Энн Миллер

Взгляд в прошлое

Странные мысли порой одолевают книголюбов, опьяненных Старинной кожей переплетов и пресыщенных изобилием слов на желтоватой бумаге. Стоит хотя бы двум библиофилам оказаться рядом, как они тут же начинают сравнивать фитцдже-ральдовского Ника с конрадовским Марлоу, или применять волновую теорию к парадоксам Зенона, или обзывать рекалесценцию

[1] остывающего железа кратковременным сумасбродством, присущим кризису среднего возраста. Я довольно долго был знаком с причудливыми выкладками одного такого знатока. Звали чудаковатого ученого Мортимер Феч-нер. Я познакомился с ним три года назад на «Хольсоне», каковой прославился торговлей редкими и старинными рукописями. Конечно, аукционистам случалось продавать и Марка Твенаг и Вермеера, но специализировалось заведение на восстановлении и хранении инкунабул и пергаментов, исполненных собственноручно такими светилами древности, как Тертуллиан

[2] или Альберт

[3].
Как-то раз я пришел на аукцион с поручением приобрести первое издание Коперника «О вращении небесных сфер», опубликованное в 1543 году, когда сам Коперник пребывал на смертном одре. Эта чрезвычайно редкая книга заслуживала особого внимания, потому что числилась в списке библиотеки Кеплера

[4], и в ней на полях были собственноручные примечания и заметки владельца.
Начальную цену назначили в 600 тысяч долларов. Я присутствовал на аукционе как агент покупателя, который пожелал остаться неизвестным. Мне тогда было 23 года, и я полагал, что все на свете знаю. Два года я изучал предмет у самого Ларкина, великого человека, которого я разгадал много позже: он обладал толстой кожурой репутации, оставаясь довольно-таки мелкой сущностью. Я привнес в наши с ним отношения искреннюю любовь к книгам и наивную веру, что коллекционеры тоже их любят. Он же снабдил меня деловым подходом к изучению и оценке предметов, а также придал моим манерам некоторый налет изысканности и искушенности. Это был уже мой пятый аукцион.

Как и остальные покупатели, я заблаговременно, еще неделю назад приходил сюда, чтобы осмотреть книгу. Я обратил внимание на дефект в букве «Н» в четырнадцатой строке двадцать пятой страницы и сравнил образец почерка Кеплера с заметками на полях. Изучил официальное свидетельство подлинности, выданное самым авторитетным экспертом по Кеплеру и Копернику. И у меня не зародилось ни капли сомнения, что книга и заметки - подлинник.

В день аукциона я оделся весьма тщательно. Ларкин учил меня, что для агента девять десятых успеха составляют умение привлечь внимание, подать товар (самого себя), а также талант выступления на публике. «Всегда надо, - наставлял он, - воплощать образ богатства, прозорливости и благоразумия, чувства собственного достоинства и абсолютного авторитета в своей области». Именно поэтому в моем гардеробе было два якобы повседневных костюма, сшитых на заказ. Каждый из них стоил столько же, сколько трехмесячная аренда моей мансарды. По случаю такого аукциона я выбрал сизо-серый костюм. И льняную рубашку с жемчужным отливом. Без галстука. С расстегнутой верхней пуговкой.

Я прибыл в «Хольсон» за десять минут до начала торгов. Согласно программе, «Вращение» поднесут к молотку по меньшей мере через час, но я взял за правило приходить пораньше, чтобы быть на виду у своих потенциальных клиентов. С собой я всегда имел миниатюрную коробочку для золотых визитных карточек и надеялся, что у меня появится возможность щелкнуть замочком и всучить хоть пару штук в какие-нибудь очень богатые ручки.

К моему удивлению, аукционный зал был переполнен, что лишило меня возможности выбирать, с кем сесть. Вместо того, чтобы сидеть в «нужной» компании, по соседству с дорогими костюмами и сверкающими драгоценностями, я оказался зажатым между молодой женщиной, работающей агентом первый год, и пожилым, довольно убого одетым джентльменом, от которого воняло трубочным табаком. Я уселся поудобнее и взглянул на женщину: помнится, ее звали Лизетта. Она была одета в серо-голубой костюм бизнес-леди с укороченной юбкой - очень стильно и очень женственно. В бриллиантовых серьгах сияли и переливались огоньки, когда она поворачивала голову.

- Привет, Сэм.

- Салют, Лизетта. Необычайно многолюдно для начала торгов, с чего бы это?

- Они подняли цену на дневники Кеттльмана. Я думала, ты знаешь… Всё утро обзванивали покупателей.

- У меня мобильник был отключен, - печально сказал я. Ни за что и никогда я не отключил бы телефон перед торгами, даже несмотря на свое отсутствие в списке особых клиентов, которых принято предупреждать о любых аукционных изменениях. И попасть в этот список я не мог. А она и подавно. Интересно, откуда она узнала?

- Скорее всего, Ришад собирается стать единственным претендентом на эти дневники и самолично прибудет торговаться. Сегодня днем он летит обратно в Египет, и программу из вежливости подстроили под его планы, - сообщила Лизетта.

Принц Ришад был коллекционером Дикого Запада, а точнее, всего, что хоть как-то связано с ковбоями. Один лишь его интерес взвинтил цену на дневники Кеттльмана, хотя непохоже, что кто-нибудь сможет переиграть Ришада. Я его даже не видел никогда. Осторожно и, как мне казалось, незаметно я оглядел зал: смогу ли узнать принца?

- Человек с красным галстуком, на две трети сзади справа, - прошептала Лизетта. И добавила, заметив мое замешательство: - Ладно тебе, все в порядке. Если бы я чего-нибудь не знала, то спросила бы у тебя.

Уверен, что не спросила бы. Весь смысл нашей игры в бизнес состоял в том, чтобы выказывать свою осведомленность, а значит, являться игроком.

Помощник аукциониста вышел на подиум. Он искусно и красиво связал лот номер 41 с его солидным прошлым, с самой историей. Он рассказал, что Питер Кеттльман был одним из старых владетельных баронов, имел 5000 акров плодородной земли и 3000 голов скота. Тем не менее существовало одно обстоятельство, которое отличало его от остальных землевладельцев. Он учился в Гарварде. Кеттльман обладал некоторыми литературными амбициями и, хотя ему так и не удалось опубликовать роман, поддерживал добрые отношения с такими людьми, как Оуэн Уистер, Зейн Грей и Гарольд Белл Райт

[5]. Его журналы были полны пустых сплетен, праздных слухов о них и очерков о настоящей деревенской жизни.
Аукционист назначил стартовую цену в 25 тысяч долларов. Ришад, презрев правила аукционного этикета, тут же предложил 75 тысяч, и торг по этому лоту кончился. Пожилой джентльмен рядом со мной тихонько рассмеялся, будто произошедшее оказалось великолепной шуткой, а я тем временем размышлял, как бы заполучить Ришада в клиенты. Принц со всей своей свитой покинул зал, и аукционист объявил следующий лот.

Им оказалось полное собрание сочинений Б.М.Боуэр. Как объясняла программка, она была одной из первых, писавших в жанре вестерна, и одной из немногих, кто действительно жил на Диком Западе и в полной мере изобразил «притягательность Дикого Запада». Именно этот набор книг принадлежал самой Боуэр, и хотя ни одно из изданий не было первым, но заново переплетенные еще при жизни писательницы кожаные тома с золотым обрезом пребывали в прекрасном состоянии и смотрелись настоящим собранием.

Все это расписывалось в каталоге самыми яркими красками. Аукционист просто представил лот как «Пункт первый, набор вестернов, написанных Б.М.Боуэр. Собственность автора. 62 тома. Кожаный переплет». Столь малый интерес аукциониста к предмету и довольно сухое объявление позволили мне заключить, что книги составляли лишь часть некоего целого, большой контрактной сделки, в которую, возможно, входили и дневники Кеттльмана. Эту скуку надо было переждать, чтобы двинуться к более редким лотам.

Аукционист заявил начальную цену в 350 долларов. Старый джентльмен слева от меня кивнул, и я заметил, что аукционист на мгновение поколебался. Потом он подтвердил покупку.

- За триста пятьдесят долларов мистеру Мортимеру Фечнеру. Кто предложит 400?

Никто не предложил, и торги продолжились.

Пока добрались до «Вращения», прошло еще часа два. За это время Лизетта торговалась за инкунабулу гностического религиозно-философского труда эпохи Адриана и подлинник пергаментного письма Альберта Великого. И оба упустила в пользу покупателей, предложивших более высокую цену.

Старик, сидевший рядом со мной, больше не торговался, хотя с интересом наблюдал за процессом. Один раз он поднялся и вышел из зала, что я расценил как перекур, потому что, когда он возвратился, от него сильнее пахло табаком, а из нагрудного кармана торчала трубка.

Запах табака моментально перенес меня на ферму моего дяди. Я ездил туда каждое лето, пока мне не исполнилось восемнадцать, помогал пахать поле и убирать урожай. Тяжкий труд для мальчика, но после работы тетка выставляла на стол огромные блюда жареных цыплят, запеченной говядины, вареную кукурузу, картофельное пю-

ре и пироги с крыжовником. Еда была настолько аппетитна и вкусна, что с тех пор навсегда определила мои представления о стряпне и служила для меня эталоном. По вечерам дядя читал вслух какую-нибудь книгу, завладевшую его воображением, и именно здесь началась моя любовь к чтению. Мы сидели на заднем крыльце, мухи жужжали вокруг лампы, поля погружались в бесплотные звуки ночи, а тетя и я слушали Шекспира и Китса, Толстого и Кристофера Морли.

Наконец начались торги за Коперника. Вначале предложения поступали быстро: 600 тысяч, 650, 680… Когда цена поднялась до 700 тысяч долларов, остались только три претендента на лот: я, Лизетта и куратор музея астрофизики «Дедал». Я ощущал напряжение, исходившее от сидевшей рядом Лизетты - интересно, какой у нее лимит? Мой был в 900 тысяч. Я кивнул, соглашаясь поднять цену до 750 тысяч долларов, и она подняла руку, чтобы обозначить 775 тысяч. Я поднял до 800, и она заявила 805. Куратор музея предложил 815 тысяч, и я почувствовал, как Лизетта «сломалась». Остались лишь мы с «Дедалом». Я собирался уверенно выиграть этот лот. Поднял цену до 820, а куратор до 830. Я потянулся было вверх, чтобы поднять цену еще на 5 тысяч, но старик вдруг схватил меня за руку.

- Пусть забирает, - сказал он. - Вам это не нужно.

Я озадаченно посмотрел на него и в этот момент проиграл торг. Молоток аукциониста со стуком опустился:

- Продано джентльмену из «Дедала».

- Как вы посмели! - зашипел я на старика. - Как вы посмели перебивать!

Старик лишь удивленно поднял брови.

Я так разозлился, что мои слова, вылетая, превращались в бессвязное ворчание. Я протолкался мимо него к проходу. Не самое лучшее решение - покинуть зал после проигрыша торга, но мне уже было наплевать.

Я вырвался на улицу и зашагал вперед, не глядя по сторонам: все равно куда, лишь бы убежать от своей бессмысленной злобы. Накрапывал дождь, и улицы были безлюдны, не считая нескольких промокших душ, спешащих к теплу и свету, хоть к какому-нибудь подобию комфорта. Автомобили с шумом проносились мимо, поднимая грязные фонтаны брызг. Я остановился на перекрестке у светофора. Сигнал отражался в луже дрожащим красным леденцом. Перед тем как свет переменился, я повернул обратно в «Хольсон» - стремление к сухому месту преодолело мое озлобление.

Я вошел в ближайшую боковую дверь вместо главного подъезда, чтобы не обходить все здание по темной сырости, и оказался в коридоре для служащих. Стряхнул намокшее пальто и направился к аукционному залу, оставляя за собой цепочку маленьких лужиц. Завернув за угол, я увидел взволнованного аукциониста, который что-то настоятельно втолковывал лысому мужчине в черном костюме, и заключил, что в торгах объявлен перерыв.

- Да говорю вам, - кипел аукционист, - я очень тщательно проверил эти боуэрские книжки. Там ничего не было.

- Ну, вы что-то упустили. В ином случае Фечнер никогда бы… - лысый заметил меня. - Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр? - бесстрастно, но с нажимом спросил он, как обращаются смотрители музея к посетителям, пытающимся подобраться слишком близко к экспонату.

- Извините, вероятно, я ошибся дверью. Я собирался вернуться на аукцион.

- Позвольте мне проводить вас туда.

- Лысый парень по-быстрому сопроводил меня обратно в зал, и я выбрал себе местечко в заднем ряду. До самого конца торгов я не мог прийти в себя от некоторого ошеломления. Фечнер уже ушел. Лизетта была все еще здесь, но милосердно игнорировала меня. Я был абсолютно уверен, что моей карьере пришел конец. И что больше никогда не появлюсь на этом аукционе.

На следующее утро я спал много дольше обычного. Я слышал будильник и шум душа из соседней квартиры, но лишь поплотнее завернулся в одеяло и погрузился в полусон. Наконец, когда двери жилого комплекса отхлопали положенное, проводив своих топочущих хозяев, а время будто бы замедлило ход, как бывает в пустых комнатах, я выкатился из кровати и добрался до телефона.

Моя клиентка схватила трубку после второго гудка:

Итак, вы наконец-то соблаговолили доложить о проделанной работе.

- Мисс Арбакл, я могу все объяснить…

- Ни одно объяснение вас не оправдывает. Вы оставили торг, имея запас в 70 тысяч долларов. Вы больше не являетесь моим представителем. - И она бросила трубку.

Это было началом конца моей карьеры. Хотя мисс Арбакл давала мне указание хранить в тайне наши деловые отношения, вряд ли она остановится в «благородном» деле раскрытия моей некомпетентности и растрезвонит о провале своего агента своим друзьям. А те - своим.

Так и вышло. Мои Постоянные клиенты, столь тщательно подобранные, все меня бросили. Мой наставник Ларкин не отвечал на мои звонки, а товарищи по бизнесу сильно конфузились при встрече.

Я разместил объявления о предоставлении своих услуг в несколько разных газет и журналов, а сам перешел на кукурузные хлопья и быстрорастворимые супы. В хорошие дни я рассылал резюме. В плохие дни я вспоминал всю свою жизнь, как раковый больной с неутешительным прогнозом. У меня и раньше бывали неудачи, но ни одна не заставляла задуматься о взлетах и падениях. Теперь же казалось, что, возможно, я уже не смогу добиться успеха. И буду чувствовать себя счастливчиком, если сумею получить работу продавца в обувном магазине.

Однако фортуна улыбнулась мне. Перемена в ее капризном характере произошла как раз в то утро, когда я решил посетить приют для бездомных, уже полагая его своим будущим обиталищем. Я читал «Таймс» и завтракал рисовыми хлопьями, залитыми холодной водой, когда мой взгляд остановился на заголовке «Фальсификатор нагрел «Дедала» на 830 тысяч баксов». Это привлекло мое внимание. Возможно, куратор музея, будучи человеком дотошным, решил провести тест, проверку чернил во «Вращении сфер», а в лаборатории, где делали анализ, нашли анатаз

[6] в чернилах. Куратор требовал от аукциона возмещения убытков, а «Хольсон» отвечал, что подлинность книги официально удостоверена и они даже не могут себе представить, как авторитетнейший эксперт по Кеплеру игнорировал подобную аномалию.
Едва я успел закончить чтение статьи, как зазвонил телефон. Это был Ларкин.

- Дорогой мой мальчик, мне так жаль, что я не мог тебе перезвонить, поскольку только что вернулся в город. Но какой триумф с разгромом Кеплера! Как же, во имя всего мира, ты это узнал?

- Давайте просто скажем, что я знаю.

Я не собирался рассказывать моему бывшему наставнику, что от покупки вещи меня спасло лишь вмешательство Фечнера.

- Верно, верно, - мягко сказал Ларкин. - У каждого агента есть свои секреты. Ладно, мой мальчик, теперь у тебя полно клиентов, и ты сможешь сам назначать комиссионный процент. Я, знаешь ли, буду очень гордиться, если люди узнают, что ты некоторое время был у меня под крылом.

После этих слов мне следовало бросить трубку, но я этого не сделал. Я по-прежнему был в игре - делать связи, потакая тем, кто мог помочь мне вскарабкаться еще на одну ступеньку лестницы.

Один за другим мои бывшие клиенты вернулись. Все, кроме мисс Арбакл, которая, вероятно, чувствовала, что сожгла за собой мосты. Зато получил я больше. Я вдруг заделался лучшим в городе экспертом, моментально распознающим подделку, который может отделить приобретения с крепким инвестиционным будущим от вещей второго сорта, обреченных на провал.

В следующие полтора года я преуспевал. Делал деньги. Заводил знакомства. Я переехал из своей маленькой комнатушки в квартиру с высоким потолком и паркетным полом в престижном районе. Я даже приобрел для себя несколько вещей, в которые стоило инвестировать: маленькая статуэтка мальчика-дискобола из Помпеи и первое издание «Тамерлана» Эдгара По. Но как-то так получилось, что из моей работы ушла душа, и когда я бывал на коктейльных вечеринках, разговаривал с женщинами в дизайнерских нарядах и мужчинами в «ролексах», то размышлял, что никто из этих людей не подаст мне руку помощи в трудную минуту. Ни один из них не шевельнется, чтобы избавить меня от ночевок в картонной коробке под мостом. А потом задумался о том, помогу ли я кому-нибудь из них. Наверное, некоторым помог бы. Хочется верить.

Как-то раз я пораньше ушел с подобного сборища, чтобы прогуляться по городским улицам. Осенняя ночь пахла листьями и чуть подмерзшей землей. Я миновал круглосуточный продуктовый магазин и авторемонтную мастерскую, в которой машины смотрелись непонятными животными, дремлющими чудищами с неведомой силой. По пути я случайно наткнулся на обшарпанный книжный магазинчик, вроде бы еще открытый. Одно из тех утопленных в землю местечек, куда надо спуститься на несколько ступенек, чтобы добраться до двери. Оттуда падал рассеянный свет. Сквозь стекла я видел ряды книжных шкафов и чудом не падающих пирамид, сложенных из книг прямо на полу. Так по-домашнему, так располагающе, будто меня приглашали войти.

Я вошел, на двери звякнул маленький колокольчик, но никто не появился, чтобы встретить меня. Казалось, в магазине никого нет. Переходя от шкафа к шкафу, я узнавал и будто приветствовал старых друзей - «Илиаду», «Оды» Горация, «Большие надежды», «Сердце тьмы». Я открыл наугад засаленный томик Йетса и углубился в чтение любимых стихов. «Я встану и отправлюсь, отправлюсь к Иннис-фри»*. Если б я только мог, думал я, потому что для меня Иннисфри

был больше идеей, чем местом, и я не знал, как туда добраться. Я засунул книгу под мышку и отправился разыскивать владельца. Пока я шел в глубину магазина, до меня стали все громче доноситься голоса из дальней комнаты.

Дверь была приоткрыта, но чтобы войти, мне пришлось толкнуть ее локтем. В комнате находились трое: два пожилых джентльмена и очень молодая женщина с ярко-голубыми волосами. Они сидели в старых, ободранных до набивки креслах. Женщина, а скорее, молодая девушка лет девятнадцати-двадцати, одетая в комбинезон и безразмерную мужскую рубашку, обладала острыми, тонкими чертами лица, какими эдвардианские художники неизменно наделяли лишь сказочных фей и лесных эльфов. В одной из бровей топорщилось серебряное колечко, а в нижней губе красовалась пуссета с блестящей стеклянной каплей на шляпке.

Один джентльмен был облачен в джинсы и дешевую фланелевую рубашку спортивного покроя, совершенно для него неподходяшую. Три «вечных» карандаша и ручка с золотым колпачком покоились в нагрудном кармане с клапаном. Этот крепкий худощавый старик с небольшой лысиной выглядел строгим, почти сердитым. На темном лице холодно блестели голубые глаза, которые в тот момент напряженно уставились на меня, так что мне сделалось немного не по себе.

Зато львиные черты лица и непослушную седую гриву другого джентльмена я узнал немедленно. Это был мистер Фечнер, который спас меня от покупки фальшивого «Вращения небесных сфер». Он был в костюме, удивительно похожем на тот, что был на нем в «Холь-соне», только чуть больше поношен и растрепан. Такое помятое, будто не раз служившее пижамой одеяние часто встречается у философов и поэтов.

При виде меня нелепая троица замолчала.

- Извините, что перебиваю вашу беседу. Я только хотел узнать, могу ли купить эту книгу?

Девушка с голубыми волосами взяла у меня томик.

- Чо тут у вас? - бесцеремонно спросила она. - Огр, Йетс. Отличный выбор. Чо скажешь, мистер Феч? Баксов пять?

Фечнер посмотрел на меня:

- Мистер Мейсон с аукциона, не так ли? Я кивнул.

- Считайте это подарком.

- Мистер Фечнер, я не могу выразить, как признателен вам за то, что вы для меня сделали. Вся моя карьера могла…

Он замахал рукой:

- А, сущий пустяк, мне это совершенно ничего не стоило. Почему бы вам не присесть? - И он указал на темно-коричневое мягкое кресло, на котором высилась гора книг. - Просто снимите их на пол. Ариэль, познакомься с мистером Мейсоном. Мистер Мейсон, это Ариэль, а вот тот суровый джентльмен - Роджер Маккефри.

- Зовите меня Сэм, - предложил я.

Реакция двух компаньонов Фечнера оказалась странно враждебной.

- Мило, - сказала Ариэль, резко откинувшись в кресле. - И кто ваш любимый автор?

Маккефри принялся раздраженно уминать табак в трубке.

- Не возражаете, если я закурю? - спросил он, хотя было понятно, что он намерен закурить в любом случае.

- Пожалуйста, - ответил я к его разочарованию и к явному удовольствию Фечнера. - Мой дядя курил «Боркум Риф», и запах трубочного табака всегда напоминает мне о летних каникулах, которые я проводил у него на ферме. А нравится мне Конрад, - сказал я, обращаясь к Ариэль. - А вам?

- Ну, сейчас это Ян Даллас, но все меняется. На прошлой неделе я всецело была поглощена Гербертом.

- Верно, - усмехнулся Фечнер, - чтебе понравился его Зеленый Дворец с растрепанными книгами и памятниками. Неприступная библиотека есть и в «Книге незнакомцев»*. Я наблюдаю тут некую тенденцию.

- Теперь тебе бы надо почитать «Имя Розы», - заметил Маккефри. - Вот интересно, какое утраченное и запретное знание содержится в старинных пыльных томах, что всегда так манит нас.

- Знаю, что вы имеете в виду, - сказал я. - Иногда я мечтаю найти тайный подвал в Александрийской библиотеке с отлично сохранившимися горами свитков древних рукописей, которые не смогли достать и разрушить никакие пожары…

Глаза Маккефри сверкнули.

- Итак, если бы вы попали в такой забытый подвал, какую рукопись вы бы хотели найти больше всего на свете?

- Трудный выбор, конечно… Но, думаю, я бы взял переписку между Гефестионом, одним из генералов Александра Македонского, и Аристотелем, великим учителем Александра. Только представьте, что эти люди могли бы рассказать нам о человеке, которого оба любили: письма проследили бы императора от юноши с несравненными перспективами через закаленного и ожесточенного генерала до философа-скептика.

- А Эсхил? - спросил Фечнер, подавшись вперед. - Разве вы не взяли бы хоть одну из его утраченных пьес? Оригиналы, как вы знаете, были спрятаны в Александрии, когда Птолемей, один из первых ярых библиоманов, украл их у греков. Подумайте о том, что в ваших руках находится «Мемнон» или «Кабирия», вы открываете книгу - первый раз за семнадцать веков! - и с чувством читаете строки: «От богов, восседающих как-то там величаво, благодать исходит там как-то неистово…»

Вот так и началась моя первая дискуссия в маленькой компании книголюбов, которых вскоре я узнал достаточно, чтобы называть друзьями. Мы были эклектичной группой, которая держалась вместе только за счет своей увлеченности идеями. Маккефри, ведущий свою родословную от коренной американской и шотландской ветвей, оказался физиком на пенсии. Ариэль, одеждой и манерами старательно изображающая панка, работала на ферме, иногда переселяясь пожить в город. Фечнер, энциклопедист-самоучка, с жадным любопытством добывал свои знания обо всем из всего. Не было такого предмета, по которому он не мог бы поддержать разумный разговор или прочитать лекцию, если не как эксперт, то, по крайней мере, как знаток.

Я завел привычку проводить в книжном магазинчике два-три вечера в неделю. Фечнер всегда был на месте. Часто к нему присоединялись Ариэль и Маккефри. Постепенно я стал осознавать, что гораздо больше предпочитаю их компанию, чем любого из моих знакомых по аукциону и коллекционному бизнесу. Если бы я задумался об этом факте в те времена, то мог бы сказать, что с этой разношерстной троицей мне было комфортно, потому что они любили книги и выражали свои идеи для размышлений, а не для рыночных торгов. Если бы я задумался об этом в те времена, то понял бы, что мне не нравится тот торгаш, каким я стал.

В один из вечеров почти в самом начале нашего знакомства, застав Фечнера одного, я спросил его о покупке книг Боуэр. Рассказал ему, как наткнулся на двух аукционистов, обсуждавших это собрание и покупателя. Фечнер прошел к шкафу со своими личными, не для продажи, книгами и вытащил один том из боуэрского набора. Он молча повернул книгу корешком к себе, а ко мне - золоченым обрезом. Затем, держа страницы вместе, согнул их вбок. Я ахнул. Передо мной оказался в мельчайших деталях рисунок ковбоя; тот скачет на лошади во весь опор, преследуя молодого бычка, бегущего по прерии. Высоко над головой ковбоя вертится кольцо лассо, а его шляпа летит позади, сбитая порывом ветра.

Обрезная живопись, одно из тех редких украшений книг, которые выявлялись лишь при сгибе книги, как только что показал мне Фечнер. Я мог лишь мечтать хотя бы подержать в руках такую, но ни одной не видел. Маленький рисунок был необычайно живой: энергичные линии буквально звенели в контурах лошади, устремленной вперед, в бешеном скачке быка, вырвавшегося на свободу.

- А кто художник? - спросил я.

- Рассел. Большой друг Боуэр, он сделал ей подарок - расписал каждый том собрания.

- И в «Хольсоне» этого не знали? Почему они не посмотрели?

- Гордыня, знаете ли. Они самонадеянно предположили, что этот набор не принесет никакого дохода. Ведь ясно, что это не первые издания, да и сама Боуэр не считается такой коллекционируемой, хотя на мой взгляд, ее описания Дикого Запада гораздо более искренние, чем у Грея, Ламура или даже Уистера.

- И что вы с ними будете делать?

- Смотреть и радоваться, показывать, друзьям. Ну а потом отдам какому-нибудь хорошему человеку.

- Отдам… - эхом отозвался я, думая об аукционных прибылях.

- Конечно, - улыбнулся Фечнер. - Хорошая книга, как хорошее вино, ее надо испить с друзьями.

В другой раз, когда подвернулся удобный случай, я спросил Фечнера, откуда он узнал о поддельном экземпляре «Вращения сфер», и он мне ответил, что Кеплер никогда не написал бы подобные комментарии на полях.

- Он так не думал, - сказал он просто. - Те комментарии - не его.

В будущем, когда всё изменилось, я бы поразился столь бережному и тщательному подходу к автору, позволившему Фечнеру так точно познать систему его мышления. Мне было бы интересно, уделял ли он такое же внимание своим знакомым. Если да, то мой действительно серьезный промах состоял в том, что я вообще едва знал этого замечательного человека.

Все остальные споры нашей группы носили гораздо более непринужденный характер. Я помню, мы обсуждали ряд книг, которые могли бы изменить историю: «Илиада», «Об общественном договоре», «Хижина дяди Тома» и «Капитал» оказались в этой категории. Маккефри настаивал на регулярном представлении правильных прогрессивных идей обществу снова и снова, для того чтобы люди «пережили их и искренне приняли всем сердцем». В доказательство он разместил диссертации на тему гелиоцентрической Вселенной от Аристарха Самосского до Коперника и провел литературную линию от «Хижины дяди Тома» до «Сына Америки» и от «Странного фрукта» до «Убить пересмешника»

[7].
- Понадобились эти и многие другие книги, - печально проговорил он, - чтобы привести нас к более справедливому обществу, но идеала все еще не видно.

С другой стороны» Ариэль спорила, что только лишь глубокое понимание каждым сути происходящего способно пробить общественное сознание, которое может изменить мир.

- Обратите внимание на «Происхождение видов» Дарвина, - предложила она, - или теорию относительности Эйнштейна.

Позже я вспомнил, что весь этот разговор, давший мощный толчок к размышлениям и приведший к трагическим последствиям, спровоцировал именно Фечнер. Тот вечер мне запомнился крепко. Весь день шел такой сильный снег, что никакие лопаты и комбайны не могли с ним справиться. В сумерки многие люди уже оставили битву со снегом и ушли домой, я заметил только нескольких неслом-ленных, старательно пробивающих дорожки в сугробах, пока я с Трудом брел к магазинчику.

Ступеньки, ведущие вниз, исчезли, превратившись в снежный склон. Я ухватился за круглые перила и осторожно сполз вниз. Колокольчик на двери бешено звякнул, когда я ввалился в дверь, с трудом отвоеванную у снежного завала.

О, блаженный оазис тепла и света! Когда я скинул намокший шарф и снял куртку, то услышал в задней комнате взволнованный разговор.

- Но вы бы не захотели, - серьезно рассуждал Маккефри, - сообщать им, что это из будущего.

- Почему нет? - спросила Ариэль. - Разве вы не пожелали бы узнать это, случись подобное с вами? Как круто это даст по мозгам!

Я пропустил следующую часть разговора, потому что наклонился стянуть галоши. Я учуял запах горячего вина, сдобренного специями, и был не прочь угоститься.

- Ага, - протянул Фечнер, когда я вошел в комнату. - Вот тот человек, который ответит на наш вопрос.

- Какой такой вопрос? - осведомился я, счастливо погружаясь в мягкое коричневое кресло, которое стало «моим» с тех самых пор, когда я освободил его от кучи книг. - Я понял, ребята, что вы тут уже некоторое время общаетесь. Потому как на ступеньки уже можно звать горнолыжников, и только мои следы смогут им немножко помешать.

Маккефри широко повел своей кружкой с вином:

- Tempus fugit, когда веселишься.

По какой-то неизвестной причине Ариэль нашла это страшно забавным и так расхохоталась, что плеснула вино на рубашку. Взглянув на пятно, она удивленно поморгала по-совиному и торжественно произнесла:

- О, хорошо же, hodie adsit, cras absit. - И захохотала снова.

Я подозрительно посмотрел на вино, которое Фечнер протягивал мне:

- Что это вы, ребята, туда кладете?

- Успокойтесь, дети малые, - призвал Фечнер. - Надо задать вопрос.

Он и сам был в великолепном настроении, даже легкомыслен, он прямо-таки сиял изнутри, широко улыбался, и глаза искрились, когда он спросил меня:

- Если бы вы могли передать книгу, любую книгу, кому-нибудь, кто жил раньше, какую бы вы выбрали и кому бы отдали?

- Я бы передал биографию Христофора Колумба самому Колумбу, - сразу ответил я.

- А вы не боитесь, что измените историю? - спросила Ариэль. - Мы жуем эту проблему уже несколько часов.

- А почему бы ее не изменить? Что хорошего в нынешнем положении вещей? Если бы Колумб знал, что не найдет ни специй, ни шелков Востока, он бы никогда не отправился в странствие, тем более на запад. Он бы никогда не нашел Новый свет, и коренные американцы жили бы в мире.

- Но вы бы никогда не узнали, насколько изменили мир и изменили ли его вообще. Неоткуда было бы узнать. Не-ет, я бы выбрала

книжку несущественную, приятный пустячок для развлечения, - рассудительно сказала Ариэль. - Я бы дала «Винни-Пуха» Цезарю, когда он был маленьким мальчиком. Мне всегда хотелось встретиться с Цезарем, но только с ребенком, а не с генералом или диктатором. Интересно, каким он был малышом? Я взглянул на Фечнера:

- А вы что решили?

- Я пока не определился, зато Маккефри готов ответить. Расскажите, Роджер, на чем вы остановились?

Выбивая старый пепел из трубки и наполняя ее новой порцией табака, Маккефри размеренно вещал:

- Поначалу я собирался сделать что-нибудь знаковое, типа передать «Новый завет» Иисусу или «Холодный дом» Марии Антуанетте, но потом я разделил беспокойство Ариэль, что слишком сильно изменю историю, и остановился на более простом и, несомненно, элегантном решении. Вы знаете, как я люблю греческую трагедию?

Я кивнул. Действительно, Маккефри заявлял, что Эсхил и Софокл были богами и никакой писатель до сих пор не написал ничего, сравнимого с их трудами.

- Значит, я бы дал Софоклу «Смерть продавца». Мне хотелось бы посмотреть, как он справится с нравственным падением маленького человека, вместо того чтобы рассказывать о великих людях.

Я тут же вспомнил царя Эдипа, его непоколебимую .самонадеянность, твердую уверенность во власти над своей жизнью и судьбой, которая и привела его к гибели. И подумал о Вилли Ломане, доверяющем системе и ее видимости, верящем, что жизнь, потраченная на служение - это нечто большее, чем просто потраченная жизнь. И задумался о своей собственной жизни, о том, как близко я подобрался к провалу и ни один из моих аукционных «друзей» не побеспокоился обо мне.

- Блестяще, - сказал я.

Именно в этот момент ужасный порыв ветра ударил в задребезжавшие окна, и мы притихли, размышляя о пользе человека в своем мире и о том, как он может быть выброшен из него, когда его ценность иссякнет.

- Внимательнее надо быть, - повторил Фечнер слова жены Вилли Ломана.

После того вечера Маккефри оказался единственным из моих друзей, с которым я смог встретиться. И когда мы увиделись, я был абсолютно другой личностью. Не изменившимся под влиянием обстоятельств, когда жизнь круто ломается, переопределяя взгляды на мир, не переставшим стремиться к высоким целям и мечтам, как бывает, когда затянувшиеся тяжелые времена словно разъедают все душевные устремления… Нет, сама жизнь моя была вырезана из континуума.

Потому что мои друзья изменили историю. Ариэль и Фечнер. Они вернулись назад во времени и привели в движение некий порядок событий, которые, в свою очередь, изменили временную линию, а вместе с ней и все обстоятельства моей жизни.

Я не осознавал, что живу другую жизнь, до тех пор пока Маккефри не явился ко мне в офис. Когда он пришел, я уже был советником-консультантом Представительства Британии в округе Хопи-Навахо. Работа как работа, но я принимал как должное, что моя жизнь в дипломатическом корпусе так и будет течь спокойной рекой. Мне и в голову не приходило, что всё могло быть по-другому.

Однажды утром Маккефри буквально вытряхнул меня из обычного блаженного покоя и душевной удовлетворенности. Я как раз потягивал вторую чашечку травяного настоя и сочинял записку благодарного одобрения для Осеннего поэтического кружка, когда вошел мой секретарь Джонсон. Он казался немного взволнованным, что было крайне странно, потому как обыкновенно его настроение напоминало ровную поверхность спокойного пруда.

- Старейшина навахо хочет видеть вас, сэр. Я знаю, ему не назначено, но он пришел с трубкой, да и одет довольно странно, вот я и подумал…

- Конечно, - сказал я. - Вы, несомненно, правы, что сообщили мне. Впустите его.

Старейшина выглядел лет на 60-65. Он был одет в рубашку из какой-то грубой ткани, не поддающейся точному определению - похоже на лоскутное шитье из красных и черных квадратов. Из его нагрудного кармана торчала церемониальная трубка. Он казался слишком взволнованным для старейшины. Его коротко отрезанные волосы были уложены набок, он тяжело дышал и выглядел так, будто собирается наброситься на меня.

Я нервно кашлянул:

- Гм, Джонсон, можете идти. Может, вы принесете уважаемому… - я сделал паузу, но гость не заполнил ее, и я продолжил так мягко, как это только было возможно, - чашечку травяного настоя?

Некоторые старейшины никогда не раскрывали своего имени. Это могло как-то повлиять на их силу. Джонсон неохотно повернулся к двери. Я знал, что он так же, как и я, охотно воспользовался бы возможностью послушать гостя, и мне не хотелось разочаровывать своего помощника. Но этот странный пожилой человек неуловимо заставил меня ощутить, что беседа должна остаться приватной.

- И… Джонсон, - тот остановился. - Никому об этом ни слова.

- Ну конечно, господин советник, - ответил мой секретарь со всей своей обычной любезностью. И ушел, тихонько закрыв за собой дверь.

В ту же секунду старейшина обошел стол и оказался передо мной. Он обнял меня медвежьей хваткой и вскричал:

- Сэм, как я рад, что ты до сих пор здесь!

Я был немного удивлен таким поведением, но старейшины имеют много причин для своих непонятных нам способов общения, поэтому я стоял в его объятиях и терпеливо ждал продолжения. Наконец он отступил, все еще крепко сжимая руками мои плечи. Он слегка встряхнул меня:

- Сэм, ты меня помнишь? Ты вообще что-нибудь помнишь?

Он напряженно смотрел на меня. Его глаза были необычного голубого цвета, и я заметил тревожный, беспокойный взгляд. Он казался немного знакомым, но я не мог вспомнить, где видел его раньше. Возможно, на конференции или на какой-нибудь церемонии? Потом вдруг я подумал, что знаю, зачем он пришел. Конечно, мы могли встречаться в Долине Духов. Если это правда, тогда я понемногу его вспомню. Старейшина встряхнул меня снова:

- Думай, парень, думай! Что тебе вчера снилось? Возможно, это показалось тебе сном…

И я вдруг вспомнил! Как будто у меня была амнезия, и вот вспыхнула в памяти долгая забытая жизнь, целая жизнь с эмоциями, ощущениями и страстями прожитых лет. Она возникла параллельно с этой жизнью… В одно и то же время я был и младшим советником из Британии, и агентом по приобретению редких антикварных рукописей. Воспоминания перемешивались: аукционные контракты дисгармонировали с переговорами со старейшинами хопи й навахо на тему оздоровительных примеров для подражания; в ежедневное методическое следование по пути внутренней Красоты врывались звуки уличного движения и надсадный гул лифтов в стальных колоннах. Я тяжело опустился на стул.

- Как это произошло, старейшина Маккефри? - Имя я вспомнил и, совершенно запутавшись, по привычке обращался к нему как к заслуживающему уважения и доверия пожилому человеку.

Маккефри отошел к другой стороне стола и уселся на краешек стула. Я заметил, что его руки немного дрожат, когда он взял трубку и принялся набивать ее табаком.

- Как много ты помнишь? - угрюмо спросил он.

- Не знаю, - задумался я. - Как-то всё запуталось… Откуда мне знать, что именно я забыл. Кажется, я любил книги, и вы тоже, и Фечнер, и Ариэль… Мы жили в местечке, очень далеком от Мира Духов. Место… - сказал я, медленно извлекая фразы из глубины другой жизни, - где не поют птицы. Я совсем не уверен… не думаю, что место было именно таким, каким я его помню, как мне кажется…

Маккефри кивнул:

- Скорее всего, у тебя происходит эффект наложения, как называл это дед Ариэль. Он предполагал, что если путешественник во времени заставляет историю меняться, человек, который жил в прошлом мире, забывает свою старую жизнь и будет помнить одну только новую, ежели его память не встряхнуть после исторического сдвига. Тогда получится, будто два конфликтующих слоя налагаются друг на друга, и совершенно разные контуры событий жизни и картины миров сливаются в подсознании субъекта. И бедняга пытается усвоить обе свои реальности одновременно.

Маккефри зажег трубку, и когда синие облака дыма поползли вверх, я вспомнил моего дядю и его ферму, и медленные спокойные вечера, которые мы проводили на крыльце, и благоговейную тишину, когда старейшины открывают церемонию призывания духов. В этот момент вошел Джонсон с подносом разных трав для заваривания. Он бросил недоуменный взгляд на Маккефри с трубкой в зубах и с вежливым спокойствием поставил поднос на стол.

- Э-э, если это всё, господа… - прошептал он и быстро покинул помещение.

- Что я такого сделал? - спросил Маккефри.

- Ваша трубка служит для призывания настоящих духов, - пояснил я.

- Ох ты, - сконфуженно сказал он и стал выбивать табак вместе с горящими угольками из трубки прямо на поднос.

Обыденность этого жеста была еще хуже. Я нерешительно огляделся вокруг.

- Но у вас же нет двойной памяти, не так ли? Я имею в виду, нет воспоминаний о нашем времени, моем времени… ну, где мы сейчас находимся, - поправился я, чувствуя себя очень несчастным. - У вас нет эффекта наложения.

- Нет. - Маккефри рассматривал угольки на подносе. - У меня память только о прошлой жизни. Думаю, это потому, что я был слишком близко к порталу, когда всё случилось. - Он оценивающе посмотрел на меня. - Ты быстро схватываешь, мы это всегда знали… - Он поднял чашку с отваром и отхлебнул: - Ах, добрый старый мятный чай. - Потом поудобнее уселся в кресле, обхватив чашку обеими руками, чтобы согреть ладони. - Боюсь, мы были с тобой не до конца честны, Сэм. Понимаешь, мы были не просто друзьями-филологами, обсуждающими книжки. Конечно, мы наслаждались беседами о книгах и ценили тебя как человека, вносящего свой интересный вклад в дискуссии, но наша группа была сформирована для совершенно иной задачи. - Маккефри вздохнул и продолжил: - Дедушка Ариэль, Питер Фечнер, был физиком, как и я, если ты помнишь, - он вопросительно поднял брови.

Я кивнул.

- Питер исчез около десяти лет назад. Никто никогда больше не видел его ни живым, ни мертвым. Когда наконец он был официально объявлен умершим, выяснилось, что Питер оставил все свое имущество внучке. Ариэль унаследовала дом, довольно большое количество громоздкой викторианской мебели и подвал, доверху набитый всякими машинами и приборами. Девочка понятия не имела ни об одном из этих аппаратов, ни тем более об их предназначении, но она нашла многочисленные тетради, исписанные рукой деда, с изложением функций каждого. Та «машинка», что заинтересовала ее больше всего, предположительно была временным порталом. Ариэль позвонила своему двоюродному деду Мортимеру Фечнеру и спросила его, что он об этом знает. Он не знал ничего и пообещал спросить меня.

Я, конечно, сказал Мортимеру, что путешествие во времени невозможно, что требуемая энергия для обеспечения подобного эффекта всегда будет выше уровня наших достижений. Тем не менее было любопытно посмотреть на аппарат и записи Фечнера. Питер Фечнер имел солидную репутацию в научном обществе. Я попросил Мортимера, чтобы Ариэль привезла устройство.

Ей потребовалось три дня, чтобы проехать через страну с этим аппаратом. Она загрузила его в кузов старого ледового грузовичка без всякой упаковки или защитного чехла. В то время я боялся, что она его повредила. Теперь я думаю, что так было бы лучше.

Я тщательно изучал тетради Питера Фечнера дни напролет и смог определить, что основой путешествия во времени было движение сквозь квантовые перегородки. Однако понять его теоретические выкладки и тем более доказательства оказалось мне не по силам. Будто он писал на иностранном языке, а я лишь узнавал слово-другое на странице текста.

В конечном счете я решил, что портал надо испытать, поскольку Фечнер оставил четкие инструкции по использованию аппарата. Все, что надо было сделать, это поместить вещь внутрь и указать на панели управления время и место. Фечнер понял, что портал может отправить предмет куда угодно в прошлое, используя пространственно-временной континуум. Единственным его предостережением было пояснение, что отправленное имеет билет в один конец, потому что в прошлом портал еще не изобретен.

После долгих дискуссий Ариэль, Мортимер и я решили послать маленькую нефритовую статую Будды в девятый век на японский остров Хонсю. Мы предполагали, что если кто-нибудь на самом деле увидит появление статуи, то этот феномен для наблюдателя не станет противоречить его верованиям и общей картине мира. Никто из нас по-настоящему не верил, что портал сработает, но мы все равно обставили эксперимент как веселый праздник.

Мортимер купил бутылку шампанского, и мы выпили за здоровье каждого из нас и отдельно за деда Ариэль. Помнится, мне показалось, будто бедный Фечнер ожил, потому что Ариэль и Мортимер некоторое время не переставая рассказывали истории о ее вспыльчивом предке. Наконец, когда мы уже немножко опьянели от ярких воспоминаний и вина, Ариэль торжественно поместила нефритовую фигурку в портал. Я напечатал время «14:00, 5 марта 895 года» и указал «Хонсю, Япония». «Каковы точные координаты?» - вспыхнули на экране слова. Я не был готов указать точное место, хотя и смутно осознавал, что такие подробности необходимы. «Обратите внимание на предложенные точные координаты», - высветилась следующая надпись. Я обратил и выбрал первую попавшуюся пару цифр, установил задержку по времени на тридцать секунд и вышел из портала.

Не было ни звука, ни вспышки света. Вот статуэтка есть - и вот уже ничего нет. Теперь Я был твердо убежден в том, что случилось с Питером Фечнером, и также совершенно уверен, что не последую за ним. Однако Мортимер и Ариэль не исключали возможности, что им захочется попробовать. Просто они еще не были готовы. Требуется определенная смелость, чтобы оставить свой дом и друзей, да и весь знакомый мир, когда знаешь, что никогда не вернешься обратно.

Маккефри вздохнул и затем продолжал, будто задача рассказать стала тяжким бременем, непосильным гнетущим грузом.

- Мы попробовали провести еще пару экспериментов, просто чтобы удостовериться. Мы послали один из этих снежных шаров, пресс-папье с падающим снегом внутри, на год назад в тот же книжный магазин. После тщательных поисков мы нашли его покрытым паутиной в углу чулана. Мы послали серебряный доллар со статуей Свободы на три месяца назад в квартиру Ариэль, и она обнаружила его в своем чертежном столе. Единственное, что по-настоящему беспокоило нас и заставляло снова и снова обсуждать, была перспектива материализоваться в стене или под землей. Но записки Фечнера утверждали, что программы, обеспечивающие безопасность, надежно защитят «пользователей» от подобных происшествий, и мы в конечном счете решили поверить, что так оно и есть.

Маккефри с отсутствующим выражением лица вытащил трубку и снова начал набивать ее табаком. Поймав мой испуганный взгляд, он с сожалением убрал ее обратно в карман рубашки.

- Извини, - сказал он,- от старых привычек тяжело избавляться. Так вот, в то утро Ариэль и Мортимер намеревались предпринять решительный шаг - погружение в прошлое, и кажется, вместе с ними и я нечаянно предпринял столь же решительный шаг, только несколько иного плана. Перед тем как Мортимер и Ариэль отбыли, я часто вслух рассуждал о невероятной трудности жизни в чуждом современному человеку культурном пласте, но никогда и мысли не допускал, что именно я и окажусь в подобной ситуации, если действия в прошлом изменят мою настоящую жизнь. Мир, в котором мы сегодня живем, совсем не похож на мир вчерашний, и мне он не нравится. Ни чуточки. - Маккефри замолчал и судорожно вздохнул. - И поэтому я нуждаюсь в твоей помощи, Сэм. Ты мне нужен, друг мой, ты мне поможешь поменять историю обратно. Чтобы все снова стало как надо.

Маккефри выжидательно смотрел на меня, но я оказался неспособен сказать что-либо. Часть меня, принадлежавшая прежнему миру, досадовала на перемену истории и ругала совершивших это самонадеянных идиотов. Я считал этих людей своими друзьями, а они выбросили меня из самого значимого дела своей жизни. Линии моих жизней спутались в такой противоречивый узел воспоминаний, эмоций, мыслей и чувств, что было невероятно трудно подобрать хоть несколько внятных слов, чтобы с их помощью разрубить его.

- Почему?.. - прохрипел я наконец.

- Почему мы тебе не сказали? - попытался помочь Маккефри. Я кивнул. Вопрос не хуже любого другого.

- Потому что я тебе не доверял. Мортимер хотел тебе рассказать.

Он считал тебя чем-то вроде своего протеже, пытался убедить меня, что у тебя и голова, и душа, и сердце на месте. И Ариэль, конечно, рассказала бы тебе всё. Она всем подряд доверяет. Она не получала тяжелых ударов судьбы, как Мортимер или я, и ты ей очень нравился. Но я чувствовал, что так или иначе наша тайна может у тебя сорваться с языка, например, проболтаешься кому-нибудь из своих коллег. Опять же есть соблазн подложить какие-то вещицы в определенное местечко в прошлом, чтобы ты смог найти их и выставить на торги в нашем времени. Нет, я был уверен, что ты этого не сделаешь, но возможность все-таки оставалась…

Видимо, так чувствует себя пациент при шизофрении, когда две личности в голове борются за главенство. Часть меня хотела отлупить лысеющего старика, сидящего передо мной. Другая часть продолжала взволнованно талдычить о преданиях и традициях, о родовых обычаях и неписаных законах.

- Так чего же вы от меня хотите? - наконец-то сумел выговорить я.

- Я хочу, чтобы ты пошел со мной, увидел, как работает портал, и стал моим дублером в случае, если мне не удается вернуть нашу нормальную жизнь. Если ты окажешься очень близко к порталу, когда я отправлюсь в прошлое, ты будешь помнить, как все было, и поймешь, поменялось что-то или нет.. Ты сможешь определить, получилось ли у меня что-нибудь.

- А в какое именно время отправились Ариэль и Мортимер?

- Ариэль последовала своему плану дать «Винни-Пуха», переведенного на латынь, малышу Цезарю. Не думаю, что это сильно повлияло на историю. Мортимеру больше понравилась твоя идея с Колумбом. Хотя он не собирался брать с собой книги. Он знал путь получше, чем попытка изменить историю. Он просто хотел пойти и увидеть отходящие корабли, может, даже записаться в команду каким-нибудь помощником. Я полагаю, он что-то все-таки сделал с историей, потому что, судя по тем нескольким часам, которые я провёл в этом мире, покорения Америки европейцами так и не произошло. Этой частью континента управляют коренные американцы, разве не так?

- Эти земли находятся под окружным протекторатом правящего собрания Хопи-Навахо, - ответил я.

- Я так и думал, - кивнул Маккефри. - Так ты мне поможешь выправить историю?

- Понимаете, сейчас в моей голове полная неразбериха, вряд ли я в состоянии принимать какие-то разумные решения, но мне бы хотелось посмотреть портал Ариэль. Он в книжном магазине? Разве он до сих пор…

- Да, существует. Портал находится внутри магазина, поэтому тот уцелел.

После этих слов Маккефри я почувствовал, что страстно желаю увидеть книжный магазин - пыльные шкафы и развалы книг. В это время дня свет будет падать во фронтальные окна и согреет полки с томами, хранящими рассказы о лодках и верблюдах, о путешественниках, которым не суждено вернуться домой.

Мы взяли скутер на воздушной подушке. Я предпочитал этот маленький, но элегантный аппарат более внушительным транспортным средствам, которые плыли так высоко над землей, что ничего толком не разглядеть. Пока мы маневрировали над степями, мои воспоминания из другого мира накладывали на них асфальт и многоэтажные строения поверх высоких волн травы, где мирно паслись антилопы.

- Забавно, - сказал Маккефри, - я мог бы поклясться, что только вчера мы умирали от зимнего холода.

- Да, я помню.

Я вспомнил летящий снег и ужасающий, подавляющий холод. И еще запах выхлопных газов, торопливую суету задерганных людей, стремящихся вырваться вперед или хотя бы не остаться позади. Я вспомнил бездомных и стариков, запертых в домах престарелых. Я вспомнил Вилли Ломана.

Маккефри посмотрел вдаль сквозь прозрачный купол аэроскутера.

- Теперь вы строите воздушные замки?

- Да, наши жилища помещаются в воздухе. Так мы не беспокоим поля.

Маккефри вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть:

- Но как вы поддерживаете здания в подвешенном состоянии? И как в таком случае работает эта штуковина, на которой мы едем? Здесь используется какой-то вид магнитного или антигравитационного поля?

- Не знаю, я не старейшина.

Когда я это сказал, мои противоречивые сущности, казалось, слились в единое целое. Передо мной человек из того времени, он не старейшина. Собрав всю свою память, подключив разум и упорядочив мысли, я наконец принял решение. Но требовалось обсудить это с Маккефри.

- Может, вы немного повремените отправляться в прошлое, - предложил я. - Попробуете познакомиться с нашим миром. Здесь все совершенно по-другому.

- Нет, - нетерпеливо оборвал меня Маккефри. Потом он печально улыбнулся и сказал с сожалением: - Извини, у меня появилась навязчивая идея, что я должен вернуть мир на место, как было только что: Все очень сильно переменилось. Тебе не понять. Понадобилось чертовски много времени, чтобы найти тебя. Я почти отчаялся. И уже не надеялся, что когда-нибудь снова увижу знакомое лицо. - Он внезапно прервался, а затем решительно произнес: - Неправильно это - менять историю. Мы совершили большую ошибку, и мне предстоит ее исправить.

Я ему посочувствовал, но не собирался менять свое решение. Нравственная составляющая проблемы была слишком важна, чтобы с легкостью дернуть за рычаг, я ценил свой новый мир очень высоко и избрал тот путь, который считал верным. Я мягко остановил аэроскутер неподалеку от того места, где когда-то находился книжный магазинчик. Теперь его можно было разглядеть: он словно стоял на каменном постаменте, почти полностью укрытый высокими травами. Вне города, посреди степи он выглядел нелепо, но все равно от одного лишь вида магазинчика комок подкатил к горлу. Здесь осталось мое сердце, как в давно покинутом доме детства. Интересно, почему никто в этом мире не обнаружил его? Наверняка кто-нибудь нашел старый домик, но решил не беспокоить его.

Мы спустились по старым знакомым ступенькам. Когда Маккефри открыл дверь, звяканье колокольчика призвало ко мне волны воспоминаний. Войдя внутрь, старик извинился и на несколько минут ушел к шкафам в дальней комнате, и я стоял, глядя на древние книги, словно.на старых друзей, которых любил и которые поддерживали меня. Я почувствовал укол сожаления. Здесь было так много томов, так много рассказов, которых никто, кроме нашей маленькой компании книголюбов, не узнает никогда.

Маккефри вернулся, наряженный в некое подобие одежды, которую носили во времена Колумба. Я не мог удержаться от улыбки при виде мужчины в колготках.

- Теперь я знаю, почему вы хотите вернуться туда. Вы скучаете по тогдашней моде.

Маккефри не выдал даже намека на улыбку, и я заметил, что он ужасно боится. По его мнению, он совершал героический поступок, пытаясь восстановить историю.

- Вы точно уверены, что не хотите остаться? - спросил я. - В этом мире не так уж и плохо.

- Нет, мне надо все восстановить, и в случае провала обещай, что тоже попытаешься сделать все, как надо.

- Не беспокойтесь, все будет как надо, - заверил я его.

Он помолчал, видимо, задумавшись, что именно я имел в виду, но потом махнул рукой. Мы спустились в подвал - там в центре комнаты стоял портал: Снаружи он походил на пышную гримерку какой-нибудь звезды 1960-х, но внутри он был сделан из неизвестного мне материала. Маккефри показал, как пользоваться панелью управления, чтобы установить время и место. И я вышел из аппарата. Маккефри с тоской посмотрел на меня, помахал на прощанье и произнес:

- Ладно, до свидания.

- До свидания, Маккефри.

И он исчез. Я немного подождал, поднялся в магазин и посмотрел в окно, чтобы определить, не произошли ли какие-то перемены, но их не было заметно. Я и не ожидал иного. В поле зрения не было никаких строений. Высокие травы по-прежнему сгибались на ветру. Антилопы по-прежнему паслись в отдалении. Я плотно закрыл окна и запер дверь подвала. Когда я выходил из магазина, я выбрал томик стихов Йетса (так как все мои книги исчезли, когда время изменилось) и «Винни-Пуха» Милна.

Потом я направил аэроскутер к озеру, которое очень любил, сразу за лугами Иа-Иа. Весь долгий день я просто сидел возле озера Пятачка. Я наблюдал, как ловит рыбу синяя цапля и немного почитал «Винни-Пуха» (как чудесно иметь под рукой эти поучительные истории, и не ждать общего собрания, чтобы послушать их). Но больше времени я просидел, вспоминая своих друзей из прежнего мира: Мортимера Фечнера с его неизбывной страстью к литературе, Ариэль с ее детским восторгом и любовью к Винни-Пуху, строгого Маккефри с его неизменной трубкой. Иногда я мысленно наблюдал, как Ариэль передает цикл о Винни-Пухе малышу Цезарю. В моем представлении она появлялась в большом зале, исполненном света, и фимиам в медной чаше напитывал воздух кедровым ароматом. Порой я видел в мыслях Маккефри и Фечнера, стоящих на передней палубе корабля. Они курили трубки, пытливо вглядывались вдаль и рассказывали друг другу разные истории. Мне нравилось думать, что Маккефри нашел Фечнера. Я знал, что если он нашел Фечнера, то все будет как надо.

Перевела с английского Татьяна МУРИНА

© Ann Miller. Retrospect. 2007. Публикуется с разрешения журнала «Тhе Magazine of Fantasy amp; Science Fiction”.

[1] Рекалесценция (самонагревание) - явление повышения температуры железа при медленном охлаждении. (Здесь и далее прим. перев.)

[2] Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (ок. 160 - после 200) - христианский теолог и писатель.

[3] Альберт Великий (1193-1280) - философ, теолог, химик, биолог, астроном, исследователь и систематизатор различных наук.

[4] Кеплер Иоганн (1571-1630) - австрийский математик и астроном. Развил теорию Коперника и открыл законы движения планет в Солнечной системе.

[5] Уистер Оуэн (1860-1938) - американский писатель, автор вестернов. Грей Зейн (1872-1939) - американский писатель, автор приключенческих и фантастических романов о Диком Западе. Райт Гарольд Белл (1872-1944) - американский романист, фантаст и публицист.

[6] Анатаз - одна из форм диоксида титана, минерал, который не использовался в составе чернил до XX века.

[7] «Странный фрукт* (1939) - знаковая песня, направленная на борьбу с расизмом, впервые представленная американской публике темнокожей певицей Билли Холидей (1915-1959). «Убить пересмешника* (I960) - роман американской писательницы Харпер Ли (р. 1926), получившей Пулитцеровскую премию.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

28.07.2008

Content

Энн Миллер
Взгляд в прошлое