Имшенецкий Вячеслав Андреевич

Подмена

Пролог

Прошедшая зима была для ребят безрадостной. На Байкал в Большие Коты в один день пришли три похоронки. Тимкин отец пал смертью храбрых под Ленинградом. Один на белом свете остался и Петька Жмыхин.

Петьку, Таню, Тимку и Шурку Подметкина вызывал начальник следственного отдела контрразведки капитан Платонов Владимир Иванович. Он вел допрос немецкого агента Лаврентия Мулекова.

Выяснилось, что агент имеет второе задание: встретиться в тайге с бывшим колчаковцем Прокопием Костоедовым и проникнуть в лабиринт Гаусса. Присутствующий при допросе Петька Жмыхин воспользовался информацией агента и решил пробраться со своими друзьями в лабиринт. Об этом походе написана книга «Секрет лабиринта Гаусса». Поход едва не закончился трагически. Жмыхин, Котельникова, Булахов и Подметкин военным самолетом были доставлены в Большереченск, в госпиталь.

О дальнейшей их нелегкой судьбе рассказывается в повести «Подмена».

Глава 1

Шурка Подметкин выглянул в коридор, но сразу отпрянул от двери и юркнул в постель:

— Идут!

Петька, Тимка и Таня натянули одеяла до подбородков, и на лицах изобразили блаженный вид. Сегодня профессорский обход, и Валентина Ивановна Ларина, лечащий врач, пообещала ребят выписать из госпиталя, если, конечно, профессор Корнаков разрешит. Тихо распахнулась дверь, и в палату вошла группа врачей. Шуркина кровать стояла прямо около двери, но профессор, хотя Шурка смотрел на него умоляюще, направился к Тимке.

— Ну, богатырь, как дела?

— Домой хочется.

— Сядьте-ка, я вас послушаю.

Он вытащил из кармана белую с золотым ободком трубку, прислонил к Тимкиной спине и, прищурив серые глаза, стал слушать.

Профессор прощупал у Тимки печень, заставил поднимать руки и ноги, стучал желтыми сухими пальцами по ребрам и весело сказал:

— Ну, богатырь, завтра поедешь домой.

Щурка заерзал под одеялом, кашлянул, но врачи не обратили на него внимания, и перешли к Петькиной кровати.

— Остаточные явления токсикоза, — тихо сказала Валентина Ивановна, — веселым не бывает. Ест мало, приходится купировать глюкозой, — и добавила что-то по латыни.

Профессор пощупал Петькины мышцы, оттянул веки, посмотрел в глаза.

— Все хорошо, только есть, молодой человек, надо побольше, а грустить ни к чему. Через недельку-полторы выпишем. — Он погладил Петьку по голове и встал.

Теперь Шурка не сомневался, что будут смотреть его. Он откинул одеяло, по-боевому выпятил грудь и прикрыл глаза. А когда их открыл — врачи уже шли за ширму, где лежала Таня.

Шурка понял: его выписывать не собираются, и решил действовать. Он заскрипел пружинами, громко прокашлялся и сказал:

— Скоро обед и я опять съем все без остатка. — Прислушался, из-за ширмы ни звука. Тогда он запел бравым голосом: — «Маленький синий платочек падал с опущенных плеч…» — И слегка стал присвистывать.

— Подметкин что-то неестественно себя ведет, — произнесла из-за ширмы Валентина Ивановна, — надо его подержать еще недельку.

Шурка испугался, отвернулся к стенке и сделал вид, что спит. В коридоре проскрипела каталка, обожженного танкиста везли на перевязку. Его танк подбили в Берлине, на подступах к рейхстагу.

Шурку тронули за плечо:

— Как жизнь, молодой человек?

— Спасибочки, хорошая.

— А то к стенке отвернулся, тоже какой-то угрюмый.

Шурка струсил, поэтому, когда профессор пощупал ему живот, нарочно захихикал.

— Что, щикотно?

— Просто я веселый человек. Я и песни пою.

— Слышал, голос у тебя отменный, но я думаю, что ты для хитрости пел.

Профессор расписался в Щуркиной истории болезни и встал. Врачи пошли к выходу. В дверях профессор, по-стариковски повернувшись всем телом, глухо произнес:

— Таня с Петей полечатся еще, а за вами, богатыри, завтра приедут родственники.

Тимка рывком сел на кровати:

— Таню с Петькой выпишите сейчас, чтоб мы вместе уехали. Моя мама просит в письме привезти их на Байкал.

Шурка выскочил из-под одеяла, подтянул полосатые штаны:

— Я им рыбу каждый день буду ловить!

Профессор улыбнулся:

— Я верю, что вы будете заботиться, но нельзя им сейчас без наших уколов. Через десять дней вас привезут на проверку, а обратно уедете вчетвером.

На следующее утро приехала тетя Оля, мама Тимки Булахова. В коридоре она уговаривала Валентину Ивановну отпустить с ней Таню и Петьку. Но лечащий врач закрыла дверь в палату и что-то сказала ей на ухо. Тимкина мама ответила громко:

— Ежели так, то, конечно, пускай милые лечатся.

Она зашла в палату, поцеловала Таню и Петьку, в угол за тумбочку просунула тугой узел.

— Одежду вам привезла.

В палату вбежали Тимка и Шурка. В новой одежде и подстриженные они показались Тане какими-то другими. На них были одинаковые голубые рубашки и куртки, сшитые из настоящего солдатского сукна. В таком одеянии они чувствовали себя неловко: у Шурки на лбу выступили капельки пота, а Тимка почему-то подкашливал в кулак и постоянно одергивал куртку.

Тетя Оля встала:

— Ну, пожалуй, поедем, выздоравливайте да ждите меня.

Шурка быстро обнял Таню, потом Петьку и, застеснявшись, выскочил в коридор. Тимка крепко пожал им руки и сказал:

— Через десять дней встретимся. Я к этому времени арбалет исправлю и сплету добрые морды. Сразу рыбу ловить пойдем. — У порога насупился. — Не скучайте и лекарства пейте.

Круглая луна смотрела в окне палаты. От ее света квадраты оконных стекол отражались на пустых кроватях Тимки и Шурки.

— Петька, о чем ты думаешь.

— Знаешь, Таня, может, мы на Байкал не поедем, а? Тимкиной маме и так живется плохо.

Заскрипели пружины, по-видимому, за ширмой Таня села:

— А куда нам, Петька, деться?

— Но к ним, Таня, тоже нельзя. Тетя Оля добрая, будет нам последнее отдавать, а сама… Помнишь, как было, когда моя бабушка умерла. Я думаю, Таня, что нам надо ехать в Краснокардонск. Ты будешь учиться в школе, а я пойду на военный завод работать…

Петька с Таней долго разговаривали и заснули, когда лунные квадраты переместились с кроватей на стены.

В соседней палате как-то появился новый больной. Петька через стенку слышал, что после каждого укола он вскрикивал: «Мамочка родная!»

Однажды он зашел к ребятам. Высокий, чуть ли не под потолок, голубоглазый.

— Здравствуйте, молодые люди. Звать меня Георгий Николаевич, а фамилия Гарновский. — Он оперся на тяжелую черную трость. — Прослышал я о вашем мужестве и решил познакомиться.

Таня с Петькой назвали свои имена и фамилии.

— Очень приятно, — сказал Гарновский, слегка поклонился и, прихрамывая на левую ногу, прошел к окну.

— Вас на фронте ранили? — спросила Таня.

— Не раненый я, ребята. Воевать не пришлось. В начале войны подавал я заявление, просился на фронт. Прихожу на сборный пункт, а тут меня и спрашивают: «Откуда, мол, родом и кто по профессии». Из Большереченска, отвечаю, геолог. Тут меня и сцапали. И вместо фронта приехал я в Сибирь и вот, который год по горам да по долам маюсь. В тайге, сами, небось, знаете, приюта никакого. А у меня радикулит. Как простыну, так она, любезная, — Георгий Николаевич притопнул левой ногой, — отказывается служить.

— А что вы ищете в тайге? — спросила Таня.

— О, ребята, работа у меня жуткая. Ищем мы не золото и платину, ни какие-нибудь камни драгоценные, а трассу для Северной железной дороги. Секретное дело. А я вот начальник партии и за все несу ответственность.

Радиограмма из Токио:

Работнику японского посольства в Москве поручено положить в тайник на Садовом кольце аппаратуру для резидента группы «Аква». Проследите путь аппаратуры в сибирскую экспедицию, работающую, как я сообщал, по поиску трассы Северной железной дороги.

Авдеев

В дверь заглянула медсестра и увела Гарновского.

— Странный какой дядька, — сказала Таня, — сам говорит секретное дело, а рассказывает…

Петька промолчал, потому что в палату вошла повариха Елизавета Сергеевна. Запахло щами, жареной рыбой и луком. Тяжелый поднос она поставила возле графина на столик. Расставила алюминиевые чашки с пищей на табуретки, пододвинула табуретки к кроватям и приказала по-фронтовому:

— Чтоб съели все! Как вам не стыдно, для вас специально готовим самое питательное, а вы…

Елизавета Сергеевна была военной в звании старшего сержанта. В первый месяц войны, когда их рота чуть не попала в окружение, Елизавета Сергеевна вместе со всеми бойцами пошла в штыковую атаку, а потом ей дали медаль «За отвагу». Под Сталинградом ее тяжело ранило, лечилась она здесь, в госпитале, и тут же осталась работать поваром.

За неделю Таня с Петькой заметно окрепли, и Валентина Ивановна разрешила им выходить гулять на больничный двор. Они подружились с собакой сторожа и научили ее играть в прятки. Собака оказалась смышленой и Петьку находила всюду, даже на крыше больничного амбара.

Как-то после «отбоя», когда больница погрузилась в сон, Петька с Таней нечаянно услышали в коридоре шепот. Разговаривали няни.

— Слышь, Матрена, завтра наших-то ребяток заберут, сегодня с Байкала та женщина к врачам звонила.

Вторая няня заохала:

— Бедная и намается же она с ними, муж-то, говорят, у ней на фронте погиб, а одной четыре рта прокормить о-ё-ёй. Может, в детдом их примут, а то будут на шее сидеть, а она сама-то кости да кожа.

Утром Валентина Ивановна зашла в палату и оторопела: Петьки с Таней не было. На тумбочке тетрадный листок: «Спасибо за все, мы уехали в Краснокардонск». На Таниной подушке лежало письмо, сложенное треугольником, с надписью неровными буквами: «Валентина Ивановна, передайте письмо Тимкиной маме и простите нас, что мы самовольно ушли».

Глава 2

На вокзал Таня с Петькой прибыли утром. Народу было много. Они едва протолкались к перрону. Мощный паровоз вытягивал к вокзалу длинный состав. На груди паровоза колыхалось красное полотнище: «Слава воинам-победителям». Из окон медленно плывущих вагонов солдаты-фронтовики махали руками. Как только поезд остановился, заиграл духовой оркестр.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Встречающие бросились к вагонам. В окна полетели букеты незабудок.

Петька вывел Таню на привокзальную площадь и зашептал: «Сейчас один мужик говорил: где-то здесь погрузочная площадка есть. Там формируют грузовой эшелон. Он пойдет на запад».

Они прошли целый квартал фанерных, давно некрашенных киосков и подошли к широкому железобетонному мосту. Их увидел охранник и зашарил рукой по желтой кобуре: «Стой, запретная зона!» Но Петька не боясь подошел к часовому.

— Дядя, мы несем папе обед, а найти его не можем. Он работает в депо. — Петька рукой показал в сторону вокзала. — А сейчас, нам сказал один военный, папу послали на погрузочную площадку какой-то состав грузить.

Охранник вышел из полосатой будки:

— Вон в заборе дырку видите? В дверку шуганете и сразу вниз, а там по путям идите до железнодорожного моста. Сразу за мостом и грузится состав. Только будьте осторожны, папу своего вызывайте через часового.

Но произошла неудача. К составу подойти ребятам не удалось. Погрузочная площадка была обнесена колючей проволокой в три ряда. Петька с Таней обошли площадку и спрятались в кустах. Они рассчитывали заскочить на поезд, когда он еще на малых парах будет выходить из-за колючей проволоки. Но их обнаружил охранник с собакой, вывел из кустов: «Шагайте туда, откуда пришли, а не то арестую». Петька с досады плюнул и пошел вдоль путей. Таня потянулась за ним.

Ночь застала ребят у вокзала на берегу Ангары. Они забрались под старый причал. Не было сил даже говорить. Не везло. Все поезда сегодня направлялись на восток. Они шли непрерывным потоком, груженные оружием: танки, пушки и прикрытые маскировочным брезентом «катюши».

Сейчас с вокзала доносились редкие паровозные свистки. Звуки залетали под настил обветшалого причала и, ударившись о трухлявые стенки, тихо умирали. Петька, не мигая, смотрел в пустоту. Темень давно закрыла город. Только далекой звездой светилась крохотная лампочка на трубе электростанции. Таня вспомнила уютную больничную койку и, закрыв рот худенькой ладошкой, зевнула.

Послышался шорох гравия. Петька с Таней затаились. Кто-то спустился к реке, звякнул котелком. Всплеснула вода.

— Ух, и холодная, — сказал сам себе человек и вдруг спросил: — Эй, под причалом кто есть?

— Есть, — ответил Петька.

— Можно в вашей компании побыть?

Человек словно видел в темноте. Он подошел к причалу и залез именно в тот проем, где сидели Петька с Таней. Чиркнула зажигалка — они увидели солдата с перевязанной головой. Он удивился:

— Надо же, а я думал, здесь взрослые тоже, как и я, отставшие от поезда.

Солдат не спросил у ребят кто такие и откуда. Много он видел беды и горя на военных дорогах и понял все без всяких вопросов. Он потушил зажигалку, поставил на камни вещевой мешок.

— Подождите, я костер сгоношу.

Шинелью он накрыл Петьку и Таню, а сам выбрался наружу. От мешка пахло чем-то очень аппетитным. Когда солдат снова залез под причал, ребята уже крепко спали. Он дотронулся до плеча Петьки:

— Просыпайтесь, я чаек сварганил. Пироги у меня домашнего изготовления с капустой. Невеста моя пекла, Аннушка.

Петька с Таней прошли к костру, сели на заросшее прошлогодней травой бревно. Солдат быстро развязывал туго набитый вещмешок.

Потрескивали в огне сухие щепки, искры, описав дугу над ребятами, падали в реку. Запивая толстые ржаные пироги горячей водой, Петька с Таней рассказывали солдату о своей жизни.

— В Краснокардонск вы, ребята, не попадете. Железнодорожная ветка туда разбомблена начисто и еще не восстановлена. Я там был. От города остались руины. Уцелел только военный завод.

Солдат закурил. И долго смотрел на огонь. Тонкий шрам на щеке едва заметно подергивался.

— Слушайте, ребята, здесь совсем недалеко есть прииск «Лосенок». Мама у меня там живет, старушка. Я напишу ей письмо. Будете у нее жить. Пока я не вернусь. Война, считайте, окончена. Вернусь я скоро. Сам пойду работать, взрывник я, а вы учиться будете. А если в Краснокардонск захотите, свожу вас туда! И там как следует устрою. Запомните — звать меня Алексей Уватов, по отчеству Никитович. — Он вынул записную книжку и карандаш. Наклонившись к костру, стал быстро писать. Бумажку вручил Петьке: — С этой запиской никто вас не задержит, а мама моя добрая, в обиду не даст. — Солдат Уватов посмотрел на часы: — Через два часа мой поезд, надо немного прикорнуть. — Он выплеснул из котелка остатки воды и пошел к причалу.

Был день, а Таня с Петькой, закутанные в теплую солдатскую шинель, все еще спали под причалом. Легкий туман витал над Ангарой. Глухо тарахтя мотором, вниз по реке шла старая баржа. На боку надпись — «Таежница». За штурвалом стоял бородатый старик. Цыганские глаза вглядывались в берег. Старый капитан уверенно перекладывал руль, и баржа медленно сходила с фарватера, прижимаясь к левому берегу. Стоп, машина! — Из тонкой трубы вылетели колечки синего дыма и тарахтение прекратилось.

Используя течение, бородач подвел баржу к причалу. Заскрипели старые бревна настила. С борта на пристань прыгнула женщина. Толстую веревку она быстро обвязала вокруг столбика. Черноглазая девочка, разбежавшись по палубе, перелетела через борт.

— Теплынь-то, какая, — воскликнула она и, как птица замахала, худенькими руками.

— Любка, — закричал старик, — далеко не шастай, сейчас примем груз и отвалим.

— Я туточки буду.

Она спрыгнула с причала на гравий. И только от скрипа камушков Таня с Петькой проснулись. Рядом стоял солдатский вещмешок. Шинель не взята. Петька хотел позвать солдата, но на мешке увидел записку: «Ребята, все дарю вам. Домой вернусь скоро, ждите. Ваш А. Уватов».

Захрустел гравий и в проломе показалась голова девочки:

— Вы здесь спите?

— А тебе что?

— А мы на барже сюда причалили, сейчас загрузимся и дальше поплывем. Мой дедушка — капитан, а мамка — матрос-моторист. Был папка, но с войны еще не вернулся. — Она рукой убрала прядь волос со лба и спросила: — А вы здесь от родителей прячетесь?

— Ни от кого мы не прячемся. Нету у нас родителей, — тихо ответила Таня, — они погибли на фронте.

Девочка горестно вздохнула и хотела что-то сказать, но раздался грозный голос капитана:

— Любка, поднимись на баржу, карауль здесь. Мы за грузом сходим.

— Сейчас, деда, я мигом.

Любка исчезла. На барже заскрипела дверца и послышались шаги. Сгнившие доски захлопали под тяжелыми сапогами. На ребят посыпалась желтая труха.

Когда шаги затихли, Петька выглянул из-под причала. Команда самоходки шла к железнодорожному вокзалу. Она была немногочисленной. Впереди шагал дед в старых кирзовых сапогах, а за ним Любкина мама в ветхом ситцевом платье. Третий член команды, одиннадцатилетняя Любка, осталась сторожить баржу.

— Петька, а ведь солдат Уватов нам все оставил!

— Я бы тоже так сделал.

Уватовскую шинель скрутили в тугой рулон. Концы Петька соединил хлястиком. Получилась настоящая солдатская скатка. Ее Петька надел на плечо и взял вещмешок.

— Почему ты сегодня мрачный? — спросила Таня.

Петька выбрался из-под причала, помог вылезти Тане.

— Потому что на прииск «Лосенок» я ехать не хочу,

— Я тоже. Маме Уватова и без нас не сладко живется.

Они поднялись на берег и сели на обгоревшую шпалу. Стали рассматривать баржу. Дощатая палуба была вышаркана до бела. Четырехугольные крышки люков на замках. На корме тяжелый крашеный курятник. В щелки выглядывали курицы и петух. Красный глаз его отражал солнце. Петух явно хотел с кем-нибудь подраться. И тут из синевы неба спикировал на баржу коршун. Тонко запел ветер в сложенных крыльях. От страха петух хрюкнул по-поросячьи и, растолкав куриц, забился в темный угол.

Петька увидел под навесом у курятника кучу железных инструментов и вдруг вспомнил: такие крючья и молотки с длинными ручками он видел у папы в институте. Петька понял: баржа идет в экспедицию.

— Таня, спроси ее, — Петька кивнул на Любу, куда они плывут.

Таня пошла к причалу. Увидев ее, Любка выскочила из рубки. Схватила одноствольное ружье, встала у борта и сказала четко:

— На судно входить запрещено!

— Я только спросить.

Но девочка явно кому-то подражала:

— Сейчас я никому не друг, а вахтенный матрос Любовь Часовитина. Охраняю государственное имущество и стрелять буду без предупреждения.

Таня обиделась и пошла назад к Петьке. Вахтенный матрос Любка Часовитина заволновалась:

— Почему ты уходишь совсем? — Она загорелым кулачком вытерла нос: — Издалека-то спрашивать можно. Разрешается, ежели издалека.

— Ну так и скажи, куда вы плывете?

Любка поставила ружье к ноге. Толстый ствол чуть ли не на метр торчал выше ее головы.

— Мы идем вниз по реке к Бирским порогам. Везем груз для экспедиции.

Подошел Петька:

— А ты начальника экспедиции знаешь?

— Видела сто раз. Сидоров. Он мамке в прошлом году валенки за счет экспедиции выписал, потому что мамке ходить было не в чем, он и лекарство много раз привозил из Москвы, когда дедушка…

Таня сразу поняла, на что решился Петька, и перебила Любку:

— А геолога Гарновского знаешь?

— Знаю. Он у нас начальником партии, а сейчас болеет.

Любка вдруг схватила ружье и отскочила от борта. Ребята оглянулись. С вокзала шла команда самоходки: Любкин дедушка и мама. Они несли зеленые фанерные ящики.

— Давайте мы поможем! — предложил Петька.

— Они легкие, мы донесем сами. А вон там, за калиточкой, остался тюк, несите его сюда, — приказал дед.

Таня с Петькой прошли через калитку и очутились на привокзальном дворе. Тюк лежал возле штабеля старых шпал. Он был тоже легким, и они почти бегом принесли его к причалу, перекинули тюк через борт и перелезли сами.

— Дедушка, — сразу же сказал Петька, — возьмите нас до Бирских порогов.

Старик гордо поднял голову, разгладил черную бороду.

— Во-первых, не дедушка, а товарищ капитан, во-вторых, судно грузовое и пассажиров не берет. — Он покашлял в кулак. — А, в-третьих, зачем вы туда стремитесь? — цыганские глаза хитро сузились.

Петька решил не отступать.

— Товарищ капитан, нас туда пригласил начальник геологической партии Георгий Николаевич Гарновский.

Таня тоже не растерялась и затараторила:

— Он с нами в больнице лежал. Сказал, что они трассу для железной дороги ищут и пригласил нас. А нога у него зажила, и его при нас выписали. Он себя назвал ученым…

Старик сурово сдвинул брови и спросил грозным голосом:

— А вы откуда будете, кто ваши родители?

Но тут из-за дедовской спины выглянула Любка:

— У них родители погибли на фронте.

Дед дипломатично покосился на внучку и спросил ребят:

— Баржу ждать Гарновский велел?

— Да, — не моргнув, ответил Петька. — Мы со вчерашнего дня ждем. Тут ночью солдат один нас накормил и свою шинель нам отдал и вещмешок.

Капитан повернулся к Любкиной маме:

— Ну и проныра Гарновский, узнал даже, когда мы здесь будем.

Капитан почесал затылок, зажал окладистую бороду в кулак, вытянул, снова зажал:

— Что же мне с вами делать, у меня спецгруз.

Опять вмешалась Любка:

— Как будто не знаешь. Записывай их в судовой журнал младшими матросами, и концы в воду, как будто впервой…

— Цыц! — дед топнул разбитым сапогом. — Как звать-то вас?

— Таня Котельникова и Петр Жмыхин.

— Молодец! — похвалил капитан. — По уставу отвечаешь. — Он вынул из кармана карандаш с металлическим наконечником и приказал:

— Младший матрос Любка, — неси судовой журнал,

— Счас.

Младший матрос Любка Часовитина принесла тетрадь в коленкоровом переплете. Тетрадь была настолько замусоленная, что страницы уже не шелестели, а перекладывались, как мягкие тряпочки. Федор Иванович отыскал нужную страницу и записал: «Приняты на баржу «Таежница» младшими матросами Петр Жмыхин и Татьяна Котельникова».

— А теперь слушайте мою команду. Судно наше из дерева, и все тут деревянное, поэтому с огнем обращайтесь осторожно. И еще: что везем, куда путь держим — никому ни слова.

— Понятно, товарищ капитан!

Таня покосилась на команду. Любина мама заплетала себе косы и посматривала на Петьку. Любка, балуясь, скашивала глаза к носу и терла одну босую ногу о другую. Капитан встал в боевую позу:

— Судно, повторяю, деревянное, а дисциплина у меня железная. Я тебе, Любка, пофыркаю.

Любка мгновенно сделала невинное лицо.

Федор Иванович вынул из кармана большие часы, открыл медную крышку:

— Через десять-пятнадцать минут мы поднимаем якорь, то есть отчаливаем. А пока можете быть свободными. — Он захлопнул крышку часов и пошел в свою капитанскую будку.

Любкина мама загорелой ладошкой коснулась Таниного плеча:

— Вы, ребята, на деда не обижайтесь, он любит пофасонить. Но человек он сердечный, малого и слабого в обиду не даст. Меня зовут Нина, тетя Нина, а фамилия Часовитина.

Из дверей каюты выглянула Любка:

— Эй, команда, уха остывает.

Солдатскую шинель Петька положил на люк трюма, а с вещевым мешком спустился в кубрик. И оторопел: чистота, сверкающие белой краской переборки, фонарь под потолком, начищенный до блеска, яркая клеенка на столе, в углу крохотная железная печка, покрытая белыми кафельными плитками.

— Петька, — сказала тетя Нина, — зачем мешок сюда прешь, на палубе его никто не возьмет.

— Я знаю, — спокойно ответил Петька. — Но там гостинцы к чаю, пирожки, пряники и конфеты.

Любка посмотрела на раздутые бока вещмешка и заерзала. Развязывать мешок Федор Иванович не разрешил:

— Поедим сначала ухи, а потом уж сладкое.

Тетя Нина разливала уху по алюминиевым мискам, а Федор Иванович принимал их и расставлял на столе.

Было двенадцать ноль-ноль, когда «Таежница» снялась с якоря. Или попросту говоря, когда тетя Нина отвязала толстую веревку от столбика. Судно, подхваченное течением, поплыло вниз. Тетя Нина опустилась в машинное отделение, и вскоре затарахтел мотор, баржа пошла на фарватер реки. С правого берега из громкоговорителя, прикрепленного на водонапорной башне, вдруг донеслись слова: «Сегодня войска фашистской Германии полностью и безоговорочно капитулировали… С Днем Победы, дорогие соотечественники». Грянул гимн. В голубом небе блеснула тройка самолетов. Они прошли над городом в боевом развороте, четко выполнили вираж и появились над рекой со стороны солнца. Выбросили парашютистов. Словно ромашки на синем лугу, в небе расцвели парашюты.

Федор Иванович разрешил Любке принести бинокль. Команда «Таежницы» по очереди всматривалась в правый, берег. По улице шли демонстранты. Развивались знамена. Блестели трубы духовых оркестров. Шагали колонны пионеров. Ударил артиллерийский залп. Вместе с эхом по реке покатилось «ура!».

— Любка! — закричал Федор Иванович. — Тащи свой пионерский галстук и быстро его на мачту.

— Есть! — звонко ответила Любка.

По правому борту плыл ликующий город. Над «Таежницей» от встречного ветра щелкал на мачте Любкин галстук.

Глава 3

По обеим сторонам баржи уже давно шли скалистые горы. Маленькие островки, заросшие кустарником, походили на ежей, плывущих навстречу «Таежнице». Когда появились волны, Любка, зная свои обязанности, забралась на крышу капитанской рубки, села в привинченный белый ящик, ладонью прикрыв глаза от солнца, пристально смотрела вперед.

Мотор баржи работал с тяжким придыханием. Ветер относил струю дыма далеко за корму. Кричали чайки, выхватывая из воды оглушенных винтом рыбок. Старый капитан, широко расставив ноги, работал штурвалом. «Таежница», кренясь на поворотах, обходила острова. Холодные брызги летели в лицо.

Когда судно водой выдавливало из главного русла и несло к скалам, Федор Иванович кричал в переговорную трубку: «Нина, полный вперед». И сразу же тяжкое придыхание двигателя сменялось клокочущим ревом. Дрожа корпусом, баржа снова входила в главное русло. Ошалело кудахтал в курятнике петух.

— Вижу пороги, — закричала сверху Любка.

— Малый ход, — приказал Федор Иванович.

Палуба перестала дрожать. Петька увидел пороги.

Словно живые шевелились на порогах сугробы белой пены. Бешеный рев воды содрогал берега. Посредине реки Петька заметил узкий проран. Вода в нем клокотала, как в котле. Туда и направил Федор Иванович свой старый корабль.

— Держись, Любка!

— …жусь, — донеслось сверху.

Баржа закивала носом. Затем встала боком к течению реки. Ладони у Петьки вспотели. Но напрасно беспокоился младший матрос Жмыхин. Тяжелый холм воды ударил баржу по левой скуле и развернул ее носом вперед. Она ринулась в проран и понеслась на скалу. Федор Иванович прокрутил штурвал в левую сторону до отказа.

— Рынду — три удара, — приказал капитан.

Петька не понял. Тогда дед Федор положил Петькины руки на штурвал:

— Так держать! — и выскочил из рубки.

Деревянное колесо Петька придавил всем телом. Бум-бум-бум! — послышался за стенкой колокольный звон. Здесь, в узкой горловине реки, сигнал подавался обязательно, чтоб вылетевшая из-за поворота моторная лодка не врезалась в судно. Бум-бум! Будь осторожен!

Горловину прошли удачно. Теперь река изменилась — стала широкой и спокойной. И отражала закатное солнце, как ровное зеркало.

— Впередсмотрящий, Любка, доложи обстановку! — приказал капитан.

— Фарватер чист. Скоро будет распадок Крестовый.

— Любка, доложи глубину! — Федор Иванович подмигнул Петьке.

— Глубину ты сам знаешь, — донеслось сверху.

— Отвечай по уставу, когда спрашивает капитан!

Любка что-то проворчала и, наклонившись, крикнула в самое окно:

— Глубина, товарищ капитан, таз!

Петька не понял, почему глубина обозначается словом «таз». Федор Иванович лукаво улыбнулся:

— Спросишь потом у Любки.

— Петька, — попросила тетя Нина, когда он спустился к машине, — нам с Таней наверх надо сбегать. А ты, если скомандуют «Стоп, машина!», рычаг потянешь на себя до отказа. Смотри сюда! — Тетя Нина тряпочкой протерла медную планку с надписями «малый ход», «средний ход» и «холостой ход».

— Понятно, — сказал Петька. — В Краснокардонске на учебном танке я такое видел…

Но тетя Нина была уже на палубе и вытягивала Таню за руку.

Оставшись один, Петька сел на ящик с запасными гребными винтами и задумался. Скверно получается. Федор Иванович поверил, что их прислал Гарновский, а в тайге у Бирских порогов обязательно выяснится, что никто их не посылал. Как тогда смотреть в глаза Любке, тете Нине, Федору Ивановичу? А если еще окажется…

— Малый ход! — раздался голос капитана. Петька вскочил с ящика, медленно перевел ручку к надписи на пластинке. Мотор сбавил обороты и лениво затарахтел.

С палубы спустилась Любка.

— Тебе не скучно? А почему ты серьезный?

— Боюсь, приедем в экспедицию, а Гарновский скажет, что он нас не звал. Если честно сказать, Люба, он действительно не звал.

— Хе, — сказала Любка, — нашел о чем думать. — Там, кроме Гарновского, есть начальник Колесников, например, Вячеслав Валентинович. Никого в обиду не даст, и Васька Жухов, и Бурмаков, и Букырин Иван Иванович. Ништяк, обойдется! Гарновского сейчас там и нету, дедушка сказал мамке, что он опять шастать по академиям уехал.

— Средний ход, — донеслось из капитанской рубки. Петька передвинул ручку.

— А что такое «таз»? — спросил он.

Любка засмеялась и рассказала, что в прошлом году они стояли на ремонте. Любка сидела на курятнике и нечаянно столкнула в реку большой медный таз. Он вошел в воду ребром и сразу же затонул.

— Вытащили? — спросил Петька.

— Он опупышем кверху упал, и дедушка не смог зацепить багром. Мамка магнит на веревке опускала, тоже бесполезно. Магнит к меди не липнет. До сих пор таз лежит там. Сегодня видела — сияет, как ясное солнце. Если у дедушки хорошее настроение, он завсегда спросит глубину на том месте. Я ему и отвечаю — таз!

— Стоп, машина. Можете подняться наверх!

Баржу несло течением. С правого борта открылся широкий распадок. Склоны — в ярких фиолетовых пятнах: цвел багульник. У скалы Таня заметила небольшой домик. Дыма над трубой не было.

— Не ждет нас Казимир, спит, наверное, — сказал Федор Иванович и велел Любке ударить в рынду. «Таежница» уже поравнялась с распадком, когда из домика вышел тощий старик в длинной рубахе. Из-под ладони посмотрел на реку. Увидел баржу, что-то прокричал и бросился бежать к церквушке. Мелькали босые подошвы. Старик исчез в темноте церковного портала и через секунду появился на башне схватился за веревку. Загудел старый колокол. Старик бросился к другому, третьему. Верховой ветер раздувал его седые космы, пузырилась на спине рубаха. Старик метался по колокольне. Удары сливались в торжественный гул. В горячах старик вскочил на каменный зубец и, потрясая над головой костлявыми руками, закричал:

— Победа над супостатами! Федор! Наша взяла! По-бе-да!

«Таежница» ответила рындой. Команда махала старику руками. Федор Иванович поставил баржу под острым углом к течению, и ее быстро снесло в заливчик, к крутому берегу. Тетя Нина прыгнула вниз, в момент обмотала твердый канат вокруг сухой сосны. С кормы тоже был брошен конец. Его схватил прибежавший старик, ловко, как заправский шкипер, набросал веревку кольцами на пенек, затянул морской узел. Таня, Петька и тетя Нина спустили на берег трап.

— Привет, Казимир, — закричал Федор Иванович и побежал на берег.

Друзья обнялись и трижды поцеловались. У Казимира на глазах выступили слезы.

— Ну вот, Федор, и победа долгожданная. Я же всегда говорил — земли русской лучше не трогать. Фашисты проклятые! Сколько сирот мытарится сейчас в неизвестностях… — Федор Иванович сжал локоть Казимиру и как-то испуганно подмигнул. Старик, взглянув на Таню с Петькой, осекся и сразу переменил разговор: — А ну, братья, пойдемте со мной в овражек, я там смолья принес, сейчас костер соорудим.

Заблестела первая звезда. Она походила на дыру в голубом небосводе. Команда «Таежницы» в полном составе сидела у костра. Пили чай, заваренный душистой чагой, и ели ватрушки из уватовского вещевого мешка.

Старик Казимир рассказывал Петьке и Тане о своем житье.

— Начальником речной обстановки я здесь приписан до конца дней моих. Маяки, створы, указатели, бакены — одним словом, вся обстановка реки — мое хозяйстве. Работа хлопотная, но время свободное есть. Травку лечебную собираю, корешки заготавливаю для аптек… А река, внучата, меня манит. Манит она, потому что тайну в себе имеет… — Старик посмотрел на небо и вдруг встал: — Поеду огонь на «гусаре» зажигать. Маяк главный «гусаром» речники прозвали, потому что лучи у него в обе стороны бьют, а издали на узкие усы походят.

— Я с вами съезжу, — сказала тетя Нина.

От реки потянуло холодком. Дед Казимир поежился и пошел к маленькому амбарчику, брякнул щеколдой и принес оттуда круглый, пузатый фонарь и кастрюльку на железных ножках с дырчатой крышкой. Фонарь поставил у костра, а в кастрюльку нагреб раскаленных углей, закрыл крышку.

— Не зажигалка, — он кивнул на кастрюлю, — одна благодать, еду и греюсь, как дед Мазай, и фонари от нее зажигаю.

Тетя Нина вынесла из амбарчика крашеные весла:

— Ты, дедушка, набрось-ка что-нибудь на себя, а то прохватит ветерком.

Казимир смутился:

— Телогрейку у меня росомаха, будь она, зверюга, проклята, намедни в клочья порвала. Правда, я сам виноват, на земле ее оставил. Но ничего, я привыкший, три дня назад здесь такой колотун был…

Они садились в лодку, когда Петька с шинелью в руках прибежал с баржи. Он взял тетю Нину за руку и отвел от берега. Вполголоса они о чем-то разговаривали. Тетя Нина взяла у Петьки шинель и спустилась к лодке.

— В Сибири, говорят, от подарков не принято отказываться, правильно, дедушка?

Старик Казимир бросил взгляд на шинель и догадался о Петькином намерении.

— Правильно говоришь, Нинуля, от подарков не отказываются, но и последнее не берут.

Старик вставил весла в уключины, приготовился грести.

Петька подскочил к лодке:

— Возьмите, не дорос я до неё, а вам она для службы нужна.

Старик согласился:

— Спасибо, внучек, угодил ты мне, а то холод меня порой до тряски доводит. — Он встал и, покачиваясь вместе с лодкой, надел шинель.

В корму прыгнула тетя Нина. Федор Иванович оттолкнул лодку. Заскрипели уключины.

Люба обняла Таню, и они, перешептываясь, поднялись на баржу. Вскоре окна большой каюты перестали светиться, девочки легли спать.

Федор Иванович поправлял в костре головешки, смотрел за полетом искр. Он боялся, чтоб они не попали на баржу. Но ветерок дул в другую сторону, да и до баржи было далековато. Сегодня капитан нарушал инструкцию судоходства. На мачте нужно во время стоянки зажигать топ-фонарь, чтоб проходящие судна видели: место занято, будь осторожен. Федор Иванович, даже если бы его сейчас приговорили к самому тяжкому наказанию, огня бы не зажег. Только он один знал, какой груз везла «Таежница». Достаточно малейшей искры или резкого удара, и баржа разлетелась бы в щепки, потому что трюмы ее были забиты ящиками с динамитом, аммоналом, толом, а в капитанской каюте был завернут в суконное одеяло промасленный мешок с коробками детонаторов. На свой страх и риск, из-за жалости, а вовсе не потому, что просил Гарновский, он там, в Большереченске, взял на борт Таню и Петьку. Взял, потому что почувствовал их безвыходное положение. Поверил он только тому, что ребята в больнице видели Гарновского, но, что начальник партии знал о секретном рейсе, этому капитан не поверил. Еще в начале рейса, там, у Байкала, где в небольшой бухточке находится скрытый склад взрывчатых веществ, Федор Иванович расписался о неразглашении названия груза, рейс этот был специальным, неплановым, во избежание… мало ли чего.

— Федор Иванович, почему дед Казимир сказал: «Река меня манит, потому что тайну имеет»? — спросил Петька.

Старый капитан зачерпнул из ведра кружку душистого чая, отхлебнул, крякнул, еще отхлебнул.

— Правильно он сказал, Петька. Ты думаешь, он… того? Нет, Петька, он умнейший человек. Много лет потратил, чтоб разгадать эту «самую тайну реки». Все деньги свои ухлопал, привозил сюда водолазов. А документов, сколько перерыл в архивах. Но тайна остается тайной.

Петька заерзал на месте:

— Федор Иванович, а про тайну, если, конечно, можно, мне скажите.

Из распадка вдруг донесся хриплый лай. Сидящие у костра насторожились. Хрип повторился совсем близко, послышался стук копыт о камни. И Петька, и Федор Иванович улыбнулись — горный козел подзывал своих подруг.

— Скажу я тебе, Петька, но только между нами. Железная дорога, для которой сейчас ищут трассу, поперек горла многим нашим недругам. Они не хотят, чтоб железная дорога опоясала Сибирь. Им, понятно, не выгодно, чтоб крепла наша страна. Они хотели бы видеть Сибирь-матушку замороженной и пустой, чтоб, в случае чего, легче было ее к рукам прибрать. На чужой каравай ртов много. А цари-то наши в свое время ушами прохлопали. И получается, что мы сейчас второй раз народные деньги тратим.

— Почему второй раз?

— А потому, что теперешняя экспедиция вторая, а не первая, отправленная в эти места при царе тридцать лет назад, прошла всю трассу, собрала данные, но погибла, и документы пропали. А будь они сейчас, не пришлось бы нам тратить большие деньги на изыскания. Наши бы инженеры внесли в те документы поправки на современную технику, и можно было бы быстрей начать строить туннели, отсыпать насыпи, класть шпалы и рельсы.

Петька, подрагивая от нервного возбуждения, сел ближе к костру.

— Экспедиция царская от болезни погибла или замерзла?

— Какие болезни! Шпион ее загубил, а свидетель только Самоволин. Он видел, как документы в реку летели…

Со стороны реки послышался всплеск воды и скрип уключин.

— Самоволин сейчас живой?

— Слава богу, живой. Но я, Петенька, не об этом сейчас. Я хочу предупредить — там будьте осторожными. Никому ни слова. Не так работа засекречена, как цель экспедиции. А цель одна: мосты, туннели, трасса для будущей железнодорожной магистрали.

Токио. Авдееву

Попытайтесь выяснить, кто лично в лицо или по фотографиям знает резидента группы «Аква». Еще раз проверьте: попадают ли данные экспедиции в японский разведсектор. Приложите усилия в выяснении словесного пароля «Аквы». От всего этого зависит дальнейший успех нашей запланированной операции.

Вершинин

— Эй, берег! — раздалось в темноте. — Прими чалку.

Федор Иванович встал:

— Вот и сам свидетель живой прибыл, Казимир Самоволин.

Лодку вытащили на берег. Самоволии отнес весла в сарай, вернулся к костру:

— Шинель, Петр, твоя добрая, ехал как король, сам закутался, и ноги босые спрятал, сижу в лодке и блаженствую.

На барже в курятнике закричал петух. Дед Казимир вздрогнул:

— Вот лихоманка, никак не привыкну, орет оглашенный, как Гитлер с балкона.

Петушиный крик четко отразили скалы. Луна, словно ожидавшая сигнала, выглянула из-за скалы. Стало светло. Желтые дорожки заструились по реке.

Дед Казимир пожал руку Петьке, Федору Ивановичу:

— Идите на покой, а я пойду почитаю. Книгу мне шкипер с «Баргузина» дал, прочитать надо, завтра обратно пойдет, заберет. А книга нужная для меня, «Гидравлика и подводные исследования рек и озер».

Федор Иванович обнял Казимира и по-дружески спросил:

— Надеешься найти?

— Надеюсь, Федор. Эксперимент недавно провел и расчеты сделал. Теперь бы мне только водолаза, и я бы бочку нашел. По моим расчетам ее на 10–15 километров отнести могло от баржи, не дальше. — Он вдруг повернулся: — Прощайте, не забывайте меня, — и пошел в глубь распадка к своему домику. Длинная шинель немного волоклась по земле, полы цеплялись за сухие веточки багульника.

Федор Иванович взял ведро, спустился к реке, зачерпнул воды. Петька собрал посуду в сумку. Потом они тщательно залили костер и пошли на баржу.

— Какую бочку он собирается искать в реке? — спросил Петька.

— Бочку с документами. Ее шпион сбросил. Тебе надо было самого Казимира расспросить. Он, бедняга, до сих пор боится, что бочку шпионы перехватят и завладеют документами.

— А зачем теперешним шпионам старинные документы?

— Как зачем? Во-первых, знать, где у нас будут мосты, туннели и всякие другие инженерные сооружения, которые можно потом взорвать. Во-вторых, украденные документы они наверняка предложат нам выкупить за миллионы рублей золотом. Такое уже было[1].

Стараясь не шуметь, капитан и младший матрос Жмыхин спустились в каюту. Внизу у трапа Федор Иванович нащупал пробковый узкий матрац, уложил Петьку, накрыл телогрейкой, прошел за ящик с посудой и лег сам.

Петька долго лежал с открытыми глазами. В квадратном окне каюты плавно покачивалось небо. Петька вспомнил мягкую улыбку врача Лариной, добрые слова бойца Уватова, всплыли в памяти лица друзей — Тимки Булахова и Шурки Подметкина.

Сон не приходил. Заснуть мешало непонятное волнение. Петька стал считать: один, два, три, четыре… Счет перевалил уже за триста, а волнение не проходило. Тогда Петька встал, тихо поднялся по трапу на палубу. В окне у Самоволина все еще горел огонек. Река курилась туманом. Петька прислушался к таежной тишине и понял: встревожила его история пропавшей экспедиции. Он на цыпочках прошел по палубе к борту, спустился на берег и помчался к избушке Казимира Самоволина, единственного живого свидетеля гибели экспедиции.

В каюту Петька вернулся перед рассветом. Увесистую картонную папку, полученную от деда Казимира, сунул в уватовский вещевой мешок, пробрался к своему месту, и лег.

В картонной толстой папке были: архивные справки и документы, собранные Казимиром Самоволиным, деловая переписка начальника погибшей экспедиции с Москвой и Петербургом. Телеграммы и письма вражеских пособников. Из писем видно, как тщательно продумывался путь внедрения шпиона в экспедицию. Были здесь и газетные материалы, рассказывающие о первых поисках утопленной бочки (в ней была упакована документация экспедиции и образцы горных пород).

Позднее появилось три мнения. Первое: бочки, о которой заявил органам ГПУ Самоволин, не существовало. Второе: за прошедшие годы ее (хотя она была загружена до потери плавучести) унесло, может, даже в океан. Или где-то в реке она попала в яму, и ее навечно затянуло толстым слоем ила. И третье мнение: в годы гражданской войны бочку выловили вражеские лазутчики.

Поиск бочки прекратили.

Казимир Самоволин все три мнения отвергал. В картонной папке были лично им составленные схемы изменения русла, таблицы скорости течения и глубины и материалы личного эксперимента. Самоволин соорудил примерно такую же бочку, загрузил ее и сбросил в том месте, где когда-то падала бочка с документами. Целый год бакенщик следил за рекой и по данным своего эксперимента определил примерно участок реки, где могла осесть бочка экспедиции. Но заниматься призрачной бочкой уже никто не хотел, в расчеты деда Казимира не верили. Он обижался.

Петька разжалобил старика, и тот под честное слово передал ему толстую папку.

Глава 4

Рейс «Таежницы» продолжался. Старый капитан отмечал в судовом журнале пройденные километры и расход горючего. Чувствовалось приближение холодных широт. В глубоких скальных трещинах еще виднелись прожилки тающего снега, а из распадков стекали в реку плоские струи мутной воды. С берегов доносило запахи первых цветов. В одном из таких мест баржа пришвартовалась на очередную ночевку. Петька с Таней остались сторожить судно, а Федор Иванович, тетя Нина и Любка пошли за черемшой. Они знали какую-то свою тайную полянку, на которой черемша растет не по дням, а по часам.

О пропавшей экспедиции Петька давно рассказал Тане, и сейчас, оставшись, наконец, одни, они решили прочитать записи и документы Самоволина. Петька принес из кубрика старую картонную папку с наклеенным пожелтевшим ярлычком: «Копия пояснительной записки в Совнарком и карты, составленные К. Самоволиным». Все документы, схемы и карты были аккуратно проколоты и скреплены блестящей металлической полоской. Карты нарисованы цветными карандашами. За ними шли копии документов. Петька сел на крышку трюма рядом с Таней и стал читать.

Распоряжение по Русскому географическому обществу.

Без права снятия копии.

…Создать экспедицию для тщательного изучения северного района Восточной Сибири на предмет поиска трассы для железной дороги. Экспедиции присвоить имя «Багульник». Начальником означенной экспедиции «Багульник» назначить офицера горной службы Ельникова Петра Андреевича. Врачом и ответственным за неразглашение тайн назначить Гросса Эдуарда Ивановича, военного советника Императорской канцелярии.

Начальником группы гидрологических исследований назначить Шубина Алексея Назаровича.

…Технический состав экспедиция «Багульник» должна набрать на месте комплектации (Большереченск) в количестве 50 человек.

Экспедиция обязана работать ускоренным методом и через 21 месяц предоставить все изыскательно-топографические материалы.

…Назначение экспедиции держать в режиме особой секретности…

Дальше графитным мягким карандашом шла приписка, или, как сейчас принято называть, комментарии Самоволина.

Экспедицию «Багульник» создали ровно (день в день) за три года до начала первой мировой войны. Царскому правительству и в голову не приходило, что боевые действия развернутся уже через 780 дней. Военный пожар охватил 33 страны. Монарх дремал. И не приходило на ум, что почти во всех ведомствах давно внедрены шпионы. Они собирали военную информацию, экономическую, политическую. Интересно, что противники точно знали зерновой и продуктовый запас России на случай войны, а царское правительство о запасах своего провианта не имело никакого понятия. Германия, например, могла выдать любую точную справку о России. Количество паровозов, вагонов — пожалуйста; переправ, коней, пушек — это мог сказать любой штабной офицер Германии. Правда, у немцев был в руках важный козырь. «Бубновая дама» — агент номер один — российская царица. Она была германским резидентом, а по совместительству — женой царя и военным советником его. Все секретнейшие данные через час передавались «семейному боженьке», Григорию Распутину, а через него попадали в генеральный штаб немецкой армии.

Копия «Распоряжения по Русскому географическому обществу» со штампом «без права снятия копии» обнаружена мною в Иркутске в тайнике бывшего особняка купца Хаменова. Осуществить экспедицию «Багульник» в строгой секретности царскому правительству не удалось. Привожу текст японского письма, найденного мною в том же тайнике купца Хаменова в 1921 году.

«…Господин многоуважаемый Хаменов, фирма «Таранака» любезно просит вашей помощи. В город Иркутск прибывает руководство экспедиции «Багульник». Лично на вас возлагается обязанность в экспедицию включить Вогула — он работает у вас скупщиком пушнины. Его задание: после того, как экспедиция «Багульник» закончит работу, похитить любой ценой все документы и карты. Повторить подобную экспедицию времени у России больше не будет. Ваша любезная помощь будет большим вкладом в ту операцию, которая развернется в недалеком будущем. Для усыпления бдительности начальника экспедиции Ельникова оказывайте «Багульнику» всяческую помощь: лошади, продукты, лодки, одежда… Ваши расходы фирма «Таранака» оплатила вперед, как вы были оповещены Русско-Азиатским банком в Иркутске. Ответственность за секретность Вогула несете лично. Если Вогул внедрится благополучно, дайте в Петербург телеграмму нашему торговому представителю: «Закупка пушнины окончена». Подпись не ставьте…»

— Эй — раздался громовой голос, — вахта, подавайте трап!

Таня вздрогнула и не сразу сообразила, откуда долетел голос. Петька вскочил на ноги. Сунул картонную папку в вещевой мешок и бросился к борту. Федор Иванович, тетя Нина и Любка стояли на берегу и улыбались. Небольшую самодельную корзину, битком, набитую черемшой, Любка держала на голове и пробовала танцевать лезгинку.

Ужинала команда «Таежницы» в сумерках. Ели нарезанную черемшу с мелко крошеными, сваренными вкрутую яйцами.

…Летняя ночь кончилась для Петьки как-то сразу. Он только чуточку прикрыл глаза, а когда открыл, было уже светло. Солнечные лучи били из-за хребта в небо, словно прожектора сверхдальнего действия. Федор Иванович разбудил Любку и Таню:

— Проснитесь, синицы! — Девочки, по-видимому, проснулись, потому что старый капитан прошептал: — Моторной частью нынче заведовать будете, а тетя Нина и Петька спать. Они ночью несли вахту.

«Синицы» выскочили из-под теплой шубы, поднялись вместе с капитаном на палубу.

Петька не слышал, как затарахтел мотор, и «Таежница», оставляя за кормой буруны, ходко пошла вперед. Слева наклонной стеной потянулся старый хребет. Петьку разбудили удары колокола и выстрелы. Он вылетел на палубу и понял — конец пути. Приехали.

Баржа обогнула остров и пошла почти поперек течения. Петькиному взору открылся ровный, как стекло, залив. Высокие сосны отражались в его воде. В конце залива Петька заметил бревенчатый причал. На нем стояли люди. У одного высокого в руках то ли ружье, то ли палка.

Петька вспомнил про документы Самоволина и побежал в капитанскую рубку.

— Федор Иванович, — сказал Петька, — мне Самоволин документы дал про экспедицию, которая пропала.

— Ну и хорошо, дал, значит, доверил.

— Он мне дал прочитать, а потом, говорит, отдашь Федору Ивановичу, а мы с Таней прочитать не успели, а нам интерес…

— Не горюй, Петька, читайте на здоровье, через полмесяца, ну, в крайнем случае, через месяц, я опять тут буду, а Казимира я предупрежу…

Бревенчатая пристань, плавно покачиваясь, приближалась.

— Стоп, машина, — крикнул Федор Иванович, — всем наверх, приготовиться к швартовке.

На пристани бородатые люди тоже заволновались. У высокого оказалась в руках не палка, а ружье. Длинноствольная двустволка. Гарновского среди геологов не было. В стороне от пристани сидел на камне мужчина без бороды, и, не обращая внимания на баржу, играл на гитаре, и пел.

…А назавтра быстрые олени.

Унесут в неведомую даль.

Уезжала ты одна по Лене,

Увозила радость и печаль…

У домика на крыльце сидела нерусская старуха. Она чинила меховую шапку и в такт песне покачивалась, словно ехала на олене.

— Играет Васька Жухов, — прошептала Любка. — А на крыльце сидит Додоевна, сторожиха. Ее старик в экспедиции конюхом числится. По нации они эвенки.

— А высокий кто? — спросил Петька.

— Заместитель Гарновского, взрывник Колесников, он поет лучше Васьки Жухова в тыщу раз.

Разрыв между баржей и причалом стал не больше метра. Жухов вдруг положил гитару и в три прыжка был на пристани. Слету перемахнул на палубу, схватил кормовой трос и метнулся обратно. Быстро закрутил трос вокруг сосны. Колесников и рыжий геолог в телогрейке притянули к пристани нос баржи. Борт «Таежницы» вплотную притерся к настилу. Жухов, теперь не торопясь, но ловко, словно кошка, перескочил на палубу. Зыркнул глазами по Петьке, а потом по Тане. Протянул руку Федору Ивановичу.

— Здравствуй, капитан, все живы-здоровы?

— Слава богу, все благополучно, — ответил Федор Иванович, — а как тут у вас, изменений нет?

Жухов засмеялся:

— Гарновского нет, а значит и изменений нет, — и опять неприятно стрельнул глазами по Петьке.

Подошел Колесников, улыбнулся, подал всем руку, а Федора Ивановича обнял:

— Молодец, капитан, вовремя груз доставил. Мы шпуры под скалу пробили, а закладывать нечем, последний запас взрывчатки неделю назад израсходовали. — Колесников вдруг выпрямился во весь рост и, шутливо приложив руку к голове, как военный, произнес: — За отличную работу вся команда награждается торжественным ужином. — Рука метнулась в сторону домика. — Прошу проходить. Додоевна, встречай гостей!

— Хнешно, встречу, — ответила Додоевна, — ужин шибко богатый нонче, не стыдно встретить, — и зашла в избу.

Федор Иванович позвал к себе в рубку Колесникова и Жухова подписывать бумаги. Через стекло было видно, что Колесников бросил взгляд на Таню и Петьку. Стало понятно: старый капитан рассказывает о своих младших матросах. Петька спустился в кают-кампанию, оделся и, схватив уватовский вещмешок с документами Самоволина, выскочил на палубу.

Тетя Нина, Любка и Таня сидели уже на крылечке дома. Как только Петька подошел к ним, из-под крыльца вылезла собака — серая, похожая на старого волка. Она сразу направилась к Петьке, неторопливо обнюхала вещмешок и слегка вильнула толстым хвостом.

— Линда, Линда, — позвала Любка, но та на нее не взглянула и прижалась теплым боком к Петькиным ногам.

Геологи приступили к разгрузке баржи. Колесников спустился в трюм и подавал оттуда ящики с красной полосой на боку. Люди подходили по одному. Осторожно принимали ящик двумя руками, и, крепко прижав к животу опасный груз, сходили на берег, и исчезали в густом ельнике, в распадке.

— Склад у них там, под скалой, и проволока колючая, и надпись: «Стой! Опасная зона», — сказала Любка.

— А сторож у них есть? — спросила Таня.

— Есть, есть, хнешно есть, — раздалось в сенях.

Таня оглянулась. На нее с улыбкой смотрела Додоевна. Теперь она была в сапогах-ичигах, в новой телогрейке. На поясе узкий нож, за голенищем длинная курительная трубка.

— Кушать, почему не заходите. Шибко вкусно нонче, сам Васька Жухов варил.

— Федора Ивановича ждем, — ответила тетя Нина.

— Чего ждать? Сам придет — мужик, как волк, сам должен нюхать, где вкусно пахнет. — Старуха прислонилась к косяку двери. — Это вон Васька Жухов неделю назад приехал и спрашивает: «Это, вкусного у тебя, Додоевна, нет чего-нибудь?» У меня, говорю, нету, а в тайге вкусного много есть. Сохатых, говорю, много. Разрешение, говорю, Сидоров дал, сам начальник экспедиции, а вы зверя убить не можете. Васька на меня шибко обиделся. А сам этот Васька хитрый, ой хитрый. Он, это, как неважный шаман: говорит, говорит, мушхару в глаза пускает, краски всякие в разговоре употребляет, а сам шибко хитрый, но порядочный человек. Уговорил меня на охоту сходить, а сам вместо меня склад караулил. Сохатку я подстрелила, а он уже тут сразу оказался. Сохатка был немного старый, но жирный, сейчас сами посмотрите. Пойдемте кушать.

Стол стоял посередине кухни. На нем лежали пучки свежей черемши и тарелки с мясом. Посередине, на берестяном блюде, рыба и горка картошки в мундирах. Не успели сесть, как появился Васька Жухов с Федором Ивановичем. Капитан обнял Додоевну, увел ее и тетю Нину в комнату, и там они стали шептаться. Васька Жухов подошел к Петьке:

— Ну, чего же ты стоишь? Садись, ешь. — Он снял у Петьки с плеча вещмешок. — С собой вещи не таскай, не бойся, воров у нас нету. — Он открыл дверь в сени и бросил вещмешок на кучу шуб возле бачка с водой. — Садись вот сюда, ешь, не стесняйся и за сестренкой своей ухаживай. — Он взял Таню за руку и посадил рядом с Петькой. Осмотрел стол: — Додоевна, куда ты спрятала вкуснятинку?

— В печке стоит.

Васька открыл дверцу печки и, обжигая руки, выхватил оттуда тарелку с куском сохатины.

Он потрепал по голове Любку и вышел в сени. Загремел там кружкой и как-будто чем-то зашуршал. Потом, наверное, выпил воду, потому что крякнул и поставил кружку на бак. Проходя под окном в кухне, сказал собаке: «Глупая ты, Линда, хоть и бывшая овчарка». Линда проворчала ему вслед.

Через час «Таежница», освобожденная от опасного груза, всплыла. Стала теперь высокой и походила на стремительный корабль старинных мореходов. Команда ее прощалась с Петькой и Таней. Уже в который раз они уговаривали их остаться на барже младшими матросами. Таня и Петька, смущаясь, отказывались. Они видели, что команда сама едва-едва сводит концы с концами.

Уходящая баржа превратилась в серую точку. Донесся удар колокола. Бывшие младшие матросы замахали уходящей «Таежнице». Она ответила перезвоном. Его подхватили угрюмые скалы и превратили в гулкое эхо.

Додоевна взяла под руки Таню и Петьку:

— В избу пойдем, там ждут вас, документы напишут, работать примут.

В домике было уже прибрано. На скамейках сидели геологи. За столом — седой мужчина в очках. Перед ним два чистых листочка бумаги. Он сразу встал, поправил очки:

— Все свободны, идите на склад, загружайтесь, а я сейчас приду.

Геологи, тепло улыбаясь вошедшим, поднялись из-за стола и повалили на улицу. Человек в очках серьезно посмотрел на ребят:

— Я начальник кадров по совместительству и я же секретарь партийной организации. Звать меня Иван Иванович Букырин, ваше желание работать в экспедиции я поддерживаю. Сейчас садитесь и пишите заявление на работу.

Петька с Таней сели к столу. Иван Иванович вынул из полевой сумки два карандаша. Красный дал Тане, синий — Петьке и стал диктовать, медленно и понятно.

— Прошу принять меня в геологическую партию рабочим…

Петька поднял голову:

— Иван Иванович, нельзя Тане рабочим, у нее сердце.

— Знаю, знаю, — по-отцовски сказал парторг. — Ты же, Петька, тоже еще не работник. Но других должностей лет. Будете у нас на стойбище поварами, наш повар еще по снегу уехал. Поссорился с Гарновским и уехал. Подыщем настоящего повара, и вас тогда можно будет к делу пристроить. — Он прошелся из угла в угол. — В общем, сначала вам окрепнуть надо. Пишите дальше. О работе, проводимой в экспедиции, обязуюсь никому не рассказывать.

Написанные заявления Иван Иванович положил к себе в полевую сумку.

— Сегодня, ребята, вам придется одним здесь ночевать. Додоевна будет склад караулить, а мы сейчас загрузимся и уйдем на базу, или, как мы ее прозвали, на стойбище. Сегодня с нами нельзя. Груз, сами понимаете, какой, чуть что, лошадь оступится или камень по ящику ударит, все на воздух взлетим.

— А с Додоевной можно подежурить, а то ей скучно будет?

— Нельзя вам. У нее инструкция: в каких условиях как поступать, кого пропускать, кого задерживать, а когда и самой убегать. И скучно ей не будет, потому что она караулит вдвоем с Линдой.

Иван Иванович посмотрел на часы, попрощался и вышел.

А вскоре Таня с Петькой с крыльца увидели вереницу лошадей. Она растянулась вдоль хребта на большое расстояние.

— Наверно, специально сделали так, — сказал Петька, — если одна подорвется, чтоб другие не очень пострадали.

Лошади осторожно опускали ноги в мох, словно копытами ощупывали камни. Большие брезентовые сумки висели у них на боках. Шагая по узкой тропинке, животные поворачивали голову в сторону скалы, косили глазом, чтоб не шаркнуть сумку о дерево или о камни. Караван медленно втягивался в таежный массив. Последний раз между кустов мелькнула красная вязаная шапочка Васьки Жухова, и отряд окончательно исчез.

Радиограмма из Токио:

Резидента «Аквы» в лицо никто не знает. Есть только фотография отца. Копию выслал через Нулевого. Пароль резиденту передал его отец, убитый еще в 1933 году при попытке поднять восстание в Братском районе. Пароль для «Аквы» знает только Нохура — начальник японского разведотдела по Дальнему Востоку. Остается единственная возможность — при аресте резидента «Аквы» вытянуть из него пароль. Группа «Аква» автономного действия. Связи с заграницей не имеет. Данные по экспедиции резидент передаст лично по завершению своего задания.

Авдеев

— Петька, я пить захотела.

Зашли в сени. Таня загремела кружкой и открыла алюминиевый краник. Петька решил не тратить по-пустому время, а почитать документы Самоволина.

Он наклонился над вещмешком… Узел был развязан, Петька стал вспоминать, завязывал он мешок или нет. И вспомнить не мог. Потому что, когда баржа подходила к пристани, он очень волновался.

Когда Таня со стуком поставила кружку на бак, они закрыли сенную дверь на толстый проволочный крючок и прошли в избу. Сразу же с печки спрыгнул белый котенок, пушистый и невесомый, словно снежок. Он потерся о Танины ноги и неумело замурлыкал. Таня взяла котенка на руки и легла на широкую скамейку у перегородки.

— А где он до этого был? — спросила Таня.

Петька не ответил, внимательно осматривая папку с документами. Он что-то заподозрил.

— Таня ты папку не развязывала?

— Ты же сам запретил мне ее даже в руки брать. На барже я тесемки завязала двумя узлами, ты помнишь?

— Помню. Вместе завязывали.

— А сейчас они развязаны.

Таня вскочила со скамейки. Котенок свалился на пол, от страха юркнул под кровать. Петька с Таней проверили содержимое папки. Документы не тронуты, только лист со схемой реки, составленной Самоволиным, немного топорщился. Стало ясно: кто-то интересовался документами. Но кто? Может, геологи, когда вышли в сени. Но они выходили все вместе.

Таня в тревоге посмотрела в окно:

— Может, Додоевна? Знаешь, ради любопытства, посмотреть, что, мол, там такое четырехугольником из мешка выпирает.

— Додоевна — охотница и в чужие вещи не полезет никогда.

Петька понял: шарился в вещевом мешке Васька Жухов. Усадив их за стол, он вышел в сени, пил воду и чем-то там шуршал. И собака Линда на него заворчала. И потом Васька ей говорил…

Таня забралась с ногами, на скамейку и шепотом спросила:

— А ты на кого думаешь?

Петька не сказал ей о своих подозрениях.

— Ни на кого. Вспомнил: в каюте, когда ты в машинное отделение уходила, я развязал сам.

Он сел к Тане на скамейку, нашел нужную страничку и вполголоса стал читать строчки, написанные рукой Самоволина:

«Письмо начальника экспедиции «Багульник» П. А. Ельникова, найденное мною в коммерческих бумагах купца Хаменова». Пожелтевшая страница письма была приклеена аккуратно, П. А. Ельников сообщал:

…Сибиряки меня не подвели. Путешествовать по тайге они готовы сейчас же, разбуди их хоть ночью. Мороз, звери, лишения им нипочем. Скажи им, что дело для России весьма нужное, и они пойдут. В экспедицию ко мне просилось великое множество. Я выбрал тридцать наиболее бывалых, остальные обиделись. Я пообещал на следующий сезон принять всех. Продовольствие, лошадей, оленей и собак мы закупали у местного купца Хаменова. Он и его сводный брат купец Порошин необычайно богаты. Имеют свои торговые конторы: на Амуре, Охотском море, в Якутии… Ведут прибрежную торговлю с Японией. Купец Хаменов жаден до необычайности, за все купленное пришлось изрядно переплатить. К счастью, он согласился все товары доставить к месту основной стоянки экспедиции на своих баржах.

В беседе виден ясный его ум, но человек он жестокий. В первый день нашего прихода к нему мы с Эдуардом Ивановичем Гроссом были свидетелями унизительного поступка. На купеческом подворье у Хаменова приказчики немилосердно били маленького эвенка. От их ударов он летал из угла в угол, падая на кучи битых бутылок. Спасала его только меховая одежда. Хаменов, заметив нас, что-то крикнул приказчикам. Те мгновенно исчезли. А эвенк, корчась от боли, побежал и спрятался за ящики. Хаменов стал оправдываться и обвинять приказчиков в чрезмерном употреблении алкоголя. Я молча подписал документы об оплате и спросил: «Будет ли полезен в «экспедиции человек, которого били?» Хаменов поморщился: «Это — Вогул. Обманщик. Берет у приказчиков порох, дробь, а третий год приносит всего по десять соболей, остальных продает кому угодно, в долгах у моих приказчиков погряз». — «Сколько он должен? Я возьму его к себе в экспедицию». Купец Хаменов приложил толстую руку к сердцу: «Долги я прощу ему, но не берите его, он не честный, потом будете меня обвинять».

При всех присутствующих я заверил купца, что обвинять его ни в чем не буду. Вогула я зачислил в экспедицию проводником-хозяйственником. Он оказался очень расторопным. Заботливым. Услужливым. И, вопреки характеристике Хаменова, человеком честным во всех отношениях. Эдуарду Ивановичу Гроссу новый проводник Вогул понравился своей услужливостью. Ведь Э. И. Гросс — барин и без слуги не может. Вогул — большой мастер скорняжных дел. Как-то, раздобыв шапку…

Казимир Самоволин, собирая данные про погибшую экспедицию, просмотрел, вероятно, архивы многих контор, потому что сразу за письмом Ельникова был приклеен синий бланк со штампом «Телеграфное общество Российской империи». И шла пометка Самоволина: «Черновик телеграммы купца Хаменова».

Было темно, и, чтобы прочитать, Петька подошел к окну.

«Его величеству принцу Миято, японскому послу в Москве. Товар согласно договору доставлен на место. Купец первой гильдии Хаменов».

— Понятно, — сказала Таня, — сообщил, что шпион внедрен в экспедицию «Багульник». — Она посмотрела на потемневший квадрат окна и спросила: — А что, Петька, Вогул живой остался и опять может здесь появиться?

— Навряд ли, дед Казимир ранил его вроде смертельно. Другого могут послать. Надо спать, Таня, поздно уже.

Документы Самоволина Петька положил в мешок, крепко на два узла завязал веревку. Ощупью прошел к топчану, засунул мешок под матрац.

— Таня, ты ложись на топчан, а я у окна на полу, на всякий случай. В тулуп завернусь.

Тишина. Спят горы. Спят покрытые седым мохом камни-валуны, тысячи лет назад сорвавшиеся с высоченных хребтов. Спит дремучая тайга и, словно боясь разбудить ее, безмолвно несет река свои тяжелые воды. Сигнальными огоньками отражаются в ней далекие звезды, звери притаились. Раздувая ноздри, они вдыхают аромат холодной ночи. Они ждут, когда вынырнет из-за хребта желтый диск луны. И тогда оживет тайга. Захрустит валежник под тяжелыми стопами медведя, сказочным светом засеребрятся рога могучих изюбров, идущих на водопой, засветятся круглые глаза рыси, сидящей в засаде на обгоревшей сосне.

Но луны еще нет, и, слушая тишину, звери вздрагивают шкурой от тихого поскрипывания камушков. В сторону звука они поворачивают упругие уши и явно слышат, что в ложбине, осторожно ступая, идет человек.

Таня трясла Петьку за плечо:

— Проснись, Петька, проснись! Кто-то ходит.

Петька сбросил тулуп, сел. Поскрипывали доски крыльца. Кто-то пытался открыть дверь в сени. Петька выглянул в окно: по очертаниям человек! Но кто? Ночной гость вынул из-за пояса нож и, просунув его в дверную щель, пытался поднимать крючок.

Возле поддувала, Петька нащупал полено. Длинное, тяжелое, лиственничное.

Вдруг в комнате стало темно. Петька с Таней оглянулись. Человек, заслонив полностью окошко, смотрел в комнату. Широкое лицо, расплюснутый нос, узкие щелчки глаз.

— Вогул! — вздрогнула Таня.

Человек тихо постучал пальцами в стекло и произнес:

— Ребятишки, проснитесь, откройте, это я, Додоевна.

Петька бросил полено к печке. Таня упала на топчан и притворилась спящей. Петька открыл дверь. Вошла Додоевна и шепотом спросила:

— Таня спит?

— Не сплю, — ответила Таня, — мы немножко напугались.

— Ниче, это ниче, — сказала Додоевна. — Когда мы со стариком сюда приехали, мне тоже шибко страшно было. Дух Алма приходил ночью, пугал маленько. Сейчас не приходит. Когда скалу взрывали, он ушел.

Додоевна сходила в кладовку, принесла охапку сухой бересты, засунула в печку, подожгла. Сверху положила полено, которым Петька собирался отбиваться от шпиона Вогула.

— Я маленько замерзла, за шубой пришла, — пояснила Додоевна. — Собаку там оставила сторожить и пошла. И кушать шибко захотела. — Легкий чайник с широким дном быстро заворковал и вскоре пустил струйку пара. Додоевна принесла из кладовки сухарей, три кусочка сахару и баночку, наполненную красной крупяной кашей.

— Кушайте, икра немножко соленая. На прошлых днях Васька Жухов тайменя поймал. Лодкой, говорит, оглушил.

Таня с Петькой съели по две ложки икры, запили чаем с сухарями. Додоевна выпила три кружки чая с сахаром без сухарей, провела рукой по животу:

— Шибко, однако, хорошо. — И стала собираться в обратный путь. На крыльце сказала:

— Сенную дверь открытой не держите, росомаха заберется, все перепортит: это, одежду, приборы, пищу скушает. Шибко пакостный зверь…

Глава 5

Петька захотел пить и проснулся. На цыпочках вышел в сени. Нечаянно задел кружку, она упала с бака и загремела.

— Петька, это ты ходишь? — Таня соскочила с кровати, выглянула в сени: — Дождя нет?

Они вышли на крыльцо. Рваные тени высоких скал четко отражались на дощатой стене сарая. От мягкого света зари высокие облака, вода, четыре белых чайки, спящих в заводи, казались нежно-розовыми. Из распадков тянуло холодом. Таня поежилась.

— Знаешь, Петька, мне сегодня снилось неприятное. Как будто кто-то украл у нас документы Самоволина и убегает. Лица не видно, а спиной на длинного геолога походит.

— На Колесникова?

— Угу.

Таня с Петькой прошли в избу. Читал Петька сегодня почему-то шепотом:

Копия письма начальника экспедиции П. А. Ельникова в Петербург, обнаруженная в тайнике дома купца Хаменова.

Дорогой Константин Николаевич, ровно полгода, как я покинул Иркутск. Живем в лишениях, но работы сделано много. К северу от шестнадцатой отметки начались жидкие болота, а под ними вечная мерзлота. Начальник группы изысканий, известный вам Нечаев Иван Прокопьевич, провел интересный эксперимент, и, основываясь на результатах, предложил: «При кладке железной дороги в зоне вечной мерзлоты верхний слой грунта и болота не убирать, а отсыпку железнодорожной насыпи вести прямо по нетронутому ландшафту. Если же убирать верхний слой, то вечная мерзлота начнет таять и оседать и порвет железнодорожный путь. К тому же появятся наледи. Я думаю, дорогой Константин Николаевич, что предложение инженера Нечаева дельное и научный совет заинтересуется им. Он даст выигрыш и сократит расходы строительства на миллионы рублей. В данный момент находимся у подножья Главного хребта. Есть пока два варианта пробивки туннеля через него. Но в письме сообщать о них не рискую. Через месяц-полтора первый этап работ заканчиваю. Образцы пород и пробы воды отправлю до Иркутска баржей, а потом пусть идут грузовым поездом. Документацию повезем лично. Для охраны ее, согласно вашего совета, возьму из Иркутского управления двух жандармов. О чем я, будучи еще в Иркутске, договорился.

Эдуард Иванович Гросс начал исследовать…»

Письмо обрывалось. По-видимому, для Хаменова и японской разведки дальнейшее было — неинтересным. Петька перевернул страницу.

Объяснительная записка П. А. Ельникова, начальника экспедиции «Багульник», в управление жандармерии.

…В эвенкийском стойбище на реке Нажмуу ответственный за секретность «Багульника» Эдуард Иванович Гросс выстрелил из револьвера в проводника Вогула. Прибыв на место происшествия, я выяснил, что случилось.

Вогул зашел к Гроссу в палатку спросить, сколько нужно закупать мяса у местного населения. Гросс, будучи в нетрезвом состоянии, принял его за призрак, схватил лежащий на чурбане револьвер и, не целясь, выстрелил. Вогул упал. Прибежавшие на выстрел стрелки экспедиции вынесли Вогула на свежий воздух и оказали ему помощь. К счастью, рана оказалась пустяшная. Когда прибежал я, то Гросс был настолько пьян, что, не узнавая меня, кричал: «Призрак, чудище, призрак!» Я приказал связать его и облить голову холодной водой. Вогула доставили в мою палатку — она находилась выше по речке метров за двести. Я вспрыснул ему камфору, и он вскоре пришел в себя. Лопоча по-русски, он заявил, что Гросс пьяным не был, когда стрелял в него. Чем оправдать поступок ранее не пьющего и всегда дисциплинированного Гросса, я не знал. Когда он выспался, я потребовал у него объяснения. Он, извинившись, сказал, что за час до события был в гостях у бурят, и они угостили его тарасуном — водкой, добываемой из скисшего молока. Отказаться он не мог, чтобы не обидеть хозяев. Выпил не более полстакана, а когда пришел к себе в палатку, почувствовал пульсацию в голове. Появились галлюцинации. Дальнейшее, сказал, не помню.

Я объяснил ему, что отныне он лишается права ношения оружия. Он безропотно отдал мне револьвер и попросил не сообщать о случившемся в Петербург. Вогул (перед которым Гросс дважды извинялся) тоже просил меня не наказывать Гросса.

Через неделю (пятницу), когда мы перекочевали в поселок Шалаганово, ко мне пришел околоточный жандарм. Я сидел у костра и работал с картами. Вогул был рядом и выделывал шкуру оленя. Жандарм проверил личные мои документы и спросил, имею ли я какие-нибудь просьбы. Я поблагодарил. Он взял под козырек и попрощался. Но тут Вогул отбросил шкуру и стал быстро говорить, что Гросс человек худой и его надо арестовать. Я смутился. О том, что Гросс стрелял, я первый должен был заявить. Но ведь тогда Вогул сам просил меня не поднимать шума. Жандарму я рассказал, как все было. Он снисходительно улыбнулся и сделал вид, что не понял моего рассказа. Затем угрожающе посмотрел на Вогула и хотел идти. Вогул преградил ему дорогу и довольно громко сказал:

— Гросс плохо делает экспедиции. — Жандарм напружинился. Вогул подвигал пальцами у своего лица: — Гросс на черное стекло документ ложит. А стекло прячет. А черное стекло шибко большое горе приносит.

— Фотографирует, что ли? — спросил я.

— Да, да, да, — с радостью, что я понял, закричал Вогул и, быстро оглянувшись по сторонам, стал рассказывать. — Я зашел и увидел, что он делает «чик-чик», а он меня сразу стрелял. Когда я упал, то Гросс быстро стал кушать водка. А черное стекло, господин начальник, всегда несчастье приносит. В Березове на такое стекло моего сына один американец нарисовал, и сын потом умер…

Слушая Вогула, я насторожился. Дело принимало серьезный оборот. Ведь снимать рукописные копии с документов «Багульника» запрещено. И вдруг фотоаппарат в экспедиции. Вогул, как мне показалось, что-то явно напутал. Может, Гросс работал при нем курвиметром, или картографом, а Вогул подумал, что это фотоаппарат? А если нет? От этой мысли у меня холод побежал по спине. Я попросил Вогула удалиться и объяснил жандарму, что настоящая цель экспедиции является государственной тайной, а если Гросс фотографирует, то является государственным преступником. От моих слов жандарм побледнел, выхватил из кобуры револьвер и шепотом произнес:

— Если вы разрешите, я осмотрю вещи.

Мы осторожно прошли к палатке Гросса и приступили к осмотру его вещей. Акт осмотра составил околоточный жандарм, и к данной объяснительной я его прилагаю.

При осмотре обнаруженные вещи сразу указали на то, что Гросс занимался шпионством. Если судить по снаряжению, он был резидентом кайзера. Мы решили устроить в палатке засаду и арестовать его, как только он вернется из тайги».

— Эй, — раздался громовой голос, — выходи сюда.

Петька с Таней быстро спрятали документы в мешок, посмотрели в окно. Верхом на коне сидел Колесников. Длинные ноги почти доставали до земли. Он сложил руки рупором и по слогам приказал:

— Дети, живо одевайтесь, я повезу вас на стойбище.

Петька выскочил на крыльцо:

— Сейчас ехать?

— А когда же? Вы с сегодняшнего дня в должности.

В сенях Таня, надевая башмаки, крикнула:

— Колесников, надо подождать Додоевну.

— Она знает, Танюша, наши там сейчас грузятся. Но мы их ждать не будем, а поедем, и повезу я вас своей тропой, опасной, но короткой. Вещмешок свой возьмите, потому что сюда не вернемся в ближайшие десять дней. — Он повел коня к берегу на водопой. Когда Петька и Таня, одетые, с вещевым мешком в руках, вышли из дома, лошадь уже стояла у крыльца.

— Садитесь оба.

— Мы пойдем пешком.

— Не спорить! Нашагаетесь еще. Живо!

Петька залез в седло. Колесников подал ему повод уздечки. Забралась Таня и крепко вцепилась в Петькину спину. Лошадь, выгнув шею, посмотрела черным глазом, хорошо ли держатся юные седоки и, по-старчески покачивая головой, без всяких понуканий пошла вслед за Колесниковым.

Тайга, потревоженная зарей, просыпалась. Перекликались в распадках птицы. Кричала кукша. Она провожала отряд вдоль всего распадка. Отлетала по тропе шагов за сто и снова начинала горланить, посматривая на идущих глупым глазом.

Узкая тропка постепенно сошла в болото. Зачавкала зеленая жижа под копытами лошади. Серой пылью висели над болотом тучи мошки. Пахло гнилым сеном. Лошадь беспрестанно хлестала хвостом и громко фыркала, выдувая из ноздрей кусачих насекомых.

Странным березовым обломком стояла в болоте одинокая цапля. Не шелохнулась, когда люди прошли мимо. «Не мертвая ли», — подумал Петька. И тут цапля показала, что она живая. Лягушка, вспугнутая лошадью, в момент исчезла в ее зобе. Цапля носом, словно шпагой, клюнула еще раз в зеленую жижу, и вторая лягушка стала ее добычей. Птица сделала два шага, внимательно осмотрела кочки, стряхнула с клюва капли и снова замерла на одной ноге.

Болото кончилось глубокой промоиной. Лошадь понюхала зеленую воду и не пошла. Петька с Таней понукали ее, но она, переступая ногами, не двигалась. Тогда Колесников показал лошади кулак:

— Сейчас я тебе, Житуха, устрою выход на арену. Ты думаешь, я тебя не понял? Зря так думаешь.

Лошадь, топоча ногами, косилась на отдутый карман геолога.

— Я, ребятки, сам виноват, выработал у нее рефлекс — прыгать только за сахар. — Колесников поднял голенища сапог, и пошел вдоль промоины к скале. Цепляясь руками за острые выступы, перебрался на ту сторону промоины. С удовольствием несколько раз топнул по твердой земле, сбил с сапогов налипшую зеленую тину. Крикнул:

— Держитесь, сейчас будет воздушный аттракцион.

Петька бросил поводья, взялся обеими руками за луку седла. Что было сил Таня вцепилась в Петькину куртку. Колесников вытащил из кармана зеленый клеенчатый мешочек, извлек оттуда кусок сахара и стал звать:

— Житуха, Житуха, — он зачмокал губами. — На, на, на… — Лошадь прыгнула. У Тани захватило дух, но испугаться она не успела, лошадь мягко приземлилась. И сразу же потянулась губами к сахару. Геолог погладил Житуху по морде, но сахар спрятал:

— В следующий раз получишь.

— Колесников, — сказал Петька, — ты же ей обещал.

— Обещанного три года ждут.

Колесников шлепнул в ладони и, улыбаясь, пошел большими шагами по тропке. Житуха, шагая в след за ним, протиснулась между глыб и чуть не прижала ноги Тане и Петьке.

— Как же вы тут взрывчатку возите? — спросила Таня.

— Возим мы ее по другой дороге. Раньше там, говорят, зверовая тропа была, а мы ее под дорогу приспособили. Но по ней надо день добираться до нашего стойбища, а тут через часок-другой на месте будем. Ужин начнем готовить, чтоб к приходу каравана готов был. Покажу вам, где какие продукты у нас лежат и что из них можно готовить.

— А мы, что ли, всегда поварами будем?

— Поварами вы, Танюша, будете только месяц, а потом Васька Жухов обещал найти повара, а вас мы начнем учить геологическим премудростям. Научим с нивелиром работать, карты составлять, теодолит покажем, буссоль… — Шагая рядом с лошадью, Колесников как бы, между прочим, сказал: — Я, например, слышал, что по тем маршрутам, где работает наша экспедиция, много лет назад шли поисковики. Но, говорят, сработал чей-то шпион, и все пропало. Я, конечно, не верю старинным легендам, но зря люди тоже говорить не будут.

Петька с Таней поняли, что Колесников специально выводит их на разговор про экспедицию, потому что неожиданно спросил:

— А вы про старинную экспедицию что-нибудь знаете?

— Откуда? — ответил Петька.

— Мы же только из больницы, — поддакнула Таня.

Колесников, шел впереди лошади, но по его затылку ребята почувствовали, что он усмехается.

Возле скалы, похожей на голову мертвой птицы, тропа повернула под прямым углом в узкий распадок. На склонах распадка лежала поваленная ветром тайга. Вывороченные гигантские корни поднимались высоко в небо, как щупальца сказочных спрутов. Тропинка шла по дну высохшего ручья. Чтобы не поранить голову о нависающие корни, Петька с Таней поминутно наклонялись, словно кланялись застывшим чудовищам.

— Вот так, ребята, поживете в тайге и во всякие легенды будете верить: и про бродягу, который Байкал на бочке переплыл, и про Тунгусский метеорит, который здесь непременно космическим кораблем называют, и про всякие экспедиции. Скучно, ребята, народ раньше жил и, чтобы развеселить себя, сочинял всякие легенды. Например, уронит в речку кольцо какая-нибудь Дуняша или Марфутка, а через год слух по тайге пройдет: в речке утоплен сундук с золотыми изделиями, и Дуняша туда же, мол, сиганула, потому как жених у нее в тайге пропал. И начинают в речку нырять да плавать всякие искатели счастья, пока кто-нибудь действительно не утонет.

«Ясно, — подумал Петька, — отговаривает».

Тропа пошла круто в гору. Колесников стал задыхаться и отстал. Петька остановил лошадь, спрыгнул на землю, помог слезть Тане. Не выпуская ременного повода, они сели на торчащую ребром плиту. Житуха, пользуясь случаем, жадно хватала пучки сочной травы, пробивающейся между камней. Подошел Колесников:

— В чем дело?

— Мы ехать устали, пойдем пешком, а вы езжайте, — сказала Таня.

Колесников благодарно посмотрел на ребят и словно извиняясь, произнес:

— Ослаб я, потому что не спал, спасибо. — Он едва забрался в седло, подтянул длинные ноги: — Ребята, с тропы не сворачивайте, я вас немного обгоню. — И попросил вещмешок: — Давайте мне, зачем вам тащить.

Таня испуганно отскочила от коня:

— Он пустой, я его сама понесу, спасибо.

Геолог улыбнулся, шлепнул ладошкой коня по гриве, поправил ружье и поехал. Расстояние между ребятами и конем увеличивалось все больше и больше.

— Петька, он нас в тайге не бросит? Может, он в мешок к нам лазил?

— Может, и он, а может, и Жухов, попробуй теперь узнай.

Токио. Авдееву

…Сделайте по возможности фотокопию дела Вогула. Уточните еще раз, действительно ли его нет в живых. Может оказаться, что он знал в лицо не только отца, но и самого резидента. А это помешает задуманному нами делу…

Вершинин

Повеяло прохладой. Исчезла надоедливая мошка. Из трещины в скальной стене выскочила ящерица, увидела людей и от страха, не зная куда бежать, запрыгала на одном месте, как резиновая.

Сверху ветер донес запах дыма и чего-то вкусного. И сразу же Петька с Таней почувствовали сильный голод. Они преодолели последний подъем и попали на широкий горный луг. В высокой траве, у самого края, паслась Житуха. Подняла голову, посмотрела на них умно, как добрая бабушка. Они тяжело дышали, вытирали капельки пота. Лошадь, с хрустом дожевывая траву, подошла к ним и остановилась, покорно опустив голову. Петька взялся за гриву, но влезть не смог — дрожали ноги. Тогда он стал подсаживать Таню. Ее руки скользили по лошадиной шерсти. И тут Житуха удивила ребят: она легла. Петька и Таня быстро забрались в седло. Лошадь качнулась корпусом, встала на четыре ноги и, не торопясь, пошла к далеким кустам.

Весь день, шагая по торной тропке, ребята не замечали, что с каждым шагом она, петляя по распадкам, идет вверх и только сейчас, оглянувшись вокруг, почувствовали, на какой высоте находятся. Отсюда казалось, что там, внизу, не горы и тайга, а сказочное нагромождение зеленых бархатных подушек. Запутанными веревками убегали в синюю дымку отроги хребта.

Житуха, оставив тропинку в стороне, пошла прямо через луг и вспугнула выводок рябчиков. Пестрые пуховые шарики бросились в разные стороны, хлопая беспомощными крылышками. Их мамаша, отвлекая внимание от птенцов, старалась неуклюже лететь перед мордой лошади. Петька замахнулся, и птица, словно убитая, упала в траву. Притворщица даже задергала ножками, как будто умирала.

Начались кусты. Сильнее запахло дымом.

— Ага, едете? — спросил откуда-то Колесников. — Коняшка вас не подвела?

— Не подвела, — отозвалась Таня.

В кустах оказался балаган, сложенный из жердей. Колесников сидел на корточках у маленького костра и помешивал деревянной ложкой в котелке. Он помог ребятам слезть. Погладил Житухе шею: «Молодчина, умница» и угостил ее кусочком обещанного сахара.

— А кто ее всему этому научил? — спросила Таня.

— Сызмальства она в тайге, жизнь ее научила. Ну, и Васька Жухов, конечно, свой труд вложил, который год уже дрессирует. Старается научить Житуху говорить. — Колесников засмеялся: — Васька на всякую африканскую дурь способен, везде лезет со своими опытами.

Суп, сваренный геологом, понравился. В нем были вермишель, черемша, горох и еще какое-то снадобье, похожее на головки лука. Они чуть-чуть пахли цветами.

— Это саранки. Позавчера на склоне накопал.

…В полдень отряд вышел на острие небольшой скалы. Каменистая тропинка была узкой и опасной, по обе стороны шли пропасти. Снизу долетал сюда гул воды.

— Река там, через дыру в скале протекает. Огромная дыра, через нее баржи ходили, — пояснил Колесников. — Кочерга дьявола, а не скала.

Житуха, снова приняв на спину Таню и Петьку, привычно вступила на Кочергу Дьявола. Лошадь косила глазом то в левое ущелье, то в правое и осторожно продвигалась вперед. Колесников шел сзади и, балансируя ружьем, напевал песенку.

Кочерга Дьявола кончилась, Житуха выбралась на усыпанную щебнем площадку.

— Ну вот, ребята, считайте, что мы дома. — Геолог посмотрел вниз на воду: — В реке не купаться. Воронки есть, опасно.

— Там что-то между камней стоит?

— Лодка Жухова. Зеленая моторка. Мы на ней продукты из Шалаганово возим.

Стойбище геологической партии находилось сразу за кедрачом. И выглядело для таежных мест внушительно. Три бревенчатых дома прямо под стенкой хребта, сарай из толстых плах, кухня и рядом плоская крыша на столбах — навес, под которым стояла печка и длинный стол со скамейками. У крайнего домика высокая мачта. С ее макушки тянулся медный плетеный провод.

— Наша антенна, — сказал Колесников, — строил я ее по последнему слову техники. Но сигналы слабовато берет, хребет мешает. Три дня назад Гарновский на связь выходил. Обещал две рации новых привезти, легких, походных, картографы обещал, бинокли, буссоли, в общем, на сто тысяч рублей разных приборов. Заживем тогда. К зиме начальник экспедиции Сидоров посулился вертолет выхлопотать.

— Что? Что? — спросили в голос Петька и Таня.

— Вертолет. Он на самолет похож, только без крыльев. Один пропеллер поднимает его в воздух, а другой толкает вперед. — Хворостинкой Вячеслав Валентинович начертил на земле подобие вертолета.

— А чем он лучше самолета?

— Ему аэродрома не надо, садится где угодно, как муха, или в воздухе может висеть на любой высоте.

— Колесников, — тихо сказал Петька, — а ты не вре… — Петька застеснялся и поправился… — Не фантазируешь?

— Сущую правду говорю, когда я учился… — он вдруг осекся: — Ребята, за домами, вон там, в кустах, у нас палатки с печками. Нам их военные подарили. Пойдемте. — Он провел ребят на другой край стойбища. Палатки были большими, как домики. Невдалеке, ближе к ручью, стояла крохотная желтая палатка, совсем новая. Вячеслав Валентинович прошел к ней, откинул полог:

— Ваш дом. Поздравляю с новосельем. Там два спальных мешка — меховой Тане, а ты, Петька, и в простом не замерзнешь.

— Спасибо! — Петька с Таней пожали руку Колесникову,

Он смутился:

— Вот и хорошо, что понравилось вам, залазьте туда, осмотритесь, и примемся за дело. Вещи оставляйте в палатке, никто сюда не сунется. По чужим палаткам у нас шариться запрещено. Пуля в лоб и никаких гвоздей, как говорит Федя Рыжий.

— А я думала, в экспедиции все общее, как на войне.

— Было так и здесь. Потом кто-то завелся. И начались пропажи: то свитер, то сапоги… Сейчас некогда, а позднее выясним, кто пакостит. Поэтому вещмешок свой давайте, я положу в каптерку, а то, неровен час, кто-нибудь позарится.

Петька быстро швырнул вещмешок в дальний угол:

— В нем ничего привлекательного нет. Там у нас… — Петька не договорил — в сарае затрещали доски и что-то посыпалось. Колесников вмиг сорвал с плеча ружье и бросился через кусты к сараю. Петька с Таней побежали за ним.

Замок на двери был цел. И никаких следов. Таня осталась наблюдать за кустами, а Колесников с Петькой обошли сарай. Никого.

— Может, через крышу кто забрался, — прошептала Таня, — вон ветка толстая над сараем качается. С нее могли спрыгнуть.

Неуклюже геолог забрался на дерево, перелез на крышу. Ребята последовали за ним. Мягкий толь разорван, подгнившие доски проломаны. Внутри сарая кто-то затаился.

— Кто там? — крикнул Колесников.

В ответ послышалось глухое рычание,

— Там росомаха? — спросила Таня.

— По-моему, молодой медведь, наверное, даже медвежонок. Вероятно, где-нибудь тут рядом медведица бродит, — сказал Вячеслав Валентинович. Он нервно посмотрел вокруг и зарядил ружье: — Там у нас продукты, геологические пробы, перепортит все. Держи-ка ружье.

Колесников спустился на землю, добежал до большой палатки, исчез там и через секунду выскочил с веревкой. Один конец веревки он пропустил через ручку и крепко привязал к полену. Другой конец забросил к Тане, быстро снял замок и забрался наверх.

— Ну, ребятки, приступаем.

Он взял у Тани веревку и потянул. Полено поднялось, дверь немного открылась.. Колесников отошел на угол крыши и со словами: «Ну, пошел, шалапут, на свободу!» — дернул веревку. Дверь заскрипела и отворилась. Ребята смотрели через дыру. В сарае стало светло, там стояли мешки с мукой, закрытые брезентом, и ящики, вдоль стен шли полки. На них грудами лежали камни, нижняя полка сломана. Но зверя не было. У самых дверей валялась блестящая консервная банка. Она была прокушена. Из тонких отверстий вытекло сгущенное молоко.

— В бочке он! — закричала Таня.

В темном углу из пустой бочки на миг показалась мордочка медвежонка, испачканная сгущенным молоком.

— Каков подлец, — возмутился Колесников. — Мы четыре баночки сгущенки оставили в НЗ на случай, если кто простудится, а он… Травы ему, видите ли, мало. — Вячеслав Валентинович расхрабрился: — Я сейчас ему устрою жуткую неприятность. Петька, охраняй подступы, чтоб его мамаша на меня не кинулась.

С ружьем на изготове Петька встал на краю крыши, озирая местность. Таня легла возле дыры и следила за медвежонком, чтоб он не успел перепрятаться. Колесников спустился вниз и на носочках подкрался к бочке. Медвежонок оказал яростное сопротивление. Рычал, бросался на руку, намеревался цапнуть зубами. Когти ударяли по стенкам бочки. Таня хотела посоветовать закрыть бочку телогрейкой и вынести на улицу. Но не успела: Вячеслав Валентинович опрокинул бочку и отскочил в сторону. Медвежонок вылетел, взглянул на дверь и юркнул под штабель ящиков с камнями. Зарычал оттуда. Лязгнули зубы.

Возле кухонного навеса закачалась ветка. Петька поднял ружье, расставил ноги, прицелился. Из листвы выглянула мордочка бурундука. Он сверкнул любопытными глазенками, присвистнул, сел поудобней и стал рассматривать людей. Петька опустил ружье, посмотрел вниз:

— Колесников, ты где?

— Я уже тут, — раздалось за Петькиной спиной,

— У тебя расческа есть?

— А как же, мне Васька Жухов собственноручно из целлулоида выпилил.

— Давай ее сюда. Сейчас мы его дымовой завесой выкурим. — Петька положил на крышу ружье, оторвал клок старого толя, плотно завернул расческу: — Поджигай!

Дымовая завеса вспыхнула. Петька положил ее на доску, придавил подошвой, пламя исчезло, повалил дым. Петька быстро сбросил завесу на земляной пол сарая. Удушливые космы дыма стали заполнять помещение. Все трое легли на крышу и, свесив головы, смотрели на дверь. Послышалось недовольное сопение, и лохматой шапкой вылетел из сарая медвежонок. Неуклюже подбрасывая задние лапы, он бросился в кусты. Развернулся, посмотрел в сторону сарая и, фыркнув так, что из носа вылетели пузыри, помчался в гору.

Колесников глянул на часы, спустился вниз:

— Ребята, надо торопиться ужин варить, люди придут голодные. — И метровыми шагами двинулся к навесу.

Таня с Петькой заскочили в свою палатку, сбросили с себя лишнюю одежду и пошли помогать. Или, вернее сказать, приступили к своим новым обязанностям.

Вечернее солнце скользило по зубчатому горизонту. Отражая свет, далекие скалистые горы, казалось, раскалились докрасна. В распадках резко похолодало. Теплый печной дым, не поднимаясь в небо, процеживался через кусты и уползал вниз.

На стойбище появилась собака Линда. Виляя хвостом, подошла к Колесникову. Дышала отрывисто. С длинного языка срывались капли. На ошейнике висел кусочек березовой коры. На ней была нарисована страшная волчья пасть и ни одного слова. Колесников взглянул на рисунок и приказал:

— Разливай кашу по мискам, народ идет. Васька Жухов сообщает: голодные как волки.

Таня, работая черпаком, раскладывала в алюминиевые миски горячую просовую кашу. Вячеслав Валентинович хватал по две миски в каждую руку и относил к столу. Петька поливал кашу подсолнечным маслом с пережаренным луком, строго по норме, как велел Колесников. Едва успели разложить ложки, как в пади послышались голоса геологов.

Первым к стойбищу поднялся старик в брезентовой самодельной куртке. На поясе нож и кисет с табаком. В руке березовый туесок. Колесников шепнул:

— Додоев, муж Додоевны.

Старик поздоровался и сразу сказал:

— Иду и нюхаю, шибко вкусно пахнет. Запах быстроту дал, однако, быстрее всех пришел. — Лицо старого эвенка засияло улыбкой. Туесок он поставил на лавку возле печки:

— Гостинцев старуха прислала. Ягода жимолость тут. Шибко хорошая, однако, немного сладкая.

Петька с Таней не успели поблагодарить — появился Васька Жухов. Осторожно положил на скамейку кепку, до краев наполненную земляникой.

— Витамины вам, друзья, ешьте на здоровье.

От ягоды пахнуло лесом. Таня не удержалась и взяла одну крупную, очистила от зеленых лепестков, попробовала и благодарно улыбнулась Жухову.

Геологи встали в очередь к умывальнику. Он был сделан из старой ведерной кастрюли. Крана не было. Вода тонкой струйкой вытекала из дырочки, которую затыкали огрызком карандаша.

Таня заметила, что геолог с ярко-рыжими волосами мыться не стал. Он прошелся вдоль стола, выбрал миску, в которую по ошибке положили двойную порцию, и сел. Стал жадно глотать кашу и покрякивать. От удовольствия на лице у него выступили крупные веснушки, в сумеречном свете похожие на брызги коричневой краски. Кусочек каши сорвался у него с ложки, он мгновенно поймал его рукой и кинул в рот. Ладонь облизал. Петька взял черпак и плюхнул Рыжему еще одну порцию. Тот как-то противно подмигнул и произнес в полголоса:

— Фартовое место, огольцы, накнокали, шамовка при вас, и монета пойдет.

Петька непонимающе посмотрел на Рыжего и ушел к печке.

Геологи, подшучивая друг над другом, подошли к столу, стали рассаживаться, а Петька с Таней пошли помогать Колесникову разжигать посередине поляны костер. Они обложили старый лиственничный пень смолистыми коряжинами и подожгли головешкой из печки. Раздули пламя. Маленький поселок геологической партии сразу показался Петьке уютным и желанным пристанищем. Пляшущие языки огня отражались добрыми бликами в глазах уставших геологов. Глотая постную кашу, они во всю хвалили новых поваров. Только Рыжий молчал. Он сидел на корточках у дальнего столба навеса и курил. Толстые пальцы левой руки постукивали по колену.

Прикончив кашу, геологи разобрали кружки, налили крепко заваренного чаю и прошли к костру. Петька с Таней принялись мыть посуду. Им взялся помогать Додоев и Васька Жухов. Управились быстро. Стопки алюминиевых чашек и ложки сложили в ящик из-под взрывчатки.

У костра Колесников рассказывал одну из своих историй.

— Учуял я, ребята, медведя. Ну, думаю, теперь ты от меня не уйдешь, не те, говорю сам себе, времена. Видеть его не вижу, но ноздрями чую, что где-то рядом. Ружье изготовил, воздух нюхаю и иду на него. В ногах никакой дрожи. — Парторг Иван Иванович хмыкнул. Колесников сделал серьезное лицо: — Кто сомневается — пусть идет спать, рассказываю не для слабонервных и рассказываю правду, свидетель у меня есть — Санька Бурмейстер. — Он отхлебнул чаю: — Так вот, ребята, чувствую, медведь меня вынюхивает. Я приготовился отбиваться.

Иван Иванович поставил кружку на угольки:

— Обожди, ты вроде говорил, что ты медведя вынюхивал?

Геологи фыркнули в кулаки. Вячеслав Валентинович окинул их презрительным взглядом и стал выкручиваться.

— Действительно, сначала я его вынюхивал, а потом он меня вынюхивать стал. И намерения у него, подлеца, откровенные — сожрать. В голове у меня, понятно, ералаш — Жилин-Костылин. Но и твердая мысль, конечно. Не уйдешь, думаю, от меня хам и невежа, а сам, понятное дело, на дерево поглядываю. Забраться бы мне туда, думаю, я бы тебе, мерзавцу, показал, где раки зиму проводят. Но не успел. Черной горой вырос он передо мной. Уши прижаты, шерсть на загривке поднялась, как трава, и клыки вонючие. Я выстрелил. Чувствую попал. Его откачнуло. Но момент — и он прет снова.

— Обожди, Колесников, когда Додоев с Бурмейстером подскочили, ты же на дереве сидел.

— Правильно, я точку обстрела выбирал.

— Но ружье-то ты оставил на земле.

— А ты, Иван Иванович, видел?

Иван Иванович засмеялся:

— Мне Жухов рассказывал.

— Нашел кого слушать, да Васька — известный в тайге враль! Я на дереве с ножом сидел, а ружье, если хотите знать, для приманки оставил. Думаю, подойдет этот мерзкий хам нюхать, а я с дерева на него прыгну и разделаюсь сразу за все переживания. А он не дурак оказался, ушел от греха подальше.

Эвенк Додоев слушал внимательно и под конец, затянувшись дымом, произнес:

— Молодец, Славка, шибко хорошо рассказывает, лучше даже, чем было.

От хохота геологов вскочила на ноги Линда и гавкнула несколько раз в ночное небо.

К Петьке с Таней подошел Иван Иванович:

— Надо спать, ребятки, на завтра вам задание — обед сварить на пять человек. Остальные будут обедать в тайге у костров. С утра все разойдутся по маршрутам. А обедать придут люди не из нашей геологопартии, а буровики. Сварите для них двойную норму. Они шурфы бьют в граните, выматываются.

— Почему рыжий геолог ни с кем не разговаривает? — спросила Таня.

— Рабочим он у нас числится. Фамилия у него Челпанов. Федя-копеечник. Опять у него что-то потерялось, а требует, чтоб мы оплатили. — Иван Иванович послушал журчанье ручья, вдохнул полной грудью. — Природа, ребятки, здесь красивая. Я всю жизнь в экспедициях, а здесь мне нравится больше всего. По Амуру ходил и думал — лучше края нет, а оказалось, что есть, я еще, ребятки, мечтаю по этим местам на поезде проехаться, по нашей с вами трассе. Знаете ли, приятно будет лететь ночью в вагоне сквозь тайгу и хребты, пролетать через туннели, как через игольное ушко. Только знаете, ребята, чего я побаиваюсь?

Петька с Таней насторожились. Иван Иванович зашептал:

— Я боюсь, что всю славу возьмут себе строители, а нам, геологам, ничего не достанется. А почему? Да потому, что мы люди скромные, а строители, они, брат, бахвалиться любят, а трассу-то мы, геологи, первыми пройдем. И костры первые принадлежат всегда геологам. — Он пожелал приятного сна и, шаркая по-стариковски ногами, ушел.

Таня первая юркнула в палатку. Нащупала мешок, развернула и залезла в него. Петька нашел медное колечко — замка-молнии и застегнул Таню в мешке. Свой мешок Петька положил ближе к выходу, на всякий случай.

Они лежали и смотрели через щель полога в черное небо. Снизу высокие сосны казались мохнатыми мягкими лапами, обсыпанные сверкающими алмазами звезд. От костра доносились звуки гитары и мягкий голос Колесникова.

Под вечер старый обходчик

Идет, по рельсам стучит.

У стыков стальных он видит двоих,

Один он к ним бежит…

Петька с Таней спали, когда к палатке подошел Додоев. Он приподнял полог и втолкнул туда собаку. Потоптавшись на месте, Линда легла у самого выхода. Навострила уши и закрыла глаза.

Глава 6

Недалеко от палатки послышался собачий лай. Петька проснулся, вылез из мешка. У высоких сосен кого-то задержала Линда. Она предупреждающе рычала и заливалась хриплым лаем. Собака, почуяв подмогу, с яростью стала бросаться на сосну и царапать когтями кору. Петька подкрался ближе, всмотрелся в толстые переплетения сучьев и побежал к палатке.

— Таня, вчерашний медвежонок сидит на дереве, медведица, значит, где-то погибла.

Но из палатки никто, не ответил. Петька заскочил внутрь, Танин мешок был пуст. Таню разыскал он под кухонным навесом. Она сидела на камушке между чурок и выбирала из ржаной муки овсяные зернышки.

— Почему меня не разбудила?

У Тани в глазах появилась хитрая искорка:

— Я сама только что встала.

Петька посмотрел на полный стакан овсяных зернышек и обиделся.

— Там медвежонок на дереве, — сказала Таня. — А Линда меня не слушает и лает на него. И тебя разбудила, а ты сегодня во сне стонал.

— Геологи при тебе ушли?

— До меня еще. А я проснулась и решила овсяный кисель сделать с ягодами. Помнишь, нас Тимкина мама угощала?

Возле сарая затрещали кусты, и к ребятам вылетела Линда. Глаза были ошалелые и радостные.

— У ней на зубах, кажется, медвежья шерсть.

Петька схватил Линду, пальцами разжал ей пасть. Но собачьи зубы были уже чистыми и поблескивали, словно полированные. Таня с Петькой побежали напрямик через кусты к палатке. Медвежонок был цел, только сидел на другом дереве. Линда оказалась хитрой собакой. Она не стала лаять, а подползла к дереву на брюхе и своими широкими лапами стала подрывать корни. Медвежонок завизжал по щенячьи. Таня решила увести Линду и обеими руками взялась за кожаный ошейник. Собака уперлась всеми четырьмя лапами в землю, а зубами поймалась за ветку.

Пришел на помощь Петька. Он скинул куртку, положил на мох и вцепился в стоящий дыбом серый загривок. Линда напружинилась и стала махать хвостом. Ей нравилось сопротивляться. Линду подняли на воздух, но ветку она не отпускала. Тогда Таня отломила ветку. Не давая собаке опомниться, ее волоком потащили к кухне. Мотая головой, она пыталась схватиться за кусты, за ветки, за траву. А когда за ней захлопнулась дверь кухни, она вдогонку ребятам завыла по-волчьи.

Медвежонок устал сидеть на дереве и, как только Линду увели, неуклюже подобрался к стволу и, обхватив его маленькими лапами, спустился до нижней сухой ветки. Увидел Таню, фыркнул, бросился снова вверх. Заторопился и сорвался. Он шмякнулся задом в мох, как в мягкую перину, и тут Петька накрыл его своей курткой. Медвежонок от страха притворился мертвым. Не теряя времени, Петька завернул его покрепче и взял на руки.

— Таня, выкатывай бочку из сарая.

От крика медвежонок задергался. Внутри куртки залязгали острые зубы. Таня быстро открыла замок сарая и, выкатив оттуда бочонок, поставил стоймя.

Очутившись в бочке, зверек сжался в комочек, и его можно было принять за старую меховую шапку эвенка.

— Я ему сейчас пищу принесу, ладно, Петька?

Прибежала Линда. Черный кончик носа у нее нервно двигался. Она обнюхала Петьку и прыжком, как кенгуру, бросилась к бочке. Петька с Таней не успели ее поймать. Она встала на задние лапы и опустила голову в бочку. Но схватить медвежонка не успела. Он подпрыгнул, как резиновый, и шлепнул собаку по морде. Такого коварства Линда не ожидала. Она метнулась в кусты и, крутя носом, завизжала.

С медвежонком теперь она не связывалась. Делала вид, что его не замечает. Но однажды подкараулила его в палатке Жухова и Колесникова, где медвежонок пытался «поиграть» на гитаре. Получив от Линды выволочку, он к палаткам больше не подходил.

Петька с Таней обошли стойбище кругом, внимательно, как настоящие сторожа, осмотрели хозяйство и вернулись в палатку читать документы Самоволина. Таня легла на свой мешок, а Петька с картонной папкой сел у входа, чтобы можно было услышать, если появится чужой.

…Его превосходительству

полковнику Жуланову,

начальнику губернского

управления жандармерии.

Рапорт

В июне 15 дня около полудня начальник экспедиции «Багульник» Петр Андреевич Ельников пригласил меня провести обыск в палатке главного маркшейдера названной экспедиции Гросса Эдуарда Ивановича, подозреваемого в шпионстве против Российского государства. Мы провели осмотр и составили акт. Едва мы поставили свои подписи, как в палатку влетел господин Гросс и выстрелил в начальника экспедиции П. А. Ельникова из пистолета. Во время проведения выстрела околоточный Архип Сенцов толкнул Гросса в плечо, и этим своим приемом спас жизнь П. А. Ельникову. Преступник Гросс, упавший на четвереньки, выпрыгнул на улицу и устремился в лес. На бегу, оборачиваясь, он произвел несколько выстрелов в нашу сторону. Согласно инструкции ОЧ-И я приказал его преследовать. Архип Сенцов проявил безрассудное рвение и бросился к злодею по открытой местности. Гросс выстрелил и ранил А. Сенцова в ногу. Пользуясь нашим замешательством, Гросс взобрался на скалу, чтобы спрятаться по другую ее сторону и уйти от преследования. Я крикнул сидящему у костра Вогулу, чтоб он выстрелил в преступника. Названный Вогул, проводник экспедиции, медленно, как мне показалось, отложил свое шитье и поднял винтовку. Не торопясь передвинул прицельную планку, и стал целиться. На вершине скалы между зубцов на миг показалась фигура Гросса, и сразу же раздался винтовочный выстрел. Гросс упал, а Вогул положил винтовку у костра и продолжал шить меховую одежду. Мы поднялись на хребет и осмотрели труп государственного преступника. При нем обнаружено: фотопленка — восемь круглых кассет, компас, пистолет системы «Вальтер» и шесть заполненных обойм к нему. Пленки и стеклянные пластинки П. А. Ельников проявил в палатке. Оказалось, Гросс фотографировал все секретные документы экспедиции. Одна пластинка привела в великий гнев Петра Андреевича Ельникова. На ней была изображена схема какого-то особо секретного третьего варианта туннеля. Третий вариант открыл Ельников совместно с бойцом Ефимом Вещевым. И, кроме Гросса, никто не знал, что схему третьего варианта носит в кармане Вещев.

Фотопластинки и пленки начальник экспедиции П. А. Ельников в присутствии нас сжег на костре. Пепел тщательно перемешал палкой. К сему рапорту в качестве вещественных доказательств посылаю с фельдъегерем Федором Медведевым:

1. Пистолет марки «Вальтер» номер 20099 — один.

2. Револьвер марки наган номер 9732 — один.

3. Патроны к пистолету в обоймах — 142.

4. Патроны к револьверу (россыпью) — 317.

5. Фотографический аппарат «Кодак» — один.

6. Фотографический аппарат «Бер» — один:

7. Финские ножи с тайниками в ручках — два.

8. Ампулы с неизвестным содержимым — 10.

Сообщаю также, что согласно инструкции ОЧ-И проводнику Вогулу выдана премия: восемь рублей за участие в поимке государственного преступника. Околоточный Архип Сенцов награжден мною часами фирмы Буре.

К сему начальник волостного управления фельдфебель Рябцов

Петька перевернул, страницу. Цветными карандашами была нарисована небольшая карта: река, остров, край хребта и деревья — то ли сосны, то ли кедры. Посреди островка — могильный крест. Под картинкой подпись Самоволина: «Здесь при странных обстоятельствах погиб рабочий из экспедиции «Багульник» Ефим Вещев, тот, который знал тайну третьего варианта туннеля через главный хребет. Мне удалось выяснить, что документов, карт и схемы третьего варианта при погибшем уже не было. Вогул, прибывший туда на плоту (как сказано в письме начальника экспедиции), чтобы переправить Вещева с острова на берег, нашел его мертвым. А документы, как объяснил потом Вогул, догорали в костре неподалеку от трупа. Начальник экспедиции объяснил случай так: «Ефим Вещев, будучи на острове в одиночестве, в состоянии сердечного приступа, почувствовал приближение смерти. Чтобы сохранить тайну, вытащил секретные документы из кармана и бросил в костер. А прибывший Вогул горению бумаг не придал никакого значения».

Крупными, буквами, красным карандашом Самоволин написал свое мнение: «Я считаю, что Вещева убил прибывший на остров Волчий Вогул. Документы после ознакомления сжег. Итак, после гибели Вещева обладателем тайны третьего варианта стал японский шпион Вогул и начальник экспедиции Петр Андреевич Ельников. Третий вариант сулил России какие-то огромные выгоды. Не даром же Вогул, вопреки инструкциям шпионской фирмы Таранака, пошел на убийство Вещева. Логически сопоставляя факты, Вогул должен теперь охотиться за начальником экспедиции. С исчезновением П. А. Ельникова тайна третьего варианта навсегда останется для России тайной, как оно в дальнейшем и случилось».

Дальше шел лист толстой голубоватой бумаги с государственным гербом Российской империи в правом верхнем углу. Черной тушью, красивыми буквами с завитушками была сделана пометка: «Письмо начальника экспедиции П. А. Ельникова купцу первой гильдии Хаменову».

…Не затруднит ли вас, господин Хаменов, оказать помощь экспедиции, в коей мы весьма нуждаемся. Работы наши окончены, и нам крайне нужна самоходная баржа для переброски экспедиции по правому рукаву реки до деревни Шалаганово, а если вы будете так любезны, то и до самого города, где мы намерены погрузиться со всеми материалами в поезд, идущий к Москве. В Сухогарске я разговаривал с вашим приказчиком Осипом Крохиным. Он мне поведал, что среди барж, принадлежащих вашей конторе, сейчас высвобождается самоходная баржа «Муковозка» и что после небольшого ремонта она пойдет в город с большим недогрузом. Но без вашего на то приказа Осип Крохин не может дать согласия. А нам нужна именно «Муковозка», потому что все образцы пород (около ста пудов) и документы мы всячески обязаны беречь от воды и влаги. Оплату зафрахтованной баржи гарантируем по северному тарифу, как при эксплуатации полностью загруженной баржи. Если вы согласитесь оказать экспедиции помощь, то баржу «Муковозка» будем ждать со второго числа следующего месяца у мыса Варначьего. Ночами для сигнализации будем жечь три костра. Костер от костра будет располагаться через пятьдесят метров по прямой линии «юг-север». Младший механик «Муковозки» Казимир Самоволин мною уведомлен по поводу сигнализации»

— Петька, значит, Самоволин знал их?

— Всех знал. И сам едва спасся.

Петька разложил вчетверо сложенный лист тонкой бумаги.

Показания младшего механика баржи «Муковозка» Казимира Самоволина при разборе дела «О гибели экспедиции «Багульник».

Экспедицию мы взяли на борт ночью четвертого сентября. При освещении кострами загрузились примерно за 45–50 минут. Ящики с образцами (54 штуки) были спущены в первый трюм. Там же стояли у нас две железные бочки с горючим. Цинковые капсулы с документами и картами были сложены в пустую дубовую бочку из-под коньяка. Бочка сама по себе весьма тяжелая, обвитая деревянными обручами из виноградной лозы. Упаковывал ее собственноручно начальник экспедиции Петр Андреевич Ельников. На дно он положил пуда три камней неизвестных мне пород. Много было образцов зеленого цвета, фиолетового, словно цветы сирени, и голубого. Один камень начальник экспедиции и его проводник Вогул сначала завернули в оленью куртку, а потом опустили в бочку. Камень был покрыт гранеными, словно стаканы, розовыми минералами. Цинковые капсулы с документами сложили в толстый клеенчатый мешок и положили сверху на камни. Небольшой тюк карт, как я понял, особо секретных, они положили в два клеенчатых мешка, а потом запрессовали в эмалированную кастрюлю. Потом попросили у меня кусок вара. Растопив его в банке на костре, залили кастрюлю по самые края, а сверху прижали крышку. Просмоленной веревкой привязали крышку к ручкам кастрюли. Капитану «Муковозки» геологи сказали, что за бочку и кастрюлю они заплатят особо по прибытии в город, потому что деньги они могут получить только в кассе банка на железнодорожном вокзале. Потом кастрюлю опустили в бочку и забили крышку. Шов между стенкой бочки и крышкой они опять залили расплавленным варом. В виду большой тяжести бочку не стали опускать в трюм, а поставили на палубе под навес. Люди экспедиции спустились в трюм и, пристроившись, кто как, быстро заснули. На палубе остались сторожить бочку начальник экспедиции и Вогул. Он курил трубку и был весьма задумчив. Я заметил, что руки у него подрагивают, и подумал, что он болен. Закурив у него от трубки, я сделал несколько затяжек и выбросил самокрутку за корму. Мы входили в правый рукав реки, и я спустился в машинное отделение помочь механику включить вспомогательную систему охлаждения двигателя.

— Студент, — сказал мне механик, — поднимитесь на палубу и снимите сетку с выхлопной трубы.

Когда я поднялся наверх, то, случайно обернувшись, увидел, что на корме идет какая-то драка. Я подумал, что на баржу напал медведь. Схватив пожарный топор, я бросился туда. Но было уже поздно. Начальник экспедиции П. А. Ельников лежал убитый, а Вогул, столкнув бочку в реку, швырнул туда револьвер начальника. Револьвер я видел еще до этого события. Он был марки «Бюри» шестизарядный, никелированный, с граненым стволом. Вогул меня не заметил и бросился в главный трюм. Только потом я понял, что там он перевернул бочки с горючим, потому что, выскочив оттуда, он в открытый люк бросил раскочегаренную курительную трубку. Над трюмом сразу поднялась огненная туча. Я ударил в рынду и бросился в каюту к капитану. Он лежал на полу. Штурвал и компас были в крови. И тут черед открытое окно я увидел Вогула, он скинул с себя меховую одежду. Спина его была в крови. Я метнул в него топор и попал в голову. Вогул плюхнулся в воду. Спасать кого-либо было бесполезно, потому что, оглянувшись, я увидел, как струи огня хлестали уже и из машинного отделения. Я понял, что горят топливные баки. Пламя ударило из всех щелей. Я спрыгнул в воду. Меня сразу же закрутило в воронках и понесло к порогам. Изо всех сил я греб к невидимому в темноте берегу и думал, что уже конец, когда рука моя машинально схватилась за железную цепь. Через секунду я уже качался на потухшем плавучем маяке. Метрах в трехстах от меня выше по течению жутким факелом догорала баржа. Она врезалась в подводные камни порога. Когда ветер дул в мою сторону, я слышал треск горевших досок и легкий звон еще не рухнувшего колокола. У меня помутилось сознание, и вместо того, чтобы думать о случившемся, о погибших людях, я сидел, зацепившись руками и ногами за колонку маяка и радовался — хорошо что колокол и язык к нему я привязал в свое время цинковой проволокой. На рассвете остов баржи рухнул. Тучи светящихся мух взвились в небо. Последний раз донесся звон колокола. Я тоже попрощался с ним. Тут мимо меня плыл форштевень баржи — толстый обгоревший брус. Не помню как, но я оказался на нем. Меня вынесло на отмель. Я выполз на берег и окончательно потерял сознание. Когда я очнулся, одежда на мне почти высохла. Я выбрался на звериную тропку и пошел в поселок Шалаганово. Шел медленно, осторожно, потому что мне казалось, что меня преследует Вогул. В Шалаганове, все еще боясь Вогула, я заполз прямо в дом к околоточному. Он не велел мне никому говорить о случившемся, чтоб пославшие Вогула люди не знали, что с баржи есть спасенные. Ночью он провез меня на лодке в город. Проплывая охотничьи стойбища, он клал меня на дно лодки и накрывал шубой. В городе меня доставили на крытом фургоне прямо в управление жандармерии…

Ниже на листке, видимо, совсем недавно была сделана приписка тоже рукой Самоволина.

Ровно месяц я прожил в управлении, не выходя на улицу. Розыск злоумышленников велся усиленно, но результатов не дал. Купец Хаменов и его брат Порошин, при выяснениях сообщили, что они оба не рекомендовали брать в экспедицию Вогула. Их показания подтвердили шесть приказчиков, и дали Вогулу самые плохие характеристики. По приказу Москвы организовали группу поиска бочки с документами. В экспедицию включили меня. Но весь мир, оказывается, сидел на пороховом погребе. Началась война. Российской империи стало не до пропавшей экспедиции. Группа поиска распалась. С тех пор я дважды пробирался к месту гибели баржи. Осматривая камни, пороги и отмели, находил мелкие детали от баржи, но бочки с документами нигде не было. Унести далеко такую тяжесть не могло, она где-то затонула, и неизвестный третий вариант теперь стал вечной тайной. По моим расчетам, учитывая силу течения, ее нужно искать на дне правого рукава от острова Волчьего до скалы Кочерга Дьявола (в скобках стояло: смотри схему номер 27). Место гибели баржи я назвал «говорящий колокол», потому что с тех пор я каждую ночь слышу его прощальный голос. И врачи вылечить меня от этого не могут. Говорят, что у меня подсознательное пристрастие к колоколам…

Таня вскочила на ноги:

— Петька, мы же по той скале шли, помнишь, Колесников назвал Кочерга Дьявола.

— Давай, Таня, туда сбегаем.

— А обед, Петька? Геологи придут.

— Мы только туда и обратно. Сверим со схемой, может, Самоволин все-таки про другое место пишет.

Таня поняла, что Петьку не отговорить, и согласилась. Они проверили двери в сарае, на кухне, в штабе, в радиорубке. Бочку с медвежонком накрыли куском дырявого брезента. Петька надел на плечи жуховскую двустволку и взял вещмешок с папкой Самоволина.

Они прошли длинный распадок и по тропе поднялись наверх. Стрекотали кузнечики, тонкими голосами посвистывали птицы. В сторону громоздящегося в поднебесье хребта летела серая птица. Отсюда, снизу, она походила на учебный самолет. Концы больших закругленных крыльев были белыми, словно вымазаны сметаной. Неизвестная Петьке птица становилась с каждым взмахом все меньше и меньше и, наконец, исчезла в облаках, клубящихся у зубцов хребта.

Стараясь не шуршать ногами, ребята вышли из кустов на каменистый бугор. Прямо от них узким каменным мостом шла срезанная скала Кочерга Дьявола. Таня с Петькой примостились среди теплых глыб и стали смотреть вниз, туда, где поблескивающей рваной лентой катилась река. Вынули серую папку, нашли схему номер двадцать семь. Сейчас на реке было больше порогов, чем на схеме. Но рельеф местности, петли реки, край далекого острова, гребенки скал со схемой совпадали.

Далеко среди гор белой башней высилась скала. На карте Самоволина она тоже была. Заслоняясь рукой от солнца, вглядываясь в струящийся над тайгой воздух, Петька насчитал на башне одиннадцать зубцов. Казимир Самоволии был аккуратным картографом, потому что на его схеме зубцов было тоже одиннадцать. Сомнений не было: здесь рухнул остов баржи «Муковозки», и колокол прозвучал последний раз тоже здесь. А где Вогул сбросил бочку, ведь горевшая баржа плыла?

— Ложись, — шепнула Таня и упала. Петька ничком свалился меж камней. — Там у реки человек.

Спрятали в мешок документы, подползли к краю скалы. Внизу на плоской глыбе среди воды стоял мужчина. На нем были только короткие зеленые трусы. Ладошкой он стирал воду с тела. И мерз, потому что как заведенный подпрыгивал на камне.

— Кто он такой?

— Не могу рассмотреть, Таня, не наш, кажется. Купается, наверное.

— Но вода-то холодная, может, рыбачит?

— Сейчас посмотрим.

Человек отогрелся и без всякого напряжения прыгнул, как изюбр. Пролетел метра четыре и приземлился на следующий камень. Осмотрелся и опять прыгнул. Через несколько таких прыжков-полетов он оказался на противоположном берегу. Прошел по щебеночной осыпи до порога, внимательно посмотрел в глубину и нырнул прямо с берега. Сверху было видно, что он плывет по течению и пытается руками обшаривать дно. Метров через тридцать его вытолкнуло на поверхность. Он поплыл столбиком и выскочил на берег. Снова стал гладить себя и подпрыгивать. В том месте, где он вылез, воткнул в песок ветку.

Таня с Петькой, затаив дыхание, наблюдали. Вот он сходил в кусты и принес маленький якорь на тонком шелковом шнуре. Подошел к тому месту, где была воткнута ветка, раскрутил якорь в воздухе и кинул в реку. Слабый звук всплеска донесся до вершины скалы. Человек окинул взглядом реку, кусты и стал выбирать из воды шнур. Якорь выполз. На стреловидных лапках ничего не было. Тогда ныряльщик зашел по пояс в воду и метнул якорь, словно гарпун. Стал тянуть. Задрожал шнур, полетели с него брызги. Человек, не выпуская шнура, вышел на сушу. И потянул по-бурлацки. Оглядывался через левое плечо на воду. Вслед за якорем на берег выползла какая-то штука, обвитая зеленой тиной, похожая на колесо. Ныряльщик присел на корточки и стал очищать плоский предмет.

За спиной ребят зашуршали камни. Таня не успела опомниться, как Петька направил туда стволы двустволки. Послышалось фырканье, и к ним выскочил медвежонок. Петька опустил ружье, вытер со лба пот. Медвежонок нахально протиснулся между Петькой и Таней и так же, как они, стал смотреть вниз.

Человек поднял в руках вытащенный предмет.

— Ого, — вырвалось у Петьки, — штурвальное колесо!

Неизвестный пошел к кустам. Штурвал был тяжелым, потому что мужчина нес его на спине. Петька, прикрывая рот рукой, словно неизвестный мог их услышать, прошептал:

— Он обследует место гибели экспедиции.

— А что его интересует: остатки баржи или бочка с… — Таня не договорила, потому что ныряльщик пристально посмотрел в их сторону. Они отползли, оттащили ружье и мешок и выглянули в другом месте. Человека внизу не было. — Нырнул он, что ли? — прошептала Таня.

— Наверно, оделся и ушел.

— Петька, а может, с ним целая банда?

— Идем на стойбище, вдруг они туда нагрянут.

Опять отползли. В кустах встали на ноги и побежали. Медвежонок несся впереди. Он фыркал, шарахался в кусты и снова вылетал на тропу. И вдруг ощерился. Глухо рявкнул и попятился назад. Петька не успел сдернуть с плеча ружье — на тропинку вышла Линда. Она покосилась на медвежонка и приветливо замахала хвостом. Таня погладила собаку по голове и, зажав ей пасть, легонько дунула ей в ноздри. Линда вырвалась, крутанула носом и от счастья стала прыгать вокруг Тани и, улучив момент, лизнула ее в нос.

Спустились в распадок. Стойбище решили обойти, чтобы появиться с другой стороны. Медвежонок, переваливаясь через пенья-коренья, пыхтел, но не отставал ни на шаг. Перепрыгнули через ручей и вышли к палаткам. Через просвет в кустах Петька выглянул. У маленького костра, разложенного на вчерашних углях, согнувшись, стоял Васька Жухов. Он толкал руки в огонь, хлопал ладонями, словно ловил комара, подставлял под огонь спину, подпрыгивал и смотрел по сторонам.

— Петька, он как будто шаманит.

— Замерз он, греется. Понятно?

У Тани холодок пробежал по спине. Ясно, в реке нырял он. В свою палатку они занесли вещмешок и ружье.

Осмотрели друг друга. Петька убрал у Тани с головы зацепившийся бутончик иван-чая, стряхнул песчинки с плеча и прошептал:

— Мы искали медвежонка!

Таня кивнула. Петька подманил медвежонка, осторожно взял его за шиворот, поднял в воздух и со словами:

— Попался, косолапый! — выбежал на поляну.

Таня приговаривала в тон Петьке:

— Теперь от нас не уйдешь!

Жухов услышал голоса, повернулся спиной, схватил закопченный чайник:

— Я вижу, ребята, вы спите, решил чайку сварить, — и выжидающе посмотрел.

Глаза заскользили по их одежде. Двадцать минут назад он проверил все палатки и сейчас рассчитывал, что Петька с Таней попадутся на его удочку. Скажут, что спали. Наврут, а если так, то, значит, они что-то скрывают. Может, даже следили за ним. А Петька, глядя на Ваську Жухова, подумал: «Твоя уловочка рассчитана на второгодника».

— Мы не спали, а с самого утра медвежонка ловили. Мы его посадили в бочку, а Линда выпустила.

Жухов повернулся спиной к огню:

— Вы с ним доиграетесь, медведица придет, и нас ночью передавит.

— У него, Жухов, нет медведицы. Нам старик Торбеев на Байкале говорил: если медвежонок к людям прибивается, значит, мать у него пропала.

Таня сидела у костра и внимательно рассматривала спину Жухова и различила влажное пятно на клетчатой рубашке у пояса. Брюки едва заметно парили, значит, там были мокрые после купанья трусы. Таня из-за спины Жухова показала руками Петьке, что плавал он, Василий Жухов.

Петька, рассказывая, как Торбеев убил шатуна, незаметно кивнул Тане. Он тоже не сомневался, что Жухов только что был в холодной воде. «Свой он или чужой? — думал Петька. — Может, он шарится только ради интереса, а может, кто-то ему приказал».

Жухов потер обеими руками поясницу и встал:

— Там, — он показал в сторону горного кряжа, — закладывают взрывчатку в штольни, я свою норму уложил, да, по-видимому, перегрузился, поясница заболела. Огнем теперь ее отогреваю. Радикулит у меня, болезнь такая.

— Мы знаем. В Больших Котах на Байкале мужик один живет. Радикулит его мучит, а Шурка Подметкин вместо лекаря. Напарит траву и горячую кашу прямо на поясницу кладет. Через тряпку, конечно. Давай, Жухов, и тебе так сделаем.

— Не надо мне, у меня слегка только, огоньком погреюсь, и пройдет. Сейчас в шерстяное оденусь, полушубочек бараний накину, и болезнь улетучится.

Он бухнул кулаком себя по пояснице, распрямился полностью, ойкнул и пошел в штабную избу. Вскоре донесся скрип двери. Петька вскочил и, согнувшись в три погибели, побежал по кустам к штабу, заглянул в темное окно. Жухов сидел на полу и рылся в картах. Разложил планшет с изображением реки и стал что-то измерять циркулем, рукой потянулся к подоконнику, чтоб взять линейку. Его крепкие пальцы коснулись стекла. Петька отскочил от окна и метеором помчался к костру.

— Таня, он и в документах роется.

— Надо его спросить… — она не договорила.

На тропинке у штаба показался Жухов.

— Эй, у костра, обед сейчас готовить будем.

Радиограмма из Токио:

Самоволину верьте. Вогула в живых нет. Фотокопию дела передал через Нулевого. В карточке резидента обнаружил пометку, что его погибший отец страдал радикулитом. Болезнь в семье, по-видимому, наследственная.

Авдеев

На другой день и на третий и через много дней Петька с Таней видели Жухова на реке. Теперь свои поиски он сверял с картой. Она была самодельной и складывалась в гармошку, как детская книжица. Жухов носил ее с собой во внутреннем кармане. Теперь Васька стал осторожничать. После своих «купаний» он на стойбище не приходил, а пропадал невесть где. Появлялся вечером со всеми вместе. Был всегда веселый. К Тане с Петькой относился заботливо, как, впрочем, и все геологи, кроме Рыжего.

Глава 7

Над тайгой который уж день висели серые тучи. Воздух был сырым. То ли туман, то ли пылевидный дождь покрывал брезентовые крыши холодной росой. От постоянной влаги брезент стал твердым и тяжелым. Сегодня Таня с Петькой не вылезли из теплых мешков — торопиться было некуда. Они лежали и тихо разговаривали о пропавшей экспедиции. У Таниных ног приютился медвежонок и тихо посапывал. Линды не было. Она ушла с геологами три дня назад. Они работали где-то в отрогах хребта. Били под скалу наклонные колодцы и закладывали взрывчатку. Ночевали там же, в пещере. Сюда изредка наведывался Додоев: нагружал Житуху провиантом и, попив с ребятами чаю, уходил. Стойбище теперь было пустынным и тихим. У костра собирались вечером только трое: Таня, Петька и медвежонок.

— Ребята, вы здесь? — раздалось за стенкой.

Петька потянулся к ружью:

— Кто там ходит?

Влажный отяжелевший полог поднялся:

— Я, ребята. — Согнувшись, Жухов пролез в палатку: — Ну, как вы тут без нас?

— Привыкаем понемножку, — ответила Таня.

— А я пришел, смотрю вас нету, печку растопил, чайку сготовил.

С волос у Жухова упали капли на медвежонка. Он сморщил нос и отвернулся от гостя.

«Неужели и сегодня он нырял, — подумал Петька, — не с доброй воли такое, кто-то его заставляет».

Жухов почувствовал недружелюбные взгляды и рассмеялся:

— Думаете, я от работы удрал, дезертиром меня считаете, — крышку часов отколупнул ногтем: — Так и быть, открою вам тайну, почему я сегодня здесь.

Петька с Таней затаили дыхание. Жухов посмотрел на стрелки:

— Через двадцать минут будет жуткий взрыв. Запляшут горы. Тысячи тонн скальной породы взлетят в воздух. Понимаете, ребята, будущая железная дорога пойдет по распадку. А поперек распадка стоит скала под названием Дурацкая. Как будто нарочно поставлена. Нам она тоже мешает. Сидоров решил ее рвануть. Москва ему разрешила. Ровно через сто восемьдесят секунд придет конец скале Дурацкой. — Он хитро посмотрел на Таню и Петьку: — А меня парторг Иван Иванович Букырин послал сюда, чтоб вы не испугались грохота. — Жухов поднял полог, забросил его наверх палатки: — Вставайте, идемте чай пить.

У печки, разливая чай, Жухов заметно волновался. Открытые часы положил на стол и постоянно поглядывал на стрелки. Стал неразговорчивым, глаза потемнели. Чай пил машинально. Ему, наверно, хотелось быть там, где взрывники последний раз проверяют сейчас сотни метров бикфордовых шнуров и электрических проводов, уходящих под землю, где сложены штабеля смертоносного груза.

— Смотрите! — крикнула Таня и рукой показала в сторону низкого перевала.

В прогале хребта появилась, словно вулкан, лохматая шапка дыма. Разрастаясь, она с бешеной скоростью неслась в небо. Закрывая зубчатый горизонт, она тянула за собой шлейф серой крупяной пыли.

— Не пыль это, — прошептал Жухов, — а валуны, куски скал…

И тут долетевший, наконец, звук взрыва потряс тайгу. Колыхнулась земля. Из чайника выплеснулась вода и забегала дробью по раскаленной плите. Медвежонок юркнул под стол, плюхнулся па живот и закрыл лапами глаза.

— Осторожно! — закричал Жухов и схватил ребят за руки.

Они сами увидели опасность. Несколько пылинок, отделившись от шлейфа, вычертили в небе огромную дугу и теперь, казалось, падали на лагерь геологов. С каждым мигом, увеличиваясь в размерах, они превращались в серые скальные глыбы и ударялись друг о друга. Летели сухие искры.

Жухов крепче сжал руки ребят, приготовился вместе с ними отскакивать в сторону. По наклонной линии глыбы со свистом прошли мимо метров за триста от стойбища.

Постепенно небо очистилось. Черная шапка уплыла за горизонт и утянула за собой хмурые сырые тучи. Выглянуло солнце. Наступила тишина. Застрекотали кузнечики.

— Жухов, а Жухов, ты нас-то отпусти, — сказал Петька.

Он тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, разжал руки.

— Заволновался я что-то. Взрыв мне не понравился. Разброс большой. Взрывчатки переложили, а может, верхняя мина рановато сработала.

— А что может случиться?

— Люди могли попасть под камнепад.

— А почему заранее не ушли?

— Подрывники, Таня, дальше конца провода уйти не могут.

С тропы донесся цокот копыт. Заколыхались кусты. Полетела с листьев роса. На поляну выскочила Житуха. Губы и удила в клочьях белой пены. Глаза дикие. Увидела Жухова и тревожно заржала. Человек, почти лежащий в седле, сполз на землю, сбросил с головы капюшон. Таня едва узнала парторга Ивана Ивановича. Посиневшие губы прошептали:

— Беда. Колесникова завалило.

Жухов подскочил к парторгу:

— Он живой?

— Все живые. Колесникова вытащить не можем. Щель узкая, и камень обвязать не удалось.

— А я пролезу? — спросил Петька.

— За тобой и приехал.

Жухов молча забрал повод из дрожащих стариковских рук и скомандовал:

— Жмыхин, в седло. Котельникова, парторгу горячего чаю. Побольше сахару.

Житуха понеслась к месту взрыва. В седле сидел Петька. Позабыв о своем радикулите, Жухов бежал рядом. Правой рукой он держался за стремя. Иван Иванович стоял на высоком пне и смотрел вслед, пока они не скрылись за темным ельником.

Из-под крыши вылетел стриж. Взвился в синее небо. Пронзительно закричал. И тотчас из расселин понеслись к нему черные стрелы птиц. Стая стрижей, почти не махая крыльями, закружилась в синеве.

Иван Иванович тяжело сошел с пенька.

— Танюша, накапай валерьяновки, в кухне на полочке стоит.

Таня опрометью бросилась в кухню. Когда прибежала обратно, Иван Иванович лежал на траве. Таня зубами вытащила из флакона резиновую пробку, накапала лекарства заболевшему прямо в рот. Схватила ковшик, плеснула туда воды.

— Ну как сердце?

— Проходит. Видишь, какой я нынче геолог. Такое у меня было на острове Волчьем. Чуть-чуть богу душу тогда не отдал. Едва отдышался.

Таня вспомнила схему Самоволина с надписью о гибели бойца Вещева, свидетеля третьего варианта.

— А он где, Волчий?

— Здесь, выше по течению.

— Вы его обследовали?

— На него, Танюша, опора железнодорожного моста встанет. Там мы шурфы били, или, попросту сказать, ямы копали до коренной породы. У меня сердце и забарахлило. Думал, вторая могила на острове появится.

Таня насторожилась:

— А что, Иван Иванович, там уже кто-то умирал?

— По нашим местам, Танюша, еще при царе прошла экспедиция под шифрованным названием «Багульник». На острове Волчьем у них погиб геолог. Беднягу там и схоронили. Вместо памятника высокий камень поставили, а на нем стрелку вырубили в виде молнии.

— А почему такую стрелку?

— Личный знак, Танюша, начальника погибшей экспедиции…

Слушая парторга, Таня подумала, почему же Казимир Самоволин о стрелке нигде не упомянул.

Иван Иванович встал, прошелся вокруг стола, сел на скамейку:

— Как-то с Колесниковым мы забрались в такое поднебесье — аж дух захватывало. Смотрим вниз между облаков, карту составляем и хвастливо думаем: до нас нога человека здесь не ступала. К вечеру закончили составлять планшет и решили заночевать. А Вячеслав, он же, Таня, в душе поэт, и говорит мне: «Давай, Иван Иванович, оставим здесь свой знак». Берет он молоток и пробирается к голубой лазуритовой глыбе, кричит мне: «Ночь протыкаю, а выбью надпись: «Впервые здесь ступила нога…» И умолк. Оглядываюсь. Сидит на корточках и что-то рассматривает. Подошел к нему, гляжу, а на глыбе стрелка выбита в виде молнии. Почти на тридцать лет опередил нас Петр Андреевич Ельников, начальник тогдашней экспедиции. Смутился Колесников и до утра молчал…

Последние полкилометра Петька и Жухов шли пешком. Долина была усеяна острыми камнями, и они боялись, что лошадь поранит ноги. Обломки искрились на солнце, и Петька отводил глаза вбок, на темную сторону хребта. Пахло каменной пылью и сгоревшей взрывчаткой.

— Смотри-ка, как садануло, — Жухов показал на вершину лиственницы. Камень, словно кинжал, пронзил насквозь сухое дерево и торчал с обеих сторон острыми пиками.

— Эге-гей! — услышали они крик из распадка. На уступе стоял Додоев и махал руками.

— Колесников живой? — спросил Жухов.

— Хнешно, живой. Немножко только оглушило, — эвенк улыбнулся. — Он, как соболь, в ловушку попался.

Поднялись на гору. Колесников действительно был в ловушке. Вход в пещеру наглухо закрыл съехавший с хребта многотонный обломок скалы. Вокруг лежали кайлы и погнутые ломы. Видно, геологи в горячах пытались руками отодвинуть базальтовую глыбу. Из-под нее торчали оборванные провода. Два желтых и два в ярко-красной оболочке. По ним Вячеслав подал электрический ток к взрывчатке, которая подняла в воздух Дурацкую.

На базальтовой глыбе лежали геологи и смотрели вниз. Между глыбой и скалой была щель. Через нее можно было вытащить пострадавшего, но в середине застрял камень. Додоев туда спускался, но обвязать камень не смог. Оставшаяся щелка была узкой даже для него.

Петька разделся до трусов. Его крепко опутали веревкой, подали в руки толстые канаты. Их нужно было пропустить под камнем и подать наверх.

Петьку опустили в щель до камня. Концы канатов он сбросил в узкую щель и полез туда сам. Больше двух метров прокарабкался Петька вниз, щупая застрявший камень. Почувствовал пустоту.

— Натяни! — крикнул Петька.

Веревка напряглась. Петька повис в темном своде пещеры.

— Колесников, до тебя глубоко?

— Не вздумай прыгать, метра четыре.

— Ты лежишь, что ли?

— Голова кружится.

Петька зажал в зубах жгутики толстых канатов и, упираясь руками в шершавые стены, пробрался под застрявшим камнем в другой конец щели. Отдышался и полез вверх. И сразу почувствовал, что тонкая веревка, привязанная к поясу, мешает. Там наверху, боясь, чтоб Петька не упал, ее подтягивали и, наоборот, вредили, потому что теперь стаскивали Петьку вниз. Упершись спиной и коленками, он запихал за пояс концы толстого каната и крикнул во все горло:

— Тонкую веревку отпустите!

Наверху поняли свою ошибку. Освобожденный, Петька быстро выбрался на застрявший камень.

Когда Петьку вытянули наверх инженер Бурмаков спросил:

— Камень большой?

— Высотой примерно в два моих роста, на бутылку похож, канаты я проложил с двух сторон.

Бурмаков вынул из кармана крохотную логарифмическую линейку и, бормоча цифры и коэффициенты трения, стал считать.

— Около трех тонн, ребята, на руках не вытянем,

— Если Житуху запрячь, — предложил Петька.

Инженер опять задвигал линейкой.

Петьке не понравилось, что Додоев сидит в стороне и никакого участия не принимает, чертит прутиком по земле. Эвенк заметил взгляды геологов, встал, поднялся на глыбу, перешагнул через щель.

— Слушай, Бурмаков, не надо лошадь запрягать, однахо, свалится отсюда. Мне Анатолий Васильевич Сидоров в прошлом году про мужика одного рассказывал. Махмудом звали. Где он работает, Сидоров не говорил. Может, ты его знаешь?

— Не знаю я его, Додоев, а что?

— Этот Махмуд сказал, наверно, самому Анатолию Васильевичу. Дай, говорит, мне большую вагу, и чтоб было место, куда ее упереть, и я подниму земной шар.

— Архимед, — воскликнул Бурмаков.

И для спасения геолога применили рычажную систему, рассчитанную древним ученым. Архимедом. Рычагом, или, как зовут таежники, вагой, послужило высокое дерево, пробитое камнем. На гору к щели его затащили на руках. Вершину привязали к застрявшему камню. Толстый конец бревна повис в воздухе. На него набросили несколько веревочных петель.

— Будем пробовать, — тихо сказал Жухов.

Шестнадцать пар рук, в том числе и Петькины, вцепились в узловатые веревки. Толстый конец бревна медленно пошел вниз. Послышалось скрежетание камня. Архимедовская система сработала.

— Стоп, ребята! — скомандовал Жухов. — Отводи чуточку в сторону. Клади!

Камень, похожий на тяжелую авиационную бомбу, лег у края щели. Петька посмотрел вниз и откачнулся. Черный лаз теперь казался бездонным и страшным.

Жухов перескочил на другую сторону щели и стал раздеваться.

— Ты зачем? — спросил Петька. — У тебя же радикулит.

Жухов смутился. Петька обвязался веревкой, взял у Додоева котелок, надел себе на голову. Эвенку это понравилось:

— Однахо, ты хитрый!

Петьку опустили быстро. Он отвязал веревку, осмотрелся.

— Вячеслав Валентинович, живой?

— Здесь я, Петька, малость прилег.

Петька подвел Колесникова к щели, надежно обмотал веревкой, подал котелок:

— Надень на голову.

— Эй, — закричал Петька, — поднимай.

«Май-май-май» — эхом отозвалась пещера. Натянулись веревки, и длинное тело Колесникова поползло вверх, вошло в отверстие лаза. В пещере стало темно. Послышались легкие удары котелка о каменные стенки, потом донеслись крики «ура!», и в пещере посветлело. Петька нащупал в дальнем углу пустой рюкзак, маленькие, но тяжелые взрывные машинки, флягу и чью-то телогрейку. В пещере пахло химическими веществами. Лицо покрылось испариной. Вещи и приборы Петька сложил в рюкзак и подошел к щели:

— Веревку!

Петьку вытащили благополучно.

Камень, похожий на бомбу, столкнули в щель, чтобы ни зверь, ни человек не могли провалиться туда. Замурованную пещеру инженер Бурмаков занес к себе на карту и сделал надпись: «Пещера Колесникова». И поставил ее размеры. Колесников (он сидел уже в седле на Житухе) слабо улыбался:

— Видишь, Петька, как я ловко вошел в историю будущей магистрали.

— Скажи спасибо, что ты из этой истории живым вышел, черт долговязый, — сердито пробурчал Жухов.

— Это у тебя, Васька, от зависти. Но не переживай. Если я еще где-нибудь прославлюсь, попрошу твоим именем назвать.

К стойбищу подходили в сумерках. Увидели на поляне костер и людей. Всматриваясь, Петька глазами искал среди них Таню. Заволновался. Тани и Ивана Ивановича у костра не было. Жухов шагал рядом и, почувствовав Петькину тревогу, указал на слабый свет в крайней избушке.

— В штабе они. Парторг карты в город готовит. — И вдруг яростно стал говорить: — Гарновский картами должен заниматься. А он болезни себе выдумывает, который месяц глаз не кажет. Дружбу со мной завел и тоже с выгодой. Теперь я и топограф, и заготовитель продуктов, и помощник главного инженера. А я не индийский бог Шива, у меня не шесть рук. Последний свой маршрут я еще на карту положить не могу — гидрологи до сих пор анализы воды не прислали. Сообщу я все Сидорову, честное слово, сообщу.

Петька выслушивал Жухова и подумал: «Меньше нырять в реке будешь».

Иван Иванович и Таня встретили геологов у самой избушки. По-военному Колесников отдал честь:

— Потерь нет. — Неуклюже, словно перелазил через забор, слез на землю. Снял с Житухи узду. — Жухов, дай ей сахару.

— Не положено.

— Ей же, бедняге, сегодня досталось.

— Ты, Славка, всю дрессировку мне собьешь.

— А ты мне дай, а я ей. Она хоть и умная, но все равно лошадь и не поймет, что сахар твой.

Жухов сделал серьезное лицо, зашел за избушку, воровато выглянул с другой стороны. Незаметно сунул кусочек сахару Колесникову в ладонь.

С каменным хрустом Житуха разгрызла замусоленную сладость и зачмокала губами. Таня с Петькой с восхищением смотрели на нее. Проглотив слюну, Житуха обвела всех блаженным взглядом и вдруг боком, словно жеребенок, прыгнула к Жухову и стала тыкаться мордой в карман. Васька стал толкать ее в шею:

— Иди, иди, кто тебе дал, у того и проси.

Житуха виновато опустила голову и стала мигать длинными ресницами. Жухов не выдержал и полез в карман. И опять лошадь зачмокала и, не оглядываясь, пошла через кусты на лужайку щипать траву.

Рыжий сидел уже у костра и жадно глотал кашу, сваренную из картофельной муки. Опять дернув кожей лица, противно подмигнул Петьке:

— Хороша кашка, да мала чашка. — А через минуту Бурмакову: — На таких харчах много не помантулишь, коньки можно отбросить.

Инженер Бурмаков, не поворачиваясь, ответил:

— Мы в экспедиции никого не держим, можешь Челпанов искать себе другие харчи.

Челпанов промолчал. Но Петька видел, что шея у него надулась от злобы, лицо стало красномедным. Но поругаться Челпанову не удалось. Додоев сел между ними и миролюбиво сказал:

— Ночью на солонец пойду, может, мяса добуду.

— Возьми меня, — попросился Колесников.

— Не-не-не. Тебя не возьму. У тебя, Славка, на лбу фонарь, а зверь на огонь не пойдет.

Геологи засмеялись. Рыжий улыбнулся.

Колесников сделал вид, что обиделся:

— А ведь зря зубоскалите, я и сам не пойду.

Жухов отставил пустую миску и с любопытством посмотрел на своего друга:

— Это отчего же, позвольте спросить?

— Не интересно мне. Я в детстве одних только изюбров настрелял целую тьму.

— Обожди, Славка, а сколько их в тьме?

— Знать надо историю за четвертый класс, про Чингисхана.

— По-нят-но, — произнес Васька, — значит, две штуки, если считать, еще того, которого нам подарил Санька Бурмейстер.

— Хи-хи-хи, — тихо засмеялся Додоев.

Колесников поднял палец вверх:

— Смеется тот, кто вообще… — Он не закончил фразы, к костру подошел Иван Иванович. Сел на бревно рядом с Жуховым, протянул руки к огню

— Радиограмма из города, требуют ускорить проходку траншеи на Шуяне. — Он посмотрел на Колесникова: — А они и половину еще не сделали, разболтались. Я сегодня подсчитал, полученный аванс даже не отработали, и ты, Челпанов, тоже.

Рыжий по-волчьи, всем телом повернулся к костру:

— А вы не забывайте, что обещали. — Челпанов стал загибать в кулак пальцы: — Воздушный компрессор — раз, отбойные молотки — два, — его красноватые, как у кролика глаза, злорадно смотрели на Бурмакова, Колесникова и парторга, — и бульдозер сулились подтянуть.

— Гайки им надо подтянуть, — сказал Бурмаков, — и тебе в том числе.

Шрам на щеке у Челпанова задергался:

— Думаете, если мы вербованные, то камни должны грызть зубами.

Жухов легонько похлопал по плечу Рыжего:

— Заткнись-ка, солнышко.

Челпанов сразу обмяк, отодвинулся от костра в темноту. Иван Иванович вынул из кармана листок твердой бумаги:

— Бригадиром тебя назначаем, Челпанов. Камни грызть не надо, не придумывай, почва там наносная. Будешь нести личную ответственность за проходку. Из-за вас простаивают проектировщики. Углы залегания коренных пластов им нужны, а мы тянем.

Боязливо посматривая на Жухова, Рыжий стал отговариваться:

— А доплата за бригадирство?

— Доплата пойдет.

Челпанов ухмыльнулся:

— Доплата по закону идет, когда в бригаде больше десяти человек. А на траншеях вместе со мной всего десять, а надобно одиннадцать. Сейчас вы обещаете, потому что нужно, а когда мы траншею пропашем, откажите — по закону, мол, не положено, и выйдет, что горбатились мы зазря.

— Сволочь ты, Челпанов.

— Какой есть, а своего не упущу, мое — мне, тебе — твое, — сказал Рыжий и дрожащими красными веками прикрыл глаза: — Запишите мне в бригаду вот этого. — И показал на Петьку: — Он у вас на ставке, пущай у вас и остается, а числиться будет у меня одиннадцатым. И я обещаю траншею пробить досрочно.

Челпанов встал и, чтобы дать возможность геологам посоветоваться, ушел под навес к печке, сел на землю, закурил.

— Эй, «мое—мне», иди сюда, — позвал Жухов.

Челпанову приписали-таки к приказу пункт о премии.

— Вот это дело уже, фартом блещет, сегодня на рассвете подадимся туда. — Он взял свой котелок, чашку. От общей плитки чая нахально отломил половину и, подмигнув Петьке, запихал в карман пиджака.

На небе засверкали звезды. Додоев сказал:

— Однако пора идти на промысел. — Он не спеша, переоделся в зимнюю одежду, ноги обул в подшитые войлоком валенки.

Петька с завистью наблюдал за приготовлениями. Но попроситься на охоту не хватило духу. Додоев из сумки вынул деревянного божка-идола, пробормотал ему что-то, прицепил на пояс. Из кухни принес коробку патронов, отобрал четыре штуки, каждым патроном ткнул в идола и при этом смотрел в сторону реки. Снял жуховскую двустволку, крикнул Линду и, обойдя костер стороной бесшумно, как привидение, исчез в кустах. Петька проводил его глазами и пошел в штаб.

Иван Иванович и Таня увлеченно работали над картами. С потертых планшетных листов они переносили на ватман профили гор. Таня работала плексигласовой линейкой. Соединяла карандашом намеченные точки. Посередине карандашных линий Иван Иванович ставил дробные числа, но перед тем, как поставить, каждый раз смотрел в книгу с таблицами.

— Двойные отметки подчеркни, Таня, красной линией. — Он покрутил головой. Закрыл лицо ладонями: — Глаза, ребятки, режет. Перегрузка сказывается на правый глаз. Левый-то почти не видит. Специальные очки теперь надо. — Отошел к дверям: — Ох, и воздух здесь, ох и тишина.

Земляным комочком влетела в светлый квадрат двери летучая мышь, как бархатная черная бабочка, замелькала между висящими на проволоке фотопленками и, не наткнувшись ни на одну, спикировала на керосиновую лампу. Не долетела до нее всего несколько сантиметров, резко свернула к двери и скрылась в ночи.

Иван Иванович побледнел:

— Нечисть, чуть лампу не перевернула. А теперь, ребятки, пора спать, спасибо за службу.

Таня с Петькой взяли куртки и, попрощавшись, пошли к себе в палатку. У костра уже никого не было. Из ущелья доносило запахи грибов и черной смородины. Луна висела между высоких зубцов хребта и отливала красноватым цветом. «К непогоде», — отметил про себя Петька. Они подходили к палатке и услышали шорох брезента. Из палатки выскочил человек. Согнувшись, он бесшумно исчез в кустах. Лица они не заметили. Петька подобрал на тропе камень и осторожно вошел в палатку. Вытянутой рукой проверил темные углы. Пусто. Документы Самоволина на месте. Но Танин меховой мешок почему-то свернут в рулон.

Петька выглянул наружу, прошептал:

— Ты не свертывала мешок?

— Нет.

— Его кто-то хотел украсть.

Ребята взяли свои вещи, крадучись возвратились к штабу. Парторг выслушал их.

— Ночуйте у меня, а завтра разберемся. Кто-то постоянно пакостит. У Челпанова за один раз часы дорогие и куртку меховую украли. А мужик он жадный, через суд нас заставил выплатить. — Иван Иванович накинул полушубок. — В прошлом году нашим геологическим партиям передали просьбу — если кто встретит в тайге человека по фамилии Кондыш Тарас Осипович — задержать. При сопротивлении застрелить.

— Шпион? — спросила Таня.

— Дезертир-убийца. Пробрался в Сибирь и где-то прячется в тайге. Сейчас покажу фотографию. — Иван Иванович снял с гвоздя полевую сумку, из маленького отделения вынул пожелтевшую фотографию:— Посмотрите, может, он?

— Верзила! — сказала Таня. — Тот совсем другой был. Спина узкая, а руки длинные.

— Руки были нормальные, — поправил Петька, — он же согнувшись убегал.

Иван Иванович положил фотографию в сумку.

— Давайте спать.

Петьку разбудило подергивание двери. Как ошпаренный, он вылетел из мешка.

— Открой, — тихо прошептал Иван Иванович. — Медвежонок ваш пришел.

Петька пихнул ручку от себя, и сразу же мокрый черный ком чуть не сбил его с ног. Из открытой двери опьяняюще дохнуло таежной сыростью.

— Дождь начался, — Иван Иванович привстал на нарах, посмотрел на светящийся циферблат барометра: — Охо-хо, как давление упало, зарядит теперь дней на десять. И в заморозки может перейти. То-то сердце у меня сегодня забарахлило.

Петька закрыл дверь на крючок, поеживаясь, сел на порог:

— До, заморозков, Иван Иванович, еще, наверное, далеко.

— Хо-хо, Петенька, ты забываешь, что мы на севере. Мерзлота-то под нами вечная.

— А что с медвежонком делать?

— Пусть под нарами спит.

— А если пойдет гулять и Тане лицо поцарапает?

— А я с головой застегнусь, — раздалось из-за печки.

Иван Иванович закряхтел и встал. Зажег керосиновую лампу. Вытащил из-под стола тяжелый ящик, обитый по углам тонкими жестяными полосками. В нем лежали камни, похожие на куски льда. Он осторожно их вынул на стол. Острые грани минералов играли едва уловимым сиреневым светом.

— А ну, подай сюда зверюгу.

Петька нырнул под нары и выволок ночного пришельца. Медвежонок не сопротивлялся, только бессмысленные глазки округлились от страха. Петька запихал медвежонка в ящик. Крышку прикрутил металлическими полосками, а чтоб маленький топтыгин мог дышать — оставил узкую щелку. Медвежонок через нее понюхал Петькины руки, зевнул. Уютно лег и закрыл глаза. Лампу потушили. Вскоре он услышал тихое посапывание уснувших людей. Встал на задние лапы, передними уперся в крышку и напружинился. Жестяные полоски раскрутились. Бесшумно выпрыгнув на пол, медвежонок ушел за печку, лизнув в нос Таню, забрался в откинутый меховой башлык и сразу заснул. Только подрагивало ухо, ловя шум приближающегося большого ненастья.

Глава 8

Перед рассветом моросящий дождь перешел в ливень. Мотались кроны вековых деревьев. Трещали ветки, летела листва. Кусты гнулись, как трава, и хлестались о мокрую землю. Слышался грохот. В нагромождениях хребта рушились подмытые старые скалы. Робкие ручейки мгновенно превратились в клокочущие пеной потоки. Вода ворочала камни, несла смытые с крутых склонов деревья.

Временами просыпаясь, Петька слышал, что где-то наверху, кажется совсем рядом, кричала неизвестная птица. Порой тревожный крик надолго сливался с шумом деревьев и ливня, и Петька снова засыпал. Гибнет, наверное, мелькала у него мысль.

Пробудились Таня с Петькой поздно. Дождя не было. Только ветер мягкими волнами гладил тайгу, словно успокаивал. Оделись, побежали к палатке. Здесь было наводнение. Березовые заросли и кусты уже скрылись под водой. Пенный поток, грохоча камнями, несся в пяти шагах от палаток. Геологи под командованием Васьки Жухова работали за складом. Звенели кайлы, мелькали лопаты. Сооружался земляной вал вокруг склада.

— Ой, однако, погода, — сказал Додоев Тане, — вместо охоты в зимовье прятался немножко, а утром сюда шел.

— А где Линда?

— Линда шибко хитрая, вчера еще удрала к старухе на пристань. — Он раскурил трубку. Хнешно, такой погоды и волк испугается. Сколько живу, а два раза только вижу такой дождь. Теперь реки совсем сдурели. Все свои хитрости на берег выбросят, как хозяйка, у которой в чуме непорядок. Такое на Аное было. Вода сошла, я сундук нашел с тряпками, гнилое все, а старуха моя кандалы нашла. Ржавчина на них толстая была, как твердый мох. Обколотили ее, а там медная картинка — птица царская: орел с двумя головами.

Петька заметил, что Жухов, орудуя лопатой, внимательно слушает старого эвенка. Додоев продолжал рассказывать:

— Я шесть ножей из каждого сделал. Хорошая сталь. В зимовье у меня два лежало, последних.

— Подари мне, — попросил Жухов.

— Тебе не подарю, взрослый, сам сделаешь, а подарю Тане и Петьке. Так решил еще давно.

— А мне и не надо, — ответил Васька. — Мне Сидоров из Москвы обещал привезти наваху, как у пиратов.

Додоев снял мокрую котомку и вытащил из нее настоящие эвенкийские ножи, узкие, с легкими ручками из бересты. Длинный, в меховой ножне, подал Петьке, а короткий, с костяными ножнами, протянул Тане. Геологи побросали работу, стали рассматривать ножи. Предлагали меняться. Петька с Таней категорически отказались. Челпанов попробовал Танин нож на остроту с левой руки у себя сбил целый ворох рыжей шерсти.

— Парикмахерск здесь устраивать не надо, — сказал Додоев, отнял нож, подал Тане и подошел к Жухову:

— Никудышный ты хозяин, Васька, купил себе такую дорогую лодку, а заботы о ней совсем-совсем нет.

Жухов разогнулся, оперся на лопату:

— А что, вода ее унесла?

— Скажи, Васька, спасибо, что не унесла. Вечером я ее отвел в протоку за белый камень и длинную цепь привязал. Охо-хо, беда с тобой. — Додоев окинул взглядом половодье, посмотрел на хребет: — Вода, однако, прибывать не будет.

Додоев предсказал правильно — уровень воды в потоке не поднимался, а расстояние между палатками и берегом даже чуть-чуть увеличилось.

— Все на разнарядку, — позвал Бурмаков.

На столе под навесом стояли рядами консервные банки, высились горки ржаных сухарей и лежала карта Главного хребта, та, по которой когда-то Васька Жухов тайно сверял свои первые «ныряния».

Инженер Бурмаков увидел Рыжего:

— Челпанов, получи продукты и отправляйся в бригаду.

— Лафа приперла, — Рыжий хмыкнул, — по грязи чавкать. Пусть солнышко обсушит, а завтра…

Левая щека у Бурмакова дернулась, Рыжий тут же засуетился. Банки с тушенкой и сухари бросил в рюкзак. Схватил плитку чая. А когда собирал свои пожитки, угрожающе смотрел на Петьку и делал неприятные гримасы.

— Положи на место, ты вчера полплитки взял.

Рыжий сощурил глаза, но чай не отдал.

Геологические группы, получая задание, сверяли свои планшеты по большой карте и уходили, в тайгу.

— Друг любезный, — обратился Бурмаков к Ваське Жухову, — сегодня ночью я выходил в эфир. Город подбросил срочную работу. Просят уточнить геосъемку разреза гравийных обнажений вдоль Кодиловского болота. Нужно посмотреть, можно ли проложить автомобильную дорогу к реке. Строители хотят возить оттуда гравий для железнодорожных насыпей. — Бурмаков повернулся к Тане и Петьке: — Вы не возражаете поработать с Жуховым?

— А кто же будет возражать? — удивилась Таня.

— В таком случае забирайте продукты, и чтоб через секунду я вас всех троих здесь не видел. — Он улыбнулся: — На воде будьте осторожны.

Таня с Петькой побежали в штаб готовиться к отплытию. Вещмешок с документами Самоволина Петька спрятал под нары, в темный угол.

— Таня, река может выбросить бочку с документами, поэтому надо смотреть внимательно. Ты заметила, как у Жухова заблестели глаза, когда Додоев про наводнение говорил?

Они надели куртки и пошли по тропе к Кочерге Дьявола.

По взбесившейся реке Жухов вел лодку, как опытный лоцман. Он ловко обходил покрытые дрожащей пеной завалы и смело бросал судно навстречу мутным волнам. Петька с Таней зорко осматривали проплывающие за бортами заводи и песчаные косы. Они подозревали, что сидящий в корме у мотора Жухов тоже внимательно следит за берегами. Бросая взгляды на скалы и считая повороты реки, Петька удивился точности, с которой Самоволин чертил свои схемы.

Таня незаметно толкнула Петьку. Он посмотрел направо и чуть не вскрикнул. Навстречу им неслась старая бочка. Жухов засуетился, стал хватать багор, и в этот момент послышался удар в днище — лодку накренило и бросило в кипящий водоворот. С носу кормы прокатилась волна.

— Держись, Таня! — закричал Петька и придавил ее ко дну.

Жухов упал на двигатель, закрывая его от воды. Лодку развернуло и боком понесло на скалу. И тут Жухов превзошел самого себя: лежа на моторе, он повернул руль до отказа и увеличил обороты винта. Лодка дернулась и, подхваченная упругой струей, вылетела в проран. Петька отпустил Таню, взял ковшик и, не посмотрев в сторону кормы, стал вычерпывать воду из лодки. Таня тоже не оборачивалась назад. Жухов не выдержал:

— Ребята, простите, засмотрелся я на бочку, мне показалось… — Жухов круто заложил руль, лодка обошла вынырнувшее из воды дерево.

Васька опустил понуро голову и за рекой следил исподлобья.

— Петька, — прошептала Таня, — а бочка-то из-под селедки была.

— Я заметил.

Русло реки постепенно сжимали скалы. Но из распадков ревущие потоки также несли коряжины и камни. Низко пролетела стая журавлей. По размерам и по окраске молодые журавлята уже не отличались от старых. Были такие же черные, словно покрытые блестящим дегтем, а голова и шея белоснежные.

Таня восторженно следила за полетом красивых птиц.

— Запоминайте их, — прокричал с кормы Жухов, — черные журавли очень редкие и, говорят, загадочные для ученых. Водятся только у нас в Сибири, на таежных болотах.

Лодка, накренившись, сделала крутой поворот. Скалы расступились. Брызнуло солнце, зайчиками заиграла вода. Жухов заглушил мотор и направил судно к высокому гравийному берегу. Под днищем зашуршали камешки.

— Приехали! Берег, принять швартовы, — крикнул сам себе Жухов и с цепью в руках прыгнул на сушу. Обкрутил цепь вокруг камня: — А здесь, похоже, ливня и вовсе не было. Раздевайтесь, сушиться будем, костер сейчас сделаю. У меня в сарайчике топливо припрятано. Сейчас принесу, — и Жухов побежал вдоль распадка,

Петька зашёл за кустик, сбросил влажную одежду и остался в одних трусиках.

Сухим теплом веяло от камней. Млели под солнцем красные грозди рябины. Над макушками елей едва заметными струями тянулся к небу воздух с фиолетовым оттенком. На высоте примерно шести метров нежные струи сливались вместе. Пахло приятными духами.

— Петька, может, деревья так разговаривают?

— Я тоже так думаю. Когда я был маленьким, мне отец про муравьев читал, что они разговаривают запахами.

— Знаешь, я как-то думала, что разговаривать можно не обязательно языком, ну в смысле голосом, а, например, цветными радугами. Переливается один цвет в другой, а ты понимаешь. И никаких звуков.

Послышался хруст гравия, и на поляну вышел Жухов с охапкой дров.

— А я опять тут, — Жухов подал Тане полушубок, — переодевайся быстрей. — Он вытащил из кармана зеленую тесемку: — Вместо пояса возьми.

Таня забралась в густые заросли. Пугливо оглядываясь по сторонам, скинула влажную одежду, надела нагретый на солнце мягкий полушубок. Чтоб он не сползал с плеч, глубоко запахнула полы и туго подпоясалась тесемкой. Не торопясь, развесила на рябиновом кусте одежду и вышла к костру.

— Ребятки, — сказал Жухов, — готовьте пищу, а я пойду мотору профилактику сделаю, брызги в трамлер, кажется, попали. — Он посмотрел на солнце, на длинные тени от кустов: — Если я задержусь, ешьте одни.

Жухов побежал к берегу, обогнул кусты и круто взял влево к скалам. Петька распечатывал консервную банку и сделал вид, что не заметил маневр Жухова.

— Знаешь, Таня, мне показалось, что Бурмаков специально придумал Жухову такое задание, потому что подробную карту Кодиловского болота я видел у Ивана Ивановича и надпись видел: «Возможна добыча гравия открытым способом», и расстояния все поставлены.

Петька услышал всплеск, вскочил и, прячась за кусты, помчался к берегу. Жухова там не было. Вода в реке спадала, лодка теперь стояла почти на суше. Петька вышел из кустов, посмотрел по сторонам и юркнул обратно. На высоком уступе скалы стоял Жухов и в бинокль рассматривал оголившийся каменный перекат. Что-то там заметил, скачками побежал вниз. Лодку столкнул легко. Мотор заводить не стал, а пошел на веслах. Дважды проплыл вдоль переката, вглядываясь в мутную глубину. Бросал кусочки бересты и наблюдал, куда их уносит вода.

Петька вернулся к костру:

— Он осматривает реку и что-то там заметил. Может, бочку с документами?

— Навряд ли, ее, наверно, унесло уже к океану.

Тяжелая ворона вылетела из распадка и, бесшумно махая крыльями, спланировала к костру. Нагло посмотрела на Таню, схватила блестящую крышку от консервной банки, разбежалась и взлетела. Петька улыбнулся:

— Они как щуки, хватают все блестящее.

Насвистывая веселую песенку, к костру подошел Жухов:

— Давайте малость пошамаем и отдохнем. Я что-то спать захотел, ну прямо не в мочь. Вторые сутки не сплю, поясница мучает.

— Все готово, можно есть, — сказала Таня.

Жухов поглотал горячей каши из сухарей и мясной тушенки и встал:

— Занимайтесь, чем хотите, а я в сарайчике посплю немного. — Он притворно зевнул и скрылся в зарослях. Слышно было, как под ногами захрустели сочные листья бадана. Потом скрипнула старая дверь.

— Он пошел спать, чтобы ночью не хотеть. Что-то задумал.

— Петька, все-таки надо кому-то сообщить.

— Пусть ищет на здоровье. А как найдет, расскажем все Ивану Ивановичу, а он по рации передаст кому следует.

Таня сходила к рябиновому кусту, переоделась, вышла с полушубком к костру.

— Давай обманем его, Тань. Выспимся сейчас, а ночью будем следить.

Они забрались в кустарник, на солнечной полянке расстелили шубу и легли. Тихие посвисты птиц быстро их усыпили. И опять Тане снилась война, гудели самолеты, рвались бомбы и шел длинный поезд. Он, как это бывает во сне, оставался невредимым, потому что защищали его от снарядов тайга, горы и хребты.

Разбудила их птица. Раскачиваясь на ветке, она клевала красные ягоды рябины. Тяжелая гроздь оборвалась и ударила Таню по руке. Она вскочила. И услышала в распадке скрип двери, растолкала Петьку. Они выбежали к костру, успев поправить волосы, протереть глаза.

— Вернулись, бродяги! — встретил их Жухов. — Я давеча выходил, смотрю вас нет, скучно мне стало, пошел я в сарайчик и еще чуточку вздремнул.

Петька посмотрел на реку и громко сказал:

— Заря ясная, значит, ночь будет лунная.

И Жухов попался — поправляя костер, он машинально ответил:

— Хорошо, что лунная. — Но спохватился. — При луне, говорят, самые красивые сны приходят, цветные. Сходи, Таня, в сарайчик за сковородкой. Я давеча рыбу поймал…

Петька подсел к Жухову:

— Сколько людей в нашей экспедиции?

— Точно не знаю. У нас теперь одиннадцать геологических партий. И у Байкала они работают, и на Амуре, и в Забайкалье.

— А Гарновский над кем начальник?

— Только над нами, а над всеми геологопартиями — начальник Анатолий Васильевич Сидоров. Он на правах министра, а звание у него — генерал горной промышленности.

— Ого! А у тебя какое?

Петька заметил, нож в руке Жухова дрогнул:

— На фронте рядовым десантником был.

— И ордена есть?

— 76-77-80, — четко ответил Жухов.

— Столько орденов, что ли?

— Это номер единственного моего ордена Красной Звезды. И подвиг у меня один. Оделся я в фашистского эсэсовца и во время боя на Минском направлении ушел к фашистам. На немецком языке я шпрехаю не хуже, чем та ворона каркает. Удалось мне пробраться к их доту. Знаешь, что такое дот?

— Долговременная огневая точка, — ответил Петька, а про себя подумал: «Сочиняешь ты ловко, Жухов».

— Так вот эта самая железобетонная громадина перед нашим наступлением взлетела в воздух. Меня слегка контузило. Наши подобрали и орден, значит, преподносят. Я человек скромный, не отказался…

Качнулись кусты, и к костру вышла Таня. Поставила большую ржавую сковородку на угли. В левой руке она держала за крылья бабочку.

— Смотрите какая!

— В коллекцию ее надо, — сказал Жухов, — вишь, словно цветная летучая мышь.

Бабочка в коллекцию не захотела. Она претворилась мертвой, а когда почувствовала, что пальцы разжаты, упорхнула. Жухов отошел от костра разделывать рыбину, которую вытащил из сумки. Таня с Петькой сложили на плоский камень рыбьи потроха и понесли за скалу.

— Петька, я проверила его мешок в сарайчике! — Там карта и схема реки, такая же как у Самоволина, и перекат указан. А в тряпку завернут непонятный прибор. Плоская банка, как из-под консервов, только черная, и от нее длиннющий резиновый провод, перевитый шелковым шнуром. И еще там рация совсем крохотная. В рукав от телогрейки завернута.

— Ты не ошиблась?

— Я ее вынимала, у ней две кнопки и надпись: «эфир», «прием».

— Теперь ясно, — сказал Петька, сегодня ночью в эфир выходить будет. Здесь мы и выясним кое-что…

Ребята не знали, что час назад Жухов, закрывшись в сарае, выходил в эфир.

Радиограмма Жухова

…Отсутствие Ориона беспокоит. Схему Диагонали получил. Приступаю к действию. Сообщите выход Ориона на орбиту. Подопечных держу на приколе. Ответ жду через пятнадцать минут.

Радиограмма «Кристалла»

Не волнуйтесь, Орион в секторе обзора. На орбите, по нашим расчетам, он появится три-пять. В действиях по Диагонали будьте предусмотрительны. Даже в крайнем случае подопечных не используйте. Завтра в двенадцать ноль-ноль нужно быть в Альяне. Там ждет человек. Пароль — Магистраль. Ответ — Орбита. Посторонних при встрече не должно быть…

Последняя полоса зари подернулась дымкой. Расплылись очертания гор. От реки потянуло холодом. Жухов встал:

— Пора на покой. Завтра чуть свет начнем работать. Потом я на часок съезжу к одному безымянному ручейку, вернусь за вами и поплывем домой. — Сковородку с оставшимися кусками рыбы он накрыл плоским камнем и поставил на угли: — Утром горячий завтрак будет. — Он поднял шубу: — Пойдем-ка спать-почивать.

Сарай наполовину был забит прошлогодним сеном. Таня с Петькой забрались наверх, нашли удобное место и легли. Накрылись шубой.

— А я лягу здесь у двери. Ночью надо пару раз сбегать лодку посмотреть, мало ли чего.

Жухов взял охапку сена, положил у порога. Закрыл дверь, лег. Петька пододвинулся к Тане и прошептал в самое ухо:

— Сейчас будет притворяться спящим.

Но Петька ошибся. Жухов долго не засыпал. Шуршал сеном, брякал пряжками рюкзака.

За стенкой послышался шелест листвы. Возня и писк. Таня, не шевелясь, посмотрела в щелку. Бесшумной тенью пронеслась сова. Белыми пятаками светились глаза. В лапах у ней попискивала мышь или крыса. Вдалеке раздался трубный крик изюбра — ву-у-у-у. От реки ответил ему другой.

— Ребята, — шепотом сказал Жухов, — мясо рядом ходит.

Петька и Таня не ответили.

Над хребтами поднялась луна. В щели сарая полился желтый свет. Таня не мигая смотрела в щелку на букашку, ползущую между досок. Букашка, как заколдованная, то увеличивалась, то уменьшалась. И доски стали тихо покачиваться. И почудилось Тане, что плывет она на старинном корабле, по бесшумным волнам. Таня поняла, что начинается сон, но отогнать его уже не могла. Она не слышала, как вышел из сарая Жухов, а чуточку спустя, когда он уже сидел в лодке, выскочил Петька и, пригибаясь, побежал к берегу. Река, успокоенная лунным светом, текла тихо, играя бликами. Вода очистилась от глинистой мути и пропускала желтый свет до самого дна.

Жухов сидел на карточках возле лодки. Из рюкзака он вытащил круглый прибор, положил его на камень, а с концом провода залез в лодку. Посмотрел вдаль распадка, покосился на луну, не спеша сбросил с себя куртку и накрыл ею мотор.

Петька за камнем не шевелился. Боялся, что тень выдаст его. Теперь он не сомневался, что Жухов послан сюда специально. А чтобы кто-то смог спокойно там, на стойбище, просмотреть схемы и карты Самоволина, Петьку с Таней отправили с ним…

Конец провода Жухов присоединил к клеймам генератора, завел мотор и выскочил на берег. Вынул нож, бросил его на песок, поднес круглый черный предмет. Нож, как живой, провернулся на месте, подпрыгнул и приклеился к диску. На приборе вспыхнул крохотный сигнальный глазок.

Электромагнит! Петька с волнением следил, что же будет дальше. Жухов оторвал нож, и глазок сразу потух. Электромагнит и нож Жухов положил в лодку и сам прыгнул туда. Зеленая моторка пошла к перекату.

Петька перебежал распадок и на четвереньках залез на скалу. Спрятался в тени на уступчике. Лодка остановилась, Жухов вытащил из багажника якорь и зацепился за торчавшие из воды камни. Перегнувшись через борт, стал всматриваться в глубину. Снова присоединил провода, завел мотор и опустил электромагнит в воду. Потом стал осторожно поднимать его. Сигнальный огонек светился в воде расплывчатым красным пятнышком.

Что он выловил? Петька в волнении наклонился вперед и чуть не свалился с уступа. Васька рассматривал вытащенный предмет. Он, кажется, блеснул.

Жухов положил его на дно лодки и стал сниматься с якоря.

Сломя голову Петька бросился к сараю, прошмыгнул внутрь. Тихо, одними губами, позвал Таню. Она не ответила. Спала. Через щель Петька стал следить за распадком.

Показался Жухов. Он держался в тени кустов и приближался к сараю. Петька забрался на сено. Лег. Затаил дыхание. Жухов, стараясь не шуметь, отворил дверь и, пряча мешок за спину, прошел к своему месту. Зашуршал сеном и вдруг вышел обратно. Петька услышав хруст бадановых листьев, спрыгнул вниз. Русая голова Жухова мелькала среди кустов. Он бежал к берегу. Петька дождался, когда он скроется, и вытащил его мешок на лунный свет. Развязал веревку. Рация, электромагнит, резиновые шланги, деревянная коробочка из-под детонаторов… Рука нащупала мокрую железяку, похожую… Петька бросил взгляд в распадок и вытащил железяку из мешка — тяжелый никелированный револьвер, в некоторых местах подернутый ржавчиной. Ствол граненый, длинный, Петька ощупал барабан. Шестизарядный. Два гнезда были без патронов. «Револьвер марки «Бюри» начальника пропавшей экспедиции упал вместе с бочкой», — вспомнил Петька сообщение Самоволина.

А может, не тот? Петька, ощупывая пальцами холодное железо, стал искать фирменное клеймо. Нашел. По верхней грани ствола, от прицельной рамки до мушки, четко читались слова: «Бюри, Бюри, Бюри, Бюри». Сомнений не было, револьвер принадлежал Ельникову Петру Андреевичу.

Петька положил мешок на место и закрыл дверь. Поеживаясь от холода, забрался на сено. Посмотрел, хорошо ли закрыта Таня, и залез под шубу. Согреваясь и постукивая зубами, подумал: «У Жухова должны быть сообщники. Ведь по рации он с кем-то переговаривается. Но кто Колесников, Бурмаков, Иван Иванович. Додоев? И куда ему понадобилось ехать завтра? Наверно, он сам кому-нибудь сообщник…» Петька согрелся и незаметно заснул.

Токио. Авдееву

Проверьте картотеку. Не появились ли данные о сообщниках резидента, входящих в группу «Аква».

Вершинин

— Кукареку!

Петька открыл глаза, ошарашено посмотрел на Таню. Крик повторился.

— Таня, мне показалось…

— Я тоже слышала.

— Ку-ка-реку-у-у! — почти по слогам пропел Жухов.

Ребята удивилась, как здорово он подражает птице.

— Петька, мы все проспали!

— Я следил.

В сарай зашел Жухов и запричитал голосом доброй бабушки:

— Дети, в школу собирайтесь, петушок давно про пел, Таня шубу надевай, потому как холодно. Петька курточку надень, на дворе осенний день, — и засмеялся.

«Надо же, как притворяется. Шпион высшего класса», — подумал Петька.

Из распадков к реке полз туман. Листья деревьев и трава были мокрыми. Куковала кукушка. Но как-то отрывисто, с придыханием.

«Наверное, перед отлетом, — решил Петька и подумал, — надо кого-нибудь спросить, где зимуют кукушки».

Подошли к костру. Аппетитно шипела рыба, пыхтел старый чайник. Краснела пунцовая горка брусники на холодном листе бадана.

— Напитывайтесь, ребятки, на полную катушку, обедать придется поздно. Я сейчас уеду, а вернусь часа в три, пищу привезу.

— Жухов, надо план карьеров делать.

— Когда вы спали, я шагами все промерил и наметил. Видите, засечки на деревьях.

— А ты нам ружье оставишь?

— Глухарика хочу подстрелить, я вам ракетницу оставлю. — Он посмотрел на реку, на огонь и попросил. — Если кто здесь появится, никому не говорите, в какую сторону я поплыл.

— Не скажем.

— Тогда, ребятки, я отчаливаю.

Из лодки Жухов помахал рукой и улыбнулся, как-то виновато, словно прощался навсегда.

Глава 9

Четыре дня Петька с Таней напрасно сидели у берега. Ночами жгли на уступе сигнальный костер, прислушивались к звукам дикой тайги. Василий Жухов не появился.

Питались ягодой, варили перезревшие корни — луковицы саранок, консервной банкой ловили в заводи рыбок-малявок. В последнюю ночь, когда нечем было зажечь костер, услышали в темноте звук мотора. От обиды Таня с Петькой не пошли к берегу, не стали кричать. Но и прибывший, как будто специально, старался не шуметь. Вылез из лодки и крадучись пошел к сараю.

— Нас напугать Жухов хочет, пошутить ему захотелось, — сказала Таня.

— Я ему пошучу, — ответил Петька. В темноте он отскреб моховую кочку: — Сейчас на спину брошу, пусть покричит. — Петька встал за куст, приготовился кинуть горсть сырого моха.

— Ложись! — шепнула Таня, — не Жухов это.

Петька и сам понял, что они ошиблись. К сараю шагал здоровенный мужчина. Голова на бычьей шее выпячена вперед, как будто ночной гость приготовился бодаться. Неизвестный в сарай заходить не стал. Спрятался за кусты и бросил в открытую дверь камень. Ворочал головой, слушал. Потом обошел сарай вокруг и только тогда шагнул в темноту. В поднятой руке, как показалось Петьке, он держал нож.

— Таня, это бандит. Его, наверно, Жухов навел на нас.

— А может, его геологи послали?

— Тогда бы он не крался, а позвал.

Петька с Таней просидели в кустах до полного восхода луны. Человек наружу не выходил. Прячась за камни, Петька с ракетницей наготове пробрался к задней стенке сарая, приник ухом к щели. Человек спал, потому что слышалось храпение. Дверь он не закрыл, и Петька подумал: может, он честный человек и просто заехал сюда ночевать.

Решили проверить лодку. Петька побежал к берегу, а Таня, зажав нож в руке, следила за дверью. Лунный квадрат двери падал на сено, были видны ноги незнакомца. На сапогах поблескивали стертые подковки и медные гвозди. Ноги не шевелились. Вернулся запыхавшийся Петька:

— В лодке ничего особенного нет.

— Может, он из другой геологопартии?

— А если нет? Его же не разбудишь, не спросишь, дяденька, ты случайно не шпион?

— А что, Петька, делать?

— Уходить надо. Пойдем вдоль берега. И рано или поздно придем к Кочерге Дьявола, к стойбищу. А если он на лодке поплывет — попросимся. Скажем, что вчера еще ушли отсюда.

— А питаться чем будем. У нас спичек и то нет.

Петька признался:

— У него в багажнике сухари, полкуля. Я взял штук пятнадцать, спрятал возле скалы.

Таня посмотрела в сторону реки.

— А вдруг Жухов вернется?

— Он, наверно, уже где-нибудь в другом конце страны. Бросил нас специально, ведь он нам и ружья не дал. Думал, что мы с голоду помрем, а этого послал проверить. Надо быстрей уходить.

Неизвестный нагнал ребят за много километров от злополучного распадка. Они обходили заводь, когда услышали тарахтение мотора.

— Эй, сухопутные, куда путь держим?

Петька пощупал за пазухой ракетницу.

— К стойбищу геологопартии!

— Какой партии?

— Гарновского.

Человек круто развернул лодку, подогнал бортом к берегу.

— Садитесь, подвезу.

Таня прыгнула в лодку первой. И села, как они договаривались раньше, в нос к багажнику. Петька уселся рядом с неизвестным. Теперь неизвестный, если ему вдруг придет в голову выхватывать оружие, не сможет держать под прицелом сразу двоих.

— Откуда бредете?

— У нас потерялся Жухов. Оставил нас и уехал. Какой день уже нет.

На черном от загара большом лице незнакомца не вздрогнула ни одна жилка, только прищурились круглые зеленые глаза.

— Васька, что ли, оставил?

— Да

— Ну такое сотворить он может. Загулял где-нибудь, и море ему по колено, а где он вас оставил?

— В сарае, у Кодиловского болота.

Кошачьи глаза насторожились:

— Сегодня там я ночевал, вас не видел.

Петька на уловку не попался.

— Так мы, дядя, уже второй день потихоньку шагаем. И сейчас думали, что Жухов едет.

Незнакомец вывел лодку на фарватер реки, увеличил обороты, холодные брызги полетели веерами в обе стороны, задрожал корпус лодки.

— Плыву я из Шалаганова. Там работаю продавцом и у речников по совместительству. Метелкин моя фамилия. Позавчера в магазине, бабы рассказывали, что у Васьки Жухова неприятность какая-то, то ли он сам разбился, то ли грабитель какой на него напал. В общем, ребята, кто-то его обокрал. Ну, бабы народ такой, могут из мухи слона за пять минут сделать, и пошла легенда, что его убил тот грабитель.

— Дядя, а вы сами видели?

— Где мне видеть, целыми днями за прилавком, а вечерами у речников подрабатываю. Милиционеров видел в Шалаганово, на почту приходили телеграмму давать. Но не побежишь же спрашивать, магазин не бросишь.

— А вы сначала, говорили, что он загулял, — сказала Таня. Зеленые глаза прищурились.

— Не хотел для начала вас пугать. Хоть вам-то он сказал, куда едет?

— Ничего не говорил. «Ждите, к вечеру вернусь» — и все.

Метелкин наклонился вперед:

— В каких отношениях Васька с Челпановым был? — И чтобы лучше расслышать ответ, убавил обороты двигателя.

— Они, по-моему, друг друга ненавидели. А когда Челпанова направляли в бригаду, они при всех поругались.

В глазах Метелкина на миг мелькнула радость. Бешено разогнал лодку и прокричал:

— Ребята, у меня в полевой сумке фляга со сливками, берите, пейте. Татьяна, накройся моим плащом, а то брызги на тебя летят.

К скале под названием Кочерга Дьявола подходили в сплошном тумане. Петька ударял ложкой по пустой фляге, а Метелкин, слушая эхо, определял направление. Продвигались медленно. Как из паровых труб, из распадков вываливались целые горы белоснежного тумана.

С правого берега донесся мягкий звук выстрела. Петька повернул туда голову и крикнул. Не отозвались. Метелкин тоже прислушался и вдруг повернул лодку резко к левому берегу.

— Не туда, — закричал Петька, — звук был справа.

— Справа эхо, а стреляли отсюда.

Метелкин оказался прав. Вскоре в тумане показался костер, фигура Додоева и собака Линда.

Выгрузив пассажиров, Метелкин выслушал благодарности Додоева, угостил его папиросой и поплыл дальше.

— Ой, как ладно, что приехали. — Додоев обнял Таню и Петьку. — А мы вас в другом месте искали. Все думали, что вы вместе с Васькой погибли.

— Кто на Жухова напал?

— Неизвестно хто, вещи у него украли, а лодку утопили. Мы думали, что и вас уже нет в живых.

— Ты убитого Жухова видел?

Додоев оглянулся по сторонам:

— Убитого Жухова нету. Но такое говорить нельзя, Иван Иванович не велел. Жухова шибко ранили из ружья, он много полз, а сейчас без памяти лежит в госпитале. И возле него военный с автоматом стоит. Ну, говорить, Петька никому не надо. Беда будет, если кому расскажете. Даже Колесникову. Государственный тайна. Оборон СССР.

Про себя Петька подумал, что в Жухова, наверно, стрелял не грабитель, а его же, Васькин сообщник. Не даром же рядом с кроватью поставили автоматчика.

— Ехать будем, — сказал Додоев, — садитесь маленько на Житуху. — Сам он пошел впереди и повел Житуху на поводе. Похвастался: — В темноте я вижу маленько лучше, чем даже птица сова.

На геологическом стане пылал костер. Сквозь туман языки пламени отсвечивали бликами. Доносились грустные звуки гитары и тихий голос Колесникова:

А назавтра быстрые олени

Унесут в неведомую даль.

Уезжала ты одна по Лене,

Увозила радость и печаль.

— Шибко хороший человек Колесников, — подумал вслух Додоев. — Усталый — поет, голодный — поет, грустный — тоже поет. Хорошо поет, протяжно, как изюбр.

Печально звенели струны. Растревоженная звуками старая лошадь тихо заржала. Сидящие у костров вскочили, бросились навстречу. Петьку и Таню сняли с седла и понесли к костру. Колесников положил гитару на траву и трехметровыми прыжками помчался в радиорубку.

У костра Тане с Петькой вручили по железной кружке густого глухариного бульона:

— Пейте, усталость сразу пройдет.

Иван Иванович сел рядом и стал спрашивать, как они жили, как уехал Жухов и не появлялся ли кто в распадке.

Из радиорубки слышался голос Колесникова:

— Шалаганово, слушайте внимательно: группе уголовного розыска передать срочно: геологи Котельникова и Жмыхин нашлись, живые и здоровые. Поиски их в районе гибели Жухова прекратить.

Прислушиваясь к голосу Вячеслава Валентиновича, Петька удивился, что такое сообщение передается открытым текстом, и даже не азбукой морзе. Сейчас любой человек, имеющий радиоприемник, узнает, что случилось у них в секретной экспедиции. Петька посмотрел на парторга, на Бурмакова, но они не обращали никакого внимания на то, что говорил Колесников, а наперебой подсовывали пищу Тане.

— А где наш медвежонок?— спросила Таня.

— В тот день, как вы уехали, он исчез. Обыскали все, что могли. Может, какая медведица увела?

— Наверно, — сказал Петька, — сам бы он не убежал.

Подошел Колесников, обнял Петьку и Таню, зашептал:

— Подарок вам команда «Таежницы» передала, в штабе за печкой лежит.

В штабной избе горела керосиновая лампа. На столе развернутые карты, готовальня, линейка и очки Ивана Ивановича. Первым делом Петька залез под нары. Вещевой мешок с документами Самоволина лежал на месте. Лямка, свернутая в восьмерку, шнурок с двойным бантом. Петька выбрался из-под нар, все в порядке, зря волновались, можно подарки смотреть.

Тетя Нина и Любка прислали вязаные из собачьей шерсти носки, самодельные майки, трусики и (Таня удивилась) — ватные брюки. Ремни в брюки были уже вставлены. Любка послала свой рисунок: высокие скалы и два беленьких козленка на уступах, и волк с острыми клыками. Он притаился между камней и ждет, когда козлята подойдут к засаде, но волк не видел, что у входа стоит замаскированный зверовой капкан. На обратной стороне листка было письмо от тети Нины. Она просила быть в маршрутах осторожными, теплей одеваться. И звала к себе: «Хоть сейчас, хоть тогда, когда кончится полевой сезон». В кармане ватных брюк, к которым была прикреплена картонка с надписью: «Тебе, Петька», лежала металлическая коробочка из-под сапожного крема. В ней была записка. Петька отошел к лампе, прочитал: «Петр, документы Самоволина охраняй строго. Лучше сожги их. Обстановка сложная. Объясню потом. Записку уничтожь. Федор Иванович».

Холодный ветерок зашелестел по склонам хребта, шевельнул макушки пожухлых деревьев, через щель над окошком проник в избушку, зашуршал, картами и затих. Послышались торопливые шаги. Открылась дверь. Затрепетал слабый огонек керосиновой лампы. С котелком горячей вермишели пришел Иван Иванович. Окинул взглядом избушку, поставил котелок на плиту, заглянул за печь и спросил шепотом:

— Спите, скитальцы тайги?

Иван Иванович закрыл дверь на крючок, надел очки и склонился над картой Главного хребта.

Петьку разбудил тихий разговор. Он высунул голову из мешка. Солнечный луч бил в окно. У стола Иван Иванович показывал Тане, как натирать хрустящую кальку постным маслом. Таня водила ватным тампоном по кальке, и она делалась прозрачной, как крыло стрекозы, и не шуршала. Обработанную кальку Иван Иванович положил на старую самодельную карту, пригладил сухой тряпкой и приколол к столу большими никелированными кнопками.

— Приступай, Танюша, копируй. Только, пожалуйста, ничего не пропусти. А я пойду. Петька проснется, поест, и ко мне его отправь. Дело срочное, а я один не справлюсь. — И ушел.

Петька выскочил из мешка

— Что случилось?

— Плохого ничего нет. Мне поручили скопировать карту, надо успеть к обеду, а ты должен сейчас помогать Ивану Ивановичу упаковывать ящики с образцами горных пород. Геологи нанесли их тонны две. И тоже к обеду закончить.

— Почему к обеду?

— Додоев приведет сюда лошадей, и все надо свезти к большой пристани там баржа ждет.

— «Таежница»?

— Нет, быстроходная баржа.

Петька стал одеваться и решил, что документы Самоволина он сожжет или спрячет, когда уйдет караван. Проглотив несколько кусков остывшей вермишели, Петька выскочил на улицу. Чувствовался холод. Под ногами хрустела замороженная трава. Мелкие лужицы застеклились хрупким льдом. Улавливался запах брусничного листа. Петька побежал к сараю, где Иван Иванович упаковал уже несколько ящиков. На каждом из них стояли мелом написанные знаки А-1, Л-5, О-6-8, Я-10-14. Иван Иванович дал Петьке баночку с черной остро пахнущей краской и велел на каждом ящике нарисовать эти же обозначения, только крупные, во всю ширину ящика.

— А то с такой мелкой маркировкой камеральщики запутаются, с какого маршрута взят камень, песок или щебень.

— А почему буквы не по алфавиту? И цифры не по порядку?

— Обожди малость, сейчас заколотим последний зеленый и узнаешь почему.

В ящик Иван Иванович положил кусок лазурита, какой-то красно-белый камень и опустил туда шесть полотняных мешочков с песком. Прикрыл мешочки плоским, похожим на блестящую черную камбалу, камнем. Заколачивал ящик Петька, а Иван Иванович поставил на него знак Т-46. Ящики оттащили под навес и поставили по порядку. Буквы сложились в слова: «Алоянский маршрут».

— А цифры, Петенька, обозначают километры, с которых взяты пробы.

Взялись упаковывать ящики желтого цвета. Большим молотком Петька с одного раза вгонял блестящие гвозди, заколачивая образцы розового кварца, взятые геологами еще весной с безымянного перевала. Загрузили ящик с пробами грунта из шурфов Волчьего острова номер пять.

— Почему пять? — спросил Петька.

— Здесь по правому рукаву восемь островов, и все называются Волчьи, а чтоб не спутать, мы их нумеруем.

«Почему же у Самоволина без номеров?» — подумал Петька, заколачивая последний ящик.

Прибежала Таня.

— Иван Иванович, подпись вашу копировать на кальку или вы новую поставите?

— Сейчас, Танюша, приду, распишусь.

В избе Петька посмотрел на кальку и удивился. Паутинками переплелись линии: тонкие, прерывистые, жирные. Кружочки, треугольники, цифры. В правом углу чертежа четкий штамп и надпись: «Алоянский маршрут». Иван Иванович придирчиво посмотрел копию, не пропущено ли чего:

— Молодец, Танюша, ошибок нет, можно подписать. — Он обмакнул ручку, понес ее к штампу, и тут черная капля туши скатилась в самый центр чертежа, закрыв собой мелкие цифры и крохотные треугольники.

Иван Иванович оцепенел. Пропала карта! Не растерялась только Таня. Она подскочила к столу и слизнула кляксу языком. Сплюнула тушь на пол:

— Петька, ты!

Лизнул Петька и отскочил, уступая место Ивану Ивановичу. Следов от кляксы не осталось. Иван Иванович посмотрел на чистое место: ух, даже не верится! Умакнув перо и обнеся ручку вокруг чертежа, поставил свою роспись — Букырин. С полки он достал желтую латунную банку, похожую на укороченную гильзу от пушки, положил туда кальку и плотно завинтил крышку.

С улицы донеслось лошадиное ржание. Таня и парторг вышли встретить геологов. Оставшись, наконец, один, Петька решил спрятать документы Самоволина. Он думал закопать их здесь же возле печки, а чтоб Линда не учуяла, присыпать золой. Вытащил мешок из-под нар, вынул картонную папку и, прислушиваясь, не идет ли кто, развязал тесемки. И опешил… Документов в папке не было. Вместо них лежал пучок травы и камень для тяжести.

Послышался разговор, Петька засунул все в вещевой мешок и пинком закинул его под нары. Пришел Рыжий. Он стремительно прошел к нарам, посмотрел на барометр.

— Давление в норме, погода устойчивая. — Повернулся на одной ноге к Петьке: — Тебя на кухню зовут, помогать.

— Сейчас пуговицу пришью и приду.

Таня орудовала под навесом возле печки. Петька стал ей помогать и шепотом сообщил о пропаже.

— Ты же вечером проверял.

— Я папку-то не развязывал.

— Может, Жухов?

— Знает только тот, кто взял. Надо сейчас наблюдать. Он обязательно положит обратно, иначе бы он не стал совать туда траву и камень.

Петька ушел в штаб и сложил все в папку так же, как сделал неизвестный. Вернулся он веселым. Кивнул Тане — наблюдай! — и побежал к сараю помогать геологам грузиться. Помешивая в кастрюлях деревянной ложкой, Таня внимательно следила за штабом. Но никто из прибывших туда не заходил.

Геологи обедали и не слышали, как из-за деревьев вышел милиционер. Ствол нагана он упер в спину Рыжему:

— Не шевелись, пристрелю!

Челпанов замер. Из кустов выскочил второй милиционер и надел ему наручники. Рыжего подняли, отвели в сторону и обыскали. Под старой подкладкой пиджака нашли пришитые карманные часы. Все удивились — часы Василия Жухова.

— Где взял?— спросил старик милиционер.

— Нашел.

Со стороны палаток подошла к костру женщина в милицейской форме, с большим крапивным мешком в руках.

— Товарищи, я буду показывать вещи, а вы отвечайте, кому они принадлежали. Она вынула белоснежный шерстяной свитер.

— Мой свитерочек, — сказал Колесников, — мама в прошлом году прислала.

— А ты, Челпанов, где его приобрел?

— Стибрил! — И Рыжий прищурился.

Все вещи были узнаны. И каждый раз Челпанов, бесстыдно мигая, повторял: стибрил, стибрил, стибрил.

— А медвежонка куда дел?

— Мяса захотел и схавал.

Петька подскочил на месте. Женщина покосилась на него:

— Юноша, не мешайте следствию. — Из мешка она вынула ствол, цевье и приклад, быстро сложила их вместе. Увидев ружье, Рыжий дернулся, бросился бежать. Милиционер догнал вора и повис на нем, как клещ.

— Я еще ничего не спрашиваю, а ты уже бежишь, в чем дело, Челпанов?

— Ружье я нашел на берегу. И там же нашел электромагнит, его я бросил в воду, на нем была кровь. И часы я нашел. А остальные вещи я украл. Клянусь. Гадом буду. — Глаза у Рыжего бегали. — Я еще мешок меховой хотел украсть у девчонки. И они меня чуть не поймали. Помните? Да? — спросил он у Петьки.

— Помним…

Следователь предупредила геологов, чтобы на вопросы арестованного не отвечали. Рыжий сделал вид, что плачет.

— Я только тибрил и сбывал Метелкину. Вы его уже арестовали? Да?

Преступнику не ответили. Следователь посмотрела в глаза Челпанову.

— Что-то ты быстро сознаешься. Думаешь, за мелкое воровство два года отсидишь, и все! Ошибаешься. В твоем шалаше, который у траншеи, обнаружена береста, со следами крови.

— Я же говорил, медвежонка сожрал.

— Мы сделали анализ крови — она человеческая.

— Не убивал я, по-мокрому, клянусь, не работаю.

Женщина вынула из кармана кителя шелковый шарф.

— Тебе он знаком?

— Конечно, он мой, несколько дней назад потерялся Я посчитал тогда, что (Рыжий кивнул в Петькину сторону) они сперли.

Петька вскочил:

— Кто?!

Колесников схватил Петьку за руку и усадил на место. Следователь свернула шарфик, кинула в мешок.

— Твой шарфик мы нашли в утопленной лодке Жухова.

— При чем тут я, ежели у меня его сперли.— Рыжий вдруг взъярился: — Убийство вы мне, граждане-начальники, не пришивайте, я никогда никого не убивал. Дружков Жухова лучше проверьте. А может, Васька сам ненароком стрельнулся.

— А береста с его кровью в твоем шалаше?

Подошел Иван Иванович:

— Ирина Григорьевна, караван отправляется. Вы с нами поедете?

— Спасибо, у нас, — она кивнула на кусты, — свои лошади, мы еще в Шалаганово заглянем.

Оперативный отряд милиции ушел в тайгу так же бесшумно, как и появился. А вскоре в обратную сторону тронулся караван геологов. Петька с Таней и лошадь Житуха оставались караулить стойбище.

Таня заметила, что после ухода каравана, лошадь стала вести себя странно. Она косилась на кусты, задирала голову и, всхрапывая, лягала воздух. Таня пошла в штаб рассказать Петьке.

— Ты где?

— Тут я, — отозвался Петька из-под нар, — ловушку делаю. Сейчас мы с тобой сходим к реке, а если без нас кто полезет сюда, в чернилах вымажется.

— Петька, Житуха что-то нервничает.

— Сейчас посмотрим, обожди чуточку. — Наверх двери Петька положил небольшую тоненькую хворостинку. — Она упадет, когда дверь будут открывать, и мы узнаем, заходил туда кто или нет.

— Мы уйдем к реке, а здесь кто караулить будет?

— А что тут охранять. Постройку не украдут, а карты, фотопленки, образцы взял караван.

Лошадь стояла под навесом. В черных глазах беспокойство. Колени задних ног подрагивали.

— Может, рысь где-нибудь затаилась?

— Сейчас проверим.

Петька вытащил из кармана жуховскую ракетницу, отошел подальше от Житухи и выстрелил к скалам.

Тяжелое эхо покатилось по горам. Выстрел никого не вспугнул. Не качнулся кустик, не вздрогнуло нигде деревцо.

— Ее испугал Челпанов. Лошади, ты же знаешь, Таня, боятся убийц.

— Петька, но ведь до милиции она не боялась Рыжего.

Таня заскочила в кухню и взяла горсть сухарей на дорогу.

— Наверное, жуховские вещи на нее подействовали.

— Пойдем, Петька, она поволнуется и перестанет.

На тропе Таня обернулась — Житуха шла за ними.

— Пусть идет, устанем, на ней поедем.

Ребята скрылись. И сразу же из-за сарая вышел человек. Подмышкой он держал большой сверток. Пристально посмотрел в сторону палаток и легкой трусцой побежал в кухню. Обратно вышел с рюкзаком за плечами и направился в сторону штаба.

К реке Петька с Таней спустились возле Кочерги Дьявола. Пошли по берегу, внимательно рассматривая занесенные илом камни. Волнение у Житухи прошло. Она безразлично посматривала на темные скалы и неторопливо шагала за ребятами. Подбирала губами выброшенные водой сочные водоросли.

Километров через пять они заметили на застывшем иле следы человека. Два отпечатка. Человек, судя по следам, прыгнул с лодки на полоску ила, а оттуда на твердую кромку.

— Стой, Таня, здесь, — рассматривая землю, Петька пошел вперед. Следы вели в распадок. Прямо по следам тянулись едва заметные параллельные канавки. Петька вернулся к берегу. — Знаешь, Таня, как будто человек катил тележку на велосипедных шинах. Пойдем вместе смотреть.

Житуха кралась сзади. Ноздри у нее подрагивали.

— Не тележку он катил, — прошептала Таня, — а бочку с деревянными обручами.

Петька прыгнул в сторону.

— Иди сюда, чтоб наших следов не оставить.

Житуха, словно понимая человеческую речь, тоже сошла в пожухлую траву.

Попалась небольшая песчаная полянка, и предположение Тани подтвердилось. На песке были видны отпечатки деревянной бочки. Человек, по-видимому, старался их замести, но нервничал, а может, заметал— ночью и проглядел. Пошла твердая земля, и следы исчезли, словно неизвестный вместе с бочкой взлетел в воздух. Таня взяла лошадь за гриву и осталась в кустах, а Петька стал обшаривать узкий распадок. Вот он склонился над расщелиной и помахал Тане рукой. Прикрываясь лошадью, Таня пошла к Петьке. В расщелине лежали два деревянных обруча, эмалированная кастрюля с черными следами смолы и почерневшие гнутые досточки. Неизвестный пытался скрыть следы: остатки бочки были кое-где присыпаны сухим щебнем.

— Может, здесь в Жухова стреляли?

Но дальнейшие розыски ничего не дали. Никаких следов ребята больше не обнаружили. К найденным предметам не прикасались, ведь человек мог сюда вернуться в любой момент, заметить, что кто-то трогал их и броситься в погоню.

К стойбищу возвратились своей же дорогой. На всякий случай зашли со стороны палаток. В стане никого не было. На столе под навесом сидела ворона и спокойно склевывала неубранные остатки пищи.. Таня прогнала ворону и принялась готовить ужин, а Петька побежал к штабу. Зашел за угол, посмотрел на дверь и сразу же шмыгнул в кусты. Хворостинки на двери не было. Она валялась в нескольких шагах от порога. Петька выхватил ракетницу, взвел курок. Подкрался к дому и рванул на себя дверь. Никого. Петька прыгнул внутрь, наставил ствол в правый угол.

— Выходи, гад, из-за печки.

Не ответили. Прыжком Петька вылетел на улицу, через окно посмотрел за печку. Пусто. Крадучись, зашел обратно. Заглянул под нары. Вытащил вещевой мешок. Картонная папка исчезла.

Значит, документы взял не Жухов и не Рыжий, а кто-то третий. И он, этот третий, теперь понятно, связан с ними. Но как он вынул, не попавшись в чернильную ловушку. Может, он оттаскивал нары? Петька потянул на себя нары, но сдвинуть их не смог. Они были прибиты большими гвоздями к стене. Один гвоздь был загнутый. Петька машинально потянул за него и легко выдернул. Широкая доска отодвинулась… И не надо лезть под низкие нары. Бери свободно все, что там лежит.

Петька придвинул доску к стене, вставил гвоздь, сел на порог и стал глядеть на пустой мешок: «Кто-то нашел утопленную Вогулом бочку по документам Самоволина. Переживет ли старый бакенщик такую неприятность?»

Только через много дней ребята узнают, что предупреждение «спрятать документы или сжечь», переданное в записке Федора Ивановича, поступило лично от Казимира Самоволина. Его насторожило необъяснимое происшествие.

Поздно вечером, засветив маяки, Самоволин попил чаю у костра и пошел спать. Подходя к избушке, увидел человека с лошадиной головой. От неожиданности Казимир выронил из рук топор. А пришелец с уродливой головой спокойно захлопнул дверь и пошел в глубь распадка.

— Кто вы? — закричал Самоволин. — Остановитесь!

Не оборачиваясь, урод шагал как ни в чем не бывало. Опомнившись, Самоволин подскочил к завалинке, поднял доску, выхватил оттуда ружье.

— Стой! Стрелять буду!

Урод не прибавил шагу. Старик пробежал за ним метров десять, запыхался, затем выхватил из кармана патрон, зарядил.

— Стой! Последний раз говорю!

Человек молча уходил. И уже растворялся в сумерках, когда Казимир, не целясь, нажал спусковой крючок. Выстрел не прозвучал. Казимир взвел второй раз курок. И опять только легкий металлический щелчок. А человек раскатисто захохотал, затряслась конская голова. Самоволин спрятался за камень. От бессилия его забила нервная дрожь.

По кустам он пробрался к старой церкви. Через потайную дверь поднялся по скрипучим ступеням на колокольню. Он пытался увидеть ночного пришельца, но тайга уже поглотила его. И тогда старый бакенщик решил напугать негодяя. Он схватился за толстую веревку, раскачал тяжелый язык и стал бить в старинную медь. Гулкие удары поплыли по лунным дорожкам реки. Их за много километров услышала команда «Таежницы». Федор Иванович понял: что-то случилось у Казимира. И дал команду полный вперед. Но старая баржа преодолела разделяющее их расстояние только к утру.

До рассвета Самоволии просидел на башне, кутаясь в солдатскую шинель. Никаких примет грабителя он не запомнил. Твердил одно — лошадиная голова. В домике пришелец все перерыл. У порога валялась тетрадь, в которую Казимир записывал свойства лечебных трав. Из тетради был вырван только последний голубоватый лист, где старик когда-то записал имена Петьки Жмыхина и Тани Котельниковой. Секрет «конской головы» Федор Иванович разгадал. Недалеко от звериной тропы, идущей к водоразделу, Любина мама нашла старую шапку Самоволина, туго набитую травой. Чтобы изменить очертания лица и рост, ночной грабитель привязал ее сверху на свою голову.

Прибыв в экспедицию, Федор Иванович рассказал обо всем Колесникову. Тот повел себя очень странно, как показалось старому капитану. В первую очередь он попросил Федора Ивановича никому, «даже господу богу», ничего не рассказывать, а потом как-то неуверенно пообещал сообщить «кому надо». И тут же подарил капитану баржи свой сигнальный пятизарядный пистолетик. Федору Ивановичу от подарка стало еще хуже, и он подумал: «Хорошо, что я не сообщил ему о документах, которые у Тани и Петьки». Он написал ребятам записку и вложил ее в Петькины брюки. Капитан был уверен, что ребята успели выполнить его просьбу.

— Вот слушай, Таня, что я думаю. Человек, который украл документы, ловушку мою не заметил, иначе пустую папку брать бы не стал. Он не подозревал, что мы знали о пропаже! Он работает в нашей экспедиции. И еще: среди тех, кто ушел с караваном, его нет. Ему известно, что милиция заинтересовалась Рыжим, и он решил, что все теперь будут валить на Рыжего. И, может, сейчас он прячется поблизости, а когда геологи вернутся, выйдет как ни в чем не бывало. Он ждал, когда мы уйдем, поэтому Житуха и дрожала.

Радиограмма из Токио:

Проверил третий раз: сообщники резидента группы «Аква» вербовались непосредственно на местах работы экспедиции. Сколько их и кто они, здесь в Токио не знают. Желаю успеха в намеченной операции.

Авдеев

Глава 10

Наступили холода. Солнце теперь в зенит не заходило, а прокрадывалось по волнистому горизонту и спешило спрятаться за могучий хребет. Геологи оставили палатки, спали в штабе и на кухне. На ночь протапливали печи. Никаких событий в геологопартии не произошло, если не считать радиограммы, переданной из города. Сообщили, что Челпанов сознался в ограблении и убийстве Василия Жухова. Желтый полосатый бланк с текстом Иван Иванович прикрепил к двери штаба. Геологи, приходившие из других партий, читали радиограмму.

Наконец-то появился Гарновский. На стойбище он въехал на белой лошади в окружении рабочих-буровиков из соседней партии. В седле сидел неуклюже, боялся свалиться и постоянно хватался за гриву. Слезть ему помог Колесников. И они обнялись. Петька заметил, что ростом они совершенно одинаковые и даже на лицо похожи, как братья.

— Ребятки, вы здесь? — Гарновский подошел к костру, пожал руку Петьке и Тане и сел рядом с ними на бревно.

О работе он никого не спрашивал. Выпил кружку чаю и пошел с Вячеславом Валентиновичем в радиорубку устраиваться на ночлег. Гарновский проходил мимо Житухи, хотел ее погладить, но дотронуться не успел. Лошадь захрапела, вздыбилась, сверкнули подковы. Колесников едва успел отдернуть своего друга.

— С чего она, Георгий Николаевич, на вас взъярилась?

— В берлогу сегодня свалился недалеко от Шалаганова, видать, медвежьим духом от меня пахнуло.

Утром над стойбищем появился вертолет. От его гула подрагивали макушки оголенных берез, с лиственниц летела желтая хвоя. В штабе задребезжало оконное стекло. Разбуженные шумом Петька и Таня вылезли из теплых мешков, вышли на улицу. В воздухе висела серебристая бескрылая стрекоза. Упругие струи разносили дымящиеся головешки костра.

Житуха приняла вертолет за летающего зверя и спрятала голову в заиндевелый куст. Вертолет, словно ветром, отнесло в сторону, и он тотчас взлетел выше. Развернулся и повис точно над центром поляны. Лопасти винта замелькали реже, вертолет стал снижаться. Ветер разметал у Тани волосы.

— Уйдите! — крикнул откуда-то Иван Иванович.

Петька с Таней ушли за радиорубку. Житуха, по-кошачьи оттолкнувшись сразу четырьмя ногами, прыгнула к ним.

Двигатель хлюпнул последний раз, и от тишины зазвенело в ушах. Житуха выглянула из-за угла, посмотрела на серебристое чудище и вышла из укрытия. За ней появились Петька с Таней. На маленькой дверце «стрекозы» увидели надпись: «Северная экспедиция». В стеклянной кабине сидели летчик и мужчина с черной бородой.

Прибывшие легко спрыгнули на землю. Первым к ним подошел Додоев. Обнялся с бородачом, прижался к нему щекой.

— Здравствуй, Анатолий Васильевич. На хитрой птице ты прилетел. Совсем крыльев нет, а летит очень шибко.

— В Москве птицу выпросили, наша теперь будет. В Сибири пока у нас первых.

Черные цыганские глаза бородача стрельнули в сторону Петьки и Тани. Ивану Ивановичу он подал зеленый футлярчик.

— Очки тебе, старина, привез, а то в чужих-то, не видишь ничего.

— Спасибо. Уважил, Анатолий Васильевич.

Бородач подошел к Петьке с Таней. Приятно улыбнулся, протянул руку Тане:

— Анатолий Васильевич Сидоров, начальник экспедиции.

Петьку он просто обнял, легонько шлепнул по спине и крикнул летчику:

— Саша, подай сюда кое-что.

Стоящие вокруг геологи, по-видимому, знали, что обозначает «кое-что». Они заулыбались. Летчик Саша, как фокусник, выкинул из вертолета мягкий брезентовый тюк. Он упал к ногам ребят и развалился. Иван Иванович ахнул. На брезентовом коврике очутилась груда белоснежного меха. Анатолий Васильевич запустил в нее смуглые руки, разворошил, выдернул меховую белую куртку, такую же шапку, рукавицы и унты. С поклоном, как подают хлеб-соль, преподнес Тане.

Она смутилась. Румянцем вспыхнули смуглые щеки.

— Спасибо, — едва слышно произнесла Таня.

Петьке тоже преподнесли такие же подарки.

— Носите на здоровье, — сказал Анатолий Васильевич, — если что-нибудь окажется не по размеру, одному человеку,— он посмотрел на Ивана Иванович, достанется на орехи.

Все засмеялись.

Но парторгу «на орехи» не досталось: унты, шапки, куртки и даже рукавицы оказались как раз впору. Колесников пытался померить Петькины унты, но ему не дали.

— На твои ноги только чемоданы примерять, — пошутил Бурмаков, а сам стал напяливать Танину шапку, у него тоже отобрали и посоветовали примерить рюкзак.

Додоев сосредоточенно ощупал пальцами все швы на куртке, удовлетворенно причмокнул:

— Шибко красивая одежда, потому что швы крепкие, двойные.

Летчик Саша отозвал в сторону Ивана Ивановича и что-то ему сказал.

— Конечно, — ответил парторг, — мы же давно с райкомом обговорили.

Они ушли в радиорубку и вскоре вынесли оттуда старый деревянный фотоаппарат на складных ножках. Поставили около солнечной стены штаба. Летчик Саша вынул из полевой сумки небольшую белую простынь и попросил Петьку принести два гвоздя и молоток.

Простынь прибили к старой бревенчатой стене.

— Ну, ребятки, будем вас фотографировать, — сказал летчик, — срочно нужно на очень важные документы.

Сначала фотографировали Таню. Иван Иванович поправил ей воротничок и слегка скосил в бок челку. Он сделал именно так, как всегда нравилось Петьке. Потом Саша сфотографировал Петьку. Вытащил из аппарата деревянную окованную медью кассету, спрятал ее под куртку и убежал в радиорубку.

У вертолета собрались люди всех геологопартий. Слушали Колесникова. Поблескивая голубыми глазами, он рассказывал:

— На вертолетах, братцы мои, я налетался в свое время до чертовой бабушки. Полетели мы однажды на такой штуковине, все шарахаются, боятся, а мне дело привычное, я лег спать.

— Слава, ты же больше двух метров.

— Не перебивай, Валерка, я спал калачом. Проходит полтора часа, я, естественно, пробудился, глядь в окно — мамочки мои! Вертолет все над той же сосной висит, а земля крутится, словно шар голубой. Я к летчику в кабину. Так, мол, и так, под нами родная планета вертится. А он аж зубами заскрипел. Знаю, кричит, не суйся не в свое дело — это мы крутимся. Посмотрел я наверх: и точно, винт на месте, а кабина на оси, как юла, аж поет. Тут, конечно, — Колесников закатил глаза под лоб, — зубами залязгаешь.

— Обожди, Слава, — попросил Гарновский, — а почему винт не вращался?

— Понятное дело, воздух спрессованный попался, пропеллер в нем и увяз. Тут, братцы, рост мой помог и железная моя выдержка…

— Колесников, — крикнул с крыльца летчик Саша, — лишняя фотопластинка есть, иди, я тебя запечатлю, для твоей любимой.

— О, такое мне по душе. А всем вместе можно?

— В фотоаппарат не влезете, вдвоем можешь.

Вячеслав Валентинович осмотрел всех внимательно и выбрал Гарновского.

— С начальством буду рядом, пусть любимая знает, что я человек не хухры-мухры.

Таня видела, что Гарновский застеснялся, но пошел охотно.

— Саша, на передний план возьми вертолет или лучше лошадь Житуху.

— Будешь советовать, — ответил серьезно фотограф, — вообще откажусь тебя снимать, не бог весть какая красота.

…Шумный день кончился. Быстро подкралась темнота. Кусочками байкальского льда засверкали далекие звезды. Пылал костер, легкие блики жаркого огня отражались на обветренных лицах сидящих вокруг геологов. Началось открытое партийно-комсомольское собрание. К самодельному столику встал секретарь молодежной организации экспедиции, бывший военный моряк Анатолий Горбачев.

— Товарищи, к нам поступили заявления от Жмыхина и Котельниковой о приеме их в комсомол.

Таня с Петькой, сидящие рядом с Додоевым, испуганно сжались.

— Кто давал рекомендации? — спросил Бурмаков.

Комсорг назвал фамилии. Приподнялся Колесников.

— Надо зачитать заявления.

Комсорг встал в боевую позу. Петькино заявление подрагивало у него в руке.

— «Я перенесу любые испытания и не побоюсь смерти, если Родина будет в опасности, как это сделали все погибшие на войне…»

Четко прочитал комсорг и заявление Тани: «…До последнего стука сердца защищать любимую Родину, как защищали ее мои папа и мама…»

Комсорг поднял листок вверх.

— Какие будут предложения?

— Принять! — в голос сказали геологи.

Комсорг не стал считать поднятые руки и так было видно, что все проголосовали за Петьку и Таню.

— По просьбе комсомольской организации билеты вручит член ВКП(б) с 1915 года товарищ Сидоров.

Анатолий Васильевич рывком встал, подошел к костру. В руках сверкнули красные книжечки с золотистым силуэтом Ленина.

— Ребята, вручая вам комсомольские билеты, мы верим, что свою клятву вы сдержите. — Он вручил Петьке и Тане комсомольские билеты, крепко пожал обоим руки.

— А теперь послушайте, товарищи, мою просьбу. — Он повернулся к собравшимся. — Здесь, в дикой тайге, у костра, мы впервые принимаем в ряды комсомола. Большое это событие, и пусть оно войдет в историю будущей магистрали. В честь знаменательного события я предлагаю безымянный перевал на Главном хребте отныне на всех картах экспедиции именовать «Перевал Комсомольский». Пусть будущие строители великой магистрали знают, что задолго до них здесь прошли те, детство которых коснулось черное крыло войны. Пусть они знают, что юные комсомольцы вместе с нами, фронтовиками, в тяжелейших условиях с честью несли знамя любимой Родины. Называя перевал Комсомольским, мы передадим эстафету подрастающему поколению, тем юношам и девушкам, которые будут строить крайне нужную стране железную дорогу. И я знаю, что они будут благодарны нам, первопроходцам, и нашим комсомольцам Петру Жмыхину и Тане Котельниковой. Я верю, Петя и Таня перенесут трудности таежной жизни, так же мужественно, как невзгоды и лишения военных лет…

Тут же у костра начальник экспедиции развернул планшет с контурами Главного хребта и красным фломастером написал: Перевал Комсомольский.

После небольшого перерыва геологи говорили о работе экспедиции. Снова выступал Сидоров, сообщил, что правительство не утвердило в проекте место, где геологи наметили бить туннель. Ему возразил Гарновский:

— Извините, Анатолий Васильевич, но поверьте мне — это место самое тонкое в хребте. Пробить всего двадцать километров. Подходы хорошие, можно с двух сторон пробивать, навстречу друг другу.

Гневом сверкнули черные глаза начальника экспедиции:

— Самое тонкое место, уважаемый товарищ Гарновский, государству обойдется в сорок пять миллионов рублей золотом. И правительство отказалось, потому что таких денег сейчас в стране пет. Мне, например, кажется, что вы, Георгий Николаевич, поиском места для туннеля лично не занимались, а указали в хребте первую попавшуюся точку.

Гарновский, опершись на плечо Колесникова, поднялся.

— Вы не правы, Анатолий Васильевич, я лично провел по хребту два маршрута. Последнее время я действительно ослабил внимание, но вы же знаете почему. Я разрабатываю свой вариант перехода. Мой вариант без туннеля. Железная дорога пойдет по верху через хребет. Свою дорогу я условно назвал «Радуга». Она на семь миллионов дешевле.

— «Радуга» ваша, Георгий Николаевич, — вдруг заявил Колесников, — к сибирским условиям не пригодна. А вы целые месяцы тратите на напрасные расчеты.

Было видно даже при свете костра, как побледнели щеки у Гарновского, затряслись губы.

— Вы, Вячеслав Валентинович, разве мои расчеты проверяли?

— Не обижайтесь, не в расчетах дело. Они правильные, вы хороший инженер, но по сути дела…

Сидоров ударил ладонью по столику:

— О «Радуге» говорить не будем. Там, — Сидоров указал на звездное небо, — зимой шквальные ветры, ураганы. И даже тяжеловесные составы будут лететь с хребта, как гусиные перышки. Вы неважный хозяйственник, Георгий Николаевич. Вы не удосужились подсчитать, что в год эксплуатация «Радуги» будет обходиться государству в пять миллионов рублей. Здесь придется держать целый строительный батальон, чтоб ремонтировать ее после каждого урагана.Сидоров вынул из кармана папиросу, поднял от костра головешку, закурил. — Нужно, товарищи, искать третий вариант, успеть надо до снегопадов.

Услышав слова третий вариант, Таня насторожилась, вздрогнул Петька. Теперь им стало понятно, о каком третьем варианте упоминал начальник погибшей экспедиции. Вогул на острове убил Вещева именно за третий вариант.

Стал выступать Гарновский:

— Я действительно виноват. Даже в своей болезни. Слишком много стал прислушиваться к себе. Увлекся расчетами «Радуги», думал открытие сделаю, помогу стране сэкономить деньги. Слишком уверовал в себя. Оторвал науку от практики. А остановиться духу не хватило. Оставшееся время до снегопадов мы используем для поиска оптимального, или, как вы, Анатолий Иванович, выразились, третьего варианта, где можно будет пробить самый короткий туннель. Завтра мы разделимся на поисковые группы по три-четыре человека, и все силы употребим на поиск третьего варианта. — Сгорбившись, он повернулся к собравшимся у костра. — Завтра, товарищи, объявляю день подготовки. Каждой группе я лично выдам задание.

Крепнущий день ото дня морозец справился с ручейком, текущим за палатками. И осторожный изюбр, чтобы напиться воды, стал разбивать тонкий лед копытом. После каждого удара поднимал голову, смотрел на опустевшее стойбище геологов, водил ушами. Напившись студеной воды, зверь стряхнул капли с толстых губ и, раздувая ноздри, шумно потянул воздух. Того запаха, которого он всегда боялся, не было. Изюбр легко перемахнул ручей и, не пугаясь, прошел по опустевшему поселку. Спустился к обрубленной скале. Расставил широко голенастые ноги и пристально посмотрел на вершину хребта. Увидел лошадей, груженных вьюками, и понял, что люди покинули свое стойбище надолго. Может быть, до весны. Изюбр круто развернулся, посмотрел вниз, на закутанную морозным туманом реку, перешел по скале на тот берег и скрылся в лесу.

В отряде, который двигался на север, было три человека. Впереди шел Гарновский. Чуть отстав от него, шагали Петька и Таня. За ними тянулась лошадь Житуха. Идти было трудно. Склон хребта словно кто-то специально усыпал обломками скальных плит. Ноги скользили по снегу, попадали в трещины. Особенно страдала Житуха. Стертые за лето подковы не держали, и она два раза валилась на бок. И оба раза рвала мешок с овсом, лежащий у ней поверх вьюков. На ночь Житухе каждый раз выдавалась походная норма золотистого корма. И поедала она его тут же у костра. Хрумкала медленно, чтоб протянуть удовольствие, и косилась на мешок, как бы проверяя, много ли осталось. Гарновский, выдавая вечером Житухе пропитание, произносил:

— Потерпи, дорогая лошадь, скоро на месте будем у Медвежьего зимовья, а там, ты знаешь, под снегом травы сколько угодно, и водичка хорошая, не то, что талый снег.

Каждый раз Житуха при упоминании Медвежьего зимовья тихо ржала.

— Смотрите, она плачет. — Таня вытерла рукавичкой катившуюся по шерсти слезу.

— От ветерка у нее слезы, стареет, — ответил Гарновский. — И вдруг спросил: — Челпанова при вас арестовывали?

— При нас.

— В убийстве он признался?

— Сначала только в воровстве.

Гарновский погрел руки над костром и тяжело вздохнул:

— Может, он и не убивал.

Таня незаметно добавила Житухе овса и подошла к костру.

— У него в шалаше щепку нашли, а на ней кровь Жухова, экспертиза доказала.

— Ну и дела без меня творились. А как вел себя Колесников.

Таня вспомнила, что Колесников до появления милиции был очень настороженным, а когда увидел милиционера, хотел спрятаться за дерево.

— А что, Георгий Николаевич, он тоже соучастник?

— Кто знает, я их частенько видел вместе у реки: Колесникова, Жухова, Челпанова.

Слушая Гарновского, Петька обозвал сам себя разиней. Как он не догадался, что документы Самоволина мог похитить Колесников. И пустую картонную папку наверняка спер тоже он, потому что тогда с караваном он уходил самым последним.

— Почему Челпанов стрелял в Жухова? — спросил Петька у Гарновского.

— Наверно, что-нибудь не поделили, — зевая, ответил Георгий Николаевич.

«Бочку с документами они не поделили», — чуть не ляпнула Таня.

Глава 11

Медвежье зимовье оказалось большим домом с крышей из расщепленных наполовину лиственничных бревен. Окна были под самой крышей и смотрели на главную вершину хребта.

— Почему такие узкие окна? — спросила Таня.

— Чтоб медведь не смог просунуть голову. Усадьбу эту строили еще геологи погибшей экспедиции.

На всякий случай Петька дал понять, что про такую экспедицию они слышат впервые:

— А как она погибла?

— На барже пьяные плыли, пожар, говорят, случился, сгорели. — Гарновский внимательно посмотрел на Петьку. — Так вот, в то время медведей здесь было несметное число. — Гарновский показал на бревенчатый сарайчик. — Там ручей, тоже Медвежьим завется.

Петька с Таней прислушались, из сарая доносилось бульканье. Петька по сугробу прошел туда, открыл тяжелую толстую дверь. В левом углу стояла деревянная лохань без дна, там бил ключ. Он немного парил, и поэтому потолок и стены сарая были покрыты морозным куржаком, словно белой шубой. Лишняя вода из лохани выбегала под стенку сарая.

Житуха чувствовала себя здесь как дома. Освобожденная от вьюков, она прошла к Петьке в сарайчик и напилась прямо из лохани. Понюхала висящий на стенке ветхий хомут, хлестнула себя несколько раз хвостом и вышла. Осмотрела конюшню, старый амбар, поразмыслила о чем-то и веселой трусцой побежала к скалам щипать не занесенную снегом траву.

Петька протоптал тропинку к навесу с чурками. Увидел тяжелый старинный колун. У самого обуха были выбиты буквы «экс. «Багульник». Старую сосновую чурку Петька развалил с одного раза. Каждую половинку расколол на тонкие поленья. Дрова отнес в дом и вернулся обратно. Сбросил меховую куртку и пролез под крыльцо. Здесь лежали ржавые лопаты, кайлы и топоры с обломанными ручками. Все было наполовину забросано землей.

Ближе к незабитой отдушине лежал расколотый приклад ружья, а рядом непонятная блестящая штука. Петька взял ее и вылез наружу. Рассмотрел. Она походила на крохотный портсигар с кнопкой. Никаких обозначений не было. Петьке показалось, что он когда-то видел такие приборчики, но где — вспомнить не мог.

Вечером, когда все трое сидели за столом и разрабатывали маршрут на завтра, Петька показал приборчик Гарновскому. Тот рассмотрел его внимательно. Поднес к глазам, ощупал. А потом выбросил приборчик в раскаленную печь.

— Неизвестные вещи, Петенька, никогда не подбирай, в них может быть отрава или еще какая-нибудь гадость.

Батарейка на огне зашипела и резко бабахнула. Открылась дверка, вылетело несколько угольков.

— Вот видите, — сурово сказал Гарновский, — наверняка там ампула с ядом была. Волков кто-нибудь собирался травить.

Все трое смотрели в печку из дальнего угла. Коробочка и содержимое горели ослепительно белым пламенем. Немного запахло лекарством. И тут Петька вспомнил этот запах. Вспомнил Краснокардонск, ночного пришельца, подземный ход и такой же запах, когда сжигали батарейки от рации.

— Диверсант здесь был, — крикнул Петька. — Я вспомнил, такие батареи были у диверсанта Мулекова в Краснокардонске, и еще я их видел у Метелкина, когда он нас вез на лодке.

Георгий Николаевич побледнел.

— У какого Метелкина?

— Который в Шалаганове живёт. Метелкин, наверно, шпион. Может, и Жухова они вместе с Челпановым убивали.

Георгий Николаевич беззвучно засмеялся:

— Фантазеры, ну, фантазеры. — Посмеявшись, он вытер платком глаза, сел на нары ближе к изголовью. — Метелкин, ребята, славный таежный мужик. Правда, немного угрюмый. Поначалу я его даже побаивался. А он, оказывается, душа-человек. В таком возрасте на двух ставках работает и продавцом, и радистом в речном пароходстве. Кормит всех своих внучат, племянников и еще брата-пьяницу. Через недельку-другую вернемся в Шалаганово, я вас поближе познакомлю с ним, и посмеемся все вместе, как вы его, беднягу, шпионом посчитали.

Ночью их разбудил стон. С Гарновским было плохо. Петька выполз из спального мешка, открыл дверцу печки, бросил туда полено. Затрещали угли, вспыхнуло дерево. Огонь осветил бледное лицо Георгия Николаевича. Он стиснул зубы от боли и катался по нарам.

— Почки. — Он тяжело перевел дыхание, — почки схватили.

— А лекарство какое-нибудь у вас есть?

— Никакого. Тепло надо прикладывать, только оно и помогает. — Он вдруг изогнулся. — Ой, ребята, ой…

Крупным потом покрылись у него лоб и нос. Таня всхлипнула.

— Ничего, Танечка, не пугайся, пройдет. Ох-ох-ы-ы-ы! — Дернувшись, Гарновский чуть не упал с высоких нар. Петька заметался по избе, нашел закопченное ведерко.

— Таня, раскочегарь печку, — и выскочил на улицу.

— Куда? — тихо выкрикнул Гарновский, но дверь, впустив клубы морозного воздуха, захлопнулась. Вернулся Петька не скоро. Прямо на плиту высыпал ведро крупного песка.

Руки у Петьки окоченели. Едва шевеля пальцами, он взял полено и раздавил на плите смерзшиеся комки песка.

— Таня, перемешивай его.

Грелку соорудили из рюкзака и приладили Гарновскому на поясницу прямо поверх одежды. Остатки песка ссыпали в шапку и положили в ноги. Тихо постанывая, Георгий Николаевич благодарил своих спасителей. Боль проходила, он стал меньше стонать и вскоре затих.

Петька, не мигая, смотрел на прыгающий в печи огонь. Тревога закралась в сердце. Что делать, если приступ не прекратится? Как вывозить больного. И куда? На стойбище уже никого нет, а в Шалаганово дорогу он не знает.

Петька с Таней были уже в мешках, когда Гарновский горестно вздохнул:

— Охо-хо! Пропал наш завтрашний маршрут. Знаете, ребята, Сидоров тоже допустил ошибку и большую. Надо было ему раньше позаботиться о третьем варианте, а теперь что поделаешь?

— Вы отдыхайте, Георгий Николаевич. Мы с Таней завтра пройдем по намеченному маршруту. Обследуем расселину, о которой вы сегодня говорили, замерим ее, образцы пород возьмем и привезем сюда. А когда вы поправитесь, занесете все на карту. Если задержимся, у костра заночуем, нам такое не в первый раз.

Меховая шуба зашевелилась, Гарновский повернул лицо к стене, пробормотал едва слышно:

— Без меня не ходите, к утру я мало-мало оклемаюсь.

Петька заснул и, кажется, уже видел сон, когда ему почудилось, что Георгий Николаевич опять стонет. Петька вылез из мешка, подошел к нарам. Больной спал, но только раскрылся. Лунный свет из окна падал ему на лицо. Припухшие веки подрагивали. Петька укрыл Георгия Николаевича, пощупал лоб. Температура нормальная. Он снова залез в мешок и заснул, а потом опять вставал и подходил к больному.

Третий раз Петька проснулся на рассвете. Слышался скрип снега — это Житуха ходила вокруг дома, фыркала. Несколько раз заглянула в окно. Петька потихоньку разбудил Таню. Они быстро оделись, вынесли на улицу рюкзак, спальный мешок и карабин. Был крепкий морозец. Скрип снега плотным звуком уносился в рассветную мглу. Расплывчатым силуэтом возникла перед крыльцом Житуха.

В доме раздался звук упавшего пустого ведра, заскрипела дверь: «Ребята, зайдите сюда».

Георгий Николаевич обиделся.

— Мы же ради дела, — оправдывался Петька. — Сходим до расщелины и обратно. А вот вам, Георгий Николаевич, нельзя, вы должны в тепле побыть, хотя бы несколько дней.

— Петенька, я вам с Танюшей благодарен. Приступ у меня прошел, но сегодня отдохнем. Ты ведь не спал.

Но Петька заупрямился. И Таня поняла, что он не отступится. Почувствовал это и Георгий Николаевич. В горячах он назвал Петьку фанатиком и заявил, что в таком случае тоже пойдет.

— Нет, вы не пойдете, — настаивал Петька, — вы должны пролежать хотя бы день.

Георгий Николаевич предлагал различные варианты, но Петька согласился только на последний, на свой. Успокоившись, зажгли свечку и склонились над картой хребта. Договорились так. Петька с Таней сейчас уходят пешком к расселине, обследуют ее и двинутся строго на северо-запад к седловине. Там, в узком скалистом распадке, который лежит поперек их пути, они найдут Бурмейстерское зимовье. И в нем будут ждать Гарновского «хоть сто дней». Георгий Николаевич, отлежавшись, день пойдет на лошади по вершине хребта, обследует левые отроги, сделает петлю, осмотрит Удаянское ущелье и выйдет к Бурмейстерскому зимовью…

…Гарновский проводил ребят до развилки, помог сориентироваться и вернулся назад. С высокого крыльца осмотрелся и вошел в дом. Сбросил оленью куртку, шагнул к нарам. Привычным движением вынул из поперечной доски толстый блестящий гвоздь, просунул лезвие ножа в щель и поднял доску. Там оказалась дыра, закупоренная мохом. Гарновский вынул заплесневевшую затычку и вытащил из тайника портативную рацию и наушники. Настроился умело и быстро. Посмотрел на часы, взялся за ключ. В эфир полетели позывные: «Аква, я — Аква… Прием».

Где-то, может, совсем недалеко, услышали позывные Гарновского. Ответили: «Я — Глобус. Слушаю».

Справка

…Шпионская группа «Аква» находилась под наблюдением советской контрразведки с момента ее внедрения в экспедицию. Радиоперехваты велись регулярно. Расшифровывались переговоры. Получая информацию от одного из советских разведчиков и сопоставляя ее с радиограммами «Аквы», выяснили, что диверсионная группа «Аква» была автономного функционирования, то есть постоянной связи с заграницей не имела. Это учла советская контрразведка в задуманной операции «Подмена». Гарновского до поры до времени решено было не трогать.

Привычно работая ключом, Гарновский передал зашифрованный текст: «Крот на подозрении. Приказываю уволиться сегодня же и уехать из Сибири. Аппаратуру ликвидировать. Дальнейшая жизнь в СССР по варианту «Тишина» до особого приказа. Сообщите, где документы «Багульника» и Самоволина. Отвечайте». Гарновский щелкнул рычажком «приема». В наушниках затюкала кодированная дробь морзянки.

«Документы доставлены в город, в тайник номер два. Крот сегодня же уволится и уедет…»

Справка

…Через двое суток ночью на глухой таежной станции Маритуй, где поезда останавливаются всего на две минуты, Крот-Метелкин был арестован без свидетелей работниками контрразведки.

Окно, выходящее к склону хребта вдруг потемнело. Кто-то заслонил свет. Гарновский сорвал с головы наушники и сразу выхватил револьвер, бросился за печь и, наставив ствол на окно, ногой подтянул к себе рацию.

Серое пятно закачалось. Показалась голова Житухи. Она копытами разрывала снег на завалинке, добираясь до зеленого мокреца. Замороженная ползучая трава хрустела на лошадиных зубах.

Чертыхаясь, Гарновский вышел из-за печки. Быстро засунул рацию в специальный мешок, упаковал в рюкзак. Вспомнил про электрическую батарейку, найденную Петькой под крыльцом. Обругал Метелкина: «Нашел, где прятать, старый пес. А эти себе на уме». И нехорошая мысль пришла ему в голову. Случай редкий и благоприятный. Успокаиваясь, Гарновский вдруг вспомнил инструкцию. «Убирать людей только в случае прямой опасности раскрытия или угрозы жизни». Не шевелясь, резидент сидел на скамейке, опустив голову на колени. Длинные руки касались пола. Думал. Сопоставлял. И пришел к выводу — прямой опасности нет. А пропажу картонной папки с документами следователи, если узнают об этом, припишут Рыжему. Его зацепили крепко. И всех собак теперь будут вешать на него. Метелкин исчез. Остальные вне подозрений. А ребята нужны, еще очень нужны и понадобятся совсем теперь уж скоро.

Сообщения Авдеева из Токио:

…Представитель американского военно-морского ведомства Джем Уайд намеревается в ближайшие месяцы посетить Катушевск под видом торгового представителя. Извещаю, что в Катушевске он встретится с начальником группы «Аква». Здесь изучаются все документы и информация о Гарновском (Хаменове). В лицо они его не знают. Изучают фотографию отца. Пароль узнать так и не удалось.

…На другой день, не дождавшись рассвета, Георгий Николаевич завьючил Житуху и ушел в маршрут. Он рассчитал, что ровно через сутки, выполнив намеченную работу, выйдет к Удаянскому ущелью, где его должны ждать в Бурмейстерском зимовье Петька и Таня.

Прошло несколько дней. Оперативный узел связи геологоуправления ночью принял радиограмму.

Большереченск. Сидорову.

Группа геолога Гарновского к назначенному сроки в Шалаганово не возвратилась. Состав группы: Гарновский, Жмыхин, Котельникова. Поиски по отрогам хребта до реки Коварной результатов не дали. В Медвежьем зимовье нашли записку Гарновского: «Уехал к Удаяну на встречу с ребятами. Был болен. Они ушли вопреки моему приказу».

Срочно сообщите возможность присылки вертолета для заброски поискового отряда в район горного Удаяна. Мороз минус тридцать девять. Нам неизвестно, потерялись ли они вместе или по отдельности.

Парторг Букырин

Глава 12

Монотонно покачивается медный маятник часов ходиков. Прислушиваясь к тишине, Иван Иванович мысленно торопит стрелки. Скорей бы рассвет. У хребта в чьем-то дворе протяжно воет собака. В помещении тепло. На широких нарах прямо в одежде спит поисковая группа: радист Тимка Булахов и эвенк Додоев.

Тимка прибыл сюда недавно. Он закончил весной курсы радистов и работал в гидрогеологической партии на Амуре. От начальника экспедиции Сидорова, прилетевшего туда, он случайно узнал о своих друзьях Петьке и Тане. Два дня понадобилось Тимке, чтобы уговорить Анатолия Васильевича перевести его в геологопартию Гарновского. Прибыл, ждал, когда вернутся из маршрута Таня и Петька. И вдруг сообщили о несчастье. Тимка с Додоевым записались в первую спасательную группу. Им приказано было спать, потому что, как только прибудет вертолет, их сразу забросят в район горного Удаяна. Снаряжение лежит у порога. В отдельном рюкзаке — тщательно упакованная портативная рация.

Иван Иванович потуже подпоясал шубу, нахлобучил волчью шапку и вышел на крыльцо. Поселок Шалаганово спал. Только в конце улицы светились окна больницы. Больных там нет, но врачи наготове, ждут потерявшихся. Парторг спустился к реке. Здесь, при свете костров, геологи очищали поляну от снега, готовили посадочную площадку для вертолета.

— Ну, что эфир? — спросил Бурмаков.

— Пока ничего. Будем ждать рассвета. Военные не должны подвести.

Иван Иванович, утопая в снегу, стал разбирать изгородь. Чувствовал, как покалывает сердце. Сухие жерди волоком подтащил к костру, отдышался и пошел в штаб. Когда обходил склад, увидел: широкая угловатая тень прыгала по голубым сугробам. «Кажется, сторожиха магазина».

Женщина подбежала и задыхаясь выпалила:

— Человек ваш нашелся, Гарновский. Он в больнице. Идемте.

— А дети?

— Только он один.

Шаркая по твердому снегу подшитыми валенками, парторг поспешил за сторожихой. Сведенными от мороза губами, женщина рассказывала:

— У Метелкиных в бане он обнаружился. Еще вечером туда заполз. А собака моя стала выть, ну все равно, как по усопшему. Затрясло меня, думаю, что за напасть такая? Побежала к Николаю Козыреву. Он, вишь ли, в моей бане последним мылся. Так и так, докладываю, в бане объявилась нечистая сила. Он прямо раздемшись и побег. Подкрались мы к бане, а оттуда храпение слышится. Я за дерево спряталась, а Козырев рывком дверь открыл и зашел. Потом меня позвал. И повели мы вашего Гарновского в больницу.

— Он ранен? Обморожен?

— Что ты, милай, он, как яичко пасхальное, целенький. Нам ничего не сказал, парторга, говорит, зовите.

Гарновский лежал в приемной главного врача на деревянном топчане. Иван Иванович видел через стеклянную дверь, что Гарновский капризничает и отталкивает руку медсестры со шприцем. Услышал шарканье ног, оглянулся, вскочил. Но устоять сил у Гарновского не хватило. Рухнул на кушетку. По худым, почерневшим от мороза щекам потекли слезы.

— Что случилось? Где Таня и Петька?

Гарновский всхлипнул:

— Не знаю. Я болел. Они мне не подчинились и вышли на Удаян. За ночь я немного оклемался и поехал на лошади, но догнать не мог. На левом склоне Удаяна, у россыпей, видел их следы и остатки костра. Но меня самого ночью окружили волки. Отстреливался. Лошадь переломила передние ноги. Я побежал. Они кинулись на Житуху. В темноте я сбился с курса, потерял рюкзак. На рассвете вышел к реке. Опять видел волков. Сидел на уступе скалы. Отбивался камнями, обессилил. Двое суток полз сюда по льду… — Голубые глаза лихорадочно заблестели: — Спасать детишек надо. Вызывайте вертолет. — От нервного перенапряжения Гарновского трясло. — Я им приказывал не ходить…

— Знаем, на базе видели вашу записку.

Гарновский вытер глаза грязным кулаком.

— Вы были в Медвежьем зимовье?

— Группа Колесникова и сейчас там. По рации передали. А сюда из города военные обещали прислать вертолет.

— Я тоже полечу. Я понимаете, я тут виноват! — Георгий Николаевич откачнулся назад и вдруг стал мелко биться о стенку головой, и заговорил странным шепотом: — Я поеду… я… я… я… — Глаза у него закатились.

— Нельзя его пока тревожить, — сказал врач, — он в шоковом состоянии.

Но Георгий Николаевич открыл глаза и твердым голосом произнес:

— С вертолета просмотрите русло Серебрянки, могут выйти туда, я им говорил, что там два зимовья Бурмейстера.

— Посмотрим, — ответил парторг и вышел на улицу.

Светало. Луна заметно побледнела. Расплылись контуры гор. Деревья теперь не бросали на снег четкой тени, а казались застывшими клубами морозного тумана. Иван Иванович вдруг увидел, что там, за рекой, из-за серых нагромождений гор вынырнула еще одна луна. Медно-блестящая. Он остановился. И услышал звенящий от мороза свист пропеллера. Глухо донесся рокот мощного мотора.

Летчик, вероятно, заметил костры на снегу и разверзнул вертолет. Круглый луч прожектора скользнул по поселку. От реки полетели в темное небо сигнальные ракеты. Две зеленых и одна красная. «Луна» погасла. Голубым цветом засияла кабина. Вертолет садился. Гул двигателя разбудил таежный поселок. Залаяли собаки. В домиках у реки засветились оконца.

Иван Иванович подошел к вертолету, когда винт делал последние обороты. Морозные струи ветра ударили в лицо. От сигнальных костров остались только черные пятна. Через огород по глубокому снегу бежали к вертолету Додоев и Тимка Булахов. Щелкнул замок. С неприятным стеклянным звоном открылась дверца. Сидоров выпрыгнул в снег и, не поздоровавшись, спросил:

— Что нового?

Иван Иванович доложил о Гарновском, о его путаном рассказе. Додоев всплеснул руками.

— Эта, как так, волки скушали Житуху? Она всегда уходила от них, хитрая лошадь была, Васька Жухов ее учил. Мне шибко не верится.

Парторг повернулся к эвенку:

— Гарновский сказал, что ноги переломила передние.

И опять не поверил старый таежник. Тимка с карабином и рацией за спиной стоял рядом и слушал внимательно. Сидоров поднял полу меховой куртки, вынул из кармана большие часы, нажал кнопку. Открылась одна крышка, потом другая.

— Гарновский, что-нибудь дельное предлагал?

— Сказал, что с Удаяна они могут выйти на Серебрянку.

Сидоров с досады топнул унтом.

— И дураку понятно.

Светало. Заалели вершины заснеженных гор. Легкий ветер погнал сухие, как песок, крупинки снега.

— Спасатели, — крикнул Сидоров, — садитесь!

Додоев забрался в вертолет, а Тимка быстро стал ему подавать спасательное снаряжение. В вертолет заскочил Сидоров, прошел в кабину, сел рядом с летчиком.

Вертолет стремительно поднялся вверх и взял курс на розовый от солнца далекий зубец Главного хребта.

В десять часов утра вертолет завис над центральными отрогами. Взять высоту основной гребенки хребта ему стало не под силу. Летчик Саша решил схитрить, он уменьшил высоту и повел свою машину мягкими зигзагами, намереваясь обогнуть гребенку по ущельям.

Додоев и Тимка Булахов рассматривали складки гор. Петляя, вертолет продвинулся к истокам реки Серебрянки. Ослепительно засверкала заснеженная долина. Черным окоемом окружали ее отвесные скалы. Конец долины сверху походил на клюв птицы. Там парила на морозе вода, выдавленная из ледяных трещин.

— Вижу костер, — спокойно сообщил Тимка.

Летчик сразу же опустил вертолет к земле. Увидел черное пятно на снегу. Сидоров поднял бинокль к глазам: серые угли и несколько головешек. И следы, уходящие к пролому между скал, занесенные уже поземкой.

— Надо на землю ступать, — сказал Додоев, — искать будем.

Приземлить вертолет Саша не рискнул. Под снегом могли оказаться скалистые обломки, трещины или коряжины. Перекосит машину, винты шаркнут по снегу — и авария. Анатолий Васильевич вытащил из-под сиденья мешок с веревочной лестницей. Открыл дверцу, закрепил веревочные петли на специальных зацепках, ногой сбросил лестницу вниз. От ветра она заболталась, как хвост дракона. Первым спускался Тимка с рацией за спиной. Каждую ступеньку ловил в воздухе ногой. Почувствовав твердую землю, встал, руками натянул лестницу. Додоев мгновенно проскочил двадцать веревочных ступенек и встал рядом с Тимкой, вслед за ним плюхнулись в снег рюкзак и лыжи.

— Действуйте, как договорились, — прокричал на прощание Сидоров.

Вертолет набрал высоту, перескочил через отвесные скалы и пошел по ущелью в сторону Медвежьего зимовья. Начальник экспедиции решил там взять поисковую группу Колесникова и облететь долину реки Миренги. Он предполагал, что Петька с Таней, если они еще живые, могут выйти туда.

Следы от костра вывели Додоева и Тимку Булахова на лед Серебрянки. И пропали. Тимка пошел вниз по реке, осматривая заснеженные бугры. В одном месте ему показалось, что под снегом лежит человек. Тимка скинул с плеч рацию, положил на лед карабин. Раскидывая снег, он со страхом ожидал, что сейчас увидит… Облегченно вздохнул — коряжина, застывшая во льду.

— Эге-гей, Тим-ка! — позвал из распадка Додоев. — Крик вспугнул стайку синиц. Тенькая, они пронеслись над рекой и исчезли в угрюмом ельнике. — Иди, — снова закричал Додоев, — я следы нашел.

Тимка легко полез в крутую гору. Широкие, оббитые мехом лыжи назад не сдавали. Из-под снега шел дурманящий запах растревоженного ногами свиного багульника. Тимка обошел кусты шиповника и не заметил, что от его прикосновения шиповник уронил ягоды, и они, как застывшие капли крови, покатились по твердому снегу вниз, в ущелье.

Додоев шел нагнувшись и трогал снег руками. Тимка нагнал его и тоже увидел следы, наполовину засыпанные снегом. Они ему не понравились. Следы «говорили» таежникам, что Таня и Петька выбились из сил. Бороздили снег ногами. И, кажется, тащили друг друга волоком. Высокие глыбы Петька и Таня не обходили, а сохраняя силы, лезли через щель между ними. На шершавых камнях Тимка заметил шерстинки.

Додоев вытащил руку из меховой рукавицы, собрал шерстинки. Покатал их в пальцах.

— Таня оставила. Шапка у нее мехом наружу. Шла первой и тащила Петьку.

Угрюмые деревья, коченеющие от мороза, равнодушно смотрели на двух таежников. Следы начали петлять. Они то уходили вверх, то снова шли вниз. За плоским камнем, с подветренной стороны, снег был примят. Ребята, по-видимому, пытались разжечь костер. Кучка веток, пересыпанная снегом, горсть обгоревшего мха, сорванного с камня, лафтак бересты. Все было сырое. Таня с Петькой, наверное, поэтому не смогли добыть огня.

К вечеру следы привели в заросшее кедрачом ущелье. Здесь Тимка заметил зимовье. Сначала принял его за камень, упавший со скалы и заваленный снегом.

Свежих следов у зимовья не обнаружили. Разворошили вокруг снег. Никого. Стали откапывать зимовье, используя вместо лопат широкие лыжи.

Волнуясь, Тимка рванул дверь зимовья. Не поддалась, примерзла. Рванули вдвоем с Додоевым.

В сумерках рассмотрели жилье. Нары. Печка. Чурбан. Топор у порога, покрытый инеем. Котелок на гвозде. Людей не было. Из котомки Додоев достал толстый огарок свечи. Зажег. Просмотрели под низкими нарами, за печкой. У двери под потолком Тимка прочел старую надпись: «Зимовье рубили Саня Бурмейстер и его жена Нина». Додоев стал разводить в печке огонь.

— Ох, Санька молодец! Зимовьюшки везде рубит. Маленько поохотится и уходит дальше. Кочует все равно, что эвенк, а сам вот русский. А зимовьюшки людям служат. — Додоев зажег бересту, сунул ее в печку под сухие дрова, закрыл топку плоским камнем. И сразу же затрещали щепки, потянуло дым в трубу. — Отдохнем, Тимка, немного, чаю сварим, а луна появится, пойдем дальше. Я здесь до революции кочевал, немножко помню.

Тимка сбросил с себя поклажу, снял с гвоздя котелок, чтобы нагрести снегу на чай. И увидел на дне котелка ровный листок бумаги.

Через минуту, развернув рацию, Тимка внеурочно ворвался в эфир:

— Центральная. Я — Норд. Центральная, отвечайте. Я — Норд. Прием.

Зашелестело в наушниках и сквозь помехи послышался ровный голос Букырина

— Я слушаю вас, Норд. Прием.

Тимка перевел рычажок на «передача»:

— В зимовье на Стрелке обнаружены две записки,

Слушайте их текст. «У нас где-то заблудился старший группы Гарновский. Обещал здесь быть. Ждали двое суток. Вышли на поиск. Сейчас будем обыскивать правый склон водораздела, по нему он обещал подняться к нам на лошади. Как только обыщем, вернемся обратно. Зимовье буду называть избушкой Бурмейстера. Открыли секрет государственной важности. Сообщим о нем в записке в случае, если нам будет грозить смерть. Жмыхин».

Тимка сделал паузу, спросил:

— Как поняли? Прием.

— Поняли. Читай вторую.

Тимка перевернул листок бумаги на другую сторону щелкнул рычажком. Додоев ближе поставил свечу, чтоб Тимке легче было читать — записка писалась второпях, строчки сливались.

— «Следов не обнаружили. Ночью к избушке Бурмейстера подходили волки. Сегодня спустимся на дно Ильгинского ущелья. Думаем, что Гарновский вместе с лошадью обвалился туда. Кончаются сухари. Сюда больше не вернемся. У нас осталось два патрона». Как поняли? — спросил Тимка.

— Поняли,— ответил парторг. — Что намерены делать?

— Дождемся луны и выйдем к Ильгинскому ущелью. Какие результаты у вертолета?

— Просматривает русла реки, но ничего утешительного. Желаю успеха. Докладывайте обо всем. До встречи в эфире.

Тимка снял наушники. Додоев прошел к нарам. Обратно. И опять к нарам.

— Ты, Тимка, главное, дух не теряй. Чаю надо пить да луну ждать, искать сразу будем. — Вскипятили чай. Эвенк вынул из кармана железную баночку, отвинтил крышку. — Ешь. Сало медвежье. Сразу руки и ноги перестанут жаловаться на усталость. — Тимка сидел не шевелясь. — Покушать, Тимка, надо, это, всю ночь будем ходить, а пустое брюхо в тайге — шибко плохой товарищ.

Тимка заставил себя сжевать волглый от снега сухарь, проглотил кусок медвежьего сала и лег на закопченные нары.

— Додоев, ты знаешь Ильгинское ущелье?

Старик раскурил трубку, сел на корточки, прижался спиной к печке.

— Хнешно, знаю. Молодым был, соболей там гонял. Сохатку добывал. Губернатор мне красную рубаху послал. Сохаткина шкура, Тимка, ему на сапоги пошла.

— К утру успеем до Ильгинского ущелья?

— От луны зависит. А то и к полночи там будем. Ты маленько поспи, я разбужу.

Не отвечая, Тимка смотрел в черный от копоти потолок. Он чувствовал, что старик тоже волнуется и переживает, только вида не подает, поэтому и разговорчив и суетится больше обычного.

— Я на улице маленько побуду, звезды посмотрю, шибко блестят или нет.

Додоев плотно прикрыл дверь ногой. Ходил у зимовья, скрипел снегом и тяжко произнося что-то на родном языке, вздыхал.

Прислушиваясь к непонятным словам, Тимка забылся горестным сном. И тут же проснулся. Вскочил. У печки, на чурке, наклонив голову к коленям сидел старый Додоев, не мигая смотрел в порог, машинально посапывал прогоревшей трубкой.

— Луна выходит, Тимка. Собираться надо.

Тимка упаковал рацию. Накинул меховую куртку, сунул ноги в унты. На столе оставили четыре сухаря, баночку мясной тушенки и спички.

— Тимка, им записку напиши, могут сюда вернуться.

Записку написали на бересте: «Ждите здесь. Аптечка под нарами. У нас рация. Все ищут вас. Гарновский живой. Уходим в Ильгинское ущелье. Вернемся сюда. Додоев, Булахов»

Они потушили свечку и вышли на улицу. Искрился снег. Непогоды не предвиделось, луна была чистая и большая. Встали на лыжи. Дверь привалили снегом, чтоб как можно дольше продержалось тепло в избушке. Им хотелось верить, что Таня и Петька могут придти сюда в любую минуту.

Додоев пошел первым. По его следам побежал Тимка. Он, как договорились с Додоевым, смотрел в правую сторону от лыжни, в промежутки между деревьями. И каждый раз вздрагивал, принимая торчащие из-под снега коряжины за руки человека.

Поднялись на гору. От мороза и усталости перехватило дыхание. Удары сердца слышались в горле. Постукивало в затылке. Перед спуском решили отдохнуть. Додоев скинул снег с коряжины. Тимка сбросил лыжи, вытянул уставшие ноги и, устроившись поудобней, рассматривал противоположный склон распадка. Ему показалось, что там кто-то бесшумно ходит. Он протер глаза. Шли трое. Вместо одежды с плеч свисали легкие шелковые накидки. Лунные блики играли в складках одеяния. На головах… Тимка увидел, что головы вдруг исчезли, а люди повернулись спиной и наклонились.

— Додоев, видишь? Там люди странные.

Старик повернулся, посмотрел в распадок.

— От мороза такое. Раньше говорили, что это духи. Я сам тоже так думал.

Вместо людей появился олень на тонких ногах, а на нем старуха-эвенка с трубкой,

— Ты, Тимка, лучше туда не смотри, а то голова дурная сделается. — Додоев встал, выдернул из-под коряжины хворостинку, прочертил на снегу извилистую линию, похожую на змею, головой направленную в распадок, три раза плюнул на хворостинку, что-то угрожающе сказал по-своему и воткнул хворостинку в голову «змеи».

— Ты же сказал, что такое бывает от мороза.

— Я по привычке делаю, — смутился Додоев.

Ночь. Стынут сосны, стынут скалы, стынут далекие неподвижные звезды. Тимкино ухо улавливает подвывание и лязганье звериных челюстей. Додоев приподнял шапку, тоже прислушался. Звуки неслись из соседней пади, еще неясные, затухающие. И вдруг — вы-во-ву-у-. Громко и четко. Эхом ответили из ущелья десятки голосов. Тимка сорвал с плеча карабин. Додоев не пошевелился.

— Не надо, Тимка. Не на добычу звери собрались, свадьба у них.

Хищники старались перевыть друг друга. В ущелье вдруг что-то бухнуло, сухой звук резанул уши. Выстрел! Тимка вскочил:

— Петька стреляет!

— Не дергайся, Тимка, это от мороза дерево лопнуло.

Волчье завывание на секунду прекратилось и послышался хруст и звук раздираемой одежды. С карабином в руках Тимка выскочил на край ущелья. Лохматой тенью бросился за ним Додоев.

— Не стреляй. Луна им на башку немножко действует.

Внизу, на белом снегу, сидели серебристые от луны звери — двадцать штук, не считая вожака. По очереди подпрыгивали на месте, перелетали друг через друга, словно играли в чехарду.

Осматривая лунную долину, Тимка заметил недалеко от тощего волка, между обломками скалы и кучей поваленных деревьев, что-то черное, неподвижное. Рукавицей Тимка смахнул с ресниц куржак, всмотрелся. Нет, не коряжина. И снег вокруг не блестит — затоптан, значит… Тимка почувствовал озноб, из снега торчали, кажется… ноги.

Додоев телом подался вперед, вытянул шею.

— Однако, погоди, Тимка… — Сузив глаза, стал смотреть. — Неживой там предмет. Однако, беда, кто-то погиб.

Тощий волк прыжком повернулся и, нюхая воздух, стал приближаться к предмету. Додоев быстро приказал:

— Стреляй.

Резанул выстрел. Хищника швырнуло в сторону. Сверкнула оскаленная пасть. Зверь перевернулся через голову и замер в снегу. Волки повернулись к засаде, перегруппировались для атаки. Тимка передернул затвор, замер. Вторым выстрелом он свалил огромного хищника, стоящего рядом с волчицей. Падая, зверь сшиб ее с ног. Она зарычала и вдруг бросилась бежать вниз по ущелью. Хищники, утопая в снегу, кинулись за ней…

«Неживым предметом» оказалась окоченевшая, заиндевелая лошадь. Передние ноги, как у бронзовой скульптуры, застыли на бегу. Лошадь лежала почти на спине. Тимка стер с торчащих ног искристый куржак, ощупал их — гладкие, целые.

— Лошадь не Гарновского. Он говорил, что Житуха обе передние ноги переломила.

Додоев молча сидел на корточках и очищал от снега лошадиную шею и голову.

— Это, Тимка, Житуха. Наврал Гарновский, волки ее не загрызли. Шея у нее не порвана, ноги целые. Гарновский сам ее убил. А волки потом пришли, однако, дня через три.

Тимка обошел останки. Крови действительно нигде не было.

— Все-таки, может, волки?

Додоев рассердился.

— Глаз у тебя нету? Волки горячего коня разрывают сразу на куски. Уносят, прячут и снова приходят. Они его, хнешно, кушали, но когда конь был уже не мягкий. И они его могли только маленько грызть. Человек его убил, а сам ушел.

Разложили костер. Отогрелись. Тимка рассмотрел убитого тощего волка. Шерсть клочками, острые ребра. При свете костра Тимка обследовал голову Житухи, во лбу нащупал дырочку.

— Додоев, револьвер у Гарновского был?

— Хнешно, был.

— В лоб он ее стрелял.

Старый эвенк смотреть не пошел. Он сел у костра, протянул руки к огню. Грелся. В тайге ему все было понятно. Жизнь свою он провел в вечных скитаниях. И счастьем считал костер и кружку крепкого чая. Много раз подкрадывалась к нему смерть. И всегда его спасали опыт, мужество и хладнокровие. Житейскую мудрость суровой тайги эвенк впитал с молоком матери. И сейчас, греясь у скудного костра, он с мельчайшими подробностями мог рассказать, как погибла Житуха: «Гарновский ехал на лошади. Увидел стаю, волков. Испугался. Думал, что звери бросятся его преследовать. Застрелил Житуху. Оставил им на съедение. Рассчитал: пока волки будут жрать лошадь, он успеет скрыться. И побежал. А волки к лошади и не думали подходить. Они заняты были своей свадьбой. В панике Гарновский забыл о Петьке и Тане. Страх, животный страх за свою шкуру погнал его домой».

На вытоптанной зверями площадке Тимка увидел пуговицу. Черную с четырьмя дырочками.

— Петькина, однако, пуговица, — сказал Додоев, у Тани были деревянные. Они, Тимка, были здесь, надо посмотреть вокруг, — и он покосился на заснеженную кучу бурелома.

Начинался рассвет. Окутанная дымкой проявилась в небе вершина хребта. В ложбине закаркала ворона. Спросонья она кричала хрипло. И так же хрипло ей ответили со скального склона. Додоев заволновался. Посматривая на кучу бурелома, он молил на своем языке всех эвенкийских богов-бурханов быстрее поднять солнце. Светлело. Стало заметно, что несколько дней назад под кучу кто-то лазил. Тимка встал на колени и, щуря глаза, пытался увидеть, что там, под заснеженным холмом. Темно. Пеньки с шапками снега, бугорки и камни сливались в серую массу.

Узкий луч солнца ударил по гольцам Главного хребта. Сумерки уползли в темные ельники. Ожила тайга: затюкал дятел, засвистели синицы. Вокруг останков лошади стали видны следы соболей, колонка, лисицы.

Додоев разбросал снег перед кучей, заглянул внутрь. В темноте что-то увидел: «Тряпка, что ли?» Тимка сразу плюхнулся на живот и залез под завал. Плечами растолкал сухие валежины, протолкнулся вперед. Груда снега обвалилась ему на спину, но Тимка успел схватить твердую тряпку.

Додоев вытащил Тимку за ноги. И узнал находку — Петькина полевая сумка. Они быстро осмотрели содержимое: камушки, образцы пород и складная карта хребта. На шестом квадрате был поставлен восклицательный знак.

Сбросили куртки, стали растаскивать завал. И увидели логово. Вероятней всего, это была брошенная медвежья берлога. Земля сухая. Белые шерстинки от Таниной шапки. Кучка бересты, сломанная спичка с обтертой головкой. И нож — с берестяной ручкой, который Додоев во время наводнения подарил Тане. Под корягой обнаружили аккуратную пирамидку камней. Додоев развалил ее и вытащил сверточек. В голубом Танином шарфике были завернуты комсомольские билеты. На страничках комсомольского билета Таня писала последнюю свою записку. «Обморозились. Сильно заболел Петька. Костер развести не смогла. Гарновский негодяй. Наверное, погибнем. Передаю тайну государственной важности. Обнаружили третий вариант. Проверьте стенку хребта на участке шесть. Прощайте все. Прощай Родина».

Тут же у костра, мгновенно настроив рацию, Тимка вышел в эфир:

— Я — Норд. Я — Норд. Всем поисковым группам. Обнаружена последняя стоянка в квадрате 19 по карте номер три.

В эфир Тимка прочитал текст. О Гарновском умолчал. И о третьем варианте открыто говорить побоялся. Спокойный голос с Центральной приказал:

— Доложите ваши предположения.

Тимка перевел передатчик на максимальную громкость. Стрелка, показывающая расход электроэнергии, прильнула к красной точке.

— Я — Норд. Слушайте. Если они могли еще передвигаться, то пошли по левой террасе хребта. Додоев говорит, что другого пути отсюда нет. Терраса идет к реке Миренге. Там они могли бы выйти на тропу охотников.

Еще раз осмотрите с вертолета левый приток Миренги. Мы с Додоевым сейчас идем к террасе. Там заночуем, а утром спустимся к левому притоку Миренги. Как поняли? Прием.

— Я — Центральная. План одобряем.

Получив Тимкину радиограмму, Сидоров тут же связался по радио с военным и вторично напомнил о своей просьбе. Выслать двухвинтовой военный вертолет, который мог бы без дополнительной заправки добраться до Миренги, облететь реку и вернуться без посадки обратно.

Военные ответили, что такой вертолет уже на подходе к Шалаганову. Штаб экспедиции пришел в движение. Приготовили тюки с теплой одеждой, пищу, бинокли. Оставив разгуливающего по больнице Гарновского, пришел врач с двумя медицинскими сундучками. Для поиска в непролазных местах приготовили собаку Линду.

В полдень над поселком Шалагановым повисла в воздухе зеленая громадина, похожая на вагон. От гула газотурбинных двигателей тряслись дома, сползал снег с крутых крыш. Вертолет садиться не стал. По громкоговорителю командир попросил поисково-спасательную команду подняться на плоскую крышу старой деревянной башни. Приняв людей на борт, могучая машина поднялась высоко в морозное небо, превратилась в зеленую точку и взяла прямой курс на Миренгу.

В пятидесяти километрах от Шалаганова командир вертолета заметил собачью упряжку. На легких нартах сидел один человек. Он услышал гул двигателей, поднял голову и остановил собак, потом вскочил на ноги, махая руками.

— Санька Бурмейстер, — произнес Колесников, — соболей добывать едет.

Бурмейстер увидел, что вертолет уходит, сорвал с головы заиндевелую шапку, плавно описав ею дугу, положил на лед, поднял в воздух и снова положил — и так проделал раз десять. Потом погрозил кулаком уходящему вертолету.

— Пьяный, что ли? — Сказали из кабины. — Вроде садиться приказывал.

Геологи промолчали. Мысленно они были за сотни километров отсюда, там, где Тимка Булахов и эвенк Додоев искали давно пропавших Петьку и Таню.

В штабе экспедиции дежурил Иван Иванович. Последние тревожные дни неузнаваемо изменили его: похудело и обострилось лицо, под глазами синие круги, сгорбилась спина. Нервными шагами он передвигается по штабу, поминутно выходит на крыльцо. Дверь оставляет открытой настежь, чтоб слышно было, если запищит рация. С тревогой посматривает на небо, снимает шапку, прислушивается. И, кажется, не замечает собравшихся у штаба жителей поселка. Третьи сутки они приходят сюда. Стоят в молчании, ожидая известий от поисковых групп. Был здесь и Гарновский, но люди его «не замечали» и отворачивались, если он что-то пытался говорить. И он перестал сюда приходить. Сидел в больнице и сочинял объяснительную о напавших волках. Он обвинял Анатолия Васильевича Сидорова за приказ искать несуществующий третий вариант. «Не будь такого приказа, — писал Гарновский, — никто бы и не погиб». Свою объяснительную он послал в Москву. И не знал, что она вернется оттуда и до нужного времени будет лежать в сейфе начальника следственного отдела контрразведки майора Платонова.

Засигналила рация. Иван Иванович залетел в дом, закрыл дверь на крючок, схватил наушники. Простуженным и уставшим голосом Тимка Булахов докладывал:

— Мы на карнизе. Путь прегражден. Примерно два дня назад здесь произошел снежный обвал. Лавина снега и камней срезала деревья и снесла в ущелье. Полностью разрушила карниз. В ущелье на глубине видны на камнях пятна, похожие на кровь. В двадцати метрах, не доходя до обвала, нашли остатки костра, не засыпанные еще снегом. Следы обнаружены только в сторону обвала. Если они все-таки успели проскочить, то ищите их на реке Миренге. В ущелье спуститься невозможно, стены после лавины совершенно ровные. Ждем указаний. Прием.

Иван Иванович машинально повернул рычажок и склонился к рации.

— Ждите на месте. Утром снимем вертолетом. Сами будьте осторожны. Сегодня в семь ноль-ноль выйди на связь, сообщим о поиске вертолетом по реке Миренге и ее левому притоку.

Долго сидел Иван Иванович, положив седую голову на деревянную коробку рации. Железные тиски сдавили сердце. Но он заставил себя встать и выйти на крыльцо. Однако не хватало духу сообщить людям страшную весть, только сказал:

— Они могли выйти на Миренгу, вся надежда на вертолет.

К вечеру в небе послышался гул двигателей. Роняя серебристый куржак, задрожали березы. Зеленая машина резко пошла на снижение у пристани. Люди бросились к берегу. Заторопился туда и Гарновский, вышедший из-за угла продовольственного склада. Одет он был уже в пальто и белые бурки. Вертолет сел поперек широкой улицы. Люди с надеждой смотрели на зеленую дверцу. Остановились винты. Щелкнул в тишине замок. Толпа подалась вперед. Вышел Сидоров, виновато посмотрел на людей, снял шапку и опустил голову. Вышли Колесников, Бурмаков… и тоже сняли шапки.

Печальную тишину вдруг разорвал жуткий визг собачьей стаи. Люди обернулись. В конце улицы, нахлестывая запряженных собак, летел на легких нартах охотник Бурмейстер. Он остановил рычащую свору в двадцати метрах от вертолета и тяжело поднялся с нарт. Шапка, шуба, унты были покрыты толстым слоем морозного куржака. Правую щеку отморозил, белая. Усталой приседью подошел к людям. Увидал Колесникова, стоящего без шапки, и заорал на него.

— Ты слепой, что ли? Я же показывал вертолету садиться. Раньше ты, Славик, в таких делах понимал…

От обиды у Бурмейстера задрожала челюсть. Раздвигая людей, прошел в центр и, не размахиваясь, ударил в лицо Гарновского. От тяжелого удара Гарновский рухнул.

— В тайге еще раз увижу, застрелю, — и повернулся к оторопевшим людям.— Петька и Таня у меня в зимовье. Живые.

От усталости закачался Саня Бурмейстер и упал рядом со своими собаками. И заснул. И уже не слышал, как люди бережно подняли его, унесли в штаб, положили на теплые нары. Саниных собак (они уже не стояли, а могли только ползти) одну за другой перенесли в сарай, положили на солому и перед каждой поставили чашку с едой.

Иван Иванович бросился к рации. В промороженный эфир полетела радостная весть.

— Всем геологическим партиям, звеньям, отрядам… Петр Жмыхин и Таня Котельникова найдены и спасены охотником Александром Бурмейстером.

Потом новость была передана в город, а в семь часов вечера ее приняли в районе Удаянского ущелья Тимка Булахов и Додоев.

Утром летающий «вагон» растревожил рассвет ревом двигателей. Все, кто вчера летал на Миренгу, сидели в его необъятном чреве. Туда же загрузили всех ездовых собак вместе с нартами. Военный штурман уступил своё место в кабине Бурмейстеру, а сам ушел в салон к геологам. Зеленая громадина тучей взмыла в небо и пошла по курсу, указанному охотником.

А через час почтовой утренней лошадью выехал из поселка Георгий Николаевич Гарновский. На столе в больнице он оставил заявление об увольнении из экспедиции.

Глава 13

Петьку и Таню доставили в Шалагановскую больницу. Самостоятельно стоять на ногах они не могли. Исхудали так, что Колесников, взяв обоих на руки, без труда занес в палату. Поселковый врач осмотрел их истощенные тела и поставил одинаковые диагнозы — хроническое недоедание.

Через Тимку Булахова (ему разрешили дежурить в палате) о «хроническом недоедании» узнала уборщица школы, бабка Ольгуша. И понеслась по поселку весть: «Сироты, едва спасенные, умирают с голоду, а врачу кормить их нечем».

Началась осада больницы. Охотники и рыбаки несли пострадавшим гостинцы: соленую черемшу, ягоды, котлеты из козлятины, грибы, жареную рыбу… Бабка Ольгуша принесла горячих блинов и трехлитровую банку клюквенного кислого сока.

— Ты уж родной, Глеб Спиридонович, не будь супостатом, отмени свою «хронику», разреши им кормиться, а при надобности и сам кушай. Не лишай жизни детишек.

Врач пообещал исполнять ее наказ, но, когда бабка Ольгуша ушла, сказал медицинской сестре:

— Старую сочинительницу сюда больше не пускай, а на дверь магазина повесь объявление: «Ввиду несъедаемости больными всех продуктов, прием передач прекращен до субботы».

Вечером в сумерках бабка Ольгуша пробралась к магазину и объявление сорвала…

Десять суток подряд Глеб Спиридонович не выходил из больницы. Спал урывками у себя в приемной на твердом топчане, прислушиваясь через стенку к дыханию Петьки и Тани. И был благодарен Тимке — тот даже ночью умудрялся уговорить больных поесть. Таня с Петькой быстро шли на поправку.

Наконец доктор позволил допустить к ним, «в виде исключения», Сидорова и летчика Сашу. В палату они вошли бесшумно и сразу приказали: Булахов, дверь на крючок — и никого сюда.

Крючка у палатных дверей не было. Тимка запер ее по-своему: вставил отломанную ножку стула в медную ручку двери. Анатолий Васильевич развернул во всю длину палаты карту-планшет Главного хребта. Летчик Саша открыл портфель и положил на табуретку перед Сидоровым чертежные инструменты, логарифмическую линейку, блокнот и карандаши. Анатолий Васильевич заторопился.

— Ребята, расскажите очень подробно о вашем третьем варианте.

Петька удобно устроился на кровати, прислонился спиной к теплой печке и стал рассказывать.

…Таня с Петькой вели обследование высоты И-39, когда подул обмораживающий лицо ветер. От летящего сухого снега и песка, казалось, зазвенели пики высоких гольцов. Ледяная стужа вынудила ребят спускаться в седловину. Закутав лицо шарфами, они крепко вцепились друг в друга и начали опасный спуск… Пристанища в седловине не нашли. Ураганный ветер свалил их с ног. Петька потерял Таню. Перевертываясь через голову, он коснулся ее рукой, но схватить не успел. Встал на ноги. И в белой мгле спутал ориентировку. Стал кричать, но в грохоте бурана сам не услышал своего голоса. Где-то сзади раздался выстрел из карабина. Сопротивляясь напору ветра, почти на четвереньках, он стал пробираться туда… Таню нашел в каком-то узком распадке. Уцепившись ногами за голые корни лиственницы, она лежала на спине и стреляла в качающуюся над ней пургу, Петька привязал Таню к себе и двинулся вниз по распадку. Начались кусты стланика. Они сдерживали порывы ветра, но цеплялись и рвали одежду.

До спасительного ельника оставалось совсем немного, когда Таня, провалившись в сугроб, сорвалась в щель. Петька какой-то миг удержал ее на весу, но удар ветра подкосил ноги. Петька съехал в щель вслед за Таней. К счастью щель, полузасыпанная сухим песком, была неглубокой. Особых ушибов они не почувствовали.

По хрустящему под ногами песку стали спускаться вдоль щели. Она была узкая, противоположные стенки иногда сдавливали плечи, и Петька с трудом протаскивал рюкзак. Щель походила на длиннейший шрам.

Ребята уходили все ниже и ниже, а щель оставалась такой же узкой. Петька боялся камнепада: отскочить некуда. Отсюда, снизу, щель казалась тонкой голубоватой трещиной на черном стекле.

На пылевидном сухом песке заметили следы. Четко отпечатались когти. Петька достал из-за спины карабин и послал пулю в патронник. Держа оружие наготове, неслышно двинулся вперед. Таня крепко зажала в руке нож и шла сзади, в точности повторяя Петькины движения.

Приближение людей хищники почувствовали. Донеслось хриплое рычание с собачьим подвывом. Росомахи! Их было три. Они стояли, прижавшись друг к другу, и злобно приподнимали губы, оголяя острые клыки. Петька взял на мушку одну из росомах и медленно стал приближаться. Звери отступили метров на двадцать, встали в круговую оборону. Петька понял, что нападать они не хотели. Им некуда было деться. Щель не имела другого выхода, а бежать навстречу людям они боялись. Звери ждали.

Из создавшегося положения выход нашла Таня. Рюкзаки они надели на грудь и втиснулись спинами в небольшую выемку. Затаили дыхание. Звери сообразили, что люди уступили им дорогу. Отталкиваясь от земли сразу четырьмя лапами, они с визгом бросились в освободившийся проход.

В щели быстро темнело. Петька с Таней сбросили поклажу и стали собирать кусочки коры, занесенные сюда ветром сосновые шишки. Маленький костер осветил необычное пристанище. Щель заканчивалась вместительной полукруглой пещерой. На гранитных стенах вековая пыль. В узком закуточке Таня нашла небольшую охапку дров. Самых настоящих, рубленных топором, лиственничных, только старых, почерневших от времени.

Костерчик, подкормленный найденными дровами, оживился, приятно выхлестывал языки пламени. При ярком свете ребята увидели череп и белую кость. Петька сказал, что здесь было логово волка, а росомахи, забравшись сюда, задавили его и съели. Но было это давно, потому что череп и кость покрыты пылью. Там, высоко на хребте, ураган, по-видимому, вошел в силу, потому что подрагивание пыльных стен и каменного пола не прекращалось. На углях ребята разогрели плоскую банку баранины и съели с раскрошенными сухарями. Стали готовиться к ночлегу. Петька сдвинул костер, на теплое место разложил рюкзаки, сверху спальный мешок и приказал Тане лезть в него:

— Спи до полночи, а потом сменимся.

Оставшись один, он надел на плечо карабин, вытащил из костра головешку и стал осматриваться. Петьку смущал гул. Даже там, наверху, когда они только еще спускались, было гораздо тише, а тут, словно кипящий вулкан. Петька прошел в тупик, на стенке хребта увидел выбитую стрелку. Она походила на маленькую молнию, острие показывало вниз. Петька сложил горкой несколько камней и встал сверху на них, не удержал равновесия и упал. С шумом покатились камни, шлепнулся об пол карабин.

— Что случилось? — глухо донеслось из мехового мешка. Петька подошел к Тане и рассказал о стрелке.

— Ты забыл, что ли? Это же личный знак Ельникова, начальника пропавшей экспедиции. — Таня выбралась из мешка. — Он неспроста ее здесь поставил. Тут, Петька, какая-то тайна.

Вооружившись пылающими головнями, стали осматривать запыленную стенку хребта. Под лопнувшим потолком пещеры Таня увидела дыру, забитую старой чуркой и замазанную глиной. Чей-то тайник. На глине виднелись отпечатки тонких пальцев. Острыми камнями ребята выбили пробку. Их сразу оглушил гул. Как будто там, внутри хребта, был подземный аэродром, и все самолеты ревели. Из дыры шел туман и морозными искорками оседал на каменной стенке. Петька заглянул в дыру — темень и грохот водопада. Сунул туда обгорающее полено. Сквозняком его стало раздувать, полетели искры, вспыхнуло пламя.

Петька вздрогнул. Огромная уходящая в бесконечность пещера. Потолка не видно. Внизу красноватой пеной кипела вода. В ней крутились белые переломанные деревья. На камнях слева — черная избитая лодка, и в ней… (Петьке стало не по себе) скелет человека. Разбитых лодок было несколько, торчали ребра шпангоутов, кили, форштевни, тонкие обломки мачт.

Петька забил дыру чуркой и достал карту Главного хребта. И вот тут-то они с Таней сделали открытие. На противоположной стороне хребта тек правый рукав реки. И они вспомнили слова Василия Жухова: «Пять километров рукав течет, прижимаясь к хребту, и после этого мельчает, вода, по-видимому, уходит в почву».

Петька заволновался, вскочил, несколько раз обошел костер.

— Вода, Таня, не в почву уходит, а под хребет, от этого рукав и мельчает, а выходит вода здесь, на этой стороне. — Петька ударил рукой по стенке хребта, смотри, какой туннель себе пробила.

У Тани заискрились глаза:

— Петька, это же третий вариант!

И, как маленькие шаманы, они стали плясать вокруг костра. Успокоившись, отметили на карте координаты, поставили восклицательный знак.

— Примерные размеры отколовшейся горы можете указать? — Петька назвал длину, высоту и ширину. Анатолий Васильевич взял логарифмическую линейку, подсчитал и сказал летчику Саше:

— Пожалуй, одним взрывом уберем. — Перед уходом Сидоров попросил: — О третьем варианте никому ни слова. Везде будьте осторожными. В городе людей много. Могут специально навязать разговор об экспедиции. Старайтесь уйти от таких собеседников. Тимка от нас инструкции получил. В случае чего, ребята, он работал не радистом, а поваром вместе с вами.

Таня подняла голову с подушки:

— Анатолий Васильевич, а почему вы про город сказали?

— Через недельку-другую мы посылаем вас троих в город — учиться на подготовительных курсах в геологическом техникуме. Стипендию будете получать от нашей экспедиции, в городском банке. Тимке мы все рассказали. Он будет у вас главным казначеем. Жить будете в деревянном доме, он теперь собственность нашей экспедиции. Четыре года пролетят незаметно, и вернетесь к нам уже полноправными геологами.

Сидоров и летчик Саша попрощались за руку с Петькой и Тимкой, а Тане галантно поклонились и на кровать к ее ногам положили голубую коробочку.

Гости еще разговаривали с доктором в приемной, а Таня уже раскрыла коробочку. Там оказались крохотные часики и блестящий браслетик к ним. Таня ойкнула от неожиданности и смутилась. А Тимка, как будто делал такое тысячу раз, выдернул Танину смуглую руку из-под одеяла и стал прилаживать часы. Потом они с Петькой по очереди спрашивали у Тани, сколько времени, и она каждый раз, изгибая руку, медленно, певучим голосом отвечала. И все трое смеялись и опять спрашивали.

Вечером Петька хотел по-своему приладить узенький браслетик часов и уронил его на пол. Блестящей ящеркой тот соскользнул в щель между досок. Зацепить его линейкой не смогли, он отлетел в сторону и закатился куда-то в ямку. Решили поднять доску. Осмотрели гвозди — один новый, шляпка не закрашена. Доску кто-то недавно отрывал.

Тимка, крадучись, принес из сеней топор и спрятал под матрац к Петьке. Стали ждать, когда медсестра и врач уйдут ужинать. Тимка нервничал, через полчаса ему надо было идти в штаб и дежурить у рации. Врач домой не собирался, он зажег керосиновую лампу и занялся составлением документов,

— Ты иди, Тимка, я сам ночью доску оторву и вытащу браслет, а топор через форточку брошу на крыльцо, а ты утром занесешь.

Ночью Петька отодвинул кровать, взял топор и принялся за доску. И вздрогнул от Таниного голоса.

— Под топор положи полотенце, а то вмятины останутся.

Таня спрыгнула с кровати и стала ему помогать. Лезвие топора Петька вставил в щель у самого конца доски. Вдвоем они налегли на топорище. Гвоздь вылез без скрипа. Отвели толстую плаху в сторону, легли на пол и стали шарить руками в темной щели.

— А-а-а! — вдруг крикнула Таня и отпрянула в сторону.

— Прищемила палец?

У Тани губы свело судорогой.

— Там, кажется, голова человека.

Петька запустил руки в щель. Под балкой у печки пальцы нащупали что-то мягкое круглое. Что-то меховое и тяжелое и в одном месте холодное…

— Кто-то идет сюда, — прошептала Таня.

Захрустел снег у крыльца, брякнула щеколда.

— Откройте, это я — Тимка. — Войдя, он сбросил с себя полушубок и валенки, лег на пол и тут же вытащил из-под пола браслетик. Потом спросил: — Вы почему такие настороженные?

— Мы шапку оттуда подозрительную вытащили, вон она под кроватью. В ней что-то спрятано.

Доску положили на место. Из кармана Тимка вынул новый гвоздь и вогнал его в плаху одним ударом обуха. Кровать поставили на место, расположились на полу и стали распаковывать старую, поеденную молью шапку. Вынули тяжелый сверток. Петька развернул тряпки, в лунном свете блеснул револьвер. Старинный, крупнокалиберный, с отставшей кое-где никелировкой. Петька его узнал. Револьвер начальника пропавшей экспедиции Ельникова. Вспомнилась ночь в сарайчике. Жухов. И рюкзак, в котором лежал этот револьвер. Рассмотрели ствол. Цепочкой шли слова: «Бюри, Бюри, Бюри».

— Но как он сюда попал? — стал рассуждать Петька. — Жухов положить не мог, его в то время ранили. Колесников? Челпанов? Их тогда в Шалаганове не было.

Да и кому понадобилось прятать револьвер в больнице?

— Гарновский, — вдруг сказала Таня. — Он здесь лежал. И гвоздь новый он забивал. Помнишь, Петька, какую он ерунду нес про батареи от шпионской радиостанции.

Петька вскочил:

— Тимка, а где сейчас Метелкин?

— Он, говорят, уволился и уехал куда-то на Украину. — Тимка непонимающе смотрел на своих друзей. — Вы мне-то расскажите, что к чему?

Петька, не отвечая, нырнул под кровать, лег на живот и что-то рассматривал на полу. Оттуда спросил:

— Ты где гвоздь брал?

— У сторожа магазинного склада, старика Пантелея. Попросил два гвоздя. А он, известный скряга, дал только один.

— Это хорошо, что скряга, значит помнит, кто у него еще просил. Ведь гвозди в доске одинаковые.

Петька вылез из-под кровати и коротко рассказал Тимке о пропавшей экспедиции и о своих подозрениях. Тимка внимательно выслушал и стал одеваться.

— Пойду спрошу старика Пантелея. Он сейчас дежурит у склада.

Шапку и револьвер он взял с собой и обещал спрятать как следует.

Вернулся Тимка быстро и скороговоркой произнес через форточку:

— Гвоздь брал Гарновский, шапку он снял с забора у Метелкиных. Живет сейчас в городе, где-то у понтонного моста. Мне пора на связь, до завтра, — и убежал.

— Ничего, — грозно сказал Петька, — в городе мы его из-под земли достанем.

Таню с Петькой выписали из больницы через неделю. Прощаясь с ними, старшая медсестра Вера Ивановна передала записку:

— Ее, ребятки, велел вам вручить Гарновский. Как, говорит, будут выписываться, сразу, говорит, вручите, но, говорит, чтоб никто не видел. «Дорогие Петя и Таня, пишу вам со слезами на глазах, и признаюсь вам — я совершил преступление. И совершил его из-за своей поганой трусости. Я испугался волков и убил ни в чем не повинную лошадь. И спасая себя, свою шкуру, убежал, бросив вас на произвол судьбы. Я каюсь и стыд терзает мне душу, но теперь ничего не исправишь. До конца дней моих я буду мучиться от позора и мысленно просить у вас прощения. Чем искупить вину перед вами? Если не побрезгуете мною, приезжайте ко мне в город жить. Я буду заботиться о вас день и ночь и просить прощения. Смилуйтесь надо мной, зайдите ко мне в гости, простите меня или убейте. Я должен понести наказание за свою трусость. Умоляю простить меня и жду вас. Мой городской адрес: улица Марата, 25, квартира 42 (звонить два раза). С глубоким уважением к вашему мужеству Гарновский».

Петька аккуратно сложил записку, засунул в карман.

— Что ты думаешь? — спросила Таня.

— Пишет он правду. И потому пишет, что мы ему зачем-то очень нужны. И кормить нас будет, и ползать перед нами будет, пока не добьется своего. Там, в городе, что-нибудь придумаем. Надо узнать, для чего мы ему понадобились?

В штабе экспедиции был порядок. Додоев и Тимка вымыли полы, на окна повесили марлевые занавески. Широкие нары покрыли белыми шкурами домашних коз. Печь побелили.

Как только Таня перешагнула порог, из-под нар, словно сумасшедшая, вылетела Линда. С визгом подскочила к Тане и облизала ей лицо. Потом бросилась к Петьке и чуть не свалила его с ног.

Вошел Додоев и поставил на стол брезентовую сумку, полную мороженой рыбы. Подошел к Тане, обнял. По эвенкийскому обычаю, прижался морщинистой щекой к ее волосам. Петьку тоже обнял и тоже прижался.

— Шибко хорошо, что теперь живые. Я своей старухе говорил. Плакала она и подарок велела передать. — Он вытащил легкое ожерелье: медвежьи клыки на тоненькой жилке. — Старуха обязательно велела взять, говорит, от беды, однако, от всякой помогут.

Чтобы сделать Додоеву приятное, Таня тут же надела на шею подаренный талисман.

Додоев посмотрел на часы-ходики:

— Тебе, Тимка, через пять минут на связь выходить, а я буду ужин эвенкийский готовить, гостей угощать.

Тимка принялся настраивать рацию. Движения у него были точные, выражение лица — серьезным. Он надел наушники, сел на высокую чурку, покрытую мягкой козьей шкурой. Повернул большой никелированный рычаг. На деревянном пульте замигали разноцветные огоньки. Тонко запел эфир. Тимка посмотрел на часы, поднял палец вверх, прося тишины, и склонился к микрофону:

— Я — Центральный. Вызываю восточный участок. Я Центральный. Прием. — Тимка вынул из стола тетрадь с наклейкой «журнал приходящих радиограмм». Восточный участок отозвался. — Восточный, слушайте радиограмму о коронках: «Специальным рейсом отправлена на восточный партия коронок с алмазными резцами».

Затем Тимка вызвал восьмую поисковую. Геологам он сообщил, что к ним отправлены аэросани, сахар и десять мешков сухофруктов. И спросил, почему не высланы образцы пород, взятых с линзы вечной мерзлоты.

Таня с Петькой забрались на нары и восторженно смотрели на Тимку. Они гордились своим другом.

Принятую информацию Тимка записал в журнал и снял наушники.

Когда эвенкийский ужин стоял на столе, пришел врач Глеб Спиридонович и сразу уставился на стол. Посмотрел на мороженое, настроганное легкими стружками мясо, на омулей, расколоченных молотком, и воскликнул: — Ага, поймал вас. Сырое едите. Сколько раз я предупреждал вас, Додоев: мясо и рыбу так нельзя есть. Заразиться можно. — И спросил. — А перец есть?

— Хнешно, есть. Садитесь, пожалуйста.

Доктор сбросил собачью шубу и, упоминая каких-то микробов и бактерий, сел к столу. Ел он красиво и с аппетитом. Стружки мороженой, красноватой оленятины он макал в соль, посыпал перцем. Он выпил полкружки густого чая без сахара и принялся за рыбу. Ледяные кусочки сырого омуля проглатывал, не прожевывая, и всякий раз добавлял:

— Сотворила же матушка-природа такую прелесть.

Потом поблагодарил Додоева за гостеприимство и выдал Тане с Петькой по две таблетки, «чтобы выпили на ночь». Попрощавшись, опять сказал, что сырое кушать опасно. И упомянул какую-то иностранную бактерию.

Закрылась за доктором тяжелая дверь. И сразу из-под нар вылезла Линда, понюхала то место, где лежала шапка Глеба Спиридоновича, и чихнула. Запах больницы был для таежной собаки слишком резким.

— Шибко хороший человек, — сказал про доктора Додоев. — Мясо сырое ест, рыбу — ест. Но всегда микробов ругает. Они ему, наверно, плохое сделали.

Додоев сел у печки на пол и рассказал, как в прошлом году доктор шел через тайгу зимой триста километров, чтобы сделать операцию Бурмакову, которому «медведь немножко помял ногу».

Радиограмма из Токио.

Сотрудник военно-морского ведомства США Джем Уайд примерно через сорок пять дней будет в Катушевске. Под видом торговой комиссии вместе с ним прибудут сотрудники японской разведки. Учтите, что один из них, бывший сотрудник фирмы «Таранака», — двоюродный брат Вогула. Его приметы: волосы седые, быстро вращает головой, мал ростом, на левой щеке сабельный шрам, неплохо знает русский язык, в поведении наглый. Военное звание полковник. Цель поездки торговой комиссии — забрать на корабль и перекинуть в Америку начальника группы «Аква» Гарновского (Хаменова). Желаю удачи в операции «Подмена».

Авдеев

В один, из морозных дней над поселком появились вертолеты. Сохраняя интервал, зеленые громадины держали курс к Главному хребту. От рева газотурбинных двигателей лопался речной лед. Темная трещина, как змея, бежала посередине реки вслед за звенящим гулом. Тимка, Петька и Таня из радиопереговоров знали, что вертолеты везут оборудование и взрывчатку к месту третьего варианта. На обратном пути командирский вертолет сделал посадку в Шалаганове и взял ребят на борт. А через два часа высадил на Байкале, на острове Ольхон. Встретили их Сидоров, Букырин и Бурмаков. Накормили в штабе геологопартии, проводили к самолету

— В городе вас встретит Вячеслав Валентинович Колесников и проводит к жилью. Слушайтесь его. Понятно?

— Понятно, — ответил за всех Петька.

Глава 14

В сумерках самолет прибыл в город. Таня, Тимка и Петька прямо по взлетному полю пошли к зданию аэропорта. Небольшими группами дремали на стоянках самолеты. Черным медведем стоял под заснеженным фонарем усатый часовой.

Над вокзалом плескался на радиомачте красный флаг. Убранные от снега скверики и зеленые скамейки были пусты. Колесникова не было. Ребята обошли вокзал, посмотрели у газетных киосков.

— Может, он забыл встретить? — Таня взглянула в темный угол двора. — Прячьтесь. — Вслед за Таней ребята заскочили за кирпичный столб, на котором висели громкоговорители. — Смотрите, Гарновский.

Он стоял спиной и, хоронясь от кого-то, поглядывал через решетчатый забор. Голова наклонена набок, левая нога слегка отставлена в сторону. Руки в перчатках.

К Гарновскому подошел сотрудник милиции и что-то ему сказал. Гарновский сразу направился к кирпичному столбу. Ребята не поверили своим глазам, — приближаясь, Гарновский превратился в Вячеслава Валентиновича Колесникова.

— Вот черти полосатые. Их ждут, а они прячутся.

— Мы вас приняли за Гарновского, а с ним встречаться нам противно.

— Это хорошо, — ответил Колесников. И стало непонятно — хорошо, что они приняли его за Гарновского, или хорошо, что с Гарновским встречаться им противно.

Через какой-то пустынный дворик, заваленный железными бочками, он вывел ребят к легковой машине. Машина свернула в проулок и выехала на пустырь. По обеим сторонам потянулись заборы из колючей проволоки и огромные навесы. Двухскатные крыши на столбах. Ровными рядами выглядывали оттуда зачехленные стволы танковых пушек.

Обогнув здание котельной, машина вылетела на булыжную мостовую. Дома здесь были высокие, деревья подстрижены. Чуть выше деревьев, посередине улицы, шли толстые провода. От налипшего снега они немного провисли. — Новую ветку трамвая строят, — сказал шофер.

Недалеко от памятника с чугунными птицами машина свернула налево, притормозила и въехала во двор. Остановилась у деревянного крылечка.

Вышли. Вытащили свои котомки, и машина сразу выехала на улицу. Колесников, Тимка и Петька стали закрывать за ней ворота.

Дом был деревянный, двухэтажный. Окна перекошенные. Ставни оторванные. Вместо стекол на первом этаже листы старой фанеры. Лестница на чердак засыпана снегом. Перила обломаны. На крыше против лестницы черным провалом зияло слуховое окно.

— Дом был брошенный, да? — спросила Таня.

Колесников вынул из кармана ключ.

— В некотором роде — да. А когда экспедиция получила его от горсовета, объявился хозяин. Приходил каждый день и требовал за дом деньги. Сначала три тысячи, потом десять, а прошлым летом пришел в геологоуправление и потребовал двадцать тысяч, а если, говорит, откажете — дом сожгу. Насилу от него отвязались.

— И сколько ему дали?

— Проверили документы и дали пять лет тюрьмы за подделку государственных бумаг. Оказалось, что раньше он был приказчиком у купца Хаменева. Жил такой когда-то, и дом этот, кстати, его.

«Странно все как-то получается», — подумал Петька.

Колесников, наконец, отомкнул пудовый купеческий замок. Взявшись друг за друга, все гуськом двинулись по узким сеням, повернули в какой-то коридор. Под ногами заскрипели старые доски.

— Вот черт, — воскликнул Колесников, — который раз здесь толовой стукаюсь.

По крутой лестнице, ощупывая ногами каждую ступеньку, поднялись на второй этаж. Колесников зашарил рукой по стене, откинул щеколду, заскрипела дверь, пахнуло теплом и чем-то вкусным.

Щелкнул выключатель. Вспыхнул яркий свет. Ребята стояли в большой кухне. В правом углу — печь, покрытая белыми старинными плитками. На трубе — бронзовая маленькая дверка с гирькой вместо ручки. У окна — стол на круглых ногах. Стены не побелены. Трещины в штукатурке походили на рисунки первобытных людей. В квартире оказалось три комнаты. В самой маленькой, которая за печкой, лежали в куче: сломанные старые стулья, умывальник с мраморной доской, граммофон, плетенное из тростника кресло. На потолке у печной трубы Тимка заметил забеленную известкой крышку люка. Старинный замок взломан. Щеколда была завязана блестящей цинковой проволокой.

Колесников разделся и стал орудовать у стола. Из духовки вытащил тяжелую сковородку с жареной картошкой. Достал из пузатого купеческого комода круглую булку хлеба и кусок колбасы. Клюкой прямо из печки вынул медный закопченный чайник.

— Прошу к столу, будущие студенты!

— А когда нам на занятия?

— Сказали через неделю. Кстати, ребята, техникум находится на улице Горького, тридцать один. Отсюда недалеко. Да, чуть не забыл показать. — Колесников подошел к сундуку, обитому медными полосками и повернул ручку в виде лебедя. Сундук открылся. Там стояли аптечка и телефон. — В случае чего, звоните в управление. — Колесников показал на внутреннюю стенку сундука. Карандашом там были написаны номера телефонов: геологоуправления, милиции и скорой помощи. И собственный номер этого аппарата. Ребята сразу же запомнили цифры. — О телефоне никому ни слова. И вообще о работе в экспедиции ни гугу. Сюда никого не приводите. По городу бесцельно не шляйтесь.

На чердаке что-то брякнуло. Колесников быстро опустил крышку сундука. Все насторожились. Хрустел шлак — кто-то ходил по потолку.

— Я следы на крыше видела, — прошептала Таня.

Колесников выхватил из кармана пистолет. На чердаке заскребли. Упала какая-то доска, загремело пустое ведро.

Колесников распахнул дверь.

— Иди сюда, чего там шаришься.

Не ответили.

Купленный дом Колесников изучил в свое время тщательно, знал все закоулки, переходы, кухни и кладовые. Он выскочил в сени, нащупал за углом на веранде нужную лестницу и полез на чердак. Петька бросился за ним. Тимка схватил хлебный нож, глазами показал Тане на стол. Она поняла, взяла тяжелый чайник и встала в боевую позу.

Вверху слышалось пыхтение, скрип чердачной двери и Петькин голос:

— Иди сюда, а то пристрелим.

Но к ним никто не шел.

— Он в углу! — закричал Петька.

Заскрипел шлак. Затопали ноги. И опять тишина. У Тани заколотилось сердце. Чайник она поставила на печку, взяла кочергу.

Распахнулась дверь, и в дом занесли огромную собаку белого цвета. Длинная шерсть не скрывала худобы. Собаку положили в угол у сундука. Колесников рассмотрел ее и побледнел. Собака была седая. От усталости голову она опустила на пол. Таня протянула ей кусочек колбасы, но собака не шелохнулась, а продолжала умоляюще смотреть на Колесникова.

— Спрячьте оружие, — попросила Таня, — она боится.

Колесников бросил пистолет на кровать, и собака сразу закрыла глаза. От запаха колбасы у нее колыхались бока, подергивались губы, но пищу она не брала.

Тимка потрогал у ней нос — холодный и влажный, значит, не больная. Почему же не ест?

— Все ясно, — сказал Колесников, — она ученая. Ей надо приказать. — Он сделал вид, что запахивается в халат и опирается на трость. Барским движением указал на колбасу: — Фас ее, фас! — И свершилось чудо. Собака вскочила на ноги, гавкнула раскатисто и проглотила колбасу. Секунду постояла, качаясь, и снова легла. Ребята восхищенно посмотрели на Колесникова. А он, довольный своим открытием, гордо прошелся по квартире.

— Сейчас будем имя у нее отгадывать. — Колесников сел на трехногий стул возле печки. — Я буду называть клички, а вы внимательно смотрите, на каком слове она вздрогнет. — Полушепотом он стал называть собачьи имена: — Ангара, Найда, Лайка, Вьюга, Ночка, Метель… — Собака вздрогнула. Колесников громко позвал:

— Метель, Метель. — Собака заколотила хвостом. — Что-то не то, но где-то рядом. Учитывая ее купеческое происхождение, надо искать такое же слово по звуку, но старинное. Ребята перебрали десятки слов, но опять же нашел его Вячеслав Валентинович:

— Отель! — Собака, услышав свою родную кличку, завизжала и поползла к ногам Колесникова. Он поднял палец кверху. — Вот что значит досконально изучить жизнь и быт купцов-предпринимателей и их теперешних отпрысков. Кто-то из них ее бросил, потому что псине не больше десяти лет. — Собака Колесникову понравилась, и он, хитро сощурив глаза, как бы между прочим сказал:

— Через недельку полечу в экспедицию, возьму ее с собой, там на свежем воздухе она быстро оклемается.

— Жирный будешь. Мы ее себе оставим, дом караулить.

— Ох, Тимка, и жмот же ты. Ну давайте меняться. У меня есть одна вещица, все трое на коленях будете ползать, умолять, а я потрогать даже не дам. — Вячеслав Валентинович подошел к комоду, выдвинул маленький ящичек, достал тряпичный сверток: — Нате, смотрите!

В тряпках был завернут новый морской бинокль. Такую ценность ребята видели, впервые.

— А чей он?

— Читайте, там написано.

Снизу на шарнире ребята прочли надпись, выполненную крохотными буквами: «От геологоуправления Тимофею Булахову за проявленное мужество при поиске пропавшей группы». На какое-то мгновение Тимка лишился дара речи. Бинокль он положил на подушку и уставился на него не мигая.

— Черт возьми, — сказал нарочно сонным голосом Колесников, — чуть не забыл. — Он опять подошел к комоду, выдвинул со скрипом нижний длинный ящик и вытащил оттуда новенькие тонкоствольные ружья. Две штуки. Затворы и магазины сверкали маслом. Подал Тане и Петьке. — Патроны триста штук в комоде.

Ружья были пятизарядные, тридцать второго калибра. На гребне затвора надписи: «За героизм при исполнении служебных обязанностей. От Северного райкома комсомола».

В старом купеческом особняке Колесников прожил два дня. Он сводил ребят в техникум, познакомил с директором. Тот посадил Таню в мягкое кресло, а Петьку с Тимкой на диван. И каждого расспросил о жизни, о здоровье.

— А когда им приходить на занятия? — спросил Колесников.

— Через три дня к девяти часам утра, аудитория номер восемнадцать. Кстати, у меня уже узнавали по телефону, когда нашим юным друзьям приходить.

У Колесникова дернулась бровь.

— Интересно, кто узнавал?

Директор показал на телефон:

— Человек не назвался, но я его узнал по голосу. Георгий Николаевич Гарновский. Разговорились мы с ним. Пожаловался он на здоровье. На курорт собрался ехать. Да вот, говорит, о детишках беспокоюсь.

Колесников попросил ребят подождать его в коридоре. Из кабинета директора он вышел немножко расстроенным.

— Вот позвонил в геологоуправление, и мне приказали срочно, не медля ни минуты, выехать в экспедицию, на буровую, и машину за мной прислали. — Прощаясь, Колесников опять предупредил ребят: — По городу бесцельно не шляться.

Вечером ребята сидели на полу у теплой печи и разрабатывали план секретной операции. Электрический свет на всякий случай не зажигали. Отель лежал рядом и прислушивался к знакомым звукам старого особняка.

На улице начиналась пурга. У реки на столбе закачался в снежинках фонарь. На первом этаже заскрипели перекошенные ставни. В нежилых помещениях загудел холодный ветер.

— Тимка, ты Гарновского видел?

— Ни разу.

— Тебе надо завтра к нему зайти и спросить любую ерунду. Например, ты ищешь свою бабушку, а точный адрес забыл. А когда проникнешь в квартиру, постарайся задержаться. Погреться попросись. И внимательно все осматривай.

— А как я его узнаю?

— Он левую ногу отставляет в сторону, — напомнила Таня, — и за любую мелочь говорит: покорно благодарю. Ложку ему подашь — покорно благодарю, хлеба нарежешь — покорно благодарю. Скажешь, что погода завтра будет хорошая — покорно благодарю.

Петька достал из рюкзака записку Гарновского.

«…Умоляю простить меня и жду вас. Мой городской адрес: улица Марата, 25, квартира 42 (звонить два раза). С глубоким уважением к вашему мужеству — Гарновский».

Рано утром ребята вышли на поиски Гарновского. Улицы были еще пусты, но окна домов светились. Возле исторического музея старик-метельщик убирал снег. У него Таня и спросила, где находится улица Марата?

— А нумер какой?

— Двадцать пять.

— О-о, дом спецов. Второй за углом. Ворота железные.

Таня поспешила к трамвайным рельсам, покосившись, заметила: Петька с Тимкой двигались за ней по противоположной стороне улицы. Петьку не узнать: лицо по самые глаза он закрыл шарфом, глубоко нахлобучил шапку и поднял воротник.

У крыльца фотосалона Таня остановилась. Подала Тимке условный знак. Он перебежал к ней. Таня, рассматривая рекламную фотовитрину, шепотом объяснила Тимке, куда идти.

Завыла сирена. Автомобили сразу затормозили и, освобождая дорогу, прижались к тротуару. Тревожный звук раздался совсем рядом, Петька с Таней оглянулись. В их сторону мчалась длинная легковая машина. Красный крест на боковой фаре беспрерывно мигал.

Оставшись один, Тимка не торопясь вышел на улицу Марата, на секунду, замер, увидев эмалированную табличку с цифрой двадцать пять, и уверенно двинулся к железным воротам.

Таня с Петькой остановились у огромной фанерной афиши. Долго ее изучали, словно советуясь, идти на этот фильм или нет. И вдруг увидели Гарновского, быстро заскочили за другую сторону фанерного щита.

Гарновский стоял возле тополя. Воротник поднят, шапка надвинута на глаза. Тимки нигде не было. Прошла группа милиционеров, но Гарновский не обратил на них никакого внимания. Толстый портфель он прижал коленкой к тополю, снял кожаные черные перчатки и стал развязывать на шапке тесемки. Волосы у него были подстрижены, небольшие бакенбарды подрезаны наискось. Справившись с тесемками, он чинно надел шапку, как бы невзначай оглянулся по сторонам и пошел… к рекламной афише.

Петька с Таней затаились. Хруста снега не услышали, потому что на повороте заскрежетали колеса трамвая. Петька выглянул из-под афиши. Ни трамвая, ни Гарновского. Рядом с ребятами появился Тимка, он вырос словно из-под земли.

— Пойдемте, его сегодня до обеда не будет.

— Ты с ним разговаривал?

— Нет. Я слышал. Он попросил в киоске журнал «Огонек». Мне, говорит, последних бы пять номеров. В экспедиции, мол, был — прозевал. А старик ему ответил, заходите, мол, после обеда. Ну, он и запрыгнул в трамвай.

— А ты номер квартиры проверил?

— Конечно. Я заходил, когда он в подъезде открывал почтовый ящик, спиной был ко мне. Потом я увидел, во всех были газеты, а в сорок втором пусто. Бросился за Гарновским и у киоска нагнал.

Морозный иней опушил у ребят шапки и воротники. Снежинки заблестели у Тани на длинных ресницах.

— Мальчишки, у меня руки замерзли, давайте куда-нибудь зайдем, погреемся.

В белом пятиэтажном здании, напротив старой церкви, они заметили на первом этаже вывеску «Молочный». В магазине покупателей не было. Он оказался совсем маленьким. Одно окно — у двери, а напротив — прилавок. Вместо штукатурки — белые плитки, блестящие, как лед. Ребята прижались к радиатору.

Толстая продавщица на вошедших не взглянула, продолжая красить перед зеркальцем губы. Она старалась, чтобы они походили на лопнувшее сердечко.

Таня прижалась щекой к горячим чугунным ребрам:

— Мальчишки, надо купить те же номера журналов «Огонек», которые заказывал Гарновский.

— Сделаем, — ответил Петька.

— Ну, что будем покупать, милые мои? – зевнула продавщица.

— Бутылочку кефира, — не растерялась Таня. — Свежего!

— Свежее и быть не может. Берите три. Кефир — вкусная питательная пища. Каждому по бутылочке берите, а то у нас конец месяца, а план не выполнен.

— Хорошо, — сказала Таня, — возьмем три.

Продавец тяжело повернулась на табуретке и крикнула в задний отдел:

— Александр, вынеси клиентам три бутылки кефира! — И снова взяла зеркальце, стала пудриться.

В темном отделе звякнули бутылки, зашаркали ноги. К прилавку вышел юноша в белом халате и шапочке. Поставил кефир на прилавок — рубль пять копеек. Он поднял глаза и замер. Таня, Петька и Тимка тоже смотрели на него в упор. Это был Шурка Подметкин!

От неожиданной встречи у него отнялся язык. Он что-то хотел сказать, но только гукнул. Петька быстро прижал палец к губам. Шурка понял — просят не узнавать.

Слащавым голосом он сказал:

— Один рубчик пять копеечек, молодые люди.

Таня выдернула из кармана три рубля.

— Хорошо, — сказал Шурка, — сейчас мы дадим, вам, извините за пардон, сдачу. — Он подошел к продавщице и зашептал в рыжие кудри:

— Лариса Ивановна, дайте ключ, я кассу открою. — Продавщица встала и ушла в заднее отделение. Забрякали ключи. Шурка наклонился к Петьке.

— Как вы здесь очутились?

— Дело секретное, мы из экспедиции. Приходи к нам на Набережную, второй дом за историческим музеем, Сейчас мы туда. Но никому ни слова!

— Я не брехун, извините за пардон.

Таня кивнула на задние двери:

— Твоя начальница?

— Начальница и сродственница, тетка двоюродная по отцу, но нас с ней, наверно, выгонят, мы план продажи не выполняем.

Шуркина тетка принесла сдачу, и ребята вышли на улицу. Петька стал неразговорчивым. Отвечал невпопад. Его беспокоило, что они сегодня упустили Гарновского. Надо было проследить, куда он поехал. Может, билеты покупать? A завтра исчезнет, и прощай, документы, на веки вечные.

Петька отстал от друзей. На старом тополе возле музея он увидел объявление, отпечатанное на машинке:

«Городская топливная контора имеет в продаже дрова, четыре рубля пятьдесят копеек за кубометр. Фронтовикам-инвалидам и пенсионерам дрова отпускаются по сниженным ценам с доставкой на дом…»

Таню с Тимкой он нагнал во дворе.

— Ребята, считайте, что Гарновский в наших руках. Лишь бы не подвел нас Шурка…

Вскоре заскрипела калитка, и появился запыхавшийся Шурка Подметкин. Его быстрые глаза скользнули по старым пристройкам и полурухнувшим амбарам.

— Шарились?

— Нет еще.

— Здесь же интересные штучки можно обнаружить. Чердачки, подвальчики, сараи, амбарчики… Здесь же наверняка буржуи жили и прятали всё как крысы.

Они поднялись на второй этаж. Шурка осмотрел квартиру, заметил напротив печки замазанную известкой дверь. Костяшками пальцев постучал по доскам: не ведет ли в какую-нибудь тайную кладовую. Придирчиво, как покупатель, Шурка осмотрел и собаку.

— Ее в порядок привести — с ней не токмо в тайгу, с ней по городу не стыдно будет ходить.

— Ты у кого живешь? — спросил Петька.

— У тетки Ларисы, на Мастерской. У ней свой домик.

— Задумали мы тебе кое-что доверить…

— Хошь что доверяйте!

Через десять минут Петькин план проникновения к Гарновскому был принят единогласно. Операцию назвали «Доставка на дом».

Глава 15

— Кефир! Покупайте кеф-ир! — орал на весь двор Шурка Подметкин. — Свежее молоко! Новый вид услуг с доставкой на дом.

Шурка сложил ладони рупором, повернулся в сторону окон Гарновского и заливался соловьем. Был он в коротеньком пальто, из-под которого болтался широкий белый халат.

На втором этаже открылась форточка, выглянула седая старушка:

— Молодой человек, занесите в квартиру шестнадцать два молока.

— Сейчас исполню!

Шурка вынул блокнот, карандаш и записал: «16 — 2 мол».

— Кто еще желает?

Начали раскрываться форточки на первом этаже, втором, третьем. Шурка едва успевал записывать: кому кефир, кому молоко. Гарновский не откликался. На третьем этаже, прямо под квартирой Гарновского, выглянул из форточки старичок с черными пушистыми усами:

— Внучок, два кефира, пожалуйста.

— Сейчас!

Гарновский был дома, между штор Шурка видел полоску яркого электрического света. Но почему он не заказывает? У него же, Тимка говорил, кошка в квартире имеется.

— Молочко свеженькое! Парное!

Шторы не колыхнулись. Шурка еще немного потоптался во дворе и стал разносить бутылки. Он брал их в охапку, как дрова, и носился по этажам, словно угорелый. Ящики опустели, а заказов было еще много. Шурка взял две бутылки кефира и отнес старичку с пушистыми усами.

На площадке Шурка остановился, раздумывая, под каким предлогом постучаться к Гарновскому. Из кармана он выгрузил мелочь и, чтобы не потерять, переложил во внутренний.

— Мальчик, — вдруг раздалось над головой, — принеси мне бутылочку молока, покорнейше прошу.

Шурка поднял голову. На площадке пятого этажа стоял Гарновский.

— А я уже все распродал. Если подождете, минут через двадцать опять привезу.

— Покорнейше благодарю. И если вас не затруднит, хлебца захватите и, может быть, сыру. Работа у меня срочная. А за услуги я заплачу.

— Дополнительной платы магазин не берет. Доставка на дом — новый вид бесплатных услуг.

Прыгая через три ступеньки, Шурка скатился вниз. Взял санки с пустыми ящиками и вышел на улицу. Чтобы не мешать прохожим, сошел на обочину и побежал. В проеме заброшенной церкви увидел Петьку и Таню. На противоположной стороне у газетного киоска стоял Тимка. Шурка чуть замедлил шаг и хлопнул себя по шапке, как будто стряхнул снег. Ребята поняли: пока все нормально. Шурка быстро коснулся валенка. И сразу же все трое исчезли. Вчера они договорились — к тому, кто валенок трогает, не подходить, возможна слежка.

Вскоре Шурка, груженный молоком и кефиром, зажав под мышкой булку хлеба, тащился к дому номер двадцать пять. Тимка через выломанную дверь забрался на старую пожарную башню и стал наблюдать за окнами квартиры Гарновского. К пролому в стене близко не подходил, чтоб не был заметен блеск стекол у морского бинокля. Таня стояла внизу, недалеко от башни, в телефонной стеклянной будке. Она следила за Тимкой. Если Гарновский нападет на Шурку, станет его душить… Тимка бросит вниз камень. И Таня сразу вызовет по телефону милицию.

Вдавливая резиновые окуляры в глаза, Тимка рассматривал комнату Гарновского. Стол с электрическим чайником, чугунный кувшин с двумя ручками. Два кресла. На стене ружье и фотоаппарат. Дважды в поле зрения попадал Гарновский. Он рвал какие-то бумажки и бросал в чугунный кувшин. Потом ушел в другую комнату, а может быть, на кухню.

На самом опасном посту был Петька. Он зашел в крайний подъезд дома и поднялся на площадку пятого этажа. Затем по железной постукивающей лестнице поднялся к чердачному перекрытию, поднял головой крышку чердачного люка. За воротник посыпались крупинки холодного шлака. Петька пролез в темный проем, опустил крышку. Осмотрелся. Желтые стропила крыши шли косыми рядами, как ребра перевернутого старинного фрегата. Повсюду виднелись кучи хлама. Ломаные стулья, тазы, оборванные кушетки, сетки кроватей. Петька пошел в конец чердака, к подъезду Гарновского. Прошел два люка.

С улицы донесся крик Шурки Подметкина:

— Покупайте молоко и кефир! Осталось четыре бутылки! Новый вид услуг. Доставка на дом.

Петька заторопился. Нужный люк он определил сразу. Крышка была оббита ржавой жестью, из-под которой торчали куски войлока.

Только бы не закрыли! Петька снял рукавицы, опустился на колени, несколько раз глубоко вздохнул и, вцепившись в войлочные лохмотья, потянул вверх. Крышка подалась легко, словно кто-то ее уже открывал. Петька осторожно наклонился и в щелку увидел дверь с цифрой 42 и черную кнопку. До площадки было чуть больше трех метров. В случае чего, решил Петька, прыгну на башку Гарновскому. Вдвоем с Шуркой справимся.

Далеко внизу хлопнула дверь. Петька лег и оставил совсем узенькую щелку. Брякнули бутылки. Послышалось пыхтение и на площадке показался Шурка Подметкин. Подошел к звонку и остановился в нерешительности. Пугливо посмотрел на двери соседней квартиры.

Петька почувствовал, что Шурка трусит, потому что отдернул руку от кнопки звонка. И, кажется, решил уйти. Петька приподнял крышку. В черном проеме Шурка увидел Петькино лицо и выронил бутылку. Успел поймать ее у самого пола и виновато посмотрел на потолок. Из щели показался сжатый Петькин кулак, и крышка бесшумно опустилась.

Почувствовав, что рядом друзья, Шурка осмелел, постучал в дверь и на вопрос Гарновского, кто там, залихватски ответил:

— Товарец принимайте: хлебушко насущее, на пару пекущее, как, извините за пардон, заказывали, и сырчик дырчатый, и молочко свежее.

— Покорнейше благодарю, молодой человек, заходите.

Дверь за Шуркой закрылась, но замок не щелкнул. Ожидая Шуркиного выхода, Петька сидел на корточках, смотрел в узкую щель и прислушивался. При первом же подозрительном звуке он готов был броситься вниз, спасать Шурку. Но настораживающего ничего не было. Никто не кашлял, не кричал, не сыпалась посуда… Без движений Петька стал мерзнуть. Надо было встать, попрыгать, помахать руками, но опустить крышку люка и бросить свой пост Петька не посмел.

Будет время, и от майора контрразведки Владимира Ивановича Платонова Петька узнает, что сегодня утром люком воспользовался еще один человек. Сейчас он затаился в дальнем углу и ждал, когда уйдет Петька.

Тимка своего поста в промороженной старой башне тоже не бросал. Он видел в бинокль, что Шурка и Гарновский сидят у самовара и пьют чай. Притом Шурка, нагнувшись через стол, что-то рассказывает.

Шло время. Мерз Петька, давно продрог Тимка, мерзла возле телефонной будки Таня. Мелко постукивал зубами человек, затаившийся в темном углу чердака. Наконец-то Петька выглянул из чердачного слухового окна и помахал Тимке шапкой: «Наблюдение прекратить. Все нормально».

Вскоре из двора вышел Шурка Подметкин. Чинно вышагивая, он тянул за собой саночки с пустыми ящиками. А в душе у Шурки было нехорошо. Ему хотелось все бросить и бежать. Хоть куда, но бежать. И больше никогда в жизни не приходить к этому человеку и не слышать его слащавые слова «покорно благодарю», и не видеть его рук с длинными липкими пальцами, всегда готовыми схватить за горло. Шурка чувствовал, что за ним из переулка наблюдают его друзья, это подбадривало.

В магазине Шуркина тетка подсчитала утреннюю выручку и осталась очень довольна. Она чмокнула Шурку в холодную щеку:

— Завтра, Александр, я сама повезу товары, а после завтра — опять ты, и план у нас будет выполняться каждый день.

Шурка вытер со щеки помаду:

— Извините за пардон, Лариса Ивановна, товар вывозить буду я, мне нисколько не тяжело носиться по этажам. А за мое усердие я вас покорнейше прошу удовлетворить сердечно мою скромную просьбу. — Лариса Ивановна никогда не слышала от Шурки таких красивых слов — за одно утро ее племянник сделался интеллигентом! — Со второй половины дня я буду покидать вас.

Шуркина тетка испугалась.

— Уходить? Господи, да не связался ли ты с плохими людьми?

— Я на курсы хочу поступить подготовительные, а потом в техникум.

Тетка опять чмокнула Шурку:

— Прекрасно, Александр, прекрасно.

Шурка шмыгнул носом и исчез за дверью. Он помчался в сторону исторического музея.

К ребятам Шурка вошел с гордым: видом. Одним махом сбросил на пол рукавицы, шапку, пальто и отрывисто приказал:

— Срочно нужен журнал «Огонек», потому что я считаю… — Шурка осекся: на столе лежала стопка журналов. Шурка прислонился спиной к теплой печке:

— Встретил он меня, как миленького. В квартире у него кавардак, разбросано все. Ящики с камнями, патефон и швейная машинка. Я видел обрезки клеенки и мешочки чем-то набиты. Кажись, бумагой. Между диваном и стенкой лежат пачки документов. Старые-престарые, перевязанные веревкой. Когда я отвернулся, он накрыл их синим плащом. На плаще оторван карман.

— Почему ты спросил у нас про журналы?

— Не встревай, Тимка, а то я собьюсь. Гарновский мне сказал, что работает геологом, показывал мне всякие красивые камушки, а потом пригласил пить чай. А когда я ходил на кухню мыть руки, на столе увидел пачку «Огоньков». Один журнал был раскрытый. На нем лежала линейка и циркуль. — Шурка почесал затылок: — не циркуль… В общем он был с двумя иголками.

— Измеритель, — подсказала Таня.

— Вот-вот. Сами страницы журнала были закрыты клетчатой бумагой. На уголке я только увидел цифру «восемь».

— А на бумаге что было?

— Линии нарисованы и квадратики, на дома похожие. На одной линии надпись П-Арт.

— О чем он тебя спрашивал?

Шурка потер лоб и глаза:

— Два раза он меня спросил, есть у меня знакомый мальчик или девочка, которые тоже живут без родителей. Он вроде на воспитание хочет взять. Спрашивал хитро. Сам рассказывал о своем коте, который вроде танцевать может под музыку, и тут же задает вопрос, — Шурка заговорил голосом Гарновского: — Саша, а где место твоего рождения и где имеют быть твои родители? — Шурка встал, прошелся по кухне: — Меня вы знаете, я такое могу наврать, что и сам поверю. Сперва я ему про Тунку рассказал и про тетю Аню Кобелеву (которую я и в глаза не видел). Вру ему — она меня воспитала, а потом я поехал в город специальности учиться, но сначала поработаю. Он хитрый, вроде и вовсе не слушает, чай швыркает и вдруг как бы невзначай спрашивает, а с теткой ты, Саша, переписываешься? А я ему и отвечаю грустным голосом — померла тетка в Катушевске. Только я произнес такое, он чай отставил, встал и на меня жутко посмотрел, а пальцами скатерть комкает. Ну, думаю, прощай белый свет.

— Шурка, обожди, что ты заметил еще подозрительного?

— Заметил пачку глаженых рубах в маленькой комнате и шесть штук галстуков, и все синие.

У Тимки сузились глаза, словно он собирался стрелять по зверю.

— Собрался удирать! — Тимка покосился на замазанную известкой потайную дверь. — А документы ты точно видел.

— Я не слепой. Даже заметил под подушкой старый пакет, а на нем стрелка на молнию похожа.

Петька вскочил на ноги.

— Это же личный знак начальника пропавшей экспедиции. — В волнении Петька ударил кулаком в замурованную дверь: — Все понятно, Таня, они были вместе: Васька Жухов, Гарновский, Метелкин.

От Петькиного удара вздрогнул человек, стоящий по ту сторону замурованной двери. Он слышал каждое их слово. Отель, накормленный человеком два часа назад, спал на Таниных ногах и подергивал во сне ухом.

— Обождите, — сказал Шурка, — чуть не забыл. Когда я одевался, журналов на кухне уже не было.

— Повтори, Шурка, номер страницы.

— Восемь. И букв П-Арт.

Стали раскрывать журналы на странице восемь и внимательно рассматривали заголовки: «Музыка Шостоковича», «Физкультура в селе», «Сталевары Комсомольска».

— Вот она!

Во всю страницу была фотография города с названиями улиц и надпись: «План реконструкции Катушевска». Петькин палец побежал по улицам, остановился: улица Порт-Артуровская. Петька внимательно стал рассматривать береговую линию города.

Потрескивали в печи затухающие угли, царапнуло за стенкой. Может, мышь, а может, бродячая кошка. Собака навострила уши, привстала, понюхала воздух и, посмотрев на замазанную дверь, снова легла.

Петька захлопнул журнал:

— Он едет в Катушевск. Чтобы кому-то передать документы экспедиции.

— Зачем он фотографию мерил?

— Наверно он там ни разу не был и подсчитывал по масштабу, как лучше подойти.

— А куда?

— Туда, куда нужно. Где-то же он должен положить документы.

Назавтра во дворе «дома специалистов» опять раздавался Шуркин голос:

— Мо-ло-ко све-жее. С доставкой на до-ом. Сыр свежий. Голландский. По триста граммов развешенный.

Гарновский с каждым Шуркиным приходом становился более доверчивым. Результаты наблюдений Шурка Подметкин сообщал своим друзьям вечером, когда они приходили с подготовительных курсов. Их разговор регулярно прослушивался с той стороны стены человеком, попадавшим в заброшенную половину дома из глубокого подвала. В подвал он проникал подземным коридором, идущим со двора исторического музея.

Радиограмма из Токио:

Американское судно «Марука сан», приписанное к японскому порту, готовится к рейсу в Катушевск за очередной партией графита. В команду зачислен под видом торгового эксперта Арг Стрюндей, начальник отдела американской разведки по южно-азиатскому сектору. Он имел непосредственное отношение к похищению фашистских документов Фликовского отдела зарубежных связей.

Авдеев

В субботу прямо от Гарновского Шурка Подметкин побежал к ребятам на курсы. Случилось непредвиденное, и поэтому Шурка на свой страх и риск решил нарушить Петькин приказ: «Ни под каким предлогом в техникуме не появляться. На встречу выходить только в купеческом доме». Но сейчас Шурка забыл о всех инструкциях. Гарновский его обхитрил, и нужно действовать, чтоб не упустить шпиона.

Шурка пробежал мимо дверей с табличками: «сопромат», «геодезический», «гидрология суши», «флотация», «обогащение руд», «цианирование»… Наконец, добрался до черной стеклянной вывески «подготовительные курсы». Вдохнув, Шурка постучал в дверь. Выглянула женщина, посмотрела добрыми серыми глазами:

— Заходите, опоздавший.

— Я не опоздавший. Петю Жмыхина вызывает директор.

— Ну что ж, пусть сходит. Жмыхин, вас зовут к директору.

Когда Петька вышел, Шурка подскочил и зашептал ему в самое ухо:

— Гарновский завтра в семь часов утра уезжает в Катушевск. Я видел билет. А к директору тебя не вызывают, это я для отвода глаз.

— Тебя берет с собой?

— Нет. Просил только проводить до вокзала. Ты, говорит, поможешь мне чемодан отнести.

— Какой чемодан?

— С документами пропавшей экспедиции. При мне он его загружал.

Петька задумался:

— А где он покупал чемодан?

— В магазине на Арсенальской, а в каком, не знаю.

Петька посмотрел на стенные часы — урок кончится через двадцать минут.

— Иди, Шурка, по Арсенальской и заглядывай во все промтоварные магазины.

— Понятно, не в хлебные.

— Не перебивай. Как увидишь такие же чемоданы, посмотри цену, выходи на улицу и стой недалеко. А мы через полчаса к тебе навстречу придем.

Черные чемоданы с никелированными уголками на медных заклепках Шурка обнаружил только в самом конце улицы. Он запомнил цену, спросил продавца, когда закрывается магазин и вышел в скверик. Оттуда увидел бегущих Тимку и Петьку.

— А где Таня?

— Дома. Старые книги в пачки связывает.

— Зачем книги?

— Сейчас купим чемодан, набьем книгами, а утром на вокзале подсунем Гарновскому, а его чемодан с документами унесем.

Они зашли в магазин, выбрали чемодан, дважды проверили замки,

— И что в этих чемоданах, — сказала пожилая кассирша. — Целый год лежали, никто их и не смотрел, а сегодня третий чемодан покупают. Мода, что ли, на черное пошла. — Она пересчитала деньги, разложила по ящичкам. — Утром интеллигентный мужчина купил. В обед невысокий такой, со шрамом на щеке. — Она подала чек. — А теперь вот вы.

С чемоданом пошли домой по окраинам улицы,

— Кто он, человек со шрамом?

— Я думаю, Тимка, совпадение.

Глава 16

В двенадцать часов ночи последним трамваем Петька с Тимкой прибыли на железнодорожный вокзал. Дежурный милиционер сразу обратил на ребят внимание.

— Куда едем, молодые люди?

— В Читу, — не моргнув глазом, ответил Петька, — на поезде Большереченск — Катушевск.

Милиционер уставился на чемодан.

— Чехол-то из одеяльца сами шили?

Рядом проходила женщина. Одной рукой она тащила по снегу узел, другой держала за руку ребенка, закутанного в матросский бушлат. Малыш запинался и падал в снег. Милиционер бросился помогать женщине.

Пользуясь моментом, Петька с Тимкой обогнули здание вокзала, проскочили через щель в заборе и вышли на железнодорожное полотно. Поезд Большереченск — Катушевск стоял на запасном пути. Двери вагонов были закрыты. Паровоза не было. На ближнем вагоне висела красная дощечка: «Состав к рейсу подготовлен».

Из-под вагонов вынырнул охранник в черной шинели.

— А ну назад. Запретная зона!

— Мы на берег! — ответил Петька и побежал через рельсы к дощатому забору. Заскочил за сарай и стал высматривать калиточку, через которую еще весной команда «Таежницы» носила груз на баржу.

Кажется, она! Петька с чемоданом в руках перелетел через кучу щебня, пнул ногой в покосившуюся перекладину. Калитка открылась. Послышался шум поезда. Петька оглянулся. Между ним и отставшим Тимкой из темноты возник товарняк. Замелькали цистерны, платформы, вагоны. Временами притормаживая, состав тянулся бесконечно. Петька спрятался за штабель новых шпал и стал наблюдать за перроном.

Рельсы опустели. Петька увидел Тимку. Его вел под руку в свою будку охранник. Тимка не сопротивлялся. Он шел охотно, словно сам хотел погреться в тепле. Свободной рукой он что-то сигналил. Но что, не понятно. За ними закрылась дверь сторожевой будки. Петька видел через огромное окно, что охранник повернул в замке, ключ и положил его в карман шинели.

«Надо действовать теперь одному», — подумал Петька. Он решил спуститься через калитку под старую пристань, развести костер и ждать утра, а как только начнется посадка, проскочить в вагон. Вспомнил Шуркино сообщение: «Вагон четыре, купе три, место первое». Петька отсчитал от начала поезда четвертый вагон. Запомнил, как раз под семафором.

За калиткой Петька оторопел и чуть не выпустил из рук чемодан — рядом с пристанью, вмерзшая в ледяной припай, стояла «Таежница». Окна в трюме светились. Из тонкой жестяной трубы шел дым. Со столба в каюту баржи спускался тонкий телефонный провод. Петька подхватил чемодан и пошел по льду к «Таежнице». Через окошко увидел Федора Ивановича, он рисовал цветными карандашами.

На корме залаяла собачонка. Прыгать на лед она побоялась, бегала вдоль борта и звонко лаяла. Показалась голова Федора Ивановича.

— Эй, кто там?

— Я, Петька Жмыхин, пустите переночевать, Федор Иванович, больше мне негде.

Старый капитан бухнулся через борт, схватил Петьку в охапку и вместе с чемоданом занес по трапу на палубу.

— А где Таня? Живая?

— Живая, здесь в городе. Мы на курсах учимся.

Спустились в каюту. Все так же, как раньше. Чистота. Большой пузатый фонарь на потолке. Старое ружье в углу. На столе школьная контурная карта. Тепло.

От волнения Федор Иванович не знал, что и говорить.

— Карту вот закрашиваю. Любке завтра сдавать ее. Болела Любка. Я здесь сторожем на зиму устроился. А где вы живете?

— В городе.

— Понимаешь, Петька, кто-то спалил наш дом на Байкале, Там у меня хранились старинные карты-лоции всех сибирских рек, так вот выкрали карты, а дом сожгли. В нашей экспедиции, я скажу по секрету…

Послышался собачий лай. Петька вскочил:

— Наверное, друг меня ищет, Тимка Булахов, его охранник задержал за то, что мы по путям бежали.

— Какой охранник? Булахова я знаю. На радиста учился.

Гулко загудела от тяжелых шагов промороженная палуба. Открылась дверца, и на лестнице показался… охранник. Загудел басом прямо с лестницы:

— Федор, я здесь парня поймал. Разговорился с ним, он, оказывается, тебя знает. Назвался Булаховым. Толковый парень, селектор мне чинит.

Федор Иванович пропустил бороду через кулак:

— Отпусти его, Ганя. Пусть идет сюда. Наши они, из экспедиции.

Охранник виновато посмотрел на своего друга:

— Ты, Федор, извини, что задержал, но нашу смену предупредили: сегодня быть особо бдительными.

— А пока ты здесь, Ганя, нарушители там шастают по перрону.

Охранник занервничал, торопливо поднялся на палубу.

— Петька, а почему ты с чемоданом, — спросил Федор Иванович.

— Хочу вместе с Тимкой съездить к его родственникам в Тунку.

Обмана старый капитан не заподозрил.

— Билеты-то у вас есть? Первый пассажирский утром идет, в одиннадцать сорок.

— А на Большереченск — Катушевск разве нельзя?

— Не посадят Петька — «экспресс». — Он посмотрел в темное окно. — В общем, я сейчас с Ганей договорюсь. Тут ехать недалеко, у проводника в закуточке посидите, Пища с собой есть?

— Спасибо, Федор Иванович, есть.

В маленькой каютке резко зазвенел телефон. От неожиданности Петька вскочил с табуретки. Федор Иванович не спеша прошел за переборку, поднял трубку.

— Вахта номер два слушает. Обстановка нормальная, не спим. — Федор Иванович положил трубку. — Начальник нашей ведомственной охраны проверяет.

— По этому телефону можно в город звонить?

— Звони, если надо, а я пойду объект обойду.

Петька набрал номер и сразу услышал Танин тревожный голос:

— Слушаю, это ты, Петька?

— Почему не спишь?

— Кто-то ко мне ломился через замурованную дверь. И звал тебя! Я выпустила собаку и сразу двери на все крючки. А тот, кто ломился, назвал собаку по имени «Отель, Отель, нельзя», и она перестала нападать. Я, Петька, выстрелила в потолок из нового ружья. За стенкой закричали: «Петька, ты с ума сошел, Таню с Тимкой разбудишь!» И побежал тот человек. Я его видела.

— Не Гарновский?

— По-моему, не он, больше на Жухова походит.

— А сейчас что-нибудь подозрительное слышишь?

— Второй час уже ничего не слышу. Собака только под дверями сопит.

— При первом же подозрительном шорохе стреляй и звони в милицию,

— Знаю! Как у вас дела?

— Пока хорошо.

Таня положила трубку.

Заскрипел снег. В клубах морозного воздуха появились Федор Иванович, Тимка и старик охранник.

— Вот твой друг. Золотые у него руки. Федор мне рассказывал, что вам надо в Тунку к тетушке. Я вам помогу, потому что исправить селектор мне никто не мог. А без него хуже, чем без телефона на моей-то службе.

Охранник пришел за час до отправки поезда. Прямо сверху загудел:

— Быстро, пока контролеры не собрались да посадку не объявили.

Вышли на улицу. Мороз сразу обжег щеки. Луны не было. Но и рассвет не наступал. В темноте вышли к калитке. На столбах слабо поблескивали фонари, засыпанные игольчатым куржаком. Подъездные пути были битком забиты грузовыми поездами. Чуть ближе к берегу маленький паровоз расформировывал состав. Цистерны отталкивал к складу, а платформы с коксом тащил в тупик. Светились большие окна экспресса Большереченск — Катушевск. Паровоз был уже подогнан и попыхивал паром.

Старик Ганя провел ребят вдоль товарняка:

— Проскакивайте под цистернами и ждите возле моей будки.

По громкоговорителю предупредили, что через десять минут начнется посадка в поезд экспресс.

— Смотри, Тимка, Гарновский.

Через решетчатый забор они видели, как из такси вышел Шурка Подметкин и вытащил черный с никелированными уголками чемодан. Гарновский стоял под уличным фонарем. Он был в черной шляпе, темном клетчатом пальто и в очках. В левой руке трость, поблескивающая бронзовой инкрустацией. Правая рука в кармане.

— У него там пистолет, — прошептал Петька.

Гарновский увидел Шурку, незаметно, будто поправляя шляпу, указал ему на перрон, сам подошел к газетному киоску и вступил в разговор с шофером, разгружающим пачки газет. Но за Шуркой следил, пока тот не зашел в здание вокзала.

— Быстро за мной — раздался голос старика Гани.

— В четвертом вагоне будете ехать у кондуктора в каптерке. Ваш чемодан уже там.

Под прикрытием товарного состава они проскочили к вагону. Старик Ганя вытащил из кармана специальный железнодорожный ключ, согнутый, как пистолет. Одним движением открыл дверь:

— Живо! — Как по воздуху залетели в тамбур Петька и Тимка. В коридорчике возле стоп-крана старик открыл вторую дверку, запихал ребят в крохотную кладовочку: — Сидите здесь и не смейте пикнуть до Тунки. Там он останавливается на минуту. Выскакивайте сразу, да чемодан не забудьте, — старик кивнул в угол. — Я проводнику сказал, что вы мои внучата. Звать меня Гавриил Ильич Колосов. Ну, бывайте здоровы.

Дверца закрылась, а потом бухнула боковая дверь. Петька через штабель мягких матрацев и подушек пробрался к окошечку, осторожно поднял уголок белой шторки. Через главную дверь вокзала входили на перрон пассажиры и провожающие. Первым шагал Шурка с черным чемоданом в руках, Гарновский скрывался в середине толпы!

— Оболочку сними! — сказал Петька.

Тимка вытащил из-под подушек чемодан, сдернул с него клетчатый чехол и стал у дверцы.

Но обменять чемодан сразу в коридорчике не удалось. Шурку в вагон не пустили, и он отдал чемодан Гарновскому. Тот первым поднялся в вагон. Трость простучала мимо дверцы.

Шурка отошел от толпы и стоял, поглядывая на окна. По-видимому, Гарновский попросил его ждать. В вагоне началась обычная сутолока. Спрашивали номера купе. Прощались. Говорили напутствия.

— Как только он уйдет к Шурке, бросимся в купе и обменяем чемоданы.

И опять ничего не получилось. Гарновский вышел к Шурке и повел его к ларьку, возле которого продавали горячие пончики.

— Давай, — сказал Петька и поднял чемодан. Но тут черная рукоятка в дверце стала поворачиваться. Петька кинул чемодан за подушки. Дверца открылась и заглянула проводница.

— Здравствуйте, зайцы. Едете, значит, в Тунку?

— Да, — ответил Тимка, — там у меня дальняя родственница. Нас на три дня отпустили, а денег на проезд у нас нет.

— Ничего, довезем и без денег. Я имею право провозить бесплатно сто килограммов багажа. Начальник поезда мне и разрешил…

— Товарищи пассажиры. Будьте осторожны. До отправления поезда экспресса, — донеслось по радио, — осталась одна минута. Провожающих просим покинуть вагоны.

Проводница ахнула и исчезла, за дверью.

Петька осторожно выглянул из-за шторки. Шурка стоял возле решетчатого забора, держал пакет и ел горячие пончики. В коридорчике был слышен голос Гарновского. Он «покорнейше» извинялся и спрашивал проводницу, в какое время суток поезд придет в Катушевск и как пройти в вагон-ресторан.

Вагон качнулся. Лязгнули буфера. Будка охранника, вокзал и Шурка Подметкин поплыли назад. Набирая скорость, паровоз дал три отрывистых гудка.

— Тимка, вперед! — Петька залез между тонкой переборкой и матрацами и затянул туда чемодан.

Тимка снял куртку и шапку. Ему нечего было бояться, Гарновский его не знал. Тимка поправил волосы и вышел в тамбур. Ни души. Заглянул в коридор и в конце увидел метнувшегося человека. И сразу почувствовал, что где-то его видел. Человек, не оглянувшись, исчез за дверью туалета. Тимка прошел до третьего купе и решил туда заглянуть. Если Гарновский там, можно попросить спичек для «папы». Того в купе не оказалось. Тимка поднял мягкую, как диван, крышку сиденья. Там стоял черный чемодан, прикрытый небрежно темным клетчатым пальто. Секунду Тимка простоял в нерешительности.

В коридор он выскочил уже с чемоданом в руках и, оглянувшись, бросился в тамбур к Петьке. Чемодан Гарновского кинул за кучу подушек, выхватил свой и бросился обратно в третье купе.

Оттуда вышел не торопясь, как и положено молодому человеку, едущему в скором поезде. Сдерживая дыхание, прошагал в кладовочку.

Вылез Петька. Вдвоем они надели на чемодан клетчатый чехол, сшитый Таней из своего одеяла. Петька поднял рукой чемодан, покачал на весу:

— Чуточку потяжелее нашего.

Чтобы унять волнение, Петька с Тимкой отодвинули на окошке белую шторку и стали смотреть. Мелькали заиндевелые деревья, копны сена, засыпанные снегом, опоры электропередач…

Тимка вдруг тревожным голосом стал рассказывать:

— Я сейчас в конце коридора видел мужика. Сначала не понял, кто он, а теперь дошло до меня. Я его видел у нас, когда учился на радиста. Его начальник курсов назвал товарищ Жухов…

Петька скатился с матрацев на пол.

— Кто?

— Васька Жухов, про которого ты рассказывал.

Зачем-то Петька подполз к дверце, приставил ухо. Слышался только стук колес.

— А что он делал?

— Юркнул в туалет,

— Он тебя видел?

— Нет.

Петька посмотрел на чемодан, на окно, на узенькую дверь.

— Мы здесь, как в ловушке. Надо отсюда сматываться. Тут целая банда. Гарновский, Жухов, а в толпе я видел мужика, похожего на Метелкина.

Неожиданно поезд стал тормозить. В окне показались погрузочная площадка, двухэтажные дома…

— Одевайся, — закричал Петька и, нахлобучив шапку, схватил чемодан.

Появился небольшой вокзал. На деревянном Крылечке стояло несколько пассажиров. Петька с Тимкой вышли в тамбур. Мужчина в железнодорожной форме открыл дверь. Чуть не столкнув его, ребята выскочили на перрон и спрятались за каменную башню водокачки.

Во второй половине дня ребята снова были в городе: добрались на товарнике. Голодные и замерзшие, они не стали ждать трамвая, а доехали до дома на такси. У ворот их встретил Шурка и закричал «ура».

— Где Таня? — спросил Петька.

— Спит. Ночью к ней вор лез. Она из ружья в потолок долбанула.

Таня встретила ребят радостно. Кивнула на чемодан:

— Гарновского?

— Его, извините, за пардон, — ответил Шурка. Он разделся и, предвкушая удовольствие, потер ладони: — Давайте чемодан, извините за пардон, потрошить.

— Успеешь, Шурка, дай хоть отогреться и поесть.

Радиограмма из Токио:

…Американское судно «Марука сан» будет в Катушевске пятнадцатого. Желаю удачи.

Авдеев

Гарновского арестовали ночью, когда весь вагон крепко спал. Резидент не сопротивлялся. Он спал и не слышал, как в дверь проскользнули два человека. Один отошел в угол купе и направил на спящего ствол пистолета. Другой, приготовившись к любой неожиданности, стал будить Гарновского:

— Проснитесь, хозяин, приехали.

Гарновский открыл глаза, рывком сел. Увидел направленный на него пистолет и спокойным голосом попросил показать удостоверение. Человек, будивший его, вынул из кармана красную книжечку с золотым гербом СССР.

— А ордер на арест есть? — спросил Гарновский и, прикрыв рот ладошкой, зевнул. — Я еду в отпуск и везу с собой карты давно пропавшей экспедиции. Хочу в одиночестве поработать, продумать будущую трассу. Поэтому я и попросил у вас документы. Вы простите, но дело у меня государственное.

От такого ответа сотрудники милиции опешили. В купе заглянул человек в штатском и глухим голосом предупредил:

— Через две минуты станция, — и шепотом приказал: — Быстро одевайся, Аква.

Резидент дернулся как от удара электрическим током. На станции вышли спокойно. Гарновский в шляпе и с тростью шел впереди и нес чемодан. В город его доставили самолетом. Был уже день, когда Акву вместе с чемоданом препроводили в кабинет начальника следственного отдела контрразведки майора Платонова.

— Прошу, Гарновский, быть откровенным. Вас спасет от расстрела только чистосердечное признание. Времени у нас нет. Через два дня в Катушевск прибывает агент для связи с вами. Тот, которому вы должны передать, — Владимир Иванович кивнул на чемодан, — документы. И открою вам секрет — вместе с чемоданом, как сообщила наша разведка, они намеревались увезти за границу и вас.

В углу работал большой магнитофон, похожий на фанерную тумбочку. Неторопливо крутилась тяжелая кассета с пленкой.

— Я ничего не знаю, — ответил Гарновский. — Документы пропавшей экспедиции я нашел в бочке на берегу после наводнения. Решил их обработать в отпуске, какую пользу они…

— Гарновский, встаньте. Подойдите и посмотрите на эту цветную занавеску.

Волоча левую ногу, Гарновский подошел к деревянной полированной раме и уставился на шторку с голубыми цветами.

Солдат, сидящий за пишущей машинкой, щелкнул переключателем. Шторка, колыхаясь, поднялась вверх. За ней оказалась витрина из толстого стекла. Гарновский вздрогнул. Там, в комнате за стеклом, сидели на скамейке его агенты: Метелкин, по кличке Крот, Каплин, по кличке Плясун, слюнявый Вадов, по кличке Иуда, Скобеев, радист дальней связи, по кличке Глобус. И еще кто-то, кажется, уголовники, которые достали для «Аквы» незаполненные паспорта.

Гарновскому сделалось плохо, брякнула трость, и он, обмякнув, сел на пол. Шторка сразу опустилась. Солдаты подняли Гарновского и плюхнули в мягкое кресло. Он дышал сипло, как рваная гармошка. Откашлялся, сел поудобней в кресле, вытянул левую ногу. Солдат поставил перед ним графин с томатным соком и стакан.

— У меня к вам просьба: в тюрьме меня с ними вместе не держите. — Резидент указал рукой на цветную перегородку.

— Никогда вы их больше не увидите, Аква.

Гарновский выпил стакан сока, глаженым платочком обтер губы и, прикрыв сонно глаза, стал рассказывать:

— В девятнадцатом году моего отца завербовал генерал Шильников[2]. Но я считаю, что отец пошел к нему добровольно, потому что революция лишила его миллионного состояния, которое он должен был получить от купца Хаменова, своего тестя. Моя мама была младшей дочерью купца Хаменова. Мой отец поставлял Шильникову агентурные данные, выполняя его поручения. Они готовили восстание в Братском районе. Потом отец исчез и появился года через полтора. Я в то время учился в университете на геологическом факультете. Дела у меня шли неважно, сокурсники относились ко мне предвзято. Я под всякими предлогами избегал физического труда. Не ходил грузить платформы, не участвовал в строительстве городской больницы. И резко выступил на собрании, когда вся комсомолия пошла вытаскивать бревна из Ангары. Моя подруга простыла тогда в ледяной воде и попала в больницу. Ректору я написал гневное письмо, но отправить его не успел, появился мой отец. Я почувствовал, что он приехал из-за кордона. Он велел мне немедленно идти в университет и на собрании покаяться и впредь участвовать во всех работах. Он сказал, что скоро все изменится, а сейчас надо вести себя, как вся чернь. Его просьбу я выполнил. И вскоре, когда по заданию комитета комсомола все пошли на строительство овощехранилища, я один из всех перевыполнил норму по рытью котлована. Обо мне написали в стенгазете. Хвалили. Отношение ко мне изменялось. Однажды отец попросил выкрасть из университетского геологического музея образцы пород, собранных по северу Байкала, Лены и Ангары. В университете был в ту пору ремонт, и я сделал это без особого труда. Потом он научил меня владеть фотоаппаратом, и велел переснять карты этих же северных районов, напомнил мне об осторожности. Задание отца я выполнил, когда нам дали эти карты для курсовой работы.

— Как вам удалось скрывать фотоаппарат?

— Он был миниатюрный, чуть больше спичечной коробки. Я его прятал во внутреннем кармане пиджака.

— Как звали вашу подругу, которая заболела воспалением легких?

Гарновский удивился такому вопросу.

— Людмила Федосеева.

— Опишите ее.

— Черные глаза и волосы, Смуглое лицо. Изумительной красоты зубы. Жила в общежитии. Родом из Верхнеудинска.

— Ваш отец ее знал?

— Нет.

— Где она сейчас?

Гарновский тяжело вздохнул:

— Погибла на фронте в первый месяц войны. Читал о ее подвиге в журнале «Огонек». Один на один пошла на танк и подорвала его… Итак, потом отец исчез. Я знал, что он готовит восстание кулаков в Братском районе. Зимой 1930 года отец вновь появился в городе, передал мне задание под кодовым названием «Аква», по-русски вода, познакомил с Метелкиным и еще с теми, кто сейчас сидит у вас за стеклом. Я назначался главным. Мне это льстило. Места тайников, где в дальнейшем для нас положат деньги, портативные рации и питание к ним, знал только я один. Я вам их назову.

— Мы знаем. Вы лучше скажите, как вам стало известно, что в Катушевск пятнадцатого числа прибывает связник?

— Не знал. Мне еще тогда было приказано появляться в Катушевске каждый год с 15 по 20 декабря. Я появлялся, но на связь ко мне никто не выходил. Может, и сейчас не выйдет?

— Где ваш отец?

— В 1933 году, во время восстания кулаков в Братском районе, он был убит. Я узнал это на открытом судебном процессе, когда здесь, в городе, судили кулаков.

— Кто из них вас знал?

— Никто. В лицо меня знал только отец. У меня мысль, которую я могу сказать только лично вам.

Платонов пододвинул к краю стола листок бумаги:

— Пожалуйста, напишите.

Дрожащей рукой Гарновский взял карандаш и написал всего две строчки. Платонов прочитал. Вынул спички, поджег листочек и положил его в стеклянную пепельницу.

— Все зависит от того, насколько правдиво вы нам расскажете. А теперь ответьте на такой вопрос: комсомольцев Жмыхина и Котельникову вы специально бросили в тайге?

Гарновский отшвырнул трость, сбросил шляпу, обидчиво засопел:

— Не было у меня такой мысли и не могло быть. Я обыкновенный трус. Я убил лошадь и думал, пока волки будут ее жрать, спасусь. Их я послал вперед, чтоб успеть выйти в эфир. Они мне нужны были, как воздух. Дело в том, что в Катушевске я должен стоять у гостиницы с двумя людьми. Они должны быть обязательно младше меня. И второе требование, один мой спутник должен быть мужского пола, другой — женского. Это мой пароль. Поэтому Котельникова и Жмыхин для меня были находкой. Я их хотел взять с собой в Катушевск.

— А словесный пароль?

— Никакого. Я должен три дня подряд появляться у гостиницы с двумя людьми. Одет я должен быть вот так, как сейчас.

Владимир Иванович нахмурил брови.

— А детей потом куда?

— Честно скажу, убивать их я лично не стал бы.

— А что у вас произошло с Жуховым?

— Я думаю он работал (да будет ему земля пухом) на какую-то другую разведку. Я подозреваю — на Англию или Францию.

— А кто его убил?

Гарновский заволновался. Вспотели ладони. Лицо побелело.

— Стрелял Метелкин. Без моего ведома. Стрелял в тот момент, когда Жухов обнаружил бочку с пропавшими документами. Чтобы отвести уголовный розыск от Метелкина, я велел жуховские вещи подбросить Челпанову.

— Кто у Самоволина рылся?

— Я рылся. Шапку с сеном на голову надел и залез, документы искал.

— Кто сжег дом на Байкале у капитана «Таежницы»?

— Каплин. Взял старые лоции, — Гарновский кивнул на чемодан, — а дом, дурак, сжег. У них — Метелкина, Каплина, Скобеева, Вадова — замашки кулацкие…

Владимир Иванович нажал кнопку и попросил в микрофон:

— Ольга Филипповна, пригласите экспертов для вскрытия чемодана.

Арестованный заискивающе посмотрел в глаза майору Платонову:

— Скажите, мне жизнь сохранят?

— Сохранят, если вы будете откровенны даже в мелочах.

Резидент оживился:

— Я для СССР ничего плохого еще не успел сделать.

— А проект дороги типа «Радуга»?

В кабинет вошли три женщины и мужчина в белых халатах. На руках у них были тонкие резиновые перчатки. Попросили у Гарновского ключи. Мужчина поставил на стол чемодан. Щелкнули замки. Эксперты подняли крышку.

Гарновский, привстав, взглянул в чемодан и вскрикнул. Затем тупо уставился на него. Ровными рядами там лежали старые учебники и кусок штукатурки, на котором было написано красным фломастером: «Смерть тебе, предатель Родины».

— Под-ме-нили, — едва вышептал Гарновский.

Глава 17

Эксперты безучастно смотрели на пачки потрепанных учебников. Молчали и потирали руки. Хрустели прозрачные резиновые перчатки. Владимир Иванович через боковую дверь вышел из кабинета. Дверь полностью не закрыл и слышно было, как он кому-то приказал:

— Вызовите сюда лейтенанта Дмитриева. Спит? Все равно разбудите и немедленно сюда. — Снова зашел в кабинет.

— Как себя чувствуете, Гарновский?

— Покорнейше благодарю, мне лучше.

— Оставьте здесь пальто, шляпу, трость. Вас проводят.

— В тюрьму?

— Нет. Учитывая вашу просьбу, мы поместим вас в другом месте со всеми удобствами, но при охране.

Гарновский встал и, кивая головой, словно деревянная кукла, стал рассыпаться в любезностях.

Когда кабинет опустел, Платонов набрал номер телефона милиции:

— Оперативную группу Морозова срочно в особняк экспедиции. Всех доставить сюда. — Платонов посмотрел на старые книги, на кусок штукатурки и обратился к лейтенанту, сидящему за пишущей машинкой:

— Сработали ребята отлично, а Дмитриеву за ротозейство отпуска не видать как своих ушей. Сообщать ребятам о том, что мы использовали их как источник информации о Гарновском, конечно, не надо, а вот поругать их и Дмитриева стоит.

Лейтенант улыбнулся, потому что знал — Борис Дмитриев еще вчера получил новое задание и на днях исчезнет на полгода. И сам генерал, начальник контрразведки, пожелал ему вернуться назад целым и невредимым.

Майор Платонов закрыл чемодан с учебниками и по переговорному устройству сказал:

— Вячеслав Валентинович, зайди ко мне. — Не успел Колесников войти, как Владимир Иванович приказал: — Надевай пальто, шляпу, бери в руки трость и садись в кресло, сейчас их привезут.

Колесников облачился в одежду Гарновского. Сел, выпрямил в сторону ногу. Платонов обошел его вокруг.

В приемной громко хлопнула входная дверь и послышался шум:

— Извините за пардон, я здесь ни при чем. У них я оказался случайно. Я их всех в глаза не знаю. Отпустите меня немедленно, я неприкосновенная личность, я работник торговли.

Распахнулась дверь, и солдаты завели испуганного работника торговли, Шурку Подметкина.

Подскочил Платонов:

— А меня, Шурка, тоже не знаешь?

— Извините покорнейше за пардон, я вас, Владимир Иванович, первый раз вижу.

Военные засмеялись. И «неприкосновенное лицо» Шурка Подметкин, поняв свой промах, сник.

Таню завел седой офицер и предложил ей стул. Петька с Тимкой, волоча за ручку чемодан Гарновского, зашли сами. Увидели майора Платонова и опешили.

Вместо приветствия Владимир Иванович хлопнул негромко ладонью по столу:

— Вы зачем стащили чемодан у этого человека? — Он показал в сторону кресла.

Черные Петькины глаза вспыхнули ненавистью:

— Он предатель.

— У вас нет доказательств, молодые люди, — раздалось с кресла.

Таня сказала коротко:

— Есть.

Майор Платонов почему-то улыбнулся:

— Товарищ Гарновский, вы свободны, можете идти.

Гарновский встал и, не поворачивая лица к ребятам, прошагал, стуча тростью вдоль кабинета, и вышел в полуоткрытую боковую дверь.

Таня вскочила:

— Владимир Иванович, не отпускайте его, он, честное слово, шпион.

— Разберемся, Танюша.

— А я и сам не пойду, — заявил вдруг Гарновский и вернулся из коридора. Сбросил перчатки и пальто…

— Колесников!

— Эх, вы, следопыты, — сказал он теперь своим голосом. Потрепал Тимку по голове.

Петька от досады закусил губу:

— Надо же! Обвели как второгодников из вспомогательной школы.

Шурка вдруг вышел вперед и ляпнул:

— У господина Гарновского, извините за пардон, пузо напитанное, как у нормального буржуя, а у вас подтянуто, как миль, пардон, у голодного волка.

— Надо учесть, — серьезно шепнул Колесникову майор Платонов.

— Пузо, Шурка, дело наживное, — засмеялся Колесников. — А то, что господин Гарновский потолстел, виноват только ты. И не моргай глазами. Ты его своей «доставкой на дом» откормил.

Владимир Иванович взял у Петьки чемодан, поставил на стол.

— Все здесь?

— Мы добавили туда только револьвер начальника пропавшей экспедиции.

— Во-первых, ребята, большое спасибо за службу. Во-вторых, ни о Гарновском, ни о чемодане никому ни слова.

— Ясно! — громче всех сказал Шурка.

— Кстати, Подметкин, о тебе. Ты почему не учишься?

Шурка опустил голову. Встала Таня.

— Владимир Иванович, ему не на что жить, и поэтому он работает, а на наши деньги не захотел. Он очень хороший, наш Шурка. Я, говорит, вам буду помогать, а потом, когда вы получите дипломы, поможете мне. Он бухгалтером-экономистом хочет быть в экспедиции. Правильно я говорю, Шурка?

Шурка всхлипнул:

— Правильно.

Платонов посмотрел на часы. Было уже утро. Он подошел к зеленому телефонному аппарату, висящему на стене, позвонил куда-то и спросил: есть ли в геологоразведочном техникуме отделение с экономическим уклоном. Потом стал звонить по белому телефону. Разговаривал долго, несколько раз называл Шуркину фамилию.

— Слышали? Завтра, Шурка, иди на курсы вместе с ребятами. Петька, проводишь его к директору. А директор, мы договорились, проводит в группу, которая готовится для поступления на планово-экономическое отделение. Управление геологии согласилось платить тебе ежемесячное пособие.

Ребята поблагодарили Платонова.

— Но знайте, что в дальнейшем вы будете работать только в нашем геологоуправлении.

— В одной экспедиции? — спросила Таня.

— Если пожелаете, то в одной. — Все четверо заулыбались. Платонов закрыл боковую дверь: — А теперь, ребята, самое главное. Почему вы полезли в вагон к Гарновскому? Вы нам чуть не сорвали важную операцию.

— Мы не думали, что вы знаете о Гарновском, — быстро заговорила Таня, — их целая шайка,

— Хоть десять шаек. Вы же в вагоне видели нашего сотрудника.

«Никого мы не видели», — хотел было сказать Петька, но тут зашел офицер в белом халате и положил на стол Платонову пачку фотографий. Платонов нажал кнопку:

— Лейтенанта Дмитриева ко мне. — И стал рассматривать фотографии.

— Мальчишки, — зашептала Таня, — скажите еще о Жухове, может…

Распахнулась дверь, и военный прямо с порога отчеканил.

— Лейтенант Дмитриев по вашему приказанию прибыл.

Ребята растерялись. В военной форме стоял… Васька Жухов. К бороде от виска шел широкий шрам.

— Чемодан покупал он, — шепнул Петька Тимке.

Платонов поздоровался с Жуховым за руку:

— Дмитриев, расспроси ребят про те моменты, о которых мы вчера говорили.

— Слушаюсь. — И обратился к ребятам: — Пойдемте, други мои, ко мне в кабинет.

Справка

…Гарновский, спасая свою жизнь, вспоминал сотни незначительных, на первый взгляд, деталей из своей шпионской деятельности. Поведал о своих родственниках, «на семь колен в обе стороны», как в дальнейшем скажет лейтенант, работавший в экспедиции под фамилией Василия Жухова. Колесников тщательно усваивал сведения Гарновского.

Комсомольцы Петр Жмыхин и Таня Котельникова, которые должны были выполнить роль пароля, получили четкие инструкции. Документы пропавшей экспедиции, схемы Самоволина и карты-лоции, украденные в сгоревшем доме Федора Ивановича, были тщательно скопированы. Копии были переданы в геологоуправление, а подлинники вновь уложены в черный чемодан.

Когда все было проверено, взвешено и оценено, операция «Подмена» началась. О ней были поставлены в известность работники контрразведки города Катушевска.

Во вторник рано утром к аэропорту подошла автомашина. Вышли трое. Высокий, слегка согбенный мужчина, белокурая девушка и стройный юноша. Мужчина в темном клетчатом пальто, тяжелой шляпе, в темных очках. В левой руке он держал инкрустированную бронзовую трость, в правой — черный чемодан с никелированными уголками. Девушка была в синем пальто и в синей пуховой шапочке под цвет глаз. На юноше хорошо сидела меховая куртка и такая же шапка. Они подходили к зданию вокзала, когда по трансляции объявили о посадке на рейс В-78.

В город Катушевск группа «Подмена» прибыла вовремя. Из окна идущего на посадку самолета Петька заметил в колышущихся зеленых океанских волнах огромное судно. Палуба походила на стадион, посыпанный желтым песочком. На борту многометровыми буквами было написано на русском, английском языках: «Марука сан».

Самолет приземлился мягко. Сделал пробежку и остановился напротив стеклянного здания. Подкатил трап. Группа «Подмена» из самолета вышла последней. Таня почувствовала, что в Катушевске намного теплее. На сопках снега вообще не было. Встречающие были в шляпах и беретах. Много военных и моряков.

— Петька, — прошептал Колесников, — смотри такси.

— Хорошо, Георгий Николаевич.

Колесников не улыбнулся. Два года подряд он внушал себе, что он не Колесников, а Георгий Николаевич Гарновский. Он вжился в эту роль настолько, что арестованный руководитель «Аквы», наблюдая за ним, сказал:

— Колесников, вы больше Гарновский, чем я сам. Мимо них медленно прокатила машина с шахматными клеточками на дверце. Номер 77-07. По инструкции остановить машину должна Таня. Петька подтолкнул ее. Таня выскочила на дорогу, замахала красной вязаной рукавичкой. Шофер затормозил, открыл дверцу — куда?

— В центр, к бабушке.

Шофер посмотрел на Таню, кинул взгляд на зеркало заднего обзора.

— У меня бензин на нуле, доедем ли до бабушки?

Ответ точный. Таня улыбнулась и крикнула:

— Георгий Николаевич! Петька! Идите сюда, он согласился.

Постукивая тростью, Гарновский гордо вышел из-за киоска.

— С севера едете, — сказал ему шофер, — денег, поди, вон полный чемодан прете.

— Не подговаривайтесь, больше червонца не дам.

— Тогда плату вперед. Знаем мы таких — прешь его через весь город, а он тебе рублевку и в кусты.

Гарновский снял черную перчатку, вытащил из кармана десятку и брезгливо подал таксисту.

Шофер на глазах у стоящих пассажиров разгладил купюру. Глаза стрельнули по номеру — 770700.

Шофер сразу стал услужливым. Помог сесть Тане, Петьке. На первое сиденье посадили Гарновского. Машина вышла на магистраль и увеличила скорость до предела. Шофер, не отрывая глаз от дороги, произнес:

— «Марука» пришла с опережением на два часа, уже швартуется.

— Видел ее с самолета, — ответил Колесников.

Промелькнул пост ГАИ. Милиционер с полосатым жезлом погрозил кулаком — не превышай, мол, скорость, хоть ты и таксист.

Начались кварталы города. Выехали к океану. На рейде стояли военные корабли, чистенькие, как айсберги на школьных картинках. В гостинице группа заняла номер на третьем этаже. Проводив их в комнату, распорядитель сказал:

— Это наш лучший номер.

— А теперь, — сказал Вячеслав Валентинович, — мы немного прогуляемся и придем обедать. Племянники мои, — он кивнул на Петьку с Таней, — никогда не видели океана.

Распорядитель поднял палец вверх:

— Океан, он суровый, следует быть осторожным. Один неверный шаг, и пропал. Бултых, и нет тебя.

Петька смотрел в окно вдоль улицы. В порту стояло столько судов, что невозможно было сосчитать мачты. Рев паровых кранов и лязг лебедок не доносился, но стальные стрелы беспрерывно опускались и поднимались. Словно стая сказочных журавлей, тюкая носами, выклевывала из трюмов машины, трактора, бочки, станки…

У ворот порта стоял сторож в короткой черной шинели и шапке с кокардой. Но без оружия. Вот он поспешно зашел в будку и позвал туда свою рыжую коротконогую собачонку. Обратно вышел один и стал растворять железные полотнища ворот.

— Идут! — крикнул Петька.

Колесников посмотрел в окно:

— Они!

Торопливо оделись, взяли чемодан. Выйдя из гостиницы встали у газетного киоска. Колесников вынул из кармана газету и вполоборота к идущим иностранцам стал читать. Таня с Петькой встали рядом, делая вид, что рассматривают океан.

Торговая «администрация» медленно приближалась. Впереди шел капитан. Толстый японец на коротких ногах. Из толпы выделялся высокий белый бизнесмен с орлиным носом. Он нес пузатый портфель из крокодиловой кожи.

Расстояние до делегации сокращалось. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять… Таня с Петькой затаили дыхание.

Но… разговаривая, «гости» проходили мимо. И никто из них не взглянул на группу «Подмена».

Вдруг круглолицый седой японец отстал от толпы и подбежал к газетному киоску, заглянул в окошечко:

— Пожалуйста, газета, — желтым пальцем он ткнул в «Красную звезду» и подал советский рубль. Пока киоскерша, наклонясь, отсчитала сдачу, японец, быстро вращая головой, тихо спросил у Тани:

— Как звадь дад-дю?

Таня отлично сделала настороженный вид:

— А вам зачем?

— Очон нужно. Скажи, а? — лицо японца расплылось в слащавой улыбке, из-под губ вылезли широкие зубы, шрам на щеке изогнулся.

Таня поняла: больше тянуть нельзя. Чуть подалась к японцу и прошептала:

— Гарновский Георгий Николаевич, — затем дипломатично покосилась на газетный киоск.

— Ничего, ничего, — сказал японец, — кушать маро-маро пойдем. — Он взял сдачу и чуть ли не вприпрыжку побежал догонять «гостей».

— Черт его знает, что такое, — проворчал Петька.

Колесников сложил газету, засунул ее в карман.

— Спокойно, друзья. Нас пригласили пообедать. Связист осторожничает. Пойдемте.

Они прошли в гостиницу. В левом углу вестибюля белый горбоносый бизнесмен налаживал прическу. У его ног стоял тот же огромный портфель из крокодиловой кожи. На вошедших он не оглянулся. Он и так видел их в зеркало. Уложив волосы в скобку, он оглядел вестибюль гостиницы. Когда проходил мимо группы «Подмена», то сказал по-английски, как будто сам себе:

— Пойдем в ресторан.

Колесников мгновенно разделся. Пальто, шляпу и перчатки подал вахтеру. Опершись на трость, взял чемодан и чинно пошел по коридору.

— Дети, поднимитесь в номер потом…

Он сделал ударение на слове «потом».

Петька с Таней, немного потолкавшись в пустом вестибюле, вышли на улицу. Вечерний ветер был влажен. На кораблях, стоящих на рейде, манящими звездочками горели сигнальные огоньки. Над портом полыхали лучи прожекторов. Там шла работа. Как заведенные бесконечно кланялись стрелы кранов большой грузоподъемности. Надрываясь, скрипели лебедки.

Временами ветерок доносил команды рабочих докеров:

— Майна. Майна помалу. Стоп. Вира.

— Где ваш номер, господин Гарновский? — спросил по-английски Джем Уайд,

— На третьем этаже,

— Пойдемте туда.

— Может, лучше здесь? — Колесников кивнул на дверь туалета.

— Вы очень пугливы, Гарновский.

— Поэтому я и живой.

Джем не ответил. В номере он спросил:

— Что у вас там?

— Документы пропавшей экспедиции.

— Хорошо, очень хорошо. А нынешняя информация?

Колесников постучал пальцем по виску — все здесь.

— Прекрасно. Мы решили взять вас, мистер Гарновский, с собой. Как вы на это смотрите?

— Рискованно. Могут поймать. Или, как русские говорят, засечь.

— Русским сейчас не до этого. Они пьянеют от победы и голода. А мы, зная психологию, пользуемся моментом,

— Но осторожность не помешает.

— Вы очень и очень запуганы, Гарновский, и не чувствуете политическую ситуацию. Мы их союзники по прошедшей войне, а русские доверчивы к своим друзьям. Сегодня вы будете на корабле. — Он распахнул свой необъятный портфель. — Быстро перекладывайте сюда, Бросая опытный взгляд на пачки документов пропавшей экспедиции, шпион прищелкивал пальцами: — Хорошо, очень хорошо. Вас ждут награды. Вас ждет приглашение в Белый дом, там вручат вам награды вашего отца, забыл его фамилию. — Холодные глаза уставились на Колесникова,

«Дешевая проверка», — подумал Колесников и ,улыбнувшись, шепотом сказал:

— Мои родители свои фамилии соединили. Гарновский—Хаменов был папа.

Джем щелкнул пальцами.

— Да, да, господин Хаменов, кажется, он сердечно любил… — Опять защелкал пальцами, как бы призывая Колесникова подсказывать.

— Никого мой папа не любил, кроме моей матушки, нелепо погибшей во время прогулки на Байкале. — Колесников изобразил на лице скорбь, но длинные его руки быстро и четко перекладывали документы в портфель Джема.

— Простите, мистер Гарновский, вашу матушку звали, кажется, Людмила Федосеевна?

— Вы запамятовали, — ответил Колесников, — и из фамилии сделали отчество. Федосеева Людмила была моим юношеским увлечением. И давайте быстрей уйдем отсюда, а то вместо спасительного корабля я могу оказаться в НКВД, ведь могут сейчас вернуться дети.

— Они вас хорошо знают?

— Сироты, живут без родителей. Взял их на зиму к себе до следующего полевого сезона.

— Прекрасно, мистер Гарновский. После ресторана мы с вами — только трость придется оставить — пойдем на пирс.

Джем кратко, по-военному, изложил план попадания Колесникова на корабль «Марука сан». С тяжелым портфелем он остановился в дверях:

— Через четверть часа спускайтесь в ресторан и подсаживайтесь к нам. О, чуть не забыл. — Из кармана он вытащил две маленькие шоколадки без обертки. — Угостите детей и сразу уложите спать.

— Снотворное или яд?

— Яд. Действует, знаете ли безупречно. Заснут и… А утром мы будем уже в нейтральных водах.

С улыбкой Джем вышел в коридор. Колесников засек время. Посмотрел в окно. На улице Петьки с Таней не было. Осторожно выглянул в коридор. И сразу открылась дверь напротив со стеклянным глазком в центре. Выскочили Таня и Петька и — юркнули в номер к Колесникову.

— Как туда попали?

— Распорядитель завел и накормил.

— Ну и отлично. — Колесников плотно закрыл дверь, повернул в скважине ключ. — Слушайте, ребята, и запоминайте для Платонова. — Колесников слово в слово передал Тане и Петьке разговор с белобрысым Джемом. О ядовитых шоколадках умолчал. — А теперь — мой приказ. Из комнаты больше не выходить, в окна не выглядывать. Ложиться спать, и до утра, пока к вам не постучится таксист, притворяйтесь спящими.

— Как мы узнаем, что стучится таксист?

— Он постучит три раза по семь. Ну что же! Сейчас я приведу себя в порядок, уйду в ресторан и сюда больше не вернусь. — Он зашел в ванную комнату, через лист бумаги размял шоколадки, бросил их в унитаз и смыл водой. Заметил: вода окрасилась в желто-зеленый цвет. Вытащил зажигалку и, не касаясь пальцами внутренней стороны листа, поджег его над раковиной, затем тщательно вымыл руки. Поправил перед зеркалом костюм, галстук и вышел к ребятам.

— Будем прощаться.

Прощаясь с ребятами, он прощался с Родиной.

Колесников вышел в коридор. Щелкнул замок.

Тане и Петьке хотелось побежать и остановить разведчика, шагнувшего навстречу смертельной опасности…

У себя в городе Петька и Таня появились через двое суток. Пустой черный чемодан сдали майору Платонову. Отдохнув, приступили к занятиям.

Сообщений от Колесникова не было.

Томительно тянулось время.

Наступила весна. Синими ночами в распахнутые окна доносило нежный запах багульника, тревожащий скитальцев тайги.

Небо чертили метеориты, словно искры далеких костров. В городских садах оркестры исполняли танцевальные мелодии. Подолгу шептались у Ангары влюбленные пары. Буйствовала в скверах сирень.

В одну из таких ночей радиоконтрразведка уловила позывные. Едва слышные сигналы сложились кодировщиками в шифрограмму: «Приступил к работе. Колесников».

Прошло пять лет. Лучшим выпускникам геологоразведочного техникума были вручены комсомольские путевки на строительство Северной магистрали: геологам Петру и Татьяне Жмыхиным, топографу Тимофею Булахову и технику-экономисту Александру Подметкину.

Следует добавить, что геологи Жмыхины своего первенца назвали именем человека, работающего вдали от Родины.

Примечания

1

Профессор Московского университета, физик Э. Е. Лейст на основании многолетних кропотливых вычислений составил впервые в мире карту Курской магнитной аномалии. Летом 1918 года он, поддавшись уговорам неизвестного «друга», выехал лечиться в Германию. «Неизвестный» уговорил профессора взять с собой материалы исследований, «чтоб на курорте можно было работать». А в августе пришло сообщение из Германии, что профессор «внезапно умер».

Позднее через подставное лицо Германия предложила Советскому правительству выкупить карты и документы за восемь миллионов рублей золотом. Советское правительство от такой сделки отказалось.

2

И. Ф. Шильников при царе — начальник Иркутского военного округа. В эмиграции — атаман Харбинской станицы. Он же был руководителем антисоветской харбинской организации «Братство русской правды», злейший враг нашей Родины. Ликвидирован незадолго до начала Великой Отечественной войны в операции, блестяще задуманной и проведенной работниками Иркутского ОГПУ.

Content

Имшенецкий Вячеслав Андреевич Подмена

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания