Серж Брюссоло

Вид больного города в разрезе

1.

Реклама мотеля на обочине автотрассы внезапно вспыхнула, бросив цветные блики внутрь погруженного в темноту бунгало. Джордж упал на неприбранную постель рядом с набитыми под завязку чемоданами, которые оставалось только затянуть ремнями. Он повернулся лицом к светлому прямоугольнику двери, в проеме которой был виден край умывальника. До него доносилось хриплое дыхание Энны, усиленное, словно резонатором, небольшим объемом ванной комнаты. Ему нетрудно было представить Энну - обнаженная или в одной майке с эмблемой боевой школы на груди, крепко упирающаяся руками в плитки пола, посыпанного опилками. Мощное дыхание ритмично подчеркивает очередной отжим из неизвестно какой уже сотни… В квадратном зеркале, поставленном, как обычно, на пол, она следит за собой безжалостным взглядом, стараясь не упустить малейшую слабину. Подстриженные короткой щеткой соломенно-желтые волосы стали мокрыми от пота, который уже заливал впадины лица и блестящими капельками повис на бровях. Может быть, конечно, в солоноватом привкусе на ее губах виновны слезы, а не пот…

Она неожиданно возникла в дверном проеме, загородив свет. - Что ты тут делаешь в темноте?

Ее голос прозвучал на более высокой, чем обычно, ноте, что придало фразе едва заметный оттенок фальши. По металлическому по-звякиванию Джордж понял, что она взяла с блюдечка на ночном столике обручальное кольцо, которое всегда снимала перед тренировкой. Мягкий шорох скомканного полотенца. Стук захлопнутой крышки чемодана… Он был рад, что темнота скрывала их друг от друга, хотя Энна вообще-то никогда не стеснялась проявления своих чувств. Они не обменялись ни одним словом за все время, пока Джордж возился с чемоданами. Потом Энна забросила их в багажник машины, и Джордж в последний раз прислушался к недалекому, сразу за автотрассой, морю: его негромкий шум доносился только в коротких паузах между рычанием моторов и шуршанием шин по асфальту, местами присыпанному песком. Период отпусков подходил к концу, скоро должны были отключить солнечные аккумуляторы, чтобы дать им возможность подзарядиться. Надвигалась осень.

Шесть лет, шесть встреч в одном и том же мотеле… Пребывание здесь всегда сводилось для Джорджа к пустым ночам, заполненным одним ожиданием. И таких ночей каждый раз было ровно тридцать…

Машина мчалась сквозь ночь. Он следил, не отрываясь, за игрой мускулистых рук Энны на дуге руля.

- Нужно будет заказать рентген, - пробормотала она, словно размышляя вслух.

Джордж послушно набрал номер телефона на приборном щитке и после нескольких повторов передал заказ автоответчику агентства, явно испытывавшему наплыв клиентов. Потом они молчали до пригорода, где санитарная служба начала устанавливать палаточный лагерь для тех, кого служба безопасности обозначала эвфемизмами «изгнанники» или «нуждающиеся в убежище».

Нервно шумевшая публика выстраивалась в очереди к мигающим всеми огнями машинам «скорой помощи»; мужчины и женщины, еще не расставшиеся с одеждой отпускников, ожесточенно спорили за место в палатке, спальные мешки и наборы для завтрака.

Энна была вынуждена притормозить, пропуская грузовик, нагруженный пляжными зонтами, лежаками, сачками и надувными прогулочными лодками, направлявшийся к пасти огромной печи для сжигания мусора. Джордж попытался поднять стекло, но опоздал. Имя Энны пронеслось над толпой, и множество потных рук тут же прилипло к кузову автомобиля. До их ушей долетали обрывки фраз: «…мы не слишком богаты, но есть кое-какие сбережения… если поможете вернуть квартиру… вилла перешла ко мне от матери… готов на все, только помогите вернуть… заплачу, сколько скажете…».

В машину уже летели визитные карточки и клочки бумаги, покрытые торопливо нацарапанными адресами и цифрами предлагаемых сумм. Джордж машинально просмотрел несколько бумажек. Да, есть суммы просто чудовищные. Люди, охваченные отчаянием, готовы на все.

Энна раздраженно помотала головой. На ее лице появилось жесткое выражение. Она нажала на педаль газа, и руки одна за другой отстали от кузова. Вслед машине полетели ругательства, но лагерь беженцев быстро скрылся позади, поглощенный темнотой.

Джордж с облегчением прикрыл глаза. К счастью, они возвращались поздно вечером, и он мог не смотреть на дом. Впереди виднелась только темная масса с еще более темными пятнами окон, иногда отбрасывавших бледные отблески. Остановив машину, Энна долго всматривалась в здание, словно собираясь задать какой-то вопрос. Джордж нащупал в нагрудном кармане плоский ключ от двери в подвал. От своих владений.

Руки Энны оставляли на рулевом колесе влажные следы. Никогда еще во время возвращения из отпуска Джордж не видел ее настолько встревоженной, и это вызвало у него ощущение странного недомогания. Его глаза непроизвольно вопрошали выпуклости обнаженных бицепсов, крепкие запястья, широкие плечи… Как всегда, все в Энне дышало сдерживаемой мощью. Он встряхнулся.

Шины зашуршали по гравию стоянки. Они приехали.

Джордж опустил голову и водрузил на нос блестящие стекла солнцезащитных очков-поляроидов. Так он надеялся увеличить плотность ночного мрака, заставить исчезнуть этот дом…

Медленно шагая от ворот до крыльца, он упорно не поднимал взгляда от розовых плит, неровной полосой пересекавших лужайку. Остановился перед невысоким крыльцом, металлические перила которого казались странно гибкими на ощупь. Венчавшая их отвратительная собачья голова из голубоватого металла отсвечивала незнакомым блеском. Он старался отыскать в памяти - было ли нечто подобное в прошлом, проявлялись ли похожие симптомы так близко к улице? Его размышления прервал голос Энны, пытавшейся по мобильному телефону добиться от службы рентгеноскопии срочного выполнения заказа.

Он еще раз покопался в памяти, рассчитывая вспомнить в поведении жены такие же признаки нервозности, тревоги или даже страха после предыдущих возвращений из отпуска, но ему пришлось столько лет прожить за гранью повседневной реальности, что не удалось извлечь из памяти ничего, кроме массы расплывчатых образов, вполне возможно, вымышленных.

Энна крикнула что-то. Несколько секунд он соображал, в чем дело, пока не понял: она указывает ему на запасной домик в саду. Энна - явно из осторожности - не хотела входить в дом сегодня вечером.

Джордж пожал плечами, пользуясь покровом темноты. Он не любил это бунгало, как его называла Энна. Небольшое низкое строение, напоминавшее каземат, возведенное из каких-то синтетиков, несгораемых и невосприимчивых к любому заражению - по крайней мере, так считалось до последнего времени. Обустройство бунгало обошлось им в целое состояние.

Джордж направился в ту сторону, по-прежнему не отводя взгляда от неправильного контура розовых плиток.

Похоже, Энна не собирается отпирать дом до завтрашнего утра… Он с сожалением нащупал в кармане небольшой плоский ключ от подвала. Ладно, можно и подождать.

Рентгеновская служба приехала этой же ночью, что вызвало у Энны раздражение, хотя она сама добивалась срочного выполнения заказа. Было слишком светло из-за полной луны и звездного неба, что обычно снижало надежность рентгеновского исследования. Она не преминула указать на это обстоятельство девушкам-лаборанткам, размещавшим на стенах дома источники рентгеновского излучения, но те не посчитали нужным отреагировать. Эльза, руководитель бригады, объяснила ей по телефону: не может быть и речи о том, чтобы дожидаться наиболее подходящего момента для рентгеноскопии. Необходимо учитывать постоянно растущее количество заказов на проверку зараженности зданий. В последнее время в норму вошел жесткий график работы, и если бы не авторитет боевой школы, к которой принадлежала Энна, ей пришлось бы долго ждать или воспользоваться услугами одной из многочисленных подпольных лабораторий, надежность исследований которых обычно не достигала и 50 процентов.

Через пару дней Энна получила конверт, доставленный мальчишкой на велосипеде; он на ходу швырнул пакет в окно кухни. Немного волнуясь, она закрылась в кабинете, включила стол с подсветкой и разложила на нем негативы. Их было десять, но пять пришлось сразу же отложить в сторону из-за плохой резкости. Затем она принялась тщательно изучать оставшиеся с помощью сильной лупы. На снимках дом выглядел весьма необычно, так как все внутренние перегородки и предметы мебели, выглядевшие полупрозрачными, накладывались друг на друга, придавая строению неустойчивый фантомный облик. Местами снимки с завораживающей точностью фиксировали присутствие различных предметов, спрятанных в потайных шкафчиках и нишах - например, коллекции старинных миниатюрных револьверов с Андромеды, за которую Джордж заплатил сумасшедшую сумму, ручной домашней клешни, вероятно, уже давно задохнувшейся, и других столь же необходимых в хозяйстве вещей.

Лупа медленно перемещалась, увеличивая изображение и тщательно обследуя каждый квадратный сантиметр поверхности снимков, но Энне все еще не удавалось обнаружить ни одного зараженного участка. Паркет, балки перекрытий, трубы отопления выглядели незатронутыми. Несколько озадаченная, Энна достала из бюро негативы, отснятые в предыдущие годы - у нее накопилось несколько папок, забитых снимками и записями. Самыми информативными оказались рентгеновские снимки, на которых зараженные зоны выглядели большими черными пятнами с расплывчатыми контурами. Можно было подумать, будто рой злобных пчел избрал местом жительства пустоты в стенах. В этом же году дом выглядел здоровым, погруженным в спокойный сон. Но Энна знала, что такого не может быть. Что же тогда? Хитрость? Экономия энергии в предвидении яростных и долгих схваток?

Энна еще некоторое время изучала негативы, но вскоре была вынуждена выключить подсветку, так как пленка начала коробиться от высокой температуры. Чтобы избавиться от беспокойства, сильным зудом отзывавшегося в солнечном сплетении, она решила произвести разведку нижнего этажа. До сих пор она ни разу не подвергалась нападению на этом уровне и могла считать себя в относительной безопасности от неприятных сюрпризов. Пройдя коридором, она вошла в помещение, заставленное полками, на которых за многие годы скопилось множество самых разных предметов - боевых трофеев, почетных наград и других сувениров.

Попытавшись включить освещение в зале трофеев, она увидела толстый слой плесени на полусфере выключателя, и сразу поняла - не стоит надеяться на то, что вспыхнут неоновые пластины, покрывающие потолок.

Дверь, обшитая кожей с металлическими заклепками, медленно и беззвучно захлопнулась за ее спиной, и она очутилась в абсолютном мраке, где на заставленных серебряными и хрустальными кубками полках не мог вспыхнуть ни малейший отблеск. В помещении даже изменился запах. Она безуспешно пыталась уловить стойкие волны запаха грубого табака или тяжелый аромат хранившихся в фаянсовых вазах листьев, которые она так любила жевать вечерами в компании Элен и Марты.

Элен… Марта…

Зал трофеев - то место, где она провела не одну ночь перед очередным ожидавшим ее серьезным испытанием. Сколько сценариев жестоких схваток обдумала она здесь, свернувшись клубком в кожаном кресле, не пытаясь охладить пьшающую голову и успокоить сильно бьющееся сердце. Она отмечала на рентгенограммах опасные зоны, где в любой момент дом мог брызнуть на нее смертельным ядом.

Ее мышцы, словно вспомнив навсегда въевшиеся в них боевые рефлексы и уловив пропитавший помещение дух былых сражений, взялись за дело. Ее рука сама собой расстегнула пояс из грубой ткани, плечи шевельнулись в распахнутом воротнике, сбрасывая на пол платье. Она всегда придерживалась старинной традиции своей профессии, согласно которой амазонки должны сражаться обнаженными, не применяя никаких защитных средств. Именно это отличало ее школу от многочисленных санитарных фирм, чьи служащие навешивали на себя панцирь из пуленепробиваемых пластин и закрывали лицо прозрачным забралом. Они обычно полностью разрушали зараженные дома, причем под прикрытием специальных щитов из жаростойкой брони.

Ее удивила царившая в комнате сырость, на которую тело отозвалось гусиной кожей. Вытянув вперед руки, она вслепую двинулась к противоположной стене, ожидая обнаружить кончиками пальцев гладкие металлические выпуклости призовых кубков, беспорядочно расставленных на полках. Но кубки оказались шероховатыми на ощупь из-за пленки рыхлых окислов и грубыми, словно ее собственная кожа. В какой-то момент она почувствовала соблазн сравнить выпуклости своей груди и металлической полусферы, по которой пробежались ее пальцы. Запах плесени внезапно хлынул на нее со всех сторон, с разбухших от сырости стенных панелей, пола и потолка.

Энна решила не снимать трусики и села в оказавшееся на пути кресло, стараясь не прикасаться к кожаной спинке, наверняка покрытой плесневыми грибками. Ни один луч света не нарушал абсолютную темноту, и когда она закрыла глаза, то не уловила никакой разницы. Сейчас ей нужно было сконцентрироваться, ощутить свое тело, подобно тому, как стараются почувствовать новую одежду в примерочной кабинке, определить недостатки, узкие места. Складку на спине, слишком грубый шов… Если до сих пор «примерка» проходила без проблем, то сегодня она колебалась, обуреваемая недобрыми предчувствиями… Ее пальцы, затвердевшие в результате солевого массажа, жестко вонзались в мышцы бедер и живота, проверяя надежность мускулов и гибкость суставов.

Инстинкт подсказывал ей, что она не обнаружит ничего подозрительного. Ни один мускул не расслабился, не появилось ни одной жировой складки…

В чем же дело?

Весь отпуск она напрасно допытывалась ответа у зеркала в ванной мотеля. Она заплатила приличную сумму местному изъеденному молью фотографу, чтобы он сфотографировал ее обнаженной в разных ракурсах, но даже пачка снимков ничего не объяснила. На всех фотографиях она выглядела «весьма достойно» со своим крепким мускулистым телом, прочными связками и коротко подстриженными жесткими волосами.

Стоило, наверное, поменять эксперта, «привлечь свежий мужской взгляд», как часто говорила Марта. Может, тогда ей удалось бы обнаружить какие-нибудь незначительные признаки старения, вроде пятен на коже или припухлости мышц? Начало образования старческой маски, в результате чего вскоре должны появиться идущие к уголкам рта резкие, похожие на шрамы морщины…

Возможно, только у мужчин имеется инстинкт, это предзнание, позволяющее определить начало старения. A она напрасно бьется в поисках явных следов, когда имеются только зародыши симптомов.

Она…

Она попыталась встряхнуться. После окончания учебы азарт охоты овладел ею с такой силой, что почти полностью подавил сексуальный инстинкт. Впрочем, такое явление было весьма распространенным, она отнюдь не считала себя исключением. Когда она вышла замуж за Джорджа, необходимость заниматься любовью по меньшей мере один раз в неделю была для нее неизбежным наказанием. Впрочем, почему она вышла замуж совсем юной, в двадцать два, нет, в двадцать три года, едва закончив период легальной охоты? Теперь она должна была признать, что дом, который принес с собой молодой человек в качестве приданого, был решающим фактором выбора. Ведь многие амазонки, не имея собственного жилья, оказывались вынужденными предлагать свои услуги разным городам за совершенно жалкую плату. Конечно, в те времена пораженные болезнью дома были достаточно редки. В свое время особняк Джорджа, с его колоннами и балконами, с многочисленными лестницами и лоджиями, с путаницей темных коридоров, с лабиринтом подвальных помещений, буквально заворожил ее. В ее воображении уже рисовались планы будущего театра военных действий, схемы будущих сражений, жесткие стратегии, внезапные стычки. Конечно, в то время строение не было заражено, но достаточно подождать… Вот она и дождалась.

В школе она сразу же примкнула к тем, кто не желал продавать свои знания и умения. Она рассматривала свою профессию амазонки как своего рода искусство. Останься она без собственного жилья, ей пришлось бы снимать квартиру или вступить в ассоциацию санитарной очистки, что фактически привело бы к тому же. Только обладая собственным жильем, она могла свободно отдаваться своей профессии, разрабатывать и применять свои приемы, не заботясь о статистике результатов.

Прошли годы, в течение которых она сражалась в самых разных домах, преимущественно в богатых особняках самой необычной архитектуры, отказываясь от платы, но настаивая на сражениях, достойных ее таланта. Ее имя уже приобрело достаточную известность, когда наступила очередь собственного дома. С тех пор как он оказался заражен, она отказывалась от всех заказов, отдаваясь полностью личному полю боя. Элен и Марта осуждали ее за подобные аристократические манеры, но их критика, скорее всего, была вызвана завистью. Как бы там ни было, она не понимала, почему ее таланты должны были крепнуть после атаки на завод, после лишенной какой-либо утонченности схватки, которую она обычно называла «артиллерийским налетом».

Течение ее мыслей внезапно нашло иное русло. Она подумала, что отныне является последней представительницей легендарной «эскадрильи». Раньше рядом с ней были рассудительная Элен, Марта, карьера которой считалась образцовой, малышка Эстер, гениальная во всем, что касалось устройства ловушек, но неспособная выдержать продолжительную схватку… И еще шведка Инж, которая не могла справиться с домом, не разрушив его полностью.

Несмотря на опыт и знания, несмотря на их мужество, все они исчезли. Энна знала, что ее необычный для амазонки столь продолжительный период активной деятельности, на который приходилась не одна сотня схваток, был результатом великолепной физической формы, идеального равновесия между душой и телом. И вот теперь это равновесие нарушено…

Она вздрогнула. Темнота начала угнетать ее. Поднявшись на ноги резким движением, от которого кресло откатилось назад, она направилась к двери. Створки, обшитые медными пластинками, со скрипом распахнулись, впустив в комнату свет из коридора. Она нервно сдернула с себя трусики, пропитавшиеся запахом плесени, и заторопилась в душ, чтобы скорее почувствовать на теле струи горячей воды.

На площадке второго этажа она столкнулась с Джорджем, спускавшимся вниз. Они молча разошлись под аккомпанемент поскрипывающих лестничных ступенек и рассохшихся дощечек паркета. Джордж держал в одной руке небольшой латунный ключ, а в другой школьный учебник в яркой обложке, который приобрел этим утром в небольшой полузаброшенной книжной лавчонке. Он присел на последнюю ступеньку, положил рядом с собой ключ и раскрыл книгу - учебник по географии, или истории, или, может быть, по гражданскому праву. Джордж так и не сумел определить тематику, настолько разносторонним было содержание. Впрочем, для него это не имело значения. Его внимание сконцентрировалось на двух страницах центрального разворота. Здесь на большой иллюстрации был изображен город в разрезе. Поверхность с улицами и зданиями и подземная часть. Дома в разрезе напоминали деревья; под их основаниями можно было видеть два симметрично расположенных выроста, похожих на толстые извилистые корни. При внимательном изучении картинки можно было разобрать, что художник изобразил какие-то странно устроенные туннели. Такие «норы» имелись почти у каждого здания. Под рисунком размещалась подпись: «Вид больного города в разрезе».

Джордж находил эту картинку великолепной.

Он выпрямился, отложил книгу и взял ключ.

Стоило ему открыть дверь и остановиться в полумраке, как он почувствовал себя в странном мире. Дом можно было сравнить с айсбергом, лишь небольшая часть которого возвышалась над уровнем тротуара. Справа и слева от него домашний компьютер, снабженный строительными модулями, соорудил две уходящие вниз совершенно одинаковые лестницы, поразительно напоминавшие спуск в метро. Казалось, будто лестницы предлагали проводить вас на две разные линии, последние станции которых находились в противоположных концах города. Это было начало построенной компьютером постоянно развивающейся под асфальтом сети комнат и коридоров, медленно пробивающей себе путь в толще земли подобно корням дерева.

Джордж выбрал правую лестницу. С этой стороны отклонения сразу же бросались в глаза; комнаты, следующие друг за другом подобно вагонам поезда, были как будто подвержены болезни, проявлявшейся в уродливых искажениях пропорций. Иногда в огромной ванной комнате, занимавшей половину квартиры, в ряд выстраивались шесть-семь совершенно одинаковых ванн. В центре туалета, размером десять на пятнадцать метров, возвышался унитаз, напоминавший скорее памятник, чем устройство известного назначения. В то же время гостиная вместе с библиотекой на тысячу томов свободно могли бы разместиться в стенном шкафу, при этом каждый предмет обстановки уменьшался компьютером до кукольных размеров.

Джорджу нравилось постепенно продвигаться вперед, переходя из одной квартиры в другую. В некоторых из них отклонения принимали неожиданные формы. Так, детская с кроваткой, цветными кубиками и плюшевым мишкой повторялась четыре-пять раз подряд, но при этом размеры каждого предмета постоянно менялись. Детская кроватка была то не больше обычной, то увеличивалась до размеров бомбардировщика; розовый плюшевый медвежонок был похож размерами сначала на брелок, затем на взрослого гризли. Чем дальше продвигался Джордж, тем очевиднее становилась для него неспособность компьютера ориентироваться в размерах предметов и помещений. Иногда он был вынужден пробираться ползком по лилипутским комнаткам, опрокидывая при этом микроскопические предметы обихода и книги, которые ему пришлось бы читать с помощью микроскопа, возникни у него такое желание.

Все началось с того, что его дом, как и все остальные дома города, был подключен к Прогностическому компьютеру, который должен был изменять среду обитания жителей дома в соответствии со своими расчетами условий наиболее вероятного будущего. Так, высокая степень возможности холодной зимы вызывала постепенное утолщение стен, утепление полов, окон и дверей. На крыше начинал расти второй слой черепицы, еще одна дымовая труба медленно пробивалась через бетон, подобно растению на грядке.

Домашние компьютеры, руководствуясь его указаниями и внося свои дополнения, меняли структуру жилища, приспосабливая ее к результатам прогноза, и все были довольны, пока однажды электронику не зашкалило.

По неизвестной причине компьютеры стали постоянно отодвигать в будущее сроки, к которым относились их прогнозы, пустившись таким образом в самые фантастические измышления. Каждый дом превратился в настоящий центр по разработке долгосрочных прогнозов. Каждый компьютер, черпающий из различных внешних источников научную, политическую и социологическую информацию, повел себя как профессиональный футуролог.

Джордж присел на минутку. Длинный путь, проделанный им на четвереньках через лилипутские апартаменты, оставил болезненные ссадины на локтях и коленях. По мере продвижения вперед все заметнее становились изменения не только в обстановке квартир, но и в материалах, применявшихся для их строительства. Джордж явно выходил за пределы современности. Похоже, что в эту эпоху жилье оборудовалось по каким-то иным критериям. Так, например, в стенных шкафах он встречал уже не привычные пальто, плащи и куртки, а ряды противогазов и резиновых дубинок. Все двери были обшиты стальными листами, почти в каждой комнате можно было увидеть не только продовольствие, но и боеприпасы.

Джордж решил немного отдохнуть. Для этого вполне годился матрас, валявшийся на полу в углу одной из комнат. Но едва он улегся, как матрас стал расползаться под его весом, бесстыдно вываливая наружу свои потроха из серой шерсти. Приложив палец к бетонной поверхности стены и слегка надавив, словно на кнопку звонка, Джордж с изумлением увидел, как его палец стал медленно погружаться в стену, словно это было сверло электродрели. Вскочив на ноги, он снял со стены штурмовую винтовку М-16; ее ствол оказался гибким, словно металл приобрел свойства резины. Это явление, впрочем, было довольно обычным для подземного мира. Дома, непрерывно развиваясь в погоне за быстротекущим временем, снова и снова использовали одни и те же материалы. Чем дальше в «будущее» уходил фронт работ, тем сильнее разрушались и приходили в негодность материалы, использованные для строительства домов в «прошлом». Каждая молекула материала из этого «прошлого» рано или поздно снова шла в дело на той стадии, которую в данный момент компьютер рассматривал как наиболее важную, для использования в самых «современных» конструкциях. Таким образом, окружение жильцов, находившихся в своем нормальном настоящем, подвергалось непрерывному и достаточно быстрому разрушению. Поскольку скорость строительства «будущего» компьютерами становилась весьма значительной, некоторые здания буквально рассыпались на глазах. Достаточно было стукнуть кулаком по стене, чтобы рухнул фасад; пригоршня градин, брошенная порывом ветра на крышу, свободно пролетала через все этажи и оказывалась в подвале, чтобы растаять там.

К счастью, в доме Джорджа до этого еще не дошло. Самое большее - это стулья, время от времени прогибавшиеся под его весом; но ему никогда не приходилось, как это случалось с соседями, зайти в ванную комнату и тут же очутиться в холле этажом ниже. Он знал, что эта заслуга принадлежала Энне. Она не однажды шла на огромный риск, чтобы притормозить деятельность компьютера, хотя остановить его полностью ей все же не удавалось.

Джордж заколебался, прежде чем открыть очередную дверь, через которую можно было попасть в следующую квартиру. Вообще-то он опасался проникать в слишком отдаленное «будущее», но на этот раз любопытство оказалось сильнее. Очередная квартира была погружена в полную темноту, и сколько он ни шарил по стенам, ему так и не удалось нащупать выключатель. Пришлось удовольствоваться грубым подобием факела, который он смастерил из подвернувшихся тряпок и ножки от стола. В танцующем свете факела он увидел, что в этом «будущем» полностью отсутствуют электрические лампочки, лампы дневного света и вообще какие-либо осветительные приборы. На вбитых в стенки крючках рядами висели темные очки для сварщиков - похоже, что они стали наиболее важным предметом обихода. Джордж снял одну пару и увидел, что изнутри стекла покрывал толстый слой совершенно непрозрачного лака, словно компьютер старался таким образом защитить своих подопечных от господствовавшего снаружи невыносимо яркого света. Или же дело было в том, что обитатели квартир перестали выносить даже самый низкий уровень освещенности. Кроме того, как он ни старался, ему не удалось найти ни одного зеркала.

Чувствуя себя весьма неуютно, Джордж все же распахнул дверь в следующую квартиру. Он сразу же заметил толстый слой свинца на стенах и потолке. Освещение здесь обеспечивала лампочка всего в несколько ватт. Но больше всего его встревожила одежда странных фасонов, обнаруженная в шкафу. Это было нечто вроде туник с отверстиями, назначение которых ему не удалось определить, с рукавами необычной длины. Очень странными оказались и головные уборы…

Его охватил страх, и он двинулся назад, старательно затоптав остатки своего факела. Вскоре он вынырнул на поверхность из «спуска в метро». Второй вход позволял проникнуть в гораздо менее тревожный мир. Очевидно, домашний компьютер, утративший способность ориентироваться во времени, систематически создавал в своем продвижении в будущее последовательность квартир, соответствовавших временной регрессии. По неизвестной причине все квартиры с этой стороны были подготовлены к празднованию Рождества. Тем не менее вспомогательные компьютеры не слишком успешно справились со своими обязанностями, и Джордж отметил ряд несоответствий как в обстановке помещений, так и в их хронологической последовательности. В некоторых комнатах гирлянды заполняли все свободное пространство, покрывая стены и предметы обстановки. Модель рождественских яслей была увеличена до естественных размеров, и ее заполняло необычно большое количество действующих лиц. Именно здесь Джордж подвергся нападению стада взбесившихся быков и ослов, ревущих во всю мощь своих динамиков и топчущих массу электронных деталей, останков того, что должно было составлять Марию, Иосифа-плотника и, может быть, самого Иисуса.

Время здесь иногда описывало удивительные спирали, так что нередко после обстановки, соответствующей викторианской эпохе, можно было очутиться в окружении античных колонн. Джордж редко спускался в эту часть подземелья, так как его любопытство не находило пищи в бесконечном повторении уже виденного.

В тот самый момент, когда Джордж выбирался из подвала, в одной из нор «будущего» в нескольких десятках метров под его ногами Арн Сивелко уткнулся лицом в матрас, вцепившись руками в валявшуюся в изголовье постели подушку. Охваченные судорогой фаланги пальцев оставались белыми от напряжения в течение долгой минуты, но потом приступ прошел. Когда он снова почувствовал себя хозяином своего тела, то отшвырнул влажную от пота простыню, встал и направился к дверям, не включая освещение. Правда, любая лампочка была способна залить комнату ослепительным светом; простого ночника было достаточно, чтобы осветить городскую площадь в безлунную ночь. Чтобы не рисковать сетчаткой глаз, приходилось жить вслепую. Стояла неимоверная жара - где-то между 60 и 65 градусами по Цельсию. С того момента когда Арн оказался в этой квартире, он потерял килограммов пятнадцать, не меньше. Он не находил себе места не только из-за жары - постоянная высокая влажность и недостаток кислорода в помещении заставляли его бесцельно блуждать из комнаты в комнату с широко открытым ртом. С недавних пор он то и дело ощущал резкую боль, пронизывавшую грудь на уровне сердца. Сильва, его жена, сутками не вылезала из ванны. Лежа в теплой воде, она перелистывала при свете свечи старые журналы. Они давно почти не разговаривали - слишком много энергии нужно было затратить на обычную ссору. Интенсивность испарения обычно достигала критического уровня к ужину. Арн видел, как стакан с водой пустел в течение часа. Сильва только пожимала плечами, когда он пытался рассказать ей о своих наблюдениях. Она считала, что небольшой сеанс сауны никому еще не причинил вреда.

Один сеанс - возможно. Но если он затянулся на три месяца? Временами Арн задавал себе вопрос - долго ли он сможет сдерживать желание окунуть Сильву с головой в ванну и держать, держать ее под водой, пока?.. Потому что в случившемся была виновата только она. Когда Сильва не смогла дольше выносить зрелища разрушавшейся у них на глазах виллы, но продолжала считать унизительной назревавшую необходимость перебраться в ближайший лагерь беженцев, она убедила его переселиться в подземную часть дома, в его «корни». Он согласился, хотя и без особого энтузиазма, потому что давно привык к жутким условиям жизни на поверхности. Впрочем, предложение Сильвы было не лишено смысла.

Поскольку дому для продолжения строительства постоянно требовались материалы, которые он забирал позади фронта работ, достаточно было перебраться в наиболее свежий вариант жилья, чтобы иметь в своем распоряжении максимально возможный комфорт. И сначала все действительно было хорошо, но когда через некоторое время стены комнат снова превратились в решето, стулья начали прогибаться под грузом тел, а пол проваливаться под ногами, им пришлось в очередной раз переселяться вперед. В итоге они попали в замкнутый круг - чем дальше продвигал дом фронт своих работ, тем покорнее они были вынуждены подчиняться ему, не только меняя одну квартиру за другой, но и переходя из одной эпохи в другую. Им приходилось принимать все фантазии электронного мозга о времени, об условиях жизни, об обычаях, о питании будущих поколений. Они должны были жить в самых диких условиях, когда день продолжался пять часов, а ночь - три, приспосабливаться к температуре в помещении, опускавшейся до минус 10 градусов, ползать в комнатах высотой не более 60 сантиметров…

Конечно, Арн с радостью вернулся бы на поверхность, но оставшийся позади длинный туннель, образованный цепочкой квартир прежних стадий эволюции, давно обвалился. Они были обречены продвигаться только вперед, постоянно перемещаясь во все новое и новое «будущее».

Таким же образом поступили и многие другие горожане, надеявшиеся сохранить привычный комфорт. Теперь они были вынуждены менять эпоху каждый квартал, если не каждый месяц, приспосабливаясь к условиям жизни «будущих поколений». Арн знал, что вскоре им придется в очередной раз открыть дверь в смежную квартиру и проникнуть в жилье, которое компьютер будет рассматривать как наиболее соответствующее его последним теориям об эволюции человека и среды его обитания. Арн боялся этого момента, потому что невозможно было предугадать, в каких условиях им придется жить - может быть, в грязевой ванне, как это уже случилось однажды? Возможно, им придется питаться отвратительной смесью, составленной компьютером из корней растений, насекомых, крыс, улиток и земляных червей. Или он будет превращен в заплывшую жиром тушу, приспособленную к пониженной силе тяжести в квартире. Перестанет ли он снова различать цвета? А вдруг его поразит акроцианоз, и он с ужасом будет наблюдать, как синеют его конечности из-за внезапного замедления тока крови в сосудах? Может быть, усиление деятельности гипофиза приведет к разрастанию костей лица, рук и ног? Если, конечно, его не поразит агнозия, и он просто не сможет пользоваться основными органами чувств… Нечто подобное уже случалось с ним в прошлом, когда внезапно он полностью утратил обоняние и вкусовые ощущения… А однажды он потерял способность читать… Можно было не сомневаться, что его ожидают новые эксперименты, все более и более абсурдные, вызванные добавлением каких-то химических веществ к питьевой воде или бесцветной и безвкусной массе, составлявшей их основную пищу…

Компьютер на свой лад приспосабливал человека к своим безумным и постоянно меняющимся идеям. За полгода для него проходило двадцать столетий; за это время он переживал несколько ядерных войн, каждая из которых, как представлялось машине, требовала «подгонки» организма человека к изменившимся условиям среды. Иногда Арн замечал, что температура его тела понижалась или повышалась, и тогда он жил в состоянии апатии или постоянной лихорадки; случалось, его скручивали судороги, и он с ужасом думал, что это начало агонии…

Компьютер давно считал его не человеком, а мутантом, и приспосабливал жилье к потребностям этого гипотетического существа будущих столетий. Машина неслась вперед, закусив удила, не в состоянии осознать, что опережает время на 20 000 лет… И при этом непрерывно рассчитывая вероятности возможных событий…

«В эту эпоху Солнце будет находиться на стадии угасания, и жители Земли должны приспособиться к температурам, опускающимся до -100° С. Освещенность при этом упадет почти до нуля, и начнут развиваться формы жизни, лишенные органов зрения…»

В то время как Арн перемещался из одной квартиры в другую, перед ним проходили века, вся будущая история человечества, испытывающего серьезнейшие мутации; одна эпоха сменяла другую, и он то и дело попадал в обстановку, в которой совершенно не представлял назначения окружающих его предметов. Только телефон, неизменно сохранявшийся чудесным образом (может быть, он был табу для компьютера?), позволял Арну сохранять связь с поверхностью. Он мог в любой момент снять трубку и вызвать кого-нибудь сверху. Так делали многие, но он… Он полностью утратил ощущение реальности. Его давно перестали интересовать перипетии политических схваток, кризисы и проблемы экономики верхнего мира. Он жил далеко от всего этого, невероятно далеко, на расстоянии 20 000 лет в будущем. И это непрерывно надвигавшееся на него будущее было его единственным настоящим.

Первое время он еще надеялся на помощь, но быстро утратил надежды… Для него теперь имело значение только одно - очередная дверь, которую он должен открыть, очередная квартира, очередной мир…

Из окна в коридоре была видна вся улица. Энна прижалась лбом к стеклу, и ощущение холода заставило ее вздрогнуть. Этим утром она побрила себе голову, слегка поцарапав кожу на затылке. С лишенной следов шевелюры головой черты ее лица приобрели необычную жесткость. Ей нравился такой облик, и она даже пожалела, что столько лет сохраняла глупую, устаревшую прическу, последнюю уступку женскому кокетству.

На улице можно было видеть только людей в форме, обязательной для обитателей лагерей беженцев. Они бесцельно бродили с потерянным видом, поднимались на крыльцо покинутых домов, заходили в прихожую, но обычно не решались воспользоваться лестницей или лифтом. Это были бездомные - люди, которых окончательно отвергло жилище. Слишком жалкие для того, чтобы попытаться отвоевать свою собственность, слишком бедные для того, чтобы оплатить услуги амазонки…

Подземное пространство города постепенно превращалось в лабиринт, в гигантскую сеть кротовых нор. Туннели, проложенные компьютерами, напоминали сюрреалистический план линий метрополитена, спроектированного свихнувшимся инженером. План, на который было нанесено несколько тысяч туннелей. А еще это можно было сравнить со штольнями древних рудников, пробитых беспечными горняками. Километры и километры подземных ходов, извивы и зигзаги которых были внутренностями города, его кишечником, желудком. Медленно, но верно они подтачивали устои города, и тот с каждым днем все больше и больше опирался не на монолитное основание, а на пустоту. Город страдал аэрофагией. Все больше и больше пустот в подземном пространстве города создавала армия электронных термитов. Газеты каждый день предсказывали неизбежность очередных провалов, и пешеходы, выходя на улицу, осторожно пробовали ногой тротуар, словно опасались способной поглотить человека бездны, от которой отделяла только тонкая корочка асфальта.

«Там пусто! Там пусто!» - кричали дети, топая ногой по асфальту и наслаждаясь бледнеющими лицами прохожих, охваченных ужасом неизбежной катастрофы.

Все это время компьютеры продолжали копать, копать вслепую, не заботясь о рациональном расположении туннелей. Невообразимые миры пересекались и расходились под самыми невероятными углами. Иногда два туннеля встречались в дикой путанице лабиринта. Жилая комната, находящаяся в состоянии невесомости, пробивала стену кухни, обитатели которой, передвигавшиеся ползком по плиткам пола, выдерживали повышенную силу тяжести, словно непрерывно таскали на своих плечах микроавтобус. С этого момента начиналась дуэль двух компьютеров, каждый из которых защищал свою концепцию будущего. Компьютеры пытались поглотить противника, чтобы использовать в своих целях применяемые им материалы. Борьба могла продолжаться достаточно долго. В результате обитатели одной из квартир с удивлением обнаруживали, что кофемолка проваливается сквозь поверхность стола, молекулярная структура которого перестала выдерживать вес, а дверные ручки растягиваются под рукой, словно резиновые игрушки. Ужас охватывал их в тот момент, когда они отдавали себе отчет, что их кости тоже начинают гнуться. Руки удлинялись чуть ли не в два раза, все тело становилось пластичным, рези-ноподобным. В итоге человек постепенно растворялся. Компьютер-победитель безжалостно использовал человеческий материал для своих нужд.

Энна знала, что подобные случаи с каждым днем встречались все чаще и чаще.

Никто больше не пользовался метро, после того как поезд вместе с пассажирами был целиком переработан компьютером: туннель вышел из стены в середине платформы в час пик. Иногда, когда жилые туннели подходили близко к поверхности, пешеходы вязли в асфальте тротуаров, приобретавшем консистенцию жевательной резинки после длительного употребления. У Энны пробежал холодок по спине, когда она подумала о городских кладбищах, где содержимое могил было утилизировано добравшимися сюда компьютерами. Образ мертвецов, растворенных и затем использованных с неизвестной целью, приводил горожан в ужас. Псевдонаучные журналы печатали самые дикие теории, подливая масла в огонь. Тем не менее оставался вопрос: какое практическое применение мог найти компьютер человеческому материалу, мертвому или живому?

Некоторые считали, что органическое вещество перерабатывалось в пищу, которой придавался вполне съедобный вид бифштексов или отбивных для обитателей подземных жилищ.

Другие, не отступавшие перед самыми рискованными предположениями, допускали, что исходное вещество могло служить для создания новых организмов, так называемых «приспособленных» существ.

Надо сказать, эта теория основывалась на весьма правдоподобной гипотезе, согласно которой компьютеры достигли такого уровня развития, когда ни одно нормально устроенное человеческое существо не могло бы выжить достаточно продолжительное время без необратимой физиологической деградации. Жители подземелий, подвергнутые невыносимым условиям существования, гибли десятками, если не сотнями. Но поскольку подземное жилье теряло смысл без обитателей, компьютеры принялись заселять их гибридными созданиями, приспособленными к новым условиям и, соответственно, больше напоминавшими не человека, а чудовище.

Воображение обывателя рисовало под ногами кошмарный мир, наполненный бессмысленными существами, лишенными какого-либо сходства с человеком, или искусственно оживленными трупами, живущими жуткой механической жизнью и деформированными настолько, насколько это было нужно, чтобы они вписались в кошмарную среду обитания. С каким чувством можно было бы сейчас перелистать старинные научно-фантастические журналы, заполненные отвратительными пришельцами из космоса…

Волна паники поднялась настолько высоко, что власти были вынуждены прибегнуть к цензуре. Однако трудно отрицать, оставаясь в рамках здравого смысла, существование проблемы, весьма нечетко определенной, но вызывавшей тревогу среди широких слоев населения. Разумеется, армия предложила свой вариант решения на основе патологического пристрастия к оружию. К радости Энны, штопорные бомбы и глубинные торпеды не дали нужного эффекта, так как компьютеры без ущерба для себя поглощали энергию взрывов. Эта энергия только увеличивала их жизнеспособность…

Энна знала, что ее возможности борьбы с компьютерами были довольно ограниченными. Можно спуститься вниз и продвигаться вперед по длинной цепи квартир до проходческого щита. Попытаться обезвредить ответственные за повторную переработку чувствительные окончания, пронизывавшие всю структуру туннелей подобно ответвлениям нервной системы человека… Но ни разу ей не удалось добраться до главного процессора, великолепно защищенного и тщательно замаскированного. Самое большее, чего ей удавалось достичь - это обратить вспять процесс рециклирования, заставить компьютер восстановить разрушенное и разрушить то, что было создано до ее вмешательства.

Впрочем, такие случаи были довольно редкими. Обычно нужно просто учитывать защитную реакцию электронного мозга и быть настороже, чтобы не оказаться переработанным в одно мгновение, когда не успеваешь сделать хотя бы шаг в сторону.

Энна встрепенулась. Холодное стекло создавало впечатление потери чувствительности кожи лба. Она оставалась еще несколько мгновений неподвижной, наслаждаясь контрастом между прохладой от стекла и жжением на затылке от пореза.

Часов в шесть вечера, когда Джордж вышел из дома, заметно побагровевшее солнце приближалось к горизонту, обещая скорое наступление осенней ночи. Эми жила на окраине города, на большом пустынном плато, обрывавшемся отвесным уступом к морю. С тех пор как коттедж вышвырнул ее на улицу, навсегда поглотив двух мальчиков, жильем ей служил старый двухэтажный автобус.

Эми не была создана для борьбы; ей удалось приобрести по дешевке на распродаже старый желтый автобус; загрузив его картонками с консервами, она блуждала по городу до тех пор, пока на пустыре над обрывом у автобуса не полетела задняя ось. С тех пор она оставалась на одном и том же месте. Джордж хорошо знал молодую женщину, у которой когда-то приобрел уникальную антикварную мебель. Потом здание, в котором помещалась ее лавочка, одним из первых в городе подверглось заражению. Когда серванты эпохи Наполеона III, инкрустированные перламутром клавесины и прочие предметы старины подверглись интенсивной переработке, за несколько часов получив консистенцию пластилина, Эми была разорена.

Джордж вскарабкался по ржавым ступенькам на второй этаж автобуса. Как обычно, Эми рассматривала горизонт в огромный морской бинокль, с трудом удерживая его на весу своими тонкими руками. Упрямые рыжие локоны падали ей на лоб, закрывали уши. Во времена, когда почти все женщины носили короткую стрижку, подобный атавизм позволял обывателям обвинять ее в извращенности. Разумеется, это было глупостью. Впрочем, как и большинство женщин, она придерживалась распространенной привычки жить полностью обнаженной. Своим бледным телом с втянутым животом и множеством родимых пятен, она странным образом напоминала борзую. Джорджу нравилась ее болезненная худоба, ее глаза с белками, усеянными красными прожилками из-за повышенного уровня радиации и постоянного использования бинокля. Наверное, в самом ближайшем будущем ее ожидала полная слепота.

Эми обернулась и кивком головы указала Джорджу на лежавший на полу предмет, прикрытый куском материи.

- У моего кота сегодня была третья попытка самоубийства…

Джордж устроился на одном из сохранившихся сидений. Ночь заполнила внутренности автобуса. Мрак казался плотным, почти осязаемым.

Эми зажгла небольшую спиртовую горелку и поставила на нее глиняный кувшин с толстыми стенками. Потом они долго и неподвижно сидели рядом, согревая закоченевшие руки чашками с горячим чаем, запах которого медленно поднимался над столом к их лицам, призрачно освещенным трепещущими голубыми язычками пламени. Впервые за многие месяцы Джордж почувствовал себя уютно. Неожиданно его мысли вернулись к жене. Измотанная нервным напряжением, Энна была вынуждена прекратить свои метания и отключилась на несколько часов после большой дозы снотворного. Она спала в зале трофеев, завернувшись в грубое армейское одеяло, и ее губы продолжали нервно подергиваться во сне…

Казалось, что с каждым днем дом все более и более явно застывал в тяжелой непроницаемой неподвижности. Его можно было сравнить с болотом, водную поверхность которого не морщит рябью даже довольно сильный ветер. Жесткий, как будто металлический тростник, торчащий из плотного, словно бетон, ила; насекомые, парализованные в воде ручья, застывшего в ожидании… А еще напрашивалось сходство с большой мертвой лужей, по зеркальной поверхности которой долго будет подскакивать брошенный камень… Это была угрожающая тишина, тишина перед бурей.

Компьютер хорошо знал Энну и не собирался растрачивать энергию в мелких незначительных стычках. Он терпеливо ждал, пока она не спустится вниз, пока не заблудится в ответвлениях бесконечных коридоров, запутавшись в них, как муха в паутине. Компьютер знал эту женщину, знал ее стратегию, с которой частенько сталкивался раньше, и теперь очень трудно, если не невозможно, захватить его врасплох. В этом году он почти не нападал на дом; он предпочел замедлить свое вторжение, чтобы создать на подземном уровне барьер рециклирования, столь же опасный, как минное поле. Энна знала это, и именно этого она больше всего опасалась. Именно поэтому она каждый день откладывала свою экспедицию в подземелье. Она часами перебирала содержимое сумки с инструментами для разрушения электронных цепей; она днями перечитывала старинные руководства по тактике и стратегии борьбы с компьютерами; она подолгу бродила между полками специализированных магазинов в поисках последних новинок - каких-нибудь микрозондов или детекторов, позволяющих обеспечить ей преимущество в схватке с машиной. Она была растеряна; она запуталась в воспоминаниях о славном прошлом, лишилась всей своей агрессивности. Нет, она не спустится в подземелья. Она больше никогда туда не спустится. Когда компьютер поймет это, он начнет штурм дома, он двинется в атаку, медленно, неотвратимо подвергая по пути рециклированию стены, мебель, крышу… И Энна, съежившаяся среди своих трофеев, увидит, как добытые в боях кубки размягчаются и оплывают, словно забытые на полке пылающего камина шоколадные пасхальные яйца… Потом наступит день, когда она сама превратится в дряблый комок плоти в расползающемся под ней кресле, а ее пальцы начнут удлиняться, тянуться, словно резиновые, и тогда…

Джордж встряхнулся. Да, когда-нибудь наступит и их очередь. Он подумал, что вряд ли сможет вовремя покинуть дом, чтобы перебраться в лагерь беженцев… Это возможно лишь в том случае, если он избавится от влияния Энны, от колдовства этого бессмысленно затянувшегося кораблекрушения…

Эми разожгла примус. Джордж придвинулся к боковому стеклу. Ночь заволокла город. Он инстинктивно попытался найти среди множества едва различимых крыш свой дом, но у него ничего не получилось.

Мимо автобуса вприпрыжку промчался мальчуган, во все горло распевавший пародию на популярную песню. Казалось, звуки его голоса медленно поднимались вверх вдоль темных фасадов.

Позднее, уже глубокой ночью, Эми достала несколько бутылок с рисовой водкой, и они опорожнили их одну за другой.

Джордж с затуманившейся от водки головой плохо воспринимал происходящее, словно наблюдал его в кривом зеркале. Эми непрерывно и монотонно бормотала что-то, не ожидая ответа. Джорджу показалось, что речь идет о компьютерах.

- Обычно растение кормят корни, - разобрал он, - но здесь растение кормит корни. Именно они растут за счет растения, они высасывают из него все соки. Это развитие наоборот.

Мы же играем роль навоза, компоста, мы даем питательные вещества… Джордж, мы должны обрубить свои корни. Уехать, бросить дом, избавиться от якоря. Все, что происходит с нами, можно считать одновременно и плохим, и хорошим. Плохим, если мы будем цепляться за привычное место в этом больном городе, который скоро переработает наши тела. Хорошим, если эта трагедия сможет породить касту кочевников, которые постоянно в пути… Мы не должны были пускать корни, основывать города, отказываться от кочевой жизни. Мы снова должны стать свободной расой, все время меняющейся, без племен, без кланов… И путь наш - без остановок, разве что только для водопоя или охоты. Вперед, всегда только вперед…

Тон ее голоса становился все более высоким, ее слова звучали все более пламенно, становились пророческими и одновременно смешными. Она заставила Джорджа встать, подтащила его к задней части салона и приподняла брезент в масляных пятнах.

- Это новая ось для автобуса, - объяснила она. - Я раздобыла ее три дня назад. Ты должен поставить ее на место, а потом сесть за руль. Сейчас же, моих глазах…

Джордж молчал, взволнованный. Растерянная, словно разом лишившаяся всей своей энергии, Эми споткнулась и села верхом на толстый металлический стержень, испачкав ягодицы и бедра темной густой смазкой. Потом они еще выпили. Наконец Эми схватила мобильный телефон и принялась набирать номера из справочника для подземных жилищ.

- Я хочу сообщить всем о нашем отъезде, - задыхаясь, сообщила она.

Но гудки звучали и звучали, никто так и не ответил, если не считать Арна Сивелко, поднявшего трубку, пробормотавшего что-то неразборчивое бесцветным, словно из другого пространства, голосом и тут же бросившего ее.

Они попытались заняться любовью, но выпитое спиртное лишило Джорджа всех его мужских сил.

Тем не менее расстались они только на заре, измотанные, не находившие в себе сил даже для того, чтобы связать несколько слов…

Джордж шагал, подобно лунатику, по пустынным улицам, дрожа от холода. Подняв кусок мела, брошенный детьми возле рисунка для игры в классики, он написал на стене префектуры слово «кочевники» большими кривыми буквами…

Потом он улегся на мокрой скамье в каком-то сквере, и перед его внутренним взором замелькали детали салона автобуса и безостановочно потянулась дорога, дорога, дорога. Странно, но скамья казалась ему мягкой и удивительно уютной. Джорджу было так же хорошо, как у себя дома в постели.

2.

С вечера по ткани множества палаток резко хлестали порывы ветра и барабанили струи дождя. Намокшая коричневая материя проседала между ржавыми шестами; в образовавшихся впадинах скапливалась вода, просачивавшаяся внутрь палаток и заливавшая спальные мешки, лежавшие прямо на земле, так как раскладушек не хватало. Чини свернулась в клубок, натянув шерстяное одеяло на голову и пытаясь найти в этом отвратительно влажном коконе хоть какое-то подобие одиночества.

Внутри палатка походила на помещение походного госпиталя. На продавленных раскладушках неподвижно лежали женщины самого разного возраста, завернувшиеся во влажные простыни и одеяла. Некоторым хватило энергии, чтобы натянуть на себя всю имеющуюся теплую одежду; другие же, кого подняли по тревоге во время сна, успели захватить с собой только то, что подвернулось под руку, и сейчас сильно мерзли. Кое-где виднелись даже совершенно обнаженные девушки, не реагировавшие ни на холодные капли, падавшие с потолка, ни на сквозняки, ни на заходивших в палатку посторонних. Чини привыкла ко всеобщему оцепенению, к отупению, усиливавшемуся благодаря гипнотически ритмичному шуму дождя. Налетавшие временами порывы ветра хлопали, словно мокрым парусом, закрывавшим вход полотнищем, и сидевший возле него дежурный полицейский то и дело поднимал руки, защищая лицо от мокрой оплеухи.

Лагерь беженцев, вначале оборудованный под укрытием песчаных дюн, быстро расползся во все стороны и захватил даже полосу пляжа. Ряды грязно-коричневых палаток теперь тянулись вдоль всего побережья, похожие на унылые шапито печального цирка без музыки и без артистов. Цирка, отрезанного от города тремя рядами колючей проволоки.

Чини решилась выбраться из спального мешка. Стальная пластинка с номером, прикрепленная к запястью с помощью эластичного браслета, негромко звякнула, задев за молнию спальника. 88726-Н. Это был ее номер. Палатка незамужних женщин.

Чини чихнула. Рядом с ней неподвижно лежала девушка лет двадцати, не сводившая широко открытых глаз с потолка. Можно подумать, что перед ней потолок Сикстинской капеллы… Она словно не замечала холодные капли, то и дело падавшие на ее голый живот точно посередине между пупком и темной границей лобка и разлетавшиеся мелкими брызгами. Встав перед ней на колени, Чини схватила холодный сосок двумя пальцами и сильно сдавила. Плоть показалась ей необычно дряблой. Девушка и теперь не шевельнулась. Она тихо и несколько учащенно дышала приоткрытым ртом, но ее глаза ни разу не моргнули. Чини знала, что сейчас только укол чем-нибудь острым в болевую точку способен вывести ее соседку из каталептического состояния. Считалось, что она была больна (этот стыдливый термин - «болезнь» - был предложен журналистами), редко кто осмеливался откровенно назвать ее состояние переработкой. Тем не менее это была единственная причина эпидемии, охватившей чуть ли не половину обитателей лагеря беженцев.

Чини, хотя и избежавшая заражения, хорошо знала симптомы начавшейся переработки: постепенная, но быстрая утрата чувствительности кожных покровов, доходящая до настоящей анестезии, до полной потери ощущения своего тела, когда тебе кажется, что ты превращаешься в бесплотный дух, ничем не связанный с материальным миром. Процесс был необратим; он вызывался проникновением под кожу микроскопических элементов рециклирования. Разумеется, происходило это незаметно для жертвы, когда та достаточно продолжительное время находилась рядом с фукционирующими внешними устройствами компьютера. Если удавалось уловить самое начало «болезни», ее еще можно было остановить. Спасти могла лишь немедленная ампутация пораженного участка мягких тканей, а иногда всей руки или ноги, пока элементы рециклирования не сплели сплошную сеть. Результатом заражения всегда была потеря кожной чувствительности; прежде всего исчезало чувство осязания, сопровождавшееся такими побочными явлениями, как учащенное сердцебиение, кишечные спазмы, судороги, позывы к частому мочеиспусканию. В итоге человек полностью переставал ощущать свое тело, лишаясь при этом способности контролировать сфинктеры.

Это было причиной невероятной вони, господствовавшей во всех палатках…

Чини попыталась завернуть свой спальник в кусок клеенки. Мокрый песок прилипал к коленям и рукам. Она потерла руку о руку, но безрезультатно. Ее губы, потрескавшиеся от соли и ветра, болели так сильно, что иногда она не могла есть. Она направилась к выходу, шагая между спальными местами. Как обычно, полицейский схватил ее за руку, проверяя наличие пластинки с номером. Поскольку она считалась здоровой, он кивком разрешил ей выйти. Проходя мимо полицейского, она не получила обычного шлепка по заднице. Это теперь считалось обычной процедурой, предназначенной для больных, отныне не способных почувствовать любое прикосновение. Иногда по ночам охранники под предлогом обхода проникали в женские палатки. Чини нередко видела сквозь полуопущенные веки, как они наклонялись над постелью одной из больных девушек, и их руки… Впрочем, чем та рисковала? Ее теперь можно было ударить дубинкой, и она даже не проснулась бы…

Однажды соседка долго объясняла Чини, что ей будет совершенно все равно, если ее изнасилуют, потому что у нее больше нет тела. Проституция для нее, для бесплотного существа, стала вполне допустимой. Достаточно немного опыта, чтобы научиться искусно симулировать удовольствие! Эти разговоры возмутили Чини, ей казалось кощунством стремление получить какую-нибудь материальную выгоду от случившейся дематериализации. «В тот день, когда я заболею…» - часто произносила она мечтательным тоном. И она действительно мечтала об этом. Чини воспринимала бы потерю чувствительности как достоинство, как редкую привилегию, как неожиданный дар. Ей казалось, что она, освобожденная от рабского подчинения плоти, смогла бы достичь невероятных высот духа, развить у себя тысячи способностей, давно атрофировавшихся и скрывавшихся в закоулках ее мозга, подобно куколкам бабочки в ожидании мутации.

Ее собственное тело вызывало у Чини ужас.

Лагерь выглядел пустынным, дождь загнал беженцев в общие палатки, и только силуэты полицейских, закутанных в мятые коричневые накидки, виднелись то тут, то там на аллеях. Здесь ее еще раз проверил начальник поста, закончивший осмотр тем, что уколол ее булавкой в ягодицу, проверяя чувствительность. Она взвыла от неожиданности и, дернувшись, едва не сломала булавку, вонзившуюсяя в тело на добрую пару сантиметров. После этого ее под грубый смех охранников вытолкнули наружу. Она, не оглядываясь, нырнула в путаницу городских улочек, едва не вывихнув лодыжку на залитом водой тротуаре. Ей пришлось шагать целых полчаса, пока она не оказалась там, куда привыкла приходить каждый день.

Эскалатор выбросил ее у первой статуи, залитой бледно-голубым светом. Это был скульптурный ансамбль в гиперреалистическом стиле в натуральную величину. Предметы и одежда были настоящими, для волос, зубов и ногтей использовались материалы, применяемые в медицинском протезировании. Фибровинил идеально воспроизводил текстуру кожи с учетом пола и возраста. Волоски на теле и родимые пятна изготовлялись вручную.

Когда Чини вошла в музей, в нем не оказалось ни одного посетителя, и он выглядел заброшенным. Ей достаточно было разбить оконное стекло, взобраться на подоконник… Это было так легко…

Первый ансамбль изображал чоппер, черный мотоцикл без хромированных деталей, из голубоватой стали. Его переднее колесо, оторвавшееся от основания, врезалось в живот молодой беременной женщины. Короткое розовое платье из ситца с темными пятнами пота под мышками. Светлые волосы, неумело обесцвеченные, собранные в вертикальный шиньон без особого кокетства. На сгибе руки виднелся почти отклеившийся кусочек пластыря, очевидно, оставшийся после взятия крови на анализ. Ремешок сумочки соскользнул почти до локтя, и рот был раскрыт в немом крике, обнажив несколько запломбированных зубов и коронку из золотистого металла. Рука, на которой поблескивало обручальное кольцо, сжимала журнал по вязанию прямо над тремя включенными фарами.

Теперь дыхание Чини становилось все более и более коротким и учащенным…

Мотоциклист был, по-видимому, полицейским. Хромированный шлем скрывал почти весь лоб, желтые поляроиды и щиток на подбородке предъявляли взгляду только тонкий кривоватый нос… Нос индейца.

Вероятно, индейскими были и высокие, резко подчеркнутые скулы. Руки в черных перчатках не сжимали, как можно было ожидать, рычаги тормоза, и положение тела мотоциклиста, изгиб его спины, скорее, отражали стремление усилить удар при столкновении. Чини особенно нравилась эта статуя.

В пустынном зале внезапно затих негромко ворчавший эскалатор. Вспотевшей рукой она открыла сумочку скульптуры молодой женщины и потрогала дешевый набор красок для макияжа. Сладкий густой аромат распространился в воздухе… Раскрытый конверт, в котором виднелся листок бумаги в клеточку, покрытый непристойными рисунками. Фотографии, на которых женщина целовала цветного мальчишку лет двенадцати. Три бумажные салфетки, пропитанные дезодорантом. Плохая машинописная копия порнографической новеллы с пометками редактора и чеком от издателя. Отпечатанный типографским способом бланк с названием лаборатории медицинских анализов и текстом: «Я, нижеподписавшийся Кендалл Нортон экс-Н3, специалист в области серологии, гематологии и биохимии, произвел анализ крови Коры Луизы-Патриции экс-НЗ (имя женщины, вписанное черной пастой, не поместилось в предназначенной для этого графе), заключающийся в стандартном подсчете кровяных телец, не содержащих примеси паразитарных расовых элементов». Вторая фраза на листке гербовой бумаги сообщала: «Результат предбрачного медосмотра положительный».

Чини закрыла сумочку. Куртка мотоциклиста с левой стороны топорщилась над бумажником, раздувшимся от содержимого. Там лежал сложенный в несколько раз лист глянцевой бумаги, расползающейся на сгибах, путевой лист трехлетней давности и флакон с антималярийным препаратом. Чини знала наизусть содержимое документа: «Университет г. Тампа. Ректор университета подтверждает присвоение ученой степени по психологии масс-медиа Кенжи (Смиту) Блюнайфу…». Чини просунула пальцы в кожаную перчатку; прижатые растягивающимся металлическим браслетом часов, несколько листочков коки оставили похожий на синяк отпечаток на коже мотоциклиста. Она подумала, что сегодня не станет открывать молнию на правом сапоге, где продолжала мяться бумага, покрытая мелкими буковками, которыми были написаны три рассказа: «Евнух», «Вид больного города в разрезе» и «Off»… Здесь же - письмо с вежливым отказом из редакции какого-то авангардного журнала. Чини почувствовала озноб, хотя струйка пота пробежала у нее между лопатками… Осторожно, словно опасаясь укуса гремучей змеи, она прикоснулась кончиками пальцев к промежности манекена. Ткань в этом месте казалась натянутой, словно под ней находился скрытый от глаз комок энергии. Дурманящий голову запах исходил от огромного кольта, торчавшего из кобуры на бедре. Чини ни разу не осмелилась потянуть за язычок кожи, удерживавшей с помощью кнопки кольт. Когда-нибудь… может быть…

Иногда она задавалась вопросом, были ли настоящими патроны, заполнявшие барабан, точно так же, как иногда задумывалась, поместил ли скульптор неродившегося ребенка в живот попавшей под мотоцикл беременной женщины. Нужно было расстегнуть несколько пуговиц и застежек-молний, чтобы увидеть, появится ли из-под одежды шрам от удаления аппендикса или родимое пятно на изгибе каучуковой плоти.

Может быть, скульптор даже скрывал в глубине искусственных тел какую-нибудь опухоль или осколок снаряда?

Неожиданно дождь громко забарабанил по стеклу окна, и Чини встряхнулась, с усилием избавляясь от овладевшего ею гипнотического оцепенения. Каждый день ей нужно было пересечь полгорода, и все только для того, чтобы провести десяток минут в музее. Почему? Она сама не знала ответа. Может быть, ее притягивали эти поддельные и все же такие реальные существа…

Она направилась по диагонали через зал к эскалатору. На мгновение стеклянная стена зала отразила ее облик. Светлые волосы, собранные в вертикальный шиньон, короткое розовое ситцевое платье. Кусочек пластыря на сгибе руки, наклеенный так давно, что вокруг него кожа покраснела от начинающейся экземы…

Через несколько минут она вышла из здания музея. Ее каблучки глубоко погружались в желатиноподобный асфальт тротуара и отрывались от него с неприятным чмокающим звуком. Она шагала быстро, с опущенной головой, стараясь не смотреть на склон холма справа от нее. Как многие дети, она старалась отмечать ритм своих шагов словами. На этот раз это было: «Бо-лезнь… Бо-лезнь… Бо-…».

Неощутимо, скрытно болезнь изменяла глубинное равновесие города. Каждый день возрастало количество потерявших чувствительность. Любой горожанин, от генерального директора до домохозяйки, мог неожиданно осознать, что частично лишился тела, оказавшись внутри оболочки без веса, без реальности. Это было похоже на сенсорную ампутацию, на приговор, превращавший человека в бесплотного духа. Тело становилось другим, незнакомым, безразличным. И все же существо продолжало шевелиться, двигаться по воле хозяина, подобно чудовищной марионетке. Но многие жесты при этом лишались всякого смысла. Впиться зубами в виноградную гроздь, смешивая сладость сока с горечью косточек, блуждать рукой между бедер девушки теплой ночью в укромном уголке парка, закрывать глаза, натягивая на голову черную простыню ночного неба… Пропала любая чувствительность: осязание, прикосновение, поглаживание не доставляли никакого удовольствия тем, кто когда-то любил понежиться между свежими простынями… Теплота кожи, влажность губ, эластичная нежность женского живота - все это отныне ничего не значило для неловких бесчувственных рук, лишенных способности к былой точности и силе движений. Попытка написать что-нибудь в блокноте завершалась сломанным карандашом, протыкавшим несколько страниц с такой силой, словно на руку обрушилась неимоверная тяжесть.

Потерявшие чувствительность выделялись на улице своими резкими движениями и неловкой походкой. Их легко можно было узнать по тому, как они то волочили ноги, то вдруг с силой обрушивали их на тротуар, а еще по оцепенению, с которым они держали туловище, как будто закованное в стальную кольчугу. Или по странному неестественному наклону головы - будто по улице бредет повешенный…

Появление людей, потерявших чувствительность, пробуждало у детей инстинкт жестокости. Они часто преследовали больных, с негромким хихиканьем втыкая им в спину иголки или бросая в них оперенные стрелки, потом часами торчавшие из плеча или ягодицы, не причиняя при этом пострадавшему ни малейшего беспокойства.

Жалкие марионетки, они очень быстро превратились в бесплатное развлечение для сохранивших здоровье горожан.

Первоначально многие из них, будучи не в состоянии выдержать свою увечность, сводили счеты с жизнью сразу же после выхода из больницы; другие держались только благодаря лошадиным дозам галлюциногенов. В любом случае для них все кончалось кровавой оргией в попытке компенсировать зрительными ощущениями ставшее недоступным чувство боли. Чаще всего покончивших с собой «бесчувственников» находили перед зеркалом: они лежали на полу среди инструментов, достойных мясницкой или пыточной камеры инквизиторов.

Теперь же, благодаря резкому возрастанию числа зараженных, ситуация изменилась. Любое общество самоорганизуется медленно, пока не выработает новые правила и новый образ жизни, новую философию. В городе, когда-то проповедовавшем культ наслаждения и немедленного удовлетворения любых желаний, возникновение новой столь же могучей силы не могло не вызвать многочисленных изменений.

В путанице и столкновениях мнений начали вырисовываться две партии: «жуиров» и «бесчувственников». Каждый из числа избежавших заражения и зараженных видел в своем антиподе источник фундаментального зла, олицетворение всего негативного, извращенного. Словом, антихриста!

Количество апологетов летних увлечений и солнечных культов резко уменьшалось. Пляжи опустели, купальники развевались на веревках для просушки. Заброшенные бассейны стали похожи на водоемы в скверах, где поверхность воды покрывает множество опавших листьев. По утрам нередко можно было видеть на стенах зданий еще влажные плакаты, расклеенные ночью сторонниками «сенсорной пустоты». «Дематериализованное общество есть общество духовного возрождения». Полицейские в желтых касках сжигали плакаты, не снимая, огнеметами.

Для оппозиции исчезновение ощущений мало-помалу становилось средством достижения духовного идеала. Начинался мистический крестовый поход. «Избавиться от гонки за наслаждениями, - провозглашали листовки. - Освободить человека от оболочки плоти, добиться появления духовного существа, единственным наслаждением которого станут удовольствия разума и морали…»

Чини, хотя и безнадежно «нормальная», прекрасно понимала доводы оппозиционеров. Она никогда не считала свое тело единственным источником получения удовольствия. Секс всегда оставлял ее неудовлетворенной, а сам акт каждый раз казался ей бессмысленным и гротескным. Что касается спорта, то она ненавидела господствовавший в нем дух соперничества, культ силы, презрение к слабым, шовинизм… Она считала спорт школой ксенофобии.

И она знала, что не одинока. Среди представителей незараженной части населения уже стала применяться операция на головном мозге, позволявшая избавиться от участков коры, отвечавших за ощущения боли и удовольствия. Она даже подумывала, не проделать ли ей самой такое же…

Реакционная партия резко возражала против подобной вивисекции, называя ее «производством безмозглых». Не проходило дня, чтобы на экране телевизора не появился кто-либо из представителей клана «нормальных» или «жуиров», пытающийся напугать зрителей апокалиптическими картинами будущего бесчувственного мира…

По его словам, все оказывалось бесполезным. Когда понижаются сексуальные тенденции, единственным - и обязательным - способом воспроизводства становится искусственное осеменение. Девушки, едва отпраздновавшие восемнадцатилетие, тут же получают красную карточку с надписью: «Пригодна для осеменения». Понятия семьи, родства превращаются в абстракции. (Здесь оратор воодушевлялся и снимал очки, словно стараясь установить более тесный контакт со зрителями.) Так вот, восклицал он, даже если исчезнут ощущения голода и холода, их последствия сохранятся. Что же касается болезней, то исчезновение их симптомов приведет к тому, что их перестанут воспринимать как угрозу для жизни. И государство, новое государство, немедленно воспользуется ситуацией, чтобы увеличить продолжительность трудового дня, повысить производительность труда рабочих, не способных почувствовать усталость… Операция на мозге для незараженных быстро превратится в обязанность. Возможно, она будет применяться для всех новорожденных. Не исключено даже, что начнется отстрел животных, не подвергшихся операции и проявляющих неприличную способность ощущать что-либо. Например, какого-нибудь кота, развалившегося на солнце и мурлыкающего от удовольствия…

Чини только пожимала плечами перед подобной промывкой мозгов, хотя многие верили всему, что им проповедовали с телеэкрана. В результате сформировалась обстановка страха и ненависти, весьма благоприятная для вспышки волнений и начала гражданской войны…

Было поздно, дождь промочил насквозь тонкую ткань платья, прилипшую к телу девушки. Ее знобило, ледяные струйки стекали по спине и обнаженным бедрам. Она решила вернуться в лагерь, во влажный кокон коричневого спальника. А завтра…

3.

В середине мая вспыхнула война. Многие предсказывали ее, но мало кто верил, что она начнется. Это была война за территории, неизбежное последствие как происходящих в городе событий, так и его расположения. С севера его ограничивало море, с юга - исключительно глубокое ущелье; справа и слева над городом нависали гранитные скалы, справиться с которыми не смогла бы никакая взрывчатка. Компьютерам, вынужденным плести все более и более густую сеть туннелей на ограниченной площади, пришлось в конце концов начать борьбу друг с другом с целью захвата туннелей противника.

Возвращаясь домой 31 мая после очередной попойки у Эми, Джордж, побежденный алкоголем, рухнул на скамью в каком-то из скверов. Он был вырван из своего состояния криками взволнованных чем-то мальчишек.

«Мы видели его, - объяснил ему, не ожидая вопросов, один из мальчишек. - Мы видели его! Это был тот еще тип! Он сидел на скамье возле конной статуи на площади и выглядел очень странно…» Другой добавил: «У него была совсем прозрачная кожа: можно видеть все его потроха!». Третий сообщил, что у странного незнакомца на спине была третья рука. Похоже, он был ранен, потому что вскоре упал на землю и рассыпался на мелкие кусочки.

Джордж выбрался из толчеи и заторопился к площади, стараясь не потерять равновесия. За спиной он услышал смех и издевательские шуточки мальчишек. На скамье возле статуи Джордж увидел только тонкий слой пыли, уже почти полностью развеянной ветром. Он долго размышлял, действительно ли ребята видели одного из подземных бойцов, одного из неведомых мутантов, порожденных таинственным рециклированием, или же они просто подшутили над ним.

Некоторое время никаких новостей о подземном конфликте не поступало. Никто не мог сказать, продолжался ли он вообще.

Однажды утром Эми позвонила Джорджу, и через полчаса он уже поднимался по ступенькам желтого автобуса. Молодая женщина тут же передала ему бинокль, и он заметил оставленные его окулярами красные круги возле глаз Эми.

- Смотри! - воскликнула она. - Взгляни, что происходит там, недалеко от фонтана Сен-Эрмин.

И он увидел.

Это был прорвавший асфальт кратер диаметром в три или четыре метра, через который периодические спазмы извергали наружу какие-то предметы. Он походил на анальное отверстие, выбрасывавшее отходы жизнедеятельности…

Через неделю можно было насчитать не менее шести или семи таких кратеров, прорывавших тротуары или мостовые и выбрасывавших останки самых разных предметов: стульев, холодильников, лестничных маршей… Джордж догадался, что компьютеры освобождаются от материалов, которые они почему-то не в состоянии переработать…

Если только… Если только эти полурастворенные или полурасплавленные предметы не появляются в результате неудачной переработки. Почему бы не предположить, что материя, постоянно подвергающаяся разложению и повторному использованию, достигла наконец полной нестабильности, и любой воссозданный из нее предмет в состоянии сохранять приданную ему форму лишь очень непродолжительное время?

Джордж подошел к груде выброшенных предметов и осмотрел их. Все они были незавершенными, расплывчатыми, нестабильными.

Утюг быстро становился совершенно иррациональным комком металла, кухонная табуретка таяла за десяток-другой минут, превращаясь в лужицу фосфоресцирующей жидкости. Можно было подумать, что молекулы, из которых состояли эти вещи, самопроизвольно разъединялись, отходили друг от друга. И это происходило само собой, без участия рециклирующих устройств компьютеров.

8 июня Джордж был резко вырван из сна очередным звонком Эми.

- Иди на пляж, скорее! - истерично кричала та в телефонную трубку. - Ты только посмотри, что там происходит!

Поспешно натянув на себя джинсы и майку, он помчался босиком под аккомпанемент отвратительных чавкающих звуков по асфальту, превратившемуся в неприятно вязкую массу. Он остановился только на кромке воды, весь в поту, толстый и дурно пахнущий. В тридцати метрах над пляжем сверлящий агрегат одного из компьютеров пробил стенку, вывалился наружу, словно поезд, выскочивший из туннеля, и разбился на песке, на границе гряды из пены и выброшенных волнами водорослей. При падении агрегат увлек за собой несколько продолжавших его комнат непривычных очертаний.

Городская полиция организовала оцепление вокруг углубившейся в песок массы металла, и Джорджу не удалось осмотреть останки.

В последующие несколько дней изуродованный каркас не проявлял ни малейших признаков жизни. Когда бдительность охраны несколько ослабела, мальчишки начали пробираться к останкам и понемногу растаскивать их, в первую очередь, интересуясь содержимым шкафов и сервантов жилой части. С помощью мелких банкнот Джорджу удалось осмотреть некоторые добытые предметы. Все они носили следы молекулярной нестабильности. Через неделю, когда он прогуливался по берегу, ему удалось найти в груде водорослей, принесенных морскими течениями, странный предмет, оказавшийся при внимательном изучении чем-то вроде небольшой подушки, но изготовленной из человеческой кожи. Теперь, когда оцепление было снято, ему удалось без особого труда забраться в развалины разбившегося жилья, сорвав наложенные стражами порядка печати.

Через несколько минут он нашел то, что искал. Это была статуэтка, изображавшая мужчину лет сорока, вырезанного из древесины твердой породы с потрясающим реализмом. Лежа на постели, он обнимал одной рукой великолепную женскую особь, но уже из красного дерева. В этой же квартире в ванной он обнаружил стиральную машину, заполненную человеческими внутренностями, уже затронутыми разложением.

Этой ночью он не смог заснуть. В его голове теснились тысячи вопросов. Можно ли расценить это падение со скалы как осознанный акт, самоубийство компьютера, который внезапно понял, что он потерял власть над своими изделиями? Или это была всего лишь ошибка в ориентации, вызванная дефектом радара? Он не смог найти логичного объяснения даже после того, как три дня спустя еще одна головная часть компьютерного устройства вместе с жилыми помещениями разбилась на том же пляже, метрах в двадцати от первого.

На этот раз он не обнаружил никаких искажений, в уцелевших комнатах не было ничего, кроме белого зернистого порошка, очень похожего на готовые супы из супермаркета.

- Похоже, что эта масса полностью обезвожена, - пробормотала Эми, цепляясь за руку Джорджа. - Надо попробовать добавить к ней воды…

- Ты хочешь приготовить из этого суп?

- Почему бы и нет?

- Не забирайте все, оставьте и нам что-нибудь! - крикнул мальчишка, проникший в квартиру во главе ватаги, запасшейся пластиковыми пакетами. - Мы тоже хотим попробовать!

Вернувшись в автобус, Эми высыпала порошок в аквариум, в котором когда-то содержались рыбки, и залила его небольшим количеством теплой воды. Она подождала, но ничего не произошло.

Вечером разыгрался ветер, проникший в пробитые в скале туннели и поднявший тучи белой пыли. Вскоре порошок выпал на город, покрыв липким слоем крыши и мостовые.

В полночь зазвонил телефон. Это была Эми. «Это невероятно, - кричала она, захлебываясь от возбуждения. - Ты знаешь, что я нашла в аквариуме? Три пальца, три человеческих пальца!»

Положив трубку, Джордж представил, что может случиться, если пройдет дождь. Окажется ли город усеянным человеческими внутренностями? В одной луже сформируется глаз, в другой рука или нога. А в бассейне вокруг фонтана на главной площади будут бултыхаться человеческие головы… Если порошок образует пленку на поверхности водоемов, из которых качают воду для снабжения города, то можно будет представить, как в желудке человека, выпившего воды из-под крана, сформируется ухо или какой-нибудь другой орган. Эти мысли заставили его злорадно ухмыльнуться.

Но дождя в последующие дни не случилось.

На заре Эми позвонила в последний раз, сообщив об отъезде.

- Автобус сейчас в полном порядке. Я нашла двух парней, согласившихся помочь мне… Отличные ребята, они не только починили автобус, но и установили систему лебедок и блоков, чтобы спустить автобус в один из туннелей, пробитых в скале компьютерами. Мы трогаемся в полдень. Я несколько дней собиралась сказать тебе об этом. Если хочешь… У нас хватит продуктов на четверых…

Джордж отказался, сам не зная почему. Возможно, из-за этих новых компаньонов Эми. Или же потому, что был не в силах бросить Энну. Перед тем как положить трубку, Эми сказала серьезным тоном:

- Не забывай, Джордж: кочевники!

На этом разговор оборвался. На следующий день он поднялся к обрыву над морем, но площадка уже опустела. Он попытался представить, как огромный двухэтажный желтый автобус продвигается, переваливаясь на камнях, по проложенным компьютерами подземельям, и по спине его пробежал холодок.

В течение следующей недели на пляже разбилось еще несколько компьютеров. Если точнее, то семь.

«Крысы покидают корабль, - подумал Джордж. - Похоже, мы скоро пойдем ко дну».

Море быстро унесло мелкие обломки, но на пляже остались сверлящие агрегаты компьютеров, глубоко ушедшие в песок, из которого они торчали, подобно пням чудовищных деревьев.

Через некотрое время выяснилось, что в них сохранилось достаточно жизни, чтобы поглощать кислород из воздуха. Вскоре вокруг них образовалась смертельная для всего живого зона.

Некоторые полагали, что таким образом покалеченные компьютеры защищаются, но Джордж считал, что они стремятся быстрее свести счеты с жизнью. Они засасывали кислород, чтобы их внутренности быстро проржавели.

Как бы там ни было, но зона вокруг разбитых компьютеров вскоре стала местом паломничества для всех городских самоубийц. Не проходило недели, чтобы спасателям в кислородных масках не приходилось проникать на кладбище компьютеров и подбирать посиневшее тело очередного отчаявшегося горожанина.

Все эти дни Джордж упорно ломал голову, пытаясь разобраться в ситуации. «Под городской территорией не так уж много места, - думал он. - Самых слабых выбрасывают на пляж, если только… Да это, скорее, побежденные в подземной войне, решающие сделать себе харакири. Но, может быть…»

Ни один из вариантов полностью не устраивал его. Он понимал, что вряд ли когда-нибудь выяснится вся правда о происходящем под землей.

10 июля Эми снова позвонила ему. Она сообщила, что их компания подобрала беднягу, некоего Арна Сивелко, спасшегося из квартиры, расположенной где-то на гораздо более низком уровне. У них все в порядке. Они посещали развалины…

Накануне она обнаружила полуразрушенную гостиную, в которой два манекена из розового мрамора сидели друг против друга за шахматной доской из человеческой кожи, на которой суетились живые фигурки. Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались обратные метаморфозы. Цветы всегда были из пластмассы, тогда как обои - из женской или детской кожи, судя по ее нежной структуре. В зимних садах трава была нейлоновой, но в платяных шкафах висели аккуратно связанные из соломы свитера. Ковры были сотканы из человеческих волос, но волосы на теле то и дело попадавшихся трупов были из голубой шерсти.

Джордж скептически воспринял эти сведения, испытав при этом легкое чувство зависти. Но, возможно, Эми была, как всегда, под градусом… Он молча положил трубку.

Следующий звонок прошел впустую, он практически ничего не расслышал. Очевидно, автобус спустился слишком низко, и Джорджу так и не удалось понять ни единого слова.

После этого телефон больше не звонил ни разу.

Однажды ночью Джорджу приснился сон. После того как последний компьютер бросился в море, каждый дом оказался связанным с обрывом длинным туннелем, куда свободно врывался морской ветер. Привыкшие к новинке морские птицы, обычно планировавшие над морем, заполнили бесконечные коридоры, чудовищно усиливавшие их пронзительные крики. Ненастными вечерами ветер с воем носился по галереям, оглушительно хлопал дверями, врывался в гостиные и спальни, разбрасывая газеты, книги, салфетки и занавески. Буря поднималась из земных недр в сопровождении сильного запаха ила и гниющих водорослей. Вместе с ней в жилье залетали морские птицы. Они метались по комнатам в вихре белых перьев, сбрасывая на пол все, что могло упасть. Они не только больно клевали хозяев, но и покрывали пометом ковры и полированную мебель. Квартиры превращались в подобие птичников.

Иногда, в спокойные минуты, Энна спускалась в подвал и блуждала по подземным галереям.

Однажды Джордж проснулся в тот момент, когда увидел во сне, как Энна, добравшись до наружного отверстия туннеля, с коротким криком рухнула в морские волны.

Через месяц он был вынужден признать очевидное. Поскольку за это время ни один компьютер не выбрался на поверхность, можно было надеяться, что город скоро вернется к нормальной жизни. Но визит в архивы мэрии позволил ему выяснить, что под землей все еще оставалось 244 компьютера, так что вряд ли можно было ожидать быстрого улучшения ситуации. Короче говоря, все оставалось по-прежнему.

4 августа Джордж записал на последней странице дневника: «Альтернативы нет, все будет продолжаться как раньше, до тех пор, пока электронные мозги не придут к общему выводу: должно совершиться нечто апокалиптическое, вроде остывания Солнца или столкновения Земли с космическим телом. Короче говоря, нечто, приводящее к полной гибели жизни. Что будет потом? Может быть, они сами собой отключатся от электросетей, поскольку им больше не нужно будет заботиться о «выживших»? Или они сначала подвергнут разложению все живое, что им попадется в городе? Не остается ничего другого, как только ждать. Учитывая скорость, с которой теперь эволюционируют компьютеры, финал может наступить как через год, так и в следующем месяце… Может быть, жребий уже брошен, и ржавевшие на пляже компьютеры принадлежат к умеренной фракции, ратовавшей за отключение от сети в связи с отсутствием жильцов? Но что тогда замышляют их оппоненты?».

Джордж пытался прикинуть, какова будет реакция муниципалитета, если он опубликует свои выводы? Но надежды на публикацию не было: любой издатель сразу же побежал бы в мэрию с доносом.

Поднимавшие тревогу во все времена были жертвами репрессий, столь же жестоких, сколь и бессмысленных.

Идея приобрести грузовик или автобус, как Эми, и покинуть город была полнейшей утопией. Городская полиция создала непроницаемый кордон вокруг города, не только перекрыв все автомобильные дороги, но и закрыв доступ к морю и горам. Полицейские, не колеблясь, уничтожали с помощью базук всех беглецов. Иногда их бронированные лендроверы налетали на какого-нибудь несчастного, заподозренного в попытке к бегству, и сжигали его на месте, облив напалмом. Ничто не могло заставить их остановиться, и никто не мог считать себя в безопасности, даже достигнув границ соседнего государства. Говорили, что коммандос, подчинявшиеся лично мэру, преследовали осмелившихся покинуть город по всему континенту. Эта охота могла продолжаться и год, и больше; так или иначе, любой беглец рано или поздно оказывался жертвой «несчастного случая»… Что же касается тех, кто ударился в бегство, оставив в городе близких, то репрессии по отношению к ним были невероятно жестокими, будь то женщины или дети. Единственно терпимым властями способом бегства был метод, выбранный Эми: уйти в подземелья. Но Джордж весьма сдержанно относился к такому варианту самозахоронения. Одни мысли об этом вызывали у него нечто вроде головокружения, в котором в равных дозах смешивались клаустрофобия и агорафобия.

Первого сентября Джордж остановил все часы в доме, вытащил на лужайку кресло-качалку и начал медленно покачиваться, глядя на море.

Вот так-то…

Я знаю, что кресло-качалка продолжало раскачиваться со скрипом на следующий день, а также послезавтра и все последующие дни.

А затем…

Затем я могу представить себе, что Энна погибла, оказавшись жертвой рециклирующего компьютерного терминала, коварно проникшего в ее тело во время сна. Что Джордж наконец решился приобрести автобус и отправился вслед за Эми. Что они в конце концов были подвергнуты рециклированию, когда случайно оказались в зоне битвы между компьютерами.

После этого произошла инверсия, и теперь их плоть слагает кузов и двигатель автобуса, за рулем которого находятся Джордж и Эми из желтого металла…

Что Джордж в глубине подземного мира стал верховным главнокомандующим армии мутантов и теперь готовится к окончательному штурму города.

Но, возможно, он блуждал по лабиринту туннелей в безрезультатных поисках Эми, пока не умер от жажды и голода?

Что касается Энны, то почему бы ей не убежать вместе с юным любовником?

Может быть, весь город давно не существует, сметенный с лица Земли катаклизмом, порожденным еще в давние времена перфорированной картой?

Но все это выдумки, стремление искуственно драматизировать ситуацию, существующую только в романах, к тому же достаточно банальных. Можно поспорить, что Энна до сих пор бродит по коридорам своего дома, не решаясь спуститься в подземелья и постоянно откладывая схватку, которая так никогда и не состоится, а Джордж все еще покачивается в своем дряхлом и раздражающе скрипучем кресле-качалке… А Эми оказалась в тупике, где ей пришлось бросить автобус, и сейчас она выбралась к обрыву, откуда продолжает смотреть на море в бинокль своими утомленными глазами…

Что же касается города…

Перевел с французского Игорь НАЙДЕНКОВ

© Serge Brussolo. Vue en coupe d'une ville malade. 1981. Публикуется с разрешения автора.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

30.07.2008

Content

Серж Брюссоло
Вид больного города в разрезе