Эдуард Хруцкий

Осень в Сокольниках

Пролог

Ветер тащил по мостовой охапки перепрелой листвы и обрывки декретов. Он пах тиной и сыростью, этот ветер, налетающий с Москвы-реки.

Осеннее солнце сделало Зачатьевский переулок нарядным. Даже старые стены монастыря словно помолодели.

Переулок был пуст и грустен. Давно некрашенные деревянные дома стали похожи на выношенные, но еще щеголеватые фраки.

Ударил колокол на храме Христа Спасителя. Голос его протяжный грустно пролетел над крышами, почти обнаженными кронами деревьев и затерялся где-то в хитром переплетении дворов, арок, горбатых переулков.

И снова тишина, только ветер, как наждачная бумага, трет по мостовой.

Сначала раздался треск. Потом длинные, словно пулеметные очереди, выхлопы. А потом в тихий Зачатьевский ворвалась неведомая жителям доселе машина. Похожа она была на велосипед, к которому прицепили коляску в виде небольшой лодки.

Но все же это был не велосипед, потому как затянутый в кожу и смахивающий на памятник водитель никаких педалей не крутил, и, судя по дыму, вылетавшему из выхлопной трубы, и запаху, прибор этот двигался при помощи спиртовой смеси, в это тяжелое время заменявшей бензин.

В лодке-коляске сидел мрачный матрос, смотрящий перед собой таинственно и грозно.

Аппарат остановился у ворот особняка, принадлежавшего когда-то генерал-адъютанту свиты Его Императорского Величества Андрею Павловичу Сухотину.

Матрос вылез из коляски и толкнул поржавевшую чугунную решетку ворот. Они поддались с трудом, надсадно скрипя петлями, давно забывшими о смазке.

Двор был пуст и зарос пожухлой уже травой. Дождь и снег сделали свое дело, но все равно дом выглядел нарядно и щеголевато.

Осеннее солнце переливалось в грязных витринах окон, и казалось, что дом вспыхивает синим, рубиновым, зеленым пламенем.

— Да, — сказал кожаный водитель, — жили люди.

— Эксплуататоры, — поправил его матрос.

— Пусть так, но все равно жили.

— Зови дворника, — матрос гулко ударил кулаком в заколоченную досками дверь.

Дворник появился минут через десять. Он был мужик сообразительный и сразу же пришел с ломом.

Матрос сидел на ступеньках, дымя самокруткой.

Дворник повел носом.

— Моршанская, товарищ флотский?

— Она, борода. Вот ордер, вот мандат, — матрос достал документы.

— Нам это ни к чему. — махнул рукой дворник, — совсем ни к чему, раз надо, то надо.

— Нет, борода, ты посмотри, — матрос поднес к лицу дворника бумажки с фиолетовыми печатями. — Кто здесь раньше проживал?

— Его высокопревосходительство генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества Андрей Павлович Сухотин.

— Теперь здесь будет расположен революционный Всевобуч района. А начальник Всевобуча я — Павел Фомин.

— Оно конечно, — дворник согласно закивал головой, — вам виднее.

Мудреное слово «Всевобуч» никак не могло уместиться в его сознании рядом с пышными титулами Сухотина.

— Открывай, — приказал Фомин.

Дворник подсунул лом, заскрипели проржавевшие гвозди. Фомин отогнул доски, дверь открылась.

В вестибюле пахло запустением. Сыростью пахло, пылью и еще чем-то, только чем, Фомин определить не смог. Он кашлянул, и звук многократно повторился. Фомин усмехнулся, довольный, и крикнул кожаному водителю:

— Заходи, Сергеев! Смотри, как они до нас жили.

Эй, борода, а мебель-то где?

— Та, что не пожгли, — в сарае.

— А кто жег?

— А кому не лень. Пришли двое с ордером, забрали столовую, порубили. Потом еще приходили.

— Понятно. Я тут осмотрюсь, а ты, Сергеев, езжай за завхозом нашим да художника не забудь привезти, чтобы сразу нашу вывеску нарисовал.

Фомин шел по второму этажу особняка. Анфилада комнат казалась бесконечной, огромные зеркала в залах были темны и прозрачны, как лесные озера. Он подошел к одному из них, потрогал бронзовые завитушки рамы, хмыкнул с недоумением.

Мальчишкой попавший во флот и привыкший с строгому аскетизму военных кораблей, к их однообразному, хищному изяществу, не мог принять ни резного паркета, ни этих рам, ни витражей, на которых переплетались замки и рыцари. И весь этот дом, в котором когда-то люди жили непонятной ему и чужой жизнью, был для Фомина как офицерская кают-компания, в двери которой выплеснулась в Октябре веками спрессованная матросская ненависть.

Дом этот раздражал его, но вместе с тем в глубине души матрос Фомин понимал, что и лепнина, и витражи, и узорчатый паркет сделаны руками умелых мастеров, таких же, как он, простых парней, и сработано это на совесть. А труд человеческий Фомин уважал всегда.

Завхоз и художник нашли Фомина в бывшей гостиной генерала Сухотина. Начальник районного Всевобуча сидел в чудом уцелевшем кокетливом кресле.

Он встал, и тонкие ножки кресла натужно заскрипели.

— Мебель у них, конечно, слабоватая, неподходящая.

Восемнадцатый век, — мрачно изрек художник, — руками крепостных мастеров сделана.

Оно и видно, — сказал Фомин, — что крепостные делали, не в радость, как не для себя.

Он внимательно оглядел художника. Тот был с гривой, в зеленой вельветовой толстовке, с красным бантом-галстуком, в холщовых штанах, измазанных краской.

— Ты, товарищ, значит, художник?

Парень утвердительно мотнул гривой.

— А документ у тебя есть?

Презрительно усмехнувшись, парень полез в карман толстовки и протянул Фомину замызганный кусок картона.

Фомин развернул удостоверение, внимательно прочитал его.

— А что это, товарищ, за ВХУТЕМАС?

Художник посмотрел на матроса, как на пришельца с другой планеты. Он никак не мог представить, что есть человек, не знакомый с этой аббревиатурой.

— Если коротко, то штаб революционного искусства.

— Вот это нам и надо, дорогой товарищ, как тебя?..

— Огневой.

— Фамилия такая?

— Нет. Революционный псевдоним.

— Пусть так, пусть так. Ты, дорогой товарищ Огневой, я сразу понял, человек нам во как нужный.

Фомин провел ребром ладони по горлу.

— Смотри.

Фомин подошел к высоким, стрельчатым окнам и с треском распахнул одно, потом второе. Посыпалась на пол засохшая замазка, вместе со светом в комнату ворвался ветер.

И она сразу стала другой, эта комната. Заиграли на стенах пыльные медальоны, тускло заискрилась побитая позолота стен, словно ожили голубовато-розовые фарфоровые украшения камина.

Фомин подошел к камину, внимательно посмотрел на покрытые пылью сюртуки тугощеких кавалеров, обнимающих дам в кренолинах.

— Барская забава. Правда, когда я ходил в двенадцатом году на крейсере «Алмаз» в Китай, мы в Сингапуре такие украшения в натуральном виде наблюдали…

— Подражание Ватто, — мрачно сказал художник, — работа французская, середина восемнадцатого века.

Фомин постучал пальцем по шляпе кавалера.

— Ломать жалко. Ты сделай кожух для них и накрой. А на кожух звезды красноармейские приделай. А что с этим делать?

Фомин шагнул к стене. Шесть медальонов смотрели на него, словно шесть глаз. Он подошел ближе, обтер один ладонью. Свет, падающий из-за его спины, немедленно отразился в голубовато-зеленом овале, и он ожил.

И улица Москвы наполнилась теплым живым цветом.

Медальон стал похож на окно, за которым жили маленькие дома, маковки церквей и спешили люди по своим, неведомым Фомину делам.

— Ишь ты, — сказал начальник районного Всевобуча, вынул платок и аккуратно вытер медальон.

— Примитивизм, — сказал за его спиной Огневой, — середина восемнадцатого века. Видимо, работа крепостного художника.

— Пережиток, значит? — неуверенно спросил Фомин.

— Именно. Революционное искусство зачеркнуло этот период. Мы не признаем обветшалой мазни.

— Выламывать будем, товарищ Фомин? — деловито спросил завхоз.

Фомин посмотрел еще раз на домики и маковки, на кусок этой, неведомой ему жизни и ответил тихо:

— Жалко.

— А чего жалеть, — Огневой набил махоркой трубку, — мы ведь мир старый разрушаем. На месте этих лачуг вырастут светлые дома из стекла и бетона. Новая жизнь возможна только при полном разрушении старой.

— Все равно жалко. Сделано уж больно душевно.

Вот что, товарищ Огневой, ты эти картинки старого мира закрась и изобрази на них революционные корабли.

— Какие?

— «Потемкин», к примеру, «Аврору», «Петропавловск», «Новик». Я тебе фотографии дам. А ты, товарищ завхоз, стекла эти с воинами старыми вынь, но сложи их аккуратно и вставь нормальные стекла, чтоб свет был и чистота как на эсминце. Понял?

— Понял.

— Так и начнем.

Фомин подошел к окну. Осеннее солнце висело над городом. Где-то надсадно треща, прогрохотал трамвай.

Крикнул и замолк гудок фабричонки, спугнувший ворон, и они, надсадно каркая, черной тучей пронеслись над переулком. Во дворе щемяще и нежно заиграла гармошка. Шел второй год советской власти.

Часть первая

«Уж рельсы кончились, а станции все нет…»

Что точно, то точно. Ни рельсов здесь, ни станции.

Земля была плоской, наглядно опровергая учение о шарообразности планеты. Орлову показалось даже, что там, где небо ложится на землю, он видит грязные подошвы монаха, высунувшего голову за хрустальный свод.

Маленький домик аэропорта плотно обступила степная трава, и ветер, приходящий сюда, пах дурманяще и незнакомо.

Орлов прожил сорок пять лет, но никогда еще ему не приходилось бывать вот в таком царстве запахов. Степь пахла мятой, еще чем-то пронзительно сладким, а налетавший ветер оставлял на губах горьковатый привкус лекарства.

Машины не было. Но он не хотел звонить, немного ошеломленный однообразной красотой степи.

Но все же машина была нужна, и Орлов медленно пошел к домику, на котором красовалась выцветшая надпись: «Аэропорт Козы».

В тени на лавочке сидели, прислонившись спиной к выцветшим бревнам дома, двое. Они были удивительно похожи. Кепки, глубоко надвинутые на лоб, синие ватники, хлопчатобумажные брюки и тяжелые кирзовые ботинки. Они выжидающе смотрели на Орлова, и в их лениво-спокойных позах сквозила еще неосознанная опасность.

Эти двое совсем не монтировались с ярким кипением степи, с «чеховским» бревенчатым домиком аэропорта, с тишиной и покоем июньского утра.

Но вместе с тем эти двое словно претворяли тот мир, куда должен через час попасть он, подполковник милиции Вадим Николаевич Орлов.

Из домика вышел парень. В потертой кожаной летной куртке, под которой на серовато-грязной майке влюбленно смотрели друг на друга напечатанные трафаретом Михаил Боярский и Алла Пугачева.

Парень был тощий, ломкий какой-то. Гэвээфовские брюки непомерно широки, а форменная фуражка затейливо замята. Он поправил фуражку так, чтобы Орлов заметил массивный белый перстень и грубую цепочку браслета.

«Тип чеховского телеграфиста, с поправкой на НТР», — подумал Орлов.

— Издалека? — спросил парень.

— Издалека.

— Из Алма-Аты?

— Дальше.

— Питерский?

— Из Москвы.

— Ну, как там?

— Что как?

— Вообще.

— Приехала делегация Ливана.

— Я не о том, — снисходительно процедил парень, — как время провести у вас можно? По линии культуры?

Он повел в воздухе рукой.

— Можно, — Орлов усмехнулся, — у нас при каждом ЖЭКе народный университет культуры.

Парень обалдело посмотрел на Орлова.

Краем глаза Вадим заметил, как один из сидящих поднялся и лениво, вразвалку подошел к ним.

Он долго, изучающе рассматривал Орлова, потом усмехнулся, сверкнув белыми металлическими фиксами.

— Начальник, — хрипло попросил он, — дай закурить.

Вадим достал пачку, и человек огромными сплющенными от тяжелой работы пальцами неловко потащил сигарету.

— А если с запасом?

— Бери всю пачку, у меня еще есть.

— Дай тебе Бог, начальник.

— А почему начальник? — усмехнулся Вадим.

— А я вас, которые из розыска, рисую сразу. Держитесь вы больно уверенно.

— Любопытно.

— Вот подумай на досуге. Как хозяева везде держитесь, потому как везде верх ваш.

— Давно освободился?

— Сегодня.

— Самолет ждешь?

— В цвет.

— Домой?

— Знаешь, у меня их сколько, начальник. За восемь лет заочницами обзавелся.

— Ну-ну.

— А вон и машина за тобой пылит. От нашего хозяина. Так что спасибо. Бывай, начальник.

Он повернулся и зашагал к товарищу.

Зеленый «уазик» лихо развернулся рядом с Вадимом. Из кабины выскочил молодой лейтенант в выгоревшей полевой форме.

— Товарищ Орлов?

Вадим вытащил удостоверение. Лейтенант взглянул на раскрытую книжечку стремительно и цепко.

— Лейтенант Рево, товарищ подполковник. Прошу.

«Уазик» рванулся с места, уходя к горизонту. Один из сидящих на лавочке выплюнул окурок, посмотрел вслед машине и сказал врастяжку:

— Ишь ты, подполковник.

Теперь степь была другой. Она словно на широком экране легла в лобовом стекле машины и казалась нескончаемо длинной. Словно весь мир сегодня состоит именно из этой необычайно гладкой степи.

В однообразии ее была какая-то щемящая, неуловимая красота. То же самое Вадим чувствовал, когда впервые увидел море в Прибалтике. День был пасмурный, облака так низко висели над морем, что казалось, волны слизывают их и несут серой пеной к берегу. И все-таки море было прекрасным именно в своем суровом единообразии.

Родившийся и выросший в Москве, Орлов открывал для себя мир постепенно, и каждая новая встреча была для него праздником.

Лейтенант, видимо, понял состояние гостя.

— Нравится, товарищ подполковник?

— Очень.

— Места у нас хорошие. Зимой, конечно, грустновато, но зато летом красота. Учреждение наше удачно расположено — лес, степь, горы, два озера рядом. Зимой охота богатая. Вы бы тогда приезжали.

— Куда ни приедешь, — Вадим засмеялся, — все говорят, что не ко времени. Зимой приедешь — советуют летом заглянуть, а летом — зимой.

— Это точно, — Рево повернулся на секунду к Орлову, — вы это точно подметили. Но ведь от души люди предлагают, хотят гостя лучше принять.

«Гостя, — подумал Вадим, — гостя. В гробу бы я видел таких гостей из столицы. От них головная боль да беспокойство одно».

Нет, не в гости сюда приехал начальник отдела МУРа подполковник Орлов, совсем не в гости. Дело заставило его среди ночи подняться, связаться с дежурным Управления милиции на воздушном транспорте и первым же рейсом вылететь в Казахстан.

Дело. Важное дело. Очень важное.

Суть дела.

Небо было похоже на картинку на пачке от сигарет.

Такое же пронзительно синее, и летел по нему неестественно серебряный самолет. Вторая половина августа радовала безветрием, теплотой. Над дачным поселком висела прозрачная тишина, нарушаемая печальным криком электрички.

С балкона второго этажа была видна пустая улица, прозванная кем-то «Аллеей классиков», косой срез крыши и застекленная веранда соседней дачи. Пахло елью и самоварным дымом. Это значит, что сестра опять ждет к шести часам гостей «на самовар». Вадим перегнулся через перильца балкона и увидел Славу, своего шурина, раздувавшего самовар при помощи старого сапога.

Вадим посмотрел на часы. Четыре. Пора собираться.

Он вошел в маленькую, недостроенную комнату, потолком которой служили скаты крыши, а одной стены просто не было, ее заменяла яркая циновка, на ней летел куда-то по своим делам свирепый многоголовый дракон.

Вечерами, когда Вадим зажигал старенькую лампу под зеленым колпаком, глаза у дракона начинали светиться сумасшедшим огнем, а все шесть голов смотрели хитровато и яростно. Но, в общем-то, в остальном они жили дружно. Вадим именовал дракона Федором Федоровичем, приходя, здоровался с ним, а уходя, прощался. При дневном свете Федор Федорович становился поникшим, грустным и совсем не страшным.

Вадим присел в старое плетеное кресло-качалку, взял сигарету, чиркнул зажигалкой. Уезжать не хотелось. Он редко приезжал сюда, в Переделкино, на дачу к сестре. Во-первых, почти никотоа не было времени, а во-вторых, он боялся кипучей энергии Аллы, которая основной своей задачей считала ею немедленную женитьбу. После смерти матери они разменяли большую родительскую квартиру. Меняли долго. Вернее, меняла Алла. Наконец в результате невероятного, так называемого тройного обмена Алла со Славой и дочерью Нинкой получили шикарную трехкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной, а ему досталась восемнадцатиметровая комната в коммуналке в Столешниковом переулке.

Но Вадим был несказанно рад и этому. Ему до чертиков надоели какие-то таинственные старички, по-мышиному шастающие по квартире, громогласная Дина Семеновна, курившая «Казбек» и гремящая монистами. Все они беспрерывно звонили, приходили, пили чай, обедали, громко, до хрипоты, обсуждая возможные варианты обмена.

Каждое утро перед его уходом на работу сестра все собиралась и никак не могла начать с ним разговор. Вадим догадывался, о чем она хочет поговорить. Ему было заранее неловко за сестру, и он, наскоро выпив чай с бутербродом, выскакивал на улицу.

Алла сильно изменилась за те годы, пока он служил в армии. А потом, после смерти матери, они вообще не могли найти общего языка.

Теперь в доме распоряжалась она. Каждый четверг собирались гости. В их кругу так и называлось: «Аллочкины четверги». Приходили ее и Славины бывшие соученики по институту кинематографии, писатели, актеры, какие-то важные седые мужики, дорого одетые, с плавными, барскими манерами. Вадима не приглашали, даже если он бывал дома. Впрочем, он и не рвался приобщаться к современному искусству, он работал тогда оперуполномоченным в отделении, находился в «развеселом чине» младшего лейтенанта милиции, и его служба и общественное положение явно диссонировали с Аллочкиными представлениям о светскости.

Поздно вечером, когда он, чуть не падая от усталости, жевал на кухне котлеты, появлялись под благовидным предлогом Аллочкины подруги и рассматривали его с видимым интересом.

— Знакомьтесь, — с нотками иронического трагизма в голосе говорила сестра, — это и есть мой младшенький, Вадим, весьма непутевый молодой человек.

Он вставал и кивал, жал чьи-то руки.

Однажды они брали двух рецидивистов из Батуми, он заскочил домой переодеть рубашку. Забыв, что под мышкой у него кобура, из которой торчала рукоятка ТТ, скинув пиджак, пил кефир на кухне.

Сначала заглянула Маша, учившаяся с Аллой на одном курсе. Очкастая Маша, верный аллочкин адъютант.

Она остолбенело поглядела на Вадима и захлопнула дверь.

Потом началось паломничество. С грязными чашками вбежали две дамы, имен которых Вадим не помнил. Они были одинаково высокомерно красивы. Мазнув по нему глазами, они скрылись, и наступила очередь мужчин.

В кухню вошел гость «в генеральском чине» Олег Сергеевич. Он был сценарист, лауреат, член худсоветов и бесчисленных редколлегий.

Олег Сергеевич по-хозяйски вошел на кухню и сел напротив Вадима.

— Ну-с, — многозначительно изрек он.

Вадим с недоумением посмотрел на него.

— Что хорошего? — Олег Сергеевич раскурил погасшую трубку.

— То есть? — удивился Вадим.

— Я хочу услышать о вашей жизни: о погонях, перестрелках, схватках.

Вадим поставил на стол чашку, потянулся к пиджаку.

— Перестрелок нет, — ответил он зло, — а вот погони были. Вчера ловил хулигана во дворе.

— Шутка? — высокомерно спросил Олег Сергеевич.

— Жизнь, — Вадим надел пиджак, — а что касается перестрелок, так вам лучше узнать об этом в МУРе, я же работаю в отделении. В обычном номерном отделении милиции. Знаете, как когда-то в армии были номерные захолустные полки и гвардия, так вот наша гвардия — МУР.

Потом сестра, придя к нему в комнату, долго и витиевато выговаривала ему, укоряла и стыдила. А он, уставший, не спавший почти целую ночь, смотрел на нее и думал: «Когда же ты уйдешь?»

Но вместо этого он сказал ей:

— Давай меняться, я согласен на любую площадь.

Алла о чем-то радостно говорила, но он уже не слышал ее. Он спал.

Через месяц Вадим переехал в коммуналку в Столешников. Аллу он видел редко. В дни рождения, годовщину смерти родителей. Отношения наладились позже, когда он был уже начальником отдела и получил звание подполковника.

Работать в милиции стало модно. Тем более в МУРе.

О них писали книги, ежегодно на экраны выходили фильмы об уголовном розыске. Телесериал о «Знатоках» стал любимым зрелищем миллионов людей.

Теперь уже Алла говорила:

— Мой брат подполковник, служит в угрозыске, у него два ордена.

Она и ее друзья по сей день думали, что работа в милиции состоит только из погонь и перестрелок. Думали и писали об этом.

…Уезжать не хотелось. Но все-таки надо одеваться и шагать через весь поселок к станции Мичуринец на электричку, которая печально-протяжно кричала над лесом.

Вадим спустился на первый этаж и увидел Нинку, забравшуюся с ногами на диван. В руках ее глянцем отливала обложка очередного французского детектива.

— Ты уезжаешь? — Племянница оценивающе посмотрела на него.

— Да, малыш, мне пора.

— Значит, опять сорвется твое сватовство.

— Вот как?

— Вот так, — племянница потянулась на диване.

Глазастая, тоненькая, длинноногая, она, пожалуй, единственная из всей семьи была искренне привязана к нему.

— Как твои дела, малыш? Что в институте?

— Никак пока. Колыбель знаний на картошке, а меня освободили после гриппа.

— А что они там делают? — искренне удивился Вадим.

В прошлом году он заезжал на день рождения Нины и видел большинство ее сокурсников — тоненьких, хрупких девочек и длинноволосых молодых людей, мало похожих на мужчин, способных поднять мешок картошки.

— Работают, дядька, работают. Соприкасаются с жизнью. Наш мастер говорит, что будущему актеру просто необходимо соприкасаться с жизнью.

— Ваш мастер, девочка, большой теоретик.

— Ты его плохо знаешь.

— Возможно. Но я твердо знаю одно, что студенты должны учиться, рабочие работать, а колхозники убирать картошку.

— А милиционеры? Хватать и не пущать?

— А это уж как придется. Мы действуем не по системе Станиславского, а по обстановке.

— Ох, дядька, лучше бы вам ввести систему.

— А она у нас есть, у всех у нас. У меня, у тебя, у твоих сокурсников.

— Что же это?

— Закон, девочка.

— Ты старый и с тобой спорить не интересно. Ты всегда прав.

— Нет, девочка, я далеко не всегда прав, к сожалению. Кланяйся родичам.

— Когда ты приедешь?

— Как получится.

— Я позвоню тебе, ладно? — Племянница опять уткнулась в книгу.

Конечно, можно было вызвать машину. Вполне можно было. Но на отдел им полагалась всего одна машина, которая вечно была в разгоне. Как часто бывает, режим экономии вводился не там, где нужно.

Вадим шел по узкой лесной тропинке и думал о том, что ждет его в Москве, в управлении, еще дел, к сожалению, хватало. Когда он вышел на площадь Киевского вокзала, часы показывали пять. Человек, ради которого Орлов приехал в Москву, ждал его только в восемь. Оставшиеся три часа он хотел посвятить уборке комнаты и разбору новых книг, но многолетняя привычка заставила его зайти в автомат и набрать телефон своего заместителя.

— Минаев, — услышал Вадим в трубке чуть хрипловатый голос.

— Это я, Александр Петрович.

— Вадим Николаевич?

— Именно.

— Где вы?

— На Киевском вокзале.

— Сейчас машину пошлю, вас начальник управления ждет.

— Что случилось?

— Не знаю.

— Пусть водитель подъедет к пригородным кассам.

Орлов опустил трубку, привычно проверил, не выпала ли обратно монетка, вышел на улицу и закурил.

Вестибюль ГУВДа был прохладным и гулким, как станция метро. У лифта Орлова перехватил следователь капитан Проскурин. Орлов не любил его, хотя ценил за хватку. Был Проскурин человеком въедливым, скрупулезным и нудным. Работать с ним для сотрудников розыска было истинным наказанием. Проскурин любил документы и требовал от инспекторов идеального оформления любой бумажки.

Увидев его, Орлов понял, что сейчас на него обрушится целый водопад претензий и жалоб.

— Вадим Николаевич, товарищ подполковник, — Проскурин каким-то хоккейным приемом оттеснил от дверей лифта молоденького лейтенанта и перекрыл Орлову дорогу. Спасительные двери лифта с шипением захлопнулись за спиной капитана.

— Слушаю вас, Павел Петрович, — обреченно вздохнул Орлов.

— Товарищ подполковник, — Проскурин вынул из кармана кителя несколько листков, отпечатанных на портативной машинке, почти без интервалов.

— Очередной меморандум?

— Товарищ подполковник, инспектор Ковалев…

— Давайте, — Орлов взял листки, — но не сейчас.

Во-первых, мне надо ознакомиться с этим и осмыслить, во-вторых, меня ждет генерал.

— Я зайду через час.

— Завтра, Павел Петрович, завтра, часиков в четырнадцать ко мне или к Минаеву.

— Лучше к вам.

— Почему?

— Майор Минаев обозвал меня крохобором.

— Война Алой и Белой розы продолжается. Хорошо, значит, ко мне.

Лифт вновь услужливо распахнул двери, и Орлов шагнул в кабину. Война Проскурина с инспекторами отдела была затяжной, и ратный перевес почти всегда был на стороне следствия, так как не Проскурин поступал в распоряжение инспекторов, а они прикомандировывались к следователю. Но когда-то и он, Орлов, молодой еще оперуполномоченный, до хрипоты собачился со следователями, так что ребят своих он понимал, и понимал так же, что весь этот антагонизм не что иное, как кем-то давно выдуманная игра.

Коридор третьего этажа был их коридором. Здесь жил угрозыск. Орлов привычно шел мимо дверей, вот начался его отдел.

Дверь распахнулась, и два милиционера из конвойного дивизиона вывели Нугзара Тохадзе. Он шел навстречу Орлову, стараясь удобнее приспособить руки, скованные наручниками.

Где-то под сердцем у Орлова заскребла злость. Он ненавидел этого человека. Вернее, даже человеком не считал того, кто носит имя Нугзар Тохадзе. Шесть грабежей квартир. Два трупа. Женщина шестидесяти лет и человек, отвоевавший всю войну. Тохадзе они брали в ресторане «Архангельское». У выхода. Он даже не успел вынуть пистолет из внутреннего кармана кожаной куртки.

Работал с ним Минаев, Тохадзе «кололся» неохотно, но улики были настолько неопровержимы, что он поневоле брал эпизод за эпизодом.

Теперь он шел по коридору, обтянутый джинсами и кожей куртки, шевеля скованными руками.

— Начальник! — гортанно выкрикнул он и шагнул к Орлову.

— Стоять! — конвоир схватил его за плечо.

— Начальник, претензия у меня.

— Слушаю.

— Пусть домой позвонят, в Сухуми. Передача мне нужна. Я вашу бурду есть не могу. Я человек, а не свинья.

— Молчать! — Орлов шагнул к нему. — Без истерик.

Может, мне в «Арагви» съездить? Я бы тебя и этим не кормил. Такие, как ты, даже тюремной пайки не стоят.

По мне, ты вообще зря на земле живешь.

— Это суду решать!

— Не ори. Закон для всех одинаков. Не первый раз сидишь. Ведите его.

Орлов посторонился.

Отойдя несколько шагов, Тохадзе повернулся и крикнул что-то по-грузински.

В приемной начальника Управления секретарь Анна Сергеевна вскинула на Орлова глаза и сказала:

— Ждет.

— Один?

— Да.

Генерал переодевался. Он был в брюках с лампасами и в темно-синей рубашке с чуть более светлым однотонным галстуком.

— Заходи, заходи, Вадим Николаевич, извини, я сейчас.

Через несколько минут он сидел за столом в прекрасно сшитом генеральском кителе, на котором переливалась эмаль почетных знаков и муар колодок. Орлов давно знал генерала. Правда, в день их первой встречи Кафтанов был старшим лейтенантом и являлся его непосредственным начальником.

Давно это было. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом. Именно Кафтанов учил Вадима азам оперативной практики. Потом он ушел в райотдел, потом в управление.

Многое случилось потом. Вадим не очень любил вспоминать прошлое. Воспоминания становились ловушкой, они расслабляли. В них жила личная неустроенность, не очень быстрая служебная карьера. В прошлом жили его обиды и ошибки.

Генерал достал из стола пачку «Мальборо», протянул Вадиму.

— Кури.

Он щелкнул плоской, золотистой зажигалкой. Маленький язычок пламени послушно выскочил и сразу же погас. Вадим ждал. Он понимал, что шеф вызвал его не для того, чтобы угостить этой прекрасной сладковато-ароматной сигаретой.

— Значит, так, — сказал генерал, — сейчас придет человек. — Он посмотрел на часы и уточнил:— Ровно через пятнадцать минут.

Вадим молчал.

— Он член-корреспондент Академии художеств, лауреат Государственных премий, крупнейший специалист по реставрации.

Генерал посмотрел на Орлова. Вадим молчал.

Генерал встал, зашагал по кабинету.

— В Зачатьевском ограблен особняк, который начали реставрировать.

Орлов погасил сигарету.

— Что унесли? Крышу? Стены?

— Разделяю твой юмор, — генерал дважды чуть слышно хлопнул в ладоши. — Ты, как всегда, ироничен.

Но на этот раз мне не до шуток.

— Я все понимаю, Андрей Петрович, но мой отдел занимается несколько иным. Тохадзе, Витя Слон еще где-то красиво отдыхает.

— Особняк обчистили два дня назад, сумма оценки пропавших вещей с большими нулями. Но это не главное. Умер сторож, выпивший бутылку водки, в которой было снотворное. Он умер сегодня, в тринадцать. Судя по всему, там работали ребятишки ушлые. Ты лично поведешь это дело.

— А группа Зарипова?

— Ее пусть кончает Минаев. Ты лично, понял, лично поведешь это дело. Я создаю специальную оперативную группу.

— Не понимаю, товарищ генерал, — Вадим достал сигарету.

— Финские? — спросил генерал.

— Да.

— Наши лучше, крепче. А понимать ты должен одно: дело темное. А мне из-за него звонили знаешь откуда? — Генерал покосился на красный, с гербом СССР телефон и ткнул пальцем в потолок.

— Сроки?

— Вчера.

— Прокуратура приняла дело?

— Лично Малюков.

— Прямо парад. Почему такая, мягко говоря, нервозность?

— Сейчас узнаешь.

На столе ожил селектор.

— Андрей Петрович, к вам товарищ Забродин.

— Просите.

Член-корреспондент вошел и остановился на пороге, давая рассмотреть свой элегантный костюм, три отливающие золотом медали и широкую, в пять рядов, планку орденских колодок.

Он был худощав, поджар; седые волосы намертво разделил косой пробор, он был больше похож на чемпиона по теннису, чем на ученого.

— Здравствуйте, — Забродин поклонился.

— Прошу вас, прошу вас, Владимир Федорович.

Генерал вышел из-за стола навстречу Забродину.

— Садитесь, Владимир Федорович, кофе, чай?

— Пожалуй, кофе, — Забродин с интересом посмотрел на Вадима.

— Простите, — улыбнулся Кафтанов. Генерал знал, что улыбка идет ему, делает его по-мужски интересное, но жесткое лицо мягким и обаятельным, — прошу знакомиться. Подполковник Орлов Вадим Николаевич, он руководит у нас весьма серьезным подразделением. Руководство решило поручить ему это дело.

— Весьма рад, — Забродин, приподнявшись, поклонился Вадиму, сразу же оценивающе осмотрел его фланелевый югославский костюм, однотонный галстук и модную, с маленьким воротничком сорочку.

Видимо, внешний вид подполковника устроил его, и он посмотрел на Вадима с некоторой симпатией.

Кофе пили, перебрасываясь незначительными фразами: о погоде, сигаретах, ценах на бензин,

Наконец, Забродин поставил свою чашку и расстегнул «молнию» на щеголеватой кожаной папке.

— У нас, работников искусств, принято говорить туманно, долго и не всегда конкретно. В вашем же доме любят факты. Я пришел с ними.

Забродин достал иностранный журнал в яркой обложке, раскрыл его.

— Вот здесь напечатана маленькая статейка об аукционе в Амстердаме в прошлом году. Вот что пишет некто Макс Линд, искусствовед и посредник при продаже антиквариата:

«…Вторая по стоимости и интересу работа принадлежит малоизвестному художнику из России Лимареву, его миниатюра, безусловно, представила огромный интерес и оценена в десятки тысяч долларов, что почти уникально для вещи такого размера. Интерес к работам Лимарева необыкновенно велик, жаль, что произведения этого даровитого мастера так тяжело привозить из России».

А вот каталог некоторых работ Лимарева, он переснят с цветных гравюрных листов из журнала «Столица и усадьба» 1910 года.

Забродин положил на стол перед Кафтановым красочно выполненный альбом.

— Да, — генерал раскрыл его, — бумага у них…

— Блестящая полиграфическая база, вступительная статья моя, они ее перепечатали из журнала «Искусство».

Вадим встал, подошел к столу генерала.

На каждой странице во весь лист были напечатаны овалы медальонов. Даже на фотографиях эмаль как бы светилась изнутри.

— Он сам варил эмаль, по своему рецепту, — сказал художник, — пожалуй, никому не удавалось добиться такого прозрачного, как бы мерцающего колорита. Его эмаль словно живая. Поэтому и работы его необычайно интересны.

— Вы уж нас простите, Владимир Федорович, — Кафтанов захлопнул альбом, — но не довелось нам слышать о Лимареве.

— Вполне естественно, вполне естественно, — художник вскочил, нервно заходил по кабинету. — Искусство, как и география, имеет свои открытия. Кто раньше ценил примитивизм Нико Пиросмани. Он дарил свой щедрый талант духанам, хинкальным, третьеразрядным кабакам. Он писал вывески и рисовал на старых кабацких клеенках. А сколько талантов погибло в так называемой «ляпинке».

— Вы имеете в виду общежитие для студентов купцов Ляпиных, на Большой Дмитровке? — спросил Вадим.

— Именно, Вадим Николаевич, именно, и я бесконечно рад, что вам это знакомо. В «ляпинке» погибли десятки талантов. Они спились, погибли от нужды. Там же жил и мещанин из Ростова Великого Лимарев. Он учился в Училище Живописи, надежды подавал огромные, но чтобы не умереть с голоду, пошел в живописную мастерскую их выпускника Грибкова. Реставрировал церкви, потом увлекся эмалью. Водка погубила его редкий талант. Работ у Лимарева не очень много. Часть их погибла во время обстрела Ленинграда. Кое-что мы нашли в Москве, Туле, Тамбове. И вот такая находка — сухотинский дом, и надо же… -

— Владимир Федорович, скажите, — спросил Вадим, — а точно, что в особняке Сухотина находились работы Лимарева?

Забродин посмотрел на подполковника так, как смотрят обычно учителя на школьника, не понимающего, почему дважды два четыре. Он достал из папки бумаги и положил перед Орловым.

— Вот, друг мой, акт экспертизы, но даже этого не надо, вот письмо отца генерала Сухотина, действительного тайного советника Павла Сергеевича Сухотина, брату. Оно попало нам в руки в Тамбовском архиве. Я прочту отрывок.

"…А далее, дорогой Константин, спешу уведомить тебя, что присланный тобой живописный мастер Лимарев весьма умел и талантлив необычайно. Медальоны его украсили каминную, а узорная плитка совершенно преобразила печь. На балу был сам Его Высокопревосходительство с супругой и хвалили работу Лимарева.

Расчет с живописцем я произвел сполна. Но мне жаль этого несчастного человека, утопившего свой дар божий в горячительных напитках…"

— Владимир Федорович, — генерал постучал пальцами по акту экспертизы, — надеюсь, вы снимете копии со всех этих документов для нас?

— Уже сделано, — Забродин достал из папки голубоватый полиэтиленовый пакет с бумагами.

— Это первое, — продолжал генерал, — второе, что нас очень интересует — это перечень вещей, унесенных из дома Сухотина.

— Из бывшего райкома ДОСААФ, — ехидно поправил Забродин.

— Пусть так, пусть так, — Кафтанов усмехнулся, — но нас интересует ценность предметов старины.

— Ну что же, — Забродин встал и вновь, видимо, почувствовал себя профессором, читающим лекцию студентам Строгановки.

— Шесть медальонов работы Лимарева, расписной кафель печки-голландки, его же работы. Старинная фарфоровая облицовка камина, приобретенная предком Сухотина на аукционе в Париже в 1814 году, остатки окон-витражей, также французской работы и, наконец, редкая по своей красоте отливка и ковка: каминная решетка, основания перил, этажные экраны на лестничных пролетах.

— Н-да, — у Вадима настроение испортилось: вещи, взятые в особняке, выходили из его привычного круга розысков.

Преступники, которыми занимался его отдел, нападали на инкассаторов, грабили квартиры, из которых уносили дорогие магнитофоны, золото, украшения, кожаные вещи, меха.

Дело об ограблении реставрирующегося особняка представилось ему унылым и нелегким.

— Вы, кажется, Вадим Николаевич, — повернулся к нему Забродин, — не совсем понимаете, почему я и мои коллеги так хлопочут об особняке Сухотина? Вы москвич?

— Да, только какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое. Вы любите Москву? Старую Москву, где прошло ваше детство?

— Конечно.

— Так, — художник хлопнул в ладоши, — а теперь закройте глаза и вспомните, как вы ходили от Петровки до Мало-Николо-Песковского переулка?

— Но его же нет!

— Правильно. Его нет. Так же, как нет многих переулков и особняков, так же, как нет на Пушкинской площади дома Фамусова, да и сам Александр Сергеевич стоит на другом месте. Так же, как вместо умного, грустного, ироничного Гоголя, спрятанного в глубине двора, мы видим на бульваре писателя, похожего больше на военачальника или передовика производства. Мы смотрим по телевизору «Клуб кинопутешественников» и восторгаемся красотами Венеции, Правильно! Это прекрасно, Но стоя на площади Святого Марка в Риме или, гуляя по Парижской улице в Праге, мы не должны забывать о красоте нашего города. Пусть о неяркой, но милой русскому сердцу красоте Москвы.

Голос художника, набрав силу, бился о стены кабинета. Звучал красиво и гулко.

— Москва — центр России. Какой русский может забыть ее необычайную красоту. Вспомните, друзья, вашу молодость. Осенние переулки Замоскворечья, Арбата, Чистых прудов. Да, я за то, чтобы строить новые прекрасные и светлые города. Но зачем же уничтожать собственную историю? Ах, сколько погибло чудесных домов, в которых бывали Радищев, Лермонтов, Рылеев, Пушкин, декабристы, народники, писатели. На этих домах не было мемориальных досок, и они попали под страшную линию сноса и реставрации. Если б вы знали, товарищи, сколько трудов нам, ревнителям русской старины,стоит отстоять улицу, переулок, дом от сноса. Если б вы знали…

Генерал проводил Забродина до дверей, вернулся и сел рядом с Вадимом.

— Что ты такой мрачный? Как дома?

— По-прежнему.

— Слушай, я бы ввел в положение о присвоении звания полковника графу — женат. Холостым бы не присваивал.

— Во-первых, я разведенный, во-вторых, замуж обычно хотят выйти именно за полковников, в-третьих, почему?

— От зависти, Дима, от зависти.

— Не завидуй, не такая уж легкая должность на этом свете быть холостым.

Когда никого не было, в редкие минуты неслужебных разговоров они вновь, как и в те далекие годы, переходили на «ты». Жизнь, прожитая ими, большая и многотрудная, заставляла забывать о разнице в служебном положении.

— Знаешь, — Кафтанов взял сигарету, — я Леньку Васильева вчера видел…

— Ты много куришь.

— А…Доктор, зав. сектором в институте, книги, лекции. Жизнь…А мы?

— Мы, Андрей, и даем ему материал для диссертации.

— Слушай, ты мне не нравишься, — Кафтанов подошел к шкафу, снял китель, аккуратно повесил его на плечики, — что с тобой?

— Прошлое удивительно, настоящее замечательно, будущее не поддается самым смелым прогнозам.

— Ну, что касается будущего, так в ноябре с тебя, — генерал щелкнул себя по шее, — послали тебя на полковника, да и о служебном перемещении есть мыслишка. Меркулова забирают в главк. Рад?

— А то нет. Конечно, рад.

— То-то. Так что это твое последнее дело в старой должности.

Кафтанов подошел к столу. В модном темно-синем костюме он совсем не походил на генерала милиции, а скорее на журналиста-международника.

— Ну, а теперь перейдем к нашим баранам.

Генерал посмотрел на Вадима, помолчал, постукивая пальцами по столу.

— Ты, конечно, удивился, что я решил поручить тебе это дело.

— Не то чтобы удивился, просто не ожидал.

— Я объясню тебе. Мне кажется, что ничего сложного в этой криминальной истории нет. Нет! Понимаешь?

Я даже уверен, что в особняке поработали жучки от антиквариата. Но я знаю тебя. И как сыщика, и как человека. Дело деликатное, крайне, ну и, конечно, разобраться в нем должен человек тонкий, умный, любящий Москву.

Вадим с изумлением посмотрел на генерала.

— Ну, знаешь, так сразу…

— Да, именно сразу. Я тебя считаю таким. Ты посещаешь вернисажи, дружишь с актерами и писателями, бываешь в ресторанах творческих домов. Да, мне нравится это. Я люблю твою комнату, сплошь заставленную книгами, и мне даже импонирует, что ты так небезразлично относишься к одежде. Сегодняшний сыщик должен быть элегантным, эрудированным, светским, если хочешь.

— Послушала бы тебя моя сестра.

— У твоей милой Аллочки несколько иное толкование этих понятий, в ее интерпретации все вышеизложенное лежит рядом с погоней за благами материальными, притом взять их она желает любой ценой.

— А ведь она тебе нравилась.

— Поэтому я так уверенно и говорю. Ей не мужик нужен, а ее Слава, закопавший на дачном участке свой талант и мужское достоинство ради погони за копейкой.

Вспомни, как он начинал. Один прекрасный художественный фильм, а дальше бесконечные документальные ленты и дикторские тексты ради дачи, машины, шубы.

Ради Аллочкиного сытого благополучия.

— Не суди, да не судим будешь. А все-таки прошло столько времени, а тебя задевает это.

— Задевает. В незаконченности — вечность.

— Батюшки, как напыщенно.

— Ну тебя к черту. Дело, товарищ подполковник, дело. Я создаю отдельную оперативную группу. Руководитель — ты. Заместитель — Калугин. Он много лет занимается антиквариатом. Двух остальных берешь из своего отдела. Кого?

— Пожалуй, Фомина…

— Я так и знал.

— …И молодого возьму, Алешу Стрельцова.

— Он же всего год в отделе.

— Ничего, паренек хваткий, умный и деликатный.

— Быть посему. Машину вам выделяю круглосуточную и, конечно, дам команду всем службам об оперативной помощи.

— Добро.

Вадим встал.

— Ты куда?

— Домой.

— Домой. Проза.

Кафтанов полез в карман, достал три десятки.

— Поехали ужинать. Бутылку шампанского выпьем.

— Куда?

— В Дом кино. Ты там вроде свой.

— Поехали.

Его разбудила луна. Она повисла над окном, залив комнату нереальным зыбким светом. Тускло заблестели стекла книжных полок. Картина на стене ожила, маковки церквей и колокола придвинулись ближе. Вадим сел на постели, глядя на лунный свет, и ночь закачала, понесла, понесла его по нему.

Ах, ночь, ночь! Вместе с бессонницей ты приносишь воспоминания. В ночных воспоминаниях почему-то нет места радости. Открывается дверь памяти, и в комнату, залитую светом печали, приходят ушедшие друзья и навсегда потерянные женщины.

И тоска приходит о жизни, которую ты бы смог прожить иначе и удачливее. Ведь сколько на земле прекрасных профессий. А у тебя всю жизнь грабежи да разбойные нападения.

А-х, ночь, ночь! Плохое это время для одинокого человека. В темноте комнаты еще сильнее ощущаешь ненужность свою. Прав Кафтанов, семья должна быть.

Была бы семья, жена рядом, ребенок в другой комнате.

Нет этого, есть комната, освещенная луной, огонек сигареты и горечь воспоминаний.

Он подошел к раскрытому окну. Пустой Столешников был похож на длинную щель. Мертвенно блестели витрины магазина «Алмаз». В гастрономе мигала красным глазом, жужжала лампа охранной сигнализации.

Дома напротив спали. Только в одном окне горел старомодный зеленый абажур настольной лампы.

Он любил свой город. Бульвары, переулки Замоскворечья и Сретенки, старый Арбат и пруды. И ночь проносила их мимо его окна, и Вадим улыбался, глядя в темноту, словно здороваясь с добрыми друзьями.

Вчера вечером, когда они сидели с Кафтановым в ресторане Дома кино, в этот редкий вечер теплого, как в далеком прошлом товарищеского общения, они не говорили о работе. Но дело их, многотрудное, иногда почти неподъемное, все равно тяжелым камнем давило им на плечи. Их заботы стояли за спиной, и они, Вадим с Кафтановым, с завистью смотрели на радостных мужчин и милых женщин, веселящихся за соседними столами.

Кафтанов не говорил о деле, но Вадим уже чувствовал начало новой работы. Он ощущал себя гонщиком, поздно начавшим старт, но непременно обязанным выиграть соревнование.

Видимо, и разбудило его это ожидание.

Но думать о работе не хотелось. Она проецировала в памяти лица, лица, лица, разгромленные квартиры и, что самое страшное, трупы людей. И этой ночью он вспоминал молодость. Дачу в поселке Раздоры, нагретый металл велосипедного руля, солнце, пробившееся сквозь ели. И Нину он вспоминал, тоненькую, с золотыми волосами, с милой родинкой на верхней губе. Они порознь шли к лесу у Москвы-реки, а там уже, обнявшись, гуляли вдоль берега, не страшась встретить знакомых. Жизнь развела их. И уже в армии он с горечью и тоской вспоминал о ней, читал редкие письма, которые потом кончились вообще.

Потом у него были еще утраты, потери. И случалось это по-разному, в основном по его вине. Когда от невнимания, а когда просто он был не один из многих, а из многих один. Но все же ближе к старости почему-то обостренно воспринималась именно та, первая утрата. И все воспоминания из этого далека были нежны и прекрасны.

Вадим задремал, сидя на широком подоконнике. День обещал быть нежарким, тучи плотно закупорили небо, грозясь утренним дождем. Он не видел этого. Утро принесло свежесть и прохладу. Ветер залетал в комнату, гладя его по лицу. Вадим спал, улыбаясь, словно вернувшись в свою молодость.

Из открытого окна веселые ребята голосами, усиленными стереофонией, дружно грянули:

Ну, что мне делать,

Я жених иль не жених,

Ведь мне жениться на тебе,

А не на них…

Молодой инспектор розыска из 60-го отделения Саша Крылов подхватил мелодию, замурлыкал слова и пошел в такт песне. Тоненький, широкоплечий, в затейливой рубашке с погончиками, плотно обтянутый вельветом джинсов.

Вадим усмехнулся, глядя, как он пританцовывает на ходу, весело улыбаясь утру, машинам, домам, деревьям.

— Разве это опер, — мрачно за его спиной пробурчал Фомин.

Старший инспектор по особо важным делам управления, он в любую погоду носил темный костюм фабрики «Большевичка», тугую крахмальную рубашку и серый форменный галстук-самовяз.

— Ну какой он опер, — продолжал Фомин, — ни виду, ни солидности, дурь одна.

— Хороший он опер, сиречь инспектор, — заступился за Крылова замотделения по розыску капитан Симаков, — очень хороший, между прочим, это он «Буню» — Сальникова заловил, а вы его всем управлением год искали.

Фомин вытер платком лысую, похожую на бильярдный шар голову, неодобрительно покосился на летний клетчатый пиджак капитана и угрюмо засопел. Его душа требовала порядка во всем. Иногда Вадиму казалось, что по утрам Павел Степанович вывешивает в квартире приказ, кому в чем идти на работу.

— Ну вот, пришли, — сказал Симаков.

Двухэтажный особняк стоял в глубине двора. На фасаде сиротливо висела пустая люлька реставраторов.

— Я работы временно прекратил, — сказал Симаков.

— Разумно… — заметил майор Калугин, специалист по антиквариату. Невысокий, плотный, в очках с тонкой золотой оправой, он на секунду приостановился, оглядывая разрушенную лепнину на фасаде здания.

Вадим остановился, привычно фиксируя глазами двор, заваленный строительным мусором, ржавые лебедки, какое-то хитроумное устройство, похожее на большой краскопульт, стены дома, покрытые лишаями шпаклевки.

На крыльце сидели трое в спецовках, заляпанных краской, один из них молодой, бородатый, с синими веселыми глазами встал, бросил сигарету, подошел к Симакову.

— Ну что, товарищ капитан, когда начнем работу?

Мы же подряд взяли, у нас сроки.

— Ах, Славский, Славский, тут человек умер, а вы сроки, — Симаков посмотрел на него, — нехорошо.

— Возможно, но смерть этого алкаша не должна отражаться на нашем заработке.

— Вот, Вадим Николаевич, рекомендую, — Симаков повернулся к Орлову, — Славский Сергей Викторович.

Художник-реставратор, он же бригадир. Вроде как шабашник.

Славский улыбнулся.

— Ах, капитан, капитан. Вы же милиция, правоведы. Вам должно быть известно, что мы, реставраторы, имеем право заключать договора с подрядными организациями.

— Известно, мне все известно.

— Простите, Сергей Викторович, — вмешался в разговор Вадим, — вы, кажется, первый обнаружили кражу?

— Да.

— Расскажите.

— Все зафиксировано в протоколе.

Протокол допроса свидетеля.

Я, инспектор уголовного розыска 60-го отделения милиции г. Москвы лейтенант Крылов, допросил в качестве свидетеля гражданина Славского Сергея Викторовича, 1941 года рождения, беспартийного, ранее не судимого, уроженца г. Москвы, холостого, члена группового Комитета художников-графиков, проживающего по адресу: Москва, Красноармейская, 5, кв. 144. Об ответственности по статье 181 У К РСФСР предупрежден.

По существу заданных мне вопросов могу показать следующее:

Предупреждаю вас, гражданин Славский, что допрос будет производиться при магнитофонной записи.

Крылов: Гражданин Славский, в какое время вы пришли на работу?

Славский:Я прихожу раньше всех, за полчаса до восьми, чтобы подготовить рабочее место.

Крылов: Милицию вызывали вы?

Славский: Да.

Крылов: Почему?

Славский: Я увидел сломанный замок.

Крылов: Расскажите подробнее.

Славский: Ключи были только у меня. Я же и опечатывал дверь. Утром 14 августа я увидел, что замок взломан, а дверь открыта.

Крылов: Вы входили в помещение?

Славский: Нет. Я побежал во флигель к сторожу, но разбудить его не смог, он был абсолютно пьян. Я из автомата вызвал милицию.

Крылов: Когда вы вошли к сторожу Кирееву, что вы увидели?

Славский: Сначала запах отвратительный почувствовал, перегара, пота, прокисшей еды. В комнате, на топчане, спал Киреев, окно было закрыто, на столе стояла бутылка водки «лимонной», ноль семьдесят пять. Я еще удивился. Сторож был ханыга, обыкновенный алкаш и вдруг «Лимонная». Я начал будить, а он только мычал.

Крылов: Киреев пил?

Славский: Да. Целый день шатался по объекту, выпрашивал рубли, бутылки из-под кефира воровал. Ханыга.

Крылов: Вы не обратили внимания, кто-нибудь из посторонних приходил к Кирееву?

Славский: Конечно, приходили. Особенно в конце рабочего дня. Приносили выпивку. Утром тоже открывался «клуб пытливой мысли».

Крылов: Как это понимать?

Славский: Алкаши местные раненько прибегали, находились в рассуждении, где достать опохмелиться.

Крылов: Кто конкретно?

Славский: Я их знаю визуально. Помню, что одного называли Хоттабыч.

Крылов: Как он выглядит?

Славский: Выше среднего роста, лысый, лицо опухшее, все приговаривает: «Трахти-бидахти-бидухтибидах». Так в повести Лагина говорит старик Хоттабыч.

Крылов: Сторожа разбудить вам не удалось. Что вы делали потом?

Славский: Пошел встречать вас.

— Я читал ваши показания, — Вадим присел на штабель досок, — знакомился с протоколом осмотра места происшествия. Но мне бы хотелось поговорить с вами без протокола.

Славский достал сигарету, размял ее, посмотрел на Вадима.

— По-моему, я сказал все.

— Конечно. Но меня интересуют детали. Мелочи.

Вот вы подошли к взломанной двери. Что вы увидели?

— Я уже говорил.

— А если бы вы захотели нарисовать это, как бы вы поступили?

Славский закурил. Посмотрел на опечатанную дверь, потом на Вадима.

— Видимо, вы хотите, чтобы я реставрировал место происшествия.

— Нет, это уже поздно. Просто подумайте, за что бы вы зацепились в первую очередь.

— Сначала давайте оговорим, как бы я назвал эту картину. «Кража», «Взлом», «Преступление»?

— Вы творец, вам и карты в руки.

— Знаете, чепуха, конечно, но я люблю хорошие часы и хороший табак. И почему-то всегда на это обращаю внимание.

— Поэтому вы так и смотрели на мои часы.

— У вас хорошая «Сейко-5 Актус».

— Правильно.

— Курите вы американсий «Кэмел», без фильтра, он продается в ЦДЛ, ресторане аэровокзала и в «Узбекистане». Правильно?

— Да. А вы курите «Житан». Сигареты французские, в продаже их нет.

— Тоже правильно. Мне их присылает сестра. Она замужем за работником торгпредства, живет в Париже.

— Так что же все-таки поразило вас?

— Понимаете, — Славский вытащил из пачки новую сигарету. — Я, пожалуй, бы нарисовал ночь, силуэт женщины у машины и огонек сигареты.

— Но почему женщины?

— Не знаю, но что-то заставляет меня это сделать.

К ним подошел Калугин.

— Вадим Николаевич, будете осматривать особняк?

— А смысл есть?

— Ассоциативный ряд.

— Пожалуй. Вы, Сергей Викторович, проводите нас?

— Конечно. Я сам еще там не был.

— Почему?

— Ваших коллег водил мой реставратор, Коля Ларионов. Я расстроился очень.

Калугин внимательно и быстро посмотрел на Славского.

Не простой был это взгляд. Ох, не простой!

И Вадим заметил его. Заметил и учел.

Симаков стоял в вестибюле особняка и о чем-то спорил с Фоминым. Он тыкал ему пальцем в грудь, возмущенно всплескивал руками.

Фомин, расставив ноги, облитый темным жарким костюмом, словно врос в пол, и сдвинуть его никакой возможности не было.

— О чем спор? — Орлов бегло осмотрелся.

— Товарищ подполковник, Вадим Николаевич, — Симаков даже запнулся от возмущения, — вы послушайте, что Павел Степанович говорит, послушайте.

Орлов внимательно посмотрел на Фомина.

— Здесь артельно работали, Вадим Николаевич, — бесстрастно сказал Фомин.

— Как это?

— А очень просто. Давайте наверх поднимемся, я вам покажу.

— Вы, Павел Степанович, — Симаков зло смял сигарету, — конечно, человек опытный, и мы вас уважаем, вроде бы как реликвию.

Фомин повернулся к Симакову сразу, всем корпусом.

Посмотрел на него, прищурившись. Глаза его были холодны и бесстрастны, усмехнулся.

— Реликвия, говоришь, капитан. Вроде бы как экспонат музея криминалистики. Нет у меня на тебя обиды, Симаков. Нету. Потому что с обидой наше дело не делается. Ты вот в академии учишься. Это хорошо.

Только сыскная наша академия — это опыт, Симаков.

Д обиды у меня на тебя нету. Мы здесь не в городки играем, а кражонку раскрыть должны. Так что ум — хорошо, а два — лучше. Ты это уясни, Симаков, тебе до пенсии еще как медному котелку… А наше дело ума да совета требует.

— Брэк, — сказал Вадим, — давайте временно закончим спор теории и практики. Мы не на дискуссии в журнале «Советская милиция», а на месте происшествия. Ваши соображения, Симаков.

Они поднялись на второй этаж особняка. Что здесь было в те далекие годы, когда домом владел генерал Сухотин, можно бьшо представить, только запасшись могучей фантазией, свойственной, пожалуй, одному лишь Жюль Верну.

Зал, который раньше именовался каминной гостиной, напоминал декорацию к фильму об обороне Сталинграда. Окна с выбитыми стеклами, на стенах шесть дыр от медальонов, остатки камина напоминали снарядную воронку.

— Да. — Вадим взял Славского под руку, — пока это лишь напоминает музей.

— Вы должны были сюда прийти зимой. Первого декабря мы собирались открыть экспозицию. Собирались.

Славский подошел к размонтированному камину, хлопнул ладонью по стене.

— Здесь был фарфоровый камин, подражание Ватто.

Работы французского мастера Жюля Пино. Мы разобрали его и должны были отвезти на реставрацию. Шесть медальонов работы Лимарева. Их должен был реставрировать а. Первичную обработку начал прямо в этой комнате.

— Теперь слушайте, что я скажу, — Фомин достал таток, вытер голову, — кто-то усыпил сторожа и забрал картинки эти настенные. Причем ни одного отпечатка не оставил. В протоколе осмотра места происшествия указаны следы. Точно такие же, как при ограблении квартиры и дачи академика Муравьева. Преступники надевали на ноги полиэтиленовые пакеты. Так?

— Так, — нехотя ответил Симаков.

— Значит, приехали на машине, сторожа опоили "лапинкой", взяли картинки и ушли. А потом смотри. В соседней комнате лежала керамическая плитка. Где она лежала, гражданин Славский?

Художник прошел в соседнюю комнату, хлопнул ладонью по печке-голландке.

— Здесь. Прямо здесь.

— Так, Симаков, — Фомин подошел к Славскому. — Вот здесь эксперт, согласно протоколу осмотра места происшествия, зафиксировал следы ботинок с характерной деформацией каблука на правой ноге. Так?

— Так, — мрачно ответил Симаков.

— Те же следы обнаружены на лестнице и потом на влажной земле. Так?

— Ну и что?

— А вот что: следы, обмотанные полиэтиленом, практически смыты дождем. Так?

— Да что вы заладили, так да так.

— А то, Симаков, что керамическую плитку выносили позже. Кто-то другой. Этот другой увидел взломанную дверь, поднялся, сложил плитку в мешок и уволок, потом сделал несколько ходок, вывозил на тележке решетки и ковку. Вот отсюда и следы велосипедных колес в протоколе осмотра. Тележка была на этих колесах.

Такие мои соображения. Тут уж не сердись, Симаков.

Симаков отошел к окну, достал сигарету, закурил.

Все молчали.

Вадим посмотрел на Фомина. Старший инспектор по особо важным делам смотрел в спину Симакова сочувственно, без тени превосходства. Он сделал свое дело. Выдвинул версию. Фомин был опытный сыщик. Точно гак же лет десять назад он напрочь перечеркнул стройную и весьма убедительную версию самого Вадима, когда раскрывали ограбление склада ювелирной фабрики.

— Товарищ Славский, вы, пожалуйста, оставьте нас, — сказал Орлов.

Художник понимающе кивнул и пошел к лестнице.

— Ну что же, Симаков, пока у нас есть две версии — ваша и Фомина. Откровенно, я больше склонен доверять второй. Теперь так. Кто такой Хоттабыч?

— Силин Петр Семенович, проживает: 3-й Зачатьевский переулок, дом 3, квартира 26. Ранее судим дважды. Первый раз по 122-й и по 206-й, части первой. Три дня не был дома. На квартире засада, — повернулся к Вадиму Симаков.

— Так, любопытно. Отпечатки пальцев, размер обуви.

— Соответствуют обнаруженным на месте преступления.

— Да, конечно, Симаков, у вас все прекрасно складывается. Версия отличная, взял Хоттабыч, то бишь Силин. Кстати, где он может быть?

— Жена говорит, что два дня не ночует дома, товарищ подполковник, — сказал Саша Крылов.

— Раньше с ним такое бывало?

— Да. Он запойный, даже на принудлечении был.

— Так что же, Крылов, важнейший фигурант по делу где-то пьет, а мы ждем.

Инспектор покраснел.

— Он делает все, что может, товарищ подполковник, — вмешался Симаков, — активный розыск начат вчера.

— Так, — Вадим усмехнулся, — приступим к нашим играм. Тем более что в отделении нас ждет следователь горпрокуратуры товарищ Малюков. Ты, Симаков, отправь к нему на допрос реставраторов, а мы пока сыск учиним. Потому как техника техникой, а нашего брата ноги кормят. Симаков, в протоколе осмотра места происшествия сказано о какой-то рубашке?

— Рваная рубашка с номером прачечной.

— Что сказали эксперты?

Симаков достал блокнот.

— Рубашка французская, предположительно фирмы «Диор».

— Киреев и Хоттабыч вряд ли могли позволить сс5с одеваться из этого дорогого дома. Реставраторы?

— Славский сказал, что купил бы с удовольствием, но достать не может. У других нет.

— Номер?

— Пятьдесят две тысячи четыреста двадцать семь.

— Что предприняли?

— Проверяем прачечные нашего района.

— Жаль мне вас, но придется проверять все прачечные города. Этим займутся Фомин, Стрельцов и Крылов. Калугин, ваше дело коллекционеры и комиссионки.

— Одному трудно, Вадим Николаевич.

— Я договорился с РУВДом, вам дадут инспектора.

Мы с Симаковым Силина поищем. Симаков займется машиной. Следы протектора есть. С Богом.

В кабинете Симакова было прохладно и темновато.

Огромная липа росла почти вплотную к стене, и ветви ее по-хозяйски расположились на подоконнике открытого окна.

— Хорошо у тебя, — сказал Вадим. — прохладно и свежо, как осенью.

— Мне начальник говорит, обруби ты эти ветви, Симаков. — капитан улыбнулся, — а я не хочу. Зимой, конечно, темновато, зато летом!.. Особенно после дождя.

Запах. Как дома.

— А ты откуда?

— Я из Зарайска. Бывали?

— Не приходилось.

— Городок у нас маленький. Зеленый. Старый городок. Я сейчас чай сделаю.

Симаков достал из стола кипятильник, налил из графина воды в чайник.

Вадим снял пиджак, расстегнул наплечный ремень оперативной кобуры, положил оружие на сейф.

В дверь постучали.

— Заходите, — крикнул Симаков.

В кабинет вошел молоденький лейтенант. Был он весь наутюженно-чистенький, розовощекий, на ладном кителе сиял новый значок об окончании средней специальной школы милиции.

— Лейтенант Гусельщиков, — бросил он руку к козырьку.

— Это участковый, Вадим Николаевич, он 3-й Зачатьевский обслуживает. Ты, Гусельщиков, доложи товарищу подполковнику о Силине.

Лейтенант повернулся по-строевому к Вадиму и еще раз козырнул.

— Вы садитесь, лейтенант, — Вадим хлопнул ладонью по стулу, — садитесь и рассказывайте все, что вы знаете об этом замечательном человеке.

Гусельщиков строго свел мохнатые брови, посмотрел на подполковника укоризненно.

— Ничего замечательного в гражданине Силине нет. Пьяница, тунеядец, бытовой хулиган. Я с него несколько подписок об устройстве на работу брал.

— Ну и как?

— Устраивался. Месяц поработает и уходит. От пьянства его лечили. Ничего не помогает, антиобщественный тип.

Гусельщиков расстроенно смотрел на подполковника из управления. И весь его облик говорил, что, дескать, он, участковый инспектор, вины с себя не снимает, а даже, наоборот, готов отвечать за всякого, кто не хочет жить по-людски на его территории.

— А где он может быть сейчас?

— Я, товарищ подполковник, регулярно все их точки обхожу.

— Это что же за точки?

— Места, где вся пьянь собирается. Дружинников сориентировал, общественность.

— Подожди, подожди, Гусельщиков, ты меня в отношении их алкогольной географии просвети.

— Во-первых, пивная-автомат, во-вторых, они у магазинов в Дмитровском переулке и на Кропоткинской кустятся,, ну и, конечно, во дворе дома семь, там пустырь, лавочки, вот там и распивают.

— Значит, там и есть их «клуб пытливой мысли»?

Симаков засмеялся.

Лейтенант строго, с недоумением посмотрел на Вадима.

— Там клуба нет, товарищ подполковник, там безобразие одно.

— Это я шучу, шучу, Гусельщиков. А с кем он дружит?

— Кто?

— Силин. Хоттабыч этот.

— Да откуда у него друзья, так, собутыльники.

— Ас кем пьет чаще всего?

— С кем придется.

— Ну ладно, Гусельщиков, чаю хотите?

Лейтенант опять с недоумением посмотрел на Вадима. Он никак не мог понять, шутит подполковник или нет.

— Я уже завтракал, товарищ подполковник. Я могу идти?

— Идите.

Лейтенант повернулся через левое плечо. Повернулся четко, видимо, в армии он был отличным строевиком, и вышел.

— Он парень хороший, старательный, службу несет отлично, — сказал Симаков, заваривая чай.

Над старым фаянсовым чайником с отбитой ручкой поднялся ароматный парок.

— Запах чувствуете? Это я для вкуса чебреца добавляю. Трава такая, мне ее один парнишка из Ростова присылает, вкус необыкновенный у чая.

— Строгий он очень, Гусельщиков ваш. Строгий и четкий, как устав.

— А разве плохо?

— Нет, почему же. Плохого ничего нет. Только у нашей службы одна особенность есть, Симаков, мы с людьми работаем, поэтому деятельность наша простирается в сфере душевной.

— У него на участке этих душ, Вадим Николаевич, тысяч пять. В каждую не влезешь.

— А я его не призываю лезть в каждую. Но вот каждого, кто на пустыре пьет, он должен изучить досконально.

— Молодой он…

— Ты, Симаков, видно считаешь, что преступники на это скидку делают, на возраст. Наливай чай, да пойду я.

— Куда?

— Тряхну стариной, займусь личным сыском.

— Да вроде вам не с руки, все же начальник отдела МУРа.

— Слушай, Симаков, ты приключения читать любишь?

— А кто их не любит читать?

— Любят все, только не все сознаются.

— А почему вы меня спросили?

— Так, к нашему разговору о должностях. Шерлок Холмс вошел в историю как сыщик, а не как руководитель.

— Зато Мегрэ был комиссаром, вроде как вы начальником отдела.

— Твоя правда, Симаков, но ведь и он занимался личным сыском. Давай мне адрес Силина.

Калугин поехал в управление. Пока его старенький «Москвич» бежал по Бульварному кольцу, он прикидывал возможные варианты поиска. Майор знал Орлова, ценил его как отличного работника и ценного оперативника, но вместе с тем он прекрасно понимал, что ограбление особняка лежало вне сферы служебных устремлений подполковника. Калугин на месте преступления внимательно следил за Вадимом и видел, что руководитель группы ведет поиск, безусловно, правильно, но все же хищение антиквариата имеет свою, определенную специфику, и если первичное действие — ограбление — как таковое вполне идентично любому другому преступлению, то заключительная фаза — сбыт — имеет совсем иные формы. Золотые украшения, драгоценности, меха, стереофонику сбыть вообще-то нетрудно. Есть много желающих приобрести это в теплых краях, да и не только там. А вот медальоны Лимарева может купить не каждый.

Даже коллекционеры-фанатики не пойдут на это.

Они дорожат своим добрым именем. Значит, медальоны брали для продажи, как говорят фарцовщики, «за бугор», то бишь за границу.

В том, что это так, Калугин не сомневался ни на одну секунду. Он слишком долго работал по антиквариату и точно знал, как из страны исчезают редчайшие ценности.

Но решиться на такое могли только люди наглые, смелые и многоопытные.

Он уже предположительно наметил несколько человек. И сейчас, пробираясь между троллейбусом и длинной иномаркой, чтобы перестроиться в левый ряд, он всячески пытался связать этих людей со Славским. А основания для этого у него были. Семь лет назад проходил студент 1-го курса Строгановского института Сергей Славский по делу некоего Хомутова. Именно Славский реставрировал краденые иконы и картины. Калугин хорошо помнил допрос Славского. Его уверенность, ироничность, а главное, твердость. Только после очных ставок студент начал давать показания. Даже опытные, много видевшие инспекторы удивлялись. Начальник их отдела Борис Смолин сказал тогда:

— Способный молодой человек, очень способный, способный на все.

Поэтому Калугин и ехал на Петровку. Уж очень его интересовали связи этого «способного на все» человека.

Кабинет его напоминал запасник маленького музея.

Весь угол был завален иконами, картинами, на сейфе стояли громадные бронзовые часы.

Только нездоровая фантазия могла изобрести столь небывалое чудо. Видимо, когда-то эти часы заказывал человек, имевший прямое отношение к армии. На циферблате переплетались копья, кивера и мечи, стрелки были выполнены под шпаги. Венчали это сооружение двое обнаженных, мускулистых мужчин со шлемами на голове. Они занесли над колоколом, исполненным в виде пушечного ядра, покрытые бронзовыми колючками палицы.

Калугин сел за стол, еще не понимая, откуда исходит однообразный ритмичный звук. Он подошел к сейфу и с удивлением отметил, что часы пошли. Шли они странно: глухо и неритмично. Старые колеса, сносившиеся зубчатые передачи, усталые балансиры работали надсадно, со скрипом. Калугин постоял, прислушиваясь, улыбнулся. Он знал, кто починил часы. В отделе у них работал Сережа Осипов, самозабвенно любивший все это старье. Для него не было лучшего подарка, чем испорченные ходики или же развалившиеся часы с кукушкой.

Все свободное время он копался в механизмах. Конечно, в его коллекции не было подобных бронзовых реликтов.

Дороговаты они нынче. Не по карману капитану милиции. Но зато библиотеку по часовому делу Сережа собрал уникальную.

Калугин открыл сейф, из глубины, с самого дна достал папку, на которой было написано: Славский С.В.

Вот она — история художника-реставратора Славского. Некрасивая, скажем прямо, история, не делающая чести Сергею Викторовичу. Долго лежали эти документы в сейфе и пригодились. Лучше бы они не понадобились никогда. Всякое бывает в жизни. Оступился человек. Совершил ошибку. Помогли ему ее исправить.

Живи.

Но Калугин, много лет проработавший по антиквариату, знал какое это болото. Сначала у старушки выменял икону старую и продал. Потом посредником стал при продаже павловской мебели, потом картины, портсигары и табакерки уникальные, потом… Засасывает это все человека. Слишком много денег у некоторых людей появилось. Шальных денег, нечестных. Решили они свою жизнь украсить, да и средства выгодно вложить. Вот и обставляются кооперативные квартиры павловской мебелью, спальнями карельской березы, столовыми гарнитурами «генеральши Петуховой».

Калугину по роду работы приходилось бывать в таких квартирах. Они напоминали ему запасники провинциальных музеев, куда складывали дорогие вещи и картины, не представляющие художественной и исторической ценности.

Он хорошо помнил обыск на даче у директора загородного ресторана Аванесова. Там его поразил кабинет хозяина. Нет, не огромный красного дерева неуклюжий письменный стол, не бронзовые часы, которым положено было стоять в спое время в гостиной публичного дома средней руки, поразила его библиотека. В старинных ореховых шкафах, за зеркальным стеклом переливались золотом корешки книг. Редчайшие работы по истории, военному делу, администрации, приложения к «Ниве», журналу «Семейное чтение», редкие, забранные свиной кожей воспоминания участников наполеоновских походов, редчайшее собрание книг по московской старине.

— Вы читаете эти книги? — спросил он Аванесова.

— Зачем читать? Красиво. Кабинет все-таки.

Как, наверное, искали эти тома по искусству и живописи люди, изучающие старинный портрет. Как бы пригодились военному историку все дореволюционные издания «Военной энциклопедии» и тома «Русской военной силы».

Но не попали они к ним. Осели на даче у частника, выполняя декоративную роль. Они, как часы с фривольным сюжетцем, говорили о достатке хозяина дома. О его незыблемом месте на определенной ступени иерархической лестницы в тесном деляческом мире.

Калугин взял папку, достал из стола пачку сигарет. Он теперь курил восемь сигарет в день. Страдал нещадно, обманывая сам себя, но все же не решался бросить совсем.

Калугин посмотрел на часы. Закурить по новому графику он мог только через сорок две минуты, вздохнул. Понюхал сигарету и раскрыл папку. Так. С кем же ты был связан, дорогой наш Сергей Викторович? Шейкман Лазарь Лазаревич, мелкий посредник, человек без определенных занятий. Так, кто еще? Березин Степан Иванович, кличка Стив. Этому сидеть еще лет пять. Фильчиков Олег Петрович. Нет Фильчикова Олега Петровича. Зарезали его под Суздалем. Убили нанятые им для ограбления церкви уголовники. Патрушев Станислав Васильевич. Ну это коллекционер. Известный. Правда, рисковый уж больно, близко ходит он от грани, за которой следуют действия, караемые по статье 88 УК. Ну и, конечно, Гиви Бегишвили. Этот на свободе. Надо искать.

Калугин взял чистый лист бумаги, нарисовал шесть квадратов, написал: «Лимарев». От шести потом нарисовал кружок и написал в нем: «Славский». Соединил квадратики с кружком шестью линиями и поставил большой вопросительный знак,

Сколько времени потребуется, чтобы зачеркнуть его?

Неделя, месяц, год? А может быть, день. И так случается в его профессии. Но пока знак этот стоял.

Верил ли он, майор Калугин, Славскому? Трудно сказать. Как человек он даже тогда сочувствовал этому красивому, весьма неглупому парню, связавшемуся с дельцами. Но как офицер милиции не верил ему. Ни тогда на допросе, ни сегодня, в Зачатьевском. Слишком много приходило в этот кабинет людей, гоняющихся за сокровищами «мадам Петуховой», Слишком много.

Деньги развратили их. Легкие деньги. Без счета платимые торгашами и дельцами за старину.

Часы на сейфе щелкнули, как старый курок, и кабинет наполнил невероятной силы звон. Калугин вздрогнул от неожиданности и растерянно посмотрел на бронзовое чудо. Мускулистые мужчины старались на совесть, наполняя комнату медным грохотом.

Распахнулась дверь, и в кабинет влетел начальник отдела Борис Смолин.

— Что это у тебя, Игорь?

Полковник с изумлением посмотрел на часы.

— Чудо чудное, диво дивное.

— Откуда они?

— Вещдок по делу Сергунова.

— Так они же были сломаны.

— А Осипов у нас для чего?

— Умелец. Ему не в сыске работать, а часовщиком на Неглинке.

— Ну это ты, Борис, напрасно. Он паренек старательный.

— Слишком. Видимо, вчера он дежурил и починил этого монстра. Ну, как дела в особой группе?

— Кража лихая. Взяли Лимарева.

Смолин присвистнул.

— А еще что?

— Дальше мелочи. Ковку, плитку расписную, каминный экран. Главное — Лимарев.

— Ну-с, и какие у тебя суждения на этот счет, — Смолин встал, подошел к окну, забарабанил пальцами по стеклу.

— Свидетелем по делу проходит Славский.

— Сергей? Наш бородатый красавец?

— Да.

— Ты думаешь, он?

— Не исключаю.

— Не похоже. После освобождения окончил институт, работает, ни по каким делам не проходит.

— Знаешь, конь леченый, вор прощенный…

— Да, это так. Я помню, как он прикрывал Хомутова. Боялся. Мальчиков его боялся.

— Хомутов. А это же идея.

— Его же расстреляли?

— А мальчики?

— Уголовная шпана. Рыбы-прилипалы. Их профессия — разбойные нападения.

— Так, в Зачатьевском грабеж. Вульгарный грабеж.

— Тоже правильно, я не подумал.

— Понимаешь, целое выстраивается: Славский и мальчики Хомутова.

— А сбыт?

— Патрушев.

— Пожалуй, это можно использовать как версию. Но учти, Игорь, как одну из версий. А у тебя их должно быть минимум пять.

— Пока одна только. Хочу повидать Шейкмана.

— Куда проще. Пойди в Дом кино, он там в бильярдной крутится каждый день.

Двор Вадиму понравился. Хороший был двор. Настоящий старомосковский. Таких уже мало остается в городе. Приезжают крепкие ребята с кранами и бульдозерами. Разбивают клин-бабой видавшие виды дома. Выкорчевывают отвалами зелень. Площадку готовят. Для нового сверкающего стеклами архитектурного шедевра с разноцветными лоджиями. И стоит он на пустыре. Одиноко, как солдат на посту. Современный, сверкающий, удобный.

Но только не дом сломали веселые ребята-строители.

Они под корень выкорчевали кусок старой Москвы. Разрушили нравственный микроклимат. Разорвали десятилетиями налаженные человеческие связи…

Вадим рос в таком дворе. Зеленом, уютном. С десятками закоулков, удобных для мальчишеских игр, с сараями у забора, где жильцы дома, народ трудовой, устраивали мастерские. С волейбольной площадкой, которую для них, пацанов, построили взрослые.

Вернувшись из школы, бежал он на площадку, где дотемна резались в волейбол. Тогда не было призов типа «Кожаный мяч», спортклубов не было, соревнования были. Играли двор на двор, улица на улицу, выбирая чемпиона. Победители ехали в Парк культуры имени Горького, на негласное первенство Москвы. Многого тогда не было. Например, понятия «трудные подростки».

Во дворах были свои порядки, вернувшиеся с работы, стукавшие в домино взрослые внимательно следили за порядком во дворе. Великая сила двор.

А сейчас люди десятилетиями живут в новых домах красавцах, а своих соседей не знают.

Что и говорить, хороший был двор, и очень он понравился Вадиму. Жизнь в нем текла неспешная, летняя.

Сушилось белье на веревках, сидели у подъезда старушки.

Дом, в котором жил Силин, стоял в глубине. Крепкий дом, четырехэтажный, сложенный из добротного кирпича.

Вадим пошел к нему мимо песочниц, клумбы с цветами, под любопытными взглядами старушек. Он вошел в прохладный подъезд и понял, что ему опять не повезло. Квартира Силина находилась на последнем этаже. А пролеты были здоровые. Но ничего не поделаешь — идти надо.

Изменения формы общественной жизни никак не отразились на настенных надписях подъездов. Все те же извечные «Нина + Коля = любовь» и, конечно, сведение счетов, извечное выяснение, кто же из юных обитателей подъезда дурак.

Дверь двадцать шестой квартиры говорила о том, что в доме этом хозяина нет. Все двери на площадке были аккуратно обиты разноцветными кожзаменителями, некоторые даже простеганы золотистой проволокой и украшены похожими на солдатские пуговицы шляпками кнопок. Только из дверей квартиры Силина торчали клочья грязной ваты и разорванная мешковина. Номера не было. Просто кто-то на деревянной раме мелом написал: 26.

Вадим нажал кнопку звонка. Тихо. Он надавил сильнее. Звонок молчал. Тогда он постучал кулаком в филенку. Постоял, прислушался. В квартире кто-то был.

Вадим отчетливо слышал шум за дверью. Он повернулся спиной и ударил каблуком.

— Иду, иду, — послышался голос в глубине квартиры. Дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина с мокрым распаренным лицом. Она устало провела тыльной стороной ладони по мокрому лбу и спросила ровным, без интонаций голосом:

— Вы к кому?

— Силин Петр Семенович здесь живет?

Женщина посмотрела на Вадима и так же равнодушно спросила:

— А вы кто?

— Вы, видимо, его жена, Мария Петровна?

— Да.

Она даже не удивилась, откуда этот незнакомый человек знает ее имя.

— Вы, наверное, из милиции?

— Да.

— Проходите, — женщина устало посторонилась, открывая дорогу.

В квартире пахло стиральным порошком и мокрым бельем. Коридор был пуст, только на стене висел старенький велосипед без колес.

— Проходите в комнату.

В этой квартире поселилась нужда. Это было видно по табуреткам, заменяющим стулья, по мебели, которую кто-то, видимо, выкинул за ненадобностью, а она прижилась в этой квартире.

Но все же люди жили здесь хозяйственные. Комната была чистой, на шатком столе в стеклянной банке стояли желтые цветы, которые в изобилии растут на пустырях, названия их Вадим не помнил.

Хозяйка обмахнула тряпкой табуретку.

— Садитесь.

Она сама опустилась на стул, внимательно глядя на Вадима.

— Вы кто же будете?

— Я из Управления внутренних дел.

— Это как же, не из милиции, значит?

— Из милиции. Я работаю в уголовном розыске.

— В розыске, — Мария Петровна замолчала, осознавая незнакомое слово, — в розыске…

— Да, Мария Петровна, в уголовном розыске, — повторил Вадим, — фамилия моя Орлов, зовут Вадим Николаевич. — Он полез за удостоверением.

— Да не надо мне вашей книжечки, я в них ничего не понимаю. Я вам и так верю. Вы из-за мужа или сын чего натворил?

— Мне нужен ваш муж.

— Ну, слава Богу, а то я за Мишку, сына, душой извелась, вдруг, как отец, таким же станет. — Она провела рукой по глазам.

В комнате, залитой ярким солнечным светом, она уже не казалась пожилой. Просто нелегкая жизнь и заботы состарили ее.

«Ей не больше сорока пяти», — подумал Вадим.

— Что смотрите, старая? А какие мне года, — Силина улыбнулась печально, — мне тридцать девять всего. Всю жизнь мне этот алкаш поломал. Одна радость — сын. Вон, видите, телевизор собрал.

На тумбочке стоял экран. Просто один маленький экран от старого аппарата КВН. Он, словно глаз, смотрел на Вадима уверенно и гордо. Панель с лампами и хитросплетение проводов устроились на подоконнике.

— Он у меня в ПТУ учится, руки золотые. Это, правда, в отца. У того тоже руки были. Они и погубили его. Мы как поженились, он выпивал, конечно, по праздникам или гости когда. Но все культурно, тихо, никаких безобразий. Он на механическом работал. Мастером-наладчиком. Зарабатывал хорошо. Все умел. Так к нему начали люди из дома приходить. Мол, почини, Петя, электричество, велосипед, даже мотоцикл. Он все делал. Так ему кто деньгами давал, а кто бутылку ставил. Начал попивать. Дружки появились. Мы тогда на улице Москвина жили. А тут сын родился. Я думала, остепенится, самостоятельным Петя станет. С работы выгнали. Он начал по разным местам халтурить. Из дома вещи красть. Я поменяться решила. Выменяла эту квартиру с доплатой. Та у нас больше была. Думала, переедем, дружков старых забудет. Нет, не забыл. Пить еще больше стал. Подрался, сел на год за хулиганку. Вернулся, ну совсем никакой возможности не стало. Бил меня, из дома все пропил. Я на работу ушла, а он мебель вывез. Участковый у нас тогда был. Хороший человек, душевный…

— А что, новый участковый хуже? — спросил Вадим,

— Да нет, — вздохнула Силина, — он человек молодой, строгий, конечно, только Степан Андреевич лучше был, душевнее. Он его на лечение определил. Я к нему в этот ЛТП ездила, посылки передавала. Он говорил мне: все, Маша, заживем как люди. Он там работал…

Вадим слушал горький рассказ Силиной, замечая, что она ни разу не назвала мужа по имени. Для нее Силин стал совершенно чужим человеком, о котором говорят безлично.

— …работал, значит. Нам деньги присылал. Я думала, наладится все. Купили кое-чего, шифоньер, диван раздвижной, телевизор взяли в рассрочку. Он вернулся, полгода работал, жили хорошо. Сына одели, себе кое-чего справили. Только недолго все ото было. Опять запил. Опять из дома все вывез и пропил. Я теперь с ним развелась. В этой комнате я с Мишей, а в той — он.

— Можно посмотреть?

— Смотрите, пожалуйста.

Комната Силина была совершенно пустой. Старый матрас на полу. На нем рваное одеяло и подушка с засаленной наволочкой. Пустая консервная банка полная окурков, на полу. Под потолком лампочка без абажура.

— Вот так и живет, ни стыда, ни совести. Хоть бы людей постеснялся. Утром хлеб на кухне ворует, — вздохнула женщина.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Ночью, два дня назад. Пришел часов в двенадцать, покрутился на кухне, в коридоре и ушел. Я утром встала, а колес на Мишином велосипеде нет. Украл, да пропил, видно.

«Следы велосипедных колес, — вспомнил Вадим слона Фомина, — ну, конечно, на тележке были велосипедные колеса».

— Мария Петровна, — Орлов повернулся к женщине, — с кем дружит ваш муж?

— Пьет с кем?

— Пускай так, но чаще всего?

— С Борькой Ликуновым. Они его «Доктор» зовут, он раньше санитаром в дурдоме работал, с Андреем, фамилию, правда, не знаю, а кличут они его Лю-лю. Да они у магазина сейчас на Кропоткинской крутятся, подшибают на бормотуху.

— Спасибо. До свидания. Если Силин появится, вы не говорите, что я приходил.

— А что, он опять подрался или хуже?

— Хуже.

— Довела водка, довела. Пропал человек.

Кабинет Фомина был узкий, как щель. Он образовался в результате ведомственных «революционных» ситуации, когда почти ежегодно создавались новые службы и направления, сливались и дробились отделы. По замыслу одного из реформаторов, в этой комнате хотели разместить какую-то автомеханизированную картотеку. Но необходимость в ней отпала, и бывший начальник отдела ПО ОСОБО ТЯЖКИМ ПРЕСТУПЛЕНИЯМ сказал:

— Я в этот кабинет Фомина посажу. Он лучше любой картотеки.

Фомин привык все делать серьезно и обстоятельно.

Он сам привел комнату в порядок, добившись чисто военного аскетизма. Стол, три стула, сейф. На столе портрет Дзержинского, карта Москвы с понятными только хозяину кабинета пометками. Единственным украшением кабинета была приклеенная над столом старая литография картины «Сталин и Ворошилов на прогулке».

Войдя в кабинет, Фомин открыл окно, достал из ящика письменного стола обрезанную гильзу от снаряда, заменяющую пепельницу.

— Курите.

Крылов и Стрельцов достали сигареты.

— Так, — сказал Фомин; — как будем действовать?

— Я, товарищ подполковник, — Крылов достал из кармана записную книжку, — уже обошел четыре прачечных.

— Так, — Фомин достал из мятой пачки сигарету «Прима», аккуратно разломал пополам, вставил в мундштук. — Это. конечно, хорошо, Крылов, что ты не поленился и обошел, но мы так действовать не будем.

Фомин открыл ящик стола; достал телефонный справочник Москвы.

— Пошив и ремонт… Пошив и ремонт… Ага,.. Вот они. Прачечные. Все в порядке. Страницы 355, 356, 357, 358, 359, 360, 361, 362, 363, 364. Ясно?

— Пока нет, — сказал Стрельцов.

Он, как работник МУРа, меньше робел перед Фоминым.

— Сейчас поймете. Ты, Стрельцов, берешь пять страниц, с 355-й по 359-ю, а ты, Крылов, остальные пять. И начинайте звонить.

Стрельцов взял справочник.

— Павел Степанович, так на каждой странице по сорок два телефона. Всего двести десять.

— Ну? — невозмутимо ответил Фомин.

— Это же…

— Это работа, лейтенант Стрельцов. Надо будет, все двести десять пешком обойдем. Ты, Крылов, гость, садись на мое место и звони, а ты, Стрельцов, иди к себе. Начальнику отдела, если позвонит, скажешь, что я пошел с человеком одним повидаться, узнать кое-чего.

— Павел Степанович, — Стрельцов умоляюще посмотрел на Фомина, — у вас есть какие-то соображения, свои. Вы нам скажите, а то чего втемную работать.

— А зачем втемную. Я не знахарь, у меня секретов особых нет. Я говорил, что дело наше напоминает ограбление дачи академика Муравьева. Так вот, я в архив пойду, к Губину Степану Алексеевичу, посмотрю оперативные документы да с ним самим пошепчусь. Губин много чего умного подсказать может, он еще с самим Даниловым работал. Вот такие мои соображения.

Фомин вышел, а Крылов с тоской поднял телефонную трубку.

— Это прачечная? Вас из Московского уголовного розыска беспокоят…

Народу в магазине было немного, только у винного отдела стояла очередь, человек семь.

Вадим сразу же заметил в углу двоих, тщательно подсчитывающих мелочь. Заметная была эта пара. Таких в любом магазине встретишь. Потертые жизнью. Потраченные, Опухшие, с жадными просящими глазами. Вот и сейчас набирали они мелочь и серебро на бутылку дешевенького гадкого суррогата, почему-то называемого портвейном.

Вадим подошел.

— Здорово, мужики.

— Здорово. — с опаской и надеждой ответил тот, что постарше, в вытертых до зеркального блеска, старых, обтрепанных брюках, в грязноватой армейской рубашке.

— Вы Хоттабыча не видели?

— Нет, — ответил второй. Под глазом у него густо налился свежий синяк.

— А где мне его найти?

— Слышь, мужик, — с надеждой спросил персонаж в армейской рубашке, — будь человеком, добавь.

Он протянул Вадиму трясущуюся ладонь, на которой лежала гора мелочи.

— Сколько?

— Полтинник. Мы тогда две плодово-ягодные сообразим. Хочешь, тебе нальем?

Вадим достал мелочь.

— На.

— А зачем тебе Хоттабыч?

— Достать обещал одну вещь.

— Ты во двор выйди, там Доктор и Лю-лю, ждут, они его знают.

— А где они?

— Да вон, на ящиках.

— Ладно.

Человек исчез и немедленно возник первым в очереди.

Двор магазина был завален ящиками. Штабеля тары поднимались почти до окон бельэтажа жилого дома. Ящики здесь лежали давно. Минимум с весны. Они почернели, потрескались, развалились. Их было так много, что в хаотическом нагромождении уже образовались улицы, переулки, тупики. В них велась своя жизнь, Здесь пили водку и дрались. Здесь пьяницы прятались от участкового и жен. Здесь формировались «летучие отряды» грузчиков-любителей, готовых за бутылку разгрузить машину с товаром. Это была не просто свалка ящиков. Это был город. Со своими законами. Со своим населением.

У его ворот сидели двое. Они были удивительно похожи. Оба в старых застиранных джинсах и рубашках с короткими рукавами, которые чудом не разорвались на их оплывших огромных плечах.

Вадим подошел, оглядел их. Они были разные, но вместе с тем очень похожие. Оплывшие лица, мутные злые глаза, выражавшие полное безразличие к происходящему.

— Тебе чего, мужик? — спросил один и встал.

Был он одного роста с Вадимом. Но казался больше, массивнее, живот вываливался за ремень.

— Ты Доктор? — спросил Вадим.

— Ну?

— Хоттабыч мне нужен.

— А зачем он тебе? — спросил второй.

— Нужен.

— А чего ты к нам пришел? — Доктор оценивающе поглядел на Вадима.

— Обещал он мне кое-что, — Вадим достал сигареты, протянул.

— Фирма. Рупь с полтиной, — Доктор вытащил две, — богато живешь, мужик. Так зачем тебе Хоттабыч?

— Я же говорю, обещал кое-что. Договорились сегодня здесь увидеться. Я его жду, жду. Слушай, Доктор, давай пивка организуем.

— Несолидно. От пива, если его одно пить, вполне изжога может появиться.

— А кто сказал одно? — Вадим достал из кармана десятку и заметил, как пропало, исчезло с лица Доктора выражение сонной лени и глаза стали прицельно-острыми, и как Лю-Лю вскочил с ящика, словно подкинутый.

— Похмелиться хочешь? — спросил Лю-Лю.

— Вроде того.

— Перебрал вчера?

— Было.

— А по тебе не видно, — поставил диагноз Доктор.

— Давно не пил.

— Зашитый? — с интересом спросил Лю-Лю.

— Вроде того.

— Понимаю. Я и сам когда-то…

— Кончай мемуары, тоже мне ветеран, — приказал Доктор. — Иди возьми пива, бутылку и огнетушитель.

— Тебе водку, — повернулся он к Вадиму, — лучше пока не пить. Ты красненьким освежись. Оно осадку дает. НУ а потом уж и к беленькой переходи.

— А пить здесь будем?

— Нет, на даче освежимся. Пошли. Лю-Лю туда придет.

Они пошли мимо ящиков, пролезли в щель забора.

Перед Вадимом раскрылась анатомия закоулков, лазов, проходных дворов. Миновав узкую щель между двумя домами, они вышли на заросший зеленью пустырь, рядом со старой монастырской стеной, миновали кусты акации и оказались на пятачке, закрытом от посторонних глаз. Но это была не просто жухлая городская полянка. Нет. Это был остров счастья, на который городской прибой выплескивал вот таких, как Доктор и Лю-Лю, людей.

Здесь было все: стол дощатый, ящики, заменявшие стулья, и даже из стены торчал обрезок водопроводной трубы с краном. А главное, здесь было чисто: ни бумажек, ни бутылок, ни окурков. К стволу дерева чьи-то руки прибили красивую жестянку от югославской ветчины.

— Ну как? — спросил Доктор.

— Хорошо. И порядок здесь.

— Это нам как дом, а в доме порядок должен быть.

Продолжая удивлять гостя, Доктор вынул из стены кирпич и извлек из ниши три стакана, кусок мыла и коробку с зубным порошком. Он вымыл руки. Потом плеснул в стаканы немного воды и протер их порошком, стаканы хрустально заблестели.

— Чистоту люблю, — пояснил Доктор, вынул из кармана «Вечерку», расстелил на столе. — Вот и скатерть-самобранка наша.

Вадим сел на ящик, огляделся. Неплохое нашли они место для своего «клуба». Стены монастыря, глухие стены домов, деревья надежно закрывали это прибежище от посторонних глаз. А сколько таких горьких мужицких клубов разбросано по Москве. И находят в них утешение алкаши и просто работяги, собравшиеся поспорить о футболе, мужья, поругавшиеся с женами.

А ведь когда-то стояли на углах улиц павильоны «Пиво-Воды». Собирался там народ степенный, спорили о победе наших футболистов в Англии, взвешивали шансы Хомича и Боброва, судачили о дворовых новостях. Пили пиво, жевали бутерброды и шли по домам.

Тихо, степенно, без скандалов. Кому это помешало? А теперь после работы человек идет в эти щели и пьет портвейн, потому что за пивом побегать надо.

Лю-Лю возник стремительно. Подмигнул Вадиму и начал расставлять на газете бутылки и закусь.

Стала посередине поллитровка в бутылке зеленого стекла, рядом с ней пиво, над ними возвышался портвейн с экзотической надписью «Кавказ».

Ловкими пальцами Лю-Лю разложил колбаску одесскую, порезанную, сырки плавленые, редисочку, даже помидоры сумел достать.

— Ну, как стол? — спросил он.

Вадим восторженно развел руками. Тогда Лю-Лю вытащил из кармана воблу и победно посмотрел на них.

— Класс, — сказал Доктор и крепкими пальцами сорвал фольгу с водочной головки. Потом зубами открыл пивные бутылки и выдернул пробку из портвейна.

— Ну, поехали, — сказал он.

— Со знакомством, — добавил Лю-Лю.

— Чтоб не в последний, — ответил Вадим.

Выпили и начали закусывать. Хрустели редиской, ломали пополам помидоры.

— Давай твою фирму, — сказал, отдуваясь, Доктор.

Вадим достал сигареты. Закурили. Помолчали.

— Тебя как зовут-то, а то мужик ты вроде наш, леченный, а имени твоего не знаем.

— Вадим.

— А меня Борис, а вон его, Лю-Лю, Сережа. Ты где работаешь?

— В кино.

— Кем? — спросил Лю-Лю-Сережа.

— Сценаристом.

— Хорошее дело, я тоже работал на научно-популярной студии осветителем. В ассистенты оператора должен был переходить, да вот… — Лю-Лю — Сережа махнул рукой. — Запил.

— Тоже мне Эдуард Тиссе, — Доктор-Боря блеснул кинематографической эрудицией, — таскал бы ящики за оператором и получал сотню. А сейчас мы волонтеры. Свободные грузчики. Свою десятку в день имеем и на воздухе.

— Да разве в этом дело? — Лицо Лю-Лю-Сережи стало печальным.

— А в чем? — поинтересовался Доктор-Боря:— В чем? Я про нашу жизнь так понимаю. Раз не нашло общество применения моей физической силе ума, то я деклассировался. Точно?

Он хлопнул Вадима по плечу.

— Это как сказать.

Доктор разлил по новой.

— Спор наш философский, просто так его закончить нельзя. Поехали.

Они «поехали» опять. Вадим, мысленно матерясь, глотал сладковато-противный портвейн. Он уже и не помнил, когда ему приходилось пить такую гадость. Доктор понял его по-своему.

— Тяжело идет с отвычки?

Вадим, жуя колбасу, кивнул.

— Так всегда бывает после лечения. Ты это дело брось. Пей, живи, а остальное не бери в голову. Копейка понадобится, приходи в артель, возьмем.

— А Хоттабыч тоже в вашей артели был?

— Нет. Он рукастый. Из домоуправления слесаря не дозовешься, а он, пожалуйста. Ему люди платят.

— Подвел он меня.

— Как так? — Доктор начал пьянеть, лицо его побордовело, речь замедлилась.

— Обещал достать плитку керамическую, узорную. Мне она зачем? Я ее для человека доставал. Нужного. Он мне работу дает.

— От, падла. Трепач паршивый. Ты слышишь, Сережа, такого человека подвел.

— Видел я у него эту плитку, — сказал Лю-Лю-Сережа, — видел. Он, видать, с нее и загулял. Ты вот что, Вадим, поезжай на Пушкинскую, в бар. Он, когда при деньгах, там гуляет с дружками. Он же жил там. Спроси Батона или Тараса, он с ними…

Лю-Лю-Сережа не успел договорить. Раздвинулись кусты акации, и появился лейтенант Гусельщиков.

— Так, граждане Бондаренко и Крайнев, вы…

И тут он увидел Орлова и замолк. Удивление и гнев отразились на румяном лице лейтенанта. Он осуждающе покрутил головой и ушел.

— Явление участкового тунеядцам, картина неизвестного художника, — сказал Доктор, — чего это он, а?

— Не знаю, — сказал Лю-Лю, — видать, застыдился, что отдых наш нарушил.

— Смешно, — Доктор взял бутылку с портвейном, — а у тебя осталось, Вадик. Не возражаешь? — Он разлил остатки вина по стаканам.

Вестибюль Союза кинематографистов был прохладен и пуст. Только у журнального киоска толпилось несколько человек. Калугин часто заезжал сюда. Здесь можно было приобрести книги издательства «Искусство». Особенно он любил мемуары. Воспоминания старых режиссеров, операторов, сценаристов о давно снятых фильмах, об актерах, чьи имена незаслуженно забыли. Но такой уж мир — кинематограф. Он живет сегодняшним днем. После школы Калугин поступал в Институт кинематографии. Он хотел стать режиссером. В мальчишеских грезах он видел необыкновенные конструкции декораций будущего фильма. Рисовал их. Врожденные скованность, застенчивость не позволили ему разыграть этюд. Набиравший курс известный режиссер обнял его за плечи, отвел в угол комнаты и сказал:

— Приходите на следующий год, только снимите с себя обручи страха и стеснения. Наша профессия предполагает внутреннюю свободу, без нее нет режиссера.

Калугин вышел из института, пошел на ВДНХ и долго сидел на лавочке. Он точно знал, что обручи ему с себя не снять.

Он рос в скучном и чопорном доме и с малолетства стал рабом условностей, впитал в себя определенные понятия о приличиях. Отец, занимавший высокий пост, дома практически не бывал, и всем руководила мать.

Откуда, из какой провинциальной тьмы она вынесла свое ханжество и невежество, прикрытое фразами о непогрешимости старших, Калугин не знал, но жизнь она ему испортила.

Игорь не стал поступать в институт на следующий год. Там, на ВДНХ, он понял, что сейчас нужно вырваться из дома, от материнских нравоучений, из обставленных дорогой мебелью комнат, из дачного поселка, при въезде в который висел «кирпич».

Он пошел в военкомат и попросил забрать его в армию. Три года Калугин прослужил на границе с Ираном. Получил пограничные знаки и медаль «За отличие в охране государственной границы». Вернувшись домой, устроился работать в Останкинский музей, потом поступил на искусствоведческий факультет МГУ. Через два года женился на однокурснице Нине и ушел из дома от надоевших нравоучений матери.

Посте окончания университета Игорь Калугин опять вернулся в Останкинский музей, но проработал в нем всего полгода. Его вызвали в горком комсомола и предложили пойти на работу в милицию. Ему так и сказали: «Изучать искусство — прекрасно. Но сегодня его нужно и охранять». Он согласился. Окончил школу подготовки в Риге и стал оперуполномоченным Московского уголовного розыска. Шли годы. Он получал новые звания, из оперуполномоченного перекрестился в инспектора, но старая привязанность к кино с каждым годом становилась все крепче и крепче. Игорь выписывал киножурналы, покупал книги. Девочки в киоске его знали и оставляли новинки. Им нравился вежливый киновед, тем более что Калугин доставал им «Искатель», издание крайне дефицитное.

Когда он подошел к киоску, одна из продавщиц, Элла, поманила его рукой.

— Как вы давно не заходили, Игорь Владимирович, я уж думала, что вы нас совсем забыли. Я вам оставила Габриловича, «Вестерн. Эволюция жанра»…

— Карцевой?

— Да, и «Зарубежный кинодетектив».

— Спасибо вам, Эллочка. — Калугин положил на прилавок сверток. — А это вам «Искатели» и «Подвиг».

— Ой, вы меня просто спасли. Папа уезжает отдыхать и требует легкого чтения.

— Приключения, Эллочка, не всегда легкое чтение.

— Так уж говорят.

— И то верно, — Калугин взял аккуратно завернутые книги, — счастливо вам.

В нижнем подвальном этаже Дома кино расположились бильярдная, бар и кафе. Двери в бильярдную были закрыты, сквозь плотные шторы пробивалась узкая полоска света. Бар еще не открыли, а из дверей кафе доносились голоса.

Калугин понял, что приехал сюда напрасно. Он подошел к дверям кафе, заглянул. В полупустом зале сидело всего несколько человек. В углу он увидел Славского, одного. На столике перед ним стоял графинчик, несколько пустых салатниц и чашка с кофе. Художник поднял голову и насмешливо посмотрел на Калугина. Игорь подошел и сел на свободный стул.

— Не совсем вежливо, но делаю скидку на вашу работу. Коньяка хотите?

— Я за рулем.

— Значит, и вы боитесь ГАИ, как и мы, грешные.

— Значительно больше.

— А где же цеховая солидарность?

Калугин развел руками и достал сигарету. Славский чиркнул зажигалкой. Спокойно, без тени услужливости.

— Надеюсь, вы не из-за меня приехали — сюда?

— Нет. Я ищу другого человека.

— Кого же, если не секрет?

Калугин помолчал, думая, сказать ему или нет.

— Я облегчу вашу задачу. Из тех, кем интересуется ваша фирма, здесь бывают только Шейкман, Буров, Лапинский и я. Правильно? — В светлых глазах Славского плясали веселые искры.

— Правильно. Я ищу Шейкмана.

— Лазарь завязал с этим. Давно. Он работает на «Мосфильме», ассистентом. Кончил курсы. Скоро станет вторым режиссером. Сейчас он в экспедиции.

— Я рад за него.

— Ой ли?

— Действительно рад.

— А за меня? — Славский достал сигарету. — За меня вы не рады? А то давайте порадуемся вместе.

— В вас говорит злость, Сергей. Не я был виноват в ваших неприятностях. Не я. Вы сами решили так жить.

— А что же я делал плохого? — В голосе Славского послышалась злость. — Что? Мне приносили вещи, я их реставрировал.

— Это были краденые вещи, и вы, как художник, прекрасно знали это.

— Предположим.

— А нечего предполагать, Сергей. Зачем? Вы вступили в конфликт с законом и понесли наказание.

— Теперь вы хотите пришить мне кражу Лимарева?

— Я ничего не хочу, но поставьте себя на мое место…

— Нет уж, увольте, — перебил Калугина Славский, — я ни на одну секунду не хочу быть на вашем месте.

— Так я продолжу. Исчезает Лимарев, а вы отвечаете за его сохранность…

— Неужели я такой дурак, дорогой мой капитан…

— С вашего позволения, майор.

— Тем более…

— Но я не кончил, — жестко сказал Калугин, — я не говорю о том, что вы украли. И не подозреваю вас, я просто думаю о совпадении.

Славский встал.

— Ишь ты, совпадение. Для вас кража медальонов обычная работа, а для меня горе, дорогой майор, а для меня…

Он помолчал, затянулся глубоко, посмотрел на Калугина.

— Для меня это крушение надежд.

— Не понимаю.

— Когда еще мне доверят реставрацию музейной экспозиции. Не церкви, не картинок и икон у жуковатых коллекционеров, а экспозиции. Причем художника открытого, найденного. Вы понимаете, о чем я говорю? На Лимареве я сделал бы имя. Да и не только имя. Главное, что я сам увлекаюсь эмалью. — Славский махнул рукой. — Кстати, передайте вашему шефу, что я хотел нарисовать ночь, машину и женщину. Он спросил, почему. Тогда я не вспомнил. Сигареты.

— Какие сигареты?

— «More», американские дамские сигареты, длинные, темно-коричневые сигареты, я видел окурки.

— Их может курить мужчина.

— Может. Но у меня возникли ассоциации именно с женщиной.

Славский пошел к выходу, а Калугин остался сидеть за столом. Потом он встал, подошел к стойке и заказал большую чашку кофе и мясной салат.

Телефон Фомина был наглухо занят. После получаса бесполезных попыток Вадим сказал Симакову:

— Позвони дежурному, пусть остановит этот поток красноречия.

— А может, у Фомина роман?

Вадим усмехнулся. Он представил подполковника с цветами в руках, ожидающего даму у памятника Пушкину.

— Не думаю. Видимо, у него телефонный роман с прачечными.

Он взял заварной чайник, налил себе в стакан коричневой, почти черной, настоявшейся жидкости.

— Какая же гадость этот портвейн.

— На любителя, — Симаков положил руку на телефон, — а может, я с вами поеду, Вадим Николаевич?

— Нет. У тебя и так дел хватает. Устанавливай машину.

— Я уже взял сводку по всем угонам и краже колес.

— Думаешь, угнанная?

— А кто на своей поедет на такое дело?

— Колеса — это теплее. На краденой на дело…

— А почему? Взяли ночью. Номер переставили, отъехали в переулок, перегрузили и бросили угнанную машину.

— Гадать мы можем до бесконечности. Поэтому, Симаков, работай. Я поехал в бар на Пушкинскую, а ты туда вызови Фомина.

У Никитских ворот на ветровое стекло машины упала первая капля дождя. У здания МХАТа дождь уже набирал силу, а когда подъехали к Советской площади, на улицах стояла сплошная стена воды.

Автомобили, словно катера, неслись по улице Горького, поднимая колесами столбы воды.

Шофер развернулся у телеграфа, свернул в Столешников переулок и остановился у арки.

Вадим увидел Фомина и Стрельцова, куривших в глубине. Он вылез. И сразу же двое молодых ребят бросились к машине.

— Шеф! — заорали они. — Добрось до Кировской. Трешник.

Вадим увидел стройную девушку, прячущуюся от дождя, и понял истоки их щедрости.

Фомин, бросив сигарету, подошел к нему.

— Установили?

— Почти. Он должен здесь пить с Тарасом или Батоном. Так в миру именуют его дружков.

— Пойдемте, — сказал Стрельцов, — здесь служебный ход есть.

Вадим толкнул обитую железом дверь, и она поддалась. В лицо ударил запах застоявшегося пива. Они спустились по скользким ступенькам и оказались в узеньком коридоре.

— Куда?! Ишь алкашня… — Навстречу им вылетел человек в грязно-белой куртке, из-под которой выглядывал воротник несвежей рубашки. — Повадились… Ну, валите отсюда, а то в милицию позвоню.

— Не надо, — сказал Вадим.

— Че-го? — переспросил человек.

— Пить на работе не надо.

— А ты мне подносил? Сейчас устрою в отделение…

— Мы из милиции. — Орлов достал удостоверение.

Человек икнул, шагнул назад, лицо его расплылось в подобие улыбки.

— Сейчас пивка организую свежего…

— Не надо, — Вадим отстранил его, и они прошли в зал.

Табачный дым, похожий на облако, медленно полз над островами столов. Дымили вес, несмотря на устрашающую надпись «У нас не курят».

Звон кружек, обрывки разговоров, чьи-то выкрики сливались в однообразный непрекращающийся шум.

— Где ж его искать-то? — спросил Стрельцов, вопросительно глядя на Вадима.

— Сейчас. — Орлов обернулся, тот самый официант стоял за его спиной.

— Можно вас?

Официант бочком, стараясь не задеть инспекторов, приблизился к Вадиму.

— Креветочки есть крупные, — доверительно сообщил он и даже зажмурился от удовольствия.

— Это потом. Вы здесь давно работаете?

— Лет десять. Я летать не люблю. У меня грамота…

— Прекрасно. Я хотел бы кое о чем спросить вас.

Официант изобразил на своем лице внимание.

— Так вот, — продолжал Вадим, — коль скоро вы здешний ветеран, то наверняка знаете местных завсегдатаев.

— Так вы не из ОБХСС, — с облегчением сказал официант, — я многих знаю. Многих. Кто такие?

— Тарас и Батон.

— Пьянь. Целыми днями здесь торчат.

— А сегодня?

— Здесь. Сначала пили, потом начали в железку играть. Второй день гуляют. Деньги завелись.

— Где они?

— А вон за тем столом.

В углу сидела компания. Пять человек здоровых мужиков.

— А вы Хоттабыча не знаете? — спросил Вадим.

— Там он, в углу.

— Вы здесь постойте, дорогой ветеран, — Вадим пошел к столу.

За уставленным кружками столом разливали водку.

— Слушай, сука, я петь буду, — толкал соседа в грудь человек с усиками и изможденным лицом, — решай.

— Погоди. Выпей лучше. Я заряжаю. Три первых, — сказал его сосед, здоровый детина, и протянул над столом сжатый кулак.

Силин сидел в углу, он был давно и тяжело пьян.

— Петя, — Вадим подошел к столу, — можно тебя на минутку. Дело есть.

На мгновение глаза Силина стали осмысленными.

— А… дру-жок… Ты ко мне… Садись… Налью.

— Потом, Петя. Я с тобой насчет ремонта поговорить хотел.

— Ты кто? — Из-за стола поднялся кряжистый человек в темной рубашке, расстегнутой почти до пояса. — Тебе чего?

— Кончай, Тарас, — сказал Силин, — человек по делу.

— Пусть нам отдыхать не мешают. Ты, мужик, иди. Делай ногами походку.

Вадим посмотрел на его подбородок. Открытый, созданный для удара. Ох, как хотелось ему рубануть с правой этого Тараса.

— Я ж насчет ремонта, — сказал он спокойно, — мы с Петром сговаривались.

И тут он увидел глаза человека, собиравшего со стола выигранные мятые рубли. Человек глядел на Вадима внимательно и настороженно. Он был самым трезвым из этой пятерки.

А пьяный Тарас продолжал напирать грудью, говоря что-то бессвязное и угрожающее.

Вадиму надоело это лицо — отекшее и бессмысленное, надоел запах алкоголя, которым Тарас дышал на него, все надоело. А самое главное — противно было пятиться от обалдевшего от бормотухи алкаша. Он взял его за руку, сжал, глядя, как начинает отливать краска от лица Тараса, и резко толкнул на длинную лавку, стоявшую у стола.

— Отдохни, — усмехнулся Вадим, — так что, Петя?

— Пошли, поговорим, раз я сказал — мое слово кремень. — Язык у Силина заплетался, но он встал и достаточно твердо пошел за Вадимом.

В восемнадцать часов вся группа собралась в кабинете у Вадима.

— Давайте, — сказал он, — докладывайте, Симаков.

Вадим открыл блокнот. Капитан встал, одернул пиджак. Помолчал смущенно, словно студент на экзамене. Вздохнул.

— Ну что, Симаков? Пока ничего?

— Ничего. Проверяем угнанные машины, проверяем заявления о пропаже колес.

— Быстрее отрабатывайте. — Вадим поставил галочку рядом со словом «автомобили».

— Что у вас, Игорь?

Калугин встал, достал листок бумаги.

— Пока очень мало, практически ничего. Но думаю, что Славский и Шейкман к краже отношения не имеют.

— Думаете или уверены?

— Уверен.

Вадим зачеркнул две фамилии.

— Что еще?

— Славский считает, что в краже участвовала женщина.

— Почему?

— Окурки от американских дамских сигарет «More».

— Примем как версию. Коллекционеры?

— Говорил с Алдохиным и Лазаревичем, считают, что вряд ли кто купит эти вещи. Слишком большой риск. Сегодня вечером встречусь еще с двумя. Один из них Патрушев.

— Так. — Вадим замолчал. Постучал карандашом по столу. — Фомин.

— Прошлись по всем прачечным. Такого номера нет.

— Я уже докладывал, что следы больно похожи на кражу у академика Муравьева. Посмотрел дело. Усков и Старухин еще отбывают срок. Но вот что я нашел. По делу проходил Кудин Олег Дмитриевич, кличка «Чума», против него дело прекратили за недоказанностью. Косвенные улики были, но жиденькие очень.

— Где Кудин сейчас?

— В Москве. Прописан по адресу: Грузинский вал, дом 143, квартира 18. Мать сказала, что дома он не живет. Заходит иногда.

— Работает?

— С последней работы уволился три месяца назад.

— Где работал?

— В пятом таксомоторном парке.

— Не узнаю вас, Павел Степанович, не узнаю. — Вадим улыбнулся.

— Так, Вадим Николаевич, времени немного. Завтра к утру я этого Чуму раздобуду.

— Как? Если не секрет, Павел Степанович, расскажите.

— Да просто. Живет он у какой-нибудь девицы. Кудин парень видный, модный. Тут я поговорил кое с кем, он вечерами любит время в загородных ресторанах проводить. Такой уж у него образ жизни.

— А если у него денег нет? — спросил Калугин.

— У них, значит, как нет денег, к дружкам пристроятся, погуляют, потом как появятся — ответит.

— Какая-то у нас жизнь веселая начинается, пьем на пустырях, пивные посещаем, сейчас ресторан намечается.

— Что делать, — вмешался в разговор Стрельцов, — наши клиенты не ходят в филармонию.

— Это точно, но я не поверю, Павел Степанович, что у вас нет в запасе чего-нибудь еще, — сказал Орлов.

— Есть, конечно, зацепочка, есть. Диспетчер из пятого парка, славная девушка, вспомнила, что Кудину несколько раз звонила женщина и даже телефон оставила. Они его записали, но не помнят где, ищут, одним словом.

— Вот это дело. Это уже горячо. Если не найдут телефон, опросите водителей.

— Инспектор Крылов в таксопарке.

— Ну что же, пока основания для радости нет. Но и унывать нечего. Без недостатков строят только воздушные замки.

Орлов встал, подошел к окну, присел на подоконник.

— Силина мы взяли, то, что он причастен к краже, сомнений нет, — продолжал он, — спит он уже больше часа, как очухается, мы с ним поговорим.

Силин проснулся и не понял, где он, день это или утро. Тело ломило, во рту было сухо, мучительно подташнивало. Он огляделся. Лампа под потолком, нары, решетки на окнах, дверь с волчком и кормушкой. В углу стояла бочка с водой. Он подошел, взял кружку, долго пил тепловатую, отдающую жестью воду. Как он попал в милицию, Силин не помнил. Пили они два дня. Хорошо пили. Позавчера в бар пришли к открытию, к десяти, и просидели весь день — он, Тарас и Витька-китаец. Потом он очнулся в квартире у Витьки, мать его была в больнице, и они пили предусмотрительно захваченный с собой портвейн, утром опять пошли в бар. Неужели подрались с кем? А черт его знает, наверное. Два прошедших дня были полностью смыты из памяти.

Лампочка гудела под потолком, словно в ней поселилась большая желтая муха. В камере было душно. Или ему так показалось, понять Силин не мог. Он весь покрылся липким потом. Пришлось снять рубашку, но и это не помогло. Он сидел, ничего не понимая, думал только о том, что похмелиться достать не удастся. Тошнота подкатила к горлу, он подбежал к параше в углу камеры, и его рвало долго и мучительно.

Звякнул замок, раскрылась дверь. В камеру просунулась голова милиционера.

— Ты чего? — спросил он, повел носом. — У тебя здесь не продохнешь.

Силин с трудом разогнулся. Вытер рот ладонью.

— Я в каком отделении, начальник?

— Ты что, не помнишь, куда тебя привезли?

— Не помню.

— Во нажрался. Сиди, узнаешь скоро.

Дверь захлопнулась. И он опять остался один. Где-то в самой глубине сознания шевелилась мысль о том, что случилось нечто неисправимое и страшное. Но мысль эта была слишком далека, и неважна сейчас, когда все его существо захватило неодолимое желание опохмелиться. Он думал только об этом, страдал только от этого, напрочь забыв об искалеченной жизни, не помня, что именно водка привела его, доброго человека и хорошего мастера, Петра Силина, к жизненной катастрофе. Он метался из угла в угол, пил воду. В камере было жарко, а его колотила дрожь, и пот, соленый и липкий, заливал лицо. Силин присел на нары, дрожь стала невыносимой, и он вскочил, мечась в этом пространстве, отгороженном от мира.

Если бы он смог сосредоточиться, задуматься хотя бы на секунду, то понял бы, что именно в этой камере начинается для него страшный жизненный этап. И все неприятности, случавшиеся с ним до этого: и наказание за хулиганство, и вызовы к участковому, — были мелки и неважны.

Если бы он мог понять! Но думал он не об этом. Ему хотелось скорее попасть на очередную беседу с офицером милиции, а потом выйти из отделения, забрать изъятые деньги и бежать к магазину.

Он закрыл глаза и увидел прилавок винного отдела.

Это было настолько прекрасно и неисполнимо сейчас, что Силин заплакал.

Шло время, каждая минута для него была мучительно длинна, и он метался по камере, весь отдавшись страшному болезненному ощущению.

Сколько он находился здесь? Час? Три? Сутки?

Они сидели в кабинете вдвоем с Фоминым. За окном в парке Эрмитаж играла музыка, шуршала шинами Петровка. Прохладный вечер сменил душноватый день.

И в красках этого вечера чувствовалась скорая осень.

Вадим снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука.

— Снимите пиджак, — предложил Вадим.

— Ничего, Вадим Николаевич, спасибо. Мне не жарко.

Фомин сидел на стуле фундаментально и твердо, словно памятник, облитый синим жарким костюмом.

Казалось, что погода никогда не действует на него. Лицо у него и зимой и летом было одинаково темно-загорелое, как будто навсегда обожженное ветром.

— Как вы думаете, — спросил Вадим, — это Силин?

— Мог, конечно. Пьянь, она и есть пьянь, украл, да за бутылку продал. Им же все равно.

— А вы разве не пьете, Павел Степанович?

— А кто нынче не пьет? Люблю даже. После работы или в гостях когда. К брату в деревню если езжу. Но я норму знаю. Взял пару стаканов и отойди.

— Тонких или толстых?

— Чего?

— Стаканов.

— Так какие на стол ставят, но всегда норму знаю.

— Устрашающая у вас норма.

— Это, Вадим Николаевич, от организма зависит.

— Мне бы такой организм.

— Это от воспитателя зависит.

— Сколько у нас отдыхает гражданин Силин? — Вадим посмотрел на часы. — Пять часов. Сон алкоголика крепок, но краток. Пора с ним познакомиться ближе.

Вадим поднял телефонную трубку.

Сердце проваливалось, и каждый шаг давался ему с трудом. Силин еле волочил ноги, идя впереди конвойного милиционера. Он уже понял, что это не отделение и не вытрезвитель. Понял, что случилось с ним страшное, только вот что? Мысли в голове были, как детские кубики с буквами, из которых он никак не мог сложить слово.

А слово это именовалось — беда. Но не складывалось оно никак. И поэтому все происшедшее Силин воспринимал не целиком, а фрагментарно.

Вот лестница, закрытая металлической сеткой. Зачем она? Сетка-то эта?

Вон милиционер в форме прошел, ведя на поводке овчарку. Здоровую. Равнодушно-презрительную ко всему. Штатских много. Торопятся, куда-то спешат.

— Стой, — скомандовал конвоир и постучал в дверь.

— Заходите, — крикнул веселый голос.

Силин вошел и увидел человека без пиджака, в рубашке с приспущенным галстуком. Он стоял посередине комнаты и улыбался.

Где же он видел-то его? Где? Совсем недавно? Где?!

— Садитесь, Силин, располагайтесь удобнее, мы с вами сейчас поговорим о делах наших невеселых.

Силин увидел второго, тяжелого и мрачного, сидевшего у окна на стуле.

— Эк как вас скрутило-то, — сказал высокий и покачал головой.

Силина трясло, он ухватился за край стула, и тот пополз по паркету.

Фомин встал, подошел ближе, посмотрел внимательно и с сожалением.

— От него толку не будет сегодня, Вадим Николаевич.

— Время, Павел Степанович, время. Ну надо же так нажраться до безумия.

— Время, оно, конечно, — Фомин достал сигарету, разломил, всунул в мундштук. — Время. Конечно…

— Что? — перебил его Орлов.

— Конечно, метод есть, его в порядок привести…

— Врача вызвать? — насмешливо спросил Вадим. — Врача похметолога. Я что-то такого направления в медицине не знаю.

— Зачем, — Фомин затянулся, — проще все сделать можно. Если вы, конечно, не возражаете.

— Дорогой Павел Степанович, как я могу возражать.

— Как?

— Ну тогда не сердитесь. Это наш старый метод. Мы им в пятьдесят первом Витю Утюга в порядок приводили.

Фомин вышел, а Вадим посмотрел на Силина.

На стуле сидел трясущийся, небритый человек в грязной рубашке, мятом костюме.

И Вадим подумал о том, что сколько сил и средств затрачено было для того, чтобы это подобие человека оказалось в его кабинете. Странно как-то, он, подполковник милиции, здоровый мужик, вместо того чтобы работать где-нибудь на стройке или в геологии, должен из-за таких, как Силин, растрачивать свою энергию и душевные силы. А сколько таких офицеров в милиции, во всей стране? Обидно тратить себя на всякую сволочь, когда можно было бы так много сделать прекрасного.

Вошел Фомин, неся нечто, прикрытое газетой.

— Что это? — спросил Вадим.

— Лекарство.

Фомин подошел к Силину, подтянул стул и сел рядом.

— Ну, Петя, давай. Прими. А то совсем Богу душу отдашь.

Фомин снял газету, и Вадим увидел у него в руке тонкий стакан, наполненный до половины.

Силин дернулся и даже трястись перестал.

— На, Петя, пей.

Силин трясущимися руками взял стакан. И со стоном в два глотка выпил его.

Вадим впервые так близко видел настоящего алкоголика. Силин был даже не алкоголик, он уже переступил эту грань. На стуле сидел человек, больной какой-то страшной болезнью. Она разрушала не только здоровье, но и уничтожала его как личность. Человека не было. Было нечто, имеющее привычный человеческий облик. И вот это нечто откашлялось и посмотрело на Вадима вполне осмысленными глазами.

— Гражданин Силин, вы понимаете, где находитесь?

— Нет, — выдавил, выдохнул Силин хрипло и придушенно. Он помолчал, огляделся. — В милиции вроде.

— Вы находитесь в Управлении Московского уголовного розыска.

— На Петровке, что ль?

— Именно, гражданин Силин, именно на Петровке.

— Значит, не за драку? — Голос Силина позвучнел, обрел некоторую твердость.

— Позвольте, Вадим Николаевич? — Фомин подвинул стул, сел рядом с Силиным.

— Не за драку, Петя. Здесь МУР, мы хулиганами не занимаемся. Усек?

Силин молчал.

— Я тебе, Петя Силин, вот что скажу, — Фомин достал сигарету, переломил, вставил в мундштук. — Я тебе, Петя Силин, помочь хочу, так как жизнь свою ты — и до этого нашего разговора — на бормотуху променял. А теперь ты, Петя Силин, до самого края дошел. Ты видишь, мы никаких протоколов не ведем, просто беседуем с тобой.

Силин молчал, перебирая пальцами петли на пиджаке.

— Мы, — Фомин погасил сигарету, — по закону тебя в таком состоянии допрашивать не можем. Но ты же видишь что мы к тебе по-людски относимся. Так что и ты, Петя Силин, так же к нам отнесись. А разговор наш короткий будет. В Зачатьевском что взял, Петя Силин?

Силин молчал, кадык на горле его дернулся, пальцы перестали перебирать петли пиджака. Он весь напрягся, а глаза смотрели уже осмысленно и затравленно,

— Так что, Силин, — Вадим встал из-за стола, — мы можем предъявить вам доказательства…

— Не надо, — прохрипел Силин, — не надо. Товарищ начальник. Сам все скажу.

— Вот и хорошо, Петя, — Фомин выбил сигарету из мундштука, — так оно легче будет. Чистосердечно.

— Чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок, — Силин усмехнулся.

— Ты не глупи, Петя, не твои это слова. Ты же не урка ушлая. Ты человек оступившийся.

— Я сам хотел прийти, да загулял, — в голосе Силина послышалась тоска. — Получу-то сколько?

— Мы ж с тобой мужики. Врать я тебе не буду. Вот, — Фомин хлопнул по лежащему на столе УК РСФСР, — здесь все написано.

Фомин взял кодекс, полистал.

— Читай вот, статья 89. Лишение свободы на срок до трех лет или исправительные работы до года. Вот и думай, Петя Силин, что тебе выгоднее, на нарах припухать или из зарплаты отчислять государству.

— Я что, — Силин привстал, — я разве чего… Начальник… Со всей душой я… Попутало меня.

— Силин, — твердо сказал Вадим, — вы сами понимаете, что для вас лучше. Так вот, рассказывайте все по порядку.

— Как рассказывать? — Силин заерзал.

— А как было, Петя, все, как в тот вечер произошло. Откуда вы с Киреевым, покойным…

— Это как?! — Силин вскочил. — Как это?! А?.. Покойным… Погоди… Что говоришь, начальник… Витька Киреев живой был, когда я ушел… Вы что…

Силин вскочил, что-то бормоча невнятное, выкрикивая какие-то слова, но Вадим видел, как постепенно, буквально на глазах он начал трезветь.

Страх, поселившийся в нем после слов Фомина о смерти Киреева, выгнал из него алкогольный туман. Стал своеобразным допингом, заставившим работать мозг. Силин менялся на глазах.

— Хватит, Силин! — Вадим стукнул ладонью по столу. — Хватит. Здесь дело не о пьянке и воровстве, мы говорим сейчас о мертвом Кирееве. Вы последний, кто его видел живым.

Силин с ужасом смотрел на высокого человека, так несовместимого с его представлениями о милиционерах. Он разглядывал Вадима, и эта несовместимость пугала его еще больше. Силин знал, как разговаривать с участковыми, с дежурными отделений милиции и вытрезвителей, но не мог найти нужных слов для этого холодно-вежливого человека. И страх, заполнивший его всего, страх перед чем-то страшным, неведомым ему, становился материальным, обретал облик. В этом человеке Силин видел неотвратимость расплаты за все сразу: за пропитую жизнь, за слезы жены, за кражу. Он собрался, вдохнул глубоко воздух, задержал его.

— Нет, — сказал он, — нет. Не брал я грех на душу. Жив был Витька, жив.

— Все по порядку, — сказал Вадим, садясь.

— Я утром ручки искать пошел…

— Какие ручки?

— Дом, значит, у нас ломали… Дом, значит, три… Старинный дом… Там добра всякого много было… Ручки со звериными мордами… Значит, бронзовые накладки всякие… Добру-то чего пропадать… Я по городу езжу, в старых домах это добро собираю.

— Зачем? — спросил Вадим.

— Так клиенты есть. Раньше это добро даром никто не брал, все помойки завалены были. А теперь люди покупают, значит… Им красота нужна… Чтоб если ручка, так с мордой.

— А кто у вас покупает?

— Пал Сергеевич, директор овощного, Нинка из бара, буфетчица, Олег Моисеевич, он песни пишет… Потом Боря-художник… Вот, значит.

Силин замолчал. Он дышал тяжело и надсадно, как человек, затащивший холодильник на седьмой этаж.

Вадим не торопил его. Он ждал. Его учитель, Игорь Дмитриевич Скорин, учил его не прерывать людей, дать им выговориться, искать главное в их рассказе, то главное, которое станет основой для будущей работы.

Силин говорил, называл фамилии и имена, цены и количество бутылок. Из его неуклюжих фраз, тяжелого похмельного откровения слагалась картина жизни человека, обокравшего в первую очередь себя самого.

— …Я одну дверную накладку нашел, Боре-художнику продал за трояк. У Витьки Киреева копеек восемьдесят было, он бутылки от молока у реставраторов спер… Выпили мы. Поспали потом у него в сторожке. Нас этот бородатый бригадир разбудил. Ругался он очень на Витьку. Говорил, выгоню, другого возьму. А кого за шестьдесят рублей взять-то?

Силин перевел дух, покосился на графин.

— Попить разрешите.

Фомин налил ему полный стакан. Силин выпил его и вздохнул.

— У нас еще копеек шестьдесят оставалось, мы и пошли к магазину на Кропоткинскую, там я Доктора и Лю-Лю найти хотел. Пришли, а их нет… Мы подшибить решили, разгрузить или что еще. Тут парень к нам подходит.

— Какой парень? — спросил Вадим.

— Сережа, он культурный такой, в брюках из вельвета, в куртке кожаной…

— Какого цвета куртка?

Силин задумался.

— Вроде как зеленая, — сказал он неуверенно.

— Вроде как или зеленая?

— Скорее зеленая… — неуверенно ответил Силин.

— А брюки какого цвета? — вмешался Фомин.

— Вот брюки точно помню — темные.

— А сколько было времени, когда он подошел?

— Часов-то у меня нет, но водкой уже не торговали.

— Ну что ж, достаточно точная хронография, — усмехнулся Вадим.

Человек, сидящий перед ним, измерял движение времени в зависимости от работы винных отделов и пивных палаток в районе. Исчисление суток для него начиналось с девяти утра, когда открывался первый «пивной шатер» в Зачатьевском, и заканчивалось закрытием винного отдела в магазине на Кропоткинской.

— Так, что дальше было?

— Он подошел, — Силин задумался, помолчал, — и говорит, здорово, мол, Петя, руку протягивает. Потом и Кирееву, здорово, мол, Виктор.

— Вы его видели раньше?

— Не помню… Он нам говорит, чего стоите? А мы ему: добавь рублишко. Он тогда портфель открыл и достал бутылку «Лимонной», говорит, дома поругался, где бы выпить? Витька ему и говорит, пошли, значит, ко мне… Мы пошли… А по дороге я Женю Тараскина встретил…

— Кто такой Тараскин?

— Сосед мой, мы работали раньше вместе. Я у него разводные ключи просил. Он мне сказал, что даст, если я ему мотоцикл отрегулирую.

— В какой квартире живет Тараскин?

— В шестой.

Фомин встал и вышел из кабинета.

Силин покосился на него и продолжал:

— Ну, потом мы в сторожку пришли. Сережа эту бутылку вынул, «Лимонной», колбасу, консервы какие-то. Мы по стакану выпили. Он достал еще одну большую, тоже «Лимонной». Я к Тараскину побежал, А как пришел, вижу, бутылка пустая, Витька спит, а Сережи нет.

— Сколько вы были у Тараскина?

— Часа полтора. Наладил ему карбюратор, он мне стакан налил. Я Витьку будить не стал, пошел домой, смотрю, дверь-то в особняк открыта…

Силин замолчал.

— Закурить не найдется? — спросил он.

Вадим протянул ему сигарету, взял сам. Они закурили. Несколько минут сидели молча, следя за голубоватым табачным дымком. Вошел Фомин.

— Все в порядке, Вадим Николаевич, сейчас привезут.

Силин посмотрел на Фомина, этот человек был понятнее ему, и у него он сейчас искал поддержку.

— Что, Петя, замолчал, — Фомин придвинул свой стул к Силину, — давай говорить. На полдороге останавливаться нельзя.

Силин ткнул сигарету в пепельницу.

— Значит, зашел в дом-то, гляжу, а здесь пошуровал кто-то. Я наверх. Там плитка эта лежит да железки всякие. Я домой сбегал, колеса с велосипеда снял, к тележке приспособил… Увез плитку ту да железки.

— Куда увез?

— В сарай. А утром Олегу Моисеевичу позвонил. Он все у меня купил за сто двадцать рублей.

— Телефон Олега Моисеевича.

— 153-96-16.

— Так, Силин, — Вадим встал, — сейчас приедет Тараскин, мы его пригласили. Вы с ним пойдете в лабораторию, там постарайтесь восстановить по памяти внешность Сережи, а пока подождите в коридоре.

Силин вышел.

— Он не брал Лимарева. Вы, Павел Степанович, постарайтесь восстановить фоторобот, я композитором займусь.

Лейтенанту Крылову повезло. Прямо сразу. Во-первых, диспетчерша, видимо, пожалев интересного парня, нашла телефон Светланы, звонившей Кудину; во-вторых, сменщик Олега, Кухарский, крепенький, квадратный мужчина лет сорока-сорока пяти, только что вернулся с линии. Он подошел к Крылову валкой походкой знающего себе цену человека, протянул широкую твердую ладонь.

— Кухарский Андрей Степанович.

— Лейтенант Крылов.

— А по отчеству?

— Александр Петрович.

— Я само внимание, — Кухарский достал трубку, резиновый кисет, закурил.

В воздухе повис сладковатый дымок.

— Мне Надя-диспетчер сказала, что вы моим бывшим сменщиком интересовались. Так?

Крылов кивнул. Кухарский держался спокойно, говорил насмешливо. И весь он, в дорогих джинсах, рубашке с погонами и множеством карманов, не нравился Крылову, вызывал в нем еще не осознанное недоверие.

— Я что об Олеге сказать могу, машину он любил, в спортивной команде, гоночной, участвовал. Работал хорошо. Жалоб на него не было. Да это вы, наверное, сами узнали. Я его поначалу встретил плохо. Дважды судимый, блатной, кто такому поверит. А он парнем оказался настоящим. Конечно, копейку любил. Да кто ее не любит?

— Я не об этом хотел вас спросить. Я…

— Нет, об этом, — перебил Крылова Кухарский, — вы, лейтенант, должны спрашивать меня об этом. Кудин ушел из парка после того, как его задержали ваши коллеги прямо у проходной. Взяли, а потом отпустили. Я это говорю вам не просто как водитель Кухарский, а как депутат Моссовета.

— Депутат Моссовета? — удивленно переспросил Крылов.

— Именно, — Кухарский расстегнул карман рубашки, вынул синюю депутатскую книжку.

Крылов взял ее, прочел. Звание депутата Моссовета никак не вязалось с внешним видом этого человека. Кухарский был одет с показным эстрадно-киношным шиком. Так обычно любят одеваться завсегдатаи загородных кабаков.

— Давайте отойдем, — предложил Кухарский, — вон там, на пустыре, лавочка есть.

Они уселись на лавочку прямо на пустыре, у рубчатого металлического гаража.

Рядом с лавочкой валялись разбитые бутылки, пустые консервные банки. Кухарский ударил носком начищенного мокасина банку, и она с грохотом покатилась по земле.

— Все загадили, пьянюги, — он опустился на лавку, хлопнул по доске ладонью, приглашая Крылова сесть рядом.

— Ну, на чем мы остановились, лейтенант Александр Петрович?

— Вы, Андрей Степанович, были недовольны моими коллегами.

— Да, недоволен, очень недоволен. Пришли, забрали и увезли. Но потом выпустили. Как один из ваших сказал, «за недоказанностью».

— Выпустили или отпустили?

— Какая разница?

— Большая. Выпустили из-под стражи, а отпустили просто так.

— Дело не в этом, лейтенант. У Кудина жизнь была не сахар…

— Никто не виноват в том, что он дважды судим за соучастие в квартирных кражах, — жестко сказал Крылов. — Вы на милицию обижаетесь, но ведь не мы сажали его за руль машины, на которой перевозили краденое.

— Твоя правда, — Кухарский выбил трубку о каблук.

— Зря вы так выбиваете.

— Почему?

— Трубка у вас хорошая, из вереска, можно мундштук сломать.

— Привычка дурацкая. Но все-таки…

— А все-таки, может быть, кто-то из моих коллег был не прав, я не отрицаю. Но ведь не просто так взяли Олега Кудина, значит, что-то заставило предположить, что он был замешан в преступлении.

— Я, лейтенант, не знаю, для чего ты его ищешь. Одно скажу, мы, конечно, таксисты, народ разный. И чаевые берем, и всякое такое. Только ты в «Литературке» письмо таксиста читал, наверное?

Крылов утвердительно кивнул головой.

— У нас всякие есть. И мастера, которые в аэропортах и у вокзалов пассажиров обирают, и те, кто «катал» — картежников возит, есть мастера, катают по городу девиц, подбирающих кавалеров. Все у нас есть. Поборы на мойке, взятки механикам и диспетчерам.

Кухарский снова набил трубку.

— Олег таким не был, — продолжал Андрей Степанович, — работал честно, к гонкам готовился.

— Почему же теперь он нигде не работает? — спросил Крылов.

— Вот тебе раз! — захохотал Кухарский. — Не работает, он в Октябрьском автоклубе ДОСААФ инструктор и механик.

— А где он живет?

— У Светланы, это невеста его. На Чистых прудах. Поехали, я отвезу вас.

Кухарский встал.

Телефон Олега Моисеевича не отвечал, но у соседей Вадим узнал, что композитор Лесоковский находится на даче, в Салтыковке. Номер дачи и улицу ему подсказала лифтерша, ездившая туда убираться.

— Хорошая дача, большая, — пояснила она. — Богатая, одним словом. А Олег Моисеевич — человек самостоятельный и непьющий. Он музыку пишет. Вы-то откуда?

— С телевидения.

— В «Голубом огоньке» его показывать будете?

— Нет, в передаче «Человек и закон».

— А-а… — удивленно кивнула головой лифтерша.

Вадим вышел из подъезда огромной кооперативной башни, выросшей у метро «Аэропорт», и закурил. Невдалеке, за домами, шумело Ленинградское шоссе, из окна соседнего дома доносился многократно усиленный голос Аллы Пугачевой, которая никак не хотела, чтобы кончалось лето.

«Московское время двадцать один час тридцать пять минут. На волне „Маяка“ эстрадная программа… — произнес за спиной Вадима знакомый голос диктора. Орлов оглянулся, на лавочке сидел старичок в соломенной шляпе. — Слушайте песни в исполнении Аллы Пугачевой…»

Старичок повернул ручку транзистора на полную мощность, и все пространство заполнил хрипловатый голос певицы. Вадим бросил сигарету и зашагал к метро. На станции «Динамо» в вагон вошли два юнца, длинноволосые, в вытертых до белизны джинсах и одинаковых замшевых жилетах. Плечо одного оттягивал магнитофон на широком ремне. Они плюхнулись на сиденье, щелкнули клавишей магнитофона.

«Жил да был, жил да был, жил да был один король», — сообщила пассажирам Алла Пугачева.

Вадим встал и шагнул к двери. Ему очень хотелось подойти к этим пацанам, взять магнитофон и грохнуть его об пол.

«Правил он своей страною и людьми…» — кричала певица.

Сквозь электромузыку прорвался голос: "Станция «Белорусская»".

Орлов вышел, так и не узнав до конца трогательную историю королевской любви. На площади стояли такси. Вадим подошел, сел на заднее сиденье.

— Добрый вечер.

— Добрый, — ответил шофер.

— В Столешников.

Таксист повернул рукоятку таксометра, потянулся к портативному приемнику, висящему у дверцы.

«Если будет Пугачева, я его убью», — подумал Орлов.

«…Ах, какая досада, — выкрикнул из транзистора Озеров, — такую возможность не использовал лучший бомбардир сезона…»

Убивать ему никого не пришлось. «Динамо» (Киев) играло с поляками.

На углу Петровки и Столешникова такси остановилось. Вадим вышел. В витрине мехового магазина страдали от жары манекены, безжалостно обмотанные мехами. Они грустно смотрели на пустую Петровку.

Из открытого окна ресторана «Раздан» переулок заливал запах шашлыка. И Вадиму немедленно захотелось есть. Он вспомнил, что после чая у Симакова он ничего не ел. В вестибюле двое мужчин, прощаясь, обменивались телефонами, обещая звонить друг другу не меньше пяти раз в день. В зале было пусто и душно. Лениво крутились лопасти вентилятора под потолком. В углу нашелся свободный столик, Вадим сел. Подошла официантка.

— Что будете заказывать? — устало спросила она.

— А что побыстрей можно приготовить?

— Хотите шашлык? Хороший, карский. Заказывала для одних, а они ушли.

— Давайте шашлык и салат из помидоров.

— Пить будете?

— Бутылку минеральной.

— И все? Такой представительный мужчина… — с надеждой сказала официантка.

Вадиму почему-то стало неудобно. Официантка глядела на него требовательно и выжидающе.

— Пожалуй, вина сухого выпью, бокал.

Официантка отошла, привычно покачивая полными бедрами. Вадим закурил, огляделся. Народу почти не было. В углу у входа сидела компания мужчин, человек пять, их стол был заставлен закусками и бутылками, у окна допивала шампанское пара. Интересный седоватый мужчина, попыхивающий трубкой, и коротко стриженная женщина с огромными синими глазами. Они сидели так, словно были одни в этом ресторане, городе, мире. И Вадима на секунду уколола зависть. К этим двум хорошо одетым, красивым людям, нашедшим себя в суматохе и сложности жизни. Рядом через столик сидел здоровенный мужчина, в жарком кожаном пиджаке, совсем новом и необмятом. Он пил шампанское, хитро поглядывая по сторонам. Официантка принесла салат, вино и шашлык, расставила на столе. Улыбнулась, показав белую металлическую коронку.

— Отдыхайте.

Она отошла.

Карский пах восхитительно. Рот Вадима сразу же наполнился слюной, он понял, что весь день хотел съесть именно этот кусок мяса. Он залпом проглотил вино и набросился на шашлык. Он съел его стремительно, не почувствовав вкуса мяса, понимая только, что оно прекрасно.

— Ну, ты, друг, даешь, — восхищенно прогудел мужик в кожаном пиджаке. Он встал, подошел к столику, неся в руках по бутылке шампанского.

— Выпей со мной шипучего, друг. А? Угощаю. А то в аэропорт через полчаса, а одному скучно.

Он опустился за стол, рукой, на которой было выколото синее солнце и имя «Вова», отвернул серебряную головку. Золотистая, пузырящаяся жидкость рванулась в фужеры.

— Ты, друг, не сердись…

— А я и не сержусь, Вова.

— Точно прочел. В молодости на речном флоте служил, кололись от глупого шика. Тебя как зовут?

— Вадим,

— Вадик, значит. Я из Игарки, проездом в Москве.

Поехали. — Они выпили по бокалу, и Вова сразу же налил.

— Ты сам-то здешний?

— Москвич.

— Холостяк?

— Точно.

— Сразу видно. Ну, давай за знакомство.

Из ресторана они вышли вместе с Вовой, который знакомился основательно, предъявляя документы. Он работал крановщиком в порту Игарка и был там человеком не последним. Выпитое шампанское приятно бродило в крови. Опьянение было легким и воздушным. Голова немного кружилась, и Вадим, посадив Вову в такси, дал слово побывать в Игарке, а ему оставил свой телефон. Такси ушло, увозя хорошего человека, с которым Орлов скоротал сегодняшний вечер, сначала на Центральный аэровокзал, потом автобус отвезет его в Быково, а потом рейс на Север. И Вадим подумал, как хорошо его знакомому, который полетит самолетом до Красноярска, там пересядет на другой рейс. Он будет пить шампанское в буфетах, знакомиться с хорошими людьми. И разговоры у них будут добрые и простые, такие же, как их жизнь и повседневные заботы. Шаги его гулко простучали под аркой двора. Код на дверях, естественно, не работал, лампочка в подъезде горела тускло, как во времена его военного детства, создав условия для парочки, шарахнувшейся друг от друга при его появлении. Он медленно поднялся на третий этаж, порылся в кармане, ища ключ, вытащил его, открыл дверь. По коридору шел его сосед Валера Смагин.

— Явился, — усмехнулся он, — а тебя друзья заждались.

— Какие друзья? — удивился Вадим.

— Они сначала в коридоре ждали, потом я сжалился и в комнату твою пустил. Твои друзья из солнечной Грузии.

Вадим распахнул дверь в свою комнату, и первое, что увидел — накрытый стол. Чего только не было на этом столе. Бледно-золотистый балык, розовая, светящаяся ветчина, матово искрящаяся зернистая икра, семга, помидоры, редиска, зелень, фрукты, длинные чурчхелы. И все это венчала бутылка дорогого коньяка и шампанского в золотой фольге. В кресле у окна сидела полная женщина в черном платье с огромной блестящей брошкой, навстречу Вадиму, улыбаясь, шел человек, неуловимо и мучительно напоминавший ему кого-то. На лице человека была написана искренняя радость от того, что наконец он увидел Вадима Орлова.

— Здравствуй, дорогой, — с сильным кавказским акцентом сказал он, — много гуляешь. Заждались мы.

— Здравствуйте, — улыбнулся Вадим, подумав, что сегодняшний вечер дарит ему неожиданно радостные встречи.

— Я брат, дорогой, — сказал грузин. — А это, дорогой, мать, — он показал на женщину. — У нас, знаешь, если кто в беде, родственники на все пойдут, а кто поможет, тот тоже нашим братом станет.

— Простите, — Вадим начал понимать, что визит этот явно не дружеский. — Кто вы?

— Тохадзе я. Арчил Тохадзе, двоюродный брат Нугзара. А она его мать.

Женщина встала, всхлипнула, закрыла лицо рукой, унизанной кольцами.

— Один он у меня, один. Ошибся мальчик. Он же совсем молодой…

— Ваш сын, гражданка Тохадзе, обвиняется в тяжелых преступлениях, по его вине ушли из жизни два человека.

— Дорогой Вадим, — Арчил Тохадзе взял бутылку коньяка и разлил по рюмкам, — зачем так говоришь. Садись, немного хлеб-соль сделаем, поговорим. Как люди поговорим. Спроси в Сухуми, кто такие Тохадзе. Любой скажет — Тохадзе ценят дружбу, людей ценят.

— Послушайте, ценитель людей, как вы узнали мой адрес?

— Не мы, дорогой Вадим, горе наше узнало, сердце материнское привело…

— А если без лирики? — жестко спросил Вадим.

— Люди везде есть, хорошие люди, готовые помочь…

— Я спрашиваю вас, гражданин Тохадзе, как вы узнали мой адрес?

— Зачем сердишься…

Вадим подошел к письменному столу, поднял телефонную трубку, набрал номер дежурного по городу.

— Дежурный по городу, подполковник Зайцев.

— Это Орлов, Владимир Павлович.

— Слушаю, Вадим Николаевич.

— Примите сообщение. Сегодня, шестнадцатого августа, в двадцать три часа тридцать шесть минут я обнаружил в своей квартире гражданина Арчила Тохадзе и гражданку Тохадзе, двоюродного брата и мать задержанного нами опасного преступника Нугзара Тохадзе.

— Вадим, — в голосе Зайцева послышались нотки беспокойства, — я сейчас пришлю людей.

— Не надо. Рапорт о случившемся подам завтра. Дополняю сообщение: как гражданин Тохадзе узнал мой адрес, он отвечать отказался. У меня все.

— Я понял, Вадим, люди выехали на всякий случай.

Орлов положил трубку, посмотрел на Тохадзе.

— Ну? — спросил он. — Гражданин Тохадзе, что дальше?

— Дальше, — с ненавистью выдохнул Арчил, — дальше не захотел по-хорошему, жалеть будешь. Хлебом клянусь.

— Вот что, любезный, я с вами черных баранов не пас и поэтому прошу говорить мне «вы». Ясно? Это во-первых, а во-вторых, собирайте провиант и идите отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

Арчил Тохадзе смотрел на Вадима ненавидяще, катая желваки на скулах. Потом он что-то сказал по-грузински, гортанно и резко. Женщина поднялась и пошла к двери.

— Мусор. Мент. Кровью выхаркаешь, клянусь честным словом.

Красная пелена ненависти заволокла глаза. Какая-то сволочь смеет оскорблять его в собственном доме. Вадим шагнул к Тохадзе, схватил его за рубашку, рванул к себе.

— Ты, сухумский гангстер…

По лицу Арчила Вадим понял, что тот ждет именно скандала, и отпустил его.

— Забирайте все это и вон из моего дома!

Арчил подошел к столу, плюнул и шагнул к двери. В коридоре требовательно зазвонил звонок. Через минуту в комнату вошел помощник дежурного и два милиционера.

— Товарищ подполковник…

— Все в порядке, Сумкин, граждане Тохадзе уходят.

— Доставить их в семнадцатое? — спросил майор.

— А зачем? Пусть идут.

Милиционеры расступились, пропуская Тохадзе.

Хлопнула входная дверь.

— А что с этим делать? — поинтересовался Сумкин, глядя на стол.

— А черт его знает. Забрать они не забрали, а выкидывать жалко.

— Точно, товарищ подполковник, — сказал один из милиционеров, — сплошной дефицит.

— Тут этот гад плюнул прямо на рыбу, — усмехнулся Вадим, — мы ее выкинем, а остальное собирайте и отвезите ребятам в дежурную часть.

— А коньяк? — заинтересовался Сумкин.

— Думаю, найдете, что с ним делать.

Олег Кудин по кличке «Чума», высокий, тонкий в талии, широкоплечий парень, провожал по Тверскому бульвару Сашу Крылова. Бульвар был пуст. Только на одной из лавочек сидела припозднившаяся парочка. Они шли, дымя сигаретами. Оба высокие, сильные, в вельветовых джинсах и кожаных куртках.

— Ты меня прости, Саня, — сказал Кудин, — ты как пришел, я на тебя посмотрел и подумал, что тебе не блатных, а бабочек ловить.

Крылов засмеялся.

— Ты скажешь, Олег. А ловить, как ты говоришь, мне приходится. Только тебя я не ловил. Я тебя искал, потому что ты нам помочь можешь.

— Я, конечно, судимый. Куда денешься. Два срока тянул. Не отрицаю. Но теперь вашей фирме с меня, кроме анализов, взять нечего.

— А мы и не хотим у тебя ничего отнимать. Ты придешь и расскажешь, где был в ночь на четырнадцатое, так же расскажешь, как мне сегодня.

— Тебе, — Кудин бросил сигарету, — тебе рассказать легко, а там у вас такие умельцы есть, что быстро зайцу волчьи уши пришьют и в зоопарк, в клетку.

— Да брось ты, Олег. Ты же сам говоришь, что жить только что по-хорошему начал.

— Начал, и рассказать мне есть что. Только знаешь, как у нас — береженого Бог бережет, небереженого конвой стережет.

Крылов остановился, достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Из кустов выползли две тени и придвинулись к Крылову и Кудину. Краем глаза Крылов заметил, что сзади подходят еще двое.

— Слышь, мужик, — сказал один из подошедших, — сигарету дай.

— А из белья тебе ничего не надо? — шагнул к нему Кудин. — Иди отсюда… шакал, а то пять лет у параши за гоп-стоп прокукуешь.

— Ты чо? Ты чо? — Парень попятился.

— Мы из МУРа, — Крылов достал удостоверение.

— А мы чего, — сказал парень, — закурить хотели…

— Спать идите, — сказал Крылов, — спать, а то не все такие добрые, как мы.

Они пошли дальше.

— А зря ты их отпустил, — зло сказал Кудин, — эти шакалы по ночам людей шарашат.

— Откуда ты знаешь? — спросил Саша.

— Чувствую.

— Не думаю. Я сам после школы летом по этому бульвару шатался. Любил людей пугать. Так же подходил и просил сигарету.

— Ну и как, давали?

— Всякое было, раз по шее получил.

Кудин рассмеялся.

— Саша, — сказал он, — вон тачка стоит свободная. Я поеду, а то Светка переживает, а завтра к двенадцати на Петровку приду.

Старший следователь по особо важным делам горпрокуратуры Олег Леонидович Малюков ждал их у подъезда дома. Светлый китель с петлицами, фуражка с белым верхом делали его похожим на земского деятеля начала века.

— Ты, Олег, — Вадим вылез из машины, — просто иллюстрация к любой чеховской повести.

— Да уж что говорить, — улыбнулся Малюков, — человек, носящий форму прокуратуры, выглядит весьма благородно.

— Намекаешь?

— Нет, сочувствую. Поехали.

— Садись вперед, — Вадим шутливо распахнул дверцу, — ты все-таки старший советник юстиции, три больших звезды на двух просветах. Вроде как полковник.

— Молодец, — Малюков ехидно улыбнулся, — почитаешь начальство, надеешься на послабление.

— Куда нам дуракам чай пить.

Вадим уселся на заднее сиденье рядом со Стрельцовым.

— Только, ребята, — умоляюще сказал Малюков, — не курите в машине. Я третий день как бросил. Муки испытываю жуткие.

— Правильно сделали, товарищ советник, — одобрительно заметил шофер Иван Филиппович, которого все в управлении, невзирая на возраст, звали просто Филиппыч. — А то сядут в машину и начинают смолить, ни стыда ни совести у этих сыщиков нет. Нервничают больно. Работай лучше и нервничать не будешь.

— Ты, Филиппыч, философ, — сказал Алеша Стрельцов.

— А ты грамотный больно, покрути баранку с мое. Я не таких, как ты, возил, и не на такие дела. И раз мне личное оружие положено и звание у меня есть, то я такой же оперативный работник, как и ты.

— Хватит, Филиппыч, — вмешался Вадим, — ты лучше за дорогой следи.

— А я и слежу, — мрачно ответил водитель.

Он с необыкновенным изяществом крутанул баранку, и «Волга» обошла зеленые «Жигули».

Машина, объезжая Патриаршие пруды, рвалась на Садовое кольцо. Утро было прозрачным и ярким. Бульвар на прудах был почти пустым. Пронзительно и грустно кричали лебеди. Деревья уже начали желтеть. И все вместе: яркое солнце, желтеющие деревья, крик лебедей — делали это утро грустным и добрым.

И Вадиму захотелось остановить машину, выйти на этот бульвар и подойти к дощатому павильону, сесть на лавочку и бездумно смотреть на темную воду пруда и белых лебедей.

Когда же это было? Совсем недавно, кажется, а если посчитать, то целых двадцать лет назад. Осень, пустой бульвар, в агатово-черной воде пруда отражались фонари. И лебеди были особенно белыми в этой воде. И кричали они жалобно и грустно. Крик их в безлюдье улиц и бульвара, казалось, предупреждал о чем-то.

А они сидели на скамейке, на третьей скамейке от дощатого павильона, и целовались. У Вадима кружилась голова от счастья, и казалось, что весь мир сегодня создан специально для него.

А потом много чего было. Короткие тревожные встречи. Сладостно-горькие часы счастья в его комнате в Столешниковом, какие-то компании, где они делали вид, что вместе пришли случайно. Так тянулся этот унизительный год. А потом она вышла замуж за человека, которого не любила, но его положение и, главное, положение родителей соответствовали ее представлениям о том, как надо жить.

Его сестра, мудрая Алла, сказала тогда:

— Ну чего ты хочешь? Она сейчас уже надежда нашей кинокритики, по телевизору передачи ведет. А ты кто? Руби, милый мой, дерево по себе.

Действительно, кем он был для нее? Старшим лейтенантом милиции! Давно уже ушел этот год, потом всякое было: и романы, и поспешная печальная женитьба, и развод, а вот тот осенний вечер на Патриарших прудах остался в памяти. Нет, с годами ничего не происходит. Просто воспоминания становятся иными, а боль от них остается прежней.

Немилосердно взвыла сирена, вернув Орлова в настоящее. Это Филиппыч обходил колонну автобусов.

— Ты чего замолчал? — спросил Малюков. — Мы вот со Стрельцовым спорим, нужно ли ломать старые дома?

— Ну и что вы решили? — Вадим пересел удобнее, облокотившись на дверь.

— Я, Вадим Николаевич, — насмешливо сказал Алеша Стрельцов, — не понимаю Олега Леонидовича. Он говорит, что все эти хибары сохранять надо.

— Говорю, — победно провозгласил Малюков, — и готов доказать это.

— А я считаю, что города строят для людей. Раньше их устраивали все эти курятники. А теперь нам стиль ретро ни к чему, нам новое нужно. Светлые дома, широкие улицы, огромные витрины, чтобы в них много света было. Это и в градостроительстве, и в кино, и в литературе, и в музыке.

— Превосходно, — Малюков повернулся на переднем сиденье, — превосходно. Почему же сейчас как никогда во всем моден стиль ретро?

— Это для вас сделано некоторое послабление, — сказал Стрельцов.

— Я раньше на Башиловке жил, — сказал мрачно Филиппыч, — так у меня под окнами летом турецкий табак цвел, а за домом огородик был. Понял?

— Не понял. — В голосе Стрельцова послышалась готовность схватки.

— И не поймешь. Меня сейчас в башню рядом с Селезневкой переселили, так я, кроме камня, ничего не вижу. Тьфу, — Филиппыч плюнул в открытое окно.

— Вадим Николаевич? — вопросительно посмотрел на начальника Алеша.

— Меня по делу не берите. Я за ретро. Ретро, Алеша, — наша молодость. Даже убогая молодость всегда лучше, чем самая шикарная и комфортабельная старость.

Алеша озадаченно замолчал.

«Волга» вырвалась из города на простор Горьковского шоссе. Впереди, метрах в пятистах, шла сине-желтая машина ГАИ. Внезапно она резко свернула с дороги в кусты. Из «Жигулей» вылез инспектор с похожим на пистолет измерителем скорости. Он огляделся и замаскировался в кустах.

— Партизан, — зло бросил Филиппыч.

— На охоту вышли, — возмутился Алеша Стрельцов, — когда этому положат конец, Вадим Николаевич?

Орлов промолчал. Он уже не раз говорил об этом на разных уровнях, но инспектора ГАИ по-прежнему «охотились» за частниками. Видимо, кто-то по сей день неправильно понимает обязанности Госавтоинспекции. Наказание — крайняя мера. Главное — помощь водителю.

Филиппыч злорадно выжал педаль газа, стрелка ушла за отметку «сто». Из «Жигулей» выскочил второй инспектор, размахивая жезлом. Филиппыч гордо пронесся мимо них, крякнув спецсигналом.

— Ничего, — засмеялся он, — они на обед еще заработают.

Оперативная «Волга», обгоняя грузовики и рейсовые автобусы, неслась по шоссе. Все молчали. Разговор в машине не клеился. Каждый думал о своем. В Балашихе машина сделала правый поворот и мимо стадиона вышла на дорогу, ведущую к Салтыковке.

— Где участковый? — спросил Орлов Алешу Стрельцова.

— Мы договорились, что он будет нас ждать у «Водопада».

— Ниагарского? — повернулся Малюков.

— Зачем, — в защиту Алеши подал голос Филиппыч, — Ниагарский — это вроде в Африке, а здесь такое кафе есть. Там, между прочим, пиво хорошее.

— Так ты же за рулем?

— А я так, вспоминаю.

— Слушай, Филиппыч, — спросил Вадим, — а с чего ты взял, что Ниагарский водопад в Африке?

— Я «Клуб кинопутешественников» смотрю и вам советую.

— Вопрос снят, источник солидный, — усмехнулся Орлов.

А машина шла через лес. Солнце еще не успело высушить росу, и в открытые окна врывался запах влажной хвои.

Вадим смотрел на лес, на нарядные дачи, спрятавшиеся в зеленой глубине, и вспоминал вчерашний вечер. Перед глазами опять встало лицо брата Тохадзе. Шрам на щеке, перекошенные ненавистью губы, лицо матери расплылось в памяти, было нечетким, зыбким. Точно запомнились длинные сухие пальцы руки, закрывавшие лицо, и огромный бриллиант на безымянном. Такого большого Орлов не видел никогда. Рано утром он написал рапорт и оставил его у дежурного по городу. Одного он не мог понять, — каким образом они узнали его адрес. И все же какое-то чувство неосознанной тревоги полнилось в нем. Он не боялся угроз Тохадзе. В его долгой милицейской практике еще никогда не случалось так, чтобы преступники сводили счеты с работниками уголовного розыска. Да в общем он не особенно боялся, если бы они и попытались это сделать. Он презирал их. Всех, начиная от карманника и кончая опасными убийцами. А тех, кого презираешь, обычно не боишься. Когда-то вся Москва зачитывалась книгой Ахто Леви «Записки Серого Волка». Однажды, на очередном дне рождения Аллы, один известный писатель, говоривший о книге восторженно и туманно, предрекая в литературе новое течение, повернувшись к Вадиму, сказал:

— Мне бы хотелось услышать мнение профессионала.

Весь стол с интересом уставился на него.

— Я не верю в раскаяние героя, так же как и не верю в его кровавые подвиги…

— Позвольте, позвольте, — писатель поднял руку, прерывая Вадима, — книга издана МВД СССР, следовательно у вашего руководства были основания…

— Были, — перебил Вадим собеседника, — были. Нам очень важно, что происходит с теми, кто попал в колонию. Преступление, розыск — этап короткий. Наказание — это кусок жизни. Но я предпочитаю спорить о романе Амлинского «Возвращение брата». О книге, в которой прекрасный писатель осмыслил подлинную, кстати, человеческую судьбу. А «Серый Волк» для меня всегда останется «Серым волком».

— Исходя из вашей теории, — высокомерно изрек писатель, — общество должно оттолкнуть протянутую руку.

— Смотря чью. Общество прежде всего должно помнить зло, совершенное этой рукой, а потом уже принимать раскаявшегося преступника. Вы поймите, что это не библейская история о блудном сыне. Это история борьбы с законом, а следовательно, борьбы с обществом.

Мнения собравшихся разделились. Большинство было на стороне писателя, спорили об искуплении, о лагерной теме в литературе. Несколько человек поддержали Вадима. Алла с «председательского» места как предводитель войска осматривала стол. Ей неважен был смысл спора, его социальная и нравственная основа. Спор, столкновение мнений — вот что главное. В ее салоне спорили — значит, людям интересно бывать у нее.

Машина резко затормозила. У поворота стоял пожилой старший лейтенант милиции.

— Участковый инспектор старший лейтенант Акимов, — бросил он руку к козырьку фуражки.

По тому, как он приветствовал, раскрыв сжатый кулак у самого козырька, по тому, как ладно сидела на нем форма, по смятой, чуть не по уставу фуражке Орлов понял, что человек этот пришел в милицию после многолетней военной службы.

— Садитесь, Акимов, — сказал Малюков, — потесните подполковника и садитесь.

Акимов сел аккуратно, стараясь не задеть начальство.

— Вы уж извините, — пробормотал он.

— Ничего, — сказал Вадим, — вы, Акимов, служили в армии?

— Так точно. Был прапорщиком, старшиной заставы. Уволился, пошел в органы.

— Понятно.

Старший лейтенант покосился на московское начальство, так и не поняв, почему его спросили об армейской службе.

— Поворачивай направо, — скомандовал участковый, — теперь прямо, вдоль зеленого забора и до упора.

— Что вы можете сказать о Лесоковском? — спросил Малюков.

— Ничего, солидный гражданин, музыку пишет. Гости к нему приезжают. Но все тихо, культурно. Гости в основном приезжают на машинах. От соседей жалоб не поступало.

— Прекрасно, — сказал Малюков, — значит, мы имеем дело с законопослушным гражданином.

— А в чем дело, если не секрет, конечно? — поинтересовался Акимов.

— Да какие уж тут секреты, тем более от вас, — засмеялся Малюков, — 208-я статья УК.

— Приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем, — ответил Акимов.

— Ого, — Малюков закрутил головой, — весь кодекс так знаете?

— Служба, — ответил Акимов.

Машина обогнула зеленый забор. К даче Лесоковского вел заасфальтированный отрезок дороги, обсаженный по бокам березами. Ворота были обиты медными полосами, по обеим сторонам стояли столбы со старинными уличными фонарями. Такой же фонарь висел над калиткой. Малюков вышел из машины, толкнул калитку. Заперта. Звонка не было, вместо него торчала медная рукоятка непонятного назначения.

— Вы ее вниз дерните, — сказал подошедший Акимов, — она с колоколом соединена.

Малюков дернул рукоятку.

— Бом! — мелодично пропело за забором.

Он нажал еще раз и снова услышал звон колокола.

— Да, — сказал Филиппыч, — ох, нечего делать людям. От жира все это. От жира.

За забором запоздало залаяла собака. Потом послышались шаги, кто-то шел к воротам. Загремела щеколда, в проеме калитки стояла полная усатая женщина, лет под семьдесят. Она мрачно посмотрела на Малюкова и спросила басом:

— Кого вам?

— Нам нужен гражданин Лесоковский, — ответил Малюков.

— Вы с почты? — Женщина рассматривала форму следователя.

— Нет, я из прокуратуры…

— Позовите нам хозяина, быстренько, — вмешался Акимов.

— Если вы насчет концерта…

— Мы насчет другого, — перебил ее участковый и шагнул в калитку. Но женщина-гренадер стояла как стена.

— Ты чего? — грозно двинулась она на старшего лейтенанта, — по какому праву…

Акимов взял ее за плечо и отодвинул. Лицо его покраснело, будто он поднимал штангу.

— Лариса Федоровна, — загудела женщина-гренадер.

В глубине участка появилась стройная белокурая женщина в кофте, напоминающей мужскую рубашку, и вельветовых джинсах, плотно обтягивающих бедра. На поводке она вела огромного черного водолаза.

— В чем дело? — издали крикнула она. — Олег Моисеевич работает. Если вы насчет концерта…

— Я старший следователь Московской городской прокуратуры, старший советник юстиции Малюков, нам нужен ваш муж.

— Вы из прокуратуры? — спросила удивленно женщина. — Но…

— У меня постановление прокурора о производстве обыска у вас на даче.

— Обыска! — ахнула Лариса Федоровна и выпустила поводок.

Огромная собака, радостно размахивая хвостом, бросилась к Стрельцову и начала лизать ему руку.

— Да, обыска, — твердо сказал Малюков, — давайте пройдем в помещение.

— Сейчас, минуту, — Лариса Федоровна почти бегом бросилась по дорожке.

— Мне кажется, — сказал Вадим, глядя ей вслед, — что нас пригласили в дом.

Малюков молча кивнул.

Они прошли всего несколько метров, дорожка резко повернула, и они увидели дачу. Огромный дом из стекла и полированного дерева. Верхний этаж был похож на купол, исполненный из витражей.

— Н-да, — сказал Малюков, — неплохо живут композиторы.

— Его песни, — дал справку Алеша Стрельцов, — во всех кабаках поют.

— Зря я не пишу песен, — усмехнулся Вадим.

— Конечно, зря, — серьезно ответил Малюков. — Покойный композитор Экимян был генералом милиции, а до этого начальником уголовного розыска Московской области.

— То-то область и разворовали, — мрачно изрек Акимов.

Они подошли к крыльцу, поднялись на террасу. Вернее, это была не терраса, а огромная застекленная комната, даже не комната, а зал. Вадиму по роду службы, да и просто так приходилось бывать на всяких дачах, но такую он видел впервые. Она поражала не размерами, а каким-то бессмысленным слиянием стилей. Современные полированные панели уживались рядом с бронзовыми старинными ручками и коваными фонарями начала века, в круглые современные окна вставлены потускневшие витражи, на которых замысловато переплетались обнаженные грудастые дамы, похожие на татуировку. Да и чего только не было в этом доме. Терраса была заставлена козетками, канапе, столами и столиками на тряских паучьих ножках, разномастными стульями. Все это скорее напоминало театральный реквизит для спектакля из непонятной жизни. В глубине дома послышался недовольный голос, заскрипели невидимые ступени. Дверь распахнулась, и на террасу почти выбежал человек среднего роста. Гладко прилизанные черные волосы разделял безукоризненный пробор, на нем был светлый, почти белый, костюм, темно-вишневая рубашка и яркий сине-желтый галстук.

— Я композитор Лесоковский, — сказал он, обводя глазами пришедших, — в чем дело? Что за намеки?

— Я старший следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, советник юстиции первого класса Малюков, — представился Олег Леонидович, — вместе со мной приехали начальник отдела МУРа подполковник милиции Орлов, инспектор уголовного розыска лейтенант милиции Стрельцов и ваш участковый старший лейтенант милиции Акимов.

— В чем дело? Почему?.. — спросил Лесоковский без прежней уверенности.

— Я расследую дело об убийстве и ограблении музея, — продолжал Малюков. — Задержанный милицией гражданин Силин Петр Семенович показал, что продал вам изразцовую плитку и чугунное литье, похищенное в музее.

— Да как вы смеете! — Лесоковский топнул ботинком на необыкновенно высоком каблуке. — Как вы смеете! Я лауреат конкурса на лучшую эстрадную песню «Золотая лира», я награжден грамотой Московской милиции, мне вручен знак…

— Поздравляю, — сказал Вадим.

— Что? — Лесоковский непонимающе поглядел на него.

— Поздравляю вас с этими высокими отличиями. Но нас интересуют вещи более земные. Изразцовый кафель и ковка.

— Вы думаете… — начал Лесоковский.

— Мы ничего не думаем, ваши действия подпадают под статью 208 УК РСФСР. То есть скупку заведомо краденого имущества.

— Я буду жаловаться, — в голосе Лесоковского не было прежней уверенности, — я член Союза композиторов, мои песни поет вся страна, на последнем телевизионном конкурсе…

— Я уже поздравил вас. Где плитка?

— Вы не имеете права!

— Имеем, — Малюков расстегнул «молнию» папки, — вот ознакомьтесь.

— Что это?

— Постановление прокурора о производстве обыска.

— Лариса! — слабо крикнул Лесоковский.

В дверях появилась жена.

— Лариса, ты слышишь!

— Вы согласны выдать незаконно приобретенные вещи? — еще раз спросил Вадим.

Лариса, дохнув на него дорогой косметикой, шагнула к Вадиму.

— Как вы смеете так говорить с моим мужем? Да вы знаете, кто бывает в нашем доме? Вам работать надоело? Мы позвоним Петру Ивановичу…

— Все, — скомандовал Вадим, — Акимов, пригласите понятых.

— Вы не смеете позорить заслуженного человека! — взвизгнула Лариса. — Кто дал вам право?!

— Смею. А право мне дает Конституция.

— Что это? — внезапно сказал Лесоковский. — Что это? — повторил он с трагической актерской интонацией. — Приходят люди, те, кому посвящаю, о ком пишу свои песни, и оскорбляют художника…

— Перестаньте, — Малюков подошел к хозяину, — прекратите эту комедию. На основании статей 167 и 168 УПК я обязан произвести у вас обыск и выемку разыскиваемых нами предметов. Согласны ли вы добровольно предъявить их нам?

— Он согласен, — неожиданно резко сказала Лариса Федоровна. Она словно сняла со своего лица маску справедливого гнева. Глаза стали настороженными и колючими, около рта обозначились твердые складки.

— Ларик, — простонал Лесоковский, — как же так?..

— А так. Не хочешь позора, письма в Союз?

— Вас устроят в качестве понятых наша домработница и друг нашей дочери, гостящий у нас?

— У них есть документы? — спросил Малюков.

— Да. Пригласить их?

— Зовите.

Кафель и ковка лежали в сарае. Вернее, это был не сарай, а нечто среднее между гаражом и реставрационной мастерской. Вадим сразу же увидел кафель, он был разложен на цементном полу и ярко переливался в солнечном свете, падающем из окна. Орлов наклонился, взял одну плитку. Улица, извозчик, пешеход. Картинка старой Москвы была написана с щемящей нежностью. Горбатая улочка убегала вниз, венчали ее покосившиеся фонари, и Вадиму показалось, что он видит за окнами домов незамысловатый быт, ушедший от нас навсегда. Он осторожно положил плитку, повернулся к Лесоковскому.

— Силину, пропойце деклассированному, простительно. Он украл от пьяной своей глупости. Но вы, художник. лауреат конкурсов… Вы-то как могли пойти на это?

— Вы хотите сказать, что я воровал? — взвизгнул композитор.

— Как вы смеете! — вмешалась Лариса Федоровна— Как вам в голову могло прийти сравнивать моего мужа с вором и пьяницей.

— Он хуже. Силин не знал, что ворует. А ваш муж знал, что покупает. И если мне удастся доказать, что вы, гражданин Лесоковский, бывали в особняке Сухотина, вам придется отвечать как соучастнику.

— Спокойнее, Вадим Николаевич, — Малюков коснулся рукой его плеча, — спокойнее.

— Вы ответите. — гневно выдавила Лариса Федоровна, — ответите, это вам не бериевские времена.

Вадим посмотрел на ее перекошенное злобой лицо, на глаза, таящие предупреждение, и понял, что кляузы не избежать. Он вышел из сарая и закурил. Из сада дурманяще и горько пахло цветами. Такой запах обычно бывает в преддверии осени. Утро постепенно переходило в день, но он был таким же прозрачным и прохладным. Где-то за лесом прокричала электричка, и голос ее растаял над дачным поселком. В нескольких шагах стояла замысловатая скамейка. Как Лесоковский достал это литое металлическое чудо? Такие скамейки Вадиму приходилось видеть в далекой молодости в парках маленьких уральских городков. Обычно с обратной стороны спинки ставилось заводское клеймо и год выпуска. Вадим обошел скамейку, наклонился. Полусбитые временем буквы, морда какого-то зверя, видимо, заводской знак. Интересно, сколько заломили перекупщики с композитора за это поржавевшее чудо? Старина — это модно. Более того, это выгодно. Старый столик или этажерка, десятилетиями пылившиеся в чуланах и темных углах квартир, стали модными и поэтому сделались предметом наживы.

Орлов знал настоящих коллекционеров. Ценителей и знатоков старинного искусства. Эти люди вносили свой вклад в создание монографий о старинном портрете, находили исчезнувшие иконы, сохраняли от уничтожения мебель редчайшей красоты.

Когда-то старинную мебель просто выбрасывали на пустыри. Ее место в квартирах занимали блестевшие лаком современные гарнитуры. Ковры стали немодны, их заменили безликие паласы. И вот новый, неожиданный зигзаг моды, и появляются «ценители» типа Лесоковского.

Из сарая вышел Малюков в полном сиянии прокурорского мундира.

— Ну что? — спросил Вадим.

— Изъяли и задокументировали. Сейчас допрошу его, и поедем.

— Слушай, Олег, я тебе здесь не нужен больше?

— Уехать хочешь?

— Да. Дел много.

— Хорошо. Только машину вышли сразу обратно.

— Конечно. У меня к тебе просьба. Олег. Закрепи его показания насчет особняка Сухотина.

— Невзлюбил ты великого композитора.

— Есть немного. Нашакалил, где мог, фонарей, скамеек, ручек.

— А презумпция невиновности? Как с ней быть?

— Да брось ты, Олег.

— Что-то ты мне не нравишься сегодня, Вадим. Дерганый какой-то, странный. Что случилось?

— Не знаю еще. Но что-то случиться должно.

Орлов пересказал Олегу вчерашний странный случай.

— Интересно, — Малюков внимательно посмотрел на Вадима, — утечку информации из отдела исключаешь?

Орлов недоуменно пожал плечами.

— Это я так. Надо найти человека. Ты понимаешь, это не первый случай. Кто-то помогал твоим «друзьям» Тохадзе. Ох, кто-то помогал. И патронирует им человек осведомленный. Ты рапорт написал?

— А то!

— Хорошо. Я-то, знаешь… Ну, езжай.

У ворот дачи Орлова догнал молодой человек, представленный Ларисой Федоровной как друг дочери.

— Послушайте, — взял он Орлова за руку, — я хотел бы получить у вас справку.

— Справку? — удивился Вадим.

— Вернее, совет.

— Я не специалист по семейному праву, — усмехнулся Вадим.

— Я не о том. Это очень серьезно, то, что произошло сегодня?

— Смотря как поглядеть.

— Вы его посадите?

— Я не сажаю, я задерживаю, остальное решает суд.

— Вы думаете, дело дойдет до суда?

— Обязательно.

Молодой человек задумался. Вадим с интересом разглядывал его. Элегантный костюм, именуемый «сафари», мокасины, даже на вид мягкие и легкие, рубашка, чуть более темная, чем костюм, но из такого же дорогого материала, красивые часы на металлическом браслете. Перед Вадимом стояла преуспевающая молодость — элегантная, свежая, пахнущая дорогим заграничным одеколоном. Четко очерченный подбородок позволял думать о твердом характере, глаза были невозмутимо пусты.

— Понимаете, какое дело, — сказал он, — я заканчиваю МГИМО.

— Ну и что? — Вадим сразу же понял, о чем будет говорить дальше его собеседник.

— Так как же, знаете, для выездного работника милиция, суд… Что вы мне посоветуете?

— Надейтесь на лучшее, но готовьтесь к худшему, — сдерживая смех, ответил Орлов и зашагал к машине. Открывая дверцу, он обернулся, любитель «выездной жизни» задумчиво разглядывал дачу. Он, видимо, взвешивал шансы. Что лучше, реальное благополучие Лесоковских или возможность поездки за рубеж.

Олег Кудин по кличке «Чума» сидел в длинном коридоре МУРа на неудобном деревянном диване. Он хорошо знал этот коридор. Более того, хорошо знал некоторые кабинеты. И его тоже неплохо знали здесь три-четыре человека. Некоторое время назад, когда он был просто учеником седьмого класса Олежкой Кудиным и занимался в школьном мотокружке, он познакомился с бывшим гонщиком Николаем Алимовым. Познакомился и сразу влюбился в этого человека. Он старался подражать ему во всем. Продав приемник, духовое ружье, еще массу ценных мальчишечьих вещей, он купил вытертую кожаную куртку такого же фасона, как у Алимова. Олег ходил за ним как привязанный. Бегал за водкой, сносил любые оскорбления. Он ждал. Ждал главного — когда Алимов начнет его тренировать. После первого проезда по двору на ревущем «Харлее» Алимова наставник дал пацану кличку «Чума». К сожалению, Алимов научил Олега другому. Он сунул ему связку ключей от зажигания и велел увести мотоцикл.

— Чему в молодости научишься — от того в старости разбогатеешь, — назидательно произнес бывший чемпион.

Олег Кудин не знал, что его кумир за темные дела изгнан из спорта, что он лишен звания «Заслуженный мастер спорта». Что нынешний Алимов — обыкновенный пьяница и жулик. Он не знал этого, когда, обмирая от счастья, гнал мотоцикл проходными дворами, а рев двигателя оставался позади, под сводами арок. Не знал он этого и потом, когда пытался уйти от патрульных милицейских мотоциклов. Его не наказали. Сначала просто поговорили, а потом один из работников милиции позвонил в мотоклуб ДОСААФ… Потом он служил в армии, в десантных частях… А потом было многое: угоны машин и соучастие в квартирной краже. Арест, суд, этап, колония. Все было. Но он все равно мечтал стать гонщиком. На соучастие в краже его подбил тот же Алимов. Он не говорил о деньгах и вещах, он сказал, что есть работа для гонщика. В тот раз Олег ушел от погони. Потом, на следствии, водитель патрульной машины, догонявшей его, специально пришел посмотреть на человека, ушедшего от него.

— Из тебя, парень, классный гонщик получился бы, — с сожалением сказал старшина.

Олег поднял голову, увидел серебряный квадратик значка «Мастер спорта СССР» на кителе старшины, и в душе у него запели звонкие трубы победы.

В колонии он работал автослесарем. Начальство относилось хорошо к этому молчаливому, мрачноватому парню. Он любил машины, на этом и построил свою работу начальник отряда майор Кузьмин. Через год Кудина расконвоировали, он возил лес с повала. Ударным трудом и безукоризненным поведением он заслужил пересмотр срока. Правда, один конфликт был. Но не обо всем знает начальство.

Олег стирал робу в умывальнике. Он не любил садиться в кабину в грязной спецовке. Рядом в курилке сидели трое. С одним из них по кличке «Кочан» Олег был на этапе. Кочан был блатным. Где и от кого он нахватался этого, неизвестно. Он тянул уже третий срок, сейчас попал по 206-й часть II. Он вошел в умывальник, долго смотрел, как Кудин остервенело трет щеткой робу, раскачивался с пятки на носок.

— Чума! Слышь, Чума?

Олег разогнулся, стряхнул с рук воду.

— Ну?

— Завтра в поселок заедешь, десять пачек чая мне привезешь.

— А больше тебе ничего не надо? — поинтересовался Олег.

— Ты что, падло? Тебе жить надоело?

Кудин насухо вытер руки и без замаха ударил Кочана в печень. Взял робу и ушел, а того отливали водой шестерки.

На этом взаимоотношения Кудина с блатными закончились. Мальчишкой во дворе он слышал легенды о воровском «законе», о блатной дружбе, о страшной мести.

Но он уже был не мальчишка и немного знал этот мир, в котором уважали только силу.

И еще один раз ему пришлось столкнуться с людьми типа Кочана. Их прислал Алимов, когда Олег уже работал в такси. Им нужно было немного — машина и надежный водитель. Они ждали его во дворе. Трое. В джинсах, обтянутые кожей коротких курток. Один, видимо, старший, подошел к нему и спросил, загородив дорогу:

— Ты Чума?

— Я Кудин. Понял, Олег Кудин, — краем глаза он заметил, как двое зашли с боков.

— Ладно. Пусть будет Олег Кудин, — миролюбиво согласился старший, — мы к тебе разговор имеем. Нас Алимов прислал. Пойдем куда или здесь столкуемся?

— Давай здесь, — Олег понял, что драки не миновать. Их было трое молодых, широкоплечих. Безмятежная молодость, плюс физическое развитие по специальным системам, плюс спорт. Он знал таких мальчиков, работающих на деляг. У них и название было свое: «бомбардиры».

— Значит, так, — сказал Олег старшему, — передай Алимову, разговора не будет. Пусть Бога благодарит, что я его на следствии не сдал, все взял на себя. Мне больше парашу нюхать неохота.

— Боишься, козлик? — спросил насмешливо тот, что стоял слева.

И тут Олегу стало невыносимо тошно. И дико возненавидел он этих копеечных гангстеров из какого-нибудь Ясенева или Теплого Стана. Он шагнул к старшему, вернее, не шагнул, а качнулся в обманном движении и, перенеся тяжесть тела на левую ногу, подсек правой этого наглого парня, на лету добивая его ребром ладони. Один перегнулся от нестерпимой боли на земле, двое других напряглись для броска. Олег наклонился, поднял обломок трубы и пошел на них.

— Мы тебя достанем, — прохрипел старший, — получим с тебя, падло.

— Чего же ждете, — зло усмехнулся Кудин, — давай получай. — Он прыгнул ему навстречу и врезал трубой по боку.

— О-о-о, — дико на весь двор закричал старший.

Согнувшись пополам, он незряче засеменил к стене. Третий убежал. Потом они все же отомстили ему, но это уже другой разговор. Он не хотел того, что было с ним раньше. Прошлая жизнь была безрадостна. Воспоминания о ней были перенасыщены тоской и болью. Олег Кудин маялся на жесткой скамье, подходил к зарешеченному окну, курил. Несколько раз из кабинета выходил Саша Крылов, пробегая мимо, останавливался и успокаивал Олега. Тот кивал головой. Мол, ничего, я понимаю. Шло время. Он стоял и курил, незряче глядя в окно, затянутое железными прутьями, когда кто-то подошел и стал рядом. Олег обернулся. За его спиной стоял Фомин. Кудин знал этого человека.

— Здравствуй, Кудин, — сказал Фомин.

— Здравствуйте.

— Это хорошо, что ты пришел. С тобой наш старшой поговорить хочет. Ты подожди, он скоро будет.

Олег молча кивнул головой. И от того, как говорил с ним этот мрачный опер, Кудину вдруг стало легко и спокойно. Прошло минут десять. Он услышал за спиной легкие шаги, обернулся и увидел высокого человека в замшевом пиджаке. Он посмотрел на Кудина, потом на часы и спросил:

— Вы случайно не Олег Кудин?

— Случайно да.

— Моя фамилия Орлов. Вы извините меня за опоздание, при нашей службе тяжеловато планировать время. Но я торопился. Прошу.

Олегу стало совсем спокойно на душе, и он вслед за Орловым шагнул к дверям кабинета.

Вадим снял пиджак, повесил его на стул и уселся в кресло у стола.

— Устраивайтесь, — сказал он Кудину, — курите.

Олег огляделся. Кабинет был небольшой. Письменный стол, карта Москвы, несколько стульев и сейф. Только яркий календарь «Совэкспортфильма» диссонировал с этой аскетически строгой обстановкой. С календаря на Олега зазывно смотрела Ирина Мирошниченко, приглашая его в какой-то неведомо красивый мир.

— Олег, — сказал Орлов, — вы, кстати, разрешите вас так называть?

Кудин растерянно пожал плечами.

— Вот и прекрасно. Я хотел бы поговорить с вами просто, без протокола. Лейтенант Крылов говорил о вас добро и хорошо.

— Он хороший парень, — Кудин достал сигарету.

— Я рад очень, что вы симпатизируете друг другу.

Он много рассказывал о вас, и я знаю, чем вы занимаетесь сегодня. Я знаю, что вы дважды судимы за соучастие в квартирных кражах. Знаю вашу роль в этом деле. Поэтому разговор наш будет, возможно, не всегда приятным для вас, но тем не менее необходимым и вам, и мне.

— Слушаю вас.

— Олег, рвать с прошлым надо сразу. Это истина банальная, описывается в десятках романов, но тем не менее единственно правильная.

— Значит, опять прошлое, — Кудин зло ткнул сигарету в пепельницу, — одно прошлое. Вчера, сегодня, завтра, а будущего нет.

— Это вы бросьте. Будущего нет только у покойников. У вас оно уже, слава Богу, началось. И нам бы хотелось, чтобы прошлое не помешало вашему будущему.

— Я очень рад, что МУР так беспокоится о моей судьбе, но о ней я побеспокоюсь сам. Понимаете, сам.

— Понимаю. Но не стоит так раздражаться. Право, не стоит. И претензий у вас к нам не должно быть. Вы принимали участие в преступлении, мы пресекли его.

— Вроде как детская игра. Сыщик — ищи вора.

— Несколько упрощенная, но вообще точно. И именно мы, Олег, должны беспокоиться о вашей судьбе…

— Правильно, — Кудин зло прищурился, — я о судьбе своей побеспокоился, вернулся, прописался, в такси пошел. Работал, а тут ваши приезжают, берут меня у проходной и на трое суток на нары. А потом иди домой за недоказанностью. Это как?

— А это так, что на месте преступления был оставлен бумажник с отпечатками ваших пальцев, ключи от вашей квартиры и счет за телефон. Трое суток люди выясняли вашу непричастность к этой краже. Вам бы следовало задуматься, как все перечисленные мною вещи попали на место преступления?

— У меня в «Сосновом бору» кожаный пиджак украли. Я его повесил на спинку стула и ушел танцевать. Я же уже говорил это.

— Вы говорили, но не сказали кому было нужно.

Кудин молчал.

— Вы, Олег, пытаетесь обвинить нас в своих несчастьях, но не мы же украли у вас пиджак, не Крылов, не Фомин и не я, наконец, подбросили эти вещи на место преступления…

Кудин молчал. Он вспоминал длинный зал загородного ресторана, легкий радостный хмель, Светкины глаза. И лица, плавающие в дыму. Ах память, память. Не подвела бы Олега Кудина, не подвела. Помнит он этих людей. Три дня на нарах в КПЗ он ждал только одного, как выйдет на свободу и найдет этих сволочей. Сам. Без милиции.

— Так что же, Кудин? Получится у нас разговор?

Кудин молчал. Чего, кажется, проще, рассказать все, как было. Про драку во дворе, про Алимова и его мальчиков. Возьми и расскажи. Но не мог он этого сделать, не мог.

— Ну что же, Олег, вы не хотите помочь нам. Более того, вы не хотите помочь себе.

— Я хотел вас спросить, — Кудин снова достал сигарету, — вы опять интересуетесь этим делом?

— Если вы имеете в виду ограбление дачи академика Муравьева, то именно им мы сейчас и интересуемся.

— Но ведь суд был. Посадили Валю Суханова. Ни за что посадили.

— Это как же? — усмехнулся Вадим.

— А вот так же, посадили ни за что.

— Насколько я помню это дело, Суханов во всем признался.

— Признался, это конечно. Только и я могу в чем хотите признаться…

— Постойте, Олег, что-то вы загадками говорите. Суханову было предъявлено обвинение, он полностью признал его…

— Я Валю Суханова хорошо знаю. Он гонщик, сборник, заслуженный мастер спорта, чемпион СССР, Европы, всяких международных гонок. Я дружил с ним когда-то. Честнее парня я не знал.

— Зачем вы мне это говорите? — поинтересовался Вадим.

— Не знаю. Я на суд ходил и лицо его видел.

— Дорогой мой Олег, каждый человек носит в себе трагедию, но не у каждого она написана Шекспиром. За мою долгую работу в милиции мне приходилось видеть всякое. Механизм преступления еще не изучен, поэтому мы не можем, к сожалению, предсказывать точно всяческие поступки.

— Что касается меня, Вадим Николаевич, я не знаю этих людей. Я подрался с ними, они, видимо, рассчитались со мной.

— Расчет был жестоким, — Вадим встал, сел на стул рядом с Кудиным. — Вы поверьте мне, Олег, пройдет время, и все, что казалось важным сегодня, станет незначительным и далеким. Главное у вас там, впереди.

— Нет, — лицо Кудина стало задумчивым, — вы не правы. Это только кажется, что все бывает потом, потом ничего не бывает. Все происходит сегодня, а потом только горечь.

Орлов с интересом посмотрел на Кудина. Косой пробор, хорошо вылепленное мужское лицо, пожалуй, даже красивое, если бы не привычка кривить губы. Главным на этом лице были глаза. Светлые, с легким прищуром. Они жили словно отдельно, в их глубине, за видимой невозмутимостью, пряталось прожитое горе. Неглупый парень сидел рядом с Орловым. Совсем неглупый.

— Ну вот, видите, Олег, вы сами понимаете все прекрасно. Опять совершено похожее преступление…

— И кто-то забыл там мои носки?

— Нет, хуже. Там умер человек.

— Как? — голос Кудина дрогнул.

— Его отравили. Теперь вы понимаете, как важно нам найти кого-то из этих людей.

— Но я даю слово, что не знаю их.

— Хорошо, Олег, ответьте мне на один вопрос. Они приходили к вам от Алимова?

Кудин долго молчал, крутя в руках незажженную сигарету, потом раздавил ее в кулаке и утвердительно кивнул головой.

Он так и шел по коридору управления, сжимая в кулаке крошки табака. Путь от третьего этажа до постового, проверяющего пропуска, показался ему бесконечно длинным. Он словно заново прошагал всю прожитую им жизнь. Но ему все равно было легко, как человеку, долго несшему в гору тяжелый груз и внезапно сбросившему его.

Тяжелая дверь управления стукнула за его спиной, подводя итог прожитому, и Олег с удовольствием огляделся. Люди спешили по делам, у киоска с квасом стояла очередь — человека четыре. Ему мучительно захотелось пить… и тут он увидел Светку, она шла к нему из сквера напротив, и на лице ее было написано горе.

Сердце у Олега замерло, он бросился к ней навстречу. Обнял, гладил по плечам и говорил срывающимся голосом:

— Ну что ты… Что?… Все хорошо, дурочка…

Заскрипели тормоза. Замысловато заматерился шофер, и Олег понял, что стоят они посередине проезжей части.

— Пить хочу, — сказал он и засмеялся радостно и освобожденно.

Сегодняшнее утро у Юрия Петровича Долгушина начиналось с тенниса. Просыпался он рано. Сам. Хотя будильник заводил регулярно. Жил Долгушин в новом кооперативном доме на Ленинском проспекте. Квартира была небольшой — две комнаты и лоджия. В квартире не было ничего лишнего. Спальня, она же кабинет, и гостиная. Пол покрывали мохнатые паласы. Стены коридора и гостиной были заставлены книжными стеллажами. Подбор книг был точно по профессии — искусствоведение. Юрий Петрович был искусствовед. Он не имел ученой степени, но в своих кругах пользовался определенным авторитетом. Подлинные, большие ученые считали его работы не столько научными, сколько познавательными. Он писал популярные книги о живописи, археологических находках, забавных исторических курьезах.

Много лет назад, после окончания института в начале пятидесятых годов, он получил Сталинскую премию третьей степени. Получил ее за участие в создании монографии «Памятники старины Советской Грузии». Во главе коллектива, создававшего монографию, стоял академик, чье имя гремело в те сложные годы. Он был допущен до самых высоких кругов, и, вполне естественно, весь творческий коллектив, даже вчерашний студент, получили знаки лауреатов.

В науку Юрий Петрович ничего не внес. Зато в молодежных издательствах и журналах появлялись статьи и книги. Книга «Рукоятка меча» принесла автору довольно шумную известность. Мнения разделились. О ней писали в газетах и даже упоминали в одной из телевизионных дискуссий. Юрий Петрович относился к этой шумихе с иронией. Как-то, сидя с друзьями в ресторане ВТО, он хлопнул себя по лацкану костюма, на котором висела лауреатская медаль, и, засмеявшись, сказал:

— Я слишком рано получил то, к чему надо стремиться всю жизнь, а остальное меня не волнует.

Итак, он проснулся без звонка. Утопая ногами в пушистом паласе, подошел к зеркалу. Долго стоял, всматриваясь в его прозрачную глубину. Для своих пятидесяти шести лет он выглядел совсем неплохо. Мускулистый торс, втянутый, как у спортсмена-профессионала, живот, тяжеловатые ноги человека, много лет занимающегося спортом. Лицо загорелое, седину почти нельзя увидеть в светлых волосах.

Сорок минут он занимался зарядкой. Ровно сорок.

Гантели, эспандер, нагрузка для рук. Потом надел легкий тренировочный костюм и спустился вниз. Бегал Юрий Петрович тридцать минут. Размеренно, легко. Маршрут давно известен, и люди, спешащие на работу, привыкли к бегуну, появляющемуся в любую погоду летом и зимой. Бегалось хорошо. Прохладный утренний воздух приятно холодил разгоряченное лицо. Юрий Петрович был не одинок. Еще несколько человек вышли сегодня утром на пробежку. Он знал их, и они знали его.

Как изменилось время. Когда-то на бегущего человека смотрели с иронией и изумлением. Но век НТР диктует свои неписаные законы. Время, стремительное, насыщенное информацией, стрессовыми ситуациями, требует от человека крепкого здоровья. Бег, гимнастика, упражнения по системе йогов — словно панацея от всех болезней и бед пришли к людям. И многие поверили, а главное — многим помогло это. Поэтому никого уже сегодня не удивляет бегущий по утренней улице человек. Хочешь быть здоровым, будь. Ну а те, кому некогда, у них всегда наготове пословица: «Не куришь, не пьешь — здоровым умрешь». Долгушин добежал до здания гостиницы, это ровно половина маршрута, и повернул обратно. Когда он подходил к дверям подъезда, дыхание было ровным и спокойным.

— Доброе утро, Юрий Петрович, — сказала появившаяся на посту лифтерша.

Она, видимо, только проснулась, щека была красная и намятая.

— Вы птица ранняя, — продолжала она.

— Доброе утро, Мария Степановна, кто раньше встает, тот лучше одевается.

— Вам бы все шутить.

Долгушин легко вбежал к себе на седьмой этаж. Лифтом он не пользовался никогда и нигде. Знакомые посмеивались над его причудами, но вместе с тем на пляже в Сочи или Коктебеле с завистью смотрели на его мускулистую, словно вылепленную фигуру.

Душ. Чашка кофе с бутербродом. Первая сигарета. Курил их Юрий Петрович ровно десять штук в день. Лет двадцать назад он перешел на эту норму. Бросить совсем не хватало сил, да и не было необходимости.Долгушин не пил, а эту маленькую слабость себе прощал. Курил он дорогие импортные сигареты, не лицензионные, которые продавались в киосках, а именно настоящий английский «Данхилл» и «Ротманс», которые ему по крутой цене доставали умелые люди. Сигарета выкурена ровно на три четверти, погашена, пепельница вымыта.

Юрий Петрович начал одеваться. Одежда была его слабостью. Он надел легкий серый костюм «тропикал», невесомые темно-коричневые мокасины, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен.

На письменном столе лежал листок, на нем аккуратно было записано, что необходимо сделать сегодня. Пять пунктов. Пять важных позиций.

Долгушин застегнул ремешок часов. Плоский золотой квадрат «Омеги» говорил о хорошем вкусе хозяина, о его достатке. У многих нынче часы стали опознавательным знаком. Большие, массивные, на тяжелом браслете, они из-под рукава пиджака свисают на кисть руки, символизируя причастность владельца к своеобразному «ордену». Но настоящий ценитель часов консервативен, он любит швейцарские фирмы. Они дороги, скромны и солидны.

Юрий Петрович взял сумку с надписью «Адидас», из которой торчала рукоятка ракетки, и вышел из квартиры.

Солнце еще не успело нагреть его «Волгу», машин на улицах немного, и Юрий Петрович спешил в Сокольники на стадион «Шахтер».

Три раза в неделю: два дня утром и один вечером — он играл в теннис. Потом баня, крепкий чай и дела, дела.

Его время начиналось в восемь тридцать. Ровно час он играл со своим обычным партнером — членом-корреспондентом Академии художеств Владимиром Федоровичем Забродиным.

Забродин был уже на корте. Ровно в восемь тридцать, не раньше и не позже, появлялся Долгушин, переодетый в теннисный костюм.

— Доброе утро, Владимир Федорович.

— Здравствуйте, Юрий Петрович. Вы как всегда точны.

— Это единственное, что роднит меня с королями.

— Приступим, — Забродин взмахнул ракеткой, — сегодня я в форме, так что не надейтесь на легкую победу.

— Корт покажет, — улыбнулся Долгушин.

Играли они ровно час. Потом была баня. Распаренные, приятно разомлевшие, они сидели в комнате-предбаннике, красиво обшитой деревом, и пили чай.

— Как ваша новая книга? — спросил Забродин.

— Идет потихоньку. Но, знаете, возраст есть возраст.

— Не гневите Бога, вы свежи и здоровы, как юноша.

— Я тоже так думал, — грустно усмехнулся Долгушин, — но, к сожалению, со временем не поспоришь. То, что я мог сделать раньше за три часа, теперь отнимает у меня целый день.

— Бросьте, — Забродин налил себе чаю, — не гневите Бога.

— Конечно, когда я думаю о том, что на каждого человека на земле приходится около трех тонн взрывчатки, мои заботы кажутся мелкими и смешными. Я знаю об этих тоннах, но при всем своем желании не могу их представить, материализовать, а мелкие заботы, к сожалению, горькая явь, с которой я сталкиваюсь постоянно.

— Эко вы загнули, батенька, — Забродин даже поперхнулся чаем, — это уже нечто мистическое, прямо Гофманиада, как писал Катаев. Просто у вас что-то не ладится, отсюда и мысли эти мрачные. Вы с меня пример берите. На грани краха самое интересное дело, которое я затеял в жизни. Мой творческий финиш, а я, как видите, держусь.

— Вы имеете в виду медальоны Лимарева?

— Конечно. Я их искал всю жизнь.

— Видно, не вы один.

— Да нет, те, кто украли, узнали о них случайно.

— Странная история, — Долгушин встал, обмотался махровой простыней, — я, грешным делом, думал после вашей публикации написать интересную историю о ваших поисках Лимарева. Даже в издательстве договорился.

— Поспешили, поспешили, Юрий Петрович.

— Нет! — Долгушин хлопнул ладонью по груди. — Нет! Медальоны все равно найдут. Украл их какой-то негодяй для продажи. Найдут, и в моей будущей книге появится детективная сюжетная линия.

— Я думаю, что найдут, — сказал Забродин, — я видел людей, которые ищут Лимарева. Они производят на меня очень приятное впечатление.

— Милиционеры, производящие приятное впечатление, это что-то от сериала Лавровых и книг братьев Вайнеров.

— А вы сталкивались с ними?

— Спаси Бог, — Долгушин постучал костяшками пальцев по деревянной панели.

— Напрасно вы иронизируете. Мне пришлось столкнуться с интеллигентными и умными людьми.

— Что ж, — сказал Долгушин, — я рад, если это так.

Он помолчал, думая о своем, внимательно глядя на Забродина. Лицо его было спокойно-равнодушным, и только глаза на нем жили отдельно, самостоятельно. Они были насторожены и напряжены.

— Владимир Федорович, — нарушил молчание Юрий Петрович, — во мне как бы живут два человека, которые не состоялись полностью — ученый-искусствовед и литератор. Так вот, во мне проснулся именно литератор.

— Лимарева найдут. Я уверен в этом. Вы ведь знаете что-то о расследовании?

— Кое-что.

— Почему бы вам не рассказать об этом мне? Представьте себе, какую книгу можно написать! Лимарев — талантливая, я бы сказал, трагическая фигура, потом поиски его работ, ваш неоценимый, Владимир Федорович, вклад в искусствоведение…

— Вы уж скажете, — махнул рукой Забродин.

— Знаете, мы привыкли стесняться добрых дел. Считаем, что это в порядке вещей, жизненное кредо приличного человека. Но я считаю, что вы совершили научный подвиг. Итак, ваш вклад, неоценимый причем. Потом кража, расследование и новое обретение работ Лимарева для искусства.

— Новейший Рокамболь или нечто из сочинений Брешко-Брешковского. Да не обижайтесь, Юрий Петрович, задумка ваша хороша и интересна. Хотите я позвоню в МУР? Они помогут вам.

— Не хотелось бы, — быстро ответил Долгушин, — во-первых, до конца расследования они не ознакомят меня с материалами, во-вторых, мне важны ваше видение, ваши ассоциации.

— Весьма признателен вам за оценку, но мое видение и мои ассоциации ограничены специальным документом о неразглашении доверенных мне сведений.

— Это меняет дело, но обещайте мне, Владимир Федорович, что как только «оковы тяжкие падут», я буду первым, кому вы нарисуете эту леденящую душу картину.

— Обещаю, мой дорогой, обещаю.

Долгушин шутливо поклонился по-боярски, в пол.

Он вел машину через переулки, окружавшие парк Сокольники, одному ему известным маршрутом. Здесь старые деревянные дома доживали свои последние дни, стиснутые со всех сторон новыми многоэтажными башнями. Здесь доживали свое время старые дачные Сокольники, бывшая зеленая окраина Москвы. Юрий Петрович ювелирно протиснул машину между кучей строительного мусора и стеной деревянного дома и выехал в тупичок, который привел его к зеленым воротам, ведущим во двор магазина. Магазин был деревянный, неказистый с виду. И двор его оказался тесноватым, заставленным тарой, еле-еле въехала туда «Волга». Юрий Петрович вылез, огляделся. Грузчик в грязном халате, с лицом неопределенного цвета подошел, почтительно поздоровался.

— У себя? — спросил Долгушин.

— На месте.

— Позови.

— Момент.

Буквально через минуту перед Долгушиным возник маленький круглый человечек, похожий на подростка, надевшего заграничные тряпки. Он был в ярко-красной рубашке с сине-белым полосатым галстуком, двуцветных ботинках на огромной платформе от силы тридцать седьмого размера. Массивный золотой перстень практически закрывал всю фалангу пухленького пальца. Человек смотрел на Долгушина с почтительным ожиданием, готовый броситься по первому его слову с бегучей поспешностью.

— Ну, — тихо сказал Долгушин.

— Все приготовил.

— Как я велел?

— Все так, Юрий Петрович, разложил по сверткам и пронумеровал.

Из подсобки вышла женщина в белоснежном халате, прижимающая к груди аккуратно упакованные свертки. Она была хороша. Натуральная блондинка с яркими сочными губами, удлиненными серо-зелеными глазами. Высокая грудь распирала халат, открывавший выше колен длинные стройные ноги.

— Все хорошеешь?

— Вам бы шутить, Юрий Петрович. Куда сложить-то?

— Положи на заднее сиденье.

Человек-мальчик ревниво проследил за взглядом Долгушина и буркнул.

— Сложила и иди. Нам поговорить надо.

Нина подошла к дверям, твердо зная, что Долгушин смотрит ей вслед. Есть такая категория женщин, которые все знают про себя и мужчин. В дверях она повернулась, улыбнулась, сверкнув золотой коронкой.

— До свидания, Юрий Петрович, заезжайте почаще.

Долгушин помахал рукой, насмешливо посмотрел на человека-мальчика.

— Что, Семен, ревнуешь?

Лицо Семена сразу стало потным.

— Не бойся, не заберу. Продукты Григорию Викторовичу отвезли?

— Отвезли, только он сам вчера заезжал.

— Ну? — Голос Долгушина стал твердо-звучным.

— Взял четыре бутылки коньяка и три бутылки венгерского сухого.

— Так, — задумчиво произнес Долгушин. — как выглядел? Похмельный?

— Глубоко. А что, не надо было давать?

— Всегда давай, пусть он лучше у тебя берет, чем в другом месте. Теперь о деле.

Семен воровато оглянулся и протянул Долгушину небольшой, но толстый сверток.

— Ты не в обиде, Семен? — с иронией спросил Долгушин.

— Да что вы, Юрий Петрович, как можно.

— Теперь так, к тебе от меня приедет человек из издательства, поможешь ему организовать продовольственные заказы.

— Трудно, Юрий Петрович.

— Так надо, Семен. И чтобы заказы были как надо, без ненужных банок.

— Крупу-то хоть можно?

— Смотри сам.

— Сколько заказов?

— Штук сто.

— А поменьше если?

— Семен, сколько лет ты меня знаешь?

— Давно.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов.

Долгушин повернулся и открыл дверцу машины.

Он ехал в издательство и думал о Грише. Вот же неблагодарная сволочь. Он обязан ему, Долгушину, целовать ноги, а вместо этого опять запил. Интересно, сколько на этот раз продлится гулянка. Четыре бутылки коньяка Грише на три дня. Потом сухое на опохмелку, потом он неделю будет пить валокордин и стонать. Сволочь. Свинья неблагодарная. Придется его поучить. А у Долгушина такие возможности есть. Ох, есть возможности, но хотелось бы без этого, без грубой силы, без «солдат удачи».

У дверей издательства он постоял немного и, придав лицу выражение снисходительной озабоченности, вошел в вестибюль.

Поздоровавшись с вахтером за руку и бросив что-то дежурное о погоде, он поднялся на третий этаж. У дверей комнаты с табличкой «Колмыкова Л.И.» он остановился и, тихо постучав, вошел.

В небольшом кабинете было много цветов и керамики, на стенах висели милые яркие пейзажики, и от всего этого комната казалась веселой и доброй. И человек, сидящий в этой комнате, не мог быть иным, иначе не подобрал бы он с таким вкусом и изяществом акварели на стенках, не росли бы в его кабинете такие прекрасные цветы, которые, если верить старикам, любят добрых людей. Хозяйка была мила и прелестна, ее даже очки украшали, глаза за их стеклами становились больше и глубже.

— Юрий Петрович, — сказала она звучным голосом и протянула руку.

Долгушин бережно взял эту невесомую руку с изящным серебряным кольцом и поцеловал, склонив пробор почти до стола.

— Лариса Игоревна, — тяжело вздохнул он, — повинную голову меч не сечет. Так что спрячьте, спрячьте его в ножны.

— Не принесли, — вздохнула Лариса Игоревна.

— Последний срок до конца сентября.

— Вы пользуетесь моим к вам добрым расположением.

— Причина есть серьезная, весьма серьезная причина. И вы, Лариса Игоревна, меня бранить не будете.

— Ох, Юрий Петрович, Юрий Петрович, — Лариса Игоревна сняла очки, протерла их платком, — я что. План. Издательский план.

— Я нашел Плюшкина, — сказал Долгушин, усаживаясь на стул.

— Кого?

— Плюшкина. Федора Михайловича Плюшкина.

Нет. Не того, о котором написал Гоголь. Николай Васильевич просто дал своему герою эту фамилию. Мой же Плюшкин, забытый всеми собиратель старины, умерший в 1911 году.

Долгушин встал, зашагал по комнате.

— Представьте себе, Лариса Игоревна, Псков. Губернский скучный Псков. И в нем живет купеческий сын Федор Михайлович Плюшкин, собиравший уникальную коллекцию. Он был третьим в России и одиннадцатым в Европе по богатству коллекции. Две с половиной тысячи гравюр, восемь тысяч литографий, двести восемьдесят старинных рукописей, двести пятьдесят диковинных часов. Только русских монет, медалей и орденов у него было свыше ста тысяч. А фарфор, хрусталь, серебро, скульптура, редкая коллекция табакерок, кружева и вышивки, предметы археологии и этнографии. Единственное в своем роде собрание русской обуви.

Долгушин замолчал, глядя на Ларису Игоревну.

— Более миллиона наименований насчитывала его коллекция, вы разрешите? — Долгушин достал сигарету.

— Так где же все это? — с интересом слушала Лариса Игоревна.

— Представьте себе, в Эрмитаже, Русском музее, Государственном музее этнографии народов СССР, в библиотеке Академии наук и разных других хранилищах. Но никто не знает того, кто собрал все это и после своей смерти передал государству.

— Интересно, очень интересно, — оживилась Лариса Игоревна, — как же вы нашли все это?

— Пришлось, конечно, полазить в запасниках, покопаться в архивах. Но дело того стоит. Как вы считаете?

— Безусловно, и мой меч спрятан в ножны. Такую светлую голову карать невозможно.

— Ну и слава Богу, а то я, признаться, боялся. Кстати, я тут отъезжал кое-куда, так вот вам и моему очаровательному редактору Верочке маленькие сувениры.

Долгушин положил на стол два свертка.

— Здесь всякая милая чепуха, которую так любят дамы. Кстати, директор у себя?

— Да, — Лариса Игоревна взяла сверток в руки, не зная, открыть его сейчас или подождать ухода Долгушина.

— Какой у него внутренний телефон?

— Пять сорок четыре.

— Вы разрешите? — Долгушин набрал три цифры. — Борис Иванович! Долгушин беспокоит… Да… Да… Как здоровье? Так у всех заботы. Я тут слышал ваш разговор о продовольственных заказах и, представьте, встретил своего школьного друга, он теперь в торговле не последний человек… Что сделаешь, теперь их время. Раньше гордились знакомством с известным писателем или артистом, теперь с коммерсантом… Так я к чему… Вот вам телефончик, он разрешил в этом магазине получить сто заказов… Записывайте. 264-32-16. РЫБКИН Семен Моисеевич… Да, директор… Он ждет… Да полно, какая там благодарность… Свои люди… Кстати, как мой протеже? Договор готов… Не знаю, как благодарить вас. Вы не пожалеете, парень очень способный, а помогать молодым наш долг. Спасибо… До встречи.

— Вы маг, Юрий Петрович, — Лариса Игоревна развела руками, — маг и волшебник.

— Все проще. Я всех вас нежно люблю, — засмеялся Долгушин.

Из издательства он вышел довольным. Пока все шло как надо. Если бы не Гришин запой! Но ничего, он свое возьмет.

На этот раз он остановил машину у большого нового здания, в котором помещались редакции всех молодежных журналов. Только полный безумец мог придумать строительство журнального корпуса рядом с грохочущим кузнечным производством и пятью железнодорожными путями.

От вахтера Юрий Петрович позвонил и попросил своего собеседника спуститься. Через десять минут к его машине подошел высокий стройный парень в рубашке со множеством карманов.Он молча подал руку.

— Милый Коля, — Юрий Петрович протянул ему пачку сигарет — как наши дела?

Коля взял сигарету. Долгушин достал желтую изящную зажигалку.

— Владейте.

— Спасибо. Вот ваша статья, — Коля положил на сиденье прозрачную папку с бумагами.

— Прекрасно. Вам надлежит поехать в известное издательство, подписать договор, получить аванс и пуститься в бурное море литературы. Дерзайте.

— Это правда? — Голос Коли сорвался от волнения. — Юрий Петрович, да я…

— Так будет всегда, если наша конвенция останется в силе. Теперь о деле. За статью, которую вы мне передали, я получу, — Долгушин задумался на минуту — рублей двести двадцать. Так?

— Видимо.

— Прошу, — Юрий Петрович протянул деньги. — Коля, вы же знаете, что работа над диссертацией и книгой не дает мне возможности размениваться на мелочи и писать статьи. Но они необходимы мне для защиты даже больше, чем книги.

— Я знаю, Юрии Петрович.

— Есть еще три заказа. Для «Недели», «Литературной России» и «Театральной жизни».

— Материалы? — спросил Коля.

— Вот, — Долгушин открыл кейс и вытащил папку, — вот все они разложены по темам.

— Сроки?

— До конца месяца.

— Годится. Я напишу.

— Милый Коля, если наша дружба будет крепкой, я гарантирую вам минимум в два года книгу.

— Спасибо, Юрий Петрович.

— Спасибо вам, Коля. Это, кстати, от меня, — Долгушин взял с сиденья сверток.

— Что это?

— Мелочь. Три блока ваших любимых сигарет «Кэмел» без фильтра.

Теперь у Юрия Петровича оставалось еще два неотложных дела. Но прежде он решил пообедать. «Волга» остановилась у здания гостиницы «Интурист». Долгушин позвонил из автомата, коротко сообщив собеседнику, что он через десять минут будет в кафе «Националь».

В кафе все столики были заняты. Народ сидел хорошо знакомый Долгушину. Люди были разные. Свой брат литератор, посещавший «Националь» по инерции, ведь когда-то именно это место было своеобразным литературно-артистическим кружком. Завсегдатаями кафе были Юрий Олеша, Михаил Светлов, драматурги братья Тур, Погодин, такие актеры, как Ливанов, Яншин, Грибов, Кторов.

В те годы этот уголок улицы Горького для многих стал вторым домом. Обшитый деревом, со старинной мебелью, с прекрасной сервировкой — он привлекал уютом и хорошей кухней.

Люди собирались здесь хорошо знакомые. Пили кофе, ели знаменитый яблочный пай, баловались коньячком.

Модным местом считалось кафе «Националь». Поэтому и наползли сюда окололитературные жучки, купающиеся в лучах щедрой славы известных людей, да и дельцы всех рангов тоже выбрали его своим убежищем. После революционных преобразований в системе общепита заменили столы, отодрали деревянные панели, сменили сервировку, даже земной шар из разноцветного стекла сняли. И кончился клуб. Стало кафе. Да разве только «Националь» обрядили в современные одежды? Мало кто из москвичей помнит, каким было кафе «Красный мак» и «Артистическое», как выглядел знаменитый «Коктейль-холл». Старый «Националь» кончился. Его постоянные посетители или ушли из жизни, или нашли другие места. А жучки и дельцы остались. Теперь это было их место. Здесь они вспоминали прошлое, рассказывая, как поили известных писателей и актеров. Рассказывали небрежно, как само собой разумеющееся. Да было ли это? Кто знает, кто знает. Наверно, все-таки не было.

Долгушин принадлежал к тем, кого принимали в свой круг знаменитости. Теперь он здесь стал звездой первой величины.

— Видишь того, в сером костюме? — говорили ему вслед. — Это писатель, друг Светлова и Олеши.

Теперь за его столик стремились попасть. Посидеть, поговорить с этим независимым человеком.

Народу было много, время обеденное. Но Долгушину стол резервировали.

— Пойдемте, Юрий Петрович, — сказала официантка Валя. Нет, уж не Валя, а Валентина Степановна. Внуки у нее росли. Но Долгушин помнил ее яркой блондинкой, хорошенькой, синеглазой, которая не раз в трудную минуту ссуживала деньги на кофе и коньяк молодому искусствоведу.

Он сел за стол.

— Что будете, Юра? — Теперь они вдвоем, теперь можно и просто по имени.

— Как всегда, Валюша, только бутылочку шампанского не забудь. Наташа придет.

Долгушин закурил сигарету, оглядел зал. Лица все больше знакомые. Вон барственно кивает человек из прошлого. Давно знакомый. Пьет кофе и что-то рассказывает молодому парню и его спутнице. Видимо, разворачивает перед ними книгу, которую никогда не напишет. Всю жизнь такой же. Одет поношенно-модно, с чужого плеча, дома курит «Дымок», а здесь достает из кармана «Мальборо». Проговорил до старости в кафе. Начинал хорошо, но остался на всю жизнь автором единственной книги, вышедшей еще в пятидесятые годы. А когда-то, что кривить душой, его рассказы увлекали Долгушина, когда они гуляли до рассвета по московским бульварам. Наверняка припрется сейчас и попросит рубль.

Человек встал, подошел к его столу.

— Привет, Юра.

— Привет, Виталий.

— Ждешь?

— Да.

— Ты понимаешь, есть идея, мы могли бы написать грандиозную вещь…

— Я всегда работаю один. Напиши сам, зачем делить славу?

— Я о тебе думаю.

Виталий присел. Оглядел стол. Потянулся к пачке сигарет.

— «Данхилл». Богатые люди — особые люди. Я возьму штуки три.

— Бери.

— Видел девочку?

— За твоим столом?

— Да. До чего хороша. Хочу пригласить ее к себе.

— Будешь рассказывать ей о новом сценарии?

— Ты думаешь, я на другое не способен?

Долгушин промолчал.

— Ты очень изменился, Юра.

— Мне через три года шестьдесят.

— О тебе плохо говорят.

— Кто и где? Те, что приходят сюда по вечерам и пьют кофе? Их мнение меня не волнует.

— Я защищаю тебя… Кстати, у тебя не будет трех рублей?

Долгушин достал пятерку, протянул Виталию. Тот ОГЛЯНУЛСЯ, взял еще три сигареты и, барственно кивнув, пошел к своему столу.

О том, что Наташа появилась в зале, Долгушин узнавал, даже если он сидел спиной к двери. Она входила, и на секунду наступала тишина. Мужчины прекращали говорить и жадно смотрели ей вслед. А она шла сквозь эту тишину, глядя прямо перед собой, равнодушно-усталая, привыкшая ко всеобщему восхищению. Долгушин смотрел, как Наташа идет через зал, обходя столики. Высокая, идеально сложенная, гордо неся коротко стриженную красивую голову, и в душе его пели трубы победы. Ведь именно он приручил это красивое умное существо, развел с мужем, заставил быть ему бесконечно преданной. Наташа подошла к столику, чмокнула в щеку поднявшегося Долгушина, села, достала из сумочки сигареты.

Она медленно мазала зернистую икру на хлеб, медленно пила шампанское.

Они молчали.

— Ну как? — нарушил молчание Юрий Петрович.

— Он согласен. Но просит, сам знаешь что.

— Хорошо. Я дам ему эту картину. Только пусть начинает оформление.

— Он хочет, чтобы я с ним спала.

Долгушин зло ткнул сигарету в пепельницу.

— Юра, ты же все сам понимаешь…

— К сожалению, Ната, к сожалению. Понимаю, что надо, но не могу смириться.

— Мы с тобой смирились со многим.

— Правильно, но ради чего? Цель?

— Цель оправдывает средства.

— Понимаю. Ты мне не говори больше об этом, ладно?

— Как хочешь. Ты думаешь, мне легко?

Долгушин взял сигарету, прикурил. И тут же вспомнил, что до конца дня он может выкурить всего три, а дел предстоит много. И чувство досады на себя на время затмило все остальное, исчезло острое ощущение ревности, и он опять мог контролировать себя.

— Как у тебя дела? — спросила Наташа.

— Все по плану, документы сдал, отношение положительное, в ноябре надеюсь гулять по Елисейским полям. Причина для поездки солидная — архив Дягилева… Посмотрим…

— А если сорвется?

— Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Я готовлюсь. В издательстве все в порядке, заказанные статьи делаются. Главное, чтобы уехала ты.

— Мне иногда становится страшно, Юра.

— Это ты напрасно, Наташа, — Долгушин вытер рот салфеткой, скомкал ее, огляделся.

Из-за соседнего столика на него смотрел Виталий. С ненавистью смотрел, с тоскою.

С Наташей Долгушин попрощался у выхода, она пошла к себе в «Интурист», а Юрий Петрович сел в машину.

Ровно через час он должен был выступать во Дворце культуры в устном молодежном журнале.

Юрий Петрович вынул из кейса красную коробочку, раскрыл ее. Золотом блеснула лауреатская медаль.

Долгушин привинтил ее к лацкану пиджака, скосил глаз. Медаль всегда придавала ему уверенности. Она выглядела солидно и нарядно. Когда он получил ее, многие удивлялись. Не столь уж велик был вклад молодого мэнээса в работу над монографией и в науку вообще. Мало кто знал, что академик, руководивший работой, был частым гостем в квартире на Сивцевом Вражке. А жил в этой квартире мэнээс Долгушин. И бывал там академик не один.

Пришло время, и не стало академика, выпрыгнувшего на волне очередной кампании в сорок восьмом году.

Никого не интересовали книги, выпущенные тогда. А медаль осталась. Навсегда. Она, как путеводная звезда, провела своего владельца сквозь бурное время реорганизаций. Звание, как щит, надежно закрывало его.

Надежно ли? Об этом стал чаще и чаще думать Долгушин.

Он уже много лет жил двойной жизнью, но как умный человек, понимал, что когда-то всему этому должен прийти конец. Поэтому и оформлял он документы для поездки во Францию, поэтому и заставлял женщину, которую любил, ложиться в постель к иностранцу и выходить за него замуж.

У него было слишком мало времени. Слишком мало.

Долгушин думал об этом, сидя на сцене Дворца культуры. Он не волновался. Выступать он умел и любил.

— А теперь, друзья, — сказала ведущая, хорошенькая, совсем юная девушка, — выступит Лауреат Государственной премии, искусствовед Юрий Петрович Долгушин. Он автор книги «Рукоятка меча», он расскажет нам…

— Минуточку, — Долгушин прервал ведущую, — не раскрывайте моего секрета.

Он подошел к микрофону.

— Итак, друзья, великий философ средневековья Мартин Лютер сказал: «На том стою и не могу иначе»…

Домой он вернулся поздно. Сел в кресло, не зажигая огня, закурил сигарету. Позади был тяжелый день. Но все, кажется, уладилось. Даже Гриша привел себя в порядок и начал работать. Гриша когда-то был прекрасным журналистом, писавшим об искусстве, потом начал пить. Работая в издательстве, попал под суд за взятку. Теперь он стал верным «негром» Долгушина. Автором-невидимкой.

Долгушин курил, но вкуса сигареты не чувствовал, так бывает, когда куришь, не видя дыма. Он щелкнул выключателем. Над письменным столом загорелся цветной колпак настольной лампы…

…И тут Долгушин увидел человека. Тот сидел в углу, в кресле. Долгушин напрягся для прыжка.

Человек встал.

— Спокойно, Каин, на своих не бросайся.

— Как ты сюда попал?

— Через дверь, естественно. — Человек подошел к столу и взял из пачки сигарету.

— Садись, — сказал генерал и достал сигареты из кармана пиджака, висевшего на спинке стула.

Орлов сел, прикидывая мысленно, для чего вызвал Кафтанов.

— Я прочел твой рапорт. Что это за ночные визиты?

— Не знаю.

— Как они установили твой адрес?

— Не знаю.

— Да что ты все «не знаю» да «не знаю». А кто должен знать? Я?!

— Я действительно не знаю, Андрей Петрович, кто надоумил родственников Тохадзе прийти ко мне.

— Я думаю, они не остановятся на этом. Жди телеги.

— Я поступил по правилам. Сообщил дежурному по городу, тот прислал наряд…

— Ну ладно, не будем предвосхищать события, что по делу?

— Немного.

— Докладывай.

Кафтанов взял карандаш, слушая, он всегда чертил в блокноте понятные только ему одному кружки, треугольники. квадраты, переплетая их, соединяя линиями и пунктирами.

— Нами задержан Силин Петр Семенович. Он признался в краже ковки и изразцовой плитки. Похищенные им вещи обнаружены на даче композитора Лесоковского и изъяты.

Вадим вынул из папки протоколы допросов Силина и Лесоковского, акт изъятия, протянул Кафтанову. Генерал взял бумаги, быстро пробежал глазами, начал что-то выписывать. Вадим ждал, когда Кафтанов закончит, думая о том, что сегодня предстоит сделать его группе. Пока поиски пробуксовывали… Не было ничего определенного. Какие-то отрывочные сведения, не совсем точные предположения не позволяли выстроить четкие версии, пригодные к отработке.

Кафтанов поднял телефонную трубку, набрал четырехзначный номер.

— Сергей Иванович, — сказал, — Кафтанов докладывает… Да… Да… По делу ограбления музея… Да… Пока нет… Часть ценностей найдена, преступник задержан… Конечно, Сергей Иванович… Прилагаем все силы… Желаю здравствовать. — Кафтанов положил трубку, взял из пачки новую сигарету, закурил. Некоторое время он молчал, глядя на Вадима.

— Ты думаешь, легко быть генералом? — спросил он.

— А что мне думать, я генералом не стану.

— А это как пойдет. Я тоже думал, что умру полковником. Докладывал наверх о делах наших скорбных, пока начальство довольно, но торопит. Какие соображения, версии, наметки?

— Я начну по порядку, — ответил Вадим, — поэтому разговор у нас долгим будет.

— Ничего, — Кафтанов вновь взял карандаш.

— Силин, — начал Вадим, — арестован, но, как известно, он там был вторым. Плитка и ковка найдены. Остались камин и медальоны. Отработка следов машины ничего не дала. Калугин встретился кое с кем из коллекционеров, поговорил — пока пусто. Мы проанализировали несколько подобных эпизодов. Думаю, что на даче академика Муравьева и здесь поработали одни и те же люди.

— Но кража у Муравьева раскрыта, преступник наказан, что-то ты, Вадим, не туда гребешь.

— Туда, именно туда. В краже у Муравьева полностью сознался Валентин Суханов. Инженер, гонщик, заслуженный мастер спорта, член нашей сборной команды…

— Ну и что, — перебил Кафтанов, — тебе его титулы мешают?

— Нет, не титулы. Я посмотрел его дело. Слишком легко Суханов все взял на себя…

— Подожди, что значит взял, у него нашли похищенные вещи.

— Не все. Куда делись остальные, он вразумительно ответить не мог. Смолин еще тогда проверил его связи. Суханов никогда не занимался антиквариатом.

— Ну это, знаешь, не оправдание. Вчера не занимался, а сегодня начал…

— Не в этом дело, — перебил Кафтанова Вадим, — не в этом дело. Суханов везде характеризуется положительно. Два года назад он рискнул жизнью, на горной дороге поставил свою машину под удар автобуса, спасая детей.

— Как это? — удивился Кафтанов.

— А так, автобус со школьниками в Дагестане около Гуниба потерял управление, и его понесло к пропасти, Суханов поставил свою машину под удар. Он спас детей и сам попал в больницу. Это поступок.

— Да. Рискуя жизнью, спасает детей, а потом грабит дачу. Не складывается. — Кафтанов встал, зашагал по кабинету. — Что еще?

— Теперь о краже на даче. Большую часть похищенного нашли у Суханова. Не хватало трех икон работы Рублева и картин Фалька, Кандинского и Якулова. Куда они делись, Суханов вразумительно ответить не смог.

Вот что он показал на допросе:

«… Иконы Рублева и картины Фалька, Кандинского и Якулова я продал у комиссионного магазина на Октябрьской улице неизвестному гражданину за семь тысяч рублей…»

Далее идут приметы покупателя.

— А деньги нашли?

— В том то и дело, что нашли ровно семь тысяч.

— Любопытно, — Кафтанов вновь сел за стол, забарабанил пальцами по стеклу, — твое мнение?

— Я изучил дело, внимательно прочел материалы суда. Суханов отказался от адвоката. На следствии и на суде он очень торопился поскорее получить срок.

— Обычно так делают те, у кого за спиной более серьезное преступление. — Кафтанов сделал пометку в блокноте. — Интересную историю ты мне рассказываешь. Теперь, Орлов, давай подумаем. Что у Суханова было такое, из-за чего он добровольно бы в острог пошел. Как ты думаешь?

— Думаю, что не такой человек Суханов, чтобы совершить преступление.

— Хорошо, — сказал генерал, — я рад, что ты так твердо уверен в этом. Почему же тогда он взял на себя чужую вину? Исходя из нашей многолетней практики, могут быть две причины: страх и деньги.

— Но за семь тысяч не садятся на восемь лет.

— Опять ты прав, — Кафтанов достал новую сигарету, — значит, он кого-то боялся?

— Не думаю, — уверенно ответил Вадим, — не такая у него профессия, чтобы бояться. Да и история со спасением детей…

— Вадим, милый, а если он не за себя боялся. Возможно, у него не было выбора. Вдруг он опять кого-нибудь спасал. Такое может быть?

— Такое может.

— Эх, Вадим, ты уже нарисовал себе образ некоего рыцаря, который сам строит мельницы и сам с ними воюет. Что еще?

— Мы опросили всех людей, которые бывали в особняке Сухотина, всех, кроме фотографа Министерства культуры Гринина…

— Почему не допросили Гринина?

— Он в командировке, приезжает сегодня.

— Ясно.

— Я беседовал с Олегом Кудиным. Некто Алимов подсылал к нему людей.

— Кто эти люди?

— Он не говорит. Но, по нашим данным, «телохранители» нового типа. Молодые люди, готовые ради денег на все.

— Алимов тоже, кажется, бывший гонщик?

— Он кроссмен. Выгнан из команды, лишен звания. Пытался провезти за границу крупную партию валюты.

— Ну что же, Вадим, ты, как всегда, скромен, — Кафтанов улыбнулся. — Немного. Есть уже цепочка. Кстати, что делает Алимов?

— Работает шофером в Театре оперетты. Им уже занимается Фомин.

— Значит, так! — Кафтанов встал, давая понять, что разговор окончен. — Гринин, Алимов, все о Суханове. Доложить мне…, — генерал сделал пометку в календаре. — Через два дня. Кстати, фоторобот отравителя готов?

— Разослан по отделениям.

Напротив служебного входа в Театр оперетты расположилась рюмочная. Фомин несколько раз заходил сюда после работы. Деловито выпив две рюмки и закусив бутербродами, он шел к метро и ехал в свое далекое Тушино. Ему нравилось это место именно потому, что оно было рядом с театром. В феврале сорок пятого, после ранения, комсомол направил его на работу в милицию. До войны Фомин жил в небольшой деревне под Скопином, поэтому Москва заворожила его. Однажды культкомиссия Управления наградила его бесплатным билетом в оперетту. До этого дня Фомин никогда не был в театре. Правда, на фронте он видел выступления фронтовой бригады, но о настоящем театре с бархатными креслами и ложами, отделанными сусальным золотом, Павел Фомин знал по рассказам. Он до матового блеска начистил сапоги, отутюжил синюю милицейскую форму, надел на китель все пять медалей. Он шел в театр, как на праздник. Фомин смотрел «Сильву». Сцена стала для него окном в иной мир. Беззаботный и легкий. Там жили веселые мужчины и красивые женщины. С тех пор Фомин зачастил в оперетту. Он уходил в ее мир из послевоенной скудости и неустроенности коммунальных квартир. Сцена завораживала его. А музыка, жившая в нем, делала Фомина увереннее и легче. Теперь героев оперетты он переносил в реальную жизнь.

— Ну ты чистый Бонни, — сказал Фомин как-то мошеннику Вите Пончевскому.

— Кто-кто? — заинтересованно повторил тот.

— Ну, Бонни, из «Сильвы».

— А вы, начальник, оказывается, меломан.

Фомин отроду не слышал такого слова. И переспрашивать у Пончевского не стал. Феня она и есть феня. Только позже он узнал, что такое меломан. Позже, когда собрал богатую коллекцию пластинок с ариями из оперетт. Жизнь прошла, а увлечение осталось. Поэтому с особым чувством входил он сегодня в служебный вход театра.

— Вы к кому? — спросила Фомина пожилая женщина-вахтер.

— Я из милиции, мне бы к инспектору по кадрам.

— Документ у вас есть?

Фомин достал удостоверение и, не давая в руки, раскрыл.

— Московский уголовный розыск, — прочитала вахтерша. — Ну что ж, — нехотя сказала она, — проходите, кадры на втором этаже.

Лестницу покрывала вытертая ковровая дорожка, глушившая шаги. Фомин поднимался, прислушиваясь, втайне надеясь услышать музыку. Он шел по узкому коридору мимо дверей с аккуратными табличками, удивляясь обыденности театра. Учреждение как учреждение. Реальные будни никак не вязались с волшебным миром, живущим в его воображении. И кабинет у инспектора по кадрам был самый обычный, в таких Фомину приходилось бывать часто.

— Что вас интересует, товарищ подполковник? — спросила инспектор, женщина лет тридцати пяти, гладко причесанная, аккуратная, подтянутая.

— У вас шофером работает Алимов?

— Он уже не работает шофером, — перебила Фомина женщина, — за пьянку его лишили водительских прав на три года. Сейчас он постановщик.

— Это что за должность такая? — удивленно спросил Фомин.

— По-старому — рабочий сцены.

— Алимов сейчас в театре?

— Нет, он в командировке, в Перми…

На столе пронзительно и длинно залился телефон.

— Это Пермь, — инспектор взяла трубку, — я сейчас узнаю, где он.

Она долго говорила о каких-то заявлениях на отпуск, о тарификационной комиссии, потом спросила невидимого собеседника:

— Кстати, Виктор Иванович, как там Алимов? Ах так… Понятно… Ясно… Принимайте меры… Да… Хватит с ним цацкаться.

Инспектор положила трубку, посмотрела на Фомина.

— Ничего утешительного вам сказать не могу. Пил, самовольно уехал из Перми.

— Давно?

— Три дня назад.

Фомин шел по Пушкинской к метро, прикидывая, как ему отловить Алимова. Дома он у него был. Участковый выяснил, что Алимов в квартире не появлялся больше месяца. Ну это и понятно, он был в Перми. А теперь? Где же Алимов? Конечно, он мог уехать куда угодно, хоть в Сочи. Но должен же человек появиться дома. Фомин спустился в метро, он решил опять зайти в сорок восьмое отделение.

Двери квартиры Патрушева были обиты металлическими скобами и напоминали крепостные ворота перед набегом татар.

Калугин нашел кнопку и долго слушал, как звенит звонок на «сопредельной стороне». Потом послышался лязг запоров. Видимо, хозяин открывал еще одну дверь. И наступила тишина. Калугин знал, что Патрушев внимательно изучает его в дверной глазок.

— Кто там? — Голос был приглушен массивностью двери.

— Это я, Борис Львович, Калугин из МУРа.

Опять наступила тишина, и Калугин уже начал злиться. Вновь сработали задвижки и запоры. Звук их напоминал звук работающих поршней дизеля, и дверь приоткрылась. Сначала чуть-чуть, потом пошире, и наконец щель позволила Калугину протиснуться в прихожую. За его спиной ухнула дверь. Синхронно сработали запоры. Вспыхнул свет, и Калугин увидел Патрушева. С последней их встречи прошло около шести лет, но Борис Львович не изменился. Перед Калугиным стоял моложавый для своих шестидесяти двух лет человек. Одет Патрушев был, как всегда, в темно-синий двубортный костюм из дорогого материала. Калугин знал, что Патрушев много лет шьет костюмы у самого дорогого закройщика. Белая крахмальная сорочка намертво врезалась в могучую шею. Рукопожатие было коротким и сильным, Патрушев любил демонстрировать свою мощь. Он принадлежал к категории людей, которых природа наградила силой от рождения. Ему не надо было искусственно накачивать мышцы.

— Здравствуйте, Игорь Владимирович, — Патрушев улыбнулся, показывая великолепные зубы, не знающие, что такое врачебное вмешательство. — Проходите, — продолжал он, — я, как видите, караулом стою. Сокровища свои охраняю.

— Да, Борис Львович, вам есть, что охранять.

— Не для себя, не для себя старался. Умру, все людям достанется.

— Ну, вам-то о смерти говорить смешно.

— Почему же. Вы не знали моего друга кинорежиссера Садовникова?

— Слышал, конечно.

— Он на двадцать лет моложе меня. К тому же спорт, культуризм всякий, утренние пробежки. Не пил, не курил. Был у меня в гостях, говорили, спорили. Вышел, домой пешком пошел и умер. Так-то вот, Игорь Владимирович. Прошу, прошу.

Калугин вошел в комнату. Одна стена была застекленная, и на ней плотно висели миниатюры и медальоны, вторую заняли иконы.

— Ничего нового нет, кроме, пожалуй, вот этой, — Патрушев взял Калугина за локоть и подвел к стене. — Лимарев. Приобрел два года назад, в Туле.

Патрушев отодвинул стекло, снял миниатюру, протянул Калугину.

Игорь долго рассматривал ее и протянул Патрушеву.

— Здорово.

— Прекрасная вещь. У меня был Забродин, перефотографировал ее. Реликт по нынешним временам. Телефон дымится, мои коллеги предлагают любой обмен. Но она мне нравится. Не отдам. Знаете, в любой коллекции есть вещи, которые приобретаешь для собрания как такового, а некоторые для себя. Так вот Лимарева я приобрел для себя. Вечером сяду, поставлю его рядом с настольной лампой и смотрю часами. Понимаете?

Калугин понимал его. У него тоже были любимые вещи. У его приятеля висела картина Нестерова «Соперницы». Игорь, приезжая к нему, мог часами сидеть и смотреть на нее, находя все новые и новые детали.

— Не желаете ли чаю, Игорь Владимирович?

— Если это вас не затруднит, Борис Львович.

— Тогда прошу на кухню, по-простому.

Они сидели за массивным дубовым столом и пили чай. Кухня поражала своими размерами. Такие нынче сохранились не во всех старых домах.

— Гостей принимаю на кухне, — посетовал Патрушев, — коллекция. Остальные комнаты для меня стали музеем.

«Мне бы его заботы», — подумал Калугин.

— Игорь Владимирович, — продолжал Патрушев, — а я ведь знаю, зачем вы ко мне пришли.

— Желание посмотреть Лимарева исключаем? — Калугин хитро прищурился.

— Исключаю. Вам его не смотреть, а искать надо.

— Надо, Борис Львович. Информация у вас прекрасная.

— Так мирок-то наш узкий. Сколько в стране серьезных собирателей. Раз, два и обчелся. Только ко мне вы пришли напрасно. Не ведомо мне об этом деле ничего.

— А может, Борис Львович, подумаете, вдруг какую зацепочку и найдем?

— Вы мою крепость видели? Так-то. Я ее не так давно соорудил. Лет пять назад. А почему? Молчите? Так я вам скажу. Именно в это время и появились люди, которых весьма заинтересовали предметы старины. Их начали скупать. Более того, начали отправлять за границу…

— Борис Львович, — перебил его Калугин, — мне, как никому другому, это известно.

— Понимаю. Простите, что читаю вам популярную лекцию.

— Борис Львович, я же за другим пришел. Вы в вашем профсоюзе человек уважаемый и информированный. Есть же какие-то слухи, предположения, мне интересно все.

— Скажу вам одно, Игорь Владимирович. Я тут встречался с Козловым из Ленинграда, мы долго говорили. Нам надоело бояться.

— То есть.

— Жить в постоянном ожидании несчастья. Кто мог подумать на тихого старичка Хомутова, что он мафиози?

— Хомутов, — Калугин достал сигарету. — Вы позволите?

— Ради Бога.

— Хомутов был человек с биографией. Бывший полицай. И не просто полицай, а начальник криминального отдела полиции в Гродно.

— Да… Божий старичок. Такой тихий, ласковый. А хватка у него была железная.

Патрушев замолчал, видимо вспоминая что-то. Калугин молчал. Он знал Патрушева не один год. Борис Львович славился своей силой и непоколебимой уверенностью. Но сегодня перед Калугиным сидел совсем другой Патрушев. Напуганный был Борис Львович, ох напуганный.

— Я нынче всего боюсь, — нарушил Патрушев молчание. — Если уж квартиру-музей Алексея Толстого ограбили, то нас и подавно не пощадят.

— Вы мрачно настроены, Борис Львович, мы раскрыли это преступление, и виновные наказаны.

— А особняк Сухотина?

— Работаем.

— Эти люди не побоялись поднять руку на госимущество.

— Найдем.

— Найдите их. Все коллекционеры вам спасибо скажут. Мне говорили, что Хомутов так ничего и не сказал. И денег вы его не нашли. Так это или сплетни? Я не из праздного любопытства спрашиваю.

— В какой-то степени ваша информация верна.

— У Хомутова был помощник. Я о нем ничего не знаю. Слышал только кличку — Каин.

— Кто вам сказал об этом?

— Козлов.

— А он знает этого Каина?

— Нет.

— Так откуда ему все это известно?

— Вы же знаете, что Козлов три месяца был под следствием.

— Слышал что-то.

Калугин прекрасно знал историю Козлова, работавшего начальником реставрационного цеха. Его запутали ушлые дельцы. Три месяца Козлов отсидел в Крестах и вышел оттуда полностью оправданным. Так иногда оборачивается чрезмерная доверчивость, Козлов сам наказал себя на эти три месяца.

— Так вот, — продолжал Патрушев, — эту кличку ему назвал один из уголовников.

— Доверчивый вы человек, Борис Львович, кличка-то прямо из авантюрного романа.

— Смотрите, смотрите. Я все рассказал, что знал.

Ленинградский уголовный розыск.

Спецтелеграмма.

В связи с делом убийства Киреева и ограблением музея просим срочно допросить гр. Козлова Н.В. Нас интересует:

1. Кто из уголовников сообщил ему кличку Каин.

2. Проходила ли данная кличка по вашим разработкам.

Начальник отдела МУРа Орлов.

— Каин, — сказал Вадим удивленно, — из какого нафталина они вытащили эту кличку. Вот уже подлинно — у страха глаза велики. Вы, Игорь, когда-нибудь слушали нечто подобное?

— За всю свою сыскную практику — впервые. Это напоминает мне рассказы наших ветеранов.

— А что, может быть, так оно и есть. Может, этот Каин — гость из далекого уголовного прошлого. Игорь, не сочтите за труд, пройдитесь по этой кличке. Чем черт не шутит.

На столе зазвонил телефон.

— Орлов… А, Павел Степанович! Ну как? Ждите. — Вадим положил трубку.

— Объявился Алимов. Фомин его караулит. Я сейчас поеду к Гринину.

— К кому? — спросил Калугин.

— К Гринину. фотографу этому. Хочу поговорить с ним.

— Я вам нужен?

— Нет. Игорь, вы займетесь этим Каином, Чертовщина какая-то. Сыскной анахронизм. Каин. Прямо роман о великом сыщике Путилине. Боюсь, что скоро появится некая «Красная маска»!

— Я думаю, Патрушев чего-то недоговаривает. Но уже то, что он назвал Козлова и Каина, — это много. Он боится.

— Чего?

— Я так и не понял.

— Слушайте, Игорь, вы должны с ним встретиться еще раз. А вдруг… Все-таки Лимарев.

— Хорошо.

— Позвоните мне домой в любое время.

Гринин жил на Сивцевом Вражке в двухэтажном деревянном доме, стиснутом со всех сторон элегантными башнями из светлого кирпича. О прошлом здесь напоминали всего три дома, ожидающие своей очереди на слом. Старый особнячок, в котором жил Гранин, пожалуй, первый познакомится с разрушительным ковшом экскаватора. Фундамент его осел, и окна первого этажа практически «лежали» на земле. Грустный был особнячок. Деревянный, выбеленный ветрами, покосившийся. Орлов поднялся на скрипучее крыльцо, толкнул дверь и очутился в тамбуре, перед ним была еще одна дверь. Но как она отличалась от входной! Умело реставрированная, покрытая лаком, украшенная затейливой резьбой, она резко контрастировала с покосившимся фасадом дома. Вадим нажал кнопку звонка. Искаженный домофоном голос спросил: «Кто там?»

— Орлов.

Щелкнул замок, и дверь открылась. Вадим вошел в обшитую светлыми досками прихожую. Они тоже были покрыты лаком, и фактура дерева темновато просвечивала сквозь него. На второй этаж вела затейливо изгибающаяся лестница, обшитая рогожей. Все это было недорого и красиво. Видимо, в этом доме жили рукастые люди. На втором этаже было две двери. В одну чьи-то умелые руки вмонтировали огромный медный объектив, а на второй прибили мольберт.

«Молодцы, — подумал Вадим, — красиво и просто».

Он толкнул дверь с объективом. В коридоре вместо стен были фотопанно. Лес. И Вадим пошел сквозь него к дверям комнаты.

Лица, лица, лица людей — вот что Вадим увидел в комнате. Фотопортреты женщин, стариков, детей. На него со всех сторон смотрели человеческие глаза. Они были как живые. Чувствовалось, что снимал их талантливый мастер.

За маленьким столиком у окна сидели трое. Две женщины и мужчина лет тридцати пяти. Он поднялся навстречу Вадиму.

— Я Гринин.

Высокий, плотный, но не полный, в вытертых джинсах и табачного цвета рубашке. Лицо Гринина покрывал темно-коричневый загар, светлые волосы выгорели до белизны, глаза казались особенно синими.

— Орлов, — Вадим пожал протянутую руку.

— Садитесь. Хотите кофе? — спросил Гринин.

— Хочу.

Фотограф налил в маленькую чашку коричневой густой массы. Его крупные руки были покрыты шрамами, ссадинами. Такие руки бывают у людей, занимающихся физическим трудом.

— Знакомьтесь, — Гринин придвинул Орлову тарелку с бутербродами. — Я уж не знаю, как представлять вас. Это Марина, а это Ира…

На Вадима с любопытством смотрели две пары женских глаз. Причем красивых, как отметил про себя Вадим.

— … Ну а это, милые дамы, товарищ Орлов. Он из милиции.

— Вы не похожи на участкового, — сказала Ира.

— Почему на участкового? — Вадим отхлебнул маленький глоток кофе.

— Ну, я видела только своего участкового.

— Вы счастливый человек, — усмехнулся Вадим.

— А вы не из ГАИ? — заинтересовалась Марина.

— Она автомобилист, — пояснил Гринин, — и хочет найти знакомого в этой службе.

— С вашей внешностью, — серьезно ответил Вадим, — вам нечего, бояться инспекторов. Я, к сожалению, служу по другому ведомству.

— Где же, если не секрет? — Ира повернулась в кресле.

— Товарищ Орлов работает в уголовном розыске, — пояснил Гринин.

— Вы не похожи на Томина, — сказала Ира. — А значит, вы не настоящий сыщик.

— На кого? — не понял Вадим.

— На актера Каневского, — засмеялся Гринин. — Ириша увлеченно смотрит «Знатоков». -

— Ах, да. Конечно. Но я постараюсь практиковаться.

Разговор завязывался легкий и тутлявый, и Вадим не прерывал его. Ему очень не хотелось, чтобы уходили эти две милые женщины. Он обратил внимание, причем сразу, что на руке Марины не было обручального кольца.

— Вы бы съели бутерброд. — заметил хозяин, — не обижайте наших дам. Это они готовили.

Вадим взял бутерброд, В комнате повисла тишина. Все молчали, выжидающе глядя на Вадима. И ему вдруг стало мучительно горько, что он пришел сюда не поухаживать за этими женщинами и провести вечер в приятной беседе, а для того, чтобы допросить Гринина. В такие минуты он начинал тяготиться службой, которую любил и без которой не мыслил своей жизни.

Гринин словно понял его состояние.

— Девочки, — улыбнулся он, — нам с товарищем Орловым надо пошептаться. Вот вам ключ, идите в мастерскую к Никите. Это мой сосед, художник, — пояснил он Вадиму.

И Орлов мысленно поблагодарил Гринина.

Хозяин обнял женщин за плечи, пошел провожать их в мастерскую к Никите. Вадим смотрел им вслед и думал о том, что он много знает об этом человеке. Он знал, что Гринин служил в армии на Дальнем Востоке. Служил хорошо. За мужество во время наводнения награжден медалью «За спасение утопающих». Потом работал на ЦСДФ съемщиком, ассистентом режиссера. Поступил в институт кинематографии на заочный, пошел работать фотокором в журнал. Институт бросил. Сейчас он фотохудожник Министерства культуры, по службе характеризуется отлично. Лауреат премии Союза журналистов СССР, лауреат многих отечественных и международных премий. Все узнавалось просто. В отделе кадров. Но Вадим знал и другое. Семь лет назад на Памире погибли муж и жена, кинооператоры, друзья Гринина. И он удочерил их девочку. Поэтому и не женился, боясь ее травмировать. Этот поступок говорил о нем значительно больше, чем любые даже самые лучшие отзывы кадровиков.

Как странно. В личном деле человека можно прочитать многое. Узнать, где, кем и как он работал. Чем награжден, а вот о его поступках кадровикам неизвестно.

А ведь это и есть главное.

Гринин вернулся минут через пять. Был он серьезен, от прежнего веселья не осталось и следа.

— Слушаю вас, товарищ Орлов.

— Меня зовут Вадим Николаевич.

— Слушаю, Вадим Николаевич.

— Леонид Витальевич, я многое знаю о вас. Много хорошего. Поэтому буду говорить с вами откровенно.

— Меня устраивает именно такая форма нашей беседы, — Гринин сел.

— Тогда ответьте мне на такой вопрос. Вы снимали экспозицию музея ремесел в селе Кержи?

— Да.

— Вы снимали иконы в церкви села Лотребино?

— Да.

— Вы снимали коллекцию академика Муравьева?

— Да.

— Вы снимали фрагменты экспозиции в особняке Сухотина?

— Да.

Гринин смотрел на Вадима, чуть прищурив светлые глаза. И во взгляде его не было страха и настороженности.

— Кому вы передавали фотографии?

— В отдел музеев Министерства культуры, Воловику.

— Слушайте меня, Леонид Витальевич, я не зря спросил именно об этих объектах. Подумайте.

— А что случилось?

— Я обещал вам откровенный разговор, поэтому скрывать ничего не буду. Все эти объекты ограблены.

— Как? — Гринин удивленно привстал.

— А вот так. По-разному. Но работали там, как мы считаем, одни и те же лица.

— Значит, вы считаете… — Голос Гринина стал глухим и ломким.

— Пока я ничего не считаю. Я спрашиваю вас еще раз — было ли что-то, ну не совсем обычное, связанное с этими съемками?

— Подождите, — Гринин зашагал по комнате, — получается, что это вроде наводка?

Вадим молчал.

— Нет, — продолжал фотограф, — так нельзя…

— Можно, Леонид Витальевич, даже нужно. Вы помните, что снимали?

— Конечно. У меня в архиве все негативы.

— Так вот, скажу откровенно, нами найдено много похищенных вещей. Много, но не все. Наиболее ценные пока исчезли. Есть сведения, что кто-то передает их за границу. Поэтому я еще раз прошу вспомнить, кому вы передавали снимки.

— Я уже говорил, что Воловику в Министерство культуры. Но вот еще что. Меня часто просят дать снимки тех или иных предметов старшие искусствоведы.

— Вы посылаете им снимки?

— Слайды. Вы знаете, что это такое?

— Немного, — Вадим усмехнулся, — совсем немного.

— Понимаете, — продолжал Гринин взволнованно, — вы обвиняете меня.

— Пока я вас ни в чем не обвиняю, Леонид Витальевич, — мягко ответил Вадим. — Абсолютно ни в чем. Я просто размышляю вместе с вами о странных совпадениях. Продолжая размышлять, я хотел бы помочь вам припомнить фамилии искусствоведов.

— Пожалуйста. Это очень просто. — Гринин взял с полки большую записную книжку. — Минутку. Записывайте.

Вадим достал блокнот.

— Забродин, — начал перечислять Гринин, — Юнов, Шаевич, Белопольский, Амержаян, Шевчук, Суханов…

Вадиму показалось, что он ослышался.

— Кто? — переспросил он.

— Суханов, — ответил Гринин. — Суханов Валентин Сергеевич. Москва, Ж-72, улица Серафимовича, 2, квартира 246.

Это был адрес Суханова. Ошибки быть не могло.

Значит, все же Суханов. Гонщик Валентин Суханов. Ах как странно устроен человек, как странно. Как много может он. Спасти детей, рискуя жизнью, и украсть. Где же в человеке кончается добро и начинается зло? Или все это перемешано, и происходят неуправляемые процессы? Словно кто-то давит на невидимые кнопки, открывая некие клапаны. Раз нажал — добро, второй раз нажал — зло.

Ах Суханов, Суханов, как же ты подвел, заслуженный мастер спорта.

— Скажите, Гринин, как вы передавали Суханову снимки?

— Я посылал их по почте.

— Один нескромный вопрос, — сказал Вадим и посмотрел на фотографа.

Гринин, видимо, сразу понял, о чем его спросит собеседник. Краснел он как-то странно. Лоб становился пунцовым, а щеки, наоборот, бледнели.

— Да, они мне платят. Но это же не запрещено.

Гринин взял чашку с остывшим кофе, сделал большой глоток.

— Сколько вам платил Суханов?

— По полсотни за слайд.

— Щедро.

— Кстати, так платят в журналах.

— Скажите, Гринин, а фотографии из особняка Суханова вы ему тоже отправляли?

— Да.

— По какому адресу?

— Мне позвонил человек. Сказал, что Суханов в больнице, и просил выслать слайды на Главпочтамт до востребования.

— Фамилию его помните?

— Сейчас найду квитанцию.

Вадим смотрел, как Гринин роется в каких-то папках, и думал о Суханове. Нет, видимо, не был Суханов организатором преступлений, но какую-то роль он, безусловно, в этом деле играл. Пока вырисовывались три позиции: связной, укрытие краденого и с большой натяжкой продажа. С большой натяжкой. За семь тысяч такие вещи не продают. Другая им цена. Совсем другая.

— Вот, пожалуйста, — Гринин положил на стол квитанцию.

Вадим взял ее. Шариковой скорописью была написана фамилия Али… дальше неразборчиво.

— Вы не помните фамилию, здесь неразборчиво очень? — спросил Вадим.

— Сейчас, — Гринин опять вернулся к столу. — Вот, — обернулся он к Вадиму, — Алимов.

Вадим взял в руки квитанцию, повертел ее и подумал о том, взял ли с собой оружие Фомин.

Фомин и инспектор из отделения ждали Алимова. Они сидели, подстелив газету, на ступеньках, чуть выше квартиры, и курили. Время тянулось медленно. Они переговорили обо всем и теперь сидели молча. Даже курить не хотелось, во рту чувствовалась никотиновая горечь. Фомин сидел, прислонясь плечом к стене. За много лет он привык ждать. Если вспомнить все засады, в которых ему приходилось ждать, то проведенное в них время можно было исчислять месяцами.

— Ты знаешь что, — сказал он инспектору, — ты, Даньшев, сходи в отделение, позвони в МУР и скажи, что я здесь припухаю, да сигарет купи и воды бутылочки две. А то во рту с перекура горько.

— Может, плавленных сырков взять и хлеба?

— И то дело, возьми, — Фомин полез в карман, вытащил кошелек, вынул аккуратно сложенные рубли, расправил их и дал Даньшеву два.

— Сигареты какие, Павел Степанович, «Дымок»?

— «Дымок».

— Я мигом.

Инспектор ушел, и Фомин остался один. Он ждал.

Адрес Алимова Вадим узнал у дежурного. Машину их группы взял Калугин, и Орлов не стал ждать, пока дежурный пришлет разгонную. Он стоял на углу Рылеева, пытаясь поймать такси, ощущая, что именно сегодня должно произойти нечто непоправимое. Дважды в жизни у него появлялось такое же предчувствие, и дважды оно не обманывало его. Вадим никогда никому не рассказывал об этом, боясь насмешек и розыгрышей. Но тем не менее именно это предчувствие беды заставило его покинуть уютную мастерскую Гринина и метаться по улицам в поисках такси.

Почему-то, когда машина не нужна, такси с зазывно-зеленым огоньком словно специально ищут тебя. Но если ты торопишься… Одна за другой проносились мимо него машины. А время летело стремительно, и предчувствие беды стало острым и физически ощутимым. Вадим зажал в руке удостоверение, решаясь на крайнюю меру. — остановить любую машину и воспользоваться своими правами сотрудника милиции. Он и не заметил, как рядом остановились серенькие «Жигули»-фургон.

— Вадим Николаевич, — окликнул его женский голос.

Вадим обернулся, из окна машины высунулась женщина. Она открыла дверцу, приглашая Орлова садиться.

«Как же ее зовут? — мучительно пытался вспомнить Вадим. — Как же? Она говорила о ГАИ». — И в памяти всплыл голос Гринина: «Марина у нас автомобилист…»

Марина. Точно, Марина.

Вадим подошел к машине.

— Мы из окна увидели, как вы мечетесь с поднятой рукой, — улыбнулась Марина.

У нее была прекрасная улыбка. И зубы были красивые. Ровные и белоснежные.

— Вас подвезти?

— Понимаете, — начал Вадим. Он никак не мог решиться. — Понимаете…

— Пока нет, — Марина опять улыбнулась.

— Мне очень нужна машина по служебному делу.

— Так садитесь.

— Разрешите мне сесть за руль.

— Прошу, — Марина подвинулась, освобождая водительское место.

Вадим влез в машину. Нажал рычаг и отодвинул сиденье до упора назад. Теперь нормально.

— Держитесь, — сказал он и резко с места, вдавив педаль газа, переключая скорость, выскочил на Кропоткинскую.

Марина сидела молча, глядя на его сосредоточенное лицо.

Вадим гнал «Жигули» по осевой, красиво обходя идущие впереди машины. Запоздало раздалась трель милицейского свистка. Но впереди вспыхнул услужливый глаз светофора, и «Жигули», сокращая разворот, рванулись из левого ряда к разметке. Наперерез машине бежал инспектор ГАИ с опущенным жезлом. Вадим затормозил рядом с ним, распахнул дверцу.

— Товарищ водитель… — начал инспектор.

— Погоди, капитан.

Инспектор был немолод, он многое повидал на своем веку.

— Капитан, — Вадим достал удостоверение, — скажи своим, чтобы дали мне проезд по бульварам до поворота в Телеграфный переулок. Позвони дежурному по городу, скажи, что я просил послать ПМГ в Армянский переулок и чтобы лейтенант Стрельцов ждал меня с оружием на Петровке рядом с постом ГАИ.

Инспектор служил тридцатый год. Он видел много за это время. Он знал, чем занимается отдел, номер которого прочел в удостоверении. Он бросил руку к козырьку.

— Есть, товарищ подполковник, удачи.

— К черту.

Вадим выжал сцепление, воткнул скорость, краем глаза увидав второго инспектора, перекрывавшего поток машин с Волхонки. На углу улицы Фрунзе и бульвара горел зеленый свет светофора. Два инспектора с опущенными жезлами надежно перекрыли трассу. У Никитских ворот было то же самое. Еще с бульвара Вадим увидел, как пересекает площадь по периметру офицер милиции. И он подумал о том, что все они, какие бы погоны ни носили, принадлежат к одному великому братству людей, главная задача которых защищать своих сограждан. И пусть не всегда все получается гладко, пусть. В их службе бывает всякое, но вот случилась беда, и все они работают только для одного, чтобы предотвратить ее последствия. Видимо, и есть смысл их службы в том, чтобы разделять горе с теми, кому приходишь на помощь.

Петровский бульвар был пуст. Только троллейбус неспешно шел по правой стороне. На Петровке, на проезжей части стоял Стрельцов. Вадим резко затормозил.

В пачке оставалась последняя сигарета, и Фомин, аккуратно разломив ее, вторую половинку положил обратно. Он вставил сигарету в мундштук, чиркнул спичкой. Сколько же он ждал Алимова? Он отогнул рукав, посмотрел из старенькую «Победу». Загулял Алимов, ох загулял. Фомин поудобнее устроился на ступеньке, даже ноги вытянул и услышал шаги. Сначала он подумал, что это Даньшев. Но человек снизу шел тяжело, шаркая ногами по ступенькам. Фомин встал и глянул через перила. Увидел черные волосы и желтую кожу куртки, обтянувшую плечи.

Он. Алимов. И Фомин пожалел, что не взял пистолет. Человек поднялся, остановился у дверей квартиры, начал искать ключ.

— Алимов? — Фомин неслышно возник за его спиной.

— Ну, — ответил тот, не оборачиваясь.

— Я из милиции, пройдемте со мной.

— Зачем? — насмешливо спросил Алимов и обернулся. Они были одного роста, примерно одного сложения. Алимов оценивающе оглядел стоящего перед ним человека.

— Зачем? — переспросил он.

— В отделении поговорим.

— Пошли.

Алимов резко шагнул к лестнице. Фомин взял его за руку, выше локтя. Он почувствовал, как налились, напружинились мышцы. Хватка у мильтона была железная, это Алимов понял сразу. Рука затекла, и он, дернувшись, прохрипел:

— Пусти. Сам пойду.

— Так-то и лучше, а то мне с тобой в догонялки играть некогда.

Они спустились к выходу. До дверей оставалось несколько шагов, и тут Алимов, развернувшись, ударил Фомина. Фомин, перехватив его руку, заломил ее, услышав как застонал задержанный. Фомин отшвырнул его и, оборачиваясь, увидел невысокого светлого парня в зеленой кожаной куртке и темных вельветовых штанах, он хотел шагнуть к нему, но что-то горячее ударило в бок, и он повалился к стене, шепча:

— Погоди… Не уйдешь…

Перед глазами завертелись огненные колеса, ноги стали ватными. Он услышал, как хлопнула дверь, и пополз к ней, шепча одно слово:

— Не уй… дешь…

Переулок был пустой. Когда машина поворачивала, Вадим в зеркале заднего обзора увидел ПМГ, идущую следом за ним.

— В эту арку, Вадим Николаевич, — крикнул Стрельцов. Вадим резко повернул и, сбавив скорость, въехал в пустой двор.

Они выскочили из машины, осматриваясь, ища глазами нужный подъезд. Внезапно дверь напротив распахнулась, и на крыльцо выполз Фомин.

— Фомин! — крикнул Вадим и бросился к нему.

Из-за угла дома из глубины двора на бешеной скорости выскочили красные «Жигули». Вадим различил двоих, мельком увидел кусок зеленого кожаного рукава.

— Стой! — крикнул он и выдернул из кармана пистолет.

Машина на скорости словно ввинтилась в арку ворот.

— Стрельцов, помоги Фомину!

Вадим выскочил на улицу.

«Жигули» уходили в сторону Маросейки. Внезапно из-за угла выехала сине-желтая машина патрульной группы и заперла выезд из переулка. Все дальнейшее происходило как в кино. Как в фильмах об автогонках.

Позже, чуть позже Вадим поймет, почему у него возникли эти ассоциации.

Позже.

Но сейчас он видел, как «Жигули», не сбавляя скорости, развернулись в пенале переулка, влетев на тротуар и ударившись правым задним крылом о стену дома, рванулись в обратную сторону. Но переулок был уже не пустым, как пять минут назад. В другом его конце остановился «рафик», и какие-то люди тащили к противоположному тротуару узлы и чемоданы.

Все это Вадим наблюдал краем глаза, отчетливо оценивая обстановку.

«Жигули» с преступниками проскочат именно мимо людей. Но мимо ли?

До машины было метров семьдесят, и он, выскочив ей наперерез, дважды выстрелил в передние колеса. Выстрелил и отпрыгнул, чудом не задетый передним крылом.

Марина, выбежавшая из арки ворот, увидела «Жигули», странно, боком летящие по улице, увидела Вадима, катящегося по мостовой.

«Жигули» развернуло, и, потеряв управление, машина вбилась радиатором в сделанный эркером подъезд дома напротив. Раздался грохот, звон стекла. Орлов поднялся, чувствуя, как нестерпимой болью отдает каждое движение, и тяжело побежал к подъезду. Но его уже обогнала ПМГ, и два сержанта, на ходу выхватывая пистолеты, лезли сквозь разбитые двери. Переулок сразу наполнился шумом, кричали что-то напуганные жильцы домов, высунувшись по пояс из окон. Наиболее скорые на ногу, как всегда, это были пенсионеры, бежали к месту аварии, забыв о давлении и подагре.

— Что? — спросил Вадим сержанта.

— По-моему, оба насмерть.

В переулок, нещадно ревя сиреной, влетела «скорая помощь», вызванная Стрельцовым.

— Давайте дежурную группу, — приказал Вадим и сел прямо на тротуар, прислонившись спиной к прохладному кирпичу стены.

— Товарищ начальник, — склонился над ним сержант, — у вас все лицо в крови.

— Потом. Обеспечьте сохранность места происшествия.

Вадим закрыл глаза, ощущая спиной только приятный холод стены, который, казалось, снимал боль.

— Вадим, Вадим, — услышал он женский голос. Кто-то бинтовал ему голову.

— Потом, потом, — повторял он.

И вдруг он услышал голос Кафтанова:

— Спрячь оружие, Вадя.

Он открыл глаза, увидел начальника Управления и встал. Сработал многолетний инстинкт.

— Доктор, — приказал Кафтанов, — подполковника в машину.

— Все нормально. Ушибся чуток. Как Фомин?

— Подрезали его сволочи эти, — с ненавистью выдавил Кафтанов. — Врач говорит, что надежда есть. Ты успел вовремя. Ты-то как?

— Ничего страшного.

— Пошли к Алимову, там уже Малюков и понятые.

Они поднялись по лестнице и вошли в открытую дверь квартиры. Вадим услышал ленивый баритон Малюкова:

— Значит, Стрельцов, пиши. Я, старший следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, советник юстиции первого класса Малюков, 20 августа 1983 года в 19 часов 30 минут произвел обыск в квартире гражданина Алимова Б.В. по адресу: Армянский переулок, дом 6, квартира 17 в присутствии понятых гражданина Фолизина Г.М. и Егорова В.К., проживающих по тому же адресу в квартирах 16 и 15.

Обыск произведен на основании постановления Мосгорпрокуратуры за номером 436. Записал, Стрельцов?

— Так точно.

— Я на кухню пойду, напьюсь, — сказал Вадим.

Он вышел на кухню и сел, вспомнив, что не имеет права трогать ни кран, ни чашки.

А из комнаты деловито звучал голос Малюкова.

— Обыск начат в 19.35, при электрическом освещении…

— Выпейте воды, я из магазина принес, — Саша Крылов протянул Вадиму бутылку «Боржоми».

И Вадим пил этот необыкновенно вкусный напиток. Пил жадно, чувствуя, как силы постепенно возвращаются к нему. Потом на кухню вошли Кафтанов и Малюков.

— Хорош? — спросил Кафтанов.

— Герой. Прямо полицейский комиссар в исполнении Лино Вентуры.

— Олег, — Вадим оглядел форменную красоту Малюкова, — твоя ирония больно ранит мое героическое прошлое. Нашли чего-нибудь?

— Чепуху, — весело ответил Кафтанов. Пустяки всякие. Камин французской работы, кресты, иконы, несколько картин, пистолет ТТ и одиннадцать тысяч денег.

— Какой камин? — вскочил Вадим. — Мой?

— Твой, — спокойно сказал Малюков, — только его сначала на Петровку отвезут, а потом к тебе домой. Ты иди в комнату, мы будем кухню осматривать. Смотрите, Андрей Петрович, — обратился он к Кафтанову, — до чего у вас волевой подполковник Орлов.

— Воля, милый мой Олежек, — это прежде всего инструмент насилия над самим собой.

Вадим встал и вышел из кухни.

Камин стоял посередине комнаты. Желтый свет лампы под матерчатым абажуром, таким модным в предвоенные годы, абажуром, считающимся когда-то символом незыблемости семейного очага, скупо освещал фарфоровых дам в кринолинах и грациозных кавалеров в кургузых камзолах.

— Красиво, Вадим Николаевич, — сказал за спиной Крылов.

— Красиво.

— На такую красоту эта сволочь руку поднимает.

Вадим не ответил, продолжая смотреть на камин. Вернее, на облицовку камина, то, что должно было закрыть камень. Когда веселое, жаркое пламя начинало плясать на смолисто пахнущих дровах, отблески его падали на эти фигурки, и они оживали в огромном темном зале сухотинского особняка. Сколько видели эти дамы и кавалеры. Перед их фарфоровыми глазами прошли прекрасные женщины тех лет, великие литераторы, гении русской музыки, высокие сановники почти полутора эпох. Все они ушли, память о многих даже не сохранилась, а фигурки живут по сей день и радуют людей. Кто же это сказал, что жизнь человеческая миг, а искусство вечно?

Надо позвонить сестре и спросить. Господи, о чем он только думает. Видимо, все-таки здорово долбанулся головой.

— Итак, искусство вечно, — вслух сказал Вадим.

— Какое точное замечание, — иронически отметил вошедший в комнату Малюков. — Андрей Петрович, Орлов после своего героического падения начал говорить необычайно афористично.

— Давайте простим ему это отклонение, — сказал Кафтанов, — он отоспится и вновь станет излагать мысли в свойственной ему манере. Не забывайте, что в его нравственном становлении сыграла некую роль его сестра, хозяйка интеллектуального салона.

Малюков внимательно посмотрел на Кафтанова. Лицо генерала оставалось служебно-непроницаемым.

— Итак, — продолжал Малюков, — обыск закончен в двадцать два тридцать пять. Кое-чего по мелочи нашли, пора и по домам.

— Распорядись, Вадим Николаевич, — сказал Кафтанов, — пусть изъятое доставят в департамент и насчет засады. Вас довезти, товарищ советник? Несмотря на ваш высокий чин, машины вам, как и прежде, не предоставляют.

— Увы, — Малюков развел руками.

— До завтра, Вадим, — Кафтанов протянул руку Орлову, — ты, как всегда, молодец. Только прошу тебя, не забывай, что тебе не тридцать, а…

Вадим усмехнулся.

Он раздал все необходимые приказания. Четко оговорил задание остающимся в засаде офицерам и спустился во двор.

У подъезда стояли серые «Жигули» — фургон. Марина, прислонясь спиной к дверце, курила.

— Марина, вы…

— Я подумала, что вдруг понадоблюсь вам.

— Мне так неловко, я втравил вас в эту историю.

— Вам больно? — Она провела ладонью по щеке Вадима.

И он внезапно прижался к этой ладони, мягкой, пахнущей бензином, табаком и неуловимой прелестью горьковатых духов.

— Давайте я отвезу вас, — сказала она.

— У меня машина…

— Лучше я. Только за руль я вас не пущу.

— Спасибо.

В салоне машины пахло теми же горьковатыми духами. Вадим откинулся на сиденье и ему внезапно захотелось курить. И он вспомнил, что не курил весь вечер.

Они въехали в Столешников, полутемный и поэтому особенно красивый.

— Это мой дом, — сказал Вадим. — пойдемте попьем кофе.

— К Вам? — удивленно спросила Марина.

— Конечно, ко мне.

— А как воспримет ваша жена столь поздний визит незнакомой дамы?

— А у меня нет жены. У меня есть сосед Валера Смагин, дивный парень, киносценарист.

Марина повернулась к Вадиму и посмотрела на него долго и внимательно. Потом открыла дверь и сказала:

— Что ж, пойдем знакомиться с соседом киносценаристом.

Поднимаясь по лестнице, Вадим мучительно пытался вспомнить, все ли в его комнате в порядке, но было поздно, они уже подошли к двери.

— Прошу, — он посторонился, пропуская Марину.

Валерка был занят любимым делом, он сидел в кресле под телефоном, висящим на стене, поставив на маленьком столике пепельницу из снарядной гильзы. Рядом лежала пачка сигарет и зажигалка.

— Да, дорогая, конечно, он был не прав… — басил Валера в трубку.

Увидев Марину, он ошалело замолчал, потом проговорил скороговоркой:

— Ниночка, приехал мой режиссер из Ташкента, я позвоню позже.

Он бросил трубку на рычаг и вскочил.

— Орлов, что у тебя с головой и где ты взял это чудо?

— На улице, — ответила Марина, — все произошло на улице.

— Минутку, — Смагин скрылся за дверью своей комнаты.

— Входите, Марина, — Орлов пропустил ее вперед и зажег свет. Слава Богу, в комнате все было в порядке.

Валера появился через минуту. Он был в новых пронзительно-синих джинсах, роскошных черных мокасинах и в рубашке, напоминающей форму латиноамериканских генералов. Она была затейливо украшена нашивками, погонами, карманами и эмблемами.

— Ты словно в Дом кино собрался, — уязвил его Вадим.

— Ты грубый человек, я пришел произвести впечатление на даму. Меня зовут Валерий Смагин, я разведен.

— Вы считаете это достоинством? — спросила Марина.

— Нынче спрос на одиноких мужчин. Разве я не прав?

— Правы.

— Валера, у нас есть чего закусить?

— Конечно. Ты утром дал мне десятку, и я как проворный фуражир кое-чего достал. У меня даже есть коньяк.

— Я, к сожалению, за рулем — развела руками Марина.

— Святое. Зато я организую замечательный кофе.

— Ты развлеки Марину, а я пойду приведу себя в порядок.

— Меня не надо развлекать, Вадим, я лучше помогу Валере.

— Марина, помогите мне снять повязку.

— Зачем?

— У нас есть пластырь, и ссадину на лбу лучше заклеить им.

— У нас есть все, — усмехнулся Валера, — все, что надо для оказания первой медицинской помощи. Вадим был чемпионом по прикладным видам спорта.

— А такое часто бывает? — прищурилась Марина.

— Бывает. Один раз его собирали по кускам.

— Пойдемте в ванную, Вадим, — Марина повернулась к Орлову.

— Сейчас, я только возьму во что переодеться.

— Да, — со знанием дела констатировал Смагин, — костюм можно выкинуть, а жаль.

— Жаль, — усмехнулся Вадим, — я за ним аж в какое-то Орехово-Кокосово ездил и еще в очереди промаялся полдня.

— А разве офицеры милиции не пользуются преимущественным правом захода через задние двери? — усмехнулась Марина.

— Возможно, и есть такие, — жестко ответил Вадим, — но их надо гнать из милиции и судить.

Марина внимательно посмотрела на него.

— Пойдемте, — сказала она.

Ванная комната удивила ее ухоженностью и чистотой.

— Садитесь, — сказала она, — на край ванны.

Она намочила повязку, умело разбинтовала, протерла рану перекисью. Крови почти не было, но шрам наверняка останется.

— У вас останется шрам, но ничего, это украшает мужчину, — пошутила она.

— А вам нравятся мужчины со шрамами? — Вадим следил за ее пальцами, ловко режущими пластырь.

— Я врач, мой милый сыщик. Врач. Я предпочитаю, чтобы их не было. Я три года работала в Афганистане, там я насмотрелась на шрамы. Вадим совершенно иными глазами посмотрел на эту тонкую и красивую женщину. Вот откуда у нее почти мужское спокойствие и решительность. Странная штука жизнь. Ведь случайная пуля душмана могла попасть именно в нее, и тогда не было бы этого вечера, наполненного предчувствием счастья.

Они ели тосты с сыром и колбасой и пили кофе. Никогда еще Вадиму кофе не казался таким вкусным. Они с Валерой налили по рюмке коньяку, и ему стало тепло и хорошо.

И вдруг зазвонил телефон.

Вадим автоматически взглянул на часы было ноль тридцать.

Телефонный звонок, словно плетка, стеганул Марину. Неужели опять он уедет в свой непонятный мир, где, как в кино, стреляют из пистолета, режут ножами, бьются на машинах. Мир, в котором в любой момент может погибнуть этот красивый, умный, отважный человек.

— Орлов, — Вадим поднял трубку.

— Слушай, Орлов, — услышал он бойкую скороговорку сестры. — Что ты там творишь? Ко мне приехала вся в слезах Ларочка Лесоковская, тебе знакома эта фамилия?

— Знакома.

— Ты сошел с ума. Врываешься в дом, оскорбляешь известного композитора…

— Лауреата.

— Да, представь себе и лауреата тоже. Твоя ирония неуместна. Устраиваешь погром, грозишь, хамишь. Ты позоришь семью. Меня, Славу, Нинку. Тебе закроют двери в приличные дома.

— Если ты считаешь приличными домами те, где скупают краденое, то пускай закрывают. Вот что, Алла, ты не звони мне больше по поводу своих светских знакомых.

— Ты идиот, у них связи, я умоляла ее не писать на тебя телегу…

— Пусть пишет, — Вадим бросил трубку.

— Дорогая сестра? — спросил Валера.

— Именно.

— Пытается влиять на ход следствия?

— Что-то в этом роде.

Марина, сидя в кресле, курила, наблюдая за этими людьми, которые внезапно стали для нее понятными и близкими. Она вслушивалась в веселую пикировку мужчин, чувствуя по-женски, что эти два человека за веселой иронией скрывают глубокую нежность друг к другу.

Ей было хорошо в этой комнате, так не похожей на квартиры многих ее знакомых. И так не похожей на квартиру Бориса. Он жил в вылизанном, обставленном дорогой мебелью музее. Из каждой командировки за рубеж он привозил вещи, придававшие его жилищу респектабельность и подчеркивающие положение хозяина.

— Что делать, — говорил Борис, — я работаю в МИДе. — И это звучало так, будто он имел в виду свою принадлежность к некоему элитарному обществу. Он все делал лучше других: водил машину, играл в теннис, катался на горных и водных лыжах. И любил он немножко устало и снисходительно.

После своей поездки в Афганистан Марина невольно попала в круг «выездных». На некоторое время эти люди привлекли ее. Они казались много знающими и поэтому интересными. Но потом только она поняла, что большинство из них рвутся за границу не из-за интересной работы, не из-за желания узнать страну, а из-за стереофоники, тряпок, украшений. Вещи стали подлинной и единственной ценностью для них.

Конечно, Марине не повезло, она попала именно в такую компанию. Она знала и других людей. Но год, проведенный с Борисом, открыл для нее только этих. С их устоявшимися привычками — по субботам и воскресеньям теннис и баня, потом ресторан «Узбекистан», обязательное посещение загородного ресторана «Сосновый бор». И, конечно, ежевечерники, встречи и разговоры о дачах, собаках, машинах и должностях.

И этот странный день, когда ей позвонила Ира и потащила ее к их школьному товарищу Лене Гринину. Его мастерская, веселые истории, которые он рассказывал, потом появился Вадим. И она почувствовала сразу, что все это не кончится просто. Потом Вадим ушел, и позвонил Борис. Он властно, такая уж у него была манера разговаривать с людьми, сказал, что он едет к Луковниковым и ждет ее там. И она еще под гипнотической силой этой властности вышла от Гринина, села в машину и тут увидела Вадима.

Ах, как ей не хотелось уходить из этой комнаты, но уходить все-таки было надо, и она встала.

— Пора, — сказала Марина.

И мужчины поняли ее.

Они спустились к машине, Марина села в кабину, повернула ключ зажигания. Тишина. Она поворачивала его еще и еще. Зажигание не работало.

— Что случилось? — спросил Вадим.

— Не знаю. Вы что-нибудь понимаете в машинах?

— Нет.

— Так что делать?

— Вы где живете?

— На Чистопрудном бульваре.

— Двадцать минут пешком. Оставьте машину до утра, а я попрошу шофера ее посмотреть. Пойдемте, я вас провожу.

Они шли по пустой Москве. По Петровским линиям, потом по Неглинке, потом по тихим настороженным бульварам. На Рождественском бульваре сидели трое парнишек с гитарой. Они пели забытую песню Окуджавы о синем троллейбусе. Они пели прекрасно, а главное, слова и музыка этой песни очень монтировались с сегодняшним вечером. Марина и Вадим стояли и слушали ребят. И те, увидев их, запели еще одну песню, о Моцарте, потом еще о старой елке.

Марина и Вадим шли по бульвару, а за их спиной затихали полные нежного волшебства слова:

Вдоль синей реки, моя радость,

Вдоль синей реки!

До красной горы, моя радость,

До красной горы!

Они остановились у большого желтого дома.

— Запишите мой телефон, — сказала Марина почему-то низко и звучно.

Вадим вынул блокнот и ручку.

— Домашний и рабочий, — она продиктовала номер. — Позвоните мне завтра.

— Когда?

— Когда захотите.

— Я захочу еще сегодня.

— Звоните.

— Но ведь поздно.

— Все равно звоните, я не усну. Буду ждать.

— Хорошо.

Марина шагнула к нему, обхватила его голову, пригнула, поцеловала в губы. Внезапно вспыхнувшие фары стоявшей у стены машины осветили их. Марина повернулась и побежала к подъезду. Вадим закурил и медленно зашагал к Кировской.

…И тут он увидел трамвай. С длинной выгнутой дугой, с белым кругом на переднем вагоне, в центре которого чернела буква Б. Это был трамвай его детства и молодости. Узколобый, с открытыми площадками, с прицепными вагонами, деревянными скамейками.

Сколько поездил он на этих трамваях, в которые так удобно было запрыгивать на ходу. Линии их лежали через всю Москву. Трамвай нырял в старенькие, заросшие зеленью московские переулки, пересекал площади, стучал колесами по мостам. Не было в Москве более удобного транспорта, забиравшегося в любые закоулки.

И вдруг он шел по бульвару сегодня, искря дугой, словно выехавший из его молодости. В окнах горел свет, у опущенных окон сидели люди. Вадим смотрел, не понимая, что делается, «букашка» здесь, в эту ночь, в этот август.

И только когда с ним поравнялся прицепной вагон, увидел прожектора и кинокамеры. Сна не было, все оказалось простым и ясным.

Его молодость снимали в кино.

Он бросил сигарету, нашарил в кармане две копейки и пошел к автомату. Марина вбежала в квартиру, и сразу же зазвонил телефон.

— Да.

— Это я, — голос Бориса был ледяно-спокойным, — почему ты не пришла к Луковниковым?

— Не хотела.

— Но я же сказал, чтобы ты пришла.

— Я не хотела.

— А целоваться у подъезда ты хотела? — закричал он в трубку.

— Хотела. Значит, это ты караулил в машине?

— Ты пожалеешь об этом.

— Нет. — И она повесила трубку.

Родители были на даче, в квартире стояла сумеречная тишина. Марина подошла к книжным полкам, сняла томик Цветаевой, раскрыла на середине.

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблеклых,

И на речном и на морском песке,

Коньками по льду и кольцом на стеклах -

И на стволах, которым сотни зим…

И, наконец, чтобы было всем известно

Что ты любим! любим! любим! любим! -

Расписывалась радугой небесной.

Она опустила книгу, волшебство поэзии захватило ее и понесло в полумраке квартиры. Она повторяла последние строчки, словно пробуя их на вкус. И слова в памяти вновь складывались в рифмы, щемящие и прекрасные.

В прихожей зазвонил телефон. Но Марина еще не поняла смысл этого звука, находясь под цветаевским гипнозом. Второй звонок вернул ее к реальности, и она встала и вышла в прихожую.

— Да.

— Это я.

— Это ты, Орлов?

— Я.

— Поговори со мной.

Вадим пришел на работу в восемь утра. За час до начала. Но народ в управлении уже был. Такая у них служба, не влезающая в твердо регламентированные рамки. В кабинете было прохладно; хорошо, что уборщица, уходя, забыла закрыть окно. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула. Сел. Немного ныл разбитый бок. Но терпимо. В общем, конечно, он отделался легким испугом. Вадим снял телефонную трубку, набрал номер больницы. Ему повезло, дежурный врач оказался в кабинете.

— Добрый день, доктор, это Орлов из МУРа беспокоит. Как там Фомин?

— Проникающее ранение живота, кризис прошел. Очень удачно, что на месте оказался врач. Думаю, что пойдет на поправку.

— Спасибо.

— Пустое.

Вадим положил трубку и подумал о том, что как прекрасно, что там оказалась Марина. Стрельцов рассказал ему, как она достала в считанные минуты бинт и йод, как перевязала Фомина.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился свежевыбритый Калугин. Стекла очков его победно блестели.

— Я знаю о вчерашнем и очень жалею, что не был с вами.

— Ничего, Игорь, такое, как вчера, может случиться в любую минуту.

— Те оба насмерть?

— Да, к сожалению.

— Что с Фоминым?

— Идет на поправку. Что у вас? Судя по некоторому блеску в глазах, есть новости.

— Да. Патрушев вчера все-таки рассказал; Каин — это душеприказчик и наследник Хомутова.

— Вор?

— В том-то и дело, что нет. Его не знает никто.

— Такого не бывает.

— Пока не нашли знающих его людей.

— Это точнее.

— Ленинградцы передали. Вот.

Калугин положил на стол бланк спецтелеграммы.

«Сообщаем, что уголовник, назвавший Козлову кличку „Каин“, Чеботаренко Петр Гаврилович, 1927 года рождения, место рождения г. Харьков, в настоящее время проживает в Ленинграде по адресу: Измайловский проспект, дом 6, квартира 12, работает на угольном складе. Сообщил, что работал с Хомутовым и тот угрожал им человеком по кличке „Каин“. По нашим учетам такая кличка не проходит».

— Значит, по их учетам не проходит, — повторил Вадим, — а по нашим?

— В 1937 году расстрелян Брозуль Виктор Николаевич, опасный бандит. У него была такая кличка.

— Значит, что же, Игорь, будем ждать, когда появится новый Авель?

— Ну зачем же, Вадим Николаевич, кое-что есть. Я плотно занялся окружением Хомутова.

На столе зазвонил телефон прямой связи с начальником управления, носящий в простонародье кличку «Черный ворон».

— Я слушаю, товарищ генерал.

— Как здоровье?

— В норме.

— Какие решил предпринять шаги?

— Поеду к матери Суханова.

— Возьми с собой кого-нибудь из группы. И пусть все ходят с оружием. Не в бирюльки играем.

— Есть.

— Приедешь — доложишь.

Генерал положил трубку.

— Ну что? — спросил Калугин.

— Оружие приказано носить и на встречи ездить парами.

Долгушин подъехал к кафе «Ритм» на 2-й Миусской ровно к двенадцати часам. Здесь он договорился встретиться с Алимовым. Юрий Петрович любил это кафе. Днем здесь было пусто, бармен, Виктор, готовил прекрасный кофе. Крепкий и ароматный.

Машину он оставил, не доезжая, метров за двести и пошел пешком. День распогодился. Было солнечно, но не жарко. Ветер тащил по тротуару первые осенние листья, и Долгушину казалось, что даже воздух наполнен их горьковатым вкусом.

За забором института физики жгли целый ворох этих листьев, и дым, низко стелясь, добирался до противоположного тротуара и пах дачей, самоваром и подмосковной тишиной. Долгушин вообще любил этот район. Некий оазис тишины, внезапно образовавшийся между стремительной улицей Горького и тяжело грохочущей Новослободской, Особенно он любил Миусский сквер. Маленький, уютный, с чеховскими аллеями, с карликовыми японскими гнутыми соснами.

Зал кафе был пуст.

Ну что это за человек Алимов! Никогда не приходит вовремя. Шпана уголовная, только и знает, что в квартиру входить с отмычкой.

— Здравствуйте, — приветливо сказал бармен, — как всегда?

— Да, два кофе.

— Садитесь, я принесу.

Долгушин сел, достал пачку «Данхилл», закурил. Кофе был необыкновенно вкусным, и настроение у него улучшилось. Но время шло, а Алимова не было. Юрий Петрович вышел и позвонил из автомата. Телефон не отвечал. Тогда, полный злобы, он сел в машину и погнал ее в Сокольники. Впервые в жизни он, пожалуй, не соблюдал скоростных ограничений. Но нервов не хватало. Чем быстрее приближалось время к заветной поездке, тем нервнее и злее становился он.

«Алимов, уголовник, тля. Кто он без него, Долгушина?»

Круто повернув, он влетел во двор магазина и резко затормозил. Из дверей подсобки выскочил Семен.

— Что случилось? — — подбежал он к машине.

— Вот что, — Долгушин с ненавистью посмотрел на потное Семенове лицо, — вот что, — повторил он, — вы, уважаемый Семен Яковлевич, бросайте вашу контору, садитесь в машину и разыщите мне вашего нежного дружка Алимова.

— Может, попозже, Юрий Петрович?

Долгушин высунул руку из окна, рванул Семена на себя. Тот, стукнувшись о стойку окна, тихо ойкнул.

— Сейчас, сука, понял, сейчас — или кишки выпущу. Привезешь его ко мне домой.

Он оттолкнул Семена, и маленький человек отлетел к стене.

Врубив заднюю передачу, Юрий Петрович вылетел на улицу.

Дома он пошел в душ и долго стоял под ним, попеременно меняя горячую и холодную воду. Из ванной он вышел почти успокоенный. Насухо вытерся полотенцем, надел халат и заварил себе зеленый чай. Он сидел, пил ароматную жидкость и курил. Курил, забыв о дневной норме сигарет.

Семен появился часа через три. По его лицу Долгушин понял, что случилось что-то непоправимое.

— Юрий Петрович, — Семен тяжело упал в кресло. — Юрий Петрович…

— Говори.

— Выпить дайте.

Долгушин подошел к бару, открыл его, вынул початую бутылку джина и бокал. Он налил Семену половину бокала, потом, посмотрев на его бледное лицо, налил полный.

Семен жадно, давясь, выпил жгучую жидкость, потом сидел несколько минут, зажав рот ладонью. Долгушин брезгливо смотрел, как медленно розовеет его нечистое, угреватое лицо.

— Милиция…

— Что милиция?

— За Алимовым милиция пришла, он на машине с Серегой подорвал, те стрелять начали, и они разбились. Насмерть.

— Кто сказал?

— Да весь переулок об этом говорит.

— Точно насмерть?

— Точно.

— Значит, повезло нам.

— Повезло, Юрий Петрович.

— Вот что, Семен, — спокойно, даже слишком, сказал ему Долгушин. — Дело закрываем. Ты сейчас едешь в торг, подаешь заявление об уходе и линяешь из Москвы.

— Куда?

— Найдешь место, страна большая, а денег у тебя хватит. Паспорт, что я тебе дал, цел?

— Конечно.

— Все, Семен, прощай. Будет надо, я тебя найду. Сроку тебе на все дела — три дня.

Семен пошел к двери и, открыв ее, на пороге внезапно обернулся. Он несколько минут внимательно разглядывал Долгушина. Высокого, статного, великолепно причесанного, в белом заграничном халате. В таких халатах ходят обычно герои-любовники в западных фильмах.

Посмотрел, усмехнулся недобро. И исчез, услужливый, заискивающий Семен Яковлевич Липкин. Не было больше человека смешно и пестро одетого. На пороге квартиры стоял зверь. Матерый, опытный, опасный.

— Что, Юрик, — блеснув золотыми фиксами, ощерился он, — пар выпускаешь, падло? Не хочешь халатик махровый, парижской работы на бушлат менять? А?! Боишься, гнида?

— Ты, сволочь, — Долгушин шагнул к дверям. Он не заметил, как в руке Семена оказался нож. Щелкнула пружина, и выскочило из рукоятки безжалостное, заточенное лезвие.

— Стой! Не то запорю, как телка.

Долгушин остановился. Он видел лезвие ножа и руку видел с синей татуировкой, которую почему-то не замечал раньше. Не обращал на нее внимания. А сейчас рука с татуировкой и нож стали единым — угрожающим и страшным.

— Ну вот что, Каин, — насмешливо сказал Семен, — кличку же себе придумал. Ты ею своих фрайеров пугай, а мое слово такое. Попадешься, продашь — на дне моря найду и запорю. Понял? Надо бы с тебя за Нинку получить. Но потом.

Он плюнул и захлопнул дверь. Плевок, словно медаль, повис на халате. Долгушин брезгливо скинул халат и, как был в одних трусах, бросился в кресло.

Все, конец его с таким трудом выстроенной империи. Империи, где только он пять последних лет миловал и казнил. Империи, где жадно ловили каждое слово и боялись его.

Значит, не было этого ничего. Значит, просто он нужен оказался этим людям. Они использовали его, а не он их. Использовали его ум, знания, умение выстроить любую, даже самую сложную комбинацию. Ну что же, может, это к лучшему. Конец империи. Король умер — да здравствует король.

Ничего, он еще может кое-что сделать. Нет, Семен, мы с тобой не встретимся на пересылках и в колониях. Мы, Бог даст, больше вообще не встретимся. Долгушин закурил, подошел к столу, поднял телефонную трубку. Постоял, положил ее и вышел в прихожую, там минут десять у зеркала он придавал своему лицу соответствующее выражение.

Вот теперь он спокоен. Абсолютно спокоен.

Он подошел к телефону и набрал номер Забродина.

— Владимир Федорович, дорогой, простите великодушно, что отрываю от работы, но хотел бы воспользоваться вашим разрешением и получить пятиминутную аудиенцию… Спасибо… Спасибо… Через сорок минут я у вас… До встречи.

Он оделся, как всегда, тщательно. Выходя в прихожую, увидел валяющийся халат. Брезгливо поднял его двумя пальцами и, выходя, заткнул в мусоропровод.

Забродин жил в старом доме на улице Чехова, рядом с Театром Ленинского комсомола. Квартира его отличалась от остальных, виденных Долгушиным, размерами и нелепостью планировки. Непонятно, кому могло взбрести в голову построить такое количество переходов и коридорчиков. Долгушин был здесь первый раз, но он прекрасно знал эту квартиру. Она была изучена им по рассказам общих знакомых и по фотографиям людей, снимавших хоть небольшую, но интересную коллекцию Забродина. И, проходя по ней, думал о том, что повезло члену-корреспонденту, так как его квартира должна быть следующей.

Они вошли в большой кабинет, обставленный тяжелой старинной мебелью. Письменный стол, величиной своей напоминающий саркофаг, кожаные кресла и такой же диван. Стены закрыли тяжелые шкафы, полные книг. На одной из стен висело восемь миниатюр. Долгушин подошел, посмотрел, вздохнул тяжело.

— Какая прелесть. Когда я разбогатею, обязательно куплю хоть парочку, повешу и буду смотреть. Мне кажется, что именно эти прекрасные лица могут исправить любое настроение.

— Вы правы, Юрий Петрович, — Забродин надел очки, подошел к Долгушину, — я смотрю на это женское лицо, вот, справа, неотрывно. Вглядитесь, насколько оно одухотворено, как будто его внутренний жар заставляет светиться ее глаза. Жар души, жажда великого сильного чувства. Прошу.

На столике в углу был сервирован кофе.

— Я знаю, что вы, Юрий Петрович, знаток и любитель. А я себе позволю рюмочку ликера.

— Не знал, что вы его любите. Если бы я поехал в Париж, привез бы вам «Куантро».

— Что значит если?

— Вот поэтому я и побеспокоил вас, Владимир Федорович. Не могли бы вы уточнить, как моя поездка?

— А что вас волнует?

— Многое, от этого зависит, буду я браться за работу о наполеоновской эпохе или займусь чем-то другим.

— Я сейчас позвоню.

Забродин подошел к столу, поднял телефонную трубку.

— Борис Евсеевич, добрый день, Забродин. Да какие у нас дела? Так, по мелочи. Я вас побеспокоил по поводу командировки в Париж искусствоведа Долгушина Юрия Петровича. Да. Да. Понятно. Все оформлено. Спасибо. И когда это может состояться? Дней через десять-двенадцать. Хорошо, я передам ему. Спасибо большое.

Впервые Долгушин потерял самообладание. Он так сжал руки в кулаки, что ногти больно впились в ладони. Его начала бить мелкая, противная дрожь. Забродин положил трубку, повернулся к Долгушину.

— Эко, батенька, вас скрутило. Нельзя, нельзя так нервничать. Не впервой ведь за рубеж отправляетесь.

Долгушин глубоко вздохнул, приходя в себя. Весь ужас сегодняшнего дня, смерть Алимова, «крушение империи» показались ему копеечными, мелкими по сравнению с тем, что будет через десять дней.

— Спасибо, Владимир Федорович. Не знаю, как благодарить вас.

— Да вы пейте-то кофе. Пейте.

Уже у дверей, провожая Долгушина, Забродин сказал:

— Да, кстати, памятуя нашу банную беседу, хочу вас кое-чем порадовать.

— Весь внимание, — внутренне напрягся Долгушин.

— Скоро вы сможете написать о кошмарной драме в сухотинском особняке. Милиция нашла часть пропавших вещей.

— Как? — искренне удивился Долгушин.

— Узорную плитку и каминную облицовку работы Жюля Пено.

— Я-то думал, что там взяли только Лимарева.

— А разве я вам не говорил?

— Нет.

— Склероз.

Это была третья оглушительная новость за сегодняшний день. Садясь в машину, Юрий Петрович понял, что с него хватит и пора навести порядок. Какая плитка? Какой камин? Он же велел взять только медальоны. Ну, Алимов и Семен понятно, Сережка тоже, но ведь там была Наташа. Неужели она за его спиной…

Из автомата у «Интуриста» он позвонил.

— Кольцову, пожалуйста.

Трубку положили на стол, и он слышал крики: «Наташа! Наташа! Приятный мужской голос».

— Да, — голос у Наташи был торопливый и запыхавшийся.

— Немедленно выходи, я жду.

— Но у меня группа.

— Это твои подробности, я сказал немедленно.

Она выбежала через десять минут. Такая же, как всегда, прекрасная. Даже тени беспокойства не было на ее лице.

— Ты чего, Юра?

Долгушин с силой распахнул дверь, чуть не ударив женщину.

— Садись. Поедем.

— Куда, Юра? Работа…

— Я тебе что сказал? — Голос его был хриплым и злым, Наташа посмотрела на него, увидела поджатые губы, выцветшие от злобы глаза, молча села в машину. До самого дома Долгушина они ехали не проронив ни слова, вошли в подъезд, поднялись на лифте. В квартире, едва закрыв дверь, Долгушин ударил Наташу. Коротко, без размаха — в печень. Она ахнула и отлетела к стене, сползая, схватилась за плащ, висевший на вешалке, потащила его за собой. Долгушин вошел в ванную, налил стакан воды. Вернулся и выплеснул его в лицо Наташе. Она застонала и, открыв глаза, поползла по полу к двери.

— Ну, счастье мое, расскажи мне про плитку и камин.

— Юра… Юрочка… Не бей… Мы взяли камин… С Борисом.

Долгушин рывком поднял ее и хлестнул по лицу тыльной стороной ладони. Голова Наташи беспомощно закинулась.

— Дура. Нажить копейку захотела, чтобы потерять миллион. На ваш след чуть не вышел угрозыск.

Наташа молчала, глядя на него с ужасом.

— Поняла ты? Если бы я ради тебя не убрал Алимова и Семена, ты давно бы спала на нарах.

— Как убрал? — прошептала Наташа.

— Как надо.

— Я боюсь! — закричала она. — Я боюсь! Отпусти меня!

— Иди раздевайся, останешься у меня.

Дом, в котором жил Суханов, был знаменитым. Пожалуй, второго такого не было в Москве. О нем написал роман прекрасный писатель, так рано ушедший из жизни. Театр на Таганке поставил спектакль. Дом этот было видно издалека. Он предварял Замоскворечье, словно сторож. Огромный, мрачновато-серый, украшенный наградами из мемориальных досок. Не дом, а целый город в городе. Со своими легендами, прошлым, тайнами. Если бы могли говорить эти стены! Как много рассказали бы они о тех, чьи профили сегодня чеканно выбиты в гранитных квадратах и овалах. Со стародавних времен въезд во двор этого дома ограничивали запрещающие знаки, в обиходе именуемые кирпичами. Но Филиппыч знал, кому можно проезжать под знаком, а кому нельзя.

Во дворе шел ремонт, неистово стучал дизель, лежали огромные кучи строительного мусора.

— Вон десятый подъезд, — сказал всезнающий Филиппыч и точно подогнал машину к нужной двери.

— Все ты знаешь, Филиппыч, — улыбнулся Вадим.

— Здесь раньше наш начальник главка жил.

— Это когда раньше? — хитро поинтересовался Калугин.

— Когда вас, товарищ подполковник, еще в проекте не было.

Со старшими офицерами Филиппыч всегда говорил на «вы».

Вадим вылез из машины.

— Мне пойти с вами, Вадим Николаевич? — поинтересовался Калугин.

— Не стоит, Игорь, думаю, что вдова профессора Суханова в данный момент не стоит с обрезом у дверей.

Вадим вошел в подъезд. В вестибюле как признак былой респектабельности висели электрические часы. Они навечно показывали одиннадцать часов. Вадим автоматически взглянул на свои. Было 15.25.

У дверей с медной табличкой «Профессор Суханов» он позвонил. Ему открыла невысокая женщина в темно-синем костюме джерси. На лацкане висел орден Ленина.

— Добрый день! Моя фамилия Орлов. Я договаривался с вами по телефону.

— Доктор биологических наук Суханова Надежда Павловна. Вы из милиции?

— Да.

— Проходите, товарищ Орлов.

— Меня зовут Вадим Николаевич, Надежда Павловна.

Они вошли в огромную, как показалось Вадиму, гостиную. Потом он понял, почему комната представилась ему такой большой. В ней почти не было мебели. Стол посередине, шесть стульев, низкий поставец для посуды у стены, старинные часы в углу. Они отбили полчаса, как будто здороваясь с ним. Звук их был мягок и ненавязчив. На стенах висело несколько картин русских мастеров, но кого именно, Вадим так и не узнал, он был не силен в живописи.

— Садитесь, Вадим Николаевич.

— Спасибо.

— Вы пришли по поводу Вали?

Она спросила именно Валю, а не сына. Спросила таким тоном, будто Суханов вот-вот войдет в эту комнату.

— Да, Надежда Павловна.

— Что вы хотите о нем узнать?

— Все.

— Это слишком неконкретно. Для чего это вам?

— Я смотрел дело по обвинению вашего сына, оно оставило у меня двойственное впечатление.

— Вы верите в виновность Вали?

— А вы?

— Я нет.

— Так почему же вы не подали ни одной кассационной жалобы?

— Валя запретил мне это делать.

— А почему?

— Он просто запретил.

— Надежда Павловна, я юрист, а наша наука, как ни странно, весьма точная. Ответьте мне, как попали к вашему сыну картины и иконы, украденные у академика Муравьева?

— Меня тогда не было в Москве. Я работала в нашем Новосибирском отделении. Сын ничего не сообщил мне о случившемся.

— Странно.

— Что странно?

— Да так, мысли вслух.

— Что вас еще интересует? — резко спросила Суханова.

— Откуда взялись дома семь тысяч?

— Это мои деньги, я оставила их Вале на машину. Вы мне поверите на слово или принести сберкнижку?

— Лучше сберкнижку.

Суханова встала, вышла в другую комнату. Через несколько минут она вернулась и протянула Вадиму сберкнижку.

— Не смущайтесь, смотрите, у нас честные деньги. Могу отчитаться перед вашей наукой за каждую копейку.

Вадим раскрыл книжку и сразу увидел в графе «расход» сумму семь тысяч. И чисто увидел, и год.

— Пойдемте, я покажу его комнату.

Они вышли в коридор, и хозяйка открыла одну из дверей. У Валентина Суханова была прекрасная светлая комната. Солнце врывалось в нее и сверкало на кубках и медалях, навалом лежавших и стоявших в застекленном стеллаже. Мебель здесь была под стать солнцу, светло-желтая современная, легкая на вид и удобная. На стенах летели куда-то гоночные машины неведомых Орлову марок.

— Валя добрый, умный и светлый мальчик.

— Надежда Павловна, что случилось с вашим сыном год назад?

— Я знаю только одно — у него появилась женщина.

— Кто?

— Я не знаю ни ее имени, ни фамилии.

— Вы могли бы описать ее?

— Я видела ее один раз мельком у нашего дома. Она очень красивая.

— Я прошу вас, — сказал он вслух, — вспомните еще что-нибудь.

— Он очень изменился тогда. Стал не свой. Валя — очень полюбил ее.

— Он пишет вам?

— Да. И в каждом письме просит не подавать кассации.

— Вы ездили к нему?

— Да.

— Он очень изменился?

Суханова с удивлением взглянула на Вадима.

— Мой сын не может измениться ни при каких обстоятельствах — он мужчина.

— Если вы еще что-нибудь вспомните, позвоните мне по этому телефону.

Вадим положил на стол заранее написанные номера.

— Второй — домашний, можете звонить даже ночью. Я подойду.

Открывая дверь, Суханова спросила его:

— Зачем вы приходили?

— За правдой, — ответил Вадим.

Кафтанов вернулся из райисполкома в прекрасном настроении. Три квартиры для сотрудников, остро нуждающихся в жилье, пробить все же удалось. Он просил пять. Но председатель исполкома, молодой, энергичный, бывший инженер-строитель сказал ему:

— Андрей Петрович, я ведь не свои даю. Бери пока три, а две остальные твердо обещаю в следующем году.

— Обещаешь, Сергей Иванович? — лукаво спросил Кафтанов.

— Твоим обещаю.

— Смотри.

Они расстались довольные друг другом. Да и вообще Кафтанов рассчитывал максимум на два ордера, поэтому считал, что день сегодня задался. Он снял форменный китель, повесил его на плечики.

— Андрей Петрович, — раздался в селекторе голос секретаря, — к вам полковник Чигарин из Инспекции по личному составу.

Кафтанов надел китель и подошел к столу. Нажал кнопку:

— Просите.

Полковник Чигарин, немолодой, в ладно сидящей зеленой форме, с широкой планкой наградных колодок, на которой среди боевых орденов имелась и желто-черная ленточка медали «За победу над Германией», вошел в кабинет.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Прошу, — Кафтанов тщетно пытался вспомнить имя-отчество полковника.

— Товарищ генерал, — Чигарин сел на стул. Сел, как положено, прямо, без лишней расслабленности, всегда помня, в чей кабинет он пришел, раскрыл папку.

— Вот.

— Что?

— Два заявления на начальника отдела подполковника Орлова.

— Что же в них пишут?

— Первое — от некоего гражданина Тохадзе Арчила Викторовича. Он сигнализирует нам, что подполковник Орлов пригласил их в дом, вымогал взятку, а когда они ему отказали — вызвал наряд.

— Так, — задумчиво сказал Кафтанов. — Второе?

— От жены члена Союза композиторов СССР гражданки Лесоковской Ларисы Федоровны. Она пишет, что подполковник Орлов ворвался к ним на дачу, грозил, бесчинствовал, оскорблял.

— А она не пишет, почему попал на дачу подполковник Орлов?

— Нет, причина не указана.

— Он приехал туда вместе с представителем прокуратуры и понятыми для производства обыска и изъятия краденых вещей.

— Этого в письме гражданки Лесоковской нет, — сказал сухо Чигарин.

— А я думаю, ей следовало бы с этого начать. И указать, что против ее мужа возбуждается уголовное дело за скупку заведомо краденых вещей.

— Это несколько меняет дело. Но само поведение подполковника Орлова во время обыска…

— Товарищ полковник, я знаю Орлова много лет. Он иногда бывает несдержан, но обязанности офицера милиции помнит твердо, впрочем, как и права. Вас устроит докладная записка старшего советника юстиции Малюкова о поведении Орлова на даче Лесоковского?

— Если вы считаете нужным, товарищ генерал…

— Да, я считаю. Теперь по поводу Тохадзе. Вы ознакомились с рапортом Орлова?

— Да.

— У вас есть какие-либо сомнения?

— Видите ли, товарищ генерал, случай настолько необычный, что мы просто обязаны назначить служебное расследование.

— Оставьте мне документы и идите, я сообщу вашему руководству свое решение.

Чигарин встал.

— Разрешите идти?

— Да, конечно, — Кафтанов подождал, когда за полковником закроется дверь, и набрал номер телефона.

— У себя? — спросил он, — Доложите, что я просил бы принять меня по срочному делу.

Ожидая ответа, он, придерживая плечом трубку, достал сигареты, закурил.

— Иду.

Он положил трубку и вышел из кабинета.

Начальник Главка, генерал-лейтенант, был старше Кафтанова года на два. Он умел потребовать, но вместе с тем был чутким и отзывчивым человеком. Он внимательно выслушал Кафтанова и сказал:

— Что касается Лесоковского, то и на меня уже пытались давить некоторые люди. Но я сказал, что ни профессия, ни популярность, ни звания не освобождают человека от ответственности перед законом. Что касается Тохадзе…

Генерал-лейтенант постучал пальцами по столу:

— Вы верите Орлову, Андрей Петрович?

— Да.

— Что ж, ответ краток и точен. В нем нет полутонов. Хорошо, я позвоню начальнику инспекции по личному составу и попрошу не назначать служебного расследования. Кстати, как дела с особняком Сухотина?

— Часть вещей найдена, один преступник задержан, двое погибли…

— Я слышал. Мне доложили, что Орлов вел себя в последнем эпизоде достойно и мужественно.

— Так точно.

— Что ж, Андрей Петрович, видимо, ваше представление на замещение Орловым должности заместителя начальника МУРа соответствует действительности.

— Я не стал бы предлагать недостойную кандидатуру, товарищ генерал.

— Знаю. Верю вам и рад, что мы работаем вместе.

— Я могу идти? — Кафтанов встал.

— Да, конечно.

Кафтанов подошел к двери.

— Кстати, Андрей Петрович, а как Тохадзе узнал адрес Орлова?

— Не знаю, Василий Павлович.

— Странный ответ для начальника МУРа. Я не задерживаю вас больше.

Кафтанов покраснел. Он прекрасно понял подтекст этой фразы. С багровым лицом он шел в приемную под пересечение любопытных взглядов ожидающих там людей. Он бегом спустился на третий этаж и, проходя к себе, коротко бросил секретарше:

— Губина ко мне.

Меряя шагами ковер. Кафтанов думал о том, что ему нужно было идти к начальнику Главка уже с адресом того, кто навел на квартиру Орлова Тохадзе. Тогда не было бы этой фразы, столь обидной для него. Полковник Губин вошел и остановился на пороге.

— Вызывали, Андрей Петрович?

— Вот документы, подробности уточните у Чигарина из инспекции, задача — найти человека, давшего Тохадзе адрес Орлова. Срок — неделя. Ясно?

— Так точно.

Губин повернулся и вышел.

Марина остановила машину на набережной Москвы-реки, напротив Парка культуры. Улицы были пусты, в домах погасло большинство окон.

— Пойдем к воде и покурим, — сказала она.

Они спустились по гранитным ступеням к самой воде. У ног тихо плескалась река, редкие огоньки качались в сером свинце воды. Вадим обнял Марину за плечи, и она прижалась к нему доверчиво и ласково. Со стороны Каменного моста шел буксир. На мачте его горели красный и синий фонари. Круглые иллюминаторы бортов светились желтым огнем. Марина и Вадим видели рубку и человека в ней. На расстоянии буксир казался большой механической игрушкой. Он проплыл мимо них, и волна, поднятая винтом, разбившись о гранит ступенек, обрызгала им ноги.

— Ты хотел бы быть моряком? — спросила Марина тихо.

— Когда-то хотел.

— Жалеешь, что не стал?

— Нет.

— Почему?

— Тогда бы я не встретил тебя.

— Закури, — попросила она, — мы покурим одну.

— Как солдаты перед атакой?

— Ага.

Над городом плыла ночь, плескалась у ног река, вкус сигареты был крепок и приятен, рядом стояла Марина, и Вадим был счастлив так, как никогда прежде.

— Ну, — сказал Кафтанов, — тебе не в сыске служить, Орлов, а писать романы, подражание Медынскому. Но тем не менее, прочитав твою докладную, я понимаю, что без встречи с Сухановым нам не обойтись.

— Андрей Петрович, мы старались сделать все, что могли.

— Судя по тому, что проделано, по срокам разработки пока унывать нечего. А вдруг Суханов ничего не скажет?

— Я найду его женщину.

— Очень красивую?

— Да.

— Тебе придется побегать по городу.

— Сейчас вся группа брошена на отработку связей Суханова.

Кафтанов встал из-за стола, прошелся по кабинету. Постоял у окна, глядя на желтеющие кроны деревьев в больничном саду напротив, засвистел какой-то прыгающий мотив.

— Вот что, Вадим, — Кафтанов обернулся, — оформляй командировку и лети к Суханову. Не простой он парнишка, видать, ох не простой.

Оформить командировку дело нелегкое. Вадим набегался по этажам, собирая визы и подписи. Наконец, когда все было готово, позвонил Марине. Телефон молчал.

Ребята из Управления милиции на воздушном транспорте обещали подсадить его на первый же рейс до Алма-Аты, поэтому надо было торопиться. Проинструктировав Калугина, он сел в машину и поехал домой собираться. В комнате Смагина магнитофон накручивал «ретро». Слышались веселые голоса. Вадим вошел в свою комнату, положил в кейс три рубашки и кое-чего по мелочи, надел кожаный пиджак, самую любимую свою вещь, набрал телефон Марины.

Телефон молчал.

Вадим вышел в коридор, постучал в дверь к Валере. Дверь распахнулась, и Вадим увидел сидящий за накрытым столом народ. Люди все больше были знакомые. Валера не любил менять друзей. Они встретили Вадима радостным гомоном и непременным требованием немедленно выпить.

— Не могу, ребята, улетаю, — засмеялся Вадим.

Но для этих людей эта причина не была веским поводом для отказа. Вся их жизнь состояла из поездок. Такая уж профессия — кинематографист. Едешь — прекрасно, вернулся — еще лучше.

— Не могу, ребята, — твердо сказал Вадим, — работа.

— Ладно, — Валера вылез из-за стола, — езжай, Орлов, но помни, великий Нансен сказал: прелесть любого путешествия в возвращении.

— Валера, если мне позвонит Марина…

— Понял, я скажу, что ты улетел, звонил и не мог дозвониться.

Они обнялись. Телефонный звонок настиг Вадима на пороге. Он бросился в комнату, поднял трубку.

— Орлов.

— Это я, Орлов, — голос Марины доносился издалека, сквозь шорох и писк, казалось, что она говорит из другого города.

— Я срочно уезжаю, Марина. Еду во Внуково.

— Я выезжаю туда.

— Ти-ти-ти, — запела трубка.

Филиппыч гнал машину по осевой и, как ни странно, молчал. Лицо у него было недовольное, губы поджатые, казалось, что мысленно он видит бесконечный спор с молодым инспектором.

Вадим смотрел на шоссе, на пролетающие мимо машины, на деревья, обступившие дорогу, и думал о том, что скоро увидит Марину.

Как сразу и как прочно вошла она в его жизнь. И заслонила все, сделав каждый день праздником. Для него все было счастьем — видеть ее, ждать, думать о ней, только иногда к этому примешивалась горечь неосознанной ревности к прошлому. Марина мало рассказывала о себе. Он знал, что она была замужем еще в институте. Уехала с мужем работать в Калининград, а вернулась одна. Что произошло, она не говорила, а он не допытывался. Интуитивно он чувствовал, что до него у нее кто-то был. И это казалось ему вполне естественным. Молодая, умная, свободная, красивая. Конечно, что-то было. Умом Вадим понимал. Но именно это что-то заставляло его ревновать. Давно у него такого не было.

Ночью, сидя с Валерой Смагиным на кухне, он сбивчиво пытался передать свое состояние. Валерка посмеивался, ерничал в своей обычной манере и заключал их разговор словами:

— Тебе необходимы личные потрясения. Иначе ты на всю жизнь останешься в девках. Марина — чудо. Даже если у вас ничего не получится, помни старую истину, что пожар послужил украшению Москвы.

Он не мог обижаться на Валерку. Они много лет жили вместе. Смагин жил легко, весь оплетенный многочисленными романами. Работал он много и тяжело. К труду своему относился взыскательно и серьезно, считая это главным в жизни. Нет, Валера не мог или не хотел понять его. А Вадим сейчас пребывал в странном состоянии, когда все казалось прекрасным: люди, деревья, погода. Он понимал, что ему необходимо думать о предстоящей встрече с Сухановым. Мысленно готовиться к ней. Проговорить за себя и за него разговор, который состоится в колонии.

Понимал, но не мог ни на минуту сосредоточиться.

Машина подлетела к зданию аэропорта, и Вадим увидел двух офицеров милиции, стоящих на ступеньках. Его ждали. Он пожал руку Филиппычу, выслушал его ворчливые наставления и вылез из машины.

— Вы Орлов? — подошел к нему молодой капитан милиции.

— Да.

— Пойдемте, я провожу вас к кассе, ваш рейс через сорок минут.

До отлета оставалось еще полчаса. Вадим стоял у входа в аэропорт, провожая глазами все серые «Жигули». Время уходило, а Марины не было. Внезапно он увидел Веру, свою бывшую жену, она шла, небрежно помахивая лакированной сумкой, глядя сквозь темные очки на этот суетный мир. Вадим смотрел на нее и думал о том, что правильно сказал Ремарк: «Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, которого ты любил когда-то». Ничего не дернулось в нем. Шла к дверям аэропорта интересная, хорошо одетая женщина. Он знал ее имя, знал, как она говорит, смеется, знал, что она любит мороженое, и все. Такое можно знать о любом другом, не обязательно о бывшей жене. А ведь еще несколько лет назад он встретил ее в новом здании МХАТа, и сердце у него забилось гулко и беспокойно.

Вера наконец подняла глаза и увидела Вадима.

— Привет. Ты здесь по работе?

— Добрый день, Вера. Лечу в командировку.

— А я встречаю мужа, он прилетает из Лиссабона, и почему-то их рейс сажают во Внуково.

— Видимо, Шереметьево переполнено.

Она дала точную информацию. За словами о прилетающем муже стояло счастье встречи, общественное положение человека, с которым она связала свою жизнь.

Надежность и благополучие.

— Ты не меняешься. Только вот шрам у тебя появился.

— А ты все хорошеешь, Вера.

— Ну уж ладно, прощу тебе эту маленькую ложь. По-прежнему один?

И тут сердце у Вадима заколотилось. Через площадь от стоянки машин к нему бежала Марина.

— Нет, я не один, — ответил Вадим.

Марина подбежала, спросила, запыхавшись:

— Хоть пять минут у нас есть?

Вадим взглянул на часы.

— Пятнадцать.

— Это целая вечность.

— Познакомьтесь, — сказал Вадим.

Вера с любопытством оглядела Марину. Она увидела сразу все: прическу, во что та одета, какие украшения на ней. Она даже с предельной точностью наверняка определила номер ее помады. В чем, в чем, а в этом Вера разбиралась, как старшина-сверхсрочник в арматурных ведомостях.

— Счастливо долететь.

Она стояла, помахивая сумкой.

— Кто это? — спросила Марина.

— Приятельница сестры.

Вадим не обманул ее, он просто сказал полуправду.

— Пассажиров, отлетающих рейсом 1469 Москва — Алма-Ата, просим пройти на посадку.

— Вот и кончилась вечность, — грустно сказала Марина, — пойдем, я провожу тебя.

Они шли к дверям, над которыми горело табло с указанием рейса. Шли сквозь гомонящую толпу, ничего не видя и не ощущая, кроме предстоящей разлуки.

— Там тоже будут стрелять и гонять на автомобилях? — спросила она.

— Нет. Там будут много говорить.

— Дай телеграмму, когда долетишь.

— Ладно.

Садясь в автобус, он обернулся и увидел Марину, она стояла, прижавшись лицом к стеклу.

А может быть, это была не она?

Часть вторая

Вот именно эти события предшествовали прилету Вадима Орлова сюда, в буйное тление осенней степи, в далекое ИТУ, расположенное в центре Казахстана. Машина неслась сквозь море красок, и прямо из степи вырос забор. Зеленый, казенный, чуть выцветший на солнце. С четырех сторон держали его вышки, а по гребню, это было видно даже на расстоянии, протянулась колючая проволока. И Вадим подумал о том, что преступление и раскрытие его, в общем-то, короткий отрезок жизни. Но здесь, за этим забором, люди проводят не только годы, но и десятилетия. Машина остановилась у ворот.

— Пойдемте на вахту, товарищ подполковник, — сказал лейтенант Рево.

Вадим выпрыгнул из машины, потянулся, еще раз посмотрел на узелки колючей проволоки. Они были словно преддверия неведомого мира, плохо знакомого даже ему. ИТУ — сложный человеческий организм. Здесь собраны люди, нарушившие почти все статьи УК. Каждая судьба по-своему трагична. Будь это закоренелый рецидивист или человек, случайно попавший за этот забор. Здесь они не просто жили — здесь они искупали вину. Они подошли к вахте. Глухо, словно затвор, щелкнул замок. Прапорщик-контролер внимательно прочитал удостоверение Вадима, сверил его с лежащей на столе заявкой на пропуск. Он хотел спросить об оружии, но Вадим уже отстегивал кобуру. Прапорщик взял пистолет, выщелкнул обойму, оттянул затвор, проверяя патронник. Потом повернул пистолет к свету, читая номер, и выписал Орлову квитанцию. Теперь его «Макаров» будет дожидаться, когда хозяин перешагнет порог вахты, чтобы покинуть ИТУ. Все правильно — в зону с оружием не ходят.

А что же такое зона?

Вадим увидел огромный двор с красивыми клумбами, с дорожками, посыпанными желтым песком. Порядок был в зоне, порядок и чистота.

— Прошу сюда, — сказал лейтенант.

Они подошли к двухэтажному зданию — штабу ИТУ. Кабинет начальника управления располагался на втором этаже, и Вадим шел по коридору, читая таблички на дверях.

— Подождите, товарищ подполковник, — сказал Рево, — я доложу.

Он скрылся за дверью и сразу же появился обратно.

— Прошу.

Комната была большой и светлой. Она чем-то неуловимо напоминала кабинет директора промышленного предприятия. Видимо, эта ассоциация возникала от большого застекленного шкафа, в котором лежали никелированные детали.

Начальник ИТУ, невысокий, худощавый подполковник, встал из-за стола, пошел навстречу Вадиму.

— Значит, вы и есть Орлов Вадим Николаевич, а я Ермаков Анатолий Кириллович. Как добрались?

— Спасибо, прекрасно.

— Продукция наша интересует? Помогаем, как можем, промышленности. Присаживайтесь.

Ермаков помолчал, глядя в окно, потом сказал, вздохнув:

— Неудачно приехали вы, Вадим Николаевич.

— Так я не рыбак и не охотник, — усмехнулся Орлов.

— Не в том дело. ЧП у нас. Бежал Суханов-то.

— Как? — холодея, спросил Вадим.

— А так. Поехал утром с бригадой в карьер и бежал.

— С концами?

— Нет, — недобро прищурился Ермаков, — ему, как вы говорите, «с концами» не уйти.

— Почему?

— Во-первых, он не урка. Те знают, как и когда бегать. Во-вторых, мы меры приняли вовремя и его возможный участок прорыва из контролируемой зоны перекрыли. Он толкнется туда, сюда, и сам на поисковую группу выйдет.

— Как же это случилось?

— Неожиданно. От кого, от кого, а от Суханова мы этого не ожидали. Образцовый осужденный был. Со шпаной всякой, а она, что греха таить, есть у нас, не общался. Работал мастером в ремонтных мастерских. Преподавал на курсах шоферов, в школе часто физика заменял.

— Так почему же?

— Сами в недоумении. Психология подобные вещи объясняет стрессовым состоянием. Мы людей в карьер послали. Надежных, тех, кто твердо встал на путь исправления. Он старшим поехал. Перед обедом проверку начальник конвоя сделал, а Суханова нет. Я всю жизнь в этой системе работаю. Так вы, Вадим Николаевич, поверьте моему опыту, я Суханова вообще расконвоировать хотел.

— Так верили?

— Ошибался я. Поживите у нас, учреждение посмотрите. А завтра представим вам возможность с ним поговорить.

— Анатолий Кириллович, мне бы узнать, с кем Суханов сблизился здесь.

— Пойдемте, я вас к начальнику оперчасти отведу.

Начальник оперчасти, медлительный, лысоватый майор, все делал не спеша, с толком. Он достал личное дело Суханова, несколько бумажек, разложил все это на столе в понятной только ему последовательности, взял красный карандаш.

— Так вот о Суханове Валентине Сергеевиче, 1948 года рождения, осужденном на восемь лет по статье 145 УК РСФСР. Осужденный был образцовый. С ворьем не путался. Работал ударно, в общественной работе, жизни учреждения активно участвовал.

— Я все знаю про это, коллега, с кем он был близок?

— Дружил только с двумя людьми. Быстровым Олегом Викторовичем и Лосинским Александром Петровичем.

— С кем? — переспросил Вадим.

— Лосинским Александром Петровичем.

— Значит, он у вас отдыхает.

— А вы его знаете?

— Я его задерживал.

— Вот как, — задумчиво сказал майор, — ненадежный тип Лосинский, скользкий.

— Он у вас под кличкой Филин проходит?

— Да.

— Знаете, за что он ее получил?

— Нет.

— За ум. Блатные почему-то филина чтут как мудрую птицу.

— Вы, товарищ подполковник, мне потом про Филина этого поподробнее расскажете. Интересует он меня.

— Как оперативника?

Майор густо покраснел, хмыкнул и ответил севшим от смущения голосом:

— Да нет, пишу я, балуюсь. Тут вот в журнале нашем «К новой жизни» три года назад повесть написал, так сейчас над новой работаю…

— Конечно, — обрадованно сказал Вадим, — я вам о нем такие истории порасскажу, на целый роман хватит.

Ему почему-то очень понравилось, что этот майор со странной фамилией Корп пишет повесть. И он представил, как, придя домой, майор ночью, на кухне, мучительно складывает слова на бумаге и искренне радуется, когда фраза получится упругой и точной.

— Лосинский на общих работах? — поинтересовался Вадим.

— Да что вы, у таких, как он, полный набор болезней, он библиотекой заведует. Вы хотели бы поговорить с ним?

— Если можно.

— Конечно, пойдемте, я провожу вас в жилую зону.

Они вышли из здания штаба, прошли мимо клумб по красивым дорожкам, усыпанным речным песком, и опять подошли к забору. Только здесь он назывался предзонник. За ним жили люди, отбывавшие срок в ИТУ. Опять на вахте сработал замок. Вновь прапорщик быстро и цепко посмотрел на Вадима. У этого человека была нелегкая работа. Кажется, чего проще, открыл ворота, пропустил из рабочей зоны в жилую бригаду. Нет, он не просто пропускал этих людей. Он должен был точно определить, кто проносит в бараки выпиленные в мастерских ножи, самодельные карты, чай. Нет, нелегкая служба была у этого тридцатилетнего парня. Поэтому и легли преждевременно морщины на его лицо. Поэтому глаза его стали холодными, как лед. Трудно служить в ИТУ. Но прапорщик этот знает, что служба его нужна очень. Он охраняет не зону. Нет. Он охраняет своих сограждан, которые, возможно, никогда не узнают о нем. Есть профессии, о которых пишут в газетах, делают телепередачи. Но мало, очень мало знают у нас о людях, посвятивших свою жизнь перевоспитанию людей с искореженной психикой. И хотя Вадим шел вместе с майором Корпом, прапорщик все равно внимательно прочел его удостоверение и, приложив ладонь к козырьку, с интересом посмотрел на подполковника из легендарного МУРа.

Жилая зона напомнила Вадиму военный городок, в котором когда-то в далекой молодости он служил. Только окна двухэтажных бараков намертво схватили решетки.

Чистота, порядок, строгость.

Дневальные в синих куртках, с повязками на рукавах вытянулись, как солдаты, приветствуя майора.

— Степанов, — подозвал одного из них Корп.

Дневальный подошел, остановился, глядя на майора прищуренными светлыми глазами.

— Вы почему в школу не ходите?

— Я к учению неспособный, гражданин майор.

— Вот что, Степанов, я вам так скажу. На волю выйдете, там будете жить как хотите. А пока помните: не умеете — научим, не хотите — заставим. У меня все, идите.

Степанов недобро мазнул глазами по Корпу и Орлову и отошел.

— Трудный экземпляр. Рецидивист. Вор-домушник. Кончил пять классов и учиться не хочет. Ничего, заставим.

— У вас десятилетка?

— Нет, одиннадцатилетка, как школа рабочей молодежи. Но по его сроку он еще два курса института успеет закончить. Ну, вот мы и пришли.

Вадим увидел здание с надписью «Клуб».

— Вы идите, библиотека на втором этаже, а я вас здесь подожду.

У входа висел лозунг: «На свободу с чистой совестью». В вестибюле расположилась Доска почета колонии. Вадим подошел к ней. Портреты передовиков напоминали ему муровскую картотеку. Уж больно выразительные лица были у знатных тружеников этого учреждения. Одна ячейка для фотографии была пуста. Но подпись осталась. «Суханов», — прочитал Вадим. Орлов поднялся на второй этаж, подошел к дверям библиотеки, осторожно открыл их и шагнул в комнату. Никого.

Потом он услышал, что кто-то в глубине комнаты, за стеллажами, напевает:

Наш уголок нам

Никогда не тесен…

И Вадим увидел спину человека в синей форменной куртке, только очень новой и отглаженной, из-под которой вопреки правилам выглядывал воротничок голубой рубашки.

— Добрый день, Александр Петрович.

Человек обернулся, увидел Вадима и улыбнулся.

— Батюшки, Вадим Николаевич. Какими судьбами?

— Решил проведать вас.

— Так идите сюда, я сейчас чайку заварю.

— Ах, Александр Петрович, все-то у вас есть, даже здесь.

— Живу на доверии. Начальство точно знает, что чай у меня только для тех целей, для которых он продается.

— А блатные не пристают?

— Ко мне?

В голосе Лосинского послышалось такое недоумение, что Орлов сразу же понял неуместность вопроса. Пожалуй, в уголовном мире Москвы Вадим не знал человека, пользующегося большим авторитетом, чем Лосинский. Он не воровал и не убивал. У него была другая профессия. Филин организовывал преступления. Он разрабатывал операции. Причем выстраивал их с шахматной точностью. Лосинский начал заниматься этим еще в тридцатые годы. «Попасть к нему на прием» считалось большой честью для «рыцарей уголовного мира». Лосинский «работал» только с тем, кому безусловно доверял. Никогда, ни в одной из его комбинаций не совершалось убийство или просто избиение потерпевшего.

— Я противник любого насилия, — любил говорить он.

Крупные мошенничества и аферы, легендарные, вошедшие в историю криминалистики ограбления были совершены по его указанию. Он был своеобразной энциклопедией уголовного мира. Знал всех «королей» подпольного бизнеса, к ним-то и направлял своих людей Филин.

Несколько лет назад Вадиму пришлось серьезно повозиться с крайне запутанным делом, концы которого уходили в Ош, Ташкент, Сухуми, Ригу. Лосинского он арестовывал в Таллинне, вечером в варьете. Филин сидел с дамой, пил шампанское и смотрел программу. Взять его не составляло труда, но кто знает, каким стал этот гроссмейстер комбинаций. Вполне возможно, что у него могло оказаться оружие, а терять ему нечего. Была пятница. Зал ресторана был набит плотно. Прекрасно одетые, серьезные эстонцы пришли провести свой еженедельный вечер в любимом месте. Вадим уже давно отвык от ресторанной чопорности. В Москве все было более демократично. Там приходили в ресторан в джинсах и куртках. Вообще люди потеряли чувство меры. Когда-то в Москве прийти в ресторан вечером без галстука считалось не то что неприличным, а просто диким.

А теперь даже во МХАТ на премьеру являются в куртках с надписью «Адидас».

Но в Прибалтике все осталось по-прежнему. Итак, оркестр играет, милые девочки, артистки варьете, обнаженные почти полностью, танцуют что-то озорное, меняются краски прожекторов, а Вадим и таллиннский коллега Валера Данилевский не знают, что предпринять. Наконец Данилевский, хитро усмехнувшись, подозвал метра. Тот выслушал его и, серьезно кивнув, отошел.

— Что ты придумал? — спросил Вадим.

— Сейчас увидишь.

Номер варьете закончился, и к Филину заскользил официант с подносом. Он споткнулся у самого стола, и мороженое, перевернувшись, потекло по прекрасно сшитому пиджаку. К столу бежал метр, официант пытался салфеткой вытереть лацканы костюма. Вадим не слышал, что говорил Филин. Он только увидел, как Лосинский поднялся, развел руками, видимо, извиняясь перед дамой, и заспешил к выходу.

— Он в номер идет, переодеваться, — сказал Данилевский, — пошли.

Они встретили Филина на этаже. Коридор был пуст, слабо освещен. Лосинский подошел к двери, достал ключ.

— Руки, — тихо сказал Вадим, толкнув его стволом пистолета в бок.

— Неплохо, — усмехнулся Филин, — поздравляю вас.

Потом были долгие допросы и долгие беседы. И Орлов понял, что его собеседник человек незаурядный. Займись Лосинский настоящим делом, он мог бы достигнуть многого.

Итак, они пили чай и говорили о книгах. Наконец Лосинский, хитро прищурившись, спросил:

— Так что же вас занесло в такую даль?

— Долг, Александр Петрович, дело.

— И вы хотите, чтобы я помог вам?

— Хочу.

— Но вы же знаете мой принцип — я никого не продаю.

— Но я знаю и другое.

— Что именно?

— Вы единственный человек, который как никто осведомлен о моих клиентах.

— Дорогой Вадим Николаевич, еще Екклезиаст сказал, что знания увеличивают скорбь.

— Александр Петрович, расскажите мне о Суханове.

— Это другое дело. Я очень привязан к нему. Он добрый, смелый и честный парень.

— Так почему же он бежал?

— Вы верите, что он мог ограбить кого-нибудь?

— Думаю, что нет.

— Думаете или нет?

— Скорее нет.

— Тогда знайте, он даже мне мало говорил об этом.

— Он любил женщину, а она попросила спасти ее дядю, который вырастил ее. Этот дядя, с ее слов, был жестоко обманут, и если эти вещи найдут у него, то осудят и ее и дядю.

— И их привезли к Суханову?

— Да.

— Поэтому он не подавал кассацию?

— Да.

— Неужели вы, Александр Петрович, с вашим опытом так и не узнали, кто эта женщина?

— Я знаю только ее имя — Наташа. Валентин открывался мне не сразу. Видимо, мое прошлое мешало ему стать откровенным. Но у нас оказалось общее увлечение.

Вадим поставил стакан с чаем и с недоумением посмотрел на Лосинского.

— Вас это удивляет, но тем не менее это так, мы оба любим одного писателя.

— Кафку?

— Ну зачем же столько иронии? Алексея Николаевича Толстого. Да, дорогой Вадим Николаевич, именно его. И именно от бесед о его познании людей и мира мы перешли к нашим беседам.

— Но все же, почему Суханов бежал?

— Знаю лишь одно; как-то он выяснил, что дядя Наташи — не дядя, а любовник, и понял — она растоптала его чувства и жизнь. Он бежал, чтобы мстить.

— Вы знали о подготовке к побегу?

— Даже если бы я знал, неужели я повесил бы на себя лишнюю статью, которая формулируется как недонесение о преступлении? А потом, я не посоветовал бы ему это делать.

— А что бы вы посоветовали?

— Я бы посоветовал написать вам письмо.

— Мне лично?

— Нет. Вашей службе вообще.

— Александр Петрович, кто такой Каин?

— Подручный этой сволочи Хомутова.

— Что вы знаете о нем?

— Ничего. Только имя — Юрий. И знаете, почему я вам об этом говорю? Узнав, кем был Хомутов, я через третье лицо сообщил о нем.

— Вы?!

— Да, представьте себе. Конечно, я преступник, это понятно. Но война застала меня в Смоленске, и я насмотрелся на таких, как Хомутов. Немцы были всякие. Злые, добрые, снисходительные. А эти… Они выслуживались, соревнуясь в жестокости и подлости. Но это я говорю только вам.

— Спасибо, Александр Петрович. Скажите, вы освободитесь через два года и что дальше?

— А что я умею, Вадим Николаевич? Только то, что умею.

— Неужели все по новой?

— Знаете, если вы опять будете брать меня, обойдитесь без мороженого. Я не носил и никогда не буду носить оружия.

Вадим поднялся, протянул Лосинскому руку.

— До свидания, Александр Петрович. Помните, вернетесь, я помогу вам. С вашей головой можно принести много добра.

Лосинский усмехнулся. Он поглядел вслед уходящему Орлову, думая, что слишком поздно ему менять профессию.

Корп ждал внизу.

— Ну как, поговорили?

— Да.

— Удачно?

И внезапно Вадим понял, что этот мастер комбинаций, сам того не желая, подсказал ему единственный правильный ход.

— Ермаков у себя?

— Конечно.

— Он мне срочно нужен. Мне необходимо связаться с Москвой.

Ермаков колдовал над картой, расставляя на ней понятные одному ему флажки.

— Анатолий Кириллович, нашли Суханова?

— Да, видите эти флажки, завтра он будет задержан.

— Анатолий Кириллович, а он не сможет уйти из под контроля?

— Исключено.

— Тогда слушайте.

И Вадим изложил Ермакову суть дела.

— Я это не решаю, Вадим Николаевич, мне нужно распоряжение.

— У вас есть ВЧ?

— Конечно.

— Я позвоню в Москву.

— Пойдемте на узел связи.

Полковник Губин служил в МУРе давно. Он помнил Осипова, Тыльнера, Ляндреса, Данилова. Да вообще он многих помнил и со многими работал. Ему давно уже пора было на покой. Он и сам понимал это и даже два рапорта подавал. Но его просили остаться. Он ушел с активной оперативной работы и подключался только к разработке особо сложных операций. Когда-то благодаря ему взяли Филина, это его память и ум аналитика позволили точно и быстро составить план мероприятий по ликвидации преступной группы. Сейчас он работал в архиве, писал книги по истории МУРа, которые с удовольствием печатал «Юриздат», преподавал в средней школе милиции.

Он был высок, сухощав, всегда подтянут. После ухода с конкретной оперативной работы Губин не снимал полковничьей формы, которая сидела на нем так, что молодые сотрудники постанывали от зависти. Каждое утро подтянутый, корректный, не позволяющий себе никаких вольностей и требующий от других безусловного уважения, он появлялся на работе. Но что бы ни делал полковник Губин, все знали: документы, подписанные им, можно не проверять. Иногда Кафтанов поручал ему дела, требующие особой деликатности и такта.

Так случилось и на этот раз.

Губин ознакомился с документами, ушел к себе, проверил кое-какие бумаги и попросил у Чигарина три личных дела уволенных из органов офицеров. Полдня он звонил по телефонам, встречался со стариками муровцами, потом попросил дежурного по Управлению дать ему на час машину и привезти в МУР гражданина Тохадзе, проживающего, как ни странно, в гостинице «Космос». В гостинице, куда не каждый командированный смог бы попасть. Но нынче многое изменилось. Появился термин — деловые люди. Под этой категорией подразумевались люди, могущие все. Правда, наконец-то взялись за них. Серьезно, как надо. Сначала за тех, кто патронировал им, а потом и за них.

Машина привезла Губина к дому 26 по Грузинскому валу. Он вошел в этот огромный двор и сразу увидел того, кого искал. На лавочке среди мирно беседующих пенсионеров сидел человек лет пятидесяти пяти, седой, с испитым лицом. На лацкане его серого костюма разместились три ряда колодок, с правой стороны отливал эмалью знак «Отличник милиции».

— Савельев, — окликнул его Губин.

Савельев поднял глаза и улыбнулся показно радостно, улыбнулся так, чтобы все видели, как близок он с этим подтянутым полковником.

— Степан Андревич, — Савельев встал и пошел к Губину.

Тот словно не заметил протянутой руки. Словно не было ее вовсе.

— Брезгуешь, — зло спросил Савельев, — ветераном милиции брезгуешь?

— Во-первых, вы не ветеран. Во-вторых, брезгую. В-третьих, при увольнении из органов вы были лишены знака «Отличник милиции». В-четвертых, за пятнадцать лет и три месяца вы не получили ни одной медали, даже с собачьей выставки.

— А тебе что!

Лицо Савельева стало нездорово красным.

— Ты зачем приехал, а? Зачем, скажи? Мало, что вы всю жизнь мою сломали, инвалидом сделали…

— Свою жизнь вы сломали себе сами, а инвалидом вас сделала водка. Теперь слушайте меня внимательно. Много лет вы позорили звание офицера милиции. Мы терпели, надеясь, что вы, Савельев, одумаетесь. Потом приняли меры. Мы исключили вас из нашей среды. Но это не послужило вам уроком. И вы взялись за старое. Зачем вы дали Тохадзе адрес подполковника Орлова?

— А ты докажи. Понял, Губин, докажи.

— Докажу. А также докажу, что вы пытались дважды быть посредником при даче взятки.

— Не докажешь, понял, не докажешь, — брызгая слюной, с ненавистью прокричал Савельев.

— Через час Тохадзе даст показания, и тогда я сам приеду за вами с постановлением прокурора о вашем аресте. Вы пытались опозорить трех человек, которые, хотя и были молодыми, не побоялись сказать вам правду.

Савельев молчал.

— Зубова, Блинкова и Орлова. Хотели опозорить троих замечательных ребят. Не выйдет. И не вздумайте, Савельев, податься в бега. Вы меня знаете. Найду под землей.

Вечером Губин докладывал Кафтанову. Как всегда, сухо и конкретно.

— Адрес Орлова дал Тохадзе Савельев…

— Тот, которого выгнали в шестидесятых годах? Был еще громкий суд офицерской чести.

— Так точно. На суде выступали Зубов, Блинков и Орлов. Четыре года назад на работу к жене Зубова пришла некая Козлова, предлагая взятку за освобождение сына, та отказалась. Козлова написала заявление о вымогательстве. Та же история повторилась с Блинковым, потом Орлов.

— Эта сволочь взяла деньги у Тохадзе?

— Да, триста рублей.

— Где Савельев?

— В восемьдесят восьмом отделении.

— Дело возбуждено?

— Так точно.

— Спасибо, Степан Андреевич. Вы написали рапорт?

— Безусловно, — Губин раскрыл папку и положил на стол аккуратно сколотые бумаги.

Кафтанов взял их, начал читать, и тут зазвонил телефон.

— Кафтанов… Так… Так… Понимаю… Молодец, Вадим… Это дело… Сейчас доложу заместителю министра. Жди звонка.

Кафтанов положил трубку, посмотрел на Губина, улыбнулся.

— Знаете, Степан Андреевич, а Орлов-то — гений.

— Будем ждать? — спросил Ермаков.

— Да, — Вадим достал сигарету и отошел к окну. Он смотрел на степь, думая о странности своей работы. Почему он должен большую часть жизни проводить в бесконечной погоне за кем-то? Почему люди не хотят нормально работать, жить в ладу дома, смотреть телевизор и ходить на футбол? Почему?

— Вадим Николаевич, — спросил Ермаков, — что, Суханов действительно опасный преступник?

— В том-то и дело, что он виноват только в побеге.

— Так его дело пересмотрено?

— Пока нет, но непричастность его к преступлению установлена точно.

— Вот олень глупый. Господи, какой же глупый человек. Странная жизнь пошла. Раньше люди от нужды или голода воровали, теперь от сытости. Помните статью в «Литературке» про грузина одного? У него сорок костюмов было. Зачем человеку добра столько?

— Не знаю, Анатолий Кириллович, сейчас это называют странным словом — вещизм. Другое ужасно— страсть к накопительству. Бессмысленная и порочная. Мне как-то один человек сказал, мол, собирает он все это на черный день.

— Эх, Вадим Николаевич, — Ермаков махнул рукой, — черный день у всех у нас один. И как он подойдет, никакие вещи не понадобятся и никакими деньгами ты от госпожи с косой не откупишься. Я лично так понимаю — одеться красиво надо, квартиру приятно обставить, телевизор цветной купить, хорошо бы машину приобрести. Человек комфортно должен жить, так, чтобы радость была. А деньги эти дикие счастья не приносят. Вот я…

Вадим так и не узнал, что хотел сказать Ермаков, словно колокол, зазвонил телефон спецсвязи.

— Вас, товарищ Орлов, — сказал дежурный телефонист.

Голос Кафтанова был слышен так, словно он говорил из соседней комнаты.

— Заместитель министра дал добро. Вопрос согласован на всех уровнях. Но помни, Вадим, какая ответственность лежит на тебе. К операции подключаются все службы транспортной милиции. МВД высылает в твое распоряжение специальную группу. Действуй и помни. Счастливо тебе.

Генерал положил трубку.

— Ну как? — спросил Ермаков.

Вадим не успел ответить, как вновь зазвонил телефон. На этот раз подозвали Ермакова.

Разговор был коротким, подполковник положил трубку и сказал:

— Я в вашем распоряжении, Вадим Николаевич.

— Пойдемте к карте, Анатолий Кириллович, вы мне кое-чего покажете.

Ветер раскачивал огромные звезды. Казалось, что они противоестественно низко висят над степью, живущей своей особой ночной жизнью.

Он лежал в ночи, мучаясь от холода, впадая в короткую дремоту, вернее, забытье. Но и в этом забытьи он видел такие же звезды, только еще более низко висящие, почти у самого лица.

Когда-то в институте они с товарищами любили петь старую блатную песню о побеге.

Мы бежали по тундре.

Ожидая погони, Ожидая тревоги, Слыша крики солдат.

Тогда его эти песни веселили. Теперь он вспоминал с отвращением их слова и даже мелодию.

Он бежал в эту бескрайнюю степь, зная точно, что выберется из нее.

Суханов в гонке всегда приходил первым. С того самого дня, как в далекие времена сел за руль машины в клубе юных автомобилистов.

У него еще не было четкого плана. Он еще не знал, как это случится, но в одном Валентин Суханов был уверен твердо — до Москвы он доберется.

Когда в зоне к нему подошел прибывший с последним этапом нагловатый парень из блатных и спросил: «Ты Суханов?», он сначала не понял, зачем мог понадобиться этому человеку. Валентин вообще всю жизнь, еще с дворового детства, презирал подобных людей. И в Бутырской тюрьме, на пересылке, на этапе, здесь, в колонии, держал их на расстоянии. Он знал, что эта сволочь боится одного — силы. А силы у него хватало на четверых.

— Ну, — ответил тогда брезгливо Валентин.

— Слушай, кто сказал — не открою, да и не надо тебе. Но человек верный, законник. Ты его знаешь, он в Сокольниках в магазине пока пристроился.

— Семен?

— Он. И просил тебе этот человек верное слово передать, что баба твоя никакая тому человеку не племянница, а любовница, и что ты за их дело здесь срок тянешь, а они, падлы, там красиво гужуются.

— Ты! — сказал Суханов и рванул парня за куртку.

— Погоди, — пытаясь вырваться, сказал тот, — дослушай. Человек велел тебе кое-что припомнить. Ресторан «Архангельское», день рождения Семена и как быстро к тебе милиция приехала.

— Ну?

— А приехала она быстро потому, что тот самый дядя, как к тебе картинки привезли, так и навел.

Суханов почти не спал неделю, сопоставляя факты, вновь и вновь продумывая свои взаимоотношения с Наташей. И только здесь, анализируя все, разбирая свою любовь к ней, как маршрут огромной гонки, понял, что прав был этот блатной парень. Странная это была любовь. Год он ухаживал за женщиной. Они встречались, ходили в кино и кафе, она говорила ему о своей любви. Он привозил ей подарки из за рубежа. В тот год он с командой много выезжал. Наташа тащила его в ресторан, и почти всегда там появлялся ее дядя-отчим, какой-то крупный ученый. И обязательно, ссылаясь на недомогание, просил Наташу остаться у него, не бросать старика, хотя на этом старике можно было вместо подъемника толкать двигатель от «Мерседеса». И разговоры он заводил какие-то странные. О валюте, контрабанде, провозе ценностей.

Наташа говорила ему:

— Ты пойми, у меня, кроме дяди Юры, никого нет. Он спас меня, вырастил, помог стать такой, какой ты меня любишь.

Иногда Валентину казалось, что Юрий Петрович прощупывает его, проверяет, словно готовит для чего-то. Только один раз она приехала к нему. И они провели вместе всю ночь, и близость их была нежна и прекрасна. А утром, рыдая, она рассказала о своем горе и об опасности, грозящей ей, и он велел привезти картинки к нему. В десять их привезли, а в одиннадцать пришла милиция. Утром, тем самым прекрасным утром, когда она вдруг рассказала ему о своем горе, Наташа сказала, что может случиться с ним самое страшное. Но он должен помнить — она его жена и не бросит его до конца жизни. Пусть арест, пусть суд, пусть срок. Ей надо время найти виновного и через год, максимум, он будет на свободе.

И он прошел все. Арест, следствие, суд. Он взял на себя вину. Только одно тогда поразило его: как на даче у Муравьева могли найти бутылку шампанского с его отпечатками пальцев?

День рождения Семена, странный день рождения, на котором и выпили всего одну бутылку, а потом уехали.

Вот, значит, как обошлись они с ним. Ничего, он найдет их в Москве. Нет, не их. Юрия Петровича найдет и отвезет в милицию. Нет, все-таки и ее, пусть там она расскажет о той ночи и о том утре. А потом…

Что случится потом, ему думать не хотелось.

Ночь уходила, и звезды все дальше и дальше удалялись от земли. Вскоре они сделались едва различимы и совсем исчезли, а небо вновь стало розовым, потом ярко-желтым.

Пришло утро. Второе утро его многодневной гонки. У него был хлеб, а рядом — озеро. Единственная опасность заключалась в том, что он должен пересечь дорогу. Валентин подполз к ней и долго лежал, прислушиваясь. Звуки степи были однообразны и звонки. Они слагались из пения неведомых ему птиц и шума ветра. Суханов поднялся, рывком пересек дорогу и скрылся в прибрежных камышах. Он умылся холодной, пахнущей камышом водой. Ему хотелось раздеться, броситься в воду и плыть к другому, далекому берегу.

О том, что ждет его там, он и не думал.

Суханов разломил хлеб пополам. Путь не близкий. Съел половину и запил водой. Теперь он вновь готовился к гонке. Он помнил обо всем. Вдалеке он услышал рев мотора. По звуку безошибочно определил, что где-то недалеко прыгает по ухабам «уазик». Валентин спрятался в камышах, наблюдая за дорогой сквозь их круглые, упругие стебли. И почему-то вдруг вспомнил, как в Пицунде в ресторане «Золотое Руно» он впервые увидел Наташу и смотрел на нее сквозь растущий на террасе бамбук.

Машина остановилась в нескольких метрах от него. На землю выпрыгнул молодой парень в сером вельветовом костюме и темно-синей рубашке. Он огляделся и начал раздеваться. Оставшись в одних плавках, он достал с заднего сиденья тренировочный костюм и резиновые сапоги. Потом так же не спеша вынул из машины нечто похожее на резиновый матрас, приспособил к нему ножной насос, качнул несколько раз, и на дороге оказалась надувная лодка. Парень вынул удочки и, насвистывая, поволок лодку к озеру. Валентин глядел, как яркий овал лодки уходит все дальше и дальше, и не верил своему счастью. Машина. Теперь у него машина. Он вылез из камыша, подошел к «уазику». Зеленый капот еще хранил тепло и пах знакомым запахом автогонок и многодневных ралли. На сиденье лежал костюм. Чужой костюм, рядом с ним валялась черная кожаная кепка, тоже чужая. Чужим было все — носки, туфли. Он никогда в жизни не взял ничего чужого. Но голос внутри сказал: «Помни, все помни». Валентин взял пиджак, в нем был бумажник. Раскрыл его и увидел паспорт. Лицо на фотографии чем-то напоминало его, и деньги там были. Рублей, наверное, двести. Он положил все это обратно. Хлопнул по капоту, прощаясь с машиной, и услышал грохот. Где-то вдали летел поисковый вертолет. Тогда он скинул робу, ботинки и серую рубашку, стремительно переоделся, прыгнул в машину и включил зажигание.

Ах, как давно он не испытывал счастья движения!

Как давно. Машина была послушна каждому прикосновению руки. Он жал, жал на газ, и степь летела ему навстречу стремительно, как раньше гоночная трасса. Газу, еще газу!

Валентин увидел вдалеке маленький домик аэропорта, он все приближался и приближался. На взлетной полосе прогревал двигатели двукрылый «АН».

Скорее. Скорее.

Он затормозил у входа. Выскочил из машины и увидел двух милиционеров. Они шли к нему, и все оборвалось, похолодело, и кончилось счастье. Это был преждевременный финиш его многодневной гонки.

— Вы, товарищ, здесь оставляете машину? — спросил сержант.

— Да. Я последним рейсом вернусь, — хрипло ответил Валентин.

— Тогда прошу отдать мне ключи.

— Почему?

— Вы из геологической партии Ерымова?

— Да, — постепенно спокойствие возвращалось к нему.

— Совершен побег, преступник может воспользоваться машиной.

— Ключи в зажигании.

— Прилетите, мы вам их вернем.

— Спасибо, — ответил Валентин и только теперь почувствовал, как из-под кепки на лоб течет пот.

Сержант козырнул, освобождая дорогу.

Валентин вбежал в маленькую комнату, бросился к кассе.

— Один билет до Алма-Аты.

— Ваш паспорт, — ответила кассирша.

— Пожалуйста.

Она раскрыла его, не глядя на фотографию, начала записывать фамилию.

А в алма-атинском аэропорту, огромном и шумном, Суханов взял билет на Москву.

До рейса оставалось два часа, и он пошел в парикмахерскую.

— Побрить и постричь, — попросил он мастера.

— У вас странная стрижечка, — мастер обошел его со всех сторон, словно скульптор, работающий над глыбой гранита.

— Я геолог, в поле, знаете ли, так удобнее.

— Может быть, я в ваших полях не был. Домой едете?

— Да, домой.

— Знаете, что я сделаю? Я вам выбрею пробор. Получается очень модно. Короткая стрижка и пробор. Вы будете похожи на Макнамару.

— На кого? — изумился Валентин.

— На Макнамару, был такой сенатор в США.

— А вы его стригли?

— Нет, мне о нем рассказывал один клиент, журналист.

Ах, какое блаженство почувствовать на лице горячее прикосновение компресса. Потом мастер натер его кремом, потом сделал массаж, потом… Да много чего было потом.

Он вышел из парикмахерской, держа кепку в руке.

По аэропорту шел не бывший зэк. Шел похожий на сенатора Макнамару подтянутый, элегантный человек, летящий по своим весьма важным делам.

Он купил сумку с надписью «Олимпиада-80», в соседнем ларьке приобрел зубную щетку, помазок, крем для бритья, станок и лезвия. Теперь он был настоящий пассажир, с багажом. Человек, ни у кого не вызывающий подозрение. Потом Суханов сидел в ресторане аэропорта, ел комплексный обед, казавшийся ему необыкновенно вкусным, курил и бездумно смотрел на стоящие на летном поле самолеты.

Да, он не был преступником. Он был честным и наивным человеком, почерпнувшим сведения о побеге из книг и кинофильмов. Будь он осторожнее, злее, матерее, он наверняка заметил бы крепких молодых ребят, которые сидели с ним в парикмахерской, обедали вместе в ресторане, вели его по зданию аэропорта.

С той минуты, когда руководство МВД дало добро на проведение операции под кодовым названием «Побег», цепь случайностей преследовала Суханова.

Люди, проводящие операцию, изучили психологию этого человека, выстроили за него цепь нужных им действий и незримо руководили его поступками. В операции этой было учтено все: личность Суханова, его нравственные критерии, его спортивные качества, его состояние на сегодняшний день. В дело даже пошла телеграмма, данная Сухановым из аэропорта, по адресу, проштампованному в бланке прописки чужого паспорта:

«Тургай, улица Ленина, дом 4. Козлову Валерию Григорьевичу. Машина у аэропорта Козы. Деньги и вещи вышлю в ближайшее время. Простите меня».

Если бы он знал, что по этому адресу находится Тургайский отдел внутренних дел. Если бы он знал, как, проверяя арматурные ведомости осужденного, подполковник Орлов подбирал костюм, рубашку, носки, кепку. А потом, одев во все это лейтенанта Рево, отправил его именно туда, где спрятался Суханов. Всю ночь специальная группа наблюдала за передвижением Суханова, пользуясь приборами ночного видения. Но Суханов не знал об этом. Он продолжал свою многотрудную гонку. Сейчас он думал только о том, что ждет его в Москве.

Объявили посадку, и он с группой пассажиров пошел к самолету. Место его было у окна, а рядом сел плечистый человек в кожаном пиджаке. Самолет взлетел, и Суханов заснул сразу же.

Вадим смотрел на него и думал, что главное теперь — Олег Кудин по кличке Чума. Не простой парень Олег Кудин, друг и поклонник заслуженного мастера спорта Валентина Суханова.

Олег Кудин готовил машину к гонке. Впервые он решил выступать на «багги». Кухарский не советовал ему садиться на это «подобие автомобиля», не «портить руку», но разыгрывалось первенство Московского ДОСААФ именно по этому классу машин, а главное, соревнования ДОСААФ были первыми, в которых Олег Кудин мог принять участие после всего, что с ним произошло.

У него был второй разряд, как у автогонщика. Любое призовое место давало ему первый. А победа — звание «Мастер спорта СССР».

Черный серебряный квадрат был заветной мечтой Олега Кудина.

Председатель райкома ДОСААФ Николаев сказал ему:

— Ты, Олег, у нас самый сильный гонщик, выиграешь осеннее первенство, будем рекомендовать тебя в сборную столицы. Готовь машину.

И он готовил машину. Он разобрал ее, словно детский грузовик. Ощупал каждую гайку, шестерню, болт. Бесконечно менял детали, даже внес определенные конструктивные новшества в облегчение своих «багги». Осенняя гонка должна была состояться десятого октября. У Кудина еще было время, тем более что Кухарский, хоть и не одобрял этот вид машин, все равно помогал. А он был великим специалистом. Вообще эта осень должна была стать счастливой для Олега. Светка ждала ребенка, он поступил на подготовительное отделение заочного автодорожного института. Все шло, как надо. Даже мать наконец успокоилась, переехала к Светке помогать по хозяйству. Правда, с деньгами было туговато. Но он брал учеников по вождению. Преподавал частным образом. Это законом не возбранялось.

Олег копался в двигателе, напевая что-то о матросе, сошедшем на берег. За этим занятием и застал его Саша Крылов.

— Привет, Олег, — Саша улыбнулся добро и широко.

Он действительно был рад видеть Кудина.

— Здорово, лейтенант Саша, — Олег тоже обрадовался. — Ты куда пропал?

— Да все дела.

— Жуликов ловишь?

— Ловлю.

— Ну и как?

— Да замечательно.

— Ну и молодец. Я руки не подаю, видишь, весь в солярке. Ты чего же, обещал в гости заехать. Светка пельменей налепила, подругу позвала.

— Да не мог я, ну а подруга как?

— Что как?

— Ну вообще?

— Вообще классная девчонка. Ноги из коренных зубов растут. Со Светкой в Доме моделей работает.

— Знаешь, Олег, наколку себе сделаю.

— Нет в жизни счастья, что ли?

— Ее. Ты скажи, что это за чудо у тебя?

— «Багги». Слышал? Я записан на ней на осеннее первенство.

— Олег, — голос Саши даже сел от волнения, — дай прокатиться.

— Ты машину-то хоть водил?

— У меня права.

— Это ты ГАИ говори. Умеешь?

— Конечно. Один круг по двору.

— Ладно, я скорость закреплю, и езжай.

Крылов залез в машину, выжал сцепление, и «багги» покатилась по двору.

— Спокойнее, — кричал Кудин, — так! Молодец! Доверни руль! Круче! Так! Теперь ко мне.

Машина остановилась, и из нее вылез ошеломленный новизной ощущения Саша.

— Слушай, Олег, я тоже хочу автоспортом заняться.

— Ты тогда из милиции уходи. Автоспорт любит постоянство.

— Ты прав, любое настоящее дело любит именно это.

— Саша, ты ко мне в гости пришел? — поинтересовался Кудин.

— Да нет, Олег, по делу. Ты погоди. Мы с твоим Сухановым разобрались и доказали его непричастность к краже.

— Это ваш длинный, в замшевом пиджаке сделал?

— Да, наш шеф.

— Молодец.

Кудин помолчал, вытирая руки концами.

— Не ожидал, — криво усмехнулся он.

— Почему?

— Больно модный. Такой, знаешь, фраерок от милиции.

— Напрасно ты так. Он мужик прекрасный и работник один из лучших. Это он попросил меня зайти к тебе. Орлов и сам бы приехал, но он в командировке.

— А что случилось?

— Суханов бежал.

— Как?

Кудин сел на горячий радиатор и, матерно выругавшись, вскочил.

— Как? — снова спросил он.

— Ты что, не знаешь, как бегают?

— Зачем, он же невиновен?

— Он еще этого не знал. Он убежал мстить тем, кто его засунул в тюрьму.

— Ментам, — ужаснулся Кудин.

— Да нет, тем людям, которые привязали к краже сначала тебя, а потом его.

— Он не сможет с ними разобраться. Суханов не из того профсоюза.

— Он придет к тебе. Я думаю, сегодня. Ты должен сделать все, чтобы он явился с повинной.

— Я сделаю, Саша, скажи своему шефу.

— Мы очень надеемся на тебя.

— А что мне делать?

— Я думаю, он придет и попросит твоей помощи. Ты позвонишь мне, скажешь, дружок с машиной есть, он отвезет нас к этим людям, и мы их возьмем.

— Я тоже буду участвовать, — глаза Кудина стали острыми, как ножи.

— Да.

— Ты же знаешь, у меня к ним счет.

— Только в пределах, Олег.

— Хорошо, Саша.

— Он знает твой старый адрес?

— Да.

— Ты несколько дней поживи там.

— Ради такого дела — хоть всю оставшуюся жизнь.

Самолет садился в вечернюю Москву, прямо в огни города, легшие под крыло. Но вот они проплыли мимо, появились посадочные знаки — открылся аэропорт Внуково. Машина, тяжело ударившись шасси, побежала по бетону полосы. Вадим посмотрел на Суханова. Тот спал. Его не разбудил ни толчок посадки, ни рев двигателей, ставший особенно отчетливым. Он толкнул его в плечо.

— Да? — Суханов открыл глаза.

— Извините, но мы прилетели.

— Спасибо. Это Внуково?

— Да.

Когда они вышли на трап, Суханов на секунду остановился. Вадим шел за ним, он не торопил его, понимая состояние этого человека. Они шли к автобусу, потом ехали на нем к двери аэровокзала. Здесь Суханова повели двое. Вадим знал этих ребят, от них мало кто уходил. Суханов вышел на площадь, и к нему подбежал таксист.

— В Москву?

— Да.

— Поехали. Не возражаете, я еще двоих возьму?

— Конечно, нет.

Такси выбралось со стоянки, за ним пошел обычный «жигуленок». Вадима ждала машина. В ней сидел Калугин.

— Ну как? — спросил он.

— Пока нормально.

Ожила рация.

— «Первый», «Первый», я «Пятый», как слышите меня, прием.

— «Пятый», я «Первый», слышу нормально, докладывайте.

— Все идет по плану, объект ведет себя спокойно.

— До связи, «Пятый», я еду в Управление, докладывайте мне через каждые полчаса.

— Понял вас.

— Поехали, Филиппыч, — Вадим откинулся на сиденье и заснул.

— Вам куда? — спросил шофер Суханова.

— На Арбат, на Новый.

— Сразу видно настоящего москвича — в голосе водителя послышалось одобрение, — приезжие говорят «на Калининский».

Валентин не ответил, он был поглощен встречей с Москвой. Когда живешь в ней, не замечаешь многого.

Привыкаешь к городу и все кажется неинтересным и обыденным, как собственная квартира. Часто истинный москвич ругает свой город за многолюдность, толчею, спешку. Что делать, он живет в столице, а у нес свой темп — стремительный. Хочешь не хочешь — подлаживайся к нему. Но стоит настоящему москвичу покинуть свой город, как на третий же день он начинает тосковать по нему. Когда-то Валентин впервые выехал за границу, на соревнования в Прагу. Три дня он ходил по ее улицам и площадям заходил в маленькие кафе, искал в магазинах сувениры для друзей. Он даже нашел улицу, которая понравилась ему больше всех. Называлась она Парижская. Солнце отражалось в огромных окнах представительств иностранных авиакомпаний, и Суханов чувствовал, что попал в преддверие мира, знакомого по книгам и фильмам.

А на четвертый день он проснулся с ощущением острой тоски, сначала он не понял, откуда она взялась. Но, выйдя в город, физически ощутил отсутствие арбатских переулков. Он отгонял первым, выиграл все заезды и, к изумлению команды, улетел в Москву.

Но сегодня он возвращался не из Праги, поэтому чувство его было более обостренным, тем паче он знал, что скоро вновь расстанется с любимым городом на многие годы. И он не просто смотрел из окна на пролетающие улицы и дома, он впитывал в себя их, стараясь запечатлеть в памяти, чтобы потом длинными ночами в бараке, закрыв глаза, мысленно ходить по ним.

Острой болью по сердцу ударил родной дом, открывшийся издалека. Суханов даже прикусил губу, чтобы не навернулись слезы на глаза. Машина проскочила Каменный мост, пронеслась по улице Фрунзе, нырнула в тоннель и, сделав сложнейший пируэт, вновь выехала к Гоголевскому бульвару, свернув на Арбат.

— Остановите здесь, — попросил Суханов.

— Пожалуйста, — весело ответил шофер.

Валентин расплатился и вышел. Такси отъехало. Суханов вошел в телефонную будку, набрал номер. Телефон молчал. Человек, занявший за ним место у автомата, повернулся внезапно и сел в «Жигули», стоявшие у тротуара.

— «Первый», «Первый», я «Пятый».

— Докладывайте.

— Объект набрал номер 241-78-74.

— Продолжайте наблюдение.

Вадим поднял трубку, позвонил дежурному.

— Немедленно установите номер 241-78-74.

— Есть.

— Я жду.

***

— Ты, дорогая Марина, дура. Набитая дура. Ну что ты натворила? Ко мне приезжал Борис, он в бешенстве. Тебе не так легко будет восстановить с ним отношения.

Ира ходила по комнате, куря сигарету какого-то невероятного цвета.

— Ну что ты делаешь? Сидишь дома, как привязанная, и ждешь звонка. От кого? А Борис достал уже путевки на Пицунду, в писательский пансионат. Сентябрь месяц, бархатный сезон. Хватит, поехали, я помирю вас.

— Не надо, — устало ответила Марина.

Она лежала на диване, свернувшись под пледом, с трудом воспринимая, о чем говорит подруга, мысли ее были заняты совсем другим.

— Не надо, — передразнила ее Ира, — не надо. А что тебе надо? Борис мужик с положением, с перспективой, через год-другой уехали бы в хорошую страну. У тебя было бы все, а для души крути роман хоть с милиционером, хоть с мясником.

— Это пустой разговор, — Марина села, поправила волосы, взяла сигарету.

— Так и будешь сидеть и ждать его звонка?

— Так и буду.

— Дура, ох, дура. Кто ты ему?

— Не знаю, просто он для меня все.

— Поздравляю, — Ира картинно развела руками, — втюрилась. Истеричка ты.

— Я его люблю.

— Ну и люби, кто тебе не дает. Но муж должен быть с положением в обществе.

— А у Вадима есть положение в обществе.

— Какое же?

— Он настоящий мужчина.

— В последний раз спрашиваю, ты поедешь со мной?

— Нет.

— Ну и кисни.

Ирины каблуки гневно простучали в прихожей.

— Настоящий мужчина, видите ли, — с иронией крикнула она от двери.

Оставшись одна, Марина взяла книгу, лежащую на диване. Ее перед отъездом читал отец. Он любил только военную прозу, видимо, она переносила его в молодость. Марина не читала ее. Как-то в Кабуле один из писателей, подраненный в провинции, сказал ей:

— Военная литература пишет историю крови, пролитой на земле.

Она считала это необыкновенно точным.

Вообще литература изменилась за последнее время. На нее слишком много стали накладывать обязательств. Она вспомнила один из ночных разговоров дома у Вадима, он спорил со своим коллегой, который во всех несчастьях обвинял писателей, пишущих детективы. Вадим тогда сказал:

— Давайте не будем пенять на литературу. Никакая книга не научит и не отучит человека воровать. Это наша обязанность. А свои просчеты нечего перекладывать на плечи других.

Как теперь она странно живет. Думает о нем, цитирует его.

Вот уж действительно непонятен и необъясним механизм любви.

Она взяла книгу о войне, раскрыла ее посередине и прочитала первую фразу: «Рота накапливалась для атаки. Склон оврага был глинистым, осклизлым…»

Марина закрыла книгу, подошла к зеркалу и долго смотрела на свое отражение. «Действительно Ирка права. Дура я, дура, — подумала она, — куда лечу, куда валюсь? Уехал, прислал телеграмму, и все. Борис даже из Парижа звонил. А он не мог». И вдруг в памяти всплыла летящая по улице машина, падающий Вадим, пожилой человек, раненный ножом. Она вновь услышала выстрелы и грохот бьющихся «Жигулей». И ей стало страшно. Страшно, как никогда раньше. Зазвонил телефон.

— Да.

— Это я.

— Это ты, Орлов?

— Да, милая.

— Приезжай.

— Не могу.

— Тогда я приеду к тебе.

— Невозможно.

— Работа?

— Да.

— Ты где?

— В кабинете.

— Будешь там всю ночь?

— Наверное.

— Можно позвонить тебе?

— Нужно.

Внезапно в трубке Марина услышала длинный пронзительный звонок.

— Извини.

Вадим повесил трубку.

Суханов поднялся на второй этаж и остановился у квартиры Кудина. На лестничной площадке полумрак создавал иллюзию безопасности. Он несколько часов проходил по Москве, устал. Звонил без конца Наташе, но телефон ее не отвечал. Он оказался один в родном городе. И любимый им город внезапно стал чужим. Он не принимал его такого, каким он был сейчас. И во всем этом городе жил один лишь человек, который мог понять Валентина. Прежде чем войти в подъезд, он посмотрел на окна квартиры Кудина, они теплились добрым огнем. За ними жил его друг. Так чего же ты ждешь? Дави на звонок. В этом доме тебя примут и простят. Суханов нажал на кнопку. Дверь открылась сразу, словно его ждали. На пороге стоял Олег.

— Валя? Заходи — сказал он просто, словно они только что расстались.

Суханов шагнул в прихожую. Они обнялись.

— Проходи, — сказал Олег, — я один дома.

В коридоре стоял специфический запах старых московских квартир. Он был настолько знаком Валентину, что глазам сразу стало горячо. Суханов вспомнил дом и запах этот вспомнил, он был особенно ощутим, когда он возвращался в детстве домой с дачи. Тогда он тоже жил в этом доме на Грузинском валу. Квартиру на Серафимовича отец получил в конце пятидесятых годов. В этом дворе прошло детство Вальки Суханова. И разве он мог подумать, что придется явиться сюда беглым зеком,

— Ты будешь есть? — спросил Кудин.

— Буду, Олег.

— А выпить хочешь?

— Нет. Мне сейчас нельзя пить.

Олег на кухне жарил яичницу с салом, запах ее был восхитителен для Суханова. Он сидел на табуретке, сделанной из автомобильного кресла, прислонись плечом к стене, и дремал. Кудин с острой жалостью посмотрел на него. Как же ему хотелось помочь Вале Суханову, и он знал, как это сделать. Он, Олег Кудин, по кличке Чума. Потом они ели яичницу и пили чай, а после закурили.

— Давай, — сказал Кудин, — говори, зачем пожаловал.

Ах, каким неопытным был Суханов, даже это не насторожило его. А может быть, он прислушивался только к себе? К тому, что жило внутри его, к своему горю и боли.

— Я любил женщину, Олег, из-за нее я взял на себя ограбление дачи Муравьева, из-за нее я пошел в лагерь. А она оказалась…

— Сукой она оказалась. Валя, ведь и меня три дня крутили по этому делу. Они подкинули туда мои документы.

— Как! — Суханов вскочил.

— А так. Валек. А ты прикрыл их. Что теперь?

— Поехали к ней, я хочу взять ее и отвезти в милицию.

— Потом что?

— Потом поеду в лагерь, отбывать срок.

Кудин внимательно посмотрел на Суханова. Он думал о том, смог бы он решиться на такой шаг.

— Хорошо, только позвоним моему другу, у него машина.

— Надежный парень?

— Мой друг.

— Учти, там могут оказаться опасные люди.

— Он крутой парень.

— Звони.

Зазвонил телефон, и Крылов поднял трубку.

— Крылов.

— Подъезжай к моему дому, — сказал Олег Кудин.

— Он повезет нас?

— Да. Он хочет сдать ее в милицию.

Саша положил трубку и повернулся к Вадиму.

— Кудин? — спросил Вадим.

— Да, товарищ подполковник. Суханов хочет ехать к этой даме и привезти ее в милицию.

— Поезжай. Ее дом под контролем, но очень важно, чтобы именно Суханов привез ее к нам. Если что, Саша, там будут Чумаков и Мусатов. Помни, клиенты наши опасны до крайности. Оружие применяй, судя по обстановке. Ребят сдерживай. И упаси Бог, если ее Суханов ударит.

— Есть.

У дома Кудина Саша увидел знакомые «Жигули». Один из инспекторов стоял у подъезда.

— Ты куда? — спросил он Крылова.

— Туда.

— Будешь брать?

— Нет. Поедете за нами, только аккуратно.

— Команды не было.

— Сейчас получишь.

Крылов быстро взбежал по ступенькам, позвонил. Дверь открылась, и он увидел Суханова.

— Знакомьтесь, — сказал Кудин.

— Валентин.

— Александр. Поехали, ребята?

— Поедем, — ответил Кудин, — я тебе все по дороге объясню.

Они ехали по пустой Москве, Суханов молчал, а Кудин пересказывал Крылову знакомую историю. Тот кивал, поддакивал, возмущался, всем своим видом показывая искреннюю заинтересованность в происходящем. Не доезжая Театра им. Вахтангова, они въехали в переулок и остановились у большого старого дома.

— Ты, Валя, ее окна знаешь? — спросил Крылов.

— Конечно.

— Горят?

— Нет.

— Пойдем позвоним.

Они вошли в автоматную будку, набрали номер 241-78-74, Телефон молчал.

— Будем ждать.

— А вдруг она в отпуске? — спросил Кудин. — У Вальки каждая минута на счету.

— Будем ждать, — твердо сказал Саша и нажал на локоть Кудина.

Он уже знал, что Наталья Васильевна Кольцова находится в Москве, что она подала документы на вступление в брак с бельгийским подданным Альбертом Корнье, вице-директором посреднической фирмы из Антверпена.

Они ждали, а время шло и шло. И каждый из троих думал о своем. Правда, Саша трижды звонил жене, успокаивал ее, но на это никто не обратил внимания. Только Кудин ехидно поинтересовался, почему он его не позвал на свадьбу.

Шло время. Окна были темны, и телефон глух.

Наконец, когда начало светать, в переулок ворвался «ситроен», приземистый и дорогой. Он, качнувшись на рессорах, остановился у подъезда. Дверь распахнулась, и вышла Наташа. Все замерло, и сердце покатилось куда-то. И сразу стал слабым Валентин Суханов, увидев в полумраке улицы знакомый силуэт.

— Иди, — сказал Кудин, — иди. Валя.

Наташа что-то говорила по-французски, прощаясь с водителем, наклонясь к окну машины. Машина рванулась, она послала ей вслед воздушный поцелуй. А когда обернулась… она увидела Суханова. Он стоял в шаге от нее. Стоял спокойно, засунув руки в карманы брюк.

— Нет, — прошептала она и сделала шаг назад.

Суханов стоял и улыбался, но она увидела, как много прячется за этой улыбкой.

— Нет, — крикнула она и шагнула назад.

— Стой, сука, — сказал человек за спиной и крепко взял ее за руку.

— Иди в машину, Наташа, — спокойно, даже слишком, произнес Суханов.

— Зачем? — холодея от ужаса, спросила она одними губами.

— Мы совершим маленькое свадебное путешествие. У нас же его не было. Ты сделала так, что я уехал один.

Она оглянулась и увидела третьего, стоявшего у машины.

— Не надо, Валя, не надо, я молодая, я жить хочу.

— А ты и будешь жить. Я не собираюсь убивать тебя. Ты перепутала нас со своей компанией. Мы гонщики, а не урки.

Она словно во сне села в машину на заднее сиденье между двумя неизвестными парнями, а за руль сел Суханов. «Жигули» сорвались с места и, не обращая внимания на знаки, рванули к бульварам.

Промелькнула Никитская площадь, потом Пушкинская, на Петровке Суханов повернул налево.

— Направо в переулок, к тому входу, — сказал парень, сидевший рядом с ней.

Машина остановилась у подъезда, и сразу вслед за ней подлетела другая.

— Вылезай, — сказал Суханов.

И она вышла на улицу. Страх настолько овладел всем ее существом, что она плыла, словно во сне, подчиняясь какой-то чужой, недоброй воле.

— Пошли, — сказал Крылов.

Они строем вошли в подъезд. Там их уже ждали. Суханов увидел невысокого человека в очках и с изумлением услышал, как Саша сказал:

— Валентин Суханов явился с повинной, товарищ майор, он помог нам задержать подозреваемую Кольцову.

Валентин повернулся к Олегу. Тот улыбнулся, кивая головой, мол, не бойся, все в порядке.

— Пойдемте, Суханов, — сказал Калугин, — вас ждут.

— А я? — шагнул к ним Кудин.

— И вы, конечно, Олег, ваши показания нам очень важны.

Они прошли мимо милиционера, проводившего их внимательным взглядом, и поднялись на третий этаж.

— Олег, — попросил Калугин, — если вам не трудно, подождите в соседнем кабинете.

Калугин и Суханов вошли в комнату, и Валентин увидел плечистого высокого мужчину, летевшего в ним в самолете. И внезапно еще неясная догадка мелькнула в голове.

— Здравствуйте, Суханов. Садитесь. Курите.

— Здравствуйте, — Валентин взял со стола сигарету, закурил.

— Я очень рад, Суханов, что вы пришли с повинной, рад, что помогли нам.

Валентин молчал, жадно глотая дым.

— Мы внимательно ознакомились с вашим делом. Непричастность к ограблению дачи Муравьева Валентином Сухановым доказана полностью.

— Так, значит…

— Да, будем считать, что мы бежали из колонии вместе с вами.

Суханов ничего не ответил. В кабинете повисла тишина. Вадим не нарушал ее, давая Суханову возможность подумать.

А думать ему предстояло о многом. Слишком даже.

Орлов понимал состояние этого человека. Но вместе с тем он понимал, что Валентин Суханов, бежав из лагеря, теперь не просто человек, оправданный по первому делу, но и преступник, совершивший свой проступок обдуманно и сознательно. И неважно, какими мотивами руководствовался он, совершая его.

— Валентин Андреевич, возьмите ручку и бумагу.

Суханов взял.

— Теперь пишите. Явка с повинной. Написали? Так, хорошо. Ниже. Я, Суханов Валентин Андреевич, осужденный…

Суханов писал, а Орлов думал уже о разговоре с Кольцовой.

Наконец Валентин расписался.

— Кажется, все.

— Прекрасно, разрешите, прочту.

Орлов быстро пробежал глазами бумагу.

— Вы все вспомнили?

— По-моему, да.

— Теперь так. Лейтенант Стрельцов отвезет вас домой. Ваша мать предупреждена. Вы пока, до решения прокурора, будете находиться дома. Лейтенант Стрельцов погостит у вас некоторое время. Вы не возражаете?

— Нет, — Суханов усмехнулся, он подумал, какие аргументы смог бы выдвинуть для возражения.

— Прекрасно, Валентин Андреевич, я верю вам, но тем не менее. Я не просто частное лицо, я представитель закона. И поэтому хочу сказать вам, что любая ваша попытка выйти, даже на лестничную площадку, будет пресечена. По-моему, вы убедились, что мы умеем работать, — Орлов поднял трубку.

— Стрельцов, зайдите. Возьмите Кудина, Алеша, и поезжайте. Я позвоню вам, — сказал он вошедшему лейтенанту.

Стрельцов вышел, и сразу же распахнулась дверь и вошел Кудин.

— Товарищ Орлов, мы тогда не так поговорили, я не знал…

Он еще говорил что-то много и сбивчиво, благодаря и радуясь.

Вадим смотрел на него, усмехаясь, потом прервал:

— Слушай, Чума, не сердись, что я тебя так называю. Помни, что люди живут по одним законам, а такие, как Алимов, по другим. Ты пришел к нам и стал жить как все. За это благодари только себя. Нас не надо. Я не хочу читать тебе популярную лекцию о добре и зле, но все же знай, что миром правит добро. Поэтому ты и помог нам и помогаешь своему другу. А я не носитель добра, я его только охраняю. Оно во всех нас. В тебе, Суханове, Стрельцове, в твоей девушке. Езжай с ними и помни. Это очень важно, не забывать о добре. Иди.

У дверей Кудин обернулся и спросил.

— А правда, что Алимов погиб?

— Правда. Я тебе скажу свое личное мнение: он вообще не должен был жить на земле.

Олег ушел, а Вадим позвонил Марине. Услышав ее заспанный голос, он сказал:

— Я еду к тебе.

— Приехать за тобой?

— Не надо, у меня машина.

— А сколько времени?

— Пять, — Вадим взглянул на часы, — у меня есть три часа.

Через три часа он должен был начать допрос Кольцовой.

Раньше она жила как все. Кончила школу, поступила в иняз, вышла замуж по любви за Славу Кольцова, инженера-химика. Училась она хорошо, и языки любила. Прекрасно знала английский и французский, поэтому, когда представитель Интуриста проводил собеседование с выпускниками, он взял ее сразу. Работала она тоже хорошо. Ей объявляли благодарности, премировали, отправляли за рубеж. И со Славой она жила хорошо. Он был добрым и ласковым, влюбленным в нее беспредельно. Но однажды она устала. Просто так, взяла и устала. Ей надоело копить деньги на сапоги и выплачивать долги за дубленку. Слава был очень хорошим, но получал мало. И тогда он уехал на Север, на строительство химкомбината. Там платили полярные, и у него стал большой оклад. Ежемесячно он присылал ей триста рублей. Да она получала сто пятьдесят. Но и этого ей не стало хватать. Ее ближайшая подруга Нелля, когда Наташа пожаловалась ей, со смехом сказала:

— Я уж не помню, кажется, Сократ сказал: «Если хочешь сделать человека богатым, не прибавляй ему денег, а убавляй желания». Так что умерь пыл, дорогая, при твоих деньгах можно жить и еще на машину откладывать.

С Долгушиным она познакомилась в зарубежной поездке. Она была переводчицей в специализированной группе Союза художников. Он поразил ее сразу, сказав одну только фразу по поводу взаимоотношения двух членов группы.

— Друзья могут быть фальшивыми — враги всегда настоящие.

За много лет она впервые с интересом посмотрела на мужчину. Посмотрела и поняла, что он этого стоит.

В Москве они встретились случайно на улице у «Интуриста». Долгушин пригласил ее в «Националь». Она поехала к нему сразу же, в первый вечер. А днем он заехал к ней на работу и подарил ей кольцо с изумрудом.

— Это наше с тобой обручальное, — Долгушин нежно погладил ее по щеке.

Именно этот человек, который был старше ее намного, открыл для Наташи то, что всегда почему-то со смущением называют сексуальной жизнью. И она поняла, что не может жить без него. Понемногу, не сразу раскрывал он перед ней свои планы, завязывая ее. Используя. Сначала по мелочам, потом все крупнее и крупнее.

Она беспрекословно ложилась в постель с теми, кто был нужен Долгушину, наводила на квартиры. Она всегда хорошо училась, потом работала. И здесь она научилась многому. И начала вести свои дела параллельно с долгушинскими. Конечно, они были мелки, но давали ей верную прибыль. Это она нашла Корнье, влюбила в себя, заставила подать заявление о вступлении в брак.

Долгушин, собираясь в Париж, думал, что она и там станет его верной собакой. Нет. Она не думала бросать богатого бельгийца ради сбежавшего уголовника. За эти годы она стала зла и цинична. Ей иногда казалось, что внутри ее пустота, как в дорогой вазе, из которой выбросили цветы и вылили воду… Вместе с пустотой в ней появилась инертность мышления, она почти не думала ни о чем, кроме своих маленьких комбинаций, плыла по течению — и все. Но все же годы этой жизни развили в ней обостренное чувство опасности. Единственное, которое должно было бы управлять ее поступками.

Но душевная лень и инертность иногда подавляли даже его. Когда Алимов рассказал ей о фарфоровом камине, она согласилась немедленно, тем более что у Бориса был надежный покупатель.

С Корнье она ездила по Русскому северу. Еще там она заметила, как жадно он разглядывает иконы, изделия из финифти, картины. Бельгиец сам с удовольствием пошел на контакт. Он оказался весьма деловым человеком, даже слишком. Ему удалось найти канал сбыта, а это было главное для Долгушина. Для нее же главным стало другое — выйти замуж за Корнье и уехать навсегда в Антверпен. Альберт сам сделал ей предложение. Правда, этому предшествовало то, о чем не знал даже Долгушин. Он научил ее многому, а теперь пожинал «плоды просвещения». Вчера она была в ресторане с братом Альберта Полем Корнье. Он прилетел специально посмотреть на будущую родственницу. Прилетел и, видимо, остался доволен.

Альберт прилетел через три дня на традиционную осеннюю выставку в Сокольниках. Их фирме эти выставки были необходимы до крайности. Суметь стать посредником между советскими внешнеторговыми объединениями и западными фирмами сулило большую, а главное, стабильную прибыль. Внешторг был богатым партнером.

Брат Корнье привез ей подарки — вот это прекрасное платье от Баленсиага, в котором она сидела на колком казенном одеяле. Она не вспоминала, не думала, она только боялась. Но вместе с тем, понимая, что ее положение безнадежно, надеялась еще на слепую удачу, которая сопутствовала всей ее жизни. Конечно, она расскажет все о Долгушине. В конце концов она просто его любовница, он попросил, она попросила Суханова, вот и все. Судить ее не за что. А Алимова убрал Долгушин. Пусть он за все и отвечает. В конце концов она невеста иностранного подданного.

— Я хотела бы знать, за что меня арестовали?

Наташа сидела в кабинете Орлова, красивая и нарядная, похожая на какую-то экзотическую птицу, залетевшую в этот мир уголовного права и сыска.

— Наталья Васильевна, — Вадим откровенно залюбовался ею. Надо же, ночь в камере, а она свежа, будто только что от косметички.

— Наталья Васильевна, — повторил он, — вы не арестованы. Пока вы задержаны.

— Что значит пока? — Голос Кольцовой был безмятежно звонок. — Я хочу знать, что значит пока?

— Ну, если вы настаиваете, я вам объясню. Вы задержаны потому, что мы располагаем сведениями о вашей причастности к краже картин и ценностей у академика Муравьева.

— Это доказано? — так же невозмутимо спросила Наташа.

— Да, — твердо ответил Вадим. — Также мы докажем, что вы вместе с Алимовым и Сергеем Пронякиным, усыпив смертельной дозой снотворного сторожа Киреева, проникли в музей и похитили там каминную облицовку и шесть медальонов работы Лимарева.

— И это доказано?

— Доказание вины в нашем деле процесс сложный. Он потребует определенного времени. Но тем не менее я представлю веские улики, говорящие, что именно вы были в ту ночь у сухотинского особняка.

Наташа внимательно разглядывала Орлова. Если бы ей показали его на улице и сказали, что он работает в милиции, она бы не поверила. Хотя в сегодняшней жизни изменилось многое и, наверняка, изменились люди, работающие в этом доме. Она молчала и курила, думая о том, как ей удобнее построить собственную защиту. А то, что ей придется обороняться серьезно, она не сомневалась ни на минуту. Появление Суханова стало именно тем событием, которое многое расставило по местам. И Кольцова мучительно прикидывала, взвешивала на своих весах, что ей выгоднее: молчать или топить Долгушина?

— Наталья Васильевна, у вас в сумочке мы обнаружили технический паспорт на автомобиль «Жигули» — ВАЗ-2106 государственный номерной знак МНЗ 72-64. Это машина принадлежит вам?

— Да, — ответила Кольцова посте некоторой паузы.

— Наши эксперты осмотрели машину. На полу салона обнаружены следы почвы, структурно совпадающие с почвой во дворе особняка дома-музея.

— Вы прекрасно понимаете, что это не доказательство. Мне думается, что в основе своей структура почвы в Москве одинаковая.

— Правильно. Но на месте преступления обнаружился след правого заднего колеса вашей машины.

Вадим открыл сейф, вынул фотографию, бросил ее на стол.

— Вот фотография следа, вот заключение экспертов.

— Я могу сказать, что мою машину брал на вечер мой механик Алимов.

— Можете, — улыбнулся Вадим, — конечно, можете.

Он взял пепельницу и аккуратно вынул два окурка черных американских сигарет «More».

— Вас удивляет то, что я делаю? Судя по вашему лицу, да. На месте преступления нами обнаружены два таких же окурка.

— В Москве многие курят эти сигареты.

— Правильно, другого ответа я и не ждал. Но существует целая наука, которая нынче по остаткам следов слюны на мундштуке точно определяет человека, курившего сигареты. Первый анализ у нас есть. Сейчас сделаем второй.

— Ваши эксперты и это могут? — недоверчиво покачала головой Наташа.

— Представьте себе, что могут, и не только это. Но все это потребует лишнего времени. Понимаете, лишнего. А оно для нас очень дорого. Конечно, мне надо было начать с этого, помните, что суд учитывает поведение человека на предварительном следствии.

— Что со мной будет?

Голос ее был по-прежнему спокоен, ни один мускул не дрогнул на этом красивом лице. Через его кабинет прошло много народу. Всякого. Одни лгали нагло и бессмысленно. Были такие, что ненавидели молча, тяжело. Так и уходили в камеру молчком, не приняв никаких, даже самых веских, доказательств. Многие плакали. Эта же женщина вела себя так, будто ее нисколько не интересует собственная судьба. Словно разговаривали они сегодня о ком-то третьем, который с минуты на минуту должен войти в эту комнату. Кольцова вызывала у Вадима чисто профессиональное любопытство. Он никак не мог определить, что же прячется за ее спокойными глазами. Если бы он знал, как много пряталось за этим внешним спокойствием. Сейчас, именно сейчас Кольцова решила, кого ей выгоднее продать, и как можно дороже, тем самым смягчить удар, нанесенный ей.

— Так что же со мной будет? — повторила она вопрос.

— Это решит суд.

— Все-таки суд?

— Конечно.

— А вы знаете, что я невеста иностранного подданного?

— Альберта Корнье?

Наташа кивнула.

— Знаем, нам за это деньги платят. Но положение невесты подданного Бельгии не освобождает вас от ответственности перед законами страны, подданной которой являетесь вы.

— У него влиятельная родня. Они обратятся в МИД.

— Я думаю, что мы это переживем.

Впервые в ее глазах промелькнуло что-то отдаленно напоминающее беспокойство.

«По-моему, она скинула своего козырного туза», — подумал Вадим, внутренне усмехнувшись. Заявление, поданное в ЗАГС, казалось ей достаточно надежным щитом. А теперь внезапно выяснилось, что щит этот не из железа, а из пластмассы.

— Наталья Васильевна, поверьте моему опыту, — Вадим закурил сигарету, весело глядя на задержанную, — ни один человек, тем более иностранец, не станет связываться с уголовщиной. Вы очаровательны, но доброе имя для представителя фирмы важнее. А впрочем, что я вам рассказываю об этом, вы же все прекрасно знаете без меня.

— Хорошо, — Кольцова взяла сигарету, покрутила ее в руках и положила на место, — хорошо, я скажу все. Пишите. Что же вы не пишете?

— Минутку, вы не будете возражать, если наша беседа будет записана на магнитофон?

— Какая разница, хоть на видеопленку, — устало махнула рукой Кольцова. — Только я буду говорить все по порядку, как умею, а вы задавайте мне вопросы.

Она рассказывала спокойно, почти без интонации, устало и равнодушно. Вадим слушал внимательно, иногда перебивая ее исповедь наводящими вопросами. Слушая ее, он ловил себя на странной мысли: ему становилось иногда жалко, что он сыщик, а не романист, какую поучительную книгу можно было написать о человеческом падении. Вадим слушал, все более внимательно глядя на задержанную. Придя много лет назад в милицию, он допрашивал фиксатых, исколотых татуировками домушников. Они были, как правило, здоровые, опухшие от пьянки и сна в камерах. Да мало ли кого ему приходилось допрашивать. Но шли годы, менялись методы и формы преступлений. Менялись и сами преступники. Кольцова была одним из ярких примеров качественного переворота, произошедшего с его клиентами. Но ни внешность, ни одежда, ни манеры не меняли главного — цели, ради которой люди переступали границу закона. Она всегда оставалась одинаковой — деньги и, естественно, все те блага, которые они могли дать.

Калугин шел к Орлову и в коридоре встретил Кольцову. Она прошла мимо него спокойно, как на прогулке, глядя перед собой никого не замечающими глазами. Вадим сидел в кабинете, сняв пиджак и распустив узел галстука, сигарета, лежащая на краю пепельницы, догорела почти до фильтра, видимо, он так и забыл о ней.

— Что нового, Вадим Николаевич? — Калугин снял очки, аккуратно протер стекла платком.

— Много, Игорь, очень много. Сейчас мы пойдем к руководству и прослушаем одну замечательную магнитную запись.

— А на бумаге есть следы? — осторожно поинтересовался Калугин.

— Игорь, я же не от конфирмации.

— На всякий случай, на всякий случай, — Калугин поднял руки, шутливо загораживаясь ладонями от Вадима.

— Ну что, пойдем? — Вадим встал.

Внезапно дверь распахнулась, и вошел Кафтанов.

— Слушай, в КПЗ паника, весь оперсостав бегает хоть одним глазом взглянуть на твою задержанную. Ты что, кинозвезду арестовал?

— Да нет, Андрей Петрович, просто участницу ограбления.

— Закрепил показаниями?

— Да, звонил в прокуратуру, сейчас приедет Малюков с постановлением об аресте.

— Пленка есть?

— Да.

— Включи.

— Я думал, у вас.

— А это и есть у меня, не забывай, кто до тебя сидел в этом кабинете.

Вадим нажал клавишу магнитофона, отошел к окну. За его спиной говорила Кольцова. Он снова слушал ее рассказ, именно рассказ, а не показания, и непонятное чувство вины почему-то пришло к нему, и вспомнил он молоденького участкового лейтенанта Гусельщикова, не снимавшего с себя ответственности ни за одного человека, живущего на его территории. Пленка кончилась, магнитофон прошипел и выключился. А трое в кабинете продолжали молчать. Наконец Кафтанов щелкнул зажигалкой и сказал только одну фразу.

— Вот сука.

Это так не вязалось с его руководящей корректностью и элегантным обликом, с его костюмами и рубашками, с его грубоватой иронией, что Вадим невольно засмеялся. Он вспомнил, как много лет назад они с Кафтановым брали здоровенного налетчика по кличке Боря-Маленький. Маленький оказался парнишкой крепким и порвал Кафтанову новый костюм — гордость Андрея в те далекие годы. Он надел его, собираясь с сестрой Вадима в театр. Борю затолкали в машину, а Андрей стоял посередине Уланского переулка и мрачно глядел на оторванный борт. Тогда он с такой же интонацией сказал:

— Вот сука.

— Ты чего смеешься? — посмотрел на него Кафтанов.

— Я Борю-Маленького вспомнил.

— Большой гад был, но мы его с тобой тогда заловили. Кстати, как ты решил с Сухановым?

— Он пока дома, под охраной.

— Надо решать вопрос кардинально. Пойдем к генералу. Теперь о Долгушине. Следите за ним. Когда прилетает этот бельгиец?

— Или завтра, или послезавтра. А насчет Кольцовой договорено, она в Кижах, с группой, приедет в пятницу.

— Молодец. Но думать надо, думать. Корнье — это не Алимов и не Боря-Маленький. Здесь нельзя ошибаться. Представителю посольства понадобятся твердые доказательства.

— Будут.

— Одно могу сказать, Вадим, с Сухановым ты придумал неплохо. Ты считаешь, что его можно оставить на свободе?

— Да. Но только до конца операции ограничить в передвижении.

Начальник Главного управления принял их после обеда. Он только что проводил делегацию софийской милиции и был поэтому приподнято параден.

— Садитесь, — он указал на стулья. — Кстати, остался кофе, кто хочет — не стесняйтесь.

— Василий Павлович, — Кафтанов налил кофе, — я думаю, пусть доложит Орлов.

— Конечно.

Орлов встал.

— Сидите, — генерал махнул рукой, — давайте сейчас без излишней субординации.

— Товарищ генерал, — начал Вадим, — после того, как наша группа занялась делом ограбления музея и смертью сторожа Киреева, нами проделано следующее. Арестован некто Силин, похитивший расписную плитку и узорную ковку. Все вещи изъяты и будут возвращены государству. Реализуя оперативные данные, мы вышли на некоего Алимова и его подручного Пронякина. Оба они погибли, но, судя по отпечаткам пальцев, Пронякин и есть тот Сережа, принесший Кирееву отравленную водку. При обыске на квартире погибшего Алимова найден камин французской работы, еще одна вещь, похищенная из особняка.

Начальник главка приподнял ладонь над столом, словно останавливая Вадима.

— Следовательно, все, кроме медальонов, найдено?

— Так точно.

— Продолжайте.

— Свидетель Гринин показал, что он, работая фотографом, снимал для Министерства культуры СССР целый ряд экспозиций, часть из которых впоследствии оказалась ограбленной.

— Конкретнее.

— Музей ремесел в селе Киржи, иконы в церкви села Лутребино, коллекция академика Муравьева и экспозиция в особняке Сухотина. Гринин показал, что некоторые слайды он частным образом, по существующим расценкам, перепродавал коллекционерам и искусствоведам. Среди них оказался Суханов Валентин Андреевич, осужденный по делу ограбления Муравьева. Внимательно ознакомившись с делом и изучив личность Суханова, мы пришли к выводу, что он взял на себя чужую вяну. Единственное, чего мы не знали — смысл его поступка. Я вылетел в учреждение, в котором отбывал наказание Суханов, но в день моего приезда он совершил побег. Выяснив, что Суханов бежит в Москву для сведения счетов с людьми, обманувшими его, мы приняли решение дать ему добраться до Москвы. Нами контролировался каждый шаг Суханова. Он действительно помог нам выйти на преступную группу и явился с повинной. Его непричастность к ограблению академика Муравьева доказана полностью.

— О нем потом, подполковник, сейчас по делу.

— С помощью Суханова, — настойчиво продолжал Вадим, — арестовали некую Кольцову Наталью Васильевну, переводчицу Интуриста, она дала показания о том, что преступную группу возглавляет Долгушин Юрий Петрович.

— Кто такой?

— Делец новой формации, по образованию искусствовед, год рождения 1926-й, член профессионального комитета литераторов, в 1951 году с группой ученых получил Сталинскую премию третьей степени за монографию о грузинской живописи. Поэтому по сей день числится в лауреатах Госпремии. Автор многих статей и нескольких книг. Также по делу проходит жених Кольцовой — бельгийский подданный Альберт Корнье, он вывозил краденое за рубеж. Лимарев у Долгушина, он должен передать его Корнье, получить деньги и уехать в научную командировку в Париж.

— Когда?

— Девятого сентября, товарищ генерал.

— За Долгушиным установлено наблюдение?

— Да, с сегодняшнего дня.

— Против Корнье есть весомые улики?

— Только показания Кольцовой.

— Этого маловато. Необходимо его взять с поличным, хватит нам господ иностранцев, пользующихся нашей добротой. Что есть на Долгушина?

— Пока только показания Кольцовой и Суханова. Но вот любопытное место в ее показаниях: «…Долгушин рассказал мне, что „убрал“ Алимова, Пронякина и Семена Яковлевича Липкина…» Мы проверили по нашей картотеке и оказалось, что Семен Яковлевич Липкин, он же РЫБКИН Семен Львович, кличка «Мося», дважды судимый вор-рецидивист, работающий по подложным документам директором, вернее, старшим продавцом в маленьком магазине в Сокольниках.

— Сообщите в Главное управление торговли. Пусть их кадровики почешутся. Что сделано?

— Липкин-Рывкин исчез, объявлен всесоюзный розыск.

— Хорошо, — генерал встал, прошелся по кабинету. — Теперь о Суханове. Вы считаете его невиновным?

— Да, товарищ генерал.

— Если так, поезжайте к горпрокурору и воюйте. У вас что-нибудь есть, Андрей Петрович?

— Нет, Василий Павлович.

— Что же, тогда Орлов свободен, а вы останьтесь.

Вадим вышел от начальника главка и спустился в столовую. До закрытия оставалось еще двадцать минут, и он надеялся, что ему достанутся какие-то недефицитные блюда. Нагрузив поднос остатками, Вадим подошел к столу.

— Диетическая пища — залог долгой жизни, — мерзко, как показалось Вадиму, сострил доедавший прекрасный лангет Смолин.

— И тому рад.

— Ты на ковре был?

— Вроде того.

— Слушай, я тут решил тебе помочь. Не благодари. Мой отдел прежде всего призван помогать людям.

— Ты, значит, у нас руководитель отдела альтруизма.

— Называй его как хочешь, но мы подняли дело Хомутова и надеемся, что к завтрашнему дню порадуем тебя в отношении Каина.

— Мы — это значит Калугин?

— Нет, это значит мы с Калугиным.

— Боря, а тебе не кажется, что дело, которым занимаюсь я сейчас, — твое?

— Кажется, но МУР — организация многознающая, и по ней поползли некоторые слухи о твоих служебных перемещениях. Поэтому я заранее хочу наладить добрые отношения с новым замом.

— А если это только слухи?

— Попал-попал, как говорят на бегах.

— Но я тебе тем не менее благодарен, Боря. Я сегодня генералу не доложил о Каине, боялся, что засмеет.

— А ты напрасно боялся. Я уверен, что Каин — подлинная фигура. Тебе Калугин нужен?

— Сегодня нет.

— К утру он принесет тебе портрет Каина.

— Только, пожалуйста, не из Библии с иллюстрациями Доре.

Вадим встал и, кивнув, пошел к выходу.

— Интеллектуал, — сказал ему в спину Смолин.

Филиппыч стоял у машины, с видимым отвращением разглядывая заднее колесо. Он скосил глаза, заметил Вадима и сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Как ездить — так все. А как насчет резины похлопотать, так никого.

— Ты это кому, Филиппыч? — наивно спросил Вадим.

— Народу. Куда едем?

— А ты обедал?

— При такой резине есть шесть раз в сутки положено, — Филиппыч грохнул дверью, усаживаясь в кабину.

— Так куда, на Кировскую?

— Нет, в горпрокуратуру.

Филиппыч рванул машину с места и выскочил на Петровку. Вадим откинулся на сиденье и закрыл глаза. День сегодня выдался нелегкий. И он еще не кончился, этот день. Еще предстоит неведомо какой разговор в прокуратуре города. Орлов не знал горпрокурора лично, видел его на совещаниях, слушал. О нем говорили как о человеке крутом и несговорчивом. А впрочем, чего незаконного он будет просить? Он едет за правдой. Но где-то внутри его голос подсказывал, что у его-то правды очень подмытая правовая сторона. Но тем не менее Вадим знал одно: если он получит отказ здесь, то пойдет к генеральному прокурору. Как ему удастся попасть к нему, он пока не знал, но был уверен, что попадет непременно.

Над городом умирал осенний день. Сентябрь начался солнцем и свежим ветром. Наступала любимая пора Вадима Орлова. Московская осень всегда действовала на него живительно и добро. Он словно уезжал на курорт. Раньше, до Марины, Вадим уходил на бульвары или уезжал в Сокольники и часами ходил по опавшей листве. Сокольники, любимые их с Валерой места. Когда-то, лет десять назад, если у Вадима выдавался свободный день, они уезжали туда к восьми утра. В парк только что начинали пускать. Он был свеж и глух. Гуляющие еще не появлялись, и они уходили к маленькому пруду, смотрели на плывущие в черной воде листья, на красные листья в черной воде и ждали, когда откроют чебуречную. Так начинался их день. Полный осени, солнца, разговоров. Они обходили все кафе и шашлычные. Пили пиво и кофе, да и кое-что покрепче пили, стараясь продлить этот счастливый осенний день. Вадим почему-то считал, что осень приносит ему счастье. Он не любил юга с его природой, похожей на театральную декорацию, и старался уйти в отпуск в октябре или ноябре. Под Москвой пустовали дачи, и он снимал дом на целый месяц, гулял по лесу, даже в дождь. Пил кофе у окна, глядя, как в лужах пузырятся капли.

Думая о Марине, Вадим понимал, что ему, наверное, придется отказаться от массы привычек и, возможно, лишиться своего осеннего одиночества, которое он так ценил. Время должно все решить. Мысленно связывая их жизни, он иногда остро понимал, что все может кончиться внезапно. Так же внезапно, как и началось.

Машина остановилась.

— Приехали, — сказал мрачно Филиппыч, — вон она, прокуратура.

Кабинет у Малюкова был маленький. Вообще, и Вадим это знал точно, почему-то именно правоохранительные службы ютятся в помещениях, не приспособленных для работы. Инспектора и следователи сидят в кабинетах вчетвером, а иногда случалось так, что всем одновременно приходилось допрашивать свидетелей. Но Малюков в прокуратуре — большой чин, был старшим следователем по особо важным делам, и ему поэтому выделили отдельные апартаменты. На этот раз Малюков надел штатский костюм. Орлов сравнительно давно не видел его и сразу же обратил внимание, что Олег пополнел.

— Олег, — Вадим хитро прищурился, — тебе самое время к нам переходить, скоро ты в этот кабинет не влезешь. Сидячая работа не для тебя.

— При чем тут работа, — жалобно ответил Малюков, — курить бросил, так аппетит такой разыгрался, что дальше некуда. Жру и жру.

— А ты не жри, — вспомнив сегодняшний обед, мстительно посоветовал Вадим, — или к нам в столовую перед закрытием приезжай.

— Может, курить начать, а, Орлов?

— Вопрос чисто риторический, и я на него не отвечаю. Ваш хозяин у себя?

— Да, я говорил, он нас примет. Ну что, вроде дело идет к концу?

Вадим постучал костяшками пальцев по столу.

— Плюнь через левое плечо.

— Три раза?

— Именно.

— Вы, сыщики, как бабы суеверные.

— Работа заставляет.

— Ты лучше скажи мне, подполковник Орлов, ты все бумаги взял?

— Все, — Вадим положил на стол папку.

— На что тебе этот Суханов сдался? Брат он твой, сын?

— Ты, Олег, действительно дурак или прикидываешься?

Малюков посмотрел на побледневшее лицо Вадима и сказал быстро:

— Пошутил я, понял, пошутил. Пошли.

Малюков встал. Вадим взглянул на него и расхохотался.

— Ты действительно здорово расползся. Смотри, живот из-под ремня вываливается.

— Лучше иметь большой живот, чем маленький горб, — отпарировал Олег.

— Это ты прав, конечно, но все же жрать прекрати. А то не сможешь носить красивый мундир — гордость работников прокуратуры.

Они прошли по коридорам, поднялись по широкой старинной лестнице и оказались перед дверью с черной, с золотом табличкой.

— Ну, — Малюков на секунду остановился, — пошли благословясь.

Секретарша не задержала их, и они вошли в кабинет. Прокурор Москвы, плотный человек с генеральскими звездами в петлицах кителя, махнул рукой, предлагая садиться.

— Ну-с, — насмешливо посмотрел он на Вадима, — с чем пожаловали?

— За правдой.

— Ишь ты, как красиво, я бы сказал, торжественно. Малюков мне докладывал, но слово к делу не пришьешь.

Вадим положил на стол папку. Прокурор надел очки, раскрыл ее и начал читать. Он читал внимательно и долго, усмехаясь про себя, что-то подчеркивая красным карандашом. Вадим наблюдал за ним, и на душе его становилось скверно. Он взглянул на Малюкова, и тот успокаивающе закивал головой. Видимо, еще ничего особенно тревожного не происходило. И Орлов начал мысленный спор с прокурором, проговаривая аргументы за себя и за него. Он даже успел придумать несколько вполне точных, правда, с некоторым пафосом, фраз.

— Так о чем же вы хлопочете, Вадим Николаевич? — Прокурор отложил бумаги, снял очки.

— Валентин Суханов не виноват…

— Постойте, дорогой подполковник, вы же юрист, сиречь правовед. Никто не отменял решение суда. А потом им совершено повторное преступление — побег.

— Понимаете, — Вадим сразу же забыл все красивые слова, — он явился с повинной, помог нам.

— Все это учтет суд при пересмотре дела.

— Но для него сегодня тюрьма — крушение всех надежд.

— А вы думаете, что за побег он не будет наказан?

— Я этого не думаю.

— Вот и слава Богу, а то мне пришлось бы принять у вас экзамен по уголовному праву. Так что же будем делать, Малюков, случай действительно необычный. Ведь если мы откажем, он на нас жаловаться пойдет. Пойдет?

— Этот, — Малюков кивнул в сторону Вадима, — этот может.

— Напугал ты меня, Орлов, поэтому решение мое таково. Возьмешь, Малюков, у Суханова подписку о невыезде до суда. А там пусть и решают его судьбу.

Прокурор встал, улыбнулся, протянул руку Вадиму.

— А ты молодец, Орлов. Хорошо, когда люди за правдой ходят.

Когда они подходили к двери, прокурор насмешливо сказал вслед Малюкову.

— Про таких, как ты, Олег, моя дочь говорит, что толстый живот не портит красивого лица.

Вадим не выдержал и расхохотался, глядя на растерянное лицо следователя. Прокурор встал из-за стола, подошел к ним.

— Смотри, Орлов, я на себя ответственность беру за твоего Суханова. Если он чего учинит, то мне…

— Он не учинит, — ответил за Вадима Малюков, — не тот человек.

— Тот не тот, а шея у меня одна. Правда, и у тебя, Орлов, тоже одна. Боишься?

— Нет.

— Молодец. Жаль, что ты не у нас работаешь. — Прокурор крепко пожал ему руку.

В кабинете Малюков, просительно поглядев на Вадима, спросил:

— Ты есть не хочешь?

— А что?

— Тут неподалеку кафе хорошее есть.

— Не хочу. Да и тебе не советую.

— До чего же жрать хочется.

— Поедем, оформишь подписку и иди хоть в «Арагви»!

— Ты сошел с ума. Рабочий день кончился. Что ты, подождать не можешь?

— Я-то могу. Но Стрельцов у него на квартире сидит как пришитый.

— Ну и прекрасно, — обрадовался Малюков, — пусть он его сюда привезет.

— Нельзя. До завершения операции Суханов не должен выходить из дома.

— Твоя правда. Машина есть?

— Вопрос неуместный.

— Снимаю. Но все равно после пойдем есть.

— Тогда пойдем ко мне, я тебя накормлю.

— Ты накормишь. Валерка приготовил, наверное, А по рюмке?

— Найдем.

Машина опять въехала в знакомый двор и остановилась у подъезда.

— Твой Суханов живет явно не по чину, — сказал, вылезая из машины, Малюков.

— Это квартира его отца.

— Все равно. Он позорит своим поведением память тех, чьи лица высечены в камне на фасаде этого строения.

— Ладно, пошли.

Они поднялись на шестой этаж. Вадим нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаги, и она открылась. Мать Суханова посторонилась, пропуская их. В коридоре, расставив ноги, словно шериф из вестерна, стоял Стрельцов, положив руку на пистолет, торчащий за поясом.

— Здравствуй, Алеша.

— Здравствуйте, Вадим Николаевич.

— Как дела?

— Все нормально.

Из комнаты появился Суханов, он настороженно глядел на Вадима.

— Пора? — спросил он.

— Я ваш следователь, — сказал Малюков, — решением прокурора города вам избрана в качестве меры пресечения подписка о невыезде до суда.

— Что это, Вадим Николаевич? — спросила Суханова дрогнувшим голосом.

— Хорошо это, — засмеялся Вадим, — очень хорошо.

— Исходя из сложности оперативной обстановки по делу, я обязан допросить вас, свидетель Суханов, здесь.

— Хорошо. Где вам удобнее? Пройдемте в мою комнату.

Суханов и Малюков ушли в комнату и закрыли дверь.

— Вы разрешите мне позвонить? — спросил Вадим.

— Конечно, ради Бога.

Он взял трубку, набрал номер Марины.

— Ты поезжай ко мне. Приготовь чего-нибудь с Валеркой. Я приеду не один.

Он повесил трубку и улыбнулся Стрельцову.

— Кончилось твое заточение, завтра работать начнем.

Мать Суханова принесла кофе и ушла к себе, оставив Вадима и Стрельцова в гостиной.

— Вадим Николаевич, — спросил Алеша, — вышли?

— Вышли.

— Серьезная группа?

— Посмотрим.

В их профессии не было серьезных и не серьезных групп. Когда Вадим работал в райотделе, они поехали вдвоем в Нижние Котлы задерживать восемнадцатилетнего пацана, проходившего по делу о разбое. Но войдя в квартиру, увидели матерых здоровых ребят, тупо и зло пьяных. В тот вечер Вадим получил вторую — за службу — ножевую рану и провалялся месяц в госпитале. Черт его знает, этого Долгушина. Он для Орлова был человеком-оборотнем, а такой способен на все. Потом этот Каин. Кличка-то какая-то сволочная. Вдруг он законник из старых? Из тех, кому терять нечего, потому что за спиной, словно мешок, висят не раскрытые пока преступления? Все может быть. Поэтому операцию необходимо провести ювелирно — тихо и без потерь. Им хватит одного Фомина, который хоть и пошел на поправку, но из милиции врачи вполне могут его списать. А жаль, хотя сейчас многие и говорят, что пришло, мол, время образованных людей, в милиции всегда было одно время — людей мужественных и честных.

Часы пробили семь, потом восемь. А Малюков еще не выходил из комнаты.

— Как вел себя Суханов? — спросил Вадим Стрельцова.

— Сначала о чем-то разговаривал с матерью, потом ушел к себе в комнату и не выходил.

— А ты что делал?

— Телевизор смотрел. Все подряд.

— Тоже занятие.

— Я заснуть боялся, товарищ подполковник.

Наконец распахнулась дверь, и густой баритон Малюкова заполнил квартиру:

— У нас все.

— Валентин Андреевич, — Вадим подошел к Суханову, — мы уезжаем. Я прошу вас обещать мне, что до моего звонка вы никуда не выйдете из квартиры. Это необходимо нам для успешного завершения дела.

— Обещаю.

— Я вам верю. Всего доброго.

В машине Малюков, повернувшись на переднем сиденье, сказал Орлову:

— Вот уж не знал, что ты такой человеколюб. Странная черта для работника розыска.

— Ты, видимо, путаешь уголовный розыск с какой-то другой организацией. Я в данный момент боролся не только за Суханова.

— А за кого? — с иронией спросил Малюков.

— За тебя, за себя, за всех нас.

— Ты, видать, к старости стал сентиментальным. Я помню, как ты колол Николаева.

— Николаев бандит, насильник и убийца. Не надо путать его с такими, как Суханов.

— Тебя не переспоришь.

— А ты и не спорь.

Дверь им открыла Марина. Малюков на секунду смешался, потом хмыкнул понимающе.

— Олег Малюков, — представился он, — мне приходится работать вместе с Вадимом.

— Марина Денисова.

— Ну вот мы и познакомились, Марина, а то что-то наш друг несколько застеснялся.

— Он еще не привык, Олег. Мойте руки и к столу.

В ванной Малюков посмотрел на Вадима и неодобрительно покрутил головой:

— О таких делах предупреждают. Я бы цветы купил.

В комнате их ждал накрытый стол. И хотя на нем не было ничего необычного, он выглядел сказочно. Они сели за стол и ели необычайно вкусную печеную картошку, помидоры и соленые огурцы, яичницу с колбасой. И водки они выпили из запотевшей, покрытой изморозью бутылки. Потом пили чай и говорили о книгах и фильмах, о грибах, рыбалке. Только о работе они не говорили, но тем не менее помнили о ней. Малюков ушел, а Марина осталась убираться.

Вадим проснулся среди ночи. В комнату падал зыбкий свет фонаря. Марина спала, положив голову ему на руку, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Лицо ее в этом ночном свете казалось особенно красивым, и впервые он подумал о том, что счастье его окажется недолгим. Ему захотелось курить, и Вадим начал осторожно освобождать руку. Наконец ему это удалось, и он, встав, подошел к столу и взял сигареты.

Телефон звякнул и подавился, Вадим успел снять трубку.

— Орлов.

— Это Калугин.

— Да, Игорь.

— Есть новость, я могу приехать?

Вадим взглянул на часы, фосфор стрелок застыл на двадцати минутах четвертого.

— Вы один?

— Да.

— Жду.

Когда он обернулся, то увидел Марину, сидящую на кровати.

— Ты уезжаешь?

— Нет, приедет мой помощник.

— Орлов, а так будет всегда?

— Иногда, да.

— Ты будешь стрелять, выпрыгивать из-под машин, улетать, а ночью к тебе будут приезжать сотрудники.

— Это издержки нашей профессии, — Вадим привычно быстро одевался.

— А на столе вместо цветов всегда будет лежать пистолет, — грустно сказала Марина.

— Нет, почему же, я буду покупать цветы,

— Значит, все это окажется вместе.

— К чему этот разговор, Марина? Ты же знаешь, что я работаю в угрозыске, а не в филармонии. Если бы я работал там, то на столе лежала бы скрипка.

— Это все очень грустно, Вадим, и особенно грустно потому, что я тебя люблю.

— Не вижу связи.

— Просто я уже вижу перспективу.

— Она пугает тебя?

— Во всяком случае, не радует.

— Я не уйду со своей работы.

— Я знаю.

В прихожей раздался короткий звонок. Вадим вышел и открыл дверь. На пороге стоял Калугин.

— Прошу простить за поздний визит, — улыбнулся он.

— Вернее — за ранний.

— Пусть так. Куда мне пройти?

— Пойдемте на кухню.

Калугин сел у стола, а Вадим поставил на огонь джезву.

— Сейчас попьем кофе.

— Ох, хорошо бы. А выпить нет ничего?

— А вы разве не за рулем?

— На этот раз нет.

Вадим пошел в комнату, открыл шкаф, взял бутылку. Он старался не смотреть на Марину, слишком знаком ему подобный разговор.

— Ты скоро? — спросила она.

— Не знаю.

— Твой друг хочет есть?

— Мы попьем кофе.

Вадим вышел, плотно прикрыв дверь. Кофе уже был готов, и Калугин разливал его по чашкам. Вадим налил коньяк в бокал Калугину, подумал и плеснул немного себе. Калугин выпил коричневую жидкость залпом, сделал маленький глоток кофе.

— Вроде я пришел в себя. Теперь о деле. Каин — это Долгушин.

— Не понял.

— Каин — Долгушин.

Вадим засмеялся.

— Вы что веселитесь?

— Я-то больше всего боялся этого таинственного Каина.

— Мы установили, — Калугин отхлебнул еще кофе, — что настоящая его фамилия Хомутов.

— Вы шутите?

— Нет. Хомутов его старший брат. Родители их развелись в тридцатом году. Отец забрал старшего себе, младший остался у матери. Потом она вышла замуж за инженера Долгушина и переехала в Москву. Так Юрий Степанович Хомутов стал Юрием Петровичем Долгушиным.

— Но кличка! Откуда?

— Это работа Хомутова. Пока мы ничего не знаем, как братья нашли друг друга. Знаем только одно — Каина придумал Хомутов, чтобы пугать им своих сообщников. Так родился миф.

— И его боялись?

— Во всяком случае, им пугали коллекционеров.

— Да, действительно говорят «наука умеет много гитик».

— Теперь о Долгушине. Вам известно, что Хомутов ушел к стенке молчком, более того, у него ничего не нашли. Мы со Смолиным предполагаем, что все деньги и ценности переданы Долгушину.

— Странный у нас клиент. Искусствовед, книги…

— Я навел справки. Сам Юрий Петрович может написать только заявление в баню. За него работали негры.

— Как это? Почему тогда они не писали для себя?

— Долгушин отдавал им весь гонорар плюс оказывал массу услуг. Книги и статьи были его общественным лицом.

— Но премия, звание?

— Это действительно было. Но в те страшные годы подобные вещи делались очень легко.

— Мне, Игорь, кажется, что я вижу многоцветный сон.

— А вы пейте, шеф, и проснетесь.

— Любопытно, как вы узнали о неграх?

— Случайно. Наружное наблюдение сообщило, что нынче Долгушин встретился с неким Григорием Мазиным, дальше дело техники.

— Постойте. Я же приказал…

— Его никто не допрашивал, просто мы со Смолиным в кафе сели с ним за один стол. Он-то и, находясь в средней степени опьянения, как любят писать в наших протоколах, поведал нам эту трагическую историю.

— Но почему вам?

— Во-первых, он был пьян. Во-вторых, мы угостили его. В-третьих, и это самое основное, я вместе с ним учился.

— Он знает, где вы работаете?

— Конечно, нет. Он и подумать не мог, что я искусствовед в штатском. Сначала Долгушин писал в соавторстве с Андреем Мининым. Я уверен, что он писал, а Долгушин пробивал. Потом Минин защитился, стал известным искусствоведом, а у Долгушина образовались разные соавторы. Десять лет назад начали появляться статьи, подписанные только его фамилией, потом пришло время книг.

— Вы проверяли это в Ленинке?

— Да. У меня есть список всех его публикаций. Десять лет назад в Москве появился Хомутов, приблизительно в это же время и начался творческий расцвет Долгушина…

Калугин не договорил, в прихожей хлопнула дверь.

— Простите, — Вадим встал.

Дверь комнаты была открыта. Вадим вошел, зажег свет. Марины не было. Он вернулся на кухню, налил себе в бокал коньяк, выпил. Калугин внимательно, с сочувствием глядел на него.

— Простите, Вадим Николаевич, видимо, мой приход был не совсем ко времени. Но вы сами несколько дней назад сказали — о новостях сообщать в любое время.

— Все правильно, Игорь. Все правильно.

— Тогда, если вы позволите, я пойду. Все новости вам известны.

Вадим проводил Калугина, вошел в комнату и погасил свет. Он лег в остель. Наволочка пахла Мариниными духами. Вадим взял сигарету, закурил. Затянулся пару раз и погасил. «Спать,» — скомандовал он себе, — спать. Впереди тяжелый день.

Этот день начался для Долгушина с хлопот приятных. Сегодня он получал паспорт и валюту. И хотя об этом он знал еще вчера, он, Юрий Петрович, как человек осторожный, встретился с Гришей. По привычке отругав его за пьянку, он дал ему деньги и забрал почти готовую рукопись. Мало ли что! Он слишком много повидал в жизни, а она приучила его к осторожности. Если быть честным перед собой самим, многие его начинания заканчивались крахом. Получив премию, он начал усиленно ухаживать за дочкой академика, руководителя их монографии, она работала в их институте. Про нее говорили: «Некрасивая — зато стерва». В 1952 году он женился на ней, переехал в огромную квартиру на улице Горького, начал судорожно готовить кандидатскую диссертацию. Тема работы по тем временам была весьма актуальна и проходима. «Роль работ товарища Сталина в советском изобразительном искусстве». В конце 1953 года тестя-академика освободили от всех постов, и он уехал в Гагру, где у него был дом, запивать горе «Кинзмараули». Кандидатскую диссертацию разгромили на заседании сектора, и Долгушину пришлось уйти из института. Женившись на дочке академика, он пошел по неверному пути всех временщиков: немедленно порвал со старыми друзьями и окружил себя подхалимами. Жена его действительно была стервой. В этом он убедился на суде во время развода. Но все же ему удалось разменять огромную квартиру тестя и выбить для себя вполне приличную двухкомнатную. Теперь у него была квартира, одежда, даже мебель. Но полностью отсутствовала такая мелочь, как перспектива. Ему удалось пристроиться в Худфонд. Он ездил по стране с передвижными выставками. Дело это оказалось тяжелым, но хлебным. Но уж слишком близко примыкала его деятельность к УК РСФСР, и он ушел с этой работы. Потом Долгушин подвизался в маленьких музеях, потом стал посредником и экспертом у коллекционеров. Это оказалось простым и вообще-то доходным. В «Национале» он встретился со своим сокурсником Андреем Мининым. Так родился тандем Минин — Долгушин. Андрей был талантлив, но бесконечно инертен. Юрий Петрович доставал материалы, пробивал статьи и брошюры. Но на его горе Андрей женился на редакторе из молодежного издательства, женщине умной и энергичной. Через год Минин защитился, а «творческий коллектив» их распался. Жена не давала Андрею лениться. Но у Долгушина уже образовалось некоторое имя, пусть как у соавтора, но все же образовалось. Он был лауреатом, поэтому соавторы находились. Но все же литература не являлась главным его доходом. Он перепродавал иконы и картины, выступал как подпольный эксперт. Искусствовед, лауреат вызывал доверие у коллекционеров. Так на него вышел Хомутов. Он приехал к Долгушину, привез несколько работ Фаберже. Пил кофе, курил, посмеивался, задавал странные вопросы. Юрий Петрович говорил с ним, и его постоянно не оставляла мысль, что он где-то видел этого человека.

— Послушайте, Юрий Степанович, — сказал ему Хомутов.

— Я Петрович.

— Бросьте, вы — Степанович. И фамилия ваша Хомутов.

— Откуда вы знаете?

— Нашу мать, Юра, — сказал гость, — звали Анна Сергеевна, а отца — Степан Савельевич. Правда?

— У тебя сохранилась фотография, мы вчетвером в Крыму?

Это был его пропавший брат Сергей. Так начался для него новый жизненный этап. Сергей ввел его в дело. Тайно, не раскрывая ни перед кем. Долгушин «работал» в его синдикате оценщиком и наводчиком, частично на нем лежали и вопросы сбыта. Сергей не жалел денег. Он вообще все ценности прятал у Долгушина.

— На тебя не подумают, — смеялся он, — ты писатель, лауреат.

У Долгушина появилась кооперативная квартира, «Волга». Он приобрел массу новых привычек. Стал весьма светским и лощеным.

— Ты проходишь в нашем мире под таинственной кличкой Каин. Тебя боятся, — смеялся Хомутов.

Его взяли внезапно. Он молчал на следствии и суде. Но улики были настолько неопровержимы, что Сергей все же получил высшую меру. У Долгушина остались ценности и деньги, а главное — связи. Он начал «работать» самостоятельно, построив свою империю. Теперь она разваливалась. Но главное — Юрию Петровичу это оказалось как нельзя кстати.

В Союзе художников он сдал свой паспорт и получил заграничный. Бухгалтер, выдавая валюту, сказал с усмешкой:

— На такие деньги не загуляешь, но пива попить можно.

Долгушин сел в машину, вынул паспорт и понюхал его. Нет, он не пах коленкоровым клеем и типографией — это был запах его сбывшихся надежд. Он звонил Наташе несколько раз. Ее подруга Юля, красиво-распутная брюнетка, обожавшая Юрия Петровича, сказала:

— Юрочка! Нату занарядили с американцами в Кижи. Приедет послезавтра. Если хочешь, я опять ее тебе заменю.

— А что, это мысль, — засмеялся Долгушин, — приезжай ко мне часов в семь.

— Буду, — Юля повесила трубку.

Но все же Долгушин заехал домой к Наташе. У него был ключ, и он спокойно вошел в квартиру. Этот дурак, Наташин муж, узнав, что она ушла от него, выписался из Москвы и переехал постоянно жить на Север. В квартире стояла зыбкая тишина, пахло табаком и духами. В спальне створки шкафа были распахнуты, на постели вывалены платья и кофты. Все точно, Наталья собиралась стремительно. Ничего, жаль, конечно, что он теперь долго не увидит ее. Но она все равно приедет к нему. Юрий Петрович сел в машину и поехал домой. Скоро должна была приехать Юля.

Оперативное совещание проводил Кафтанов. Прямо у его стола сидел полковник Чанов из МВД СССР.

— Товарищи, — сказал генерал, — Долгушин получил иностранный паспорт. Завтра в 20.30 он улетает в Париж. Завтра же утром из Амстердама прилетает Корнье. Долгушин передаст ему медальоны, видимо, получит чек и поедет в аэропорт. Во сколько совершится передача, мы не знаем, где — тоже. Поэтому приказываю усилить наблюдение за Долгушиным и, конечно, не спускать глаз с Корнье. Руководит операцией по-прежнему подполковник Орлов. Ваша группа усилена и оснащена первоклассной оперативной техникой. Жду результата.

Теперь несколько слов скажет полковник Чанов.

— Товарищи, — полковник Чанов достал из «кейса» бумаги. — Мы, — продолжал он, — навели справки об этом Корнье. Что я хочу сказать? Фирма, которую якобы представляет Корнье — ширма для группы дельцов, занимающихся незаконной скупкой, хищением антиквариата и произведений искусства. Поэтому мы хотели бы после реализации дела привлечь к нему внимание прессы. Мы должны быть гостеприимны, но вместе с тем и строги. У меня все.

— Орлов, — сказал Кафтанов, — как вел себя Долгушин?

— 8.00, — начал докладывать Вадим, — пробежка, 10.00 — 11.00 — получал паспорт и валюту. 11.20 — звонил по телефону, говорил с подругой Кольцовой Юлией Петровной Зверевой. До 13.30 ездил по магазинам. В 13.30 — обедал в «Национале». 15.21 — приехал в издательство, 17.11 — приехал на квартиру Кольцовой, 19.00 — вернулся домой. 19.17 — к нему поднялась женщина, сослуживица Кольцовой — Юлия Петровна Зверева. Пока все.

Вадим сел.

— Ну что же, внешне наш подопечный ведет себя вполне спокойно. Что докладывает наружное наблюдение? — спросил Кафтанов.

— Объект не выражал никаких признаков беспокойства, перемещался уверенно, не перепроверяясь.

— Все, кроме Орлова, свободны.

Бар был почти пустой, только в угловом кабинете веселились трое негров. Шеф сам приехал провожать Корнье в аэропорт. Это он делал редко, только перед особо ответственными операциями.

— Я очень люблю пустые кабаки, — шеф был настроен элегически, — знаете, Альберт, есть какая-то неуловимая прелесть в этой общественной пустоте.

— А я наоборот. Мне нравятся шум, люди, музыка.

— Это пройдет с возрастом. Я раньше тоже любил шум, но теперь, в старости…

— Побойтесь Бога, — перебил Корнье шефа, — вам ведь только пятьдесят.

Корнье посмотрел на могучие плечи и крепкие загорелые руки шефа. Он-то знал, сколько часов в день этот человек тратит на теннис и гимнастику.

— Опять ваш молодой максимализм. Для вас мне только пятьдесят, а для меня — уже пятьдесят. Вам, Альберт, тридцать восемь?

— Да.

— Время надежд, — шеф пригубил бокал сока. Он никогда не пил спиртного и не курил. И что самое ужасное, запрещал другим курить в своем присутствии.

— Что вы вздыхаете, Альберт, наверное, думаете, зачем этот старый дурак увязался меня провожать, теперь даже не выкуришь трубки? Ладно, ладно. Курите, я разрешаю.

Корнье набил трубку, сделал первую самую сладкую затяжку. Он мучительно думал, что нужно от него Анквисту, человеку не склонному ни к сантиментам, ни к проявлению демократизма.

— Вас, конечно, удивило, Альберт, что я поехал провожать вас?

— Честно, шеф?

— Безусловно.

— Очень удивило.

— Мне надо с вами поговорить, а знаете, в конторе это не всегда надежно.

— Я слушаю вас.

— Наша профессия, Альберт, — вечна. Меняются политические течения и системы, начинаются и заканчиваются войны, а наше дело остается. Все пушечные короли и президенты, генералы и гангстеры являются нашими клиентами. Со временем сталь заменят какой-нибудь необыкновенной пластмассой, а вместо бензина придумают смесь из разных сортов минеральных вод. Да, представьте себе, это будет. Но Гоген, Рубенс, Рублев — останутся. Это ценности вечные. Их не касается мода. Вспомните, как неплохо мы заработали на абстракционистах. Но это было вчера.

— Вы хотите сказать, что этот, как его, Ли-ма-рев, мода?

— Нет. Он ценность непроходящая. И мы не выбросим его на аукцион, не в этом и даже не в следующем году. Мы организуем его выставку, а этот русский, господин Юрий, будет рассказывать о нем нашим дуракам с деньгами. Через три года, когда цена станет рекордно большой, мы его реализуем. Понимаете, как важна для фирмы ваша поездка?

Корнье кивнул.

— Теперь второе, в Москву ездил Поль, он встречался с вашей невестой.

— Как, без меня?

— Да, не удивляйтесь, что я пошел на это, мне не безразлично знать, кто будет служить в моей фирме. Это хорошо, что вы женитесь именно на русской. Во-первых, подобный шаг подчеркивает нашу расположенность к стране, во-вторых, у нас будет человек, который сможет постоянно ездить в Россию. Вам и вашей невесте я отдам эту страну на откуп. Теперь еще об одном. Бизнес бизнесом, а дело делом. Мы должны перехватить у англичан заказ на поставку станков. Как к вам относится господин Баринов?

— Как к солидному, деловому партнеру.

— Это хорошо. Полю удалось скомпрометировать англичан. Там, где надо, он сказал, что их фирма — филиал секретной службы.

— Русские не дураки.

— Но они не любят чужую разведку, а пока разберутся, посредниками при сделке станем мы. Помните, если понадобится, достаньте где хотите, но суньте англичанам на стенд что-нибудь компрометирующее.

— Что именно?

— Подумайте.

Голос диктора объявил рейс на Москву. Корнье встал.

— Кстати, шеф, канал доставки прежний?

— Да. «Дипломат».

— Он начинает просить слишком много.

— Скотина. Строит из себя форпост западной цивилизации, а грабит нас словно гангстер. У вас есть русские деньги?

— Юрий передаст их мне.

— Постарайтесь рассчитаться ими. И походите по антикварным лавкам, купите, что сможете. Сейчас пригодится все.

Сидя в самолете, Корнье думал о разговоре с шефом. Нет, он не пойдет к «Дипломату». У него на примете есть другой сотрудник посольства, который за полцены перевезет русского художника. А шефу он скажет, что деньги заплачены сполна.

Корнье задремал и проснулся перед самой Москвой. Таможенные формальности он прошел быстро. В Шереметьеве хорошо знали бельгийского коммерсанта, часто приезжающего в СССР. Он никогда не нарушал таможенных правил, всегда был мил и приветлив.

— Прилетели на осеннюю выставку? — поинтересовался инспектор таможни.

— Да! В Сокольники, мои дорогие Сокольники.

— Вы так любите этот парк?

— Он приносит мне счастье.

Таможенник улыбнулся и проштамповал декларацию. Корнье встречал московский представитель их фирмы, молодой инженер Гансон. Он был деловит и серьезен. Ничего о подпольной работе своей фирмы не знал и занимался только промышленным посредничеством.

— Здравствуйте, господин Корнье.

— Привет, Гансон. Как наши дела?

— Пока неплохо.

— Вы говорили с господином Бариновым?

— Конечно, завтра в три он посетит наш стенд.

— Отлично, где машина?

— На стоянке. Вот ключи.

— До завтра, Гансон, — Корнье помахал рукой и пошел к выходу.

Калугин смотрел, как бодро и деловито шагает к выходу этот элегантный иностранец, и, усмехнувшись, пошел к автомату.

— Приехал, — сказал он Вадиму.

— Ну, как ваше впечатление? — спросил Орлов.

— Во всем дорогом, прямо жених.

— Он и есть жених. Его повели?

— Да. Спите спокойно.

Калугин положил трубку и пошел к машине. «Что ж, — подумал он, — оба главных персонажа на сцене».

Настроение у Корнье было чудесным. Утром он позвонит Наташе, и они пойдут завтракать вместе, потом Баринов, потом Долгушин, а вечер он проведет у Наташи.

Шоссе было пустым, мотор работал ровно, оснований для тревоги не предвиделось. Беспокоило Корнье одно. Финт шефа с англичанами. Конечно, скомпрометировать их можно. В посольстве есть люди, у которых всегда найдутся всякие печатные бумажки на русском. Сунуть незаметно парочку в проспекты фирмы, и все. Непросто работать в посреднической фирме. Нужно наживать деньги, не производя ничего. А конкуренция в их профессиональном мире беспощадная. Но ничего. Если этим делом занимался Жан, то можно считать, что все в порядке. Жан Деснос раньше работал в фирме, занимающейся промышленным шпионажем. Шеф держал его специально для расправы с конкурентами.

Корнье притормозил «ситроен» у «Интуриста». Он специально останавливался в этой гостинице, чтобы быть поближе к Наташе. Швейцар распахнул дверь, и Альберт вошел в знакомый вестибюль. Дежурила Мила, приятная дама, красивая и любезная, прекрасно говорившая по-французски.

— Господин Корнье, здравствуйте. На выставку?

— Да, моя прелесть, но это лишь повод для того, чтобы привезти вам маленький сувенир.

Альберт открыл «кейс», достал сверточек, перетянутый лентой.

— Вы же знаете…

— Знаю, мадам, все знаю. Но это частная инициатива, а не государственный акт. Потом я делаю презент своей доброй знакомой, а это не запрещено.

— Спасибо. Вот ваш ключ.

— Я только заполню опросный лист.

— Да, конечно, и паспорт мне оставьте до утра.

— А если меня захотят арестовать?

— А вы ложитесь спать.

— Это идея.

Спал Альберт два часа, но проснулся свежим. Сделал зарядку, побрился, принял холодный душ. Он набрал домашний номер Наташи, но телефон не отвечал. Корнье спустился вниз, позавтракал, вышел из гостиницы и из автомата позвонил Долгушину.

— Это я, Юрий, — Здравствуйте, Альберт.

Долгушин хорошо говорил по-французски, но произношение у него было излишне жестким, как у немца.

— Вы не знаете, где Наташа?

— Она уехала с туристами в Кижи, будет в пятницу.

— У вас есть ключи от моей машины?

— Да.

— Она в пять будет стоять у Сокольников на том же месте. В багажнике вы найдете бумажник. Он ваш.

Корнье положил трубку и, насвистывая, отправился в гостиницу. До встречи с Бариновым оставалась масса времени, и он решил поваляться, а если удастся, то и вздремнуть.

Каждую осень Сокольнический парк становится особенно нарядным. Каждую осень здесь начинают работать международные выставки. Флаги почти всех стран полощет веселый московский ветер. Сотни фирм присылают сюда новую продукцию, десятки посреднических организаций открывают в Сокольниках филиалы своих контор. Ежегодная международная выставка в Москве необходима промышленникам Англии и Франции, Японии и ФРГ. Для москвичей эта выставка своеобразный карнавал. Веселый и шумный. Специалисты и люди, не имеющие отношения к промышленности, приходят сюда посмотреть на умные машины, стоящие на стендах, посидеть в кафе, полистать многоцветные проспекты.

На выставке есть все. Изделия швейных и трикотажных фирм, красивая посуда, спортивный инвентарь, мебель. Вежливые, предупредительные гиды покажут вам товар фирмы, объяснят его назначение, продемонстрируют в действии.

На выставке весело. Музыка, маленькие кафе прямо под деревьями и все вместе с красочной экспозицией создает впечатление праздника. Но мало кто знает деловую сторону этого праздника — сложность переговоров, в которых необходимо принимать стремительные и четкие решения.

— Выставка — бой. Каждая выигранная для государства копейка — победа.

Ровно в три, как положено по протоколу, в филиале конторы Корнье появились Баринов и двое его сотрудников. Их встретил сияющий, счастливый Альберт. Даже если бы родной брат бельгийца появился сейчас здесь, он бы не радовался так бурно и приподнято.

Жена Гансона — переводчица и секретарь московского филиала — подала кофе и виски.

— Прошу, господа.

Корнье жестом гостеприимного хозяина показал на легкие пластиковые кресла, стоящие вокруг стола. Господа сели.

После ничего не значащих разговоров о погоде в Москве, о выставке, о Третьяковской галерее, посте первой выпитой чашки кофе Корнье достал три коробки с грифом фирмы. Традиционный набор. Зажигалка, шариковые карандаши, блокнот и пачка сигарет. Баринов вынул из «кейса» три коробочки с эмблемой его внешнеторгового объединения и протянул Корнье.

Традиция есть традиция. Так перед матчем обмениваются вымпелами капитаны команд.

— Господин Баринов, команда Амстердама начала — мы готовы взять на себя переговоры с известной вам фирмой.

— Господин Корнье, — Баринов улыбнулся предельно любезно, — мы давно пользуемся услугами вашей фирмы, но нынешняя внешнеторговая конъюнктура заставляет нас искать разные возможности сотрудничества.

— Я слышал, господин Баринов, что вам предложили свои услуги англичане?

— Возможно.

— Но их фирма, как бы вам сказать, занимается не только международной торговлей.

— Советской стороне об этом ничего не известно, — Баринов был невозмутимо спокоен. — Советскую сторону, — продолжал он, — интересуют не слухи, а выгодные сделки.

— Господин Корнье, — заглянула в комнату жена Гансона, — телекс из Амстердама.

— Извините, господа.

Корнье вышел в маленькую прихожую.

— Что, Анна?

— Шеф сообщает, англичане снизили цену на три процента.

— Так, — Корнье сжал зубами мундштук трубки, — так.

Он вошел в комнату, сел, разлил виски.

— Господин Баринов, мы старые деловые партнеры. Исходя из этого, мы снижаем цену на пять процентов.

— Нас устраивает семь, — твердо сказал Баринов, — именно семь.

Гансон взял калькулятор, быстро пробежал пальцами по кнопкам, написал цифру на листке бумажки и протянул Корнье. Альберт посмотрел, улыбнулся.

— Господин Баринов, принимая во внимание величину сделки, мы согласны.

— Прекрасно, господа, я жду вас завтра для подписания договора.

Проводив русских до дверей, Корнье взглянул на часы. Без пяти пять. Одно дело сделано. Теперь самое главное.

— А он не шпион случаем? — спросил Вадима Калугин. — Смотрите, как поставил машину.

«Ситроен» стоял в переулке, рядом с церковью, со всех сторон прикрытый кустами. Вадим ничего не ответил, мусоля губами мундштук сигареты. Время тянулось медленно. Даже слишком.

— «Первый», — ожила рация, — я «Пятый».

— Слушаю, «Пятый», я «Первый».

— Объект приближается.

Долгушин остановил «Волгу» у входа в парк, вылез, огляделся, вынул из кабины желтый кожаный чемодан с пятнами ярких наклеек. Здесь были марки почти всех крупных мировых отелей. Юрий Петрович закрыл машину и не спеша пошел к церкви. Прежде чем войти в переулок, он оглянулся.

Пусто.

Тогда, быстро подойдя к «ситроену», он открыл багажник, достал кожаный портмоне, положил чемодан, повернул рычаг секретного замка и захлопнул крышку. Сколько раз он делал это. И всегда все проходило благополучно. Он медленно, словно прогуливаясь, пошел к стоянке. Сел в машину, закурил сигарету. Теперь домой.

Шло время, а Корнье не появлялся.

— Может быть, он придет вечером? — нервно спросил Калугин.

— Нет, он не бросит ценности в багажнике надолго.

Корнье возник внезапно, словно шар из ящика фокусника. Вадим даже не заметил, как он появился у машины. Бельгиец сел за руль, включил заднюю передачу и вывел «ситроен» на проезжую часть.

— Хорошо водит, — констатировал Калугин.

— Да и автомобиль у него неплохой, — ответил Вадим. — Пошли.

Корнье ехал не торопясь, настроение у него было прекрасное. Все сделано. Сегодня вечером он передаст картинки сотруднику посольства, и его жена, пользуясь дипломатическим иммунитетом, без таможенного досмотра вывезет их в Амстердам. Он же завтра подпишет договор, и целая неделя у него свободная. Ее он посвятит Наташе. Все-таки она его невеста. Он аккуратно подрулил на стоянку перед гостиницей. Нажал на панели кнопку секретного замка, вышел, огляделся. Улица Горького была по-вечернему многолюдна, только немного темновата на его вкус. На стоянке о чем-то спорили водители такси, швейцары в форменных куртках загружали чемоданы в автобус с фирменным клеймом Интуриста, молоденькая девушка безуспешно пыталась остановить машину. Город жил привычно, размеренно. Начиналось время вечерних забот. Корнье открыл багажник и вытащил знакомый чемодан. Чемодан оказался тяжелым, и бельгиец вышел на тротуар, решив подозвать швейцара.

— Господин Корнье, — окликнули его на прекрасном французском языке.

Перед ним стоял безукоризненно одетый человек.

— Да, это я.

Краем глаза бельгиец увидел, как по бокам, сдавив его, отделяя от улицы, стояли еще двое.

— Мы из милиции, — сказал ему незнакомец, — вам придется проехать с нами.

— Но я иностранец, я представитель фирмы! Я протестую!

— Вам придется поехать с нами, — человек показал на машину, стоявшую в двух шагах. — Только не вздумайте бросать чемодан, на его ручке ваши отпечатки пальцев.

Дверца машины распахнулась, пропуская Корнье, и захлопнулась, отделив его сразу от вечерней беззаботности улицы.

Вадим из окна машины наблюдал, как арестовали Корнье.

— Ну, Игорь, кажется, все в порядке. Теперь поехали в аэропорт.

Кафтанов не исключал возможности неизвестных милиции связей «искусствоведа».

— Давай, Филиппыч, — скомандовал Орлов, — в Шереметьево.

Корнье сидел в машине, сжатый с двух сторон плечистыми, молчаливыми парнями. Чемодан лежал у него на коленях, ноги постепенно начинали затекать. «Это еще не все, — думал он, — я откажусь. Нашел чемодан на улице или кто-то подкинул его в мой багажник. Но не русские. Англичане, конечно, англичане из конкурирующей фирмы». Но думая об этом, он понимал, что в русской полиции, как, впрочем, и во всех других, дураков не держат. И если они арестовали его у гостиницы, значит, улики у них есть. Машина остановилась у большого здания.

— Мы приехали, господин Корнье, прошу взять чемодан и выходить.

Один из молчаливых парней распахнул перед ним дверь, они поднялись по ступенькам, повернули налево, прошли мимо полицейского в форме.

— Сюда.

Дверь распахнулась, и Корнье увидел комнату, похожую на кабинет Баринова. В ней уже сидели два человека в непонятной форме. Один в серой милицейской, такую Корнье видел часто, но, видимо, он был здесь кем-то вроде полицейского комиссара, второй в темносиней, без погон, но с петлицами, на которых тесно расположились звезды.

— Господин Корнье, — сказал по-французски человек, задержавший его, — вы находитесь в Главном управлении внутренних дел Москвы. Перед вами начальник Московского уголовного розыска генерал-майор милиции Кафтанов и представитель прокуратуры старший советник юстиции Малюков.

— Мне очень приятно, господа, это честь для меня. Но я не понимаю, почему меня сюда привезли.

— Это ваш чемодан? — спросил Кафтанов.

Переводчик перевел.

— Конечно, нет.

— Но вы были задержаны, когда вынимали его из багажника своей машины.

Переводчик вновь перевел.

— Господа, открыв багажник, я увидел чей-то чемодан. Взял его и, думая, что швейцары положили его ко мне по ошибке, решил отдать портье.

— Полноте, господин Корнье, — генерал встал, и Альберт увидел широкие красные лампасы на его брюках. — В жилетном кармане у вас лежит ключ от этого чемодана.

Кафтанов сказал это наугад, подумав просто, куда бы он сам положил ключ.

— Господин генерал, у меня действительно есть ключ от чемодана, но вы же знаете, что они стандартны.

Генерал выслушал перевод, усмехнулся.

— Пригласите понятых.

В комнату вошли мужчина и женщина.

— Кто эти люди? — поинтересовался Корнье.

— Понятые, — ответил переводчик, — в их присутствии вы откроете чемодан.

— А почему я должен открывать чужой чемодан?

Переводчик перевел, и генерал засмеялся.

— Да потому что у вас есть ключ. Логично?

— Это произвол. Вы поставите меня в трудное положение перед владельцем чемодана.

— Надеюсь, господин Корнье не сомневается, что ни одна из вещей, находящаяся в этом чемодане, не пропадет в помещении московской милиции.

— Упаси Бог, я никогда не думал об этом.

— Тогда открывайте. Иначе нам придется взломать замки и нанести ущерб владельцу.

Корнье достал ключ, открыл чемодан. Вошел еще один человек с портативной пишущей машинкой в руках, он снял футляр и сел у маленького столика в углу.

— Товарищи понятые, в вашем присутствии, — сказал Малюков, — мы изымем вещи, находящиеся в чемодане, который нес в гостиницу бельгийский подданный господин Альберт Корнье.

Кафтанов откинул крышку, под ней лежал клетчатый плотный плед, он снял его и вынул несколько толстых пачек денег.

— Прошу пересчитать.

Потом снял плотный материал и достал один за другим шесть овальных предметов, аккуратно упакованных в слой ваты. Осторожно освободил один из них, и на стол лег первый эмалевый медальон.

— Господин Корнье, как эти вещи могли попасть к вам?

— Не знаю, господин генерал.

— Вы настаиваете на этом?

— Да.

— Мы располагаем показаниями гражданки Кольцовой Натальи Васильевны, в которых она рассказывает о вашей деятельности, несовместимой с положением гостя нашей страны.

— О чем именно пишет моя невеста мадам Кольцова?

— О том, что вы занимались скупкой заведомо краденых вещей и контрабандным провозом их за границу.

— Это оговор. Но тем не менее я хотел бы ознакомиться с ее показаниями.

— Вы их прочтете позже.

В кабинет вошел сухощавый пожилой человек.

— Кто этот господин? — спросил Корнье.

— Эксперт-искусствовед профессор Забродин.

Корнье слышал это имя и с любопытством посмотрел на Забродина. Именно его статья навела шефа на Лимарева. Забродин подошел к столу. Шесть медальонов в ряд лежали на нем. Освещенные лампами дневного света они казались тусклыми и неинтересными.

— Они? — спросил Забродина Кафтанов.

— Они, — Забродин погладил ладонью медальон.

— Я прошу вас, Владимир Федорович, выступить в качестве эксперта.

— Что я должен сделать?

— Вам все объяснит следователь Малюков.

— Господа, — Корнье встал, — здесь происходит бесчинство и беззаконие. Я коммерсант. У меня доброе имя. Меня хорошо знают в русских внешнеторговых организациях. Это провокация.

— Вы обвиняете нас? — недобро прищурился Кафтанов.

— Если бы я меньше знал вашу страну, то пошел бы по пути разнузданных политиканов. Но я хорошо знаю русских. Я считаю это происками конкурирующей английской фирмы.

— И на том спасибо, хоть не мы виноваты, — Кафтанов подождал, пока его слова переведут Корнье. Он смотрел на бельгийца и думал, что этот парень не такой дурак и версию для защиты выбрал неожиданную и твердую.

— Господин Корнье, мы предъявим вам магнитофонную запись вашего разговора с гражданином Долгушиным, а также покажем видеопленку, из которой явствует, что именно он положил этот чемодан в вашу машину.

— Да, в машину. В мою машину подложил. Он же не передал его из рук в руки.

Малюков, писавший протокол, выслушав перевод, с любопытством посмотрел на Корнье.

— Потом, господин генерал, — продолжал бельгиец, — в вашей стране магнитные и видеопленки не являются доказательством для суда. А кроме того, я не знаю никакого Долгушина. Возможно, этот человек и действовал по заданию моих конкурентов.

Корнье мельком взглянул на часы.

— Господин Корнье, — Кафтанов подошел к задержанному, — Долгушин не улетит в Париж, он скоро будет здесь, рядом с вами.

Альберт внутренне был готов к этому, но все же новость была неприятной.

— Но я не знаю Долгушина.

Кафтанов открыл папку, лежащую на столе, вынул из нее цветную фотографию, сделанную аппаратом «Полароид». На берегу реки сидели Корнье и Долгушин, на траве лежала скатерть, на которой громоздились бутылки, рядом Наташа жарила шашлыки.

— Эту фотографию мы обнаружили при обыске на квартире Кольцовой. Здесь вы и Долгушин.

Корнье мысленно выругался. Как же он забыл порвать все эти снимки. Они тогда здорово надрались. Он привез в подарок Наташе этот фотоаппарат, и снимал их какой-то маленький вертлявый человек по имени Семен.

— Возможно, но я не помню, мадам Кольцова знакомила меня со многими своими друзьями.

Кафтанов усмехнулся и положил фотографии обратно.

— Господин генерал, я не сомневаюсь, что все, что происходит здесь, делается на основании законов вашей страны. Но я бельгийский подданный и прошу пригласить представителя моего посольства.

— Господин Корнье, мы известили ваше посольство. Завтра утром вы встретитесь с вашим дипломатом и работником Министерства иностранных дел СССР.

— Я могу быть свободен?

— Нет. Нам еще надо о многом побеседовать.

Марина пила кофе прямо в ординаторской. Ей очень хотелось курить, но в больнице ко вкусу сигареты примешивались запахи эфира и лекарств, и она решила потом выйти на улицу. Она пила кофе устало и бездумно. День выдался тяжелым, ей пришлось ассистировать при двух операциях. Уехав ночью от Вадима, она еще не знала, как сложатся их отношения дальше. Марина ждала, когда он позвонит, и тогда все опять станет простым и ясным. Она сидела у телефона дома, предупредила всех на работе, что ждет крайне важного звонка. Вадим не звонил. И проснувшись сегодня утром, Марина поняла, что он не позвонит вообще. И, поняв это, решила для себя, что она в его жизни оказалась не одной из многих, а из многих одной. И догадка эта мучительно оскорбила ее, готовую отдать этому человеку себя всю. Видимо, она была ему не нужна. Иначе как же объяснить то, что он не нашел времени ни разу позвонить ей. Конечно, она чувствовала некоторую неловкость за свой поступок. За этот дурацкий ночной разговор и уход. Но ведь она той ночью боялась только за него. Неужели Вадим не смог понять этого? Уходя из его квартиры, она уходила не от него, а от той жизни, которой он жил. Она защищала его, защищала себя. И пусть средства были негодными — главное, сам поступок. Кофе был горячим, и Марина пережидала, когда он остынет, поглядывая на молчавший телефон.

— Мариночка! — Дверь распахнулась. — Срочно на операцию. Профессор уже пошел.

Марина, обжигаясь, глотнула кофе и побежала к лифту. Ее шеф, профессор Лазарев, высокий тучный человек, с огромным щекастым лицом, распоряжался сестрами, как солдатами. Голос его гремел в операционной.

— Где Денисова?

— Я здесь, Анатолий Константинович.

— Готовьтесь, сейчас начнем.

На столе лежал молодой парень лет двадцати трех, не больше. Лицо было серым, губы посинели, нос заострился. Только широко открытые огромные от боли глаза смотрели в потолок неподвижно и строго.

— Наркоз, — скомандовал Лазарев.

Вся грудь парня была разворочена, такие раны Марина видела в Афганистане, когда в человека стреляли в упор из автомата. Профессор работал уверенно и точно. Марина любила следить за его руками во время операции, казалось, что они жили отдельно от него. Сильные, упругие, красивые.

— Давление падает, — сказал кардиолог.

— Пульс исчезает.

Лазарев привычно командовал кардиологами, а Марина смотрела, как все больше и больше бледнеет лицо этого мальчика, как выступили скулы и легла на лицо тень смерти. Лазарев выругался и сорвал маску.

— Сволочь, алкаш поганый.

— Кто? — изумилась Марина.

— Этот мальчик лейтенант милиции. Он возвращался домой, а какая-то пьяная сволочь выскочила с ружьем и начала стрелять. Во дворе были дети, вот этот мальчик и закрыл их.

В голове стало пусто и гулко, все внезапно поплыло перед глазами.

— Марина… Марина… Что с вами? — Слова доносились неясно, как сквозь вату. Она почувствовала резкий запах нашатыря, и вновь все стало на свои места: лампы под потолком, двери, выкрашенные белой краской, лица людей.

— Вы что же, Марина, пугаете нас? — спросил Лазарев.

— Мне что-то не по себе, Анатолий Константинович.

— Езжайте домой, выпейте коньяку и спать.

Марина не помнила, как переоделась, как отвечала на чьи-то вопросы, как бежала по лестнице вниз к автомобилю. Она действовала безотчетно, казалось, кто-то другой на расстоянии посылал сигналы управления ее поступками. Пришла в себя она только в машине, достала сигарету, закурила и заплакала. Так она и ехала по улице, плача от жалости к себе и от тревоги за Вадима. Она приехала домой, набрала служебный номер Орлова. Телефон не отвечал. И она даже представила себе этот аппарат, обязательно большой и черный, такие аппараты стояли в квартирах в пятидесятые годы.

Марина пошла на кухню, открыла холодильник, вынула бутылку водки, оставленную еще отцом. Водка была какая-то необыкновенная, привезенная ее старику приятелем из Лондона. Она протерла бутылку, отнесла ее в гостиную. Потом достала чемодан и начала укладывать вещи. Все для первого ночлега. Так говорила Инка. Поверх она воткнула бутылку и с трудом закрыла чемодан. Она позвонила и стояла, прислушиваясь. Наконец дверь открылась, на пороге стоял заспанный Валера.

— Это ты…

Он увидел чемодан и взял его.

— Молодец, что пришла, а то подполковник Орлов совсем почернел.

Юрий Петрович Долгушин собирался. На столе лежали золотые запонки и бриллианты, массивный платиновый портсигар, на крышке которого драгоценные камни затейливо переплетались в две буквы Ю.П. Конечно, это были не его инициалы, тем более что портсигар он купил случайно, но все же эти буквы имели какое-то отношение к нему. На столе лежала еще золотая заколка для галстука с изумрудами и тяжелые часы. Массивные, карманные, с двумя крышками и толстой цепочкой с брелоками. Конечно, в обычное время он не позволил бы себе подобного купеческого безвкусия, но это было единственным, что он мог провезти за границу. Нет, он не собирался проносить это контрабандно. Все будет указано в таможенной декларации. Просто любит человек носить золотые вещи: с ними уезжает, с ними возвращается. Чемодан уже был сложен, в нем лежало три костюма, белье и рубашки. На лацкане верхнего была прикреплена лауреатская медаль. Больше он взять не мог. Да и не хотел, впрочем. Положил в чемодан лучшие костюмы, а новый надел на себя. Еще хороший дорогой плащ. В общем, на первое время он был одет. Остальное он купит там. Долгушин открыл бумажник, вынул чек, еще раз посмотрел на цифры. Вместе со сбережениями, положенными Корнье в банк на его имя, деньги у него были приличные.

Юрий Петрович вышел на балкон, внизу, у подъезда, виднелась крыша его «Волги». Он снова вошел в комнату, сел в кресло. В коридоре тускло поблескивали стекла книжных стеллажей.

Налаженная жизнь. Налаженный быт.

И ему внезапно стало щемяще-тоскливо. Здесь, в Москве, у него было все. А там?.. Деньги. Там надо все начинать заново. Не такие уж большие, по сравнению с теми, что он имел дома. Там надо все начинать заново. Там он не прикроется спасительной медалью. Там не будет Гриши. Он вспомнил, как в «Национале» кинорежиссер Дубравин сказал своему приятелю, эмигрирующему за границу, и поэтому нервно веселому:

— Я не хочу говорить об этической стороне твоего поступка, но помни, Борис, еще Дантон сказал, что родину нельзя унести на подошвах сапог.

Где-то в глубине его внутренний голос сказал:

— А может быть, и не надо.

Действительно, чего проще, позвонить знакомому врачу и сегодня же лечь в больницу.

— Нет, — ответил он сам себе, — поздно.

Империя рухнула, и на ее территорию в любой момент могли ворваться завоеватели.

А Юрий Петрович больше всего боялся именно этого момента. Он встал, подошел к книжным полкам. Если была в его жизни подлинная страсть, то это книги. Он собирал их мальчишкой, нищим студентом. Не продал ни одной даже в самые трудные времена. Теперь приходится оставлять. Это было нестерпимо больно. Только они являлись его подлинными друзьями. Только они дарили ему радость и отдохновение. Что его ждет там? Богатство, успех? А может, нищая старость, обычная судьба эмигранта? Долгушин закурил, вынул из жилетного кармана часы, нажал на репетир. Они пробили шесть раз. Пора.

Зазвонил телефон. Юрий Петрович посмотрел на него и усмехнулся. Настроение у него сразу улучшилось, словно звонок разрезал невидимую нить, связывающую его с прошлым.

Он по привычке проверил окна, посмотрел, выключена ли плита, и вышел. Долгушин не стал запирать дверь на все замки. Зачем? Он просто захлопнул ее и пошел к лифту. Выйдя из подъезда, он усмехнулся и выбросил ключи в кусты. Родину не унесешь на подошвах сапог. А он и не собирался. Он найдет другую. Он вел машину и прощался с Москвой. Больше никогда он не увидит этого города. Долгушин не жалел об этом. Не очень-то просто он прожил свои пятьдесят семь лет на его улицах.

Прощай, «Националь», прощай, Пушкин, тебе еще долго стоять здесь и грустно смотреть на копошащихся внизу людей. Маяковскому он даже не кивнул, а от Горького просто отвернулся. Он не любил ни того, ни другого. Проплыл за окнами бульвар Ленинградского проспекта, и под колеса легла прямая дорога до Шереметьева, прямая дорога до Парижа.

Долгушин припарковался на стоянке, вынул чемодан и «кейс», вышел из машины. Ключи он бросил в урну у входа в аэропорт. Потом началась предотлетная суета. Руководитель нервничал, опаздывал художник Ильин. Наконец он появился, и все облегченно вздохнули. Наступила очередь таможни. Молодой вежливый инспектор попросил открыть чемодан, взглянул мельком, посмотрел декларацию.

— Все ценности вы обязаны привезти обратно, — предупредил он.

— Конечно, я выезжаю не в первый раз.

— Советские деньги провозите?

— Да, — Долгушин достал бумажник, — двадцать пять рублей. Обратная дорога, такси.

— Я понимаю, но вы их забыли указать в декларации.

— Я впишу.

— Лучше напишите все заново.

Долгушин посмотрел в зал, его группа уже сдавала багаж.

— Не беспокойтесь, — второй таможенник взял его чемодан и отнес на весы, положил на ленту транспортера.

— Не беспокойтесь, — сказал инспектор, — вы успеете.

Он быстро оглядел декларацию, поставил штамп.

— Вот ваш квиток на чемодан. Счастливого пути.

— Спасибо.

Долгушин прошел контрольный турникет и зашагал к пограничникам. Его группа уже оформила все выездные формальности, и он обрадовался этому. Ему хотелось пройти свой последний путь одному. Заполнив контрольный листок, Юрий Петрович протянул паспорт пограничнику. Молодой сержант в зеленой фуражке внимательно проглядел его, поставил штамп КПП «Москва».

— Проходите, счастливого пути!

— Спасибо.

Ну вот он и за границей. И хотя идет Юрий Петрович еще по переходам Шереметьева, он уже попрощался с Москвой.

Бар. Здесь торгуют на валюту. Он словно преддверие того мира, в который через несколько часов попадет Долгушин.

Нельзя унести Родину на подошвах сапог.

Дурак он был, Дантон, хотя и числился в трибунах Конвента.

Долгушин шел сквозь разноголосый мир. В зале перед баром говорили на всех языках мира. Нет, это не зал аэропорта, это первая станция его поезда, перед конечной остановкой. Здесь даже пахло иначе. Дорогими духами и сладким соусированным табаком.

Долгушин удобнее перебросил на руке плащ и, помахивая «кейсом», пошел к галерее, надо догонять группу.

Через стеклянные окна он видел большие машины со знаками мировых авиакомпаний. Читал названия. И они сладкой музыкой звучали в его голове: Люфтганза, ПанАмерикен, Сабена.

Он шагал по застекленной галерее, уверенный, собранный, удачливый. Перед посадкой в самолет он вытрет о ступени трапа подошвы ботинок. Ничего не надо уносить с собой. И тут Долгушин увидел человека, стоявшего прямо посередине галереи. Он стоял твердо, по-хозяйски, чуть расставив ноги. Пиджак его был расстегнут, и Долгушин увидел кобуру пистолета, высящую на ремне. Теперь границей для него стал этот человек. Он закрывал собой тот мир счастья, в который должен попасть Долгушин.

Внутри его все похолодело, и страх, неосознанный и внезапный, сжал сердце, заставив его биться тревожно и гулко. На секунду потемнело в глазах. Но он все равно продолжал идти, словно лунатик. Долгушин не заметил и не понял, откуда взялись два молодых парня. Они держали его за руки, он стоял, но мысленно все равно шел по этой знакомой ему стеклянной галерее к дверям, где проверяют билеты, автобусу, потом к трапу…

— Гражданин Долгушин? — Высокий человек подошел к нему вплотную. Долгушин кивнул, горло сжало, и он не мог произнести ни слова.

— Юрий Петрович?

Он опять кивнул. Высокий полез в карман пиджака, вынул красное удостоверение, развернул.

— Уголовный розыск. Прошу следовать с нами.

Один из сотрудников защелкнул на его руках наручники. Долгушин дернул руками. Холод металла на запястьях вывел его из состояния прострации, и он покатился по полу, крича хрипло и задушевно.

Кафтанов сидел в кабинете, сбросив генеральский китель, без галстука, в расстегнутой форменной рубашке.

— Как? — спросил он вошедшего Вадима.

— Привез.

— Ну, слава Богу, а я уж начал думать, что ты его в Париж отпустил.

— Да нет, — Вадим сел, потер лицо ладонями, — привез.

— Как он себя вел?

— В шоке. Двадцать шагов до летного поля оставалось.

— Садист ты, Орлов.

— Так это не я придумал.

— Ну, значит, мы с тобой садисты. Что-нибудь есть?

Вадим достал бумажник, вынул чек. Кафтанов посмотрел, присвистнул.

— Подпись-то Корнье. Теперь мы с ним по-другому поговорим.

— Неужели улик мало?

— В нашем деле всякое даяние благо.

Кафтанов вышел из-за стола, сел напротив Вадима.

— Ты молодец, Вадик, ты даже не знаешь, какой ты молодец.

— Почему же, — ответил Орлов, — знаю. Еще как знаю.

— Невежа ты, — рассмеялся Кафтанов. — Есть повод, можем вполне позволить себе по пять капель.

— Идея. А где?

— Естественно, у тебя. Ты же молодец, а не я.

Зазвонил внутренний телефон. Кафтанов устало поднялся, снял трубку.

— Кафтанов… Так… Так… Сейчас приедем.

— Что случилось? — лениво поинтересовался Вадим.

— Долгушин твой косит под сумасшедшего.

— Долгушин? — Вадим расхохотался.

Он вспомнил каменное лицо задержанного, когда в отделении милиции в аэропорту они обыскивали его вещи.

— Пойдем в изолятор, посмотрим.

Они вышли из кабинета, по лестнице спустились вниз, пересекли пустой двор.

— Ну, что у вас? — спросил Кафтанов дежурного.

— Кричит, лает, головой об стенку пытался биться.

— Где он?

— В шестой, товарищ генерал.

Они прошли мимо одинаковых дверей, глядящих в коридор глазами «волчков», остановились у шестой камеры. Дежурный отодвинул засов, распахнул дверь. Долгушин сидел в углу на корточках и жевал кусок полотенца. Глаза у него были вытаращены, волосы стояли дыбом, лицо измазано пылью. Как он был не похож сейчас на лощеного господина, небрежно и упруго шагавшего по аэропорту. Долгушин смотрел на них и пытался проглотить кусок тряпки, лицо его исказила брезгливость, в глазах жили злоба и осмысленность.

— Слушай, Каин, — Кафтанов сел на нары, — ты нам не устраивай Малый театр. Я сейчас вызову специалистов из института Сербского, и они тебя расколют в три минуты. Мы здесь не таких видели. Ты лучше о завтрашнем подумай. Хочешь в суд молчком пойти — иди. Улик у нас хватит. Только помни — твои подельники все на тебя спишут. Наташа твоя распрекрасная, Корнье и Рыбкин, он же Липкин.

Долгушин вскочил, выплюнул тряпку.

— И его нашли? — зло выдавил он.

— А как же. Нам за это деньги платят. Ты лучше возьми бумагу и карандаш да напиши все о Корнье. Иначе контрабанда пойдет на тебя, а кроме того, он обвиняет тебя в связи с какими-то англичанами.

— Сволочь.

— Точно, Долгушин, сволочь он. Вот ты о нем и напиши. Суд у нас во внимание принимает одно — поведение человека на предварительном следствии. Думай.

Кафтанов встал и зашагал к дверям.

В коридоре он сказал Вадиму:

— Уголовники, конечно, сволочь и мерзость. Но, на мой взгляд, они лучше, чем такие, как Долгушин.

— Это почему же? — удивился Вадим.

— Они враги открытые, а этот жил среди нас, прикидывался человеком и гадил. Черт его знает, как все изменилось нынче.

Вадим открыл дверь, и они вошли в квартиру. В его комнате горел свет.

— Кто у тебя там? — удивленно спросил Кафтанов.

Марина, услышав стук двери, вышла в коридор и увидела Вадима и человека в генеральской форме.

— Знакомься, Андрей, — сказал Орлов, — моя жена.

Марина протянула руку, улыбнулась.

— Сейчас стол накрою, проходите в комнату.

Представитель посольства приехал ровно к двенадцати. В кабинете Кафтанова его ожидали генерал, Орлов, прокурор и советник МИДа Карпов. Прокурор ровным, без единой интонации голосом, изложил суть дела. Представитель посольства молчал. Его ознакомили с показаниями и уликами.

— Господа, — сказал он, — я хотел бы поговорить наедине с господином Карповым.

— Проводи их, Орлов, в кабинет Соловьева, — распорядился Кафтанов.

Через пятнадцать минут дипломаты вернулись.

— Андрей Петрович, — сказал Карпов, — посольство ходатайствует об изменении меры пресечения для господина Корнье. Посольство гарантирует, что Корнье обязуется явиться по первому вызову следственных органов, а также не будет пытаться влиять на ход следствия и покинуть страну.

— Ну, последнее ему вряд ли удастся при всем желании, — сухо сказал Кафтанов.

— МИД не возражает, — продолжал Карпов.

— Как прокуратура?

— Не возражаем.

— Оформите все это документально.

— Спасибо, — сказал представитель посольства и вышел из кабинета.

— Дипломатия, — тяжело глядя на закрывшуюся дверь, сказал Орлов, — я бы этого гада в Бутырке бы подержал. Пусть баланду пожрет да парашу понюхает…

— Не говори глупостей, — без осуждения, больше для порядка перебил его Кафтанов, — готовьте документы и гоните этого амстердамского гангстера в шею.

Двадцать девятого ноября выпал снег. Он впервые плотно лег на тротуары, аллеи бульваров, все дворы. На проезжей части улиц, правда, его сразу же разбили колеса машин, но крыши и деревья были серебряно-нарядными и пушистыми. Из окна кабинета Вадим видел парк Эрмитаж, деревья все белые, как под Новый год. Кончилась еще одна осень. Дальше провьюжит, завертит зима, а там начнется звонкая весенняя капель. Жизнь не останавливается. Перемена времен года, перемена месяцев и недель, движение времени. И в этом бесконечном движении и переменах было много прекрасного. Хотя каждый новый день, каждая смена времени года приближала Вадима к той роковой черте, о которой ему даже думать не хотелось. Да и не только не хотелось, но и некогда было просто. У него был свой отсчет времени, и имя ему было — сроки. Четкие рамки дела, принятого к разработке. Поэтому многие в их «Доме» исчисляли движение времени не по календарю, а по выполненным заданиям.

— Когда я уехал в отпуск? Да после того, как на Таганке, в Товарищеском переулке задержали мошенников из Киева.

Что делать? У каждой работы своя специфика. И Вадим жил так же, оставляя для себя единственную временную отдушину — осень. А этой осенью с ним случилось много хорошего. И жизнь его стала более наполненной и счастливой. Поэтому, глядя в окно, он с сожалением прощался с ней. На город медленно наплывали сумерки, и на улицах зажглись фонари. Вадим в принципе был уже свободен, и если раньше он подолгу сидел в кабинете просто так, от холостяцкого своего одиночества, то теперь ему было ради кого торопиться домой.

Он уже надел пальто, когда зазвонил телефон.

— Орлов.

— Это я, Вадим, — услышал он голос Малюкова.

— Привет, Олег.

— Тебе интересно, чем кончилось наше общее дело?

— А разве уже вынесен приговор?

— Конечно.

Малюков провел следствие за полтора месяца, и суд, приняв дело, начал бесконечно длинные заседания, на одном из которых Вадим выступал в качестве свидетеля. Он с интересом разглядывал подсудимых. Долгушин был совершенно сломлен, плакал, валил всю вину на других. В зал суда приезжал измятый, небритый, жалкий. Кольцова, наоборот, была невозмутимо спокойна и вызывающе хороша. Корнье, импульсивно возмущенный, а Липкин-Рывкин вел себя, как всякий уголовник. Ругался с прокурором, грозил свидетелям. Суханов держался с достоинством человека, знающего свою вину и готового нести за нее любое наказание. Суд длился долго. Вызывались все новые и новые свидетели, поднимались всевозможные документы, приглашались наиболее компетентные эксперты.

Валера Смагин сидел на всех заседаниях. Он решил писать сценарий об этом деле. К Вадиму он не приставал, знал, что до приговора Орлов не скажет ему ни слова. Правда, у Кафтанова Валера побывал, принес ему письмо из газеты с просьбой предоставить материал и слезно умолял никому раньше него не показывать дело. Кафтанов обещал. Он ценил Валеру за точность изложения и некоторый скрытый пафос его публикаций.

— Так слушай, — продолжал Малюков.

— Что с Сухановым? — перебил его Вадим.

— Вот уж действительно вцепился в него одного. Два года дали… Что задышал в трубку?.. Условно. Долгушину высшую меру, Корнье семь лет, Кольцовой и Липкину по десять. Вот и все. Кланяйся Марине.

«Вот и все», — повторил про себя Вадим, спускаясь по лестнице. Коротко и просто. Раненый Фомин, которого, слава Богу, врачи допустили до работы, мертвый Киреев, спившийся мастеровитый мужик Петя Силин, два трупа в «Жигулях». И это все ради того, чтобы такой, как Долгушин, сладко ел, прекрасно одевался, ухаживал за бабами. Приговор справедливый, человек, сковавший цепь преступлений, не имеет права на жизнь даже в колонии. Было ветрено, и Вадим поднял воротник пальто, перешел улицу и свернул на Рождественский бульвар. Здесь уже начался декабрь. Ветви деревьев облепил снег, и они искрились под светом фонарей, делая все вокруг нарядным и праздничным. На бульваре пахло зимой. Вадим шел сквозь нее, думая о том, что, видимо, в движении времени заключен основной смысл жизни.

1981-1983 гг.

Content

Эдуард Хруцкий
Осень в Сокольниках

Пролог

Часть первая

Часть вторая