упаковку пива из морозилки.

– Перед отлетом наши офицеры к деду пошли. Нажрались на прощанье. Ну и стукнуло кому-то в голову узнать, из чего дескать дед котлеты свои мастерит. Подошли к деду, спросили: «Из чего, типа? Покажи. Хотя бы женам похвастаем. А то, типа, и научим». Дед – ни в какую. Заладил типа: «Руски будет убивать…» Наши – «да за что? Покажи, не бойся…» Дед уперся. Они пообещали… – Атасов закурил следующую сигарету.

– Ну, Атасов, не томи, в натуре.

– Уговорили деда, типа. Спустились в подвал. Там туши висят. Все в опарышах. Что черви переработали, дед собирал, добавлял лука, специй разнообразных и…

– Саша – хватит! – крикнула Анна.

– Молчу, – мирно согласился Атасов. – Они сами хотели услышать…

– Эдик, – прервал повисшее молчание Андрей. – А ты ее видел?

– К-кого, Андрюша?

– Ну, дачу горбачевскую в Форосе?

Армеец кивнул:

– Я и за-забыл, о чем го-говорили. С-саня со своими ки-китайцами… Видел. И с-сверху, и с моря. Сверху – с товарищем по д-дороге ехали – ка-карбюратор забарахлил. Не у-успели остановиться – у-уже ребатя к-крепкие подходят: «Ва-валите отсюда, – говорят, – по-по хорошему».

– КГБ, типа? – заинтересовался Атасов.

– Документов не по-показывали. Мы с-свалили…

– Спецобъект, – Атасов кивнул. – А ты что, типа, думал?

– А с моря – к-красиво. Хотя сейчас и круче строят. Как независимыми с-стали. Но все равно – везде, вдоль берега – камни, а на-напротив дачи – песочек. По-похоже, что специально откуда-то за-завезли…

– А ты, в натуре, хотел, чтобы он в палатке жил?

– Ничего я не-не хотел… – отмахнулся Армеец.

* * *

Незаметно опустился вечер. Не по-майски теплый. Можно даже сказать жаркий. Раскаленная за день земля теперь отдавала тепло воздуху, остававшемуся густым и горячим, словно сваренный для пчел сахарный сироп. Вспомнив о пчелах, Андрей немедленно подумал об отце. «Как он там? Небось, ульи уже на акацию вывез? По времени – в самый раз. Как загружал и выгружал в одиночку? Наверное, договорился с кем-то?»

«А ты ему даже сигарет не выслал…»

«Я вышлю, – пообещал Андрей. – Вышлю».

Спиртное потихоньку вернуло к жизни Кристину, чему Андрей несказанно обрадовался. К чести Кристины, первые слова, произнесенные ей после выхода из постстрессового состояния, были о Василии Васильевиче:

– Васенька?! – Кристина вцепилась в Анькину руку, – Господи! Васенька дома, должно быть, с ума сходит от беспокойства. А я – здесь сижу…

Анна от неожиданности едва не выпустила вилку с насаженным маринованным шампиньоном.

– Фу, напугала, блин! Очухалась? Вот и славненько! – Анна развернулась к куме и свободной рукой убрала у нее волосы со лба. – Я звонила ему, Васе, то есть. Час назад. Не делай круглых глаз, Криська. Ничего не рассказывала, чтобы не перепугать.

– Что ты ему сказала?! – довольно резким тоном спросила Кристина.

– Что ты у меня в гостях. Что немного перебрала и я тебя баиньки уложила.

– Зачем?! – Кристина казалась раздосадованной всерьез. – Зачем, Анька?!

– А что мне оставалось? Сказать, что ты в шоке, потому что сначала к нам в окно вломился незнакомый парень с пистолетом? Я оглушила его бутылкой «муската» и связала твоим лифчиком? Потом оказалось, что он свой бандит, а только предупредить хотел, что сауну обложили со всех сторон какие-то узколобые гуроны? Мы бежали через окно, случилась погоня, наша машина попала в аварию?

– Ладно, ладно, кума… – виноватым голосом остановила подругу Кристя. – Ну извини. Извини… Как он там?

– Кто?

– Ну Васенька?

– Цветет и пахнет, – отрезала Анна, но глянув в перепуганные зеленые глаза кумы, сменила гнев на милость. – Все в порядке, Кристя. Когда я звонила, Васька как раз ужинать собирался. Спрашивал у меня, сколько минут яйца всмятку варятся? Я сказала – полтора часа. – Анна торжествующе посмотрела на Криську. Лицо ее стало ехидным. – Что-то не так, а? Ошиблась, да?

Протасову, бывшему под шафе еще с обеда, к вечеру сделалось совсем хорошо. Он изрядно захмелел и принялся строить глазки Анне Ледовой, позабыв, чьей женой она является. В сумерках даже коленку Анькину под столом пробовал гладить.

Анна к заигриваниям гиганта отнеслась, если не благожелательно, то хоть снисходительно – это точно. По рукам не давала, по физиономии – тоже. Даже наоборот – флиртовала с явным удовольствием. Боник пару раз красными пятнами покрывался, из ревности, но сделать ничего не мог. Во-первых, ему приходилось играть роль тайного друга Кристины Бонасюк. Во-вторых, сам прекрасно осознавал, что шансов против протасовских мышц у него никаких.

– Дохлый номер, дядя, – добродушно сообщил Протасов Бонифацкому, когда тот попробовал все же выразить некое подобие неудовольствия. – Дохлый номер. Не бери дурного в голову. У меня правой – восемьсот килограммов – прямой. До Тайсона не поднатягиваю, в натуре, а как для обыкновенного среднего дяди – черепно-мозговая, без вопросов даже. Да ты чего? Пионеру какому подзатыльника страшно дать. – Протасов гордо огляделся по сторонам. – Сам себя, бывает, боюсь, в натуре. Честное слово. Вот еду как-то в троллейбусе…

– Ты еще и на троллейбусах катаешься? – изумился Андрей.

– Давно было… Так вот… – продолжил гигант. – Попросили меня талон закомпостировать. Хрен какой-то, мать его. Ну я, талончик всовываю в компостер, беру эту хренотень, дерг, короче, вниз. – Протасов сделал паузу. Недовольно покосился на Армейца, шепотом говорившего что-то Атасову.

– Не интересно, да, Эдик?

– Мо-молчу, молчу, Валера.

– Ну вот, короче. Давай компостировать. Тут этот конь, водила неумный, по тормозам – трявк! Идиот, блин, понимаешь? Короче, е-мое, моя рука срывается и какой-то бабуле прямо по балде – трясь! Ну думаю – есть контакт…

– Убил, типа? – вяло поинтересовался Атасов.

– Ну, думаю… Труба – дело. Абзац старушенции. У меня аж кулак заныл. Сперва, слышь Эдик, думаю – конец, у бабки голова в панталоны провалилась… Когда смотрю – на месте головешка. Шатается, блин, как пестик в колоколе.

– Так убил, типа, или не убил?

– Ничерта, блин. Пятак дал бабке, чтоб к голове приложила…

– Какой пятак? – спросил Андрей, чувствуя себя неудобно оттого, что совсем захмелевшая Анна Ледовая плотно прижала свое колено к его собственному. Уже не в первый раз за вечер это делала. Как бы невзначай, только Андрею от этого было не легче. Ближе к полуночи Анна, утомленная громогласными выкриками Протасова, вовсе склонила голову на костлявое плечо Андрея. Атасов, с вечной сигаретой в зубах, сидел в сторонке, и Андрей время от времени ловил на себе его насмешливые взгляды.

– Советский пятак. Медный. Первое средство – от гематом, чтоб ты знал. Какой ты тупой, все ж таки. Деревянный, по любому.

Армеец предпринял попытку подбить клинья к Кристине, но был достаточно вежливо отшит. Кристина глаз не сводила с Андрея.

– Валерка? – Эдик уселся рядышком с Атасовым. – А ты по-помнишь, как мы с тобой в т-троллейбусе ехали, и к тебе ху-хулиганы пристали?

– К нему? Хулиганы?! – не поверил Бандура.

– Ага, – самодовольно подтвердил Протасов. – А чем я, Бандурий, – хуже других, а?

– Расскажи…

– Да нечего, блин, рассказывать. Еду я как-то в «тралике». «Тралик» народом забит – мрак. Стою на нижней ступеньке, понимаешь?

– А, – протянул Андрей, до которого дошло, – на нижней?

– Ага. Прямо нос в нос с этими клоунами. Ну и они, понимаешь, матюкаются, на весь салон. Сквернословят, мать ихнюю…

– А ты?

– Сделал замечание. «Ребята, – говорю, – не ругайтесь. А то бошки обоим поотвинчиваю». Они на меня буром поперли. Буксуют, блин. «Выходи, – кричат, – лось мордатый. Пришла твоя смерть!» – Протасов развеселился – оцени наглость, в натуре?

– Ну и?..

– Т-тут о-остановка как раз, – продолжил за Протасова Армеец. – Ва-валерка сделал шаг назад – и на асфальте стоит. А эти ду-дурни как на три ступеньки опустились – им ка-картина сразу в другом ракурсе представилась. Вышли – и стоят, Валерке в пуп дышат.

– Я выходил – мне один из этих козлов под зад ногой задвинул. Вероломно. Представляешь, в натуре?

– Нет, – честно признался Андрей. – Не представляю. Честное слово.

– Ух я и психанул, – Протасов потряс кулаками. Выглядело очень впечатляюще.

– Думал, в натуре, поубиваю гадов. Сначала хотел прямо на фонаре повесить. Потом как въехал одному в лоб – тот сразу спать улегся. Второй, в натуре, убежать хотел…

– Убежать?

– Ага. Два раза… У меня ж руки длинные.

– Я когда у-учителем в школе работал, – неуверенно начал Армеец.

– Ты был учителем? – выкатила глаза Анна Ледовая.

– Я, – подтвердил Эдик. – Истории. По-попрошу этот факт не заносить в протокол. Да. Так вот, до многих детей по-другому, как кулаком по башке – не достучишься вовсе. А бить – не-нельзя.

– Да уж. Детки сейчас – не фунт изюму, типа.

– Дебилы конкретные…

– Битьем ничего добиться нельзя, – горячо заявила Анна. Атасов хотел было рот открыть, но в последний момент смолчал. Он сидел чуть поодаль, меланхолично попивая коктейль собственного изготовления. Слушал в пол-уха, думая о чем-то своем.

Пару раз Анне звонил Правилов. Сначала заявил бодро, будто освобождение Виктора Ледового – дело пары часов.

– Вопрос практически решенный, Анна, – кричал Олег Петрович в трубку. У Анны волосы встали дыбом. К десяти перезвонил опять. Сообщил убитым голосом, что надежды не оправдались.

– Закрыли его намертво. – Правилов устало вздохнул. – Похоже, что драка только поводом послужила, чтоб Виктора Ивановича за решетку усадить.

В третий раз Правилов звонил в районе одиннадцати вечера. Армеец только зацепил на веранде мощную лампу, в свете которой немедленно завращались мотыльки, создавая впечатление полноценной модели североамериканского торнадо.

– Анечка, – голос Олега Правилова звучал еще утомленнее, чем в предыдущий раз. – Похоже, что пока ничего мы не добились…

«Короче, слили вы воду», – Анна была уже здорово навеселе, потому удвоила бдительность. – «Чтобы лишнего сгоряча не брякнуть».

– До понедельника свободы ему не видать, как собственных ушей. А там?… Ты то где будешь?

– У подруги…

– Ну, да ладно. Поеду-ка я домой…

– Голос у тебя уставший…

– Замотался немного… – Правилов помолчал. – Надоело все. В печенках сидит. Веришь?

– Верю, – просто сказала Аня. «Чужие мы стали совсем, – почему-то подумала она. – Чужие»…

– Ну я поехал, – выдохнул Правилов. – Если что, звони.

Анна посидела в компании еще с полчаса и засобиралась наверх. Спать. Решительно взяла под руку подхватившегося с пластикового стула Бонифацкого:

– Вацлав, проводите меня. Я ведь могу на вас рассчитывать?

– В любое время, – Боник прихватил со стола закупоренную бутылку шампанского. Анна прильнула к нему и оба нетвердой походкой двинулись по направлению к дому. Атасов кинул им вслед очень подозрительный взгляд, но ничего не сказал. Протасов, последнюю четверть часа кунявший в своем шезлонге, приоткрыл один глаз и крайне осуждающе пробурчал:

– Увел-таки девку… Вот гад. Интересные дела, в натуре.

– Ли-лично я ни-ничего не видел, – тут же отозвался Армеец.

– Я пойду прогуляюсь, – Кристина встала из-за стола.

– Я провожу, – Андрей уже был на ногах.

– Ты посмотри, чего делается? Беспредел полный! Салабоны всех баб разгребли, а? – Протасов шумно вздохнул и уронил голову между тарелками. Мгновением позже поляна огласилась его богатырским храпом.

Кристина и Андрей, взявшись за руки, вышли на берег реки. Днепр тихонько плескался у их ног. Ласково шелестели ивы. Откуда-то доносилось пение. Явно – издалека. По воде звуки далеко слыхать. На противоположном берегу Днепра только пару огоньков светилось. Андрей привлек Кристину к себе. Она не сопротивлялась. Наоборот – прижалась в ответ всем телом. Их губы встретились. Волосы Кристины коснулись щек Андрея – шелковистые и душистые. Андрей почувствовал – голова идет кругом. Похоже, от счастья. Первая любовь приходит разными путями. Бывает, что и вот так. Кристина немного отстранилась. Взяла обе ладони Андрея в свои, заглянула в глаза.

– Зеленоглазка, – прошептал Андрей. – Моя зеленоглазка.

– Пойдем, – тихонько позвала Кристина и повлекла его за собой.

* * *

– Затвор заклинило! – крикнул отец. – Вот, твою дивизию! – Ствол его автомата светился в темноте, как причудливый рождественский фонарик. Или ночник. Черные скалы слились с таким же угольным небом, его покрывали тучи, еще с вечера набежавшие из-за гор. Ни луны, ни звезд видно не было. Плюс дым. Все будто черным драпом укрыто.

Отсветы догорающего впереди грузовика выхватывали из мрака малую часть дороги и громоздящиеся по обеим обочинам валуны. Играли тени. Когда и откуда выскочат духи, оставалось гадать. Андрей перекатился от одного колеса подбитого БТРа к другому.

– Я ни черта не вижу! – с отчаянием крикнул он отцу. Стрельба почти прекратилась. Позади маячил второй БТР. Тоже мертвый. Ствол его крупнокалиберного пулемета круто вывернуло вверх, когда в борт угодила первая противотанковая граната. И заклинило. А может, некому стало поправить. Так он и остался в задранном положении, словно стальная рука, воздетая к небу.

Отец отложил ставший бесполезным автомат, вынул из кобуры ПМ. Снял с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон в ствол. Скривился, – не густо мол, патронов-то. У Андрея защемило в груди. – «Сейчас начнется», – почувствовал он. И точно. Отец выбросил вперед руку с пистолетом:

– Стреляй, Андрюша, вот они! – закричал Бандура-старший, отправляя пулю за пулей куда-то в полный мрак. – Справа, справа отсекай!

Андрей вскинул автомат. Указательный палец правой руки впился в спусковой крючок. Автомат сухо закашлял. Трассеры прочертили мглу, в ушах зазвенело.

– Справа обходят! – не своим голосом надрывался отец. И тут в него попали. Потом – еще и еще. Бандуру-старшего подбросило. Его словно било током через невидимый кабель. А убить никак не могло.

– Батя! – завыл Андрей. – Батя! – Вылез из-под брони, встал в полный рост. Дал длинную очередь – веером. Автомат судорожно задергался в руках. А затем что-то разорвалось прямо над ухом. Граната, наверное. Полыхнуло перед глазами, но никакого звука он не услышал. Просто полетел, неизвестно куда, влекомый взрывной волной. В полной тишине. Будто в вакууме. Уши вышли из строя.

Нечто подобное Андрею довелось испытать в детстве, когда он с мамой и папой ездил отдыхать на море. Улизнув из-под присмотра родителей, Андрей отправился купаться в шторм и едва не погиб. Тогда он на собственной шкуре понял смысл выражения «игрушка в волнах». Теперь тот давний ужас вернулся. Андрей летел по воздуху, не чувствуя ни рук, ни ног. Затем его шваркнуло о склон. Автомат куда-то исчез. Андрей медленно съехал вниз, в лавине из растревоженных камней. Он по-прежнему ничего не слышал. В барабанных перепонках – одно едва различимое жужжание. Неясный шум винтов где-то на поверхности.

«Я умер, – с удивлением подумал Андрей. Но без малейших признаков страха… – Умер, так умер. Проехали».

Из мрака материализовался неясный силуэт. Склонился над Андреем и принялся тормошить за плечо.

– Дух, сволочь! – взвизгнул Андрей.

– Андрюша…

– Дух!

– Андрей?

– А?

– Андрей!

Бандура вскрикнул и… проснулся.

– Тс! – Бонифацкий приложил палец к губам, – тихо, электрик. Это я. Не кричи.

– Фух! – Андрей уселся на кровати, – фух. Ну и сон.

– Тс… – еще раз предупредил Бонифацкий. Девушку разбудишь…

– Какую девушку? – Андрей протер глаза. За окнами светало.

– Сколько времени?

– Скоро пять, – коротко бросил Бонифацкий. Он был полностью одет. – Дело есть. Нужна твоя помощь. Вставай.

Слева от Андрея зашевелилась во сне Кристина. Тихонько застонала, переворачиваясь на спину. Боник прошелся оценивающим взглядом по ее обнаженному телу и лукаво подмигнул Андрею:

– Хороша! Пошли. Дело есть, говорю.

Андрей пошарил по кровати в поисках одеяла, но то куда-то запропастилось.

– Ты чего? – недовольно зашипел Андрей, – свихнулся, дядя? Ни свет, ни заря. Какое дело, блин?

– На сто миллионов, – прошипел в ответ Бонифацкий. – Дело есть дело. Давай, пошли.

Андрей поднялся. Натянул трусы и брюки. Взяв в руки кроссовки и рубашку, вышел за Боником из комнаты. На пороге Боник обернулся, бросив на спящую Кристину откровенно оценивающий взгляд.

– Хороша, да? – он вторично лукаво подмигнул Андрею.

– Иди-иди, – зашипел Бандура. – Разгляделся… На чужой каравай рот не разевай.

– Извини, – они оказались в коридоре, – я просто хотел, чтобы ты быстрее проснулся. Хотя, что да – то да – глаз не оторвать.

– Что нужно? – Андрей влез в кроссовки и теперь сражался со шнурками.

– Мне позвонили, – вполголоса начал Вацик. – Нужно срочно ехать. Немедленно…

– Я здесь причем? – Андрей накинул рубашку на голое тело.

– Пешком мне из этой Сибири три часа шлепать. – Боник протянул Андрею три сотенные купюры.

– Что это?

– Как, что? Триста баксов. Забросишь меня в центр. На улицу Красноармейскую.

Андрей вылупил глаза:

– Ну ты даешь. Ты деньги не печатаешь случайно?

– Бывает, – улыбнулся Бонифацкий. – Так что ты полегче с краской. Десять минут – как из станка. Можешь считать это авансом, если надумаешь ко мне в Крым перебираться.

– Ты серьезно?

Боник кивнул. Они спустились во двор.

– Что за срочность такая?

– Товарищ позвонил. Проблемы на фирме. В Киеве, конечно. До начала рабочего дня кое с какими бумагами надо разобраться…

– Ну-ну… – протянул Бандура. На бумаги Боника ему было начхать. Кроме тех, что салатового цвета, естественно. Кроме того, как минимум половина его сознания еще пребывала в сетях Морфея. По крайней мере, ему так казалось. Они подошли к машинам.

– Слушай, – сказал Бандура разочарованно, – ничерта не выйдет… «Бимер»-то мой – без номеров. Ночью – до первого патруля доедем. И – дрова… Заметут без разговоров.

– Так возьми джип, – посоветовал Бонифацкий.

– Ага. Джип на сигнализации. А брелок Валерка на ночь – в трусы прячет. Он за свой «Патрол» кого хочешь задавит и сам удавится.

– Тогда «Мерсюк» бери.

Бандура улыбнулся – забавно прозвучало – «мерсюк». Желтый «мерседес» Атасова стоял неподалеку, под ближайшей грушей.

– Это можно, – тут же согласился Андрей. – Атасову все до лампочки. У него техпаспорт по жизни за солнцезащитным щитком катается. А доверенность на управление у меня в кармане. – Он хлопнул себя по брюкам. Дермантиновая книжечка с документами покоилась там, где он сказал.

– А что я ребятам скажу?

– Так и скажешь: Дела у Бонифацкого.

Сад был безлюден, Атасов, Протасов и Армеец успели куда-то разбрестись. Может, где под деревьями валялись, может – в дом забились. Бог их знает.

Только теперь Бандура вспомнил, как Кристина накануне завела его в комнату и без лишних слов сняла одежду. С них обоих. Потом они любили друг друга под аккомпанемент приглушенных криков Аньки, доносившихся из соседней спальни.

«Да уж, – оставалось признать Андрею, – рассказывал ребятам побасенки на тему «Боник + Кристина = любовь», чтобы вся брехня через час выплыла наружу. А все потому, что водка – враг конспирации».

«Да ладно. Им-то, какое дело? Какая разница Атасову, Протасову и Армейцу, с кем трахается Анна Ледовая? Анонимки Виктору Ивановичу никто из них строчить не станет. „Довожу до Вашего сведения…“ Не райком комсомола все-таки».

«Хотя, один черт, нехорошо получилось».

– О чем задумался? – спросил Бонифацкий.

– Ни о чем, – отмахнулся Андрей, Анна-то хоть жива? Ночью так кричала, я думал – пол-округи сбежится…

Боник осклабился:

– Если мы вам помешали – мне очень жаль…

– Нам – нет. – Бандура проверил «Мерседес». Техпаспорт лежал на месте. Ключи торчали в замке зажигания. «Ох уж этот Атасов, со своей великолепной небрежностью, – прямо находка для угонщика».

– Нам нет, – повторил Андрей. – Даже наоборот. Забавно. Мне Протасова с Армейцем жалко. Они, видать, либо уши соломой позатыкали, либо ушли – куда глаза глядят.

– А Атасов? – вскинул брови Бонифацкий. – Он что, глухой?

– Он не по этим делам.

– Голубой, что ли?

– Даже не шути на эту тему, – серьезно предостерег Андрей. – Убьет.

– Ну и ладно, – Боник пожал плечами, – я пошел ворота открывать. – С этими словами он скрылся за кустами крыжовника.

* * *

Никем не замеченные, они тихонько выехали со двора. Вокруг не было ни души. Отдельные машины начали попадаться только в районе Южного моста.

– Безлюдно-то как, – пробормотал Бонифацкий.

– Суббота, – пояснил Андрей.

– А?

Город спал. Даже милиция. Или у нее как раз была пересменка, только на всем пути до Красноармейской им попалась всего одна патрульная машина. Да и та стояла в боковой улице, не подавая признаков жизни. Они покатились по Красноармейской.

– Вот, – наконец сказал Боник. – Этот дом.

Андрей остановил «Мерседес». Бонифацкий не спеша выбрался наружу. Склонился к окну:

– Езжай. Спасибо, парень. Анне передай, что днем позвоню. Как освобожусь. Может и обратно меня заберешь…

– За триста баксов – когда угодно, – разулыбался Андрей. – Из любой точки этого гребаного города. В любое время.

Он проследил, как Бонифацкий прошагал вдоль фасада и скрылся в крайнем парадном. На последнем этаже пятиэтажки горел свет. Кажется на кухне.

Андрей глянул по сторонам – никакими гаишниками не пахло. Развернулся через двойную осевую и со спокойной душой отправился восвояси. Дороги оставались пустынными. Андрей поднажал. Не прошло и сорока минут, как он снова был в Осокорках. Поставил «Мерсюк» где брал – под грушей. Осмотрел сад. В саду было все так же тихо.

Стараясь не шуметь, поднялся на третий этаж. Заглянув в комнату. Кристина спала на боку, вся из округлых, ласкающих глаз линий. Не долго думая, Андрей сбросил одежду и улегся рядом. Поймал грудь Кристины ладонями. Она замурлыкала. Он переместил руку ниже.

– Андрюша, – сквозь сон проговорила Кристина, – сколько времени?

– Спи, – он поцеловал ее в затылок.

* * *

Когда Андрей проснулся во второй раз, утро уже прошло. Был яркий полдень. Солнце стояло в зените и било в глаза. Даже сквозь закрытые веки. Кто-то снова тормошил Андрея за плечо. Он открыл глаза и улыбнулся Кристине:

– Привет!

– Андрюшенька, вставай!

– Опять вставай? Суббота ведь?

– Вставай, золото. Неприятности у нас.

– Кофе бы!.. – жалобно попросил Андрей, смиряясь с тем фактом, что спать больше не придется.

– На столике стоит. Не обожгись…

Бандура протянул руку, принялся мелкими глотками опустошать полную чашку дымящегося кофе. Очень крепкого. Очень сладкого.

– Ух, – он удовлетворенно вытаращил глаза, – ух, хорошо.

– Вставай, родной. Все уже на ногах. Даже на ушах, Андрюша.

– Кто все?

– Все. Неприятности у нас.

– Какие неприятности?! – обалдело пролепетал Андрей. Мозги были будто клеем залиты. Или эпоксидной смолой.

– Кристя, я ни черта в толк не возьму, – честно признался Андрей. – Плесни мне еще кофейку, пожалуйста…

– Дерьма на лопате! – в комнате объявился Протасов. Еще шумнее обычного. – Пошли вниз, Бандура, – громогласно сказал Валерий. – Будем тебя кончать.

Андрей поперхнулся:

– Меня?!

– Тебя, голубь. Твой дружок Бонифацкий – убег. Падло…

– Почему мой?!

– Ты ж его, мать твою, приволок, в натуре. Или у меня галюники вчера были?

Андрей накинул одежду и вместе с Протасовым спустился во двор. Первой бросилась в глаза Анна – на ней не было лица. Под глазами – мешки. Волосы – как копна соломы – торчали в разные стороны. Халат на голое тело, застегнут на пару пуговиц. Только никому до этого не было дела. Даже Протасову. Анна говорила плачущим, срывающимся голосом. Атасов молча слушал, Армеец – тоже. Последний – разинув рот.

– Просыпаюсь – его рядом нету. Потом смотрю – сейф открыт.

– А что в сейфе то было? – включился Андрей, предчувствуя БОЛЬШУЮ БЕДУ.

– Крючки, блин, рыболовные, – сострил Протасов, – спиннинг, и три банки килек в томатном соусе. Усекаешь?

– Очевидно, типа, что там хранились камешки, которые Виктор Иванович в четверг получил. На фабрике, типа…

– Как проверить? – у Андрея ноги подкосились и он присел в один из шезлонгов.

– Проверять, типа, нечего. Полчаса назад звонил Правилов. Я поинтересовался, типа, что охраняем, он сказал – камни.

– В-вчера не-не мог ска-сказать!

– Он приказал, типа, поглядывать в оба. За спальнями. Насчет того, чтоб жену Виктора Ивановича не пускать, – такого разговора, типа, не было…

– Да вы нажрались, как сурки! – взвизгнула Анна. – Любой лопух ночью в окно мог залезть!

– Мог, типа, – Атасов не по доброму улыбнулся. – Но не влез. Того, кто влез, ты сама к себе ночью за руку привела.

– Тебе легче?! – вскипела Анна. – Думаешь – выкрутишься, да?!

– Не легче, – признал Атасов. – Тут ты права, на все сто. Не уверен, типа, что нас с тобою Ледовой в одной яме закопает. Это да. Подозреваю – тебе отдельную отроют. И выглядеть ты там будешь скверно, типа. Но, повторяю, мне от этого не легче. За такие деньги, – нас всех сырой землей накормят.

Кристина завыла. Пока тихо и как бы нерешительно. Может, думала, кто успокаивать станет. Но никто не стал.

– Ты ему сказал?! – запнулся Андрей, безо всякого преувеличения умиравший от страха.

– Правилову, типа? Бандура, я что, похож на психа?! Я был нем, как рыба. Доложил, будто у нас все – ништяк. Он меня похвалил даже, – невозмутимо продолжал Атасов. – Обещал к обеду смену караула произвести… – Атасов глянул на запястье, где у него красовались командирские часы. Потрепанные, зато настоящие. Точно такие, как Бандура-старший подарил сыну. – «Эх, батя, – подумал Андрей, чувствуя, как глухая, беспросветная тоска берет его в объятия. – Эх, батя. Не свидеться нам больше на этом свете. Ох – не свидеться»…

– Попадалово, – выдохнул Протасов, – конкретное попадалово. Труба – дело. Приехали, блин!

– Ты, Протасов, настаиваешь, типа, чтоб я Правилову правду сообщил? – Атасов с интересом посмотрел на Валерия. – Надобность сменять нас с поста отпала, потому как караулить больше нечего! Мы все проворонили! Интересная мысль…

Протасов усиленно захлопал ресницами:

– Не соскочит никто, – подвел итог Атасов. – Не та ситуация, типа. Можете, ребята, поскрежетать зубами и потыкать друг в друга пальцами. Из спортивного интереса. Финал все равно выйдет один. Нехороший, типа.

Кристина завыла погромче.

– Заткнись, – посоветовал Атасов дружелюбно. – Вой тебе не поможет. К тому же, поверь мне, типа, если люди и склонны, типа, к жалости, то тогда, когда у них самих – все «ол-райт». И то – вопрос. А тут, девочка, все в дерьме по самые уши. Так что бросай скулить. По-хорошему, типа…

– Атасов? – Протасов, похоже, даже в размерах уменьшился. – Чего делать то?

– Камни нужно найти. И вернуть на место. Это наш единственный, типа, шанс. Поэтому… – Атасов обернулся к Анне и строго спросил.

– Анна, кто такой Вацлав Бонифацкий?

– Мой любовник. Уже полгода… Даже дольше, – потухшим голосом призналась Анна. Она тянула слова, как будто либо от инсульта отходила, либо реланиума наглоталась. Или по голове кирпичом получила.

– Откуда он взялся?

– Кристина познакомила…

При упоминании своего имени Кристина смертельно побледнела и снова завыла. Атасов глянул на Бандуру с укоризной:

– Зря врал, парень…

– Хотел, как лучше…

– Понятно, типа.

– Кристина? – Атасов брезгливо поморщился. Криськины завывания действовали ему на нервы. – Кристина?! Я к тебе обращаюсь!.. Во-первых – я же сказал – не вой. Во-вторых – откуда этот человек?

– Да я его не очень-то и знаю… – пропищала Кристина, сквозь слезы, – не знаю…

– Сказки дешевые свои, типа, оставь для Ледового, кукла. Когда он в подвале тебе пятки паяльной лампой жарить будет, – очень пригодятся. Или соски, к примеру, плоскогубцами выкручивать…

Кристина разрыдалась. Андрей испытал безотчетный порыв – вступиться за свою женщину, глянул в лицо Атасова и опустил глаза.

– Все она знает, – мрачно сказала Анна. – Боник до меня с ней спал. Давай выкладывай, кума. Хватит из себя дуру корчить.

Кристина потупилась.

– Кто он? – Атасов сидел неумолимый, как языческое божество. – Кто?

– Знакомый старый, – промямлила Кристина. – С рынка еще… – Кристина шмыгнула носом и сделалась похожей на Вась-ася, как сестра на брата. Андрей протер глаза.

– Какой рынок, типа?

Кристина назвала.

– Он там наперсточниками верховодил… – И она выложила историю своего знакомства с Вациком Бонифацким. Ничего не утаивая. Даже контейнер упомянула. Рассказ Кристины время от времени прерывался всхлипами и судорожными вздохами.

– Голимое кидалово, – застонал Протасов.

– Только это когда было, – закончила повествование Кристина. Выговорилась, и ей временно стало легче. – Теперь он в Крыму поднялся. Большим человеком стал.

– Адрес в Крыму? Телефоны, типа?

Анна продиктовала оба телефона Бонифацкого. Атасов записал в блокнот. Безнадежно покачал головой:

– Пробьем, типа. Хотя, похоже – мобильные номера. Так что это – в пользу бедных. Бестолку, типа.

– А-адреса нет, – мертвенным голосом призналась Анна. Ни рабочего, ни домашнего. Ни черта нет. Ничегосеньки. Он вообще мастер на такие дела – языком болтает – будь здоров, а не рассказывает – ничего. Треп один.

– Уметь надо, в натуре.

– Он умеет.

– Где о-он о-обычно останавливался?

– Квартиры снимал. В центре. Крутые.

– Че-через кого он ква-квартиры а-а-а-рендовал? – спросил Армеец, заикаясь втрое от обычного. Слушать его стало мучительно тяжело.

– Через агентства разные.

– Какие, типа?

– Да не помню я! – расстроилась Анна. – Они все на одно лицо… И их – как собак нерезаных…

– Не густо, – мрачно сказал Атасов.

– Да… – спохватилась Анна, – машина у него. Красная.

– Марка, типа?

Аня замотала головой.

– Названия не знаешь?

– Нет…

– А значки какие-то? На носу, на корме? Были?

Анна пожала плечами Задумалась.

– По-моему, четыре буквы «о», – неуверенно проговорила она. На олимпийский значок похоже. Только обломанный.

– А-а-а… – начал Армеец.

– Ауди, – закончил за приятеля Андрей.

– Точно, – согласился Атасов.

– Он ее еще бочкой называл.

– Гос-номера, типа?

– Не знаю я, – снова сникла Анна. – Не приглядывалась никогда. Мне и на ум не приходило.

– Интересное кино выходит, – открыл рот Протасов. Страх заставил его позабыть о субординации. – Полгода баба мужику дает и нихрена о нем не знает?! Вот дела, блин!

– Да пошел ты! – закричала Анна. – Мудище! Ты когда шлюхам своим ноги раздвигаешь – паспорт спрашиваешь? Нет киевской прописки – поди погуляй, девочка? Со своим миньетом?

– Ну ты, – раскраснелся Протасов, – ну ты, это…

– Тихо, Валерий, – цыкнул Атасов.

– Я шалав с улицы не вожу. А то реально утром глаза продерешь – полквартиры как и не было…

– Да пошел ты! – рявкнула Анна. – Жлоб тупой.

– Умолкни, Валера, – повторил Атасов, теряя терпение. – Тоже мне, моралист хренов.

– Кто?!

– Да заглохни, мать твою! – завопила Анна.

– Оба прихлопните рты! – рявкнул Атасов. Наступила тишина. На стол опустился здоровенный шмель. Черный с оранжевыми полосами. Мохнатый как сенбернар. Атасов врезал по столу блокнотом. Промахнулся. Шмель с яростным гудением взмыл вверх, сделал над головой Атасова несколько энергичных виражей и понесся куда-то дальше.

– Ушел, – поморщился Атасов. Вновь развернул блокнот на коленях.

– Аня? Где он машину ставил?

– Гараж арендовал. У деда какого-то.

– Координаты знаешь?

– Нет… – Анна безвольно осела в шезлонг и закрыла лицо руками. – Не приглядывалась… не следила… любила, как дура, вот и все…

– Ро-родственники какие-ни-нибудь?

– Никого, – глухо донеслось из ладоней Анны. Она слегка покачивалась вперед-назад, словно пассажир угодившего в легкую качку теплохода.

Атасов выдержал паузу. Сам подумал, Аньке дал отойти немного. Снова заговорил.

– Он тебя в квартиры приглашал свои?

– Нет. По парадным трахались, как студенты.

Атасов пропустил издевку мимо ушей:

– Адреса вспомнить сможешь?

– Попробую…

– Одна зацепка есть, типа, – невесело констатировал Атасов. – Поганая, но есть.

– В смысле? – уточнил Бандура.

– Квартиры ему под паспорт сдавали? По договору? Ежели так, то номер паспорта, а то и прописочку – выцепить можно.

– Ты гонишь! – после полученной от Атасова взбучки голос Протасова звучал разобиженно, – ты гонишь, в натуре. Какой, блин, паспорт? Элитную хату на Круглоуниверситетской с советской казармой спутал? Сто гринов в сутки ломят – так еще и паспорт показывать? Ну ты, блин, даешь, Атасов!..

– Договор должен быть, – упрямо возразил Атасов. – А если ты за сутки всю квартиру обчистишь?

– Людишки за входом присматривают. Сикьюрити. Будь спок, брателла. Видик в карман не влезет. Стиралка – тоже, – гнул свое Протасов. И похоже, что был прав.

– До-договор аренды может и был, – согласился с Атасовым Армеец. Только е-едва клиент съехал, им за-задницу подтерли. М-могли, конечно, и в папку подшить, для о-отчетности. Чтоб не забыть го-государству налоги заплатить. Тут одно и-из двух. Ты что вы-выбираешь?

Атасов покосился на Армейца. Почесал затылок и взял из пачки сигарету.

– Если ты так уверен, дружище Эдик, то я, пожалуй, покурю, типа. Чего о легких беспокоиться?..

– Ага. Легкие в земле без надобности, в натуре. В могиле дышать нечем.

Бандура закашлялся.

– Даже если Бонифацкий пешком ушел… произнес Атасов, закуривая, – за пару часов десять километров легко мог отмахать.

– Тут до метро ближе – понял Протасов. Затемно вышел, презерватив хулев, аккурат на первый поезд и сел.

– Он не пешком шел, – начал плачущим голосом Андрей. И буквально физически ощутил тяжесть пяти изумленных взглядов, которыми его немедленно одарили присутствующие.

– Что ты такое болтаешь? – подхватилась на ноги Анна.

– Я его отвез, – сознался Андрей. – Я лично. В твоем, Саша, «мерседесе».

Атасову, похоже, стало нечем дышать.

– Он меня в пять разбудил. Попросил помочь. Я согласился. Все дрыхли, как сурки…

В мгновение Анна оказалась перед ним. Андрей подумал, что сейчас в лицо когтями вцепится, тем более, что подобный опыт в их отношениях уже был.

– Куда ты его отвез, дегенерат? – завопила Анна. Бандура попятился.

– На Красноармейскую… Дом помню… Там еще свет горел, на пятом этаже. – Жалким голосом сознался Андрей.

– Поехали, блин! – гаркнул Протасов, срываясь с места в карьер.

– Смотайтесь, типа, – Атасов был – само спокойствие. – Только сдается мне – даром бензин сожгете.

– Это еще почему, е-мое?!

– Ты, Андрюша, в квартиру, типа, не заходил с Бонифацким? – спросил Атасов, не реагируя на Протасова.

– Нет, а что?

– Ну так он в подъезде сигарету выкурил, пока ты не свалил, и привет, типа.

– Ты думаешь?

– И думать, типа, нечего…

– Откуда э-это не-негодяй про сейф узнал? – нарушил воцарившуюся было тишину Армеец. Вопрос повис в воздухе.

– Хороший, типа, вопрос, – поддержал Эдика Атасов.

– Анна?.. – не выдержала Кристина. – Это ведь ты ему все разболтала? Он тебя, дуру, морем купил? Ведь так?.. Навешал тебе лапши три ведра, как зеленой соске, – ты рот и раззявила?!

– Да, – отрешенно сказала Анна. – Я… Я раззявила… – ей вдруг все стало безразлично. – Я, я, что вы пялитесь? Остохренел мне ваш Ледовой. Чтоб он изгнил в тюряге! Боник сказал – поехали в Крым. То-то, се-то… Только проблемы… Денег в бизнес надо влить. Сложности там, и все такое. А как вкинуть пару «арбузов», – так сразу молочные реки потекут. С кисельными берегами… Я и купилась… – Анна замолчала. – Сигарету дайте кто-нибудь.

– Атасов и Бандура синхронно протянули пачки. Анна предпочла атасовские.

– Ну вот… Рассказала ему про камни, которые Виктор добыл. Показала – где лежат… Да это ведь и не сейф вовсе – ящик железный. А ключ – за наличником дверным… Вот и все…

– Так глупо, что очень похоже на правду, – мрачно согласился Атасов.

– Мудачка! – взвизгнула Кристина. – Ты же нас всех приговорила! Всех! Ты, дура безмозглая!

– Может, бежать пора? – скромно предложил Андрей. Других мыслей у него не было. Зато ноги сами по себе подрагивали от нетерпения. Чудовищными усилиями воли он удерживал себя на месте, но тело было готово в любую минуту перемахнуть через забор и нестись – без оглядки.

– Бежать, типа? А куда? Ты будешь по кустам прятаться, без гроша в кармане, а Ледовой на тебя – всех собак спустит. – Атасов встал. Потянулся. Прошелся по поляне.

– Протасов? У тебя концы есть на том рынке, где Вацик работал?

Протасов наморщил лоб:

– Кое-что имеется.

– Подымай все, типа, что можешь! Вдруг кто что знает? Причин не объясняй. Ищем человека – и баста.

– Не тупой, – обиделся Протасов. – Тогда я звонить пошел.

– Дуй, типа.

– Это все пальцем в небо, – безнадежно прошептала Анна.

– Согласен, – кивнул Атасов. – Только если ты предлагаешь, типа, захлопнуть все окна и газ открыть – я против… Кстати, Анна? Он из сауны или вот прямо с дачи – никуда не звонил?

Анна потрясла головой – не помню я… Не обратила внимания. Точно не скажу, Саша…

– Эдик, – распорядился Атасов. – Бери свою телефонистку в оборот и пускай попробивает, типа, все звонки из сауны и отсюда.

– Саша, – отозвался Армеец, – имеет с-смысл и по-по компьютерной базе проверить. Фамилия, имя, отчество. П-по справочному бюро.

– Верно, – согласился Атасов. – Молоток, типа. – Он повернулся к Анне: – Аня? Бонифацкий Вацлав – как его?!

Анна развела руками:

– Не знаю.

Атасов фыркнул:

– Ты вообще какие-то слова, кроме «не знаю», умеешь выговаривать?

Анна промолчала.

– Ну а ты, красавица? – он без особой надежды обратился к Кристине. – Тоже небось забыла отчество спросить?

– Тоже… – пискнула Кристина.

– Ну да, ну да… Зачем оно надо?.. Ты, Эдик, все равно пробей. Бонифацкий – не Иванов. Вацик – не Коля. Так что – давай.

Эдик отправился за Протасовым.

– Вся надежда, – проговорил Атасов, размышляя вслух, – что это у Вацика экспромт вышел. Увидел такую кучу денег, нервы сдали. Бац – есть два миллиона. На карман. Если он загодя готовился?.. – Атасов покачал головой, словно хотел сказать, что в этом случае спасти их всех сможет только чудо.

– Аня? – позвал Бандура.

– Что, Андрюша?

– Олег Петрович действительно твой родной дядя?

– Да, Андрюша.

– Как ты думаешь? Что, если у него помощи попросить?

Анна горько улыбнулась:

– Не выйдет, зайчик. Олег в первую очередь свою задницу прикрывать станет. И во вторую очередь – тоже. Боюсь, что и в третью…

– Мысль интересная, – похвалил Атасов. – Беда в том, что при нынешнем раскладе каждая ошибка – последняя. Реакцию Правилова я лично прогнозировать не берусь.

– Я – тоже, – уныло согласилась Анна.

Следующий час не порадовал положительными результатами. Снеачала от телефона вернулся Протасов. Вид у него был разочарованный, мягко говоря.

– Труба дело, – доложил Валерий. – Пацаны с рынка Вацика помнят. Только это – до фени дрени. Говорят, что работал он – под покойными.

– Под кем? – охнул Бандура, – «час от часу не легче».

– Под покойными, Андрюша, – внятно разъяснил Протасов. Ребята рынок держали. Стояли крепко. Крутая группировка. Из первых. В позапрошлом году, при последнем переделе, их всех слили.

– Куда слили?

– На кладбище, Андроныч. Кого не грохнули, тот в бегах. Наш Боник – среди них. Так что концов нет, в натуре. Оборвались, по-любому.

– Следовало ожидать, типа, что так и будет…

Вскоре появился и Армеец. Подавленный, куда там Валерию.

– В ки-киевской базе Бо-бонифацких – пятнадцать. Вацлава – ни одного…

– Ясно, типа. Матом началось, боком выходит, типа.

– Ни из сауны, ни с дачи, звонков не было. Хо-хотя, какой-то и-идиот вчера отсюда в секс по телефону накручивал. Го-горячие ра-разговоры. На се-семьдесят пять долларов по-поговорил…

– Ты, кретин, типа! – Атасов, сверкая глазами, двинулся к Протасову.

– Почему я?! В натуре?! – заорал Протасов. – Почему сразу я?

– Может, попробуем «Ауди» через ГАИ найти, – влез между ними Бандура. – Бочка – это «восьмидесятка», «сотка» или «Б-4»?

– «А-ауди во-восемьдесят», скорее всего.

– Да ты прогнал! – оживился Протасов, радуясь, что разговор потек в другом направлении. – Этих «Ауди», как грязи.

– Если Б-4, – не согласился Андрей, – то ничего тачка.

– Да мулево на колесах, – не унимался Протасов. – Педаль давишь-давишь, а оно не едет. Тупая тачка. Нищенское точило. Тоже мне, блин, – крутарь. На «восьмидесятку» наскреб – и забурел. Как же. Видал я таких…

– Мы ведь не знаем, на нем она числится, типа, или он по генералке катается? – Атасов поскреб нос. – Иголка в стоге сена, по нынешним, типа, временам.

– Он меня в водилы звал, – разочарованно признался Андрей, – пятихатку денег обещал. Хату – на море. Тачку – из автосалона. Трепло поганое…

– Балабол голимый, – поддержал Протасов. Толкнул Андрея кулачиной в плечо, – ничего, Андроныч. Поймаем Боника – он мне конкретно за базар ответит. Лично в лесу закопаю. Ух, блин, так гада похороню, саперы не отроют.

– Он мне хвастался, – неожиданно вспомнила Кристина, – что недавно в Крыму «Ягуар» купил. Новый…

Атасов, Протасов, Армеец и Бандура развернулись в ее сторону, как флюгеры на ветру.

– Да, – продолжала Кристина. – Подвозил в своей «Ауди». В прошлый свой визит. Я машину похвалила. «Красивая», – говорю. А он: «Это дерьмо? Дешевка. Так, вместо метро взял. Чтоб не жалко было, если угонят». Ну и пошел свой «Ягуар» расписывать – асфальт срывает, мосты ломает, полный фарш и прочая чушь.

– С автоминьетчиком? – насторожился Протасов.

– Не знаю, – не расслышала Кристина, – еще трындел, три сигнализации, мол. Потом, это… маркировка, кажется. И номера такие, что гаишники только под козырек берут…

– Врал? Саня? Как ты думаешь, врал? – Бандура поглядел на Атасова. В его глазах загорелась почти безумная надежда.

– Не знаю, типа. – Атасов снова потер лоб. Взял со стола телефон. Набрал номер.

– Олег Петрович? Атасов говорит… – Эффект от этих слов получился такой, как если бы разорвалась бомба. Или из брандспойта поляну окатили. Кристина вскрикнула. Бандура опустился на корточки. Все прочие замерли, как по мановению волшебной палочки, превратились в неподвижные манекены. Только глазами сверкали.

– Олег Петрович, – как ни в чем не бывало продолжал Атасов. – Просьба у меня… личная… очень важно, Олег Петрович. – Атасов изложил суть: ему де требуется найти по Крымскому ГАИ владельца автомобиля «Ягуар», некоего Бонифацкого Вацлава. Выговорил имя с фамилией – и ничего, потолок на голову не упал. Земля не дрогнула, гром не грянул.

– Знаю, что суббота… Срочно… Жду. – Атасов повесил трубку. Глянул на партнеров. Ощерился. – Вольно, мать вашу…

– Ну ты и наглый, – восхитился Протасов, – наглый до одури. Безбашенная личность, без базара даже.

– Кто слабонервный… – сказал очень довольный собой Атасов, – следовало до Перестройки помирать. Еще при Застое, типа. – И внезапно посуровев, добавил: – У; Правилова очень серьезные концы в МВД. Это наш шанс. Он обещал помочь.

Потянулись мучительные минуты ожидания. Андрей почувствовал – кислороду не хватает. Как будто в землю живьем закопали.

– Бы-быстро не по-получится, – тихо сказал Армеец. Анна сидела, обняв голову руками. Кристина уселась рядышком.

– Нереально, – мрачно обронил Протасов.

– Тут или повезет, или, типа, нет, – хладнокровно произнес Атасов. Окурки уничтоженных им сигарет уже не умещались в пепельницу. Атасов этот факт игнорировал, продолжая дымить как паровоз.

– Непер пошел реальный, – кинул Протасов, уставившись куда-то в противоположный берег Днепра. – Раз непер пришел, хана. Труба дело.

– Не ка-каркай.

– Я не каркаю, в натуре.

– Или повезет, или нет, – только повторил Атасов.

Не прошло и часа, как раздался ответный правиловский звонок. Атасов протянул руку к трубке.

«Не дрожит, – с восхищением подумал Бандура, – рука-то».

– Выслали нам смену? – спокойно уточнил Атасов у трубки, – очень хорошо… Точно… – Атасов развернул блокнот и принялся что-то писать. Лицо его оставалось абсолютно непроницаемым. Кристина Бонасюк зашаталась. Андрей, повинуясь мгновенному порыву, кинулся ее поддержать.

– Спасибо, Олег Петрович, – Атасов невозмутимо выключил телефон. – Итак…

– Ну?!! – взревел Протасов.

– Ялта, типа, – выдохнул Атасов, – адрес: Набережный бульвар, 16. «Ягуар» – модель «ХJ-8». Серебристый металлик. Номера кузова и двигателя…

– Они ему, блин, на хрен не понадобятся! – захрипел Протасов. – Отвечаю… На гроб себе номера повесит!

– А отчество у этого козла – Збигневович. Язык сломать можно…

– Ребра сломать нужно, – снова перебил Протасов. – А отчество, блин, на камне могильном ему нарисуют. Золотом…

– Валера, – сказал Атасов укоризненно, – прекрати воздух сотрясать, типа. – Атасов пододвинулся к столу, приглашая остальных последовать его примеру.

– В Киеве у Боника серьезных концов нет, типа? Нет. – Атасов размышлял вслух. – Если так – ему одна дорога – в Крым рвать. Дома и стены помогают. Там его и не достанешь за здорово живешь. Причем поедет он только поездом.

– А самолетом?

– При посадке в самолет, Протасов, дипломат вполне могут досмотреть, типа. И все.

– А если, в натуре, у него кореша в Киеве есть?

– Протасов! – терпеливо проговорил Атасов. – У тебя много друзей, которым бы ты, типа, два миллиона зелени доверил, без оглядки?

– Да я штуку баксов хрен кому доверю… – начал Протасов оторопело и умолк.

– То-то и оно, типа. Одна ему дорога – в Крым ломиться. Поэтому… Эдик, звони на вокзал, узнай расписание поездов на Симферополь.

– По-по-понял, – зарделся от натуги Армеец. – Бе-бегу…

– Отставить, типа. Иди, Протасов, ты звони.

– Нужно его опередить, – быстро заговорила Анна. – Лететь нам нужно…

– Не пройдет, типа. Что-то мне подсказывает, что с волынами в аэропорту возникнет проблема. Это раз. И второе – едем мы. Ты и Кристина – остаетесь на даче… Корчите из себя отдыхающих.

– Я не хочу здесь оставаться, – взмолилась Кристина Бонасюк. – Ну, пожалуйста! Я тут с ума сойду!.. Я к Васеньке хочу, домой…

– Заткнись, дура, – мягко приказал Атасов. – Заткнись, или я тебя в Днепре утоплю, Богом клянусь. Ложить на твоего Васю, красавица, с большим прикладом. Ты зеленоглазая, сделай одолжение, заканчивай, типа, с истериками. Я тебе за твои вопли задницу пока не намылил, типа, давай и дальше без рукоприкладства. А то у меня, честное слово, ладони чешутся.

– Это к бабкам, – вставил Протасов. – Дозвонился я, Саня. Есть в обед паровоз, есть на вечер.

Атасов кивнул.

– Итак, типа, мы едем в Крым. Двумя машинами. Берем джип Протасова и мой «Мерседес». Находим Бонифацкого. Отбираем камни и возвращаем их обратно. Будем надеяться, что Виктор Иванович застрял надолго. Это нам на руку. Протасов! Проверь обе машины. Бензин, масло, колеса…

– Ес, сер, – взбодрился Протасов и почесал в сторону автомобилей.

Атасов взглянул на часы.

– Наш визави уже куняет под стук колес. Не выспался, поди…

– В земле отдохнет! – рявкнул Протасов, развивший бурную деятельность вокруг машин.

– С-с такими у-у-шами, – только а-акустиком служить на п-подводной лодке.

– Никуда я там не влезу, – радостно возразил Протасов. Анна окинула Атасова долгим, внимательным взглядом, в котором и тени враждебности не осталось:

– А ты неплохой парень, а?

– Ох, типа, не ошибись во мне. – предостерег Анну Атасов. Анна недоверчиво прищурилась.

– Ну вот кто тебе такую ерунду сказал? – усмехнулся Атасов, – «хороший, типа, парень»… Просто нас с тобой в одну упряжку занесло. Вот и все.

– Шансы есть, как думаешь?

– Если повезет, то да.

– Ну так удачи тебе, Саша.

Атасов кивнул:

– Тебе тоже, типа. И за своей кумой приглядывай. Чтоб с рельсов не соскочила.

– Не соскочит, – пообещала Анна.

Конец книги 1

Зуев Ярослав

Январь – Декабрь 2002

Примечания

1

Инвалютные магазины «Берёзка» появились в середине 1960-х, они принадлежали Всесоюзному объединению «Внешпосылторг» Министерства внешней торговли СССР. Работали только в крупных городах, Москве, Ленинграде, Киеве, Минске. Прекратили существование в 1988 году по постановлению Совмина СССР. Здесь и далее примечания автора

2

«Deja vu» в пер. с фр. означает «уже видел». Вразумительного объяснения феномена нет. Эзотерики объясняют явление реинкарнацией, утверждая, что это – воспоминания из прошлой жизни. Некоторые Физики говорят, что дежа вю – сбой во времени, когда прошлое, настоящее и будущее происходят одновременно, но это, естественно, только предположение

3

Кинокомедия режиссера Г.Александрова (1938). В ролях А.Тутышкин, В.Санаев, Л.Орлова и др.

4

Щелоков Н.А. (1910–1984), генерал армии, министр внутренних дел СССР с 1966 по 1983 годы, свояк Л.Брежнева. После смерти генсека покончил с собой

5

Дин Рид (1938–1986), красный ковбой из Колорадо, американский певец, выступавший за мир и дружбу между народами. Был вынужден уехать из США в Южную Америку, где встречался с Ч.Геварой и С.Альенде. Его неоднократно арестовывали и высылали из Чили при Пиночете. Перебравшись в Европу, совмещал съемки в вестернах с участием в маршах в защиту мира, вел телепередачи и жил у партизан ООП. Пользовался всенародной любовью в СССР, ГДР и др. соцстранах. Надо сказать, что, возможно, Рид заблуждался на счет советской системы, о которой судил по золоченому фасаду. При этом он был убежденным противником капитализма, о котором судил не понаслышке

6

Стихи Я.Зуева

7

Одно из семи чудес света по Филону Александрийскому. Гигантская статуя бога Солнца Гелиоса (36 м), установленная на Родосе (остров в Эгейском море) архитектором Харесом. Колосс простоял всего 56 лет и, в 222 до Р.Х. был разрушен землетрясением

8

Настоящее имя Мухаммеда Али, многократного чемпиона мира по боксу в суппертяжелой весовой категории

9

Детский юмористический журнал «Веселые картинки», издательство «Молодая гвардия» ЦК ВЛКСМ, выходит с 1956

10

Монумент из стали «Родина-мать» в Киеве создан по проекту Е.Вучетича, В.Бородая, Ф.Сагояна, В.Винайкина, В.Елизарова и др. Высота скульптуры 62 м, общая с постаментом – 102 м. Вес около 450 тонн

11

Один из главных персонажей романа Джека Лондона «Морской волк»

12

Оперетта известного венгерского композитора Имре Кальмана, (1882–1953)

13

Иван Иванович Шишкин (1832–1898) – российский художник-пейзажист, живописец, академик

14

Республиканская детская больница

15

Марио Пьюзо, (1920–1999), – известный американский писатель. Стал знаменитым благодаря своему роману «Крестный отец», по которому режиссер Френсис Ф. Коппола снял одноименный фильм

16

Альфонс Габриэль Капоне, (1899–1947), – знаменитый американский гангстер, действовавший в 1920—1930-х годах на территории Чикаго, яркий представитель организованной преступности США

17

Алан Прост, р.1955, знаменитый французский пилот Формулы 1, 4-х кратный чемпион мира

18

Айртон Сенна (1960–1994) легендарный бразильский гонщик, пилот Формулы 1, 3-х кратный чемпион мира

19

Автоматический пистолет Стечкина

20

Фантастический фильм режиссера Альберта Пьюна, (1989), в ролях Жан-Клод Ван Дамм, Ральф Меллер, Винсент Клин и др.

21

Братья Уилбер (1867–1912) и Орвил (1871–1948) Райт – американские изобретатели-авиаконструкторы. 17 декабря 1903 совершили первый в истории пилотируемый полет на моторном аэроплане «Флайер-1». Дальность первого полета составила 37 м. Аппарат пробыл в воздухе 12 секунд

22

Первый в истории совместный космический проект двух сверхдержав, закончившийся рукопожатием в космосе летом 1975 года. Проект осуществлялся под патронажем генсека Л.Брежнева и президента США Дж. Форда

23

Монумент из стали «Родина-мать» в Киеве создан по проекту Е.Вучетича, В.Бородая, Ф.Сагояна, В.Винайкина, В.Елизарова и др. Высота скульптуры 62 м, общая с постаментом – 102 м. Вес около 450 тонн

24

«Каскадеры» («Stunts»), фильм режиссера Марка Лестера, (1977), в ролях Р.Фостер, Ф.Левис и др.; «Частный детектив», фильм режиссера Ф.Лабро, (1976), в ролях. Ж-П.Бельмондо, Б.Кремер и др; «В зоне особого внимания», фильм режиссера А.Малюкова (1977), в ролях Б.Галкин, М.Волонтир и др.;

25

Харламов Валерий (1948–1981), легенда советского хоккея, нападающий ЦСКА и сборной, один из самых техничных игроков в истории; Третьяк Владислав, р.1952, легендарный вратарь ЦСКА и сборной, обладатель Кубка Канады; Якушев Александр, р.1947, прославленный хоккеист, нападающий «Спартака», многократный чемпион мира, герой знаменитой супперсерии СССР – Канада 1972

26

Фил Эспозито, р.1942, один из самых результативных в истории НХЛ хоккеистов, участник исторической серии СССР – Канада 1972; Роберт (Бобби) Халл, р.1939 – легенда НХЛ, блондин, прозванный «Золотым реактивщиком (Golden Jet)

27

Очевидно, Ледовой вспомнил эпохальную суперсерию СССР – Канада в сентябре 1972, которая стала первой встречей на льду двух хоккейных миров. Турнир, естественно, получил яркую политическую окраску. Накануне один канадский журналист обещал съесть экземпляр газеты, если «русские в первом матче забросят хотя бы шайбу» и проиграл пари. Победила, в конце концов, сборная НХЛ, одержав 4 победы при одной ничьей и 3 поражениях. По словам одного из канадских игроков, если бы им не удалось выиграть, он кончил бы жизнь в канаве, Канаду потрясла депрессия, а Уэйн Гретцки стал футболистом.

28

Катер, оборудованный 4-х цилиндровым автомобильным мотором. В советские времена – один из лучших

29

«Bee Gees», австралийская поп-группа, образованная в 1958 году. Оставалась популярной более 30-ти лет. Пик пришелся на первую половину 70-х

30

«Крылышки» – клуб «Крылья Советов». Очевидно, Виктор собирался посмотреть одну из игр так называемого «Кубка вызова» между командой звезд НХЛ и сборной СССР, укомплектованной главным образом игроками ЦСКА и «Крыльев Советов»

31

Станция метрополитена у одноименного оборонного завода, впоследствии зачем-то переименована в Шулявскую

32

Устинов Д.Ф., (1908–1984) – министр обороны СССР и член Политбюро ЦК КПСС, маршал Советского Союза; Огарков Н.В., (1917–1994), генерал армии. В те времена – 1-й заместитель министра обороны СССР

33

Популярный фестиваль эстрадной музыки, проводившийся с 1963 года в Польше, на побережье Балтики. На сцене Сопота в разное время выступали «Песняры», Муслим Магомаев и Шарль Азнавур. Здесь родилось немало советских шлягеров. Победителями фестиваля становились Алла Пугачева и Лев Лещенко, Карелл Готт и многи другие звезды социалистической эстрады

34

Имеется в виду ввод советских войск в Чехословакию в августе 1968 года, последовавший в качестве реакции на события «Пражской весны»

35

Ученик в карате

36

Михайлов Борис, 1944, прославленный хоккеист ЦСКА и сборной СССР, многократный чемпион Олимпийских игр, мира, Европы и СССР. Играл в знаменитой тройке нападающих ЦСКА: Харламов, Васильев, Михайлов

37

Озеров Николай (1922–1997) заслуженный мастер спорта по теннису, актер МХАТ и знаменитый советский спортивный комментатор

38

Главный герой одноименного худ. фильма «Hongildon» корейского режиссера Ким Гильд Инна (1986) был мастером рукопашного боя

39

Популярная на рубеже 80-х и 90-х годов модель джинсов, позволявшая легко сесть на шпагат тому, кто был способен сделать это в кимоно, естественно

40

Щелоков Н.А. (1910–1984), генерал армии, министр внутренних дел СССР с 1966 по 1983 год. Уроженец Луганской области, близкий друг Л.Брежнева. После смерти генсека был обвинен Ю.Андроповым в коррупции и покончил с собой

41

Урицкий М.С. (1873–1918), революционер, организатор и первый шеф Петроградской ЧК, один из вдохновителей «Красного террора». Любопытно, что смерть Урицкого от руки Леонида Каннегисера послужила формальным поводом этот террор узаконить

42

Хит начала 90-х в исполнении Татьяны Булановой и группы «Летний сад» «Как жаль…», музыка и текст А.Боголюбова

43

У книги Александра Волкова, (1891–1977), ставшей бестселлером в середине 1960-х и переиздающейся с тех пор ежегодно, причудливая судьба. Она началась с того, что А.Волков, преподаватель матанализа, перевел и пересказал детям замечательную сказку Ф.Баума «Мудрец из Страны ОЗ». Впоследствии Волков показал пересказ С.Маршаку, в 1939 его версию книги Баума издали. В 1960-е, снабженная иллюстрациями Л.Владимирского, сказка стала всеобщей любимицей. Следующие книги цикла – плод самостоятельной фантазии Волкова

44

Имеется в виду современная Европейская площадь, сменившая за последние сто лет довольно иного названий. На площади – музей Ленина, ныне – так называемый Украинский дом

45

Речь о так называемой Куреневской трагедии, случившейся утром 13 марта 1961 года, в понедельник, который стал «черным» днем. Около четырех миллионов кубов грязевой пульпы прорвали искусственную дамбу и, в считанные минуты погребли целый район, уничтожив детсад, трамвайное депо им. Красина, стадион «Спартак» и много жилых домов. Катастрофа была немедленно засекречена, любительские снимки изъяты, достоверной информации о жертвах нет, поэтому потери оцениваются по-разному: от полутора сотен до нескольких тысяч человек

46

Не утвержденное официально наименование местности на Печерске, застроенной престижными многоэтажными домами. Сейчас в городе наситывается уже несколько «царских сел», конца и края этому процессу нет, к сожалению

47

Пригород, застроенный дорогими особняками. Въезд по пропускам. На картах традиционно не обозначается

48

Существует версия, по которой грязевое озеро на месте массовых захоронений в Бабьем Яру возникло не из-за головотяпства строителей. Власть, якобы, решила замыть колоссальную братскую могилу отходами производства, чтобы впоследствии возвести на этом месте жилой район! Такое сомнительное, мягко говоря, решение в узком кругу объяснялось необходимостью прекратить рейды мародеров, которые раскапывали могилы убитых фашистами соотечественников в поисках золота. Бабий Яр начали заполнять отработанной пульпой кирпичных заводов, сам кирпич шел на строительство хрущевок. Чтобы пульпа не стекала вниз, возвели дамбу, которую, в конце концов, прорвало. Тот факт, что козлами отпущения стали строители, а никто из партийных боссов не пострадал, доказывает, что решение санкционировали секретарь ЦК КПУ Н.Подгорный и лично Никита Хрущев.

49

Дачный поселок на левом берегу Днепра. С противоположного берега немного напоминает Монте Карло

50

Группа советских войск в Германии

51

Военно-спортивная игра для школьников

52

Готов к труду и обороне

53

Во время закрытия летних олимпийских игр в Москве был запущен огромный воздушный шар в форме символа олимпиады – медведя

54

Очевидно, этого не знает не только Протасов, но и нынешние отцы города, обуреваемые жаждой переименования всего, что только подвернется под руку ничуть не меньше коммунистических предшественников. Вероятно, именно благодаря их безграмотности Иван Лепсе «уцелел». Ведь товарищ Лепсе (1889–1929), профессиональный революционер, член РСДРП с 1904 года, большевик. Организатор обороны революционного Петрограда от белогвардейцев, в Гражданскую – член Реввоенсовета 7-й армии, затем комиссар Южной группы войск. Погребен в Кремлевской стене. Американский философ Джордж Сантаяна сказал как-то: «Те, кто не помнит прошлого, обречены его повторять». Наверно, не о нас…

55

Результаты Третьей Пунической войны (149–146 до н. э) между Карфагеном и Римом, начавшейся с подачи влиятельного римского сенатора Катона Старшего (его знаменитая фраза «Карфаген должен быть разрушен» вошла в историю) оказались катастрофическими для этой североафриканской республики. Римские легионы взяли город штурмом. Уцелевших после разгрома жителей продали в рабство, стены и здания сровняли с землей, местность вспахали и посыпали солью

56

Трумэн Гарри, с 1945 по 1953 годы – 33-й Президент США

57

То есть – на Крещатике

58

Косиор С.В., профессиональный революционер, большевик, с 1926 по 1938 годы – первый секретарь ЦК КПУ, один из организаторов Голодомора. Расстрелян в 1938 году

59

Калигула Гай Юлий Цезарь Германик, (12–41 н. э.), третий римский император, которому приписывают неадекватное поведение. Убит заговорщиками

60

Райцентр в Киевской области

61

Замечательная научно-популярная телепередача выходила регулярно, по субботам, с февраля 1973 по 1994, когда была закрыта из-за отсутствия финансирования. Ведущий – профессор Сергей Петрович Капица

62

Пригород Киева

63

В древнегреческом мифе царь Кипра Пигмалион, влюбившись в Афродиту, высек ее статую из мрамора, а затем обратился к богине с мольбой вдохнуть в изваяние жизнь. Афродита выполнила его желание, и ее статуя, под именем Галатеи стала женой Пигмалиона

64

Ныне – гостиница Украина

65

Шаламов Варлаам Тихонович, (1906–1982), российский писатель и поэт, политический заключенный, отбывший в лагерях системы ГУЛАГ более тридцати лет, с 1929 по 1953 годы. Получил широкую известность благодаря «Колымским рассказам», при коммунистах ходившим в «самиздате». После публикаций на Западе на автора начались гонения. Одинокий и слепой, писатель умер в 1982 в психиатрической клинике

66

Жигулин Анатолий Владимирович, (1930–2000), русский поэт и прозаик. За участие в работе нелегальной организации Коммунистическая Партия Молодежи, члены которой мечтали о реформах, получил 10 лет лагерей. Его автобиографическая повесть «Черные камни» стала широко известна в горбачевскую эпоху

67

Согласно древнегреческому мифу, чудовище по имени Минотавр обитавшее в подземелье, получившем название Лабиринт, на острове Крит, и питавшееся человечиной, пало от руки афинянина Тесея. Победив Минотавра, Тесей выбрался из катакомб благодаря влюбившейся в него дочери царя Миноса Ариадне, которая снабдила его клубком ниток

68

Малевич Казимир Северинович (1878, Киев – 1935, Ленинград), знаменитый русский живописец, иллюстратор книг и декоратор. Основатель нового художественного направления – супрематизма

69

Холодная рыбная закуска из сельди, моркови, плавленого сыра и сливочного масла. Под водку идет бесподобно

70

Хит режиссера Е.Ташкова с Ю.Соломиным в роли красного разведчика Кольцова, направленного в штаб белогвардейской армии, где он стал адъютантом командующего. Мосфильм, 1969

71

Художественный фильм режиссера Татьяны Лиозновой, снят на киностудии им. Горького в 1981. В главных ролях – Ирина Муравьева и Александр Абдулов

72

Голландская поп-группа

73

Григ Эдвард, (1843–1907), великий норвежский композитор, который не только использовал фольклор, но и пытался запечатлеть в творчестве пейзажи Норвегии

74

Санорин, эмульсия интраназального применения, то есть капли в нос. Действительно вызывает привыкание, недаром ЛОР-врачи называют его наркотиком для носа.

75

Песня «Дым кольцами» барда Юрия Бендюкова, р. 1946

76

Найджел Мэнселл, р.1953, знаменитый британский пилот Формулы-1. Выступал с 1980 по 1995 годы

77

Аттила – вождь гуннов с 434 по 453 год, один из величайших полководцев послеантичного мира. Его последнее вторжение в Европу едва не окончилось исчезновением всей белой расы. К счастью, римскому военачальнику Аэцию в грандиозной «Битве Народов» на Каталаунских полях удалось остановить продвижение гуннов

78

Тадж-Махал – мавзолей в Агре, Индия, возведенный в XVII Великим Моголом Шах-Джаханом любимой жене Мумтаз-Махал, скончавшейся при родах. Внутри – две гробницы – шаха и его жены. По итогам голосования, проведенного в 2007 мавзолей, вместе с Великой Китайской стеной и римским Колизеем включен в список новых семи чудес света

79

Переходящий приз, присуждаемый пассажирским пароходам за рекорд скорости при пересечении Атлантики. Первым рекордсменом стал пароход «Саванна», который прибыл из Нью-Йорка в Ливерпуль за 29 дней. Ленту получали «Грейт Вестерн» (1838, 15 дней), «Британия» (1840, 10 дней), «Этрурия» (1885, 5 дней), «Дойчланд» (1900, 4 дня) и пр.

80

По части размеров Анька, безусловно, права. Монумент «Родина-мать» на высоком правом берегу Днепра, открытый в 1981 Леонидом Брежневым (по проекту Е.Вучетича, В.Бородая и др.) выше и гораздо тяжелее американской Статуи Свободы, которую знатоки масонской символики называют египетской богиней Исидой. Высота Родины-Матери – 102 м, сама скульптура – 62 м, вес 450 т. Американская Свобода (полное название – Свобода, озаряющая мир) на одноименном острове – скромнее. Высота – 93 м., высота самой статуи 46 м, вес 125 т. Изготовлена во Франции по проекту Ф.Бартольди и Г.Эйфеля, установлена в 1885. Впрочем, о вкусах не спорят. Статуя Христа Спасителя в Рио-де-Жанейро (высота 38 м) на горе Корковадо (710 м), проект Э.да Силва Кошта и П.Ландовски (1931), действительно гораздо меньше первых двух. Но, именно она в 2007 избрана одним из Новых семи чудес света

81

Эмерсон Фиттипальди – знаменитый в прошлом пилот Формулы-1, чемпион мира (1972, 1974)

82

Франсуа Огюст Рене Роден (1840–1917) – знаменитый французский скульптор, один из основоположников импрессионизма в скульптуре. Его работы «Иоанн Креститель» (1878), «Врата ада» (1888), «Мыслитель» (1888), «Ева», (1886) принесли скульптору всемирную известность

83

Поселок на южном берегу Крыма, в 3-х км от Ялты. Центральные районы Ливадии находятся на восточном склоне горы Могаби. Главная достопримечательность – Ливадийский дворец

84

Хунвэйбины – (красная охрана), члены созданных в 1966 отрядов студенческой молодежи в Китае, одни из наиболее активных участников провозглашенной Мао Цзэдуном (1893–1976) культурной революции.

Content

Ярослав Зуев
Три рэкетира

Пролог

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Глава 1 ПАССАЖИР С ЗОЛОТОЙ «ГАЙКОЙ»

Глава 2 КАБИНЕТ ГОСПОДИНА ПРАВИЛОВА

Глава 3 САУНА ГОСПОДИНА БОНАСЮКА

Глава 4 РЭКЕТИРЫ И БЕСПРЕДЕЛЬЩИКИ

Глава 5 ЛЕДОВОЙ

Глава 6 «ДУБОВЫЙ ГАЙ»

Глава 7 АННА И КРИСТИНА

Глава 8 ЗАПАДНЯ

Глава 9 ОХОТА ВИКТОРА ЛЕДОВОГО

Глава 10 ГОСТЬ ИЗ КРЫМА

Глава 11 УИК-ЭНД В ОСОКОРКАХ

Примечания