Евгений Николаевич Гаркушев

Кодекс чести

Мир, описанный в этом романе, похож на наш. В нем изобрели компьютеры и интернет, космические корабли и автомобили, подводные ракетоносцы и атомные бомбы. Только движение в России левостороннее, да революции так и не случилось. И с избирательным правом, по мнению некоторых правозащитников, беда…

А гражданин может забыть дома мобильный телефон, но никогда не выйдет без шпаги. Так требует его честь – ведь до сих пор в ходу дуэльный кодекс, введенный Петром Великим.

Иначе сложилась и вся мировая история. Даже войны ведутся без привычных «ковровых бомбардировок», согласно «государственному бусидо». Но гражданину Никите Волкову придется воевать по-настоящему – и с внешними, и с внутренними врагами страны.

Евгений Гаркушев

Глава 1 Дженни

Серебристая громада «Локхид Мартина» скользнула над стеклянным потолком аэровокзала – самолет разворачивался, завалившись на одно крыло. Рев двигателей, погашенный тройными стеклопакетами, ворвался на мгновение в зал ожидания через открытые окна – начиналось лето, просторное, но немного запущенное помещение провинциального аэровокзала вентилировали, хотя кондиционеры еще не включали.

Я поднялся с кресла, поправил перевязь с клинком, подхватил букет, лежавший в соседнем кресле, и шагнул к движущейся дорожке с указателем «На летное поле». Дженни нужно встретить у трапа – иначе попадет в лапы таможенников, потеряем минут двадцать.

Самолет ожидали не очень много людей: несколько негров, которым спешить к трапу не было нужды – все равно их соотечественников подвергнут досмотру; пара жителей – не иначе, встречали сына или дочь откуда-то из дальних краев, сутулый старик, который мог оказаться кем угодно, и человек в сером плаще. Он сидел в дальнем углу зала, откинувшись на жесткую деревянную спинку кресла, и на объявление о прибытии рейса не отреагировал. Это показалось мне странным, но совать нос в чужие дела – не самая лучшая привычка. Я встал на дорожку транспортера, которая резво понесла меня к гостевому выходу из аэровокзала.

«Локхид Мартин» подкатывался к зоне таможенного контроля – двигатели шумели немного громче, чем на «Ту-204», но и сам самолет был больше – почти аэробус. Если не ошибаюсь, четыреста мест в двух уровнях. Рейс был чартерным – поэтому меня удивило, что таможенников в полосе ожидания совсем немного. Высокий худой ротмистр с рубиновым гладиолусом на воротнике форменной куртки втолковывал что-то своим подчиненным. Те слушали его в положении «вольно», но не смели отвести взгляд даже на мгновение. Клинок на поясе ротмистра был короче стандартного – возможно, школа алого гладиолуса делает акцент на работу с таким оружием, а может, короткая шпага больше подходит для боя в закрытых помещениях, и ее ротмистр носил только на службе.

Дождавшись, когда начальник таможенников закончит инструктаж, я обратился к нему:

– Здравствуйте, ротмистр. Я встречаю гражданку Соединенных Штатов Америки Гвиневеру Смит. Беру ее под свое поручительство.

Ротмистр кивнул.

– Хорошо, гражданин. Вас не затруднит передать мне свое удостоверение личности для регистрации? Вы захватили его с собой или назовете данные по памяти?

– Документы при мне. Пожалуйста.

Ротмистр взял пластиковую карточку удостоверения. Взгляд на мгновение задержался на кольце с сапфиром, после чего таможенник стал улыбаться гораздо дружелюбнее. Мастеру шпаги всегда приятно встретиться с хорошим фехтовальщиком – пусть и другой школы.

Проведя по удостоверению сканером, таможенник несколько раз стукнул по клавишам портативного компьютера, который подал ему один из подчиненных.

– Рад был помочь вам, гражданин Волков. Вы узнаете госпожу Смит?

– Да, узнаю. Мне кажется, она уже идет. Первой. То есть второй, после бортпроводницы.

– Отлично. Всего наилучшего, гражданин.

– Успехов.

Дженни действительно спускалась по трапу следом за девушкой в форме авиакомпании. Мягкие рыжие волосы растрепал ветер, в руках – большая сумка и очень длинный саквояж – что у нее там лежит, интересно? Труба или кларнет? Да нет, вроде бы играла на гитаре, а для гитары саквояж слишком узкий…

Без косметики, после долгого перелета, Гвиневера выглядела сильно уставшей. Красавицей ее, конечно, не назовешь – миленькая девочка с англосаксонской внешностью и хорошей фигуркой. Носик вздернут, веснушки, глаза цвета бутылочного стекла – но очень живые, готовые в любой момент рассмеяться.

– Привет, Никита! – закричала девушка еще с середины трапа. Тоже узнала меня издалека. Акцента практически не было – только английское мягкое «р» и немного растянутое «Никита».

Я помахал ей букетом и указал на «зеленый» коридор. Молодой пограничник-срочник, оглянувшись на меня, произнес:

– Извините, сударыня, буквально несколько секунд. Разрешите ваш паспорт – для регистрации.

– Пожалуйста, офицер!

Мальчишка расцвел – такая милая девушка, да еще и назвала офицером. Сканер скользнул по паспорту, и спустя несколько мгновений Дженни вышла из-за символического ограждения – натянутого на металлических столбиках каната, – поставила сумки на бетон и бросилась мне на шею. Наверное, я покраснел, обнимая ее левой рукой и целуя в щеку. Ведь люди смотрят… Хотя она ведь вполне может быть моей невестой! Пахло от Дженни ландышами.

– Какие красивые розы, – продолжала щебетать девушка. – Белые! Очень люблю белые. И шпага! Настоящая шпага, это же надо! Ты на самом деле постоянно так ходишь или только меня встречать приехал при полном параде?

Я улыбнулся:

– Только так. У тебя все в порядке? Хорошо долетела?

– Да, вполне.

– Почему так мало людей в самолете? Я полагал, придется ждать.

– Два салона заполнены какими-то тюками. По-моему, джинсовая одежда. Так что мы летели с комфортом – едва ли половина мест в пассажирских салонах занята, садись куда хочешь. Чартера не пришлось долго ждать.

– Топливо заправляли в Лондоне?

– Нет, в Амстердаме. Не взлетали два часа – грузили еще что-то. Но в город нас не выпустили. А на вокзал я сама не пошла. Спала в самолете.

– Понятно. Ты могла бы прилететь и через Москву – в любой день, причем российским самолетом. Только пришлось бы пройти досмотр и потом лететь сюда местным рейсом.

– Нет, не люблю пересадки. А «Локхид» мне очень даже понравился.

– «Ту» лучше.

– Не будем спорить! – улыбнулась Дженни. – Я не летала на ваших «Ту». И вообще еще ни разу не была за границей. Представляешь?

– Представляю. Я тоже не был. Россия большая, я не успел объездить всю нашу страну – зачем стремиться за ее рубежи, если крайней нужды в этом нет? Поехали домой – ты наверняка голодна, хочешь отдохнуть.

– Нет, кормили на борту вполне прилично. А вот выкупаться и поспать можно.

Я поднял сумки с бетона, поискал взглядом носильщика – но, увы, ни одного поблизости не оказалось. Мы зашагали к выходу – одностороннему турникету на парковочную площадку. Длинный саквояж нести было неудобно – он цеплялся за ножны с клинком, но нагружать Дженни я, конечно, не стал, пусть сумки и не были слишком тяжелыми, особенно длинная.

Оглянувшись – сам не знаю зачем, – я вновь увидел человека в сером плаще. Он стоял на летном поле и пристально смотрел нам вслед. Конечно, любого могла заинтересовать милая девушка с букетом и ее спутник – на что еще смотреть в аэропорту, как не на людей? Но мне интерес незнакомца не понравился. Слишком глухим, не по погоде был его плащ. И шляпа низко надвинута на глаза.

На парковке к нам бросились несколько жителей – водители автомобилей.

– Такси, такси, – повторяли они наперебой.

– Не нужно. Мы на машине, – объяснил я ближайшему усачу, скорее всего грузину, который порывался подхватить большую сумку. Тот обиженно вздохнул, словно бы мы лишили его дневного заработка, и побрел к автомобилю – старенькому разбитому «Мерседесу». Остальные водители тоже потеряли к нам всякий интерес.

Разблокировав охранную систему своего «Руссо-Балта», я поднял двери. Дженни захлопала в ладоши.

– Какая интересная машина!

– Что же в ней интересного? – не понял я. Автомобиль у меня и правда хороший, глубокого синего цвета, давно такой хотел и купил год назад. Но ничего необычного в нем нет – стандартная серия «РБ-111», инжекторный двигатель, пятиступенчатая коробка передач.

– А двери! Двери открываются вверх!

Я как-то забыл, что у «Фордов» и «Бьюиков» двери открываются так же, как в домах, – вбок, по дуге. Да вот и на «Мерседесе» у таксиста так же… Но в русских машинах двери открывают или вверх, или вбок, параллельно кабине. Дженни не привыкла к нашим стандартам, и двери показались ей странными.

– Так удобнее, – объяснил я, забрасывая сумки в багажник.

Гвиневера не стала дожидаться, пока я займу свое место или открою ей дверь, и попыталась сесть в машину – конечно же, справа. Увидела там руль и опять удивленно подняла брови:

– Забыла…

– Ты поведешь? – улыбнулся я.

– Не знаю… Разве можно?

– Наверное, не стоит. Ты ведь не привыкла к левостороннему движению. Так что садись слева от меня. Или сзади – как больше нравится.

– Да, у вас многое непривычно… Другие машины, другие правила движения. И не только движения. Словно другой мир.

– Так и есть. Ну конечно, мир тот же самый, но континент другой, тут никуда не денешься. В Америке, наверное, мне бы тоже многое показалось странным.

Дежурный, получивший хорошие чаевые еще при парковке, открыл шлагбаум практически мгновенно, и мы помчались по шоссе в Западный жилой массив. Ехать нужно было через весь город.

– Ни одного «Макдоналдса», – заметила Дженни, когда мы вырулили на Большую Садовую. – Только «Быстроед» да «Обжорный ряд» – я уже заметила по три таких заведения.

– «Быстроедов» было четыре. Когда проезжали второй, ты отвлеклась – загляделась на фонтан, что возле театра.

– Да, в нем купались дети. Еще холодно, а они лезут в воду…

– Пусть закаляются. К тому же один полез – другие не могут отступить. Здоровое соперничество, боязнь потерять лицо. Многие из них – будущие граждане.

За окном проплывали высотные здания: на первых этажах – магазины, выше – представительства компаний, банки, гостиницы. Жилых домов в центре почти не строили. Состоятельные граждане предпочитали селиться на окраинах, те, кто победнее, – в «спальных» районах.

Людей на улицах было мало – середина буднего дня. Рабочие и служащие заняты делом, праздношатающихся почти нет. Зато велосипедистов очень много, в основном молодые мальчишки и девчонки: посыльные, курьеры, развозчики заказов. Некоторые ехали вдоль обочины на роликах.

Дженни приглядывалась к людям.

– Все не так, как у вас? – улыбнулся я.

– Нет, велосипедистов хватает и в Америке, – ответила девушка. – Но столько людей со шпагами я увидеть не ожидала. Мне казалось, что шпаги носят в России не все.

– Конечно, право носить клинок дано не каждому. Со шпагами – только граждане.

– Понимаю.

– Тогда что тебя удивляет?

– Когда я смотрю на вооруженных людей, мне так и кажется, что они должны подраться. Знаешь, как в театре – если на стене висит ружье, оно обязательно стреляет.

– Мы не в театре. На центральной улице ты вряд ли увидишь потасовку – даже если будешь ходить здесь каждый день в течение десяти лет. Ссору – может быть. Но драться спорщики пойдут в другое место. Надеюсь, тебе не придется стать свидетельницей дуэли. Это не слишком приятное зрелище.

Дженни задумчиво теребила рыжую прядку.

– Если вы не деретесь сразу – зачем повсюду носить с собой оружие? Чтобы обозначить статус гражданина?

– Да. Но главное – не это. Клинок должен быть под рукой, потому что понадобиться он может всегда. Я должен быть готов ответить на вызов – не пристало заставлять противника ждать, пока я схожу домой за оружием.

– Он будет ждать?

– Как же иначе? Не станет же он убивать безоружного?

– А если станет?

– Такого не случается. Поступивший подобным образом будет обесчещен до конца жизни… Которого не придется долго ждать. И бросит тень на свою семью, что гораздо хуже.

Дженни потрогала ножны моего клинка – их она почти касалась коленями.

– Тогда почему ваши машины устроены таким образом, чтобы из них можно было выскочить, выхватив правой рукой клинок?

Я улыбнулся.

– Зачем ставить себя в заведомо неудобное положение? В жизни случается всякое. И вообще левостороннее движение принято в мире с древности. Оружие должно быть обращено в сторону того, кто едет навстречу. Если французы после революции решили перейти на правую сторону и их примеру последовали некоторые другие страны, в том числе и Америка, – то это была только дань революционной моде. А мы, русские, консервативны.

– Да, – согласилась Дженни. – Я чувствую… Это же надо – «Обжорный ряд»… Какое древнее название.

– Может, не столько древнее, сколько выразительное. Заведение – для молодежи. В принципе это тот же «Макдоналдс», только еда здоровее. «Быстроед» – вообще респектабельное заведение, сеть основана лет сорок назад. Но обедать мы будем дома, если ты не против. Там все гораздо вкуснее.

Сразу за мостом через железную дорогу начались частные дома. Высокие кирпичные заборы, зеленые сады, крепкие металлические ворота.

– Дома – как укрепленные замки, – прокомментировала Дженни. – У нас заборчики низкие, а порой и вообще нет. Только газоны перед входом. Вы боитесь соседей?

Я задумался на мгновение.

– Соседей – нет. Хотя соседи тоже бывают всякие. Дело, наверное, все в том же консерватизме. И в том, что мы постоянно готовы к атаке извне. Хочешь мира – готовься к войне.

Сейчас, показывая город Гвиневере, я и сам пытался увидеть его со стороны. Ведь я много лет хожу по этим улицам, смотрю на людей и дома, не замечаю того, что должно бросаться в глаза постороннему. Скажем, вымощенные камнем небольшие улочки – атавизм. Почему бы не застелить их асфальтом или хотя бы не забетонировать? Но кладка практически вечная, а то, что машину трясет, – даже хорошо. В жилой зоне особенно не разгонишься, а какой русский не любит быстрой езды? Вот и служит каменная кладка естественным ограничителем скорости.

Деревья на улицах и во дворах растут без всякого порядка. То пирамидальный тополь, то липа, а то и черешня – на некоторых деревьях, поедая зеленые ягоды, уже лазают дети. Парковочные площадки есть далеко не у каждого дома, и некоторые автомобили стоят сбоку дороги, мешая движению. Стойки для велосипедов кое-где облезшие, давно не крашенные – управе Железнодорожного района следовало бы внимательнее отнестись к благоустройству территории. Правда, бордюры и деревья выбелены, мусор на улицах не валяется, фонарные столбы однотипные, даже с какой-то претензией на вычурность. Город выглядит не так плохо – а проблемы с парковкой, наверное, из-за хаотичной застройки. Некоторые дома здесь возводились сто, двести, а то и больше лет назад. Потом перестраивались, конечно. Но улицы-то остались.

Мы повернули на каменку, машину немного качнуло на «порожке», но хорошие рессоры гасили тряску – я сбавил скорость, и то, что дорога вымощена, почти не ощущалось.

– Я узнаю улицу по фотографиям, – сказала Дженни. – Твой дом – под тем большим деревом?

– Да, орех сажал я сам.

– Лесной орех?

– Грецкий.

Дженни кивнула, а я в который раз отметил, что по-русски она говорит отлично. Даже не стала переспрашивать, что такое грецкий орех и почему я говорю «грецкий», а не «греческий».

– А у нас возле дома растут пеканс, – сказала она. – Тоже орехи. Пробовал когда-нибудь?

– Нет, даже не слышал.

Ворота гаража открылись автоматически – датчик замка принял команду от сигнального устройства автомобиля. И сами закрылись после того, как машина въехала внутрь. Обычно я закрываю их вручную, но сегодня блокировать программу не стал – хотелось показать гостье, на что способна наша техника. Впрочем, Гвиневера не была сильно удивлена. Видно, у нее на родине автоматические ворота не были редкостью или она давно подозревала, что едет в страну чудес, и решила ничему не удивляться.

Никто нас не встречал. Механик и садовник у меня приходящие, а Нина хлопотала с обедом. Я вытащил из машины сумки, и по крытому переходу с зарешеченными окнами мы прошли в дом, поднялись на второй этаж.

– Вот твоя комната, – распахнул я перед Дженни дверь. – Она не очень большая, зато уютная.

Комната девушке, похоже, понравилась. Она заглянула в ванную, потом отдернула штору и выглянула в окошко, удовлетворенно улыбнулась.

– Хоть здесь нет решеток!

– Второй этаж… Залезть сюда трудно, хотя и можно. Когда за тобой зайти? Обед, думаю, уже готов.

– Минут через сорок, – попросила Дженни.

Луч солнца из окна падал прямо на обеденный стол – по всей видимости, архитектор, проектировавший дом, специально рассчитывал угол, учитывая положение солнца на небосводе в разное время года, ориентацию дома и ширину окна, – чтобы во время обеда стол освещал прямой солнечный свет. Я купил этот дом, и историю его постройки не знаю, слышал только, что ему лет пятьдесят – то есть дом на двадцать лет старше меня.

Искрились хрустальные бокалы с тонкой резьбой, дымилось на тарелках жаркое – отрадная домашняя картина. Дженни пришла на обед в зеленом платье и с саквояжем. Теперь я практически не сомневался, что в нем какой-то гостинец – если только девушка не решила носить все ценные вещи с собой, напуганная решетками на окнах и высокими заборами.

Зеленый шелк очень шел Гвиневере – яркий травяной цвет подчеркивал красоту мягких рыжих волос. На гладкой длинной шее на тонкой цепочке сверкал маленький зеленый камушек – размерами не больше булавочной головки. Фехтовальщики второй академической школы носят булавки с очень похожими по размеру и форме изумрудами. Если бы Дженни была русской, я подумал бы, что камень – память о погибшем отце или муже, но для американки он скорее всего служил обычным украшением.

Я отодвинул для гостьи стул, и она присела, поставив саквояж в ногах. Заняв свое место, я разлил по бокалам красное вино из Абрау-Дюрсо. Встречать гостей надо не только самым лучшим, но и своим. Французские и итальянские вина – для других случаев.

– Рад видеть тебя в гостях! За благополучный перелет! Успехов тебе на нашей земле, хорошей работы и хорошего отдыха!

– Спасибо! – Дженни пригубила вино и потянулась к саквояжу, поставила его на колени – У меня есть сюрприз для тебя… Подарок.

Саквояж оказался запертым на миниатюрный замочек, с которым девушка возилась довольно долго. А когда она вытащила оттуда «сюрприз», я на мгновение потерял дар речи. Это был клинок. Простая, без затей, гарда, металлическая рукоять. Вот только и рукоять, и лезвие были очень необычного цвета. И то, как Дженни держала его, позволяло предположить, что шпага не бутафорская, а самая настоящая. Собственно, если бы это была игрушка, оформили бы ее совсем по-другому – обильно украсили позолотой, вставили какие-то камушки…

– Вот. Это тебе. От меня – и от отца. Шпагу выковали на его заводе.

Даже не притрагиваясь к оружию, я покачал головой.

– Такой дорогой подарок нельзя принимать. К тому же повесить его на стену – неправильно, а носить – неразумно. Не буду же я драться серебряным клинком?

– Почему нет? Он не слишком мягкий. Это не высокопробное серебро, а сплав – половина на половину. Из чистого серебра сделана только рукоять.

Я осторожно взял клинок в руки. Роскошное оружие. Мечта. Ничего лишнего, прекрасный баланс, и это тусклое, словно подернутое дымом лезвие – готовое сверкнуть чистотой серебра в любой момент…

– От всего сердца, – широко улыбнулась Дженни.

– Спасибо.

Я низко поклонился. Дженни подошла и чмокнула меня в щеку, от чего мне стало совсем неловко.

– Мне хотелось, чтобы отец подарил такой клинок и мне, – заявила девушка, присаживаясь. – Если не шпагу, то хотя бы кинжал. Но он сказал – баловство.

Для американца – возможно… Отец Гвиневеры – крупный фабрикант, да еще и занимается политикой, даже баллотировался в сенат от Демократической партии. Правда, выборы проиграл, но само намерение похвально. Обо всем этом Дженни писала в своем интернет-блоге. И, наверное, он обладает хорошим чувством вкуса и чутьем – подарок для русского дворянина он выбрал как нельзя лучше.

– Не всегда кинжал – баловство. Зависит от обстоятельств.

– Часто ли ваши женщины носят оружие? Я так и не поняла, изучая ваши законы и уложения. И могу ли я ходить с холодным оружием в вашей стране, будучи иностранкой?

– Можешь, если получишь разрешение, – ответил я, сделав шаг в сторону и несколько раз взмахнув клинком. В руке он сидел прекрасно – и драться им, наверное, было удобно. Но носить серебряный клинок, даже если ты прекрасный фехтовальщик, – слишком самонадеянно. Разве только в торжественных случаях, по большим праздникам. Или нет? С каждой минутой шпага нравилась мне все больше.

– Для иностранцев, наверное, процедура сложная?

– Не то чтобы сложная, но какое-то время займет. А если ты получишь российское гражданство, то можешь носить оружие где угодно и когда угодно. У нас равноправие. Но все же женщины редко носят оружие – не принято. Это оскорбительно для их мужчин – значит они не могут защитить даму. А наши женщины не имеют привычки оскорблять мужчин. Впрочем, короткий нож в сумке – не в счет. Его имеют при себе многие. Но, поверь, вряд ли тебе что-то угрожает и у меня в гостях, и в России вообще.

– Оскорблять мужчин опасно?

– Просто нехорошо. – Я засмеялся. – Ведь мы не оскорбляем женщин. У них – свой мир. Точнее, свои интересы. Словом, есть устойчивая культура отношений… Ты, я смотрю, сильно интересуешься не только положением жителей и их взаимоотношениями с гражданами, но и женским вопросом? Тебя волнует положение прекрасного пола в стране, где каждый гражданин не расстается с оружием?

Конечно, Гвиневера как социолог, специализирующийся на обществе Российской империи, читала законодательные акты нашего правительства. Если мужчина мог считаться гражданином с двадцати одного года – при условии, что брал на себя обязательства по защите Родины и службе интересам России, – то с женщинами положение было немного сложнее. Защищать страну с оружием в руках закон им не предписывал, поэтому получение гражданства казалось несколько более запутанным.

Гражданкой автоматически считалась любая девушка, получившая высшее образование и отработавшая два года в сфере государственной службы. Естественно, под госслужащими понимались не только чиновники, но и работники промышленных и сельскохозяйственных предприятий, торговых организаций – всех учреждений, официально занесенных в государственный реестр и приносящих пользу обществу. Также гражданство получали женщины, имевшие полное среднее образование, стаж не менее трех лет и которые при этом принесли присягу государству – понятно, что все выпускники высших учебных заведений принимали присягу еще на третьем курсе. Кроме того, статус гражданки получала жена гражданина, воспитывающая не менее двух детей и принявшая присягу, и, наконец, женщина без специального образования, отработавшая на благо страны не менее десяти лет, если она подала ходатайство и его поддержала управа района, в котором она проживала.

– Мне непонятно, почему мужчинам гражданство достается просто так, по возрасту, если они взяли в руки оружие, а женщины вынуждены учиться, подавать какие-то заявления, – отламывая кусочек хлеба и макая его в соус, заявила Гвиневера. – Почему у мужчин нет образовательного ценза – только обязанность отслужить в армии?

– Как это нет образовательного ценза? – удивился я. – Непременно есть. Необразованного человека, провалившего экзамены кандидата, просто не возьмут в армию – не только на офицерскую должность, но даже на вспомогательную службу. Дураки войскам не нужны. А если солдат не образован, но смышлен, в армии его научат тому, что необходимо. Не все выдерживают обучение и экзамены даже на звание рядового – для них дорога дальше закрыта, они становятся жителями и могут попытать счастья на трудовой ниве – хорошие купцы и ремесленники нужны стране. Большинство юношей купеческого сословия не идут в армию и получают гражданство позже – когда докажут свою пользу для страны делами. И, согласись, служба в армии опасна и трудна. Поэтому если преимущество в получении гражданства есть у кого-то, так это у женщин. Не служившим мужчинам купеческого сословия получить его дороже и сложнее.

– А женщины служат в армии?

– В виде исключения в некоторых частях. У нас все получают равные возможности, хотя требования к представителям разных полов разные. Не совсем правильно, но тут как посмотреть… Скажем, если женщина родила ребенка – все ясно. А если она не хочет этого делать? Почему не должна служить в армии, будучи гражданкой? Но ведь она может быть больна, не способна к деторождению. И к службе в армии тоже. Разные нюансы рассматривает специальная государственная комиссия.

– А купцы? Выходит, они не носят оружие?

– Нет, у них есть оружие – но, как правило, оборонительное. Сделанное по другим стандартам. Не в их обычаях участвовать в дуэлях. Хотя случается всякое. Сейчас грани между сословиями практически стерлись. Гражданин может быть и купцом, и землепашцем, и рабочим. А совершеннолетняя женщина имеет право носить при себе короткий клинок, даже если она не гражданка.

– Почему бы не разрешить женщинам обороняться при помощи пистолетов? Физически мужчины гораздо сильнее женщин.

– Пистолет – оружие трусов, – почти автоматически проговорил я, наполняя бокалы. – Огнестрельное оружие может быть использовано только на войне. Или санитарами. Даже полицейские стараются его не применять.

– А бандиты?

– Бандиты, да еще и вооруженные огнестрельным оружием, – вне закона. Ими занимаются санитары. В исключительных случаях – армия. Впрочем, пуля не всегда дает преимущество. Главное – воля и решимость победить.

Я пригубил вино, так похожее на кровь, и вспомнил один из дней, когда я только начинал работать помощником шерифа…

* * *

Маленькая серебряная звезда сверкала на груди, и мне казалось, что каждый прохожий замечает ее – хотя обращал ли я прежде внимание на помощника шерифа, идущего по улицам? Не больше, чем на любого другого человека. Ну, может быть, взгляд останавливался на звезде на одно мгновение – так же, как и на заколке в виде золотой или серебряной розы, рубинового ромба, белого, желтого или зеленого листа, трилистника, красного или бахромчатого гладиолуса… [1]

Даже с маленькой звездой я уже не просто гражданин – представитель закона. Я не могу пройти мимо валяющегося на улице пьяного, зажав нос, – мне нужно помочь ему или доставить в отделение полиции, если его поведение антиобщественно. Не могу снисходительно отнестись к опасным шалостям детей – иначе они поймут, что можно вести себя так, а там недалеко и до прямого нарушения закона. Я должен следить за благонравием жителей, до которых прежде мне не было никакого дела – своих проблем хватало. И еще я могу отказаться от любой дуэли, на которую меня вызывают, – и это никоим образом не повредит моей репутации. Странное, в чем-то даже опасное ощущение… Но я, конечно, никогда не буду отказываться от дуэли.

Огромный револьвер, положенный мне по должности, я часто оставлял в сейфе. С детства нам втолковывали, что огнестрельное оружие – выдумка трусов, которую допустимо применять только против таких же трусов – если нет иной возможности. Честный клинок и дура-пуля – любой достойный человек сделает выбор в пользу клинка. Пользоваться огнестрельным оружием – все равно что плескать противнику в лицо кислотой, бить его в спину или из-за угла.

В армии нам объяснили, что противостояние внешнему врагу требует применения винтовок, пушек, ракет. На войне не только можно, но и нужно прятаться за танковой броней, обрушивать на врага многопудовые снаряды корабельных орудий линкоров, утюжить землю залпами артиллерийских батарей. В том случае, если противник не желает вести честную войну.

Мне повезло – я попал в пехоту, точнее, в мотострелковые части. Хотя я тяготел к естественным наукам, мне совсем не хотелось служить в танковых войсках, артиллерии или на подводном флоте. Пусть этим занимаются те, кто хочет посвятить армии всю жизнь. Мне достаточно научиться военному делу, отдать Родине свой долг. К тому же мотопехота воевала примерно так же, как и сто, и двести лет назад. Менялось оружие, модернизировалась тактика – но противостояние лицом к лицу с врагом никуда не делось. Служба в пехоте – это не сидение в глубокой шахте на стартовой позиции межконтинентальных баллистических ракет. Пусть каждая ракета, оснащенная ядерной боеголовкой, может нанести больший вред врагу, чем взвод, рота, а то и батальон мотопехоты, – если случится война, мне все же хотелось бы воевать с реальным врагом, а не вести огонь по квадратам.

После полугода службы в части нам вновь разрешили дуэли – но большинство вызовов, имевших место в первые месяцы службы, были аннулированы – негоже драться с боевыми товарищами из-за пустяков. А ссорились мы поначалу именно по мелочам. Молодые, неопытные, необстрелянные солдаты просто притирались друг к другу.

В армии меня научили драться с помощью автоматической винтовки Калашникова – АВК, стрелять из револьвера и пистолета. Мы легко управлялись с гранатометом и переносным зенитно-ракетным комплексом. Но носить револьвер «на гражданке», даже имея серебряную звезду на груди? Это казалось проявлением трусости. Поэтому я гордо шагал по городу – клинок еще не изменял мне, и я надеялся, что смогу призвать к порядку любого нарушителя, тем более что мастер любой фехтовальной школы, превосходящий меня искусством, никогда не станет совершать бесчестных поступков.

А вот жители – те, что официально отказались от обязанностей гражданина и тем самым не получили и многие права, – порой вели себя не слишком цивилизованно. Вот и сейчас в Нахичеванском районе, где жителей обитает гораздо больше, чем граждан, молодежь кучковалась по темным углам, шумела, поглядывала на прохожих. На меня, конечно, никто и глаз не смел поднять – шпага в ножнах, да еще и серебряная звезда на груди. Но попадется такой компании пьяный – могут ограбить или избить. Развлечения у молодых жителей бывают не слишком хороши.

На углу Театрального сквера, метрах в двухстах, раздался звон разбитого стекла, послышался крик, топот. Похоже, разбили витрину цветочного киоска. Пройти мимо вряд ли возможно, даже если бы я только что получил шпагу. А как помощник шерифа я должен был реагировать незамедлительно и со всех ног бросился к месту происшествия.

Торговец, пожилой армянин, скорчившись за витриной, зажимал руками разбитую голову. Пальцы его были в крови, черные волосы казались мокрыми. Дело оказалось серьезнее, чем можно было подумать сначала.

– Кто? Сколько? Куда побежали? – быстро спросил я.

– Четверо парней. Выручку забрали, – заикаясь, прошептал торговец.

Грабеж, да еще с телесными повреждениями… Хорошо, что я оказался рядом.

– Вызвали полицию? Телефон есть?

– Нет… Телефон есть. Я принимаю заказы. Принимал…

Аппарат нашелся под прилавком – я набрал «111», представился и назвал адрес. «Скорая» приедет через пять минут, полиция может среагировать и быстрее – если патруль где-то поблизости.

Но мне некогда было ждать патруля. Обнажив клинок, я помчался в глубь парка. Парочки, испуганные ватагой грабителей, при виде человека с обнаженным клинком пятились и бросались прочь – ничего хорошего картина не сулила.

На выходе из темной аллеи я едва не столкнулся с молодым человеком в распахнутом темном плаще – на его поясе висела шпага. Гражданин, которого редко можно встретить в этой части города в такое позднее время.

– Что-то произошло, шериф? Могу я быть полезным? – Он сразу заметил серебряную звезду на груди и предложил помощь – как сделали бы большинство граждан на его месте. А шерифом называл меня как представителя власти – то, что я только помощник и моя серебряная звезда меньше, чем у полновластного шерифа, сейчас значения не имело.

– Спасибо, сударь, дело не слишком серьезное. Четверо жителей ограбили цветочный киоск, ранили торговца. Я боюсь отвлечь вас от дел.

– Что вы, шериф. Я сделаю все, что потребуется.

– Тогда следуйте за мной.

Мы помчались рука об руку.

– Никита, – представился я на ходу.

– Андрей.

– Рад. Живете в этом районе?

– Нет. Приезжал в гости.

Скорее всего провожал девушку. Впрочем, какая разница? Молодой гражданин, как и я, недавно отслужил в армии, его помощь может мне пригодиться. Если мы, конечно, догоним негодяев.

Бежать пришлось недолго. Завернув за угол по главной аллее, мы увидели четырех парней, один из которых сжимал в руках большой букет роз – явно не купленный. Грабители не стали утруждать себя, решив, что раненый торговец за ними не погонится, а полиция не успеет среагировать быстро. Сейчас эта четверка брела по аллее – возможно, высматривая очередную жертву. Один сильно покачивался – был пьян. Да и остальные двигались не слишком твердо.

В дальнем конце аллеи разговаривали две девушки. Возможно, именно они вызвали интерес негодяев. Надо же куда-то деть украденные цветы? Попытаются познакомиться, не иначе.

– Наверное, они, – скорее для порядка сообщил я Андрею. Тот кивнул.

Парни выглядели уверенными в себе. Тот, что с цветами, – очень крупный, едва ли не на голову выше меня, хотя я в общем-то совсем не низок. Самый пьяный – щуплый, невысокий, но даже в разболтанных движениях читались агрессия и угроза. Именно так выглядят закоренелые уголовники – во время службы мне немного приходилось общаться с такой публикой. Остальные двое – просто крепкие молодые ребята. Стрижка короткая, плечи широкие. Одеты все в джинсы и пиджаки – типичные обитатели рабочих кварталов.

Двукратный перевес в численности нас нисколько не смущал – мы были вооружены и умели обращаться с оружием. Проблема только в том, что хулиганы могут кинуться врассыпную – поймать всех будет тяжело. Мы не имеем права упустить никого из преступников – расплата за любое правонарушение должна быть скора и неотвратима.

– Девчонки, таких цветов вам никто не дарил, – заплетающимся языком проговорил крупный парень с букетом – видно, лидер компании. – А мы подарим. Будете нас любить?

Девчонки шарахнулись в сторону, подонки кинулись следом.

– Стоять! – приказал я.

Девчонки испугались еще больше – даже кричать не стали, только бросились через кусты, не заботясь о целости колготок и коротких юбочек. Парни удивленно обернулись. Все разом. Увиденное их, судя по всему, сильно удивило. Человек с шерифской звездой и обнаженным клинком мог быть очень опасным. В принципе, по закону, я мог безнаказанно убить их всех на месте – хотя ни один шериф в своем уме, конечно, не стал бы этого делать.

– Дворянчик, – сквозь зубы процедил пьяный худощавый тип. Когда он повернулся к нам лицом, я понял, что он лет на пять старше других. Может быть, даже старше меня. – Мочи дворянчиков!

Кровь бросилась в голову – что себе позволяет эта пакость? Мало того что он угрожал нам – он еще и пренебрежительно отозвался о всем дворянском сословии. Впрочем, уже несколько лет сословные различия официально отменены Конституцией – есть граждане и жители, не важно, каков род их занятий, на статусе это не сказывается. Но это не значит, что дворянин, который преданно служит Родине, перестает чувствовать себя дворянином.

В руке худощавого появился какой-то короткий предмет. Самострел. Запрещенное оружие. Даже ношение его карается каторгой.

– Осторожно! – крикнул я Андрею.

Но тот заметил опасность в тот же момент, что и я. Повернувшись к бандиту боком, он все же бросился вперед.

Я не мог допустить, чтобы случайно привлеченный гражданин пострадал из-за моей нерасторопности. Мне нужно было опередить Андрея на несколько шагов. Поэтому я рванулся к вооруженному преступнику.

Тот перевел взгляд с Андрея на меня, вскинул руку и выстрелил. Боль обожгла бок – но я мог двигаться. Андрей ускорился – кто знает, может, у худого не просто самострел, а самый настоящий пистолет? И в нем несколько зарядов. Или самострелы есть еще у кого-то из компании самоубийц? Потому что стрелять на улице может только человек, подписавший себе приговор на каторжные работы. Стрелять в гражданина – потенциальный самоубийца. Стрелять в шерифа, полицейского, любое должностное лицо… Ну, не знаю – это уже случай клинический. Пожизненная каторга – единственный возможный исход подобных действий.

Парни тем временем поняли, что ничего хорошего им ждать не приходится. События развивались стремительно, и только один успел сообразить, что лучшее – просто попытаться убежать. Срок каторги меньше. Здоровяк хлестнул Андрея букетом. Точнее, попытался хлестнуть. Хороший фехтовальщик без труда ушел от удара и в движении всадил под ребро противнику несколько дюймов стали. Бил в легкое, чему учат во всех хороших фехтовальных школах. Убивать жителя совершенно ни к чему. Им займется полиция – зачем брать на себя грех, ответственность, обязанность судить?

Еще один парень взмахнул короткой дубинкой – видно, ею они ранили торговца. И где он только ее прятал? Под широким клетчатым пиджаком – такие сейчас вошли в моду у жителей?

Я тоже ушел от удара. Почти ушел – он пришелся вскользь по руке, вызвав вспышку боли в раненом боку. Ударил шпагой в руку с дубинкой, обезоруживая противника. Мог промахнуться и тогда получил бы по голове. Но попал. Повернулся к бандиту с самострелом, хлестнул его клинком по лицу. Тот свалился на землю, зажимая глубокий порез. Андрей погнался за четвертым членом шайки, но я остановил его:

– Постережем этих. Они сдадут дружка. А еще лучше – найди телефон, вызови полицию…

– Рации нет?

– Нет.

Голова кружилась. Рубашка пропиталась кровью. На дальних аллеях кричали: «Полицию! Полицию! Шерифа ранили!» Какие-то люди спешили к нам по темному парку. Я не выпускал клинок из рук, но это были не дружки бандитов – простые жители, которые хотели жить в мире и порядке. В отдалении завыла какая-то женщина – не иначе, родственница одного из бандитов, которому светила каторга минимум на семь лет – за ограбление киоска, за участие в вооруженном сопротивлении шерифу, за недонесение о незаконном хранении огнестрельного оружия жителем – если удастся доказать, что сообщники знали о самостреле.

Открытый «Руссо-Балт» полиции приехал через четыре минуты. К тому времени с меня успели снять рубашку. Рана оказалась не слишком страшной – картечь задела вскользь, только что крови много… Кровотечение я пытался остановить собственной рубашкой – от не очень чистого платка, предложенного кем-то из жителей, пришлось отказаться, перевязочных материалов у прохожих не нашлось. Андрей, фамилия которого оказалась Дорофеев, поехал с нами давать показания, санитары забрали раненых – теперь с ними будут работать полицейские дознаватели.

Если бы я был в бронежилете и с револьвером – мы обошлись бы гораздо меньшей кровью… Однако хорошо, что хорошо кончается.

Дженни доела последний кусочек жаркого, взяла в руки бокал, посмотрела на меня сквозь вишневую жидкость.

– О чем задумался?

– Вспомнил, как меня ранили, уже после армии. Когда я был шерифом. И как я первый раз встретился с надежным другом.

Солнце вышло из-за облака, ярко сверкнуло в хрустале. Свежий ветер порывом ворвался в открытое окно – запахло зеленью и цветами, надвигающейся грозой. Вечером может пойти дождь. Скорее всего пойдет – на горизонте клубились черные тучи.

– Твой противник был хорошим фехтовальщиком? – спросила Дженни.

– Нет, шерифов не вызывают на дуэль. Если шериф или его помощник ведет себя неподобающим образом, его быстро смещают с должности.

– А потом?

– Как правило, убивают, – без лишних церемоний объяснил я. – Ведь он успел насолить многим. Недостойный человек мешает тем, кто с ним встречается, а недостойный человек не на своем месте противен всем.

Лицо Дженни вытянулось.

– Поэтому шерифы и их помощники, как правило, ведут себя более чем подобающим образом, – добавил я. – Мало того что их отбирают специально для этой работы – они понимают, какая ответственность лежит на них. И представляют последствия своих действий.

– Тогда кто на тебя напал? Бандит? Он хорошо дрался?

– Не знаю, как он дрался, – в меня он выстрелил.

– Где он взял оружие?

– Смастерил сам, наверное. У него был самострел, а не настоящий пистолет. Набитая порохом стальная трубка с картечью.

– И что с этим типом случилось потом? Где он сейчас?

– Понятия не имею. Может быть, умер. Скорее всего – на каторге. У нас нет смертной казни, но за нападение на представителя власти, да еще с огнестрельным оружием, наказание может быть только одно – пожизненные каторжные работы. Я выступил на суде и после этого никогда не наводил справки о нем. Зачем?

Дженни помрачнела и кивнула. Я не видел в наших законах ничего печального. Скольких людей мог бы погубить тот бандит? Сколько жизней поломать? Сейчас он под пристальным присмотром, трудится на благо общества. Если будет вести себя пристойно, в его содержании могут появиться поблажки. Но на свободу он уже не выйдет никогда. Слишком велик риск.

– Ты не держишь на него зла?

– Как можно обижаться на собаку, которая тебя укусила? Если она бешеная – ее нужно усыпить. Если у нее плохой характер – изолировать и заставить служить там, где ее злобность пойдет на пользу людям. Этот человек выпал из общества, когда решил применить запрещенное оружие. Он сам поставил себя вне закона.

– Права на ошибку нет ни у кого?

– За все ошибки надо платить.

– Понятно. Мне надо позвонить домой. – Дженни достала из сумочки мобильный телефон.

Я протянул ей трубку домашнего:

– Тариф проводных сетей гораздо дешевле. К тому же не надо тратиться на роуминг.

– А компьютером твоим можно воспользоваться?

– Конечно. Пойдем, я покажу, где он стоит.

Гроза прокатилась над городом в шесть вечера – как раз тогда, когда возвращались с работы многочисленные служащие. Мало кто взял с собой зонты, да они и не помогли бы против такого ливня. Пешеходы шли по колено в пузырящейся под мощными струями дождя воде, велосипедисты были мокрыми с головы до ног – вода летела из-под колес автомобилей, обдавая и тех велосипедистов, что пытались укрыться под легкими тентами, закрепленными над трехколесными машинами.

Мы с Дженни пили чай на балконе. Отсюда можно было видеть кусочек Железнодорожного проспекта и нашу улицу, по которой спешили редкие прохожие. Изредка проезжали автомобили – очень медленно, чтобы не влететь в какую-то яму на дороге и не обрызгать прохожих. Тщетно… Вода шла по улице рекой.

Было так приятно сидеть на свежем воздухе, полностью защищенными от буйства стихии, с дымящейся чашкой ароматного чая, и говорить о пустяках. Дождь колотил по козырьку над балконом, с шумом сбегал по водосточной трубе, шуршал в листьях черешни и ореха.

– Почти как у нас, – тихо сказала Дженни. – Такой же дождь. Такие же деревья. В детстве мне нравилось смотреть на дождь из окна. Хотя гулять в дождь меня никогда не выпускали…

– Да, когда становишься взрослым, дождь чаще всего – просто досадная помеха. Его не замечаешь или стараешься не замечать. И совсем редко удается им наслаждаться.

– А давай побродим по улице? У тебя есть пара зонтов?

– Есть, конечно. Но ливень стихает. Он вот-вот закончится – мы с тобой будем глупо выглядеть. И ноги промочим.

– Мне бы хотелось посмотреть на быт ваших жителей. Взглянуть на какой-нибудь «спальный» квартал, где обитают бедняки.

Не то чтобы мне сильно не понравилось предложение Дженни. Но оно меня слегка огорчило. Зачем начинать знакомство со страной и городом не с самого лучшего района? Невольно начнешь верить в то, что американцы, несмотря на все уверения в дружбе и желании сотрудничать, ведут против России «холодную войну». Их газеты и телевидение показывают наших граждан необузданными вооруженными дикарями, а жителей – забитыми, жалкими людьми, которые боятся подать голос и существуют если не на положении рабов, то очень безрадостно и без всяких светлых перспектив…

– Может быть, мы лучше съездим в центр города? Сходим в ресторан или в танцевальный клуб. Просто погуляем по Большой Садовой – там красиво вечером.

Дженни лукаво улыбнулась.

– Никита, ты собрался за мной ухаживать? Сам ведь предлагал деловой визит – а теперь говоришь о прогулках под луной, танцах.

– В жизни ты оказалась еще симпатичнее и обаятельнее, чем при виртуальном общении, – улыбнулся в ответ я. – Впрочем, мне хотелось сделать приятное тебе. Сама ведь писала, что любишь танцевать. А стоит ли работать с первого же дня?

– Конечно, стоит.

В общем-то девушка действительно права. Готовясь к ее приезду, я составил для нас довольно насыщенную программу. Постарался продумать, чтобы Дженни провела свой отпуск с максимальной пользой и удовольствием. Например, в субботу вечером, в День взятия Константинополя, состоится торжественный прием, на который я приглашен. Будут танцы, поэтому еще перед приездом я объяснил Гвиневере, что мы пойдем на бал. Но там ей придется не только танцевать. Каждый захочет поговорить с ней об Америке – и о России. А что она скажет, если видела наш город только из окна автомобиля? За столиком ресторана тоже впечатление о стране не составишь.

– Хорошо, дождь стихнет – отправимся на прогулку в самые глухие трущобы. В паре километров отсюда, за железной дорогой, начинается рабочий квартал. На автомобиле ехать не стоит – если мы не хотим привлекать к себе много внимания. Ты пройдешь два километра?

– Да хоть десять.

– Тогда я поищу в кладовой резиновые сапоги. Думаю, у меня найдется нужный размер.

– Откуда же? – заинтересовалась Дженни. – Бывшая жена оставила?

– Нет, я покупал для Нины – она, кроме того, что занималась домашним хозяйством и кухней, работала в саду. Потом я нанял приходящего садовника.

– Ладно, пойду в сапогах с чужого плеча, – засмеялась Дженни.

– Она их и не надевала никогда, по-моему, – поспешил успокоить я американку. У русских надеть чужую вещь – в порядке вещей, девушки вообще часто меняются нарядами. А американцы, наверное, относятся к одежде трепетнее.

Тучи все еще закрывали горизонт на севере – но на западе сверкало солнце, а на востоке в небе стоял яркий мост радуги. Я не испытывал иллюзий относительно того, что если мы поспешим – то войдем под него. Но радуга была красивой.

Частные дома быстро закончились. Широкий луг с футбольным полем, лесополоса, железная дорога, еще одна лесополоса – и перед нами выросли красные кубы четырехэтажных кирпичных домов. Крыты некоторые из них были черепицей, другие – шифером, стены кое-где потрескались. Не слишком привлекательное зрелище, но есть в наших городах и такие кварталы. Жилье здесь дешево, да и условия сносные – не считая того, что в большинстве домов нет горячей воды. Некоторые хозяева ставят газовые колонки и водонагревательные баки – если хотят жить с комфортом, другие греют воду в ведрах на плите.

Над домами возвышались мощные тополя, некоторые из них – сухие. Район был старый, деревья уже пора было выпиливать и сажать новые.

В другое время мы бы увидели много жителей, собравшихся за низкими деревянными столиками во дворах. Шерифом я бывал в этом районе часто и знал нравы местных – они любили посудачить, покурить, поиграть в домино, лото и карты, распить вскладчину трехлитровую банку или хотя бы бутылочку самогона, который гнали их же соседи. Сейчас все попрятались по домам. Во дворах стояла вода, с деревьев еще капало.

Дженни шлепала по лужам в немного великоватых сапогах и красной болоньевой крутке. Я тоже надел сапоги и черный плащ, которым прикрыл клинок.

Из подъезда первого же дома, мимо которого мы прошли – дверь его была распахнута настежь, – на нас с интересом взглянули двое парней. Глаза у них были осоловелыми, они что-то курили. Вполне возможно, что и не табак. По всей видимости, их смутил мой плащ – такая одежда была не в моде в рабочих кварталах.

По шерифской привычке я уже хотел подойти к молодым людям и потребовать отчета – чем они затягиваются? Да еще и в общественном месте, которым, несомненно, является подъезд. Я вполне мог бы сделать это и без шерифской звезды: право и обязанность любого гражданина – соблюдать порядок и следить за его соблюдением. Но мы ведь пришли посмотреть на людей, а не наводить здесь порядок.

Из следующего подъезда вывалился, едва не задев нас, пьяный. Не найдя опоры, он рухнул в лужу и начал ругаться так грязно и громко, что Дженни, вряд ли понимавшая половину слов из его лексикона, покраснела. Но я опять не сделал грубияну внушений – недаром ведь мы шли сюда пешком и пытались сохранить инкогнито?

– Дождь, – объяснил я девушке. – Им было нечем заняться, вот они и надрались.

– То есть напились?

– Да.

– Просто посмотреть телевизор они не могли?

– Не у каждого есть телевизор. Может быть, их не устраивала программа передач.

Еще пару дворов мы прошли без приключений. Когда огибали особенно большую и глубокую лужу, я оглянулся – и увидел смотрящего вслед нам человека, стоящего в темном провале подъезда с выбитыми дверями. Он явно не был местным – не тот покрой одежды, не та осанка. Выражения лица я не смог рассмотреть – но явно не праздношатающийся пьяница.

Наверное, по моему лицу все же промелькнула тень, потому что Дженни, внимательно посмотрев на меня, робко спросила:

– Здесь опасно?

– Опасно? В каком смысле?

– Ну, как у нас в Гарлеме, скажем. Где на белого могут напасть из-за цвета кожи. У нас – белые и афроамериканцы, у вас – граждане и жители…

– Нет, в своей стране гражданину ничего нигде не грозит, – ответил я. – В этом районе может произойти какой-то неприятный инцидент – но о прямой угрозе жизни или здоровью речи не идет. Мы ведь в городе, где работают полицейское управление и служба шерифа, а люди приучены соблюдать законы – во всяком случае, их основополагающие пункты.

– И по этим законам можно курить марихуану?

– Прямого запрета на курение нет. Продавать коноплю нельзя, а сорвать несколько листиков и свернуть из них цигарку… Такой случай законом не предусматривается. Точнее, наказания за него не последует, если ты после этого ведешь себя прилично. У нас свободная страна.

Дженни усмехнулась.

Мы слонялись по дворам с полчаса. Я начал сомневаться, что мы увидим нечто интересное, и перестал понимать, что все-таки хочет узнать Дженни: с людьми она не заговаривала – да и не с кем было говорить, – в квартиры не стучалась. Но тут мы наткнулись на компанию ребятишек, пускавших деревянные щепки в большой луже. Три мальчика лет десяти-двенадцати и девочка примерно того же возраста.

Дженни вынула из сумочки горсть конфет – американских, привезла с собой, – и протянула их ребятам. Те недоверчиво посмотрели на неожиданно щедрую тетю, но угощение взяли, захрустели карамелью. А девушка завела с ними нехитрую беседу о том, кем они хотят стать, когда вырастут. Даже умудрилась не соврать, зачем ей это нужно: сказала, что пытается выяснить, хорошо ли живется детям у нас в стране, чем они занимаются в свободное время, как учатся в школе. Малыши прониклись гордостью от осознания того факта, что их дела кому-то интересны, и начали заливаться соловьями.

Самый старший мальчик, Дима, высокий и темноволосый, рассказал, что живет один с мамой, которая получает пособие.

– Я вырасту, поучусь еще немного в школе – и пойду в локомотивное депо чинить тепловозы. Маме помогать надо, ей тяжело нас с Машей поднимать. – Маша, – как оказалось, его сестра, девочка, совершенно на Диму не похожая, – согласно закивала. – А потом выучусь на машиниста и буду по всей стране ездить. Платят хорошо, интересно.

– В армии ты служить не хочешь? – спросила Дженни, мягко подталкивая его к вопросу о получении гражданства самым коротким путем.

– Нет, мне семью кормить надо, – солидно ответил мальчик. – А на войне убить могут. Так мама говорит. Еще там долго служить вдали от дома. И экзамены можно не сдать.

– Да. – Я кивнул. Молодой прагматик меня позабавил – в таком возрасте, как правило, еще не рассуждают о тяготах армейских будней.

– А вы служили в армии, дядя? – обратился ко мне светловолосый малыш Ваня. – Вот у вас и меч на боку…

Глазастый мальчуган сразу заметил клинок, который я прикрывал плащом от посторонних взглядов.

– Служил. Это действительно сложно и опасно. А клинок у меня не потому, что я должен им воевать, а потому, что человек, который становится гражданином, должен всегда отвечать за свои слова.

– Я хочу быть гражданином, – солидно заявил Ваня. – Буду драться на дуэлях и убивать тех, кто обидел меня или моих друзей. Вот только папа не покупает мне шпагу. У него самого нет, и он говорит, что она мне не нужна.

– Гражданин, – фыркнул кареглазый Костя – как мне показалось, самый хитрый из всех детей. – Если у тебя папка – житель, то нечего и мечтать. Будешь хлеб печь.

– Не буду! – возмутился Ваня.

– Будешь. Или пристукнут тебя на первой же дуэли. Вон у Митьки Абросимова брат пошел в армию – и все.

– Что – все? – вздрогнула Дженни.

– Похоронили, – мрачно объявил мальчик. – Даже тело домой не привезли – прислали похоронку, и пенсию семье назначили маленькую, временную.

Последние слова он явно повторял со слов взрослых. А ситуация – жизненная. Погиб на учениях или убит на дуэли – кто его знает, этого Абросимова, может, был задирой, с плохим характером, – а драться не умел, все же в рабочем квартале редко встретишь хорошего фехтовальщика – вот и нарвался. А поскольку служил он мало и полноправным гражданином стать не успел, пенсию семье дали только на время. Сообразно с внесенным в общественное развитие вкладом. Если бы он участвовал в боевых действиях – дело другое. Но никто необстрелянных ребят в бой не посылает.

– Вот, – торжественно и немного злорадно сказала Дженни, когда мы отошли от мальчишек. – А ты говоришь, что система гражданства – не наследственная. Каждый из этих мальчиков может стать гражданином, только пройдя сложные, порой смертельные испытания. Уверена, сыну любого дворянина получить гражданство гораздо легче.

– Сыну гражданина, – поправил я девушку. – Сейчас не принято называть сословие, из которого произошел. Да, сыну или дочери граждан легче – отчасти. Они видят цель и уверены в своих силах. Но разве не так в любом деле? Кому проще получить высшее образование – ребенку, у которого отец и мать инженеры, учителя, врачи, или сыну уборщицы? Кому легче устроиться в жизни – ребенку из богатой семьи или воспитаннику детдома? У детдомовца тоже есть все шансы – но ему будет не в пример тяжелее.

– Демократия и всеобщее избирательное право – основа свобод граждан, – изрекла девушка.

– Полная свобода ведет к вседозволенности, – парировал я. – Наше общественное устройство кажется мне вполне справедливым. По крайней мере уровень преступности у нас в три раза ниже, чем в Америке.

– А уровень смертности молодых людей – в два раза выше. Не слишком ли высокая цена?

– За все надо платить. Во всяком случае, мы не боимся ходить по улицам в любое время дня и ночи.

– Не расставаясь с клинком, – довольно ядовито заявила Дженни.

– Но и ты ведь не ходишь по улице с завязанными глазами или скованными руками.

– Интересное у вас понятие о свободе…

– Свобода – это защищенность.

– Нет, свобода – это уважение себя и других.

– Тоже верно. Только люди еще не достигли таких высот развития, чтобы действовать не по принуждению. И в России, и в Америке.

Темнело. Во дворах зажглись редкие фонари – зачастую просто лампочки, вкрученные в пластиковые патроны. Иногда они были защищены металлическими сетками или толстым стеклянным колпаком. И прежде безлюдные дворы опустели полностью.

– Пойдем домой? – спросил я у Дженни.

– Боишься гулять в бедных районах ночью? – начала подначивать меня девушка.

– Я уже не в том возрасте, чтобы вестись «на слабо». Знаешь, что это означает?

– Примерно догадалась.

– Так вот, если тебе это доставит удовольствие – будем бродить здесь хоть до полуночи, хоть до утра. Но, по-моему, ты устала. Да и нечего нам здесь больше делать.

– Ладно, пойдем.

Мы свернули в проулок – я решил выйти на проспект и поймать такси. Возвращаться пешком было долго и утомительно. Между двумя пятиэтажными домами стояла компания молодежи – человек восемь. Стоят – и стоят. Может быть, Дженни и думает, что жители бедных районов – дикие звери, которых опасаются благовоспитанные граждане. Я-то прекрасно знаю, что, как правило, даже пьяные компании и обкуренные подростки безопасны. Максимум, на что они могут решиться, – это пристать к вам с какими-то мутными излияниями. Граждане образованны, и некоторые жители почему-то считают, что они должны просвещать их по мере сил. Отчасти верно, только вспоминают они об этом только во хмелю – и вопросы, которые их интересуют, очень далеки от реальности.

Своих, таких же жителей, слишком бойкая компания может ограбить, припугнуть, задеть или пнуть. Но до тяжких телесных повреждений дело доходит редко, а убийств практически не случается.

Меня удивило, когда молодые люди словно по команде обернулись к нам. В их руках я заметил палки и обрезки чугунных труб – ребята не стали бы так основательно вооружаться, будь у них на уме что-то мирное и хорошее.

– Вот они, – срывающимся дискантом закричал один из парней. Даже по его голосу я понял, что он накачан наркотиками – скорее всего стимуляторами. Палкой своей он взмахнул так быстро и решительно, что мне стало слегка не по себе.

Толпа сорвалась с места и бросилась к нам. Лица парней были перекошены злобой, палки и обрезки труб мелькали в воздухе.

Рассуждать и анализировать было некогда – в нашем распоряжении оставалась какая-то пара секунд. Будь я один – возможно, я встретил бы разъяренную толпу клинком. Но не обязательно: все же семь человек – слишком много, особенно если они имеют возможность окружить тебя со всех сторон. А уж здоровьем и честью девушки я не мог рисковать в любом случае. Если эти люди ждали нас, то вполне могут убить – несмотря на все кары, что последуют за этим. Странно и необычно.

Я схватил Дженни за руку и рванулся назад. Нам сейчас требуется уйти с открытого места. Убежать надеяться не стоит – мы хуже знаем местность, да и не готовились к игре в догонялки. Значит, нужно занять оборону в каком-нибудь тупичке или подъезде – и продержаться там некоторое время. До тех пор, пока ситуация не повернется в нашу пользу. Резиновые сапоги едва не падали с Гвиневеры.

Вот и темный зев открытой двери в подъезд. Я втащил Дженни туда, спотыкаясь, начал подниматься по узкой лестнице – девушка упала, но я рывком поставил ее на ноги, потащил дальше. Вверху, на третьем и четвертом этаже, в подъезде горел свет. Он был мне нужен – драться в темноте с толпой негодяев, вооруженных дубинками, – занятие заведомо проигрышное. Затопчут.

Мы поднялись на верхнюю площадку. Там я занял оборонительную позицию. Бледная Дженни притихла за моей спиной и только тяжело дышала. Постучать в какую-нибудь из квартир и попросить вызвать полицию она просто боялась – решила, видимо, что весь мир против нас. А посоветовать ей сделать это мне не позволяло воспитание: во-первых, она бы испугалась, решив, что я не владею ситуацией, во-вторых, мы как-то не привыкли просить помощи у женщин. Особенно если помощь заключается в том, что нужно позвать на помощь.

И полицейские, и служба шерифа не то чтобы могли обо мне плохо подумать – тем более со мной дама… Но все же звать кого-то не хотелось. Поэтому я нащупал в кармане мобильный телефон, но кнопку экстренного вызова спасательных служб пока не нажимал.

Наши преследователи добрались до площадки маршем ниже и сгрудились на ней, не решаясь преодолеть последние девять ступенек. Никто не хотел идти первым – а всей толпой по лестнице не побежишь. Максимум здесь могут пройти рядом два человека. Таких двух смельчаков среди банды одурманенного наркотиками сброда не находилось.

– Назад! – приказал я. – Быстро расходитесь по домам – и отделаетесь минимальным наказанием.

Конечно, я не стал лгать этому отребью. Просто забыть об их выходке любой гражданин не имел права – любое антиобщественное поведение жителей должно расследоваться и пресекаться. Поэтому я упомянул о наказании, что не могло их обрадовать. Даже если человека воспитывают в постоянном подчинении, рано или поздно он может сорваться с катушек. Мои слова подзадорили какого-то паренька.

– Все равно пропадать! – заорал он, перехватил поудобнее обрезок чугунной трубы и ринулся вверх.

Выпад, укол, труба с грохотом покатилась по ступеням, а парень с утробным стоном осел на пол. Я бил в корпус, стараясь не задеть жизненно важных органов, но надолго обездвижить противника глубокой болезненной раной.

Возмущенный и одновременно испуганный рев прокатился по сгрудившейся на нижней площадке толпе. Последовать примеру валявшегося у их ног парня негодяи пока не спешили.

Тут одна из трех дверей за моей спиной приоткрылась. Сразу возникший сквозняк принес запах грибного супа и дешевых духов. Визгливый женский голос запричитал:

– И что же вы здесь устроили, твари окаянные! Грохочут, орут, воют, в подъезде блюют! Вот я сейчас полицию вызову, вас всех в каторгу и упекут, алкоголиков проклятых!

Нельзя было оборачиваться. Но и не обернуться нельзя. Во-первых, неизвестно, кто еще живет с этой женщиной в квартире. Во-вторых, мегера, решившая, что в ее бедах виноват я, может и сама ударить первым попавшимся под руку предметом – например, сковородкой. Нельзя недооценивать возможностей слабой женщины…

Я повернулся вполоборота, краем глаза заметил тетку лет сорока в зеленом халате – в руке ее была не сковородка, но молоток для отбивания мяса – весьма грозное оружие. Дженни жалась в угол.

– И шалаву какую-то с собой притащили, – продолжала надрываться тетка. – А ты чем перед собой машешь?

Тон ее постепенно понижался – жительница начала понимать, что в подъезде ее происходит вовсе не какая-то ординарная разборка. И разглядела настоящую шпагу в моей руке.

– Что же это такое делается? – завизжала она уже испуганно. – Что творится?

Снизу в это время раздался голос с очень странными интонациями – кто-то словно бы порыкивал после каждого слова:

– Поднимайтесь наверх! Убейте их!

Мне очень не понравились интонации, совсем не понравился смысл высказывания – но не потому, что кто-то хотел убить нас, а от чего-то другого – сейчас мне некогда было думать об этом. И, самое главное, было неясно, кто науськивал обкуренную толпу. Раненый валялся на полу, шестеро мужчин топтались на площадке. Когда они бросились на нас, их было семеро. Откуда взялся восьмой – тот, что давал сейчас команды?

Уже не раздумывая, я нажал кнопку экстренного вызова на телефоне и прокричал в него:

– Гражданин Никита Волков. Чрезвычайная ситуация. Требуется помощь – нападение с применением недозволенных средств. Железнодорожный район. В каком-то из домов. Адрес, гражданка! – Я резко обернулся к любопытствующей жительнице. Та прикрыла распахнувшийся от удивления рот рукой.

– Улица, дом! – неожиданно громко закричала на нее Дженни.

– Грибоедова. Двенадцать, – тихо произнесла гражданка. – Квартира двадцать четыре.

Шестеро мужчин с воем полезли вверх. Выли они, по-моему, от страха. Но не лезть вверх не могли – что-то словно гнало их вперед. С такими штуками я прежде встречался. Но давно, еще в бытность шерифом…

– Грибоедова, двенадцать, – прокричал я в телефон и бросил его Дженни. Сам шагнул навстречу атакующим.

По большому счету, мне, наверное, не составило бы труда переколоть и порубить их всех. Но я уже начал догадываться – не все в данной ситуации ладно. Нападающие – не обычные антисоциальные элементы. А убивать шесть человек для того, чтобы обезопасить себя, когда есть другие пути разрешения ситуации, – не лучший выход.

В полицейском управлении, однако, будут шокированы. Чтобы помощник шерифа, пусть и бывший, звал кого-то на помощь в своем районе? Причем не тогда, когда вооруженная банда грабит банк или компания работяг устроила массовую драку, а из-за нападения на него самого. Пришлют, наверное, пять нарядов на патрульных автомобилях.

Сейчас мне не было стыдно – пасть жертвой чьих-то интриг я не собирался. Нападение наверняка связано с Дженни. Что это за интриги? Кто стоит за действиями парней? Я думал и не находил ответа. А первых два молодчика уже поднялись по лестнице на расстояние выпада.

Того мужчину, что был справа от меня, я ударил левой ногой в грудь, стараясь перекинуть через перила. Не получилось – он только согнулся и лег на них. Широко размахнувшись – после удара ногой я стоял к нападавшим вполоборота, – я нанес удар гардой в ухо того парня, что был ближе к стене.

Я подпустил их слишком близко… Хотя первые два были выведены из строя, следующая пара наступала им на пятки. Один попытался схватить меня за руку, другой взмахнул дубинкой. Не достал, конечно, очень спешил – но после этого швырнул дубинку прямо мне в лицо. И попал… Темно-зеленая стена подъезда с облупившейся краской и клочками паутины на ней бросилась мне навстречу, но я сумел удержаться на ногах, сохранить равновесие и ясность мысли. Только кровь заливала глаз.

Сделав шаг назад, отступив на середину площадки, я сделал два быстрых укола. Последний удался не в полной мере, и раненый черноволосый юноша продолжал лезть на меня. Неожиданно вперед ступила Дженни, ударила его кулачком в лицо. Жесткий удар остановил слишком решительного бандита. А я едва успел перехватить Дженни и отстранить назад – только девушки впереди мне не хватало.

Оставшиеся два бандита, по-видимому, не чувствовали в себе сил продолжать борьбу. Да и выглядели они более хлипкими, чем их предшественники. Почти синхронно развернувшись, они бросились на улицу.

– Окаянные… Окаянные, – твердила женщина в красном халате. Появившийся из-за ее спины лысоватый мужичок с застывшим навеки на лице робким выражением смотрел на побоище широко распахнутыми глазами – и делал слабые попытки утащить супругу в квартиру, подальше от яростных людей.

Теперь бы броситься вниз, поймать этих двоих, выяснить, кто кричал им снизу… Только вряд ли командир всего этого отребья станет меня дожидаться. А догонять остальных убежавших – занятие бессмысленное. Лучше уж посторожить тех, с кем удалось справиться. Некоторые отделались легкими ранениями или были отправлены в нокаут и вполне могли скоро очухаться. Один уже пытался приподняться, ошарашенно глядя по сторонам, явно не понимая, что он здесь делает, и пытаясь скинуть с себя ногу пока еще не подававшего признаков жизни бандита.

– Лежать мордой вниз, – приказал я. – Попытка встать будет жестоко караться.

Возражать никто не посмел. Шевелившийся бандит предпочел замереть и не подавать признаков жизни.

В отдалении послышался вой сирены патрульного автомобиля. Прошла, наверное, только минута – а помощь уже спешит. Еще через минуту вой приблизился, в отдалении стало можно различить звук еще одной или двух сирен.

Кровь из рассеченной брови продолжала течь по лицу, заливала плащ. Дженни зачем-то рвала носовой платок – хотела сделать из него бинт? Или намеревалась нащипать корпии?

Я достал свой платок, протер лицо. Не хотелось бы зашивать рану… Вроде бы неглубокая. Сейчас кровь должна остановиться.

Женщина, которая все еще не закрыла дверь – а теперь ее дверь долго не закроется, полиция непременно станет опрашивать ее и мужа как свидетелей, – предложила:

– Зайдите к нам, гражданин! Умоетесь…

– Спасибо, не могу. Нужно стеречь этих.

– Зайдите вы, девушка! Я вам полотенце дам!

Я едва было не схватил Дженни за руку. Нельзя входить в непроверенную квартиру в такой ситуации – как знать, что может ожидать тебя там? Хотя нет, не захватят же ее в заложницы мирные граждане? А в дьявольское коварство нападавших, которые таким вот хитроумным способом загоняли нас в этот подъезд, на этот этаж, я не верил. Да и супруги могли напасть раньше – эффект был бы несравнимо выше.

Первая полицейская машина, скрипнув тормозами, остановилась около дома. Загрохотали шаги. В соседний подъезд… И в наш тоже. Широкоплечий полицейский с густыми пшеничными усами перепрыгнул через валявшегося на площадке бандита, в три прыжка одолел лестницу. В одной руке он сжимал клинок, в другой – револьвер.

– Никита, что случилось?! Ты ранен?

Голос его был встревоженным, в глазах застыл вопрос. Это был мой старый знакомый – Артем Свиридов. Майор полиции, по доброй воле взявший в руки огнестрельное оружие… Мне действительно удалось напугать их. Или, во всяком случае, заставить беспокоиться.

– Со мной все в порядке, Артем. Что случилось – пока не понял. Напали всем скопом. По-моему, кто-то дал им приказ и подгонял потом снизу.

– Как выглядел главарь?

– Понятия не имею. Я его ни разу не увидел. Извини, что пришлось побеспокоить – но не хотелось сидеть здесь, как крысе в норе. Я не один – со мной гражданка Америки.

– Гражданка Америки? – В глазах Свиридова зажегся профессиональный интерес. Естественно, присутствие Гвиневеры – совершенно новая карта, меняющая весь расклад.

– Да. Она прилетела сегодня.

– И что вы здесь делали? – Артем спросил, потом потупился – вопрос, вообще говоря, был бестактным, хоть он и находился при исполнении.

– Гуляли, – коротко ответил я. – На нас напали на улице. В подъезде мы заняли оборону. Нападавших было семеро. Мне удалось взять только пятерых.

Еще одна машина остановилась около подъезда. На лестнице послышались шаги.

– Нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок? – Свиридов бессовестно цитировал Грибоедова, зная, что на это я не обижусь. А выжать из меня максимум информации он имел возможность только сейчас – один на один, как старый знакомый. При других полицейских чинах я, естественно, не скажу ничего, что может повредить моей репутации или репутации девушки. Конечно, я не скажу этого и Свиридову – но по крайней мере могу намекнуть, было ли в нашей прогулке что-то необычное, дали ли мы повод нападавшим вести себя так…

– Нам захотелось пойти именно сюда, – как можно мягче сказал я. – Поверь, если бы я знал, почему они решили напасть на нас, рассказал бы тебе. Особенно после того, как пришлось отрывать вас от дел.

– Вечер спокойный. – Артем щипнул себя за ус. – А тебе мы всегда рады помочь.

На лестнице появились санитары с винтовками – закинув оружие на плечо, они поднимали с земли раненых и тащили их в машины. Еще два офицера поднялись к нам на площадку.

– Господин Волков, вам нужна медицинская помощь? – поинтересовался молодой ротмистр – кажется, его фамилия была Федоренко, но я бы не поручился – с ним непосредственно работать не доводилось.

– Думаю, нет.

Оглянувшись, я увидел робко стоящую в углу Дженни с мокрым полотенцем в руках. Еще раз протер лицо – кровь остановилась, хотя болело сейчас сильнее, чем прежде. Боль стала ноющей.

– Вы намерены предъявить обвинения напавшим на вас жителям?

– А вы как думаете? – усмехнулся я. – Вы считаете, что между нами произошло недоразумение, о котором я предпочту забыть? Они напали на меня без повода – правда, возможно, у них были какие-то далекоидущие причины.

– Это решит суд, – холодно ответил ротмистр. Возможно, я ответил слишком резко, и он обиделся. – Вы желаете принять участие в расследовании происшествия лично?

– Нет, спасибо. Если вы не возражаете, мы отправимся домой. Нападение было неспровоцированным, сказать мне нечего. Кроме того, что я уже сообщил майору Свиридову.

Дженни вновь протянула мне полотенце, и я опять протер лицо. Все не так уж плохо. Никто не умер, не было стрельбы…

– Вы на машине? – спросил Артем.

– Нет.

– Отвезти вас?

– Не стоит, спасибо.

Мы и так оторвали от работы слишком многих людей – заставлять полицейских везти нас домой на служебной машине просто неприлично.

На улице Дженни тихо спросила:

– Они отпустили тебя, потому что ты служил в полиции?

– Нет, – вздохнул я. – Тем более в полиции мне служить не доводилось. Я работал помощником шерифа – это совсем другое ведомство и другой статус. Любого гражданина в данной ситуации отпустили бы без проблем – если ты имеешь в виду процесс дознания.

– Почему?

– Потому, что он всегда явится к следователю – когда возникнет необходимость. Я сказал все, что знал и что может им пригодиться. Теперь они будут допрашивать арестованных жителей.

– С применением спецсредств? – Дженни, похоже, боялась услышать ответ на свой вопрос.

– Зависит от обстоятельств. Детектор лжи, вообще говоря, могут применить. Если ты имеешь в виду пытки – то, конечно, нет. Они давно не практикуются, что бы ни сочиняли у вас в Америке.

– Насколько давно?

– Лет тридцать – точно.

Мы направились к автомобильной дороге – в сторону, противоположную той, откуда пришли. Уже в следующем дворе все было совершенно спокойно – никто не высовывался в окна, привлеченный звоном оружия и сиренами полицейских автомобилей, не закрывал плотнее двери и не старался сделать вид, что его нет дома. Из распахнутых окон лился свет, доносились запахи жареной картошки, тушеной капусты, борща… Играла музыка – один навязчивый пошлый мотивчик буквально преследовал нас. Видно, его транслировали по радио. А может быть, это был особенно любимый сейчас жителями шлягер. Как правило, в рабочих кварталах не слишком любят Моцарта или Вагнера. Но, опять же, чего только не слушают и не смотрят граждане, когда не боятся, что об этом узнают другие…

На магистрали, связывающей центр и Железнодорожный район, мы поймали такси за пять минут. Можно было вызвать его и по телефону, но я решил, что проще остановить машину, чем ждать, когда она прибудет.

Дженни притихла – устала и была потрясена. Мне тоже не очень нравилось, как начался первый день ее визита. Мои земляки проявили себя во всей красе… Просто нарочно не придумаешь – можно год бродить по разным трущобам и не найти никаких приключений, а тут – не успела приехать, и такой скандал.

Черноволосый водитель – грузин или дагестанец, словом, откуда-то с Кавказа, – молча крутил баранку. Только один раз искоса взглянул в зеркало заднего вида на мое разбитое лицо – но ничего не спросил. Главное, чтобы не запачкали кровью салон автомобиля. А чем занимаются граждане в свободное время – не его дело. Личная жизнь каждого неприкосновенна – пока она не входит в конфликт с интересами других.

Таксист довез нас до ворот – и снова не проявил лишнего любопытства, разглядывая дом или задавая вопросы. По счетчику я заплатил полтора рубля и отпустил машину. Дом был пуст – Нина приходила только днем, садовник тоже не имел привычки работать ночами.

Мы вошли в калитку – она проделана в главных воротах перед площадкой, куда можно загнать несколько автомобилей. Свой я ставил в гараж и оттуда же поднимался в дом, но ко мне могли приехать гости – да и вообще ходить каждый раз через гараж не станешь.

Сигнализация молчала – никто посторонний не пытался проникнуть на территорию после того, как отсюда ушла Нина.

– Домработница живет отдельно? – почему-то тихо спросила Дженни.

– Да. Но она приготовила ужин и завтрак – так что голодными мы не останемся.

– Не хочу есть…

– Я в общем-то тоже. Можно выпить по бокалу коньяку – если это не противоречит твоим принципам.

Дженни взглянула мне в глаза, лукаво улыбнулась.

– Не противоречит. Очень больно?

– Практически прошло. Сейчас зайду в ванную, продезинфицирую на всякий случай – и все будет просто отлично. Ведь мы победили! Если буду кричать, не обращай внимания. Услышишь звук падающего тела – сходи за нашатырем. Он в кухне.

Шутка получилась неудачной: девушка помрачнела и задумалась – видно, представляла, как будет искать нашатырь в шкафах на чужой кухне. Или вытаскивать меня из ванной.

– Может быть, тебе помочь? Вдруг случится болевой шок?

Я улыбнулся. Рассеченная бровь болит не так сильно, хотя ощущения приятными не назовешь.

– Не стоит волноваться, я справлюсь. Ты сама можешь умыться – минут через пятнадцать сядем за стол. Заодно новости посмотрим. Кстати, большая удача, что журналисты не пронюхали вовремя о происшествии. Полиция сработала очень оперативно. Будем надеяться, что эта жареная новость вообще не просочится в средства массовой информации.

– Можно еще один вопрос? – Дженни посмотрела на меня как-то преувеличенно внимательно.

– Да, конечно.

– Не обидишься?

– Нет.

– Там, на лестнице… Ты кричал им «мордой в пол» или что-то в этом роде… Считаешь, что жители ниже тебя?

Я чуть было не хмыкнул, но вовремя сдержался. Не хватало еще проявить невоспитанность здесь. Считал ли я жителей ниже себя? В определенном смысле – да. Потому что они не участвовали в общественном договоре на равных, как граждане, но выполняли его требования. Но объяснять это Дженни я не собирался – во всяком случае, сейчас.

Формально жители были такими же людьми, как и граждане, – только не имели права голосовать, занимать некоторые должности и платили налоги по другой схеме… Их показания в суде учитывались в том случае, если не противоречили показаниям гражданина – хотя тут случались прецеденты. Но право на личную неприкосновенность, свободу слова и вероисповедания они имели такое же, как и граждане.

– По-твоему, я должен был сказать им: «Не поднимайте лицо от пола, уважаемые? В противном случае я буду вынужден ударить вас по нему еще раз?»

– Речь не о том, как ты выразил свою мысль. Мне показалось, что ты относился к ним с презрением.

– А я должен относиться с уважением к толпе сумасшедших, которая бросается на меня, когда я иду по улице?

– Если бы это были граждане – ты бы разговаривал с ними по-другому. И дрался иначе.

– Граждане не нападают стаей.

– Ой ли?

– Я не говорю об исключительных случаях. Если бы на меня толпой кинулись дворяне, я бы отнесся к ним совершенно так же.

Сказав это, я отметил про себя, что солгал – пусть и ненамеренно, и не в фактическом плане, а в эмоциональном. Отношение все же было бы другим. Возможно, еще более яростным, но не таким презрительным. Я бы уважал врагов – хотя бы за то, что они умеют обращаться с оружием. И не пытался обезоружить – просто убивал бы, пока не убили меня. Дженни тонко уловила нюанс ситуации. Она проницательная девушка – поэтому мне было так интересно общаться с ней в Сети.

Сестру, чтобы скрыть смущение, пусть и от невольной лжи, я поцеловал бы, подругу – обнял. С Дженни мы были близки – но по-другому. Поэтому я просто улыбнулся ей и пошел умываться и переодеваться.

Хороший коньяк пах виноградом и, казалось, возвращал свет камина солнечными лучами. Я крепко сжимал пузатый бокал и с удовольствием глядел на Дженни – ее раскрасневшееся лицо освещали сполохи пламени, зеленые глаза горели колдовским огнем.

– В субботу – бал, – напомнил я. Мысль о предстоящем вечере доставляла мне удовольствие. – Уверен, ты затмишь всех. От кавалеров отбоя не будет.

– Каждый будет пытаться познакомиться? – фыркнула девушка.

– Почему пытаться? Ты ведь будешь со мной – поэтому они будут просить меня, чтобы я представил их тебе. И просить разрешения на танец. Хочешь – можешь танцевать с теми, кто тебе понравится. Не хочешь – только со мной.

– А тебе бы как хотелось?

Я на мгновение задумался.

– Ты приехала ко мне в гости, и любое твое желание – закон. Поэтому поступай так, как тебе нравится.

– И все же?

– Любой мужчина – собственник. Такова наша природа. Мы пытаемся получить все – и контролировать все. Независимо от того, нужно нам это или нет. Полагаю, так. Я ответил не очень обще?

Дженни улыбнулась, пригубив коньяк.

– Может быть, и очень… Но настаивать на более конкретном ответе я не стану. Пожалуй, не стоит представлять меня никому.

– Вообще никому?

– Да.

– А как же знакомства? Общение?

– Пообщаюсь в другой раз. А на балу буду только смотреть. К тому же я не слишком люблю танцевать.

– Хорошо. Как скажешь.

Перспектива ходить с интересной девушкой и отгонять от нее всех по поводу и без, подобно ревнивому мужу, меня не слишком вдохновляла. Но желание женщины – закон.

Тишину нарушал только треск дров в камине. Я не включил новости сразу, а сейчас было лень вставать. Дженни, похоже, тоже не горела желанием смотреть телевизор. Она задумчиво глядела на огонь, иногда переводила глаза на меня.

– Ты не думай, что у нас каждый день такое на улице творится, – зачем-то попытался оправдаться я.

– Это я во всем виновата, – совершенно неправильно поняла меня Дженни. – Потащила тебя в трущобы на ночь глядя. И ладно бы, у меня на самом деле имелся какой-то план. Просто хотела поглазеть. Вот и получила развлечение.

– Гражданин России может свободно перемещаться по своей стране – если он не нарушает границ частной собственности и охраняемые государством объекты. Поэтому мы можем ходить там, где нам нравится, в любое время суток. Ты ни в чем не виновата. Наоборот – виноват я, что не смог защитить тебя в полной мере. Что ты испытала кое-какие неудобства.

– Ты говоришь, как с кафедры. – Дженни произнесла это без раздражения – просто констатируя факт.

– Может быть, – кивнул я. – И в школах, и в специальных учебных заведениях, и в университетах очень много внимания уделяется воспитанию. В том числе и правовому. А того, кто не знает своих прав и не уважает чужих, учит жизнь. Порой весьма жестоко.

– Смертью?

– Бывает и так. Социально непригодный человек должен умереть, чтобы жили другие, – это правило естественного отбора.

Девушка откинулась на спинку кресла, подобрала под себя ноги. Взгляд ее стал задумчивым.

– Два континента – две системы жизненных ценностей, – вздохнула она. – И все-таки в Европе ведь нет дуэлей? А живут они не хуже вас.

– Но в космос первыми полетели мы. – Я не смог удержаться от констатации столь приятного для России факта.

– А атомное оружие есть и у Германии, и у Великобритании, и у Франции.

– И у Америки с Китаем. Но не обладание атомной бомбой делает страну могущественной. Мы сильны экономически.

– А уровень жизни выше в Америке.

– По вашим подсчетам…

Возражая, я все же не мог опровергнуть Дженни в полной мере. Слишком много налогов мы платим, слишком масштабные национальные проекты реализуются. И армию мы вынуждены содержать значительно большую, чем американцы, которых защищают океаны. К тому же у нас холоднее – тривиально, но никуда от этого факта не денешься. Дома приходится строить с толстыми стенами и коммуникациями для обогрева, дороги разрушаются под действием перепадов температур, граждане вынуждены покупать теплую одежду… Расходы, расходы, расходы, которые покрывает только богатство земных недр. Но полезных ископаемых немало и в Соединенных Штатах.

– Пора спать, наверное. – Дженни улыбнулась мне так, что по спине пробежали мурашки. «Р» в слове «наверное» она опять произнесла по-английски, хотя днем разговаривала практически без акцента. – Что мы будем делать завтра с утра?

– Я хотел предложить тебе погулять по городу. Где-нибудь в центре. Потом – видно будет.

– Жаль, что бал еще не завтра. Его, ты говорил, устраивает глава управы? Это мэр города?

– Нет, глава одного из городских районов. Впрочем, он почти мэр. Район очень большой.

– Как его зовут?

– Константин Леонидович Щеглов. Очень достойный человек.

– Бал будет у него дома?

– Нет, в Доме офицеров. Он выступает организатором – мероприятие государственное, но кто-то ведь должен за него отвечать? Каждый раз поручать все заботы мэру неправильно. Главы районов, некоторые богатые промышленники по очереди организуют такие мероприятия, ищут источники дополнительного финансирования, чтобы все проходило по высшему разряду и не ограничилось только поздравлениями. Нужно нанять музыкантов, купить продукты, организовать обслуживание. А строить в каждом доме бальный зал – это чересчур. Для всех мероприятий вполне достаточно общественных помещений – их немало.

– Погулять по городу, когда на тебя не нападают, – это хорошо, – почти сонно протянула Дженни, поднимаясь с кресла. – Пойдем, проводишь меня до спальни.

– Боишься одна в большом доме? – улыбнулся я.

– Может быть, и боюсь…

Мы прошли по полутемному коридору, остановились у дубовой двери.

– Спокойной ночи, – шепнула девушка, приподнимаясь на цыпочки и целуя меня в щеку.

– Приятных снов. – Я слегка обнял ее. И когда отпустил, она отстранилась не сразу.

– Надеюсь, мне не приснятся кошмары… Звон клинков в полутемных подъездах… Но ты, наверное, все равно приснишься.

Гвиневера шагнула в комнату и закрыла дверь. Запирать засов она не стала, хотя я полагал, что после всех событий девушка будет вести себя в чужой стране осторожнее.

Нас утро встречает прохладой… После дождя на улице было очень свежо. Холодно стало и в комнате – я спал с открытым балконом и к утру сильно замерз. Вставать, чтобы закрыть дверь или взять еще одно одеяло, поленился. Вот она, долгая жизнь «на гражданке». Замерзнешь – ничего страшного… Успеешь отогреться. По звонку не вставать.

На кухне гремела кастрюлями Нина. Потом послышались голоса. Женщины обсуждали что-то, смеялись. Вряд ли к Нине зашел кто-то с улицы – значит Гвиневера проснулась. Как хозяину оставаться в постели было некрасиво.

Я рывком встал, надел джинсы и футболку – ходить в халате перед молодой девушкой неприлично, – заправил постель. Наскоро умывшись, спустился на кухню, стараясь не слишком топать по лестнице.

Дженни была в каком-то восхитительном легком платьице – совсем не по погоде. Нина поила ее горячим какао. Они так увлеклись разговором, что моего появления в дверях даже не заметили.

– У Никиты я уже пять лет работаю, – отвечала на какой-то вопрос Дженни домработница. – Очень приличный человек. Никогда не насорит лишний раз, всегда «спасибо», «извините» да «будьте добры». В других семьях совсем не так бывает. И прямо на пол мусор бросают, и отношение не то…

– А вы его так и называете – Никита?

– Как же его еще называть? Его ведь Никита зовут… А то, что не по отчеству, так он сам просил – молодой еще. И он меня Ниной зовет.

– Но он ведь гражданин, а вы – жительница.

– Ну да… Что ж, девонька, мне в армии служить или в университете учиться? На государственную службу я тоже не хочу – так-то уютнее… Замуж удачно выскочить не получилось. Не вышла я за генерала – не предлагал ни один… А сейчас поздно уже.

– И вам никогда не хотелось быть гражданкой?

– Да мне и сейчас живется неплохо. Налоги меньше, жизнь проще. А что голосовать я не хожу – так выходной свободный.

Я покашлял, чтобы обозначить свое присутствие.

– Дженни, ты приехала вести подрывную работу среди лучших жителей нашей страны? Вот сейчас сагитируешь Нину, она завербуется в какую-нибудь партию нефтяников или дорожных строителей – и будет готовить борщи им, вместо того чтобы кормить меня. Куда это годится? Зато пройдет пять лет – и она гражданка. Только надо ли оно ей?

– Не надо, Никита, не надо, – засмеялась Нина.

Дженни неожиданно смутилась – будто бы я говорил всерьез и застал ее за каким-то неблаговидным делом. Губы у нее задрожали.

– Эй, ты чего? – спросил я. – Что случилось?

Дженни только махнула рукой, а Нина тактично вышла в кладовую – впрочем, процесс приготовления завтрака был в самом разгаре, вполне возможно, что ей что-то понадобилось.

Я шагнул к девушке:

– Ты испугалась? Я чем-то тебя обидел?

– Да, – коротко ответила Гвиневера. – Видел бы ты себя со стороны… Глаза горят, страшный, и про подрывную работу. Я думала, ты меня зарубишь. Или сдашь в полицию.

На этот раз в недоумении застыл я. Конечно, с синяком на лице и рассеченной бровью, сразу после сна я вряд ли выглядел красавцем. Но неужели я перегнул палку и говорил слишком грубо?

Тут Дженни как-то совсем фамильярно и в то же время ласково потрепала меня по щеке – я опешил еще больше – и тихо сказала:

– Не только ты умеешь шутить, Никита.

– Ну хорошо, я рад, что ты не всерьез…

– А сейчас ты застал меня врасплох. Я и правда испугалась – но не потому, что разговаривала с Ниной о чем-то предосудительном. Просто твое появление было неожиданным – как в страшном сне, когда ты уверена, что одна, а кто-то выглядывает у тебя из-за плеча. Но иногда я правда тебя боюсь. Клинок на поясе и постоянная готовность пустить его в ход. Удивляюсь, что ты не ходишь по дому со шпагой.

– Зачем?

– Затем же, зачем и по улице. Вдруг кто-то нападет?

– У нас крепкие запоры…

– А если враги осадят дом?

– Внешние враги?

– Не поняла тебя.

– Враги, которые угрожают не только мне, но и моей стране?

– Ну, пусть будет так.

– На этот случай у меня под кроватью лежит автоматическая винтовка.

Дженни воззрилась на меня недоверчиво.

– Пойдем покажу!

– Серьезно?

– Почему нет? Ты допила какао?

– Да… А ты не будешь?

– Я никогда не завтракаю так рано. Пойдем.

Мы поднялись наверх, зашли в спальню. Дженни с интересом осмотрелась.

– Ты не ночевал дома?

– Почему? – удивился я.

– Постель не тронута…

Я улыбнулся.

– В армии меня приучили заправлять кровать сразу. Впрочем, я всегда делал это и до армии.

– Да, и еще кое-что…

– Что именно?

– Не важно.

– Ну, раз начала, говори.

– Нет, может быть, скажу потом. Так где твоя винтовка? Или ты привел меня сюда только показать спальню – раз уж не успел сделать этого вчера?

Я выдвинул из-под кровати закрепленный на специальных алюминиевых салазках стальной ящик – просто так не унесешь, даже если залезешь в дом. Один замок был кодовым, ключ от второго всегда при мне. Открыв оба замка, я вытащил матово-черную автоматическую винтовку. Изогнутый магазин, тяжелый приклад, ствол средней длины. Десять снаряженных магазинов лежали в ящике.

Дженни вздохнула.

– Не понимаю! Все граждане имеют дома оружие – в том числе огнестрельное – и почти никогда не пускают его в ход!

– Огнестрельное оружие можно использовать только при нападении врагов. Интервентов или террористических группировок. Каждый, кто применит оружие против гражданина, поражается в правах на всю жизнь. И это в лучшем случае.

– А в худшем?

– В худшем бесчестье падает на всю семью, а виновного подвергают позорной казни. Вешают, как собаку.

Возможно, я снова перегнул палку – девушка вздрогнула. И осторожно спросила:

– Просто так пострелять из винтовки ты можешь? Потренироваться?

– Это не приветствуется… Личное оружие отстреливается в присутствии мастера-оружейника. Хотя формального запрета нет. А пострелять всегда можно в тире. Если хочешь, мы можем зайти в тир, когда поедем в город.

– Да, наверное, хочу… А жители могут стрелять в тире?

– Нет.

– Но тогда ведь и иностранке не разрешат?

– Ты же будешь со мной.

Машину мы оставили перед зданием городской управы – там просторная парковочная площадка и всегда есть место. Бело-зеленое здание с лепниной, арочными окнами и башенками на крыше очень понравилось Дженни. Она никак не могла поверить, что это мэрия. Зачем городским властям строить для себя такой роскошный дом? На самом деле они в общем-то и не строили. Купили один из старинных особняков, отремонтировали, а прежнее здание – функциональное, но не слишком красивое снаружи – передали музыкальной школе. Городская управа, как ни крути, лицо города.

В управе нам делать было нечего, поэтому с парковки мы сразу пошли гулять по Большой Садовой. Мимо сквера, не переходя на людную сторону улицы, где народ заходил в магазины, идущие витрина к витрине. На нашей стороне было лишь кафе «Золотой колос».

– Зайдем? – предложил я Дженни.

– Зачем?

– Здесь подают свежие и очень вкусные пирожные. Можно выпить кофе…

– Но мы только что позавтракали. Не боишься потолстеть?

– Я – не очень. Точнее, успешно преодолеваю свой страх. А ты, видно, боишься.

– Неужели ты думаешь, что через час после плотного завтрака я могу опять захотеть есть?

– Не вижу здесь большого греха.

– Русские, – улыбнулась Дженни. – Нет, Нина отлично готовит, тебе повезло с домработницей. А куда мы идем?

– Хочу показать тебе здание, где будет проходить бал, на который нас пригласили. Интересно?

– Ну, в общем-то да.

Свернув за угол и оказавшись на Александровском проспекте, мы увидели солидное здание, облицованное полированным гранитом, – Дом офицеров. Здесь имелся огромный зал, который часто арендовали для значительных городских мероприятий. Также были популярны музыкальный и драматический театры – но там приходилось возиться с креслами, переставлять их, если предполагалась танцевальная программа. Еще для устройства званых вечеров использовали залы нескольких школ и гимназий.

Машины неслись по проспекту, добавляли газа, чтобы взобраться на довольно крутую горку перед Пушкинской улицей. Солнце пригревало. Поэтому воздух перед Домом офицеров был горячим, загазованным. На высоких ступеньках здания стоял мужчина в легком светлом плаще – ни жара, ни выхлопные газы его не смущали. Тонкие черные усики, внимательные глаза. Увидев меня, он воскликнул:

– Волков! Рад тебя видеть! Представишь меня даме?

Я вспомнил, что это был за человек. Владелец предприятия по производству обуви – расположенного, кстати, недалеко, вверх по Александровскому проспекту. Фамилия, кажется, Казарян. Руслан Казарян. С ним я пару раз сталкивался по работе в управе. Не скажу, что он произвел на меня совсем неприятное впечатление – но и положительных эмоций не вызвал. Обращение, как к старому знакомому, меня слегка покоробило. Но, по большому счету, ничего невежливого он не сказал. Только с какой стати ему знакомиться с Дженни? Да и совсем недавно она просила меня не представлять ее назойливым ухажерам. Правда, до бала еще далеко, а мы говорили о бале, но мое обещание от этого не теряет силы.

– Привет! Я тоже рад. Извини, девушка приехала издалека и не хочет заводить новых знакомств. – Я сдержанно улыбнулся.

Неприятно, конечно, когда тебе отвечают вот так. Но каков вопрос – таков ответ. Нечего сразу брать быка за рога – мог бы подойти и завести разговор о чем-то интересном и мне, и девушке.

Руслан нахмурился.

– Волков, твои манеры оставляют желать лучшего. Или ты так бережешь честь дамы, что даже не спросишь ее, хочет ли она со мной познакомиться?

– Возможно, мои манеры далеки от идеальных. – Я скрипнул зубами, но решил проглотить оскорбление. – Что касается дамы – все обговорено давно.

– То есть вы предполагали, что встретите меня? И заранее решили оскорбить меня на глазах у всех?

Два кадровых офицера, ротмистр и пожилой подполковник, которые только что вышли из стеклянных дверей, с интересом взглянули на меня и на Казаряна.

– Тебя никто не оскорблял, – сдержанно ответил я. – Ты задал вопрос и получил ответ. Что-то еще?

Дженни потянула меня за рукав:

– Пойдем отсюда.

– Не так сразу, – коротко ответил я ей.

– Да, что-то еще. – Руслан сверлил меня взглядом. – Могу я понимать твои слова как принесение извинений?

– Нет, конечно. – Я рассмеялся ему в лицо. – С чего ты взял, что я стану перед тобой извиняться, да еще и не будучи виноватым?

– Тогда я вынужден требовать удовлетворения.

– Даже так? Надеюсь, тебе не придется жалеть о своем предложении. Время и место.

Офицеры смотрели на нас неодобрительно, но молчали. В такие разговоры не пристало вмешиваться посторонним людям.

– В Ботаническом саду, – предложил Руслан. – В четыре часа дня. Устроит?

– Я в отпуске. Вполне устроит.

– Никита! Ты не можешь драться! – Дженни побледнела и глядела на меня умоляюще. – Это же дикость…

– Не позорь меня, – тихо сказал я.

– Ваш кавалер может избежать боя – если извинится, – усмехнулся Казарян.

Я положил руку на эфес шпаги:

– Ты забываешься! Время и место назначено – поэтому не лучше ли нам разойтись? Иначе я буду вынужден проучить тебя прямо здесь.

– Господа, господа, – протянул подполковник. – Не собираетесь же вы драться в центре города?

– Нет, конечно, – ответил я. – Но мне кажется, что разговор себя исчерпал. Именно это я и пытался объяснить своему визави.

– Встретимся у главного входа в сад. По одному секунданту достаточно?

– Вполне. И не забудьте вызвать доктора, Казарян. Он вам понадобится.

– Непременно приглашу самого лучшего специалиста. Для вас.

– Заранее признателен. До встречи. Дженни, ты хотела посмотреть зал?

Я взял девушку под руку и провел ее в холл Дома офицеров. Здесь было не в пример прохладнее и приятнее, чем на улице.

Высокие колонны поддерживали сводчатый купол над бальным залом. Натертый паркет, обитые светлой тканью стены, островом возвышающаяся в дальнем углу площадка оркестра… Мы смотрели вниз с одного из внутренних балконов. Но, похоже, зал совсем не понравился Дженни. Она чуть не плакала.

– По-моему, ты слишком много внимания уделяешь произошедшему инциденту. – Я взял девушку за руку. – Почему ты так сильно расстроилась?

– Почему я расстроилась? Потому, что ты из-за меня будешь драться на дуэли! А если тебя убьют? А если ты его убьешь?

– Я буду драться не из-за тебя, а потому, что господин, которого мы встретили на входе, вел себя неподобающим образом.

– Но ты ведь отказал ему из-за меня…

– Его предложение слишком нагло звучало. Или, говоря более дипломатично, было фривольным. Надеюсь, я смогу преподать ему урок хороших манер.

– Убивать за то, что он был недостаточно вежлив?

– Зачем убивать? Надеюсь, до этого не дойдет.

– А как же иначе?

Я усмехнулся.

– Дуэль со смертельным исходом не приветствуется обществом. Несмотря на то что такие дуэли официально разрешены. Если ты убьешь двух человек за год или каждый год будешь кого-то убивать, тебя вполне могут занести в «черные списки» мастера фехтовальных школ. А это очень нехорошо… Понимаешь, как бы ни владел человек клинком, всегда найдется тот, кто дерется лучше. Никто не может убивать для развлечения или удовлетворения своих амбиций. Ведь предлог для дуэли можно найти или создать почти всегда.

– Как же вы будете драться? Шутя?

– Нет, не шутя. Возможно, господин Казарян и попытается проткнуть меня по-настоящему. Ну а я постараюсь ограничиться уроком – как уже говорил. Ты ведь слышала – я советовал ему пригласить доктора, а не гробовщика.

– Ужасная страна! – воскликнула Дженни. – Ужасные нравы!

Мне всегда казалось, что такие патетические фразы смешны. Но из уст девушки они прозвучали трагично. Мне даже обидно стало. Захотелось ответить что-то столь же патетическое и, возможно, не совсем относящееся к делу. Например: «А зато в космос мы первыми вышли!» Но я воздержался и пожал плечами:

– Это моя Родина… Лучшей страны я не знаю. Хочешь, отправлю тебя домой…

– Я хочу, чтобы ты отменил дуэль!

– Невозможно.

– Почему?! Давай я перед ним извинюсь! Объясню, что просила тебя ни с кем меня не знакомить! Ведь ты будешь драться из-за этого!

Я нахмурился.

– Дженни, даже не думай ни о чем подобном. Потому что, если ты начнешь перед ним извиняться, мне придется убить его. Мне просто не останется другого выхода. Честь слишком многое значит в нашей стране. А честь женщины – превыше собственной чести.

– Но ведь я не твоя женщина!

Поскольку в словах Гвиневеры прозвучала какая-то нотка обиды, я слегка улыбнулся.

– Ты у меня в гостях. Поэтому я за тебя полностью отвечаю. Пойдем пообедаем где-нибудь. Перед дуэлью наедаться не стоит, так что до дома ждать не будем – перекусим в городе.

– А когда мы поедем в Ботанический сад?

– Мы? Нет, милая, ты туда не поедешь. Женщинам не полагается ходить на дуэли – особенно если дерутся из-за них. Это дурной тон. Я позвоню тебе после того, как разделаюсь с противником.

Мы вышли из Дома офицеров. Казарян уже скрылся – не иначе, отправился в тренировочный зал размяться перед дуэлью. Неужели и его ввело в заблуждение то, что на воротнике у меня не было знака мастера фехтовальной школы? А последователи академической, другими словами, классической школы – не так их и мало, но все же меньше, наверное, чем тех же учеников школы серебряной розы или лилии, рубинового ромба или золотого листа, – носят перстни, а не заколки. Впрочем, настоящие мастера подчас и заколок не носят. Может быть, Казарян в самом деле отличный боец и только и ждал повода, чтобы убить меня? Но волков бояться – в лес не ходить. Как бы там ни было, я буду драться. Не в первый раз.

Мы с Андреем Дорофеевым приехали к главным воротам в Ботанический сад на его автомобиле. Вместительный фургон мог при случае послужить и для транспортировки тела в горизонтальном положении – если предположить нехороший для нас оборот событий. Да и господина Казаряна, возможно, придется везти в больницу – мы ведь не варвары, противников на поле битвы не бросаем.

Богатый промышленник поджидал нас в сопровождении двух господ восточной наружности – на воротнике кудрявого армянина с дорогим позолоченным клинком сверкали красные кресты. Но он вряд ли имел отношение к медицине – кресты демонстрировали его принадлежность к мастерам соответствующей фехтовальной школы. Доктором был пожилой еврей с потертым зеленым чемоданчиком, плохо гармонировавшим с добротным черным костюмом эскулапа. Шпаги при докторе не было – как представитель уважаемой всеми профессии он, пользуясь негласной традицией, оружия не носил.

– О, господин Дорофеев, – узнал моего секунданта Казарян. Я в который раз подивился его осведомленности – не со всеми же жителями нашего города он знаком?

– Рад был бы видеть вас при других обстоятельствах, Руслан, – отозвался Андрей. – Вы уже выбрали площадку для боя?

– Нет, ожидали вас. – Казарян был на удивление жизнерадостен. – Позвольте мне представить моего секунданта и доктора, которого я пригласил для вас, Никита. Валерий Авакянц, Михаил Берковский.

Авакянц доброжелательно улыбнулся мне, доктор ограничился сухим кивком. Он выполнял свою работу – не более того. Размер гонорара не будет зависеть от тяжести повреждений. Так что лучше всего для эскулапа, если противники разойдутся с миром…

– Я знаю здесь чудное местечко, – продолжал разглагольствовать Казарян. – Уютная лощинка, ровная площадка. Нет посторонних глаз, все мило и пристойно…

Вглядевшись в расширенные зрачки своего противника, я понял, что он злоупотребил амфетаминами. Не совсем хорошо. Принимать стимуляторы перед боем в общем-то не возбранялось. Но и одобрения такой поступок не заслуживал. Преимущества от допинга – сомнительные преимущества, прежде всего по этическим соображениям. Впрочем, я не боялся Казаряна и в «динамичной» стадии его состояния. Наркотическое опьянение, заемную силу всегда можно обратить во вред бойцу – как бы он ни стимулировал ресурсы организма, рано или поздно они закончатся, и тогда Руслан просто не сможет вести бой.

Ботанический сад, как всегда в будний день, был почти пустынен. По дороге нам попались два собачника – псы были в намордниках, со скорбным выражением морд: почти лес, а погулять не пускают, – и компания студентов. Молодые люди, заметив группу вооруженных мужчин, да еще и в сопровождении доктора, сразу поняли, зачем мы сюда явились. Но не проявляли лишнего любопытства. Хотя взгляды бросали заинтересованные. Многие из них очень хотели бы посмотреть настоящую дуэль… Нет, ребята, зрелище не слишком интересное. Когда один человек хочет убить или искалечить другого – это всегда нехорошо. Какие бы высокие цели он ни преследовал. Чуть позже вы это поймете.

Лощинка, выбранная Казаряном, и правда оказалась уютной. Несколько сосен – они не так часто встречаются в наших краях; с одного края полянки – живая изгородь из кустов. Кострище в аккуратно сложенном каменном очаге – иногда сюда, по-видимому, приходили на пикники.

Я огляделся, сбросил плащ. Все вокруг дышало покоем и умиротворением.

– Руслан, я могу предложить вам разойтись без боя. Если вы принесете извинения. В свою очередь, смею вас заверить, что у меня были основания ответить отказом на ваше предложение сегодня утром.

– Нет, Никита, это я по-прежнему могу принять ваши извинения – но сам извиняться не стану. За что же мне извиняться? Даже смешно. – Казарян, словно подтверждая правдивость своих слов, нервно хохотнул. – Если вы извинитесь, я нигде не буду этим хвастаться.

– Мне не за что извиняться.

– Увы, мне тоже.

Авакянц хотел что-то сказать, встрепенулся, но потом решил промолчать.

– Хочу предупредить вас, что я неплохо владею академическими приемами боя. – Я не сомневался, что промышленника это не остановит, да и отказаться от боя потому, что противник сильнее, недостойно. Но выход всегда есть. – Поэтому я могу принять предложение о переносе времени дуэли. Чтобы вы имели возможность подготовиться к поединку основательнее.

Казарян гордо вскинул голову.

– Я не слепой и заметил ваш перстень, Никита. Что ж, мне будет приятно победить мастера. А если мастер победит меня – такова судьба, никто меня не осудит. Я в более выигрышном положении, не так ли? Проигрыш не так позорен, выигрыш вдвойне приятен.

– Пожалуй, так. Кроме того, я не собираюсь вас убивать.

– Не могу дать таких гарантий со своей стороны. Когда дерешься с мастером, используешь любую его ошибку. Не уверен, что смогу ограничить удар.

Откровенно и справедливо. Казарян даже начинал мне нравиться. Вспыльчивый, несколько навязчивый – но имеет правильные представления о чести и достоинстве. Впрочем, был бы он отъявленным негодяем, его бы уже давно закололи. Наверное, и ему, и мне сегодня утром не повезло. Не то настроение, плохое стечение обстоятельств.

– Начнем?

– Начнем, – кивнул Руслан.

Доктор присел на поваленный ствол сухого тополя, лежавший между сосен. Секунданты заняли положение на противоположных краях поляны. Они могли только наблюдать. Мы с Казаряном обнажили шпаги.

После нескольких взаимных выпадов я обнаружил, что дерется промышленник неплохо. Он, несомненно, проводил довольно времени в фехтовальном зале – когда-то. Сейчас движения стали более расхлябанными – и более порывистыми. Наркотиком нельзя восполнить пробелы в потере физической подготовки. А выигрыш в скорости ухудшает точность.

Первые пять минут я только оборонялся – это было совсем не сложно, атаки противника казались довольно вялыми. Впрочем, может быть, он хитрил? Может, на самом деле Руслан – мастер школы золотой розы и сейчас играет со мной? Хорошему фехтовальщику под силу казаться плохим – и ждать момента. А расширенные значки, амфетамины – все это может быть и игрой, и трагедией мастера. Вообще вся эта ссора могла быть подстроена моими недоброжелателями, которых в городе, не стоит себя обманывать, достаточно.

Быстрая атака, в результате которой клинок Казаряна едва не задел мое плечо, удачное отражение контрвыпада – который я не собирался делать смертельным, хотя противник вроде бы открылся…

С каждой минутой движения Казаряна становились более уверенными. То ли он входил в боевой раж, то ли вброшенный в кровь адреналин сжигал наркотические эффекты сознания – скорость сохранялась, разболтанность пропадала…

Я начал атаковать. Обманный удар, отбил клинок противника, выпад… Казарян успел уйти от удара. Не мудрствуя лукаво, я повторил комбинацию – и едва не напоролся на чужой клинок.

Вновь ушел в оборону. Открылся, предлагая бить… Не подействовало. Открылся еще раз. И еще. Наконец Казарян решился и нанес удар. Я отшвырнул его шпагу. Отличный момент для удара. Но бить я не стал – только кончиком клинка рассек кожу на левой стороне груди противника. И сделал шаг назад, принимая оборонительную позицию.

– Предлагаю считать инцидент исчерпанным.

Казарян опустил шпагу. Лицо его было злым.

– Надо было бить! – закричал он. – Я не признаю себя побежденным!

Лицо секунданта-армянина обиженно вытянулось. Он прекрасно видел, что я остановил удар, который мог достать до сердца. И готов был это признать. Но подводить друга не хотел.

– Я не предлагаю вам сдаваться, Руслан. Будем считать, что бой шел до первой крови. Она пролилась.

Черная рубашка Казаряна действительно начала пропитываться кровью – под аккуратным разрезом, почти не видимым на добротной ткани.

– Мы не дети! – Мой противник, казалось, обиделся. Хотя на кого, кроме себя, он мог обижаться?

Вмешался Авакянц:

– Руслан, я предлагаю прекратить бой. Условия более чем приемлемые. Мы обсудим их с секундантом господина Волкова.

Пять минут спустя секунданты вынесли вердикт: удовлетворение сторонами получено, разговоров о дуэли не будет, побежденным Казарян себя не признает, так как предпочитает смерть бесчестию. Доктор в это время делал Руслану перевязку.

Когда он закончил, Казарян попросил:

– Господа, не могли бы вы пройти вперед, к нашим автомобилям? Я хочу обсудить с господином Волковым кое-какие вопросы.

– Только не деритесь больше, – почти серьезно заявил Андрей. Впрочем, даже он, при врожденной недоверчивости, вряд ли подозревал подвох.

Когда секунданты и доктор скрылись за деревьями, Руслан сказал:

– Извини, Никита, я, пожалуй, и впрямь вел себя слишком назойливо. Мне жаль, что пришлось ссориться с тобой. А от боя я получил настоящее удовольствие.

– Извини и ты – я разговаривал с тобой чересчур грубо, – не остался в долгу я. – Это было неправильно, ты не заслужил такого обращения. Я вполне мог отказать тебе в более вежливой форме.

– Ты был с дамой…

– Да.

– Она мне и правда понравилась. Думал, сестра или кузина. Нет?

– Не имеет значения.

– Вы чем-то похожи.

– Похожи? – Я подошел к сосне, оперся о теплый красный ствол. – Вот уж не думал… Нет, она приехала из дальних краев. Из Америки. И просила, чтобы я никому не представлял ее. Боялась лишнего внимания на приеме, который дают в субботу в Доме офицеров. Поэтому я был вынужден ответить тебе отказом.

– Я и не собирался на тот прием…

– Кто знал? Да и какое это теперь имеет значение?

Казарян некоторое время помялся:

– Не надеюсь на дружеские отношения… Но, возможно, ты не будешь держать на меня зла. Хоть я и не признал себя побежденным, ты действительно спас мне жизнь. Если понадобится моя помощь – обращайся.

– Спасибо. Я не держу на тебя зла – и надеюсь, ты не будешь держать зла на меня. Ты мне ничего не должен.

Похоже, Казарян в самом деле был неплохим парнем. Во всяком случае, он умел признавать свои ошибки и смело смотрел опасности в лицо. Что до характера… У кого из нас он идеальный?

Мы догнали своих спутников, погрузились в автомобили и разъехались. С дороги я позвонил Дженни. Голос ее дрожал, но нужно было ее слышать, когда я сообщил, что Казарян жив и здоров. Думаю, если бы я в этот момент был рядом, она бросилась бы мне на шею и обнимала целый час.

Дженни встретила меня возле ворот, но обнимать не стала. Напротив, лицо ее было мрачным. Пухлые губки плотно сжаты, никаких намеков на улыбку и на очаровательные ямочки на щеках.

– Ужин готов? – как ни в чем не бывало спросил я. – У нас гость, ты не против?

Андрей поклонился, широко улыбнулся, но девушка лишь холодно кивнула ему.

– Я здесь не хозяйка. А Нина все приготовила. Она тоже очень волновалась.

– Напрасно.

– Пожалуй, поеду, – вздохнул Дорофеев. – Только что вспомнил – очень важный заказ.

– Но поужинать ведь надо?

– Конечно, – сменила гнев на милость Дженни. – Мы не отпустим вас просто так. Вы ведь были секундантом Никиты?

– Да… Мы с ним друзья.

– Так неужели не зайдете в дом?

Девушка нервно теребила кончики шелкового платка, лежащего у нее на плечах.

– Мне показалось, я не вовремя.

– Только показалось! Проходите, пожалуйста!

Андрей усмехнулся, подмигнул мне. Смысл его подмигивания был понятен без объяснений. Вслух он бы сказал мне: «И где ты таких находишь?»

– Супруга ждет и дочки. Они тоже волновались за Никиту. Ну и за меня немного. Мне и правда надо ехать.

Когда Андрей ушел, Дженни даже губу закусила.

– Извини меня, Никита…

– Все нормально… Если бы он захотел, то остался бы.

– Теперь я еще и поссорила тебя с другом…

Это заявление было совсем уже абсурдным – как поведение девушки может поссорить двух мужчин? Только в том случае, если кто-то из них ведет себя неподобающе… Поэтому отвечать я не стал, а ободряюще улыбнулся Дженни и пошел в ванную.

Мышцы после боя приятно болели. Я не почувствовал дискомфорта сразу, но теперь, под горячими струями, расслабившись, понял, что очень устал. Да и нервное напряжение сказывалось.

Сколько бы раз вы ни участвовали в дуэлях, как бы ни убеждали себя в том, что ничего страшного произойти не должно, как бы ни были уверены в том, что ваш противник владеет клинком хуже вас, – любой бой вне тренировочного зала может оказаться последним. Достаточно примеров тому может привести каждый, перебирая только своих знакомых и соседей… Любая дуэль – предельное напряжение нервов. Порой тебе хочется драться, ты испытываешь настоящий восторг от стычки, адреналиновое опьянение – но все равно ты понимаешь, что идешь по краю бездонной пропасти. Главное – не бояться высоты. Уметь побороть свой страх, остаться спокойным и уверенным в себе…

В дверь поскреблись.

– Кто там? Что случилось?

– Это я… С тобой все в порядке?

– Да, конечно. Через пять минут выйду – и к столу. Ты еще можешь успеть переодеться.

– Зачем мне переодеваться? – Голос Дженни был удивленным. Ну да, американская демократия, простые нравы. Вполне можно ужинать в джинсах, блузке и накинутом на плечи платке. А Нина наверняка приготовила роскошную трапезу – так уж принято.

– Как хочешь, – выключая воду, ответил я. – После еды вполне можно куда-нибудь сходить.

– Тогда я и правда переоденусь.

Солнце уже село, в столовой царил полумрак. В двух подсвечниках посреди стола были зажжены по три свечи. Освещение получилось причудливым, каким-то тускло-неуверенным. От этого лично мне становилось тоскливо – вспоминалось детство, смутные страхи перед темнотой, дождливые вечера, когда отключали электричество… Но если Нина или Дженни решили, что у нас должен быть ужин при свечах, – я не стану спорить. Когда наступит ночь и небо почернеет, в столовой станет гораздо уютнее.

Простой ужин был красиво сервирован. Овощной салат в хрустальной салатнице, жаренная на растительном масле картошка на фарфоровом блюде, кабачковые оладьи, лаваш и острый томатный соус. Бутылка вина стояла на столе, но не была распечатана. Рядом с ней – два графина с соком: апельсиновым и яблочным. Нина заботилась о моей нравственности и даже, можно сказать, о душе. Пятница – постный день…

Я объяснил Дженни, что мы, как правило, соблюдаем посты, во всяком случае, некоторые, и предложил ей мяса – если она хочет. В холодильнике всегда найдется или окорок, или холодные котлеты, или хотя бы жареная курица… Девушка с негодованием отказалась:

– Мне давно уже хотелось стать вегетарианкой. Очень кстати, что у вас начался пост.

– Нет, какого-то особенного поста сейчас нет. По средам и пятницам рекомендуется воздерживаться от употребления мясной пищи. Ну и от злых помыслов, конечно…

Хорошо понимая, что Дженни не преминет отчитать меня, я все же дал ей такую возможность. И она не растерялась:

– Выходит, есть мясо в пятницу – грех, а убить человека – нормально?

– Но я ведь никого не убил. И не собирался, между прочим.

– Зато пролил кровь!

– Это было наименьшим злом в данной ситуации…

Во дворе послышался скрип – будто старое дерево качнулось под сильным порывом ветра. Только ветра на улице не было. Да и деревья у меня во дворе прежде не скрипели.

Дженни вздрогнула и посмотрела на темное пятно окна.

– Там кто-то ходит!

Мне звук тоже не понравился, но вида я не подал.

– Кошка?

Тут раздался звук падающего тела.

– По меньшей мере тигр… Или медведь. Сюда мог пробраться медведь?

По выражению лица Дженни я понял, что она не шутит, и рассмеялся. Водка, шпаги и медведи. Какие еще ассоциации возникают у добропорядочных американцев, когда речь идет о России? И не важно, что мы живем в степной зоне, что и в лесу сейчас найти медведя очень проблематично. Если мы в России, прежде всего стоит опасаться медведя. Может быть, даже белого медведя.

Я подошел к окну, открыл тяжелую раму с решеткой и витражом, выглянул наружу. Чей-то силуэт мелькнул в саду. Неизвестный поспешно перелез через забор и побежал по улице. В сумерках не удалось рассмотреть незваного гостя хорошо.

– Кто здесь? – Мой крик прозвучал в ночи отчетливо, но никто не отозвался.

У соседнего дома взревел двигатель. Я подбежал к камину, сорвал со стены шпагу, принадлежавшую прежде отцу – за своей нужно было идти в другую комнату, – бросился на первый этаж… Но, пока спускался, открывал засовы на входной двери, бежал через двор, автомобиля и след простыл. Кто здесь стоял, куда уехал? Соседи у меня степенные люди, по ночам не шастают, сидят дома. Машину, на которой приезжал неизвестный, вряд ли кто видел.

– За нами следят? – просто и без испуга спросила Гвиневера.

– Может быть, – не стал спорить я. – Вот только кто и зачем? Мне это не совсем понятно…

– Служба безопасности?

– Зачем?

Я и в самом деле не думал, что контрразведка могла заинтересоваться моей гостьей. И тем более мной. Хотя… В жизни бывает всякое. Одно «но» – контрразведчики никогда не стали бы работать так грубо. Там служили профессионалы – вряд ли я застал бы кого-то из них перелезающим через забор. Да и покушение на нас в рабочем квартале… В схему повышенного внимания к нашим персонам службы безопасности оно никак не укладывалось. А ведь то нападение произошло неспроста. Это Дженни могла подумать, что в России – дикие нравы, но я-то знал, что поведение жителей было крайне нетипичным, что случаев нападения жителей на граждан практически не бывает. Каждый – чрезвычайное происшествие.

– Ты не забыл? Я ведь американка.

– Мы не считаем каждого американца шпионом. Да и контрразведчиков, если бы они и в самом деле за нами следили, мы бы вряд ли заметили. Существует масса технических возможностей…

– Это ты говоришь для того, чтобы я каждый раз оглядывалась, входя в ванную комнату? И не чувствовала там себя одинокой?

– Не думаю, что кто-то будет следить за тобой в моем доме. Это противозаконно. Разве что соседские мальчишки в бинокль – если ты не станешь закрывать окно.

– А как же понятия о чести?

– Ну, что плохого в том, чтобы поглазеть на красивую девушку? Пусть и с помощью бинокля.

– Значит, я стану закрывать окно.

Гулять мы не пошли. Долго сидели у камина, потом смотрели телевизор – совместный русско-китайский фильм о войне с Японией в 1895 году – «Битва за Сахалин». После этого патриотического фильма между нами даже возник небольшой политический диспут. Дженни не удержалась и отметила:

– В ответ на попытку самураев захватить Сахалин вы отобрали у них и Хоккайдо.

– Россия и Япония в состоянии войны, – не стал спорить я. – Хотя перемирие продолжается уже сорок лет. Нам нужны гарантии безопасности Родины. На Хоккайдо стоят базы крылатых ракет. Мы не можем рисковать Владивостоком и Сахалином.

– И пять ударных бронетанковых дивизий вы держите в Монголии из соображений безопасности?

– С южных границ Монголии до Пекина рукой подать, – усмехнулся я. – Сайн-Шандское соединение может дойти до китайской столицы за три дня – взламывая линии обороны противника. Да, мы должны позаботиться и об этом стратегическом направлении – политика Китая непредсказуема. Если не будет монгольского буфера, китайцы легко могут отсечь восточную часть страны от западной. Кстати, мне предлагали служить в танковых войсках в Сайн-Шанде. Но я выбрал пехоту. А ты, конечно, осуждаешь нашу имперскую политику?

– Мне кажется, вы могли бы более рационально использовать свои природные ресурсы и людской потенциал. Сколько лет ты отдал армии? Зачем вам столько оружия? Ведь, кроме Соединенных Штатов и Китая, у России нет реальных соперников.

– Я бы не стал скидывать со счетов Германию, Великобританию, арабские государства… Впрочем, оставим большую политику, Дженни! Мы живем так, как живем. Давай лучше подумаем о завтрашнем приеме… Ты по-прежнему не хочешь, чтобы я тебя с кем-то на нем знакомил?

– Да. Но не в том случае, если отказ ведет к дуэли.

– Хорошо. Я постараюсь не переходить этой грани.

Проснулся я в тот момент, когда дверь в мою спальню открылась, но не мог оторвать голову от подушки. Сны мешались с явью, открыть глаза было так тяжело… Несколько быстрых шагов, и чьи-то руки стащили с меня одеяло.

– Никита! Никита! Смотри, что бросили мне в окно!

Неимоверным усилием воли я собрался и сел в постели, едва не ударив головой склонившуюся надо мной Дженни. Открыл глаза, пытаясь разглядеть то, что она держала в руках. Что-то розовое… И серое. Вроде бы не граната. Все остальное, что могут бросить в окно, не настолько опасно.

Два раза моргнув, я разглядел, что показывала мне девушка. Довольно увесистый камень, завернутый в розовую, очень праздничную, даже, можно сказать, кокетливую бумажку. Точнее, он уже не был завернут – просто лежал на смятом листе бумаги. Это была записка.

Убирайся обратно в Америку, если тебе дорога твоя жизнь. Мы найдем способ тебя достать. Ни один шаг по нашей земле не будет для тебя безопасным. Янки, гоу хоум. Антиамериканская русская лига.

– Что за чушь? – спросил я.

– Откуда я знаю? – Голос Дженни дрожал. – Я проснулась от стука. Камень лежал посреди комнаты. По-моему, его забросили в форточку – она была открыта. Теперь я не смогу спать с открытой форточкой – ведь они могли влезть туда и сами!

– Я не об этом. – Язык ворочался с трудом, но я постепенно просыпался и приходил в себя. – Нет никаких антиамериканских русских лиг. Это бред.

– Почему бред?

– Да потому, что у нас не Америка! Нет ни ку-клукс-кланов, ни белых националистов, ни черных националистов. Среди жителей, конечно, встречаются поборники так называемых «расовых идей», но уж к гражданам они своих претензий никогда не предъявляют – разводят демагогию в парламенте. И бросать в окно камни с записками бывшему помощнику шерифа, а теперь – работнику городской управы, им и в страшном сне не привидится.

– Тогда что это такое?!

– Буду думать, – вздохнул я.

– А в полицию мы обращаться не станем?

– Зачем? Там и так интересуются нашими недоброжелателями.

– Может быть, нужно дать им новые улики?

– Может, и нужно… Но почему-то мне кажется, что не стоит. В конце концов, я и сам занимался оперативной работой. Мне надо просто поразмыслить. А сейчас – пойдем выпьем кофе?

Только сейчас я заметил, что Дженни – в одной ночной рубашке. Точнее, видел я это и прежде, но не придавал этому никакого значения. Да и сам я был в общем-то не одет…

– Пойдем, – кивнула Дженни. – Только я зайду на минутку в свою комнату.

– Не побоишься?

– Нет. Но скоро я попрошу у тебя кинжал и буду всюду носить его с собой.

Нина уже приготовила кофе и расхаживала вокруг обеденного стола в волнении. Сейчас она напоминала обеспокоенную наседку – вроде бы и коршуна в небе нет, но все равно как-то тревожно…

– Слышали, что случилось? – спросил я.

– Видела, как гостья к вам сломя голову побежала. Опять кто-то влезть пытался?

– Ты говоришь «опять»? – удивился я. – Но я ведь тебе не рассказывал, что вчера кто-то лазил через ограду. Или Дженни успела?

– Нет. Только и позавчера кто-то в саду шумел, – заявила Нина. – Когда вы гуляли.

– С ума сойти. Это уже ни в какие ворота не лезет.

Выходит, когда я отбивался в чужом подъезде от банды жителей, кто-то пытался залезть ко мне в дом? Все интереснее и интереснее. Может быть, дело именно в том, что нужно было отвлечь и задержать меня? Но зачем? Здесь работала Нина, которая потом включила сигнализацию. Если на то пошло, в дом проще пролезть, пока я сплю.

– Вот именно, – горячо поддержала меня Нина. – Ворота-то на замке, и никто не стучит. А через забор шастают. Никогда такого не бывало.

Я присел в кресло, налил в чашку черного кофе, сливок добавлять не стал. Так и в своем доме начнешь чего-то бояться… Через забор они лазают, камни в окно кидают. Может, и в кофе что-то подсыпали? Неведомый и вездесущий враг – самый опасный.

Дженни пришла минут через десять – успела подкрасить глаза, губы и накинуть домашний халат. Лицо у нее было напряженным.

– Ты испугалась? – Я налил ей кофе.

– Нет. То есть да. Но дело не в этом. Своим приездом я бросаю тень на тебя.

– Что? Бросаешь тень? Каким же это образом?

– Соседи станут говорить, что ты якшаешься с американцами. Да и эта антиамериканская лига – они ведь могут покушаться и на тебя.

Я встал из-за стола, подошел к окну. Орех шумел на ветру, солнечные зайчики, пробиваясь сквозь листву, метались по двору.

– Ты говоришь по-русски даже лучше, чем я предполагал. «Якшаюсь». Это слово не каждый русский сейчас вспомнит… Нет, Дженни, никто не поставит мне в укор то, что я пригласил тебя в гости. А если и поставит – ответит за это, потому что я свободный гражданин. Но, поверь мне, никаких антиамериканских настроений у нас нет. И если наши страны не поделили что-то на Тихом океане, в Европе или Океании, это не повод, чтобы смотреть на каждого американца как на врага. Нет никаких антиамериканских лиг – хочешь, можно даже в Сети проверить.

– Я уже проверила.

– И как успехи?

– Несколько ссылок есть.

– Странно.

– В основном ссылки на художественную литературу.

– Чего только не придумают романисты…

Дженни взяла румяную булочку, разрезала ее пополам и намазала медом. Хорошо хоть аппетит после всех этих событий она не потеряла.

– Ты помнишь – сегодня мы идем на бал, – напомнил я девушке.

– После всех этих событий я боюсь появляться на людях.

– Напрасно. К тому же мы будем там не одни. За нами заедет Дорофеев с женой.

– Хорошо. А почему ты не хочешь ехать на своем автомобиле?

– У Дорофеева есть водитель. А на балу мы будем не только танцевать – возможно, что-то выпьем. Садиться после этого за руль не стоит. Может случиться скандал. Подвергать опасности жизнь других людей, управляя автомобилем в нетрезвом состоянии, – серьезный проступок. Не то что прийти на вечер с американкой. Можно, конечно, приехать и на такси, но если нас подвезет Дорофеев – к чему лишние сложности?

– Мы поедем на том самом фургоне? – Гвиневера, похоже, была разочарована. Действительно, хозяйственный фургон Андрея, который Дженни видела, когда Дорофеев был моим секундантом на дуэли, – явно не карета Золушки.

– Нет, у него есть замечательный микроавтобус. Не лимузин, конечно, но выглядит гораздо более достойно, чем фургон.

Не знаю, сколько времени заняла подготовка к балу у Дженни. Я сидел у потухшего камина и читал газету, потом поднял глаза – и увидел в своей гостиной совершенно чужую даму – в длинном сиреневом платье, с веером в руках. На лице дамы блуждала загадочная улыбка. Невольно я подумал: «Агенты антиамериканской лиги до меня добрались». И только потом сообразил, что дама не кто иная, как Гвиневера.

– Потрясающе, – без тени лукавства заявил я.

– Вот что могут сделать несколько лишних футов ткани и хорошая косметика, – рассмеялась Дженни. – А ты так и пойдешь?

– Нет, переоденусь в смокинг. И возьму с собой шпагу, которую подарила мне ты.

Через пятнадцать минут мы уже ехали в микроавтобусе Дорофеева. Он ничуть не походил на фургон – скорее на приподнятый и раздутый лимузин. Полированные вишневые бока, кожаная отделка салона. Зачем Андрей приобретал автотранспорт «с запасом», чтобы в нем могло поместиться больше людей, я не знал. Двух дочек вполне можно было возить в самом обычном автомобиле. И с парковкой проблем меньше.

Жена Андрея, Инна, расспрашивала Дженни об американской моде – о том, что на самом деле сейчас носят женщины в Америке. Посмотреть журналы и каталоги не проблема, но свидетельство очевидца гораздо ценнее. Впрочем, ничего особенно интересного американка ей не поведала. В Нью-Йорке одевались примерно так же, как в Москве, то есть кто во что горазд, в провинции – более тщательно, с местным колоритом, который вряд ли заинтересует модниц России.

Микроавтобус и водителя мы оставили в уютном тупичке неподалеку от Садовой улицы – рядом с Домом офицеров яблоку негде было упасть, хотя приехала едва ли половина гостей – до начала торжеств оставалось минут пятнадцать. В холле гуляли нарядные пары, стояли группы празднично одетых мужчин и женщин. Мы отошли к сводчатому окну, откуда был хорошо виден главный вход в здание.

Вот прибыл генерал Сумароков – золотые погоны, кресты и звезды орденов, роскошные седые усы. На руку опирается супруга – хорошо сохранившаяся дама в темном платье. Следом семенят три дочери – светлые платьица, свежие лица, легкомысленные завитки волос. Младшей, кажется, всего четырнадцать, старшей – девятнадцать. Но генерал уже вывозит дочек в свет – их ведь нужно выдавать замуж. Хотя проблемы с этим вряд ли возникнут – приданое у девочек есть, да и внешностью Бог не обидел.

Городской голова, как принято говорить в Америке – мэр, Игнат Иванович Вяземский, прибыл ровно за пять минут до начала торжеств. Строгий костюм, длинный клинок на поясе, лицо немного уставшее.

– Почему мэр без супруги? – спросила Дженни, когда я показал ей на мэра. – Он на балу по долгу службы?

– Можно сказать и так. Его супруга тяжело больна, не встает с постели третий год.

– Пойдемте в Большой зал, – предложил Дорофеев. – Сейчас начнется.

Большинство приглашенных, человек двести, стояли полукругом около возвышения, на которое прошествовал мэр. Он бодро поздравил всех с праздником – днем взятия Константинополя – и объявил торжественный прием открытым. Сидящий на балконе духовой оркестр заиграл гимн. Гражданские стали по стойке «смирно», военные взяли под козырек. Даже дамы перестали шушукаться – вытягиваться им нужды не было, каждая и так гордилась своей осанкой.

Когда музыка смолкла, Дженни прошептала:

– Прямо как на митинге.

– Сегодня государственный праздник. Официально нас пригласили на прием – но, поскольку будет музыка и танцы, все называют его балом.

Стоящая сзади нас женщина – еще не пожилая, но с каким-то неприятным, презрительным выражением лица, прошептала:

– Ни стыда, ни совести! Гимн играет, а они болтают.

– Извините, – процедил я, хотя грымза явно была не права. Мы не говорили, пока звучала музыка.

– Да это еще и шпионка, которую Волков пригласил к себе, – еще громче заявила женщина – так, что некоторые обернулись в нашу сторону. И я сообразил, что видел скандалистку прежде – она была женой директора городских телефонных сетей Арсения Мухина. С ним я тоже был знаком шапочно, но супругу его вспомнил.

– Извините, вас, кажется, ввели в заблуждение, – с трудом сдерживаясь, ответил я. – Госпожа Смит приехала из Соединенных Штатов Америки с частным визитом, и ее деятельность далека от разведывательной.

– Все американцы – шпионы, – безапелляционно заявила Мухина. – А ты, Волков, постыдился бы! Шерифом служил, сейчас в управе работаешь, а привечаешь врагов. Если уж такие люди продаются…

Арсений Мухин даже не пытался унять свою жену – понимал, что бесполезно. Он стоял рядом, смотрел в потолок и тяжело вздыхал. Догадывался, что последует дальше, и это его нисколько не радовало. Хотя кто знает? Незачем ездить с такой супругой на приемы. Как известно, муж отвечает за свою жену. Да, отвечает…

Не скажу, что мне хотелось так поступать, но и смолчать я не мог. Если бы Мухина оскорбляла меня – половина беды. Но она дурно отозвалась о моей спутнице. Гвиневера стояла ошарашенная и не могла вымолвить ни слова.

– Господин Мухин, требую удовлетворения, – произнес я, глядя в глаза мужу скандалистки. – Извольте назначить время и место.

На лацкане фрака Мухина мягким светом сияла золотая роза – знак мастера клинка одной из самых известных школ. Подозреваю, если бы не отличное умение фехтовать, Мухина давно бы уже закололи – из-за вздорного характера жены. Бывает и так… Издержки системы, как нельзя лучше проявляющей себя в других случаях.

Арсений поморщился.

– Стоит ли обращать внимания на слова женщины? – несколько раздраженно спросил он.

– А вы как считаете?

– Я считаю, что мы вполне можем закончить дело миром.

– Вы приносите мне свои извинения?

Мухин на мгновение задумался.

– Разве вас оскорбили?

– По-вашему, обвинения в предательстве и продажности – комплимент?

– Полегче, молодой человек…

– Моя фамилия Волков, господин Мухин. И я совсем не так молод, как мне хотелось бы. Вы принимаете мой вызов?

– Вас не смущает бой с мастером?

– Нет. – Я словно бы невзначай поднял руку, демонстрируя свой перстень с сапфиром.

Скорее всего Мухин фехтовал лучше меня. Хотя бы потому, что в каждой школе – свои правила. Если получить отличительный знак академической школы может практически каждый, кто усердно занимался в течение нескольких лет, то школа золотой розы не раздает своим знаки отличия за обычное усердие – мастер должен обладать настоящим талантом, на голову превосходить своих соратников.

– Стало быть, тоже мастер, – кисло заметил Арсений. – Ну а то, что я старше, вас не смущает? Хотите драться на дуэли с человеком, годящимся вам в отцы?

– Нет, – честно признался я. – Если вы уклоняетесь от вызова по возрасту, я безропотно приму ваше решение.

Мухин вздохнул.

– Рано мне еще на возраст ссылаться. Соратники не поймут.

Дорофеев, который до сих пор молча наблюдал нашу вялую перебранку, заметил:

– По дуэльному кодексу ты имеешь право на недельную отсрочку. Ибо дрался не далее, как вчера.

– Так ведь вызываю я…

– Это без разницы. Почитай внимательно кодекс.

Дженни вцепилась мне в руку.

– Никита! Не смей! Я не хочу!

– А по-русски очень даже американочка твоя разговаривает, – заметила жена Мухина. – Может, из наших бывших, которые туда в прошлом веке подались? Тогда беру свои слова обратно. Русский – он везде русский.

Мухин облегченно вздохнул, у меня на душе стало веселее, а Дорофеев вообще широко улыбнулся. Одна только Дженни не поняла, почему так резко упал градус беседы.

– Вы удовлетворены извинениями моей жены? – спросил Мухин.

– Да, – тут же ответил я.

– Но у меня в роду нет русских, – вмешалась Дженни. – Во всяком случае, из тех бабушек и дедушек, которых я знаю, никто не рассказывал о примеси русской крови.

– Бедняжка, – вздохнула Мухина. – Не повезло в жизни.

Повернулась и пошла куда-то прочь.

Арсений сделал шаг вперед и встал ко мне вплотную. Зашептал почти в ухо:

– Все ведь знают, что моя жена не в себе. Вам так обязательно акцентировать на этом внимание?

– Простите, я не знал…

– Так знайте! Вам что, непременно нужно подраться? Извольте, я готов! Но сейчас, когда все видели, что она извинилась, что каждый знает – вы не струсили и вызвали меня, – чего вам еще надо?

– Мне – ничего. Но дама была оскорблена.

– Так перед вашей дамой я могу извиниться! Не перед вами, а перед ней! Вас это устроит?

Я поклонился.

– Господин Мухин, вы достойный человек. Я отказываюсь от своего вызова.

– Если бы вы знали, как мне это надоело, – вздохнул Арсений. – Ладно, молодой человек, лично мне наш разговор доставляет мало удовольствия…

– Мне тоже. Всего хорошего.

Мухин развернулся и побрел разыскивать свою полусумасшедшую супругу. Я кивнул Дженни:

– Ты довольна? Или мне все-таки вызвать его?

– И думать не смей! Иначе я уеду тотчас же!

– Тогда давай наслаждаться прекрасным вечером. Произошедшее – всего лишь досадное недоразумение.

– Ох, что-то слишком много этих недоразумений, – вздохнула Гвиневера.

Пока мы выясняли отношения с Мухиным, началась танцевальная программа. Открывал вечер менуэт – на него пары записывались заранее, и мы принять участие в танце не могли. Но и просто посмотреть было интересно – только, когда Мухин ушел, менуэт уже закончился. Объявили вальс. Дорофеев с женой отправились танцевать, мы с Дженни взяли у проходившего через зал официанта по бокалу шампанского и отошли к окну. Солнце село, на улице зажигались фонари.

– Может быть, поедем домой? – спросила Дженни. – Я уже поняла, что такое балы. И какой бывает русская знать.

– Девяносто девять процентов присутствующих – вполне достойные и адекватные люди, – вздохнул я. – И далеко не каждого можно отнести к категории «знать» – скажем, вот, Виктор Сергеевич Сухарев – из обычной семьи. Поступил в институт, отслужил в армии, получил гражданство и сколотил немалый капитал собственными руками. Многие тут не из потомственных дворян. А что касается нравов – что я могу поделать, если тебе везет на дураков и сумасшедших?

– Подобное притягивает подобное? – слегка мрачно спросила Дженни.

– Ну, я вовсе не это имел в виду…

Девушка пригубила шампанское, покачала головой, поставила бокал на подоконник.

– Мне здесь неуютно. Долго еще будет продолжаться вечер?

– До полуночи – наверняка. Потом люди начнут расходиться. Скоро состоится благотворительная лотерея – до нее уходить просто неприлично. Надо купить хотя бы несколько билетов.

– Куда пойдут средства?

– Точно не знаю, но цель наверняка благая. Может быть, деньги потратят на содержание больниц для бедных. А может, на помощь бездомным или бесплатные обеды для малообеспеченных жителей.

– У вас есть бездомные?

– Есть. Люди попадают в самые разные ситуации. Но бездомные не живут на улицах. Каждому предоставляется место в общежитии, обеспечивается двухразовое питание, социальные работники пытаются их трудоустроить. Не все безработные заслуживает каторги, и не каждого надо отправлять в лагерь принудительного труда.

– Что? – изумилась Дженни. – Бродяг у вас до сих пор отправляют на каторгу?

– Статья закона не отменена. Почему нет? Если человек сознательно не хочет работать, он не имеет источника к существованию, и для него остаются только незаконные способы добычи денег. Насчет каторги я сказал громко – в колонию строгого режима бродяг не отправляют, если они ни в чем не провинились. Там место опасным преступникам. А вот в трудовой лагерь на пару лет бродяга и тунеядец может попасть запросто.

– И ты считаешь это правильным?

– Конечно. Когда бродягу научат работать, он сможет вернуться к полноценной жизни.

– И его научат в лагере?

– Несомненно.

– А если он не станет работать? Его будут бить?

– Есть разные способы стимулировать человека к полезной деятельности.

Дженни взяла свой бокал с шампанским и выпила его залпом. На меня она смотрела как на чудовище. Что делать? Я действительно считал, что тех, кто не хочет работать добровольно, нужно заставлять трудиться под плеткой. Никто не должен паразитировать на теле общества. Почему я должен кормить работоспособных тунеядцев? Пусть пропалывают свеклу и подсолнечник, убирают за коровами и за свиньями, если не хотят или ленятся выполнять более квалифицированную работу. Для прополки тоже нужны люди. Не везде справится культиватор.

– Пойдем купим лотерейных билетов, – предложил я. – Розыгрыш скоро начнется.

Большой плакат, написанный от руки на бледно-зеленой бумаге, сообщал:

Сорок равноценных призов. Два в одном. Жалеть не придется! К празднику. Вы о таком и не мечтали! Желание сбудется уже этой ночью!

Прямо скажем, не совсем внятный текст. Много намеков, мало ясного. Понятно, что на каждый выигравший билет приходится по два приза. Понятно, что сорок билетов – с одинаковыми выигрышами. Что это может быть? По большому счету, что угодно.

Цены на билеты сегодня кусались. Двадцать пять рублей за один – обычно они были по пять, максимум – по десять. Пожилая женщина в богатом платье, торгующая билетами, одобряюще улыбнулась мне:

– Если выиграете, жалеть не придется. Не слышали, какие призы?

– Нет, – улыбнулся я. – Какие?

– Сюрприз.

– Хотя бы намекните.

Женщина улыбнулась, оглянулась по сторонам и заговорщицки прошептала:

– Романтическое путешествие. Поверьте, оно того стоит!

– Куда же?

– Догадайтесь.

Я не догадался, но решил взять четыре билета. Дженни наверняка будет приятно выиграть. Что за радость участвовать в лотерее и остаться ни с чем? Хрустящая белая ассигнация с портретом Александра Благословенного перекочевала в кассу, а мы получили четыре зеленых билета с номерами от семьдесят седьмого до восьмидесятого. Правый край билета с проставленным на нем номером кассир обрезала фигурными ножницами и бросила в прозрачный барабан.

С билетами в руках мы пошли к бару – здесь наливали напитки крепче шампанского, и за деньги. Я взял виски для себя и армянский коньяк для Гвиневеры. В Америке коньяк из Армении вряд ли попробуешь. Ну а к виски я относился с симпатией – в последнее время напиток нравился мне даже больше, чем коньяк.

Дженни сжала ладонями пузатый бокал, понюхала.

– Виноградом пахнет! Надо же…

– А мой напиток пахнет не кукурузой, а самогоном, – улыбнулся я. – Но приятным самогоном, надо заметить. Знаешь, что такое самогон?

– Знаю. Читала.

– Попробовать нет желания?

– Виски?

– Нет, самогон.

– В этом баре его наливают?

– Здесь – вряд ли. А в рабочих кварталах купить бутылку-другую не проблема. Одна беда – мы не постоянные клиенты, могут подсунуть какую-нибудь гадость. Места надо знать…

– А зря. – Глаза Гвиневеры мечтательно затуманились. – Было бы неплохо. Подходишь к бармену и говоришь: мне стакан самогона. Его ведь пьют стаканами?

– Гранеными.

– И залпом!

Девушка проглотила свою порцию коньяка и рассмеялась. Но смех получился каким-то грустным – видно, было ей одиноко и неуютно. Или я приписывал Дженни свои ощущения? Мне все время казалось, что она может почувствовать дискомфорт из-за разницы в культуре и обычаях наших стран. Но, может быть, для американца или американки это не так страшно? Это мы, постоянно борясь с дискомфортом, следя за каждым словом, загоняем себя в угол. Живем так, как должно. Хотя что хорошего в расхлябанности и анархизме, в обществе, где люди не отвечают за свои слова и не отдают отчет в своих действиях? Естественный отбор – великое изобретение природы. Искусственный отбор – достижение цивилизации. Выживают лучшие, наверх поднимаются достойнейшие.

Я допил виски, подал Гвиневере руку.

– Потанцуем?

– Не боишься прослыть посмешищем для местной публики? Ведь твоя дама почти не умеет танцевать.

– Я ничего не боюсь.

– Нет, все же воздержимся, – надула губки Дженни. – Давай выпьем еще по рюмке. Ты как?

– Конечно…

Мы выпили, закусили бутербродами с черной икрой. Мне не очень нравится ресторанный способ приготовления: икра с одной стороны бутерброда, масло – с другой. И веточка петрушки совершенно лишняя. Вот ломтик лимона не помешал бы. Только куда его класть? На масло или на икру?

– Я ожидала от бала чего-то большего, – призналась Гвиневера. – Да, все красиво, наряды, танцы, музыка… Только видно, что люди – современные.

– Это как? – удивился я.

– Понимаешь, мне казалось, если бал – то мы словно перенесемся в старину, в семнадцатый или восемнадцатый век. А здесь и разговоры о современной политике, и шпаги в углепластовых ножнах, и туфли с парижскими лейблами…

– Ты и лейблы успела заметить?

– Немудрено, когда название фирмы вытиснено на коже такими крупными буквами.

– Непатриотично, – усмехнулся я. – Лет двадцать назад в некоторых местах за такое могли бы побить. Есть же «Скороход», «Мягкоступ», да и «Россия», если говорить об элитной обуви. А тут какие-то французские туфли.

– И итальянские.

– Ну, итальянская обувь действительно неплоха… У меня были туфли – прочные, но тяжеловатые.

На возвышение, с которого выступал мэр города, поднялся распорядитель бала – импозантный седой мужчина в красном кафтане с золотыми нашивками. Я его не знал – скорее всего профессиональный ведущий. Может быть, артист или клубный работник.

– Лотерея! Благотворительная лотерея! – объявил он. – Все четыреста билетов раскуплены! Доход в десять тысяч рублей получен. Из них четыре тысячи пополнили призовой фонд! Прошу моих помощников внести лототрон. Игнат Иванович, разрешите пригласить вас на сцену!

Мэр поднялся на возвышение. Следом за ним два молодых человека во фраках внесли уже знакомый нам барабан из прозрачного пластика, набитый разноцветными бумажками.

– Зеленые купоны – первая сотня, синие – вторая, желтые – третья, красные – четвертая, – пояснил распорядитель. – Поэтому прошу нашего уважаемого мэра не смотреть, какого цвета купон он вытаскивает.

– Конечно, – улыбнулся Вяземский. – О призах сказать сразу, или отложим эту приятную миссию до того, как они будут распределены?

– Сейчас, сейчас! – раздались голоса из зала.

– Действительно, когда призы будут объявлены, сразу же появятся желающие купить больше билетов, – сообщил мэр. – Но тираж, увы, разошелся… И тем не менее сообщаю: в канун праздника мы зафрахтовали самолет, который сейчас ждет пассажиров в аэропорту. Через несколько часов, а именно – в пять утра, он чартерным рейсом вылетит в Константинополь – и вернется в четыре часа дня по московскому времени. В Константинополе желающие смогут посетить собор Святой Софии, погулять по праздничному городу. На каждый выигравший билет полагаются два места в самолете. Приехать в аэропорт, естественно, нужно заранее.

– Как я хочу посетить вашу третью столицу! – шепнула мне на ухо Дженни. – Вот бы выиграть!

По всей видимости, выигрыш понравился не только ей – люди в зале загомонили. Какая-то молодая дама почти в полный голос заявила своему кавалеру: «А ты пожалел лишние двадцать пять рублей!» Соседи смущенно отвернулись, постарались не заметить выяснения отношений, которое их не касалось.

– Наши шансы – четыре к десяти, – заметил я. – Каждый десятый билет выигрывает, у нас их четыре. Вероятность неплохая, но, увы, меньше половины. Так что, если очень захочешь, мы слетаем в Константинополь за свой счет. Билет на самолет туда и обратно, кажется, стоит около тридцати рублей.

– Я верю, что нам повезет!

– Посмотрим.

Распорядитель раскрутил барабан. Бумажки заметались внутри, перемешиваясь. Мэр собственноручно остановил барабан, вытащил первую бумажку – она оказалась зеленой – и провозгласил:

– Девяносто один.

Бурного проявления радости в зале заметно не было – выигравший хранил инкогнито или не помнил номер своего билета.

– Наши шансы упали, – грустно сообщила Дженни.

– Немного.

– Нет, прилично… Ведь он вытащил зеленую бумажку. Вероятность того, что и следующая будет зеленой, очень невелика.

– Совсем нет. Вероятность появления билета любого цвета – одна четвертая. Ведь там по сто билетов каждого цвета, а выбор предыдущего билета совершенно никак не сказывается на выборе последующего. Это случайные процессы. Ну, если быть точным, зеленых билетов осталось девяносто девять, а остальных – по сто. Но такая разница при расчетах практически неразличима.

Дженни смущенно улыбнулась:

– Хоть я и социолог, расчеты никогда не были моей сильной стороной. Обычно я работаю на качественном уровне.

– Триста двадцать семь, – объявил мэр, вынимая из барабана красный билет.

Девушка из зала захлопала в ладоши. Некоторые пожилые женщины покосились на нее с неодобрением. Я не видел в проявлении эмоций ничего плохого, но наши солидные матроны, очевидно, считали иначе.

– Сто двадцать пять. Сто двадцать восемь.

Если бы номера вытаскивал не мэр города, наверняка раздались бы крики: «Лучше мешай, шляпа!»

– Триста восемьдесят один. Пять. Девяносто один.

– Одни зеленые, и ни одного нашего, – мрачно прокомментировала Дженни.

– Двести одиннадцать. Семнадцать. Сто шестьдесят четыре.

Кто-то уже звонил домой по мобильному телефону – сказать, что до завтрашнего вечера не вернется, отдать распоряжения прислуге или детям.

– Восемьдесят. – Игнат Иванович вытащил еще одну зеленую бумажку.

– Наша! – прошептала Гвиневера. Глаза ее лучились счастьем.

– Вот и отлично. – Я тоже обрадовался.

– Поедем домой? Надо переодеться.

В самом деле, ходить в вечернем платье по Константинополю днем – дурной вкус. Да и я бы надел что-то более практичное, чем смокинг.

– Дождемся окончания лотереи. К тому же лотерейные билеты, наверное, надо обменять на билеты на самолет.

– Ты надеешься, что выпадет еще один наш номер? Что мы тогда будем с ним делать?

– Возьмем с собой Дорофеевых. Они будут рады. Продавать выигрышный билет благотворительной лотереи по спекулятивной цене вряд ли достойно.

Дженни, казалось, на мгновение задумалась, а может, мне показалось – прагматичный подход американцев к жизни россияне зачастую судят чересчур строго. Но нам не пришлось преодолевать искушение – ни один из наших номеров больше не выиграл. И самим Дорофеевым тоже не повезло.

На выходе из Дома офицеров – мы решили отправиться домой сразу, не дожидаясь окончания приема, – я увидел человека в глухом плаще и шляпе, который подходил ко всем покидающим бал и что-то спрашивал у них. Я решил, что это журналист, и удивился, почему все отрицательно качают головой, отказываясь с ним общаться. Неужели трудно уделить человеку пять минут? При виде нас «журналист» отчего-то не только не задал вопроса, но еще и шарахнулся в сторону. Наверное, он был просто сумасшедшим. Оглянувшись, я заметил, что он перестал приставать к прохожим и общается с кем-то по мобильному телефону.

Достав свой мобильник, я вызвал такси – оператор пообещала, что машина прибудет минут через десять. Теперь придется померзнуть на обочине – ночь выдалась прохладной. Задувал легкий ветерок, шумели липы, которыми вкупе с каштанами был засажен центр города. Через пару недель липы зацветут, и аромат здесь будет царить потрясающий – особенно ночью.

Молодой человек, по одежде и субтильному телосложению которого можно было предположить, что он житель, какой-то конторский работник или курьер, подошел к нам через пять минут.

– Извините, разрешите вас побеспокоить?

– Мы ничего не покупаем, – ответил я.

– У меня к вам другое дело.

– Слушаю.

– Не могли бы вы продать мне ваш билет до Константинополя?

Я нахмурился.

– С чего вы взяли, что у нас есть такой билет?

– Вы покинули бал рано… С такой красивой девушкой… Понятно, что собираетесь лететь на чартере в Константинополь.

Дженни улыбнулась комплименту, я нахмурился еще сильнее.

– Пусть так, но почему вы решили, что я захочу продать свой билет? Лишить даму удовольствия посетить Третью столицу?

– Я очень хорошо заплачу. За эти деньги вы сможете слетать в Константинополь в любое другое время. За ваши билеты я дам двести рублей.

Мне стоило большого труда не присвистнуть. Двести рублей за два билета? В три раза дороже обычной цены? Всякое бывает, но что понадобилось этому, похоже, не слишком преуспевающему молодому человеку в Константинополе?

Хочет заключить выгодную сделку? Обещал девушке, какой-нибудь румяной купеческой дочке, что она полетит на праздник не хуже, чем все эти гражданки в длинных платьях? Или он вообще берет билет не для себя?

Парень ежился в застегнутой на все пуговицы тонкой рубашке, просительно глядя мне в глаза. Дженни переминалась с ноги на ногу – видно было, что парня ей жаль, но в то же время отказываться от билета очень не хочется. Я, по своей шерифской привычке, хотел уже «взять его за горло» и хорошенько расспросить, что понадобилось ему в Константинополе именно сегодня утром. Почему он не озаботился покупкой билета заранее или заблаговременно не выехал поездом или не отплыл кораблем – самолеты из нашего города летают в Третью столицу не каждый день? Но такие расспросы были не слишком вежливы, предполагали, что я все же могу уступить ему билет. А я этого делать не собирался.

– Извините, но мы своих билетов не продаем.

– Я дам двести пятьдесят рублей.

– Что вам так понадобилось в Константинополе? – поинтересовалась Дженни. Она не была скована нашими предрассудками.

– Интересы бизнеса, – скорбно поведал юноша. – Я могу потерять пять тысяч, если завтра до десяти утра не перелечу через море.

Я отметил это слово «бизнес». Обычно русские говорят на русском языке – «дело». Бизнесом занимаются в Америке. А купца-«бизнесмена» коллеги всегда могут поднять на смех. Такое ощущение, что молодой человек работал за рубежом…

– Если дело так серьезно, вы можете обратиться к начальнику аэропорта, – посоветовал я. – В чартере наверняка остается несколько свободных мест – хотя бы в кабине пилота. За цену в три раза большую, чем стоит билет, вам помогут. В конце концов, вы можете полететь через Москву – час до столицы, два часа до Константинополя.

– Нет, так не успею, – безапелляционно заявил парень. – Пожалуйста!

– Извините, но у вас есть другие пути для достижения своей цели, – покачал головой я. – Попросите об одолжении кого-то еще. Мы вам свой билет не продадим.

Мигая зеленым огоньком, подкатило такси.

– Господин Волков! Машина подана! – высунувшись в окно, прокричал таксист.

– Мы уже идем. – Я махнул водителю рукой.

Усевшись в такси, мы заметили, что молодой человек, который выпрашивал у нас билет, не торопится обратиться с такой же просьбой к другим счастливчикам, покидающим Дом офицеров. Вытащив мобильный, он кому-то звонил. Ситуация не нравилась мне все больше – я не понимал чем, но мерзкий комок тревоги подкатывал к горлу.

Вспомнив, что перед нами с приема уходил Виктор Сидоренко с супругой – он тоже работал в управе, и мы были слегка знакомы, – я решил позвонить ему. Вызвал справочную службу, узнал его телефон, перезвонил.

– Слушаю, Никита Васильевич, – проговорил он, когда я представился.

– Виктор Анатольевич, прошу прощения за излишнее любопытство… Увидел, как к вам подходил какой-то мужчина в шляпе. Если не секрет, что он просил?

Сидоренко, по-моему, ожидал чего угодно, только не такого вопроса. Помедлив, он отозвался:

– Просил продать билет до Константинополя. Хотя бы один. Предлагал сто рублей.

– Вот как? Мне предлагали двести пятьдесят.

– Цены растут. А почему вас заинтересовал этот мужчина, Никита Васильевич?

– Странный он какой-то…

– Возможно, сумасшедший. Глаза у него горели подозрительным огнем. Может, у него и ста рублей не было. А может, журналист «желтой прессы». Готовит какой-нибудь «разоблачающий» материал.

– О гражданах и о том, как они падки на деньги? После такого материала его просто пристукнут.

– Кто знает, что было у него на уме. Может, правда мечтал попасть в Константинополь на День Освобождения. Всякие бывают мечты.

– Да, но для их реализации люди обычно выбирают более простые пути. Так мне кажется.

– У сумасшедших своя логика.

– Согласен. Спасибо, Виктор Анатольевич. Извините, что побеспокоил.

– Что вы, Никита Васильевич, всегда рад.

Регистрация на рейс прошла быстро. На борт пускали только граждан, никаких досмотров, проверок вещей, ненужных формальностей. Чартер он и есть чартер. Да и пункт назначения, Константинополь, хоть и находился в особой зоне, был отрезан от остальной России морем и границами Румынии и Болгарии, являлся такой же неотъемлемой частью нашей территории, как Сахалин, Гавайи или Аляска.

Мелькнули за иллюминаторами яркие огни взлетно-посадочной полосы, и самолет ушел во тьму, за облака. Стюардесса начала развозить завтрак – слишком ранний. Но есть, надо заметить, хотелось. Бессонная ночь способствовала аппетиту.

В аэропорту я, пользуясь старыми связями, специально проверил, не зарегистрировался ли на рейс кто-то, кроме выигравших в благотворительной лотерее. Первый пилот самолета заверил меня, что никто посторонний в самолет не сел. И это не понравилось мне еще больше. Слишком нездоровую активность развернули неизвестные лица вокруг этого рейса…

Самолет летел навстречу солнцу. Небо светлело, облака становились реже. Мы находились над морем, но разглядеть его не могли – внизу было слишком темно. Дженни сонно мурлыкала какую-то песню – настроение у нее было прекрасным. А я размышлял. Неужели так совпало, что несколько человек захотели приобрести билет именно на этот чартерный рейс? Или все они старались для кого-то? Но для кого и, главное, зачем?

Все сорок кресел в нашем салоне были заняты. В первом салоне, по всей видимости, тоже. Удалось таинственному незнакомцу перекупить у кого-то билет? Как его узнать?

Через два ряда от нас задумчиво жевал бутерброд с красной икрой Сидоренко. Жена его прикорнула, уткнувшись ему в плечо. Некоторые пассажиры не стали переодеваться, некоторые съездили домой… Всех граждан, присутствовавших на приеме, я, естественно, не знал.

Самолет качнуло, Дженни вскинулась и выглянула в иллюминатор.

– Море!

– Босфора еще не видно?

– Вроде бы нет. А как он выглядит?

– Как берег. Я имел в виду, видишь ли ты землю.

– Думаешь, мы прилетим так быстро?

– До Константинополя лететь ближе, чем до Москвы. Аэропорт там огромный – все рейсы в Африку и многие на Ближний Восток садятся в Третьей столице для дозаправки, чтобы принять и высадить пассажиров.

– Ты прежде бывал в Константинополе?

– Нет. Хотя мне всегда хотелось увидеть Золотой Рог.

– Храм?

– Бухту. А храм мы увидим другой – Святую Софию. Ее построили, если не ошибаюсь, в шестом веке. Представляешь?

– Америку тогда еще не открыли, – серьезно заявила Дженни. – Поэтому мои предки могли работать на строительстве наравне с твоими. А после они строили Нью-Йорк.

Я рассмеялся – между постройкой Святой Софии и возведением нью-йоркских небоскребов в мире произошло довольно всякого. Преимущественно – в Европе.

– А твоя семья прибыла в Америку на «Мейфлауэре»?

Спросил без сарказма – мне действительно было интересно. Дженни как-то редко вспоминала о своей родословной. Больше рассказывала о достижениях отца, который выстроил свой бизнес сам, не имея богатых родственников.

– Нет, но наш род живет там давно. Я даже не знаю, кто из предков приехал в Америку и в каком году. Мы словно всегда там жили. Хотя я не индианка, конечно.

– Это заметно, – улыбнулся я.

Над горизонтом показалось солнце. В его свете мы увидели полоску берега – Фракия или Малая Азия? Город с такого расстояния не различался.

– Через десять минут мы совершим посадку в аэропорту Константинополя, – сообщила стюардесса. – Обратный вылет самолета запланирован на четырнадцать часов по московскому времени. Те, кто опоздает на рейс, будут вынуждены добираться домой своим ходом.

– Сурово, – прокомментировала объявление Дженни.

У меня заболела голова – самолет начал резко терять высоту.

Огромный автобус «Мерседес» стального цвета ожидал нас в аэропорту. Точнее, автобусов было два – но нам достался этот. Вторая группа уехала на не такой большой, но достаточно вместительной «Кубани» чуть раньше.

На летном поле было тепло и пахло морем – несмотря на то, что солнце едва поднялось над горизонтом. Ревели двигатели самолетов, шумела трасса неподалеку. Аэропорт Стамбула – один из крупнейших в Европе, перекресток воздушных путей.

Кресла в «Мерседесе» были мягкие и удобные, огромные окна давали хороший обзор. Когда автобус вырулил на трассу и помчался к городу, с откидного сиденья впереди поднялся экскурсовод – низенький мужчина с вьющимися смоляными кудрями и длинным носом с горбинкой. На поясе – короткий клинок. Гражданин. Интересно, он из купеческой семьи или проходил где-то гражданскую службу из-за слабого здоровья? Представить его в армии я почему-то не мог. И дело было не в росте – повадки нашего гида были сугубо гражданскими, мягкими. На лацкане пиджака висел беджик. Присмотревшись, я разглядел, что экскурсовода зовут Николай Асланиди.

Говорил Асланиди с акцентом, но очень увлеченно. Глаза его лучились энтузиазмом.

– Рад приветствовать вас в одной из столиц Российской империи! Если Москву называют иногда Третьим Римом, и звание это у нее оспаривали Берлин, Париж, а в последнее время и Нью-Йорк, финансовая столица Америки, то древний Константинополь был и остается Вторым Римом – резиденцией императоров Восточной Римской империи на протяжении долгих веков.

Дженни, казалось, шире открыла глаза. И в самом деле – мы приближались к городу, история которого была богаче истории всех городов Америки, вместе взятых. Здесь на золотых престолах восседали римские императоры, этот город штурмовали крестоносцы и османы… Не так далеко лежала и легендарная Троя!

– Наиболее важная и интересная часть нашей экскурсии – посещение площади перед храмом Святой Софии, осмотр достопримечательностей. Желающие смогут войти и в храм… Это грандиозное сооружение было задумано императором Константином Великим в четвертом веке нашей эры. Первый храм сгорел, и по приказу императора Юстиниана Первого была начата постройка Святой Софии в ее нынешнем виде. Но о храме мы поговорим позже, когда доберемся до него. А сейчас я хотел бы рассказать об истории Константинополя – третьей российской столицы.

– Они могли бы раздать какие-то проспекты, – прошептала Дженни. – Лично мне тяжело воспринимать информацию на слух. Да и говорит экскурсовод не совсем понятно. То ли я устала, то ли начала забывать русский.

– Он – грек, тебе мешает акцент, – объяснил я. – Но, наверное, наш гид знает много интересного – иначе его не поставили бы работать на маршрут. Мы купим путеводители в городе. Сейчас ты можешь просто смотреть в окно, а если что-то будет непонятно, спроси у меня.

– Мы движемся в Константинополь по той же дороге, какой входила сюда русская армия, освобождая его от долгого турецкого владычества, – продолжил Асланиди. – Тогда, пройдя победным маршем через Румынию, Болгарию, оказав помощь православной Греции, наши войска полностью выбили турецкие войска из Фракии и продвинулись на некоторое расстояние в Малой Азии. Из-за активного сопротивления Британии и Франции территории, захваченные на Малоазийском полуострове, пришлось оставить. Остров Кипр, на который высадился десант греков и русских, был отдан под протекторат Британии. Но нужно помнить, что война 1847 года была полностью освободительной. Народы, попавшие в турецкое рабство, воевали за свою свободу.

– Так всегда, – хмыкнула Дженни. – Тот, кто выигрывает войну, воюет за благие цели. А проигрывают всегда негодяи и подлецы. Таким образом, добро всегда побеждает.

– Турки действительно притесняли христианское население. – Я пожал плечами. – Неужели ты будешь спорить и с этим?

– Я просто хочу сказать, что, захватив проливы, русские осуществили свою вековую мечту – контролировать выход в Черное море.

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – парировал я. – Турция имеет достаточно портов на берегу Средиземного моря, у Грузии практически нет флота. К тому же это наш стратегический союзник на Кавказе, православное государство. Болгарам и румынам хуже не стало. Так что проливы были нужны только нам, и ничьи интересы от того, что мы стали контролировать Босфор и Галлипольский полуостров, не пострадали.

– Однако Турция не смирилась с потерей Константинополя… Да и многие арабы поддерживают турок в их территориальных притязаниях.

За окном показались высотные дома. Застройка новых районов города мало отличались от архитектуры северных российских городов. Только растительность была другой: не березки, а пальмы, не елки, а кедры…

– Турки-османы разрушили Византийскую империю и захватили Константинополь в тысяча четыреста пятьдесят третьем году, – продолжил экскурсовод. – Султан Мехмед Второй, который предводительствовал вторжением, переименовал город в Стамбул. Ни о каком сохранении культурных ценностей в те времена речи не шло. Храм Святой Софии, куда мы сейчас едем, турки преобразовали в мечеть: убрали иконостас, алтарную преграду, амвон и патриарший престол. Мозаики были закрыты штукатуркой, над куполом подняли полумесяц, возвели михраб – нишу в стене, ориентированную в сторону Мекки. Возле храма были построены четыре минарета.

– Мы сможем увидеть эти минареты, господин Асланиди? – «наивно» спросила Дженни.

– Нет, они были взорваны после того, как русская армия вошла в город, – не смутившись, ответил Николай. Я порадовался, что нам попался компетентный экскурсовод. – Солдаты уничтожали все, что напоминало о владычестве турок, с которыми шли ожесточенные бои за город. Неизвестно, осмелились бы отдать приказ о сносе минаретов вокруг Святой Софии гражданские власти – ведь это вызвало бы бурю негодования местных жителей и мусульманского населения России. Но если вас интересует мое мнение, была восстановлена историческая справедливость. Над Святой Софией спустя столетия вновь водрузили крест. Сейчас один из древнейших христианских храмов вновь открыт для прихожан. К тому же мечеть Султан-Ахмед неподалеку осталась в неприкосновенности. Минареты нарушали архитектурный ансамбль Святой Софии…

На въезде в город дорогу преграждал мощный шлагбаум, по бокам которого стояли самые настоящие армейские блиндажи, ощетинившиеся пулеметами. Несколько солдат, вооруженных автоматами, дежурили на вышках и сбоку от дороги, прикрывая полицейских, которые осуществляли досмотр автомобилей.

– Из-за постоянных терактов и диверсий Константинополь находится практически на военном положении, – пояснил экскурсовод. – Поэтому вы можете видеть здесь очень нетипичную для России картину: людей с огнестрельным оружием. Террористы, вне зависимости от национальности и гражданства, приравнены к врагам государства, и против них разрешено применять любые средства. За свою безопасность вы можете не опасаться – сейчас террористические акты происходят раз или два в году, обстрелы города с территории Турции безжалостно подавляются артиллерией и ракетами, как наземного базирования, так и с самолетов-штурмовиков, – поэтому город живет относительно спокойно. Но за эту относительную безопасность приходится платить.

Автобус остановился у контрольно-пропускного пункта, в салон вошел армейский офицер в чине майора. Он окинул пассажиров быстрым взглядом, кивнул нашему гиду. Тот протянул ему какую-то бумагу.

– Прошу прощения за беспокойство, – сказал майор, выходя. – Желаю приятно провести время в Третьей столице.

– Кстати, если у вас захотят проверить документы в городе, прошу воспринимать это без возмущения, – заметил Асланиди. – Террористы – люди без чести и совести, они вполне могут надеть перевязь со шпагой, чтобы походить на дворянина, и выкрасить волосы в русый цвет. Подделать бумаги сложнее. Мы находимся в России, но Константинополь – особая зона.

– Не думал, что все настолько серьезно, – заявил Сидоренко. – Я, конечно, смотрю телевизор, но мне казалось, что простым гражданам здесь ничего не угрожает.

– Граждане и жители действительно живут почти спокойно. Я предупреждаю вас во избежание недоразумений, – ответил экскурсовод. – Иногда случается, что граждане более спокойных губерний империи возмущаются действиями полиции или службы безопасности. Но все, как правило, делается для блага населения – как граждан, так и жителей. Произвола властей у нас нет, а уровень преступности – один из самых низких в стране. Если бы не теракты, многим казалось бы, что они живут в раю…

– Протестантском, прибранном рае, – улыбнулась Дженни. – Охраняемом архангелами с автоматами.

– Любишь Гумилева? – спросил я, узнав в словах Дженни строку из его стихотворения. – На пути в Африку он бывал здесь не раз, а потом и жил некоторое время. Году в двадцать пятом – двадцать шестом.

– Не думаю, что он был в восторге от того, что минареты вокруг Святой Софии взорвали.

– А я не думаю, что он считал это трагедией. Да и крест на Святой Софии его наверняка радовал.

Проехав спальные районы, мы оказались в старом городе. Где-то автобус пробирался по узким улочкам с односторонним движением, где-то районы были перепланированы, и дороги стали широкими, вполне пригодными для езды. Имелись даже места для парковки.

Экскурсовод рассказывал, какие преобразования произошли в Константинополе за последние пятьдесят лет, какие работы ведутся сейчас. Названия городских районов ни о чем нам не говорили, и мы с интересом глядели в окно. Посмотреть было на что: маленькие базарчики, где толстые турки в фесках торговали сладостями и овощами; седоусые русские рыбаки, продающие только что выловленную и вяленую рыбу; кудрявые черноволосые греки, которые привозили в Константинополь фрукты со всей Фракии.

– Села, которые расположены неподалеку от города, охраняются так же тщательно? – тихо спросила меня Дженни. – России ведь принадлежит большой участок земли вокруг Мраморного моря?

– Не совсем вокруг. В состав империи входит Константинополь и территории вокруг Босфора, а также значительная часть Фракии. Все эти земли до освободительной войны принадлежали Турции, на них живут и турки, и греки, и болгары. Да и русских хватает – места здесь благодатные, многие офицеры и солдаты, которым за храбрость дали в награду земельные наделы, остались здесь навсегда, привезли семьи, родственников, слуг… Мы контролируем также пролив Дарданеллы, но только с одного берега, с Галлипольского полуострова, – другой берег турецкий.

– Но ведь турки могут воспрепятствовать проходу ваших кораблей через этот пролив со своего берега.

Я усмехнулся – возможно, со стороны это выглядело кровожадно, но куда деваться, если отдал армии несколько лет, если считаешь себя настоящим гражданином и государственный образ мышления у тебя в крови? Если интересы России ставишь и выше своих интересов, и выше международного права?

– Хотел бы посмотреть, как у них это получится. Ракетным атакам можно подвергнуть и Босфор, если у турок возникнет такое желание. Отсюда до турецкой границы двадцать—тридцать километров. Но все турецкие укрепления и батареи на их берегу Дарданелл могут быть сметены огнем за пятнадцать минут. Во Фракии базируются две эскадрильи штурмовой авиации, ракетная дивизия, несколько артиллерийских корпусов, крупные танковые соединения. Да и флот, который несет дежурство в Мраморном море, в состоянии защитить и проливы, и идущие по ним корабли.

– Если здесь начнется война, Константинополю все же придется несладко. Я не знаю, сколько самолетов в эскадрилье и сколько танков у вас во Фракии, но у турок их явно больше. Хотя бы потому, что участок земли, которым вы здесь владеете, совсем маленький. На нем не разместить много войск. И он отрезан от основной территории России.

– Если бы не поддержка всей империи, Константинополь и Фракия, конечно же, не выстояли бы в случае военного конфликта. Но на любое недружественное действие последует адекватный ответ. Наши танки за несколько часов пройдут через Грузию, чтобы нанести ответный удар на востоке, самолеты и ракеты поднимутся с крымских аэродромов и баз, чтобы ударить с севера. Черноморский флот обрушит всю свою мощь на береговые крепости противника. Поэтому турки не нападут на Константинополь без гарантий со стороны третьих стран. Гарантий, что у России будет по горло дел в других конфликтах. А этого им пока никто обещать не может.

Автобус остановился на площади перед собором.

– Позади нас – мечеть Султан-Ахмед, – объяснил экскурсовод. – Как видите, она тоже приличных размеров, но, конечно, не такая древняя, как Святая София. Ее построили во время турецкого владычества.

Рядом с парковочной площадкой шумел небольшой рынок, но еще больше шумели туристы – наша экскурсия была отнюдь не единственной. Еще несколько «Мерседесов», «Кубаней» и «Менов» стояли на забетонированной парковочной площадке, окруженной невысокими тенистыми деревьями, названия которых я не знал.

– Сейчас в соборе начнется торжественное богослужение, – сообщил Асланиди. – Мы спешили специально, чтобы успеть к началу. Вы можете отстоять службу в одном из древнейших храмов христианского мира. А если не хотите, у вас есть два часа свободного времени – осмотреть собор снаружи, посетить магазины – они открываются здесь рано, – просто погулять по улицам и ощутить дыхание тысячелетней старины. Неподалеку отсюда – древняя крепостная стена Константинополя, а также подземное водохранилище, водой из которого город снабжался много веков. Его посещение в сегодняшней экскурсии не запланировано, но вы, если поторопитесь, можете успеть спуститься в подземелья на несколько минут. Встретимся возле автобуса в двенадцать часов.

Дженни толкнула меня в бок:

– Какую службу он имеет в виду? Я вообще не поняла, что хотел сказать наш гид. Он, наверное, все-таки использует какой-то местный диалект.

– Церковная служба – это… Ну, служба – она и есть служба. Совместная молитва. Мы можем зайти в собор, а можем побродить вокруг.

– Теперь ясно. И куда мы пойдем?

– Ты знаешь, верующие люди говорили мне, что на службу лучше ходить в свою церковь – если нет насущной необходимости сделать это в другом месте. Поэтому я предлагаю зайти в собор, посмотреть его изнутри потом, когда мы не будем никому мешать. А сейчас погуляем, осмотрим Святую Софию со всех сторон, сфотографируемся на ее фоне.

– Ты не хочешь, чтобы я посещала вашу церковь, потому что я не православная?

На самом деле такая мысль у меня тоже имелась. Вера – личное дело каждого, и не пристало выставлять напоказ праздным зевакам молящихся людей. Но говорить об этом Дженни я не хотел, хотя и врать не собирался.

– Стоять на службе, как того требуется, очень утомительно, особенно с непривычки. К тому же такая девушка, как ты, будет отвлекать прихожан от молитвы.

– Почему?

– Красота всегда отвлекает. Да и платка у тебя нет, волосы не прибраны.

– Надо, чтобы волосы были закрыты?

– Да, причем всегда, когда заходишь в церковь. Поэтому мы сейчас купим платок, выпьем кофе и только после этого отправимся в собор.

Дженни не стала спорить. Группа наша разбредалась по площади – кто-то приценивался к фруктам, кто-то деловито зашагал в сторону лавок, торгующих сувенирами. Сидоренко с женой уже сидели в маленьком кафе, приютившемся рядом с автобусной стоянкой.

Мы пошли через площадь к узкой старинной улочке, которая показалась нам весьма интересной. Она могла послужить иллюстрацией к сказке о приключениях Али-Бабы или о похождениях багдадского султана. Улица, по всей видимости, была построена в то время, когда Константинополь находился под властью турок, и сохранила очарование Востока.

Тем чудеснее смотрелся из восточных двориков величественный храм с золотым крестом на огромном куполе, царивший над городом. Я обернулся, чтобы взглянуть на Святую Софию, и гордость переполнила мое сердце. Мы все-таки дошли до края Черного моря, присоединили к великой империи столицу древней Византии. Теперь Россия по праву могла считаться наследницей Второго Рима, а через него – и Первого. Водрузить крест на Святой Софии – не то же самое, что освободить Гроб Господень, но победа все равно была велика. И ведь не только Константинополь и проливы послужили причиной войны. Тогда, сто лет назад, православные народы были освобождены из турецкого рабства: свободу, независимость и право исповедовать православие получили греки, болгары и сербы. Россия стала по-настоящему европейской державой. Можно сказать, что с обретением Константинополя завершился тот процесс европеизации, что начал Петр Великий. И пусть в Европе косо поглядывали на наши шпаги, рубль был самой устойчивой валютой в Евразии.

Казалось, в центре Константинополя рынок – повсюду. Пожилой турок в небольшом дворике продавал вяленый инжир и изюм, орехи и мед. Рядом с ним расположился седобородый русский старик. Он торговал окаринами и глиняными флейтами. Я бы с удовольствием приобрел окарину, звучала она таинственно и прекрасно – как раз для этого древнего города, – но на ней нужно учиться играть. А я, увы, играю только на фортепьяно, да и то почти все забыл. Дженни, увидев окарины, оживилась:

– Огурцы! Сушеные… С дырками! Да они еще и из глины…

Старик взял инструмент в руки, дунул в него. Сухие, скрюченные, но ловкие пальцы пробежали, открывая и закрывая отверстия, и затейливая древняя мелодия полилась над улицей.

– Ах, – вздохнула девушка.

– Молодой человек, наверное, офицер? – спросил старик.

– В запасе.

Старик не стал спрашивать, в каком роде войск я служил, а сразу заиграл «По полю танки грохотали». Проникновенная, героическая и печальная мелодия в исполнении этого инструмента звучала поистине завораживающе. Если бы я был танкистом, то, наверное, расцеловал бы мастера. У пехоты другие песни, хотя и эту у нас тоже пели…

– Я куплю это! – Дженни полезла в сумочку за кошельком.

– И я куплю.

Окарины стоили недешево – это ведь не просто глиняные свистульки – русский мастер вложил в них много труда и часть своей души.

Через два дома от жилища продавца окарин оказалось еще одно небольшое кафе – здесь за стойкой стояла рыжеволосая женщина в красном платке и яркой вышитой кофте.

– Отличная греческая кухня! – завидев нас, закричала она. – Ароматный турецкий кофе! Проходите, отведайте лучших сладостей.

– Зайдем? – спросил я Дженни.

– Давай. А почему ты не захотел идти в турецкое кафе?

– В Греции я тоже не бывал. Мне интересно попробовать национальные блюда. Как ни крути, Византия ближе к Греции, чем к Турции. А Константинополь – это Византия. Ведь так?

– Наверное.

Мы присели за крепкий деревянный стол на широкие скамейки. Хозяйка подала меню. Названия блюд интриговали: тарамасалата, тцацики, долма, авголемоно, мусака… Можно было предположить, что все это весьма вкусно, потому что незнакомые названия блюд перемежались со строчками «баклажаны с томатным соусом», «баклажаны по-гречески», «фаршированные огурцы», «помидоры, фаршированные фетой». Я, правда, не представлял, что такое фета, но фаршированные помидоры всегда любил.

– Что бы вы посоветовали? – спросил я. – Мы первый раз в Константинополе.

– Приехали взглянуть на Святую Софию? – Женщина понимающе кивнула. – Предлагаю отведать тарамасалата и тцацики, мусаку. И кофе, конечно. У меня отличный кофе.

– Доверяем вашему выбору.

– Останетесь довольны. У нас лучшее домашнее кафе в центре города.

Тарамасалата и тцацики оказались холодными закусками, мусаку – мясным блюдом. Причем, из чего состоит тарамасалата, объяснила нам хозяйка. Оказалось, что основная ее составляющая – икра трески. А то, что тцацики делают из огурцов с добавлением пряностей, чеснока и сметаны, мы догадались сами.

В мусаке сверху лежали поджаренные и присыпанные пряностями баклажаны, внизу – жареный фарш. Все было вкусно, но к концу обеда я уже пожалел, что не заказал чего-нибудь традиционного – слишком уж непривычной оказалась еда. Такие закуски хотелось запить холодным пивом или чем-то покрепче, но пить с утра, да еще на экскурсии в незнакомом городе, неразумно.

В завершение нашего завтрака хозяйка принесла две маленькие чашечки ароматного кофе. Он был таким крепким, что почти пьянил. И тяжесть в желудке после сытного завтрака куда-то исчезла, и небо стало светлее, а люди – красивее и интереснее.

– Пойдем обратно на площадь! – предложила Дженни.

– Интересно выйти к морю. Взглянуть на крепостную стену.

– А ты знаешь, в какой стороне берег?

– Море здесь с трех сторон – промахнуться сложно. Только до южного берега идти ближе, а до восточного и северного – дальше. Если не ошибаюсь, мы шли на юг, к Мраморному морю и крепостной стене. Карту города я видел в экскурсионном автобусе. Она висела на перегородке, отделяющей водителя от пассажиров.

– Давай лучше вернемся на площадь и возьмем такси. Если нас не хотят возить на автобусе, проявим инициативу! К тому же таксист может показать интересные места и знает, где пляж.

– Надо выяснить, что предлагает наша экскурсия после полудня, – заметил я. – Чтобы не повторять маршрут.

– Нам ведь еще в аэропорт возвращаться.

– Тогда поторопимся. К тому же мы так и не сфотографировались.

Я достал фотоаппарат и запечатлел Дженни на фоне константинопольской улицы, за столиком, с окариной в руках, с окариной, на которой она пыталась играть. Потом она сфотографировала меня, потом мы попросили хозяйку кафе снять нас вдвоем, потом установили фотоаппарат на автоспуск и сфотографировались все вместе. Когда я случайно оглянулся на улицу, то заметил, что проходивший мимо мужчина закрыл лицо рукой. Шпаги у него вроде бы не было – значит не гражданин, или имеются какие-то особые обстоятельства, по которым он не носит с собой клинок.

Всякое бывает в жизни. Некоторые не любят оставлять свое фото на чужой пленке, другие просто скромничают. Но все же таких людей встретишь редко, и у них, как правило, есть причины скрывать свое лицо. Стало быть, что-то здесь не так…

Мы вышли на улочку и побрели по направлению к собору и мечети, точнее, на автобусную стоянку. Неподалеку стояли и легковые такси, так что в любом случае нам нужно было вернуться на площадь.

Людей становилось больше с каждой минутой. Русские и украинцы, болгары и румыны, греки и турки, евреи и цыгане – всех можно было встретить в великом городе, не только исторической, но и торговой столице. Толпа шумела, люди сновали вокруг. Большая часть мужчин не имела оружия – хотя, казалось бы, здесь оно всегда могло пригодиться. Не может быть, чтобы все безоружные люди оказались простыми жителями – наверняка среди них попадались купцы, пацифисты и лица без гражданства – иностранцы, живущие в России и не пользующиеся правами жителей, не несущие обязанностей граждан…

Неожиданно из толпы вылетел темноволосый, точнее, даже какой-то заросший мужичок лет сорока и бросился к Дженни. В руке у него был довольно крупный пакет из плотной коричневой бумаги. Я действовал автоматически, не задумываясь: толкнул Дженни назад, одновременно выхватывая клинок – тот самый, серебряный, что она привезла мне из Америки, – и направил его острие в грудь незнакомцу.

Гвиневера, по-моему, вообще не поняла, что происходит. А я перестал понимать чуть позже, но сначала у меня в голове пронеслась совершенно абсурдная мысль: «Хорошо, что клинок серебряный. Сразу насмерть». В реалиях восточного города, поблизости от южно-славянских земель, мужчина с пакетом на мгновение показался мне не террористом, не разбойником, а оборотнем. Свою роль здесь, наверное, сыграла повышенная концентрация растительности на его лице: густые бакенбарды, усы, какая-то густая щетина вместо бороды и лохматые волосы.

Я уже готовился нанести удар, когда мужичок, почувствовав, что дело пахнет керосином, резко затормозил, а вокруг нас что-то начало вспыхивать. Подозревая новую угрозу, я направил клинок в сторону ближайшей вспышки – и только тогда понял, что едва не проткнул фотографа. Чтоб ему пусто было! Идиот…

Самое главное, фотографов было несколько. И все они с каким-то нездоровым удовлетворением в глазах продолжали свое темное, непонятное дело – фотографировали меня, причем делали снимки с такой поспешностью, что пальцы, лежащие на кнопках спуска, побелели. К нам спешили еще какие-то люди – явно не из полиции.

– В чем дело? – прокричал я. – Что здесь происходит?

Заросший мужичок опять сунулся ко мне, и пришлось приставить шпагу к его груди, чтобы он не дергался.

– Вызовите полицию! – бросил я в пространство, но тут же понял, что просьбу мою выполнить некому. Тогда я левой рукой достал мобильный телефон, ткнул в красную кнопку экстренного вызова, потом – в кнопку подтверждения. Телефон взвыл на высокой ноте.

Обросший мужичок закричал:

– Я только хотел передать даме пакет! Не убивайте меня! Я только хотел передать пакет!

Он бросился на колени, одной рукой протягивая пакет, другой размазывая по лицу слезы. Фотографы вновь начали снимать эту непристойную картину. Да что же тут происходит?

Я сунул телефон в карман – вызов должны были принять, запеленговать и обработать, – сделал шаг к ближайшему наглецу, схватил его за шиворот и встряхнул.

– Что тут происходит?

– Вы не имеете права… Я фотокорреспондент. Иностранец. Газета «Ивнинг миррор».

– Я тоже частное лицо. На каком основании вы фотографируете нас рядом с этим сумасшедшим?

– Свобода прессы! Вы в общественном месте! – послышались реплики со всех сторон. – Вы не имеете права нам препятствовать!

– Да что вас здесь, много?

– Да, нас много! – гордо заявила тощая девица в огромных очках с толстыми стеклами. У нее я фотоаппарата не заметил, но, похоже, она руководила действиями толстого бородача с небольшой видеокамерой.

Тут произошло нечто странное. Невесть откуда взявшийся человек в темном плаще широко размахнулся ногой и ударил типа с пакетом по носу. Тот взвыл, на мгновение прижал руки к разбитому лицу, но тут же их убрал. Из носа лилась кровь, фотографы загомонили и принялись снимать эту картину.

– За что? – продолжал надрываться мужичок. – Я же только хотел передать пакет гражданке Смит! Не бейте меня!

А мой неожиданный помощник ввинтился в толпу, оставив нас с Дженни наедине с разъяренными журналистами.

– Избиение! Избиение! – истошно и с каким-то нездоровым восторгом вопил кто-то из задних рядов.

– Я возьму этот пакет, – еле слышно прошептала девушка. – Он ведь хочет, чтобы я взяла пакет?

– Не делай этого! Там может быть бомба!

– Тогда он может взорвать всех нас прямо сейчас…

В отдалении наконец послышалась сирена полицейского автомобиля. Но проехать через площадь, где сновало множество пешеходов, ему было не так просто. Журналисты, или бандиты, представляющиеся журналистами, продолжали неистовствовать.

– Предъяви документы, негодяй! – предложил я заросшему. – Кто ты такой, в конце концов?

– Лига борьбы за права жителей, – соизволил представиться он, шмыгая носом.

– А, что-то подсказывало мне, что ты из этих ренегатов. – Я не смог сдержать резких слов, хотя постепенно начал догадываться, что мы столкнулись с изощренной провокацией.

– Поэтому вы и избили этого несчастного жителя? – Очкастая девица уже тянула ко мне свой микрофон. – Хотели его заколоть? Вы, конечно, гражданин и презираете всех жителей? Готовы преследовать борцов за их права?

– Вы же прекрасно видели – я его не бил.

– Конечно, его избил ваш слуга, который скрылся, чтобы избежать скандала.

– Мои слуги остались дома… Я путешествую без телохранителя.

Что за чушь я говорю? Да у меня никогда в жизни не было телохранителя… Я же не какая-то важная государственная персона. Да и слуги – сказано слишком громко. Нина, садовник, водитель – это наемные работники, а никак не слуги. Постель свою я заправляю сам, одеваюсь – тоже. Да и сделать что-нибудь по дому никогда не брезговал.

Дженни шагнула к побитому правдоискателю, взяла у него пакет, протянула ему свой носовой платок. Тот состроил жалостливую физиономию, стал напоказ вытирать кровь. Очередные фотовспышки, суета среди корреспондентов.

Полицейская машина, гудя и сверкая проблесковыми маячками, наконец добралась до нас. Оттуда выскочили молоденький лейтенант и еще более молодой сержант.

– В чем дело? Что случилось? Кто вызывал полицию?

– Я.

– Произошло избиение, – затараторила журналистка в очках. – Этот гражданин избил жителя за то, что он хотел передать пакет девушке.

– Зачем вы лжете? – спросил я. – Вы же только что сами согласились с тем, что я не бил жителя.

– Зато угрожали ему кинжалом.

– Каким кинжалом? Это шпага, любезная!

– Гражданин, я вас слушаю, – обратился ко мне лейтенант. Взгляд его был тоскливым.

– Прошу вас арестовать жителя. – Я ткнул пальцем в избитого. – И, если можно, задержать до выяснения обстоятельств журналистов.

– Взять его, – без лишних споров приказал лейтенант сержанту. – Вы намерены предъявить ему обвинение?

– Да. В провокационной деятельности.

– Ясно. Боюсь, журналистов я не смогу задержать. Они не нарушали закон. Или все-таки нарушали?

Вид у лейтенанта стал тоскливее некуда. Он, видимо, предполагал, что я полезу в бутылку, начну возмущаться и спорить. С одной стороны, я имел формальное право требовать задержания всех, имевших отношение к инциденту, – поскольку они не были гражданами, а являлись представителями иностранных держав, личностями в некоторой степени бесправными. Я мог даже перебить их, если бы на то нашлись основания.

С другой стороны, если я окажусь не прав, а это уже будет решать суд, достанется не только мне, но и офицеру полиции. Лейтенант подозревал, что житель и иностранцы напакостили, но не знал, что именно произошло. Развитие событий могло принять самые разные обороты.

– Несколько лет я служил шерифом, – сообщил я лейтенанту. Вовсе не для того, чтобы произвести на него впечатление или подчеркнуть свой статус – у всех граждан он одинаков, – а для того, чтобы объяснить, что знаю юридические процедуры. – Перепишите всех присутствующих как свидетелей. Контрразведке эта информация пригодится.

– Да, конечно, – кивнул лейтенант.

Фотографы и журналисты бросились в разные стороны.

– Стоять! – срывая голос, закричал лейтенант и выхватил из кобуры травматический револьвер, стреляющий резиновыми пулями. – Всем оставаться на месте!

Иностранные журналисты только ускорились, избитый продолжал сидеть на тротуаре, вытирая кровь, бегущую из носа.

– Не стреляйте, – попросил я. – Без толку.

– Да я и не собирался, – ответил лейтенант.

Несмотря на молодость, полицейский имел хорошую практическую сметку и навыки работы. Впрочем, иначе не служил бы он в полиции лейтенантом, не выезжал бы на происшествия в самом центре Константинополя.

– Машина оборудована камерами слежения?

– Конечно.

– Личности установить, полагаю, удастся. А чтобы задержать того бородача, свидетели не нужны. Достаточно моего заявления. Правильно?

– Конечно. Да и журналисты далеко не разбежались. Наверное, в кустах засели, – сквозь зубы процедил лейтенант. – Хотя тут настоящего журналиста ни одного не было – одни провокаторы из иностранных разведок. С дипломатическими паспортами, понятное дело. Константинополь – вольный город. Особый статус.

– Так я и думал.

– Как вас зовут, гражданин?

– Волков. Никита Волков.

– Не могу сказать, что рад знакомству – при других обстоятельствах был бы рад, – но вы себя по крайней мере адекватно ведете. А вы, гражданка… Чего этот волосатый тип от вас хотел? Передать какую-то петицию?

Дженни промолчала – то ли не поняла, что обращаются к ней, то ли задумалась.

– Насколько я понял, да, – ответил я за девушку. – Госпожа Гвиневера Смит из Америки, моя гостья. Как уж они прознали, откуда она приехала, сказать не могу – мы в Константинополе случайно, на экскурсии, прилетели сегодня утром, – но бросался этот юродивый к ней не просто так.

– Вы знакомы с кем-то из тех, кто тут крутился? – спросил лейтенант Дженни.

– Нет. Ни с кем, – тихо ответила она.

– Жаль…

– Лично мне – не очень, – несколько раздраженно бросила девушка.

– Я имел в виду, что расследовать дело нам будет труднее, – смутился полицейский.

Сержант затолкал избитого жителя в «обезьянник» «Руссо-Балта», лейтенант кивнул нам, предлагая устроиться на заднем сиденье. Мы поехали в участок – хорошее продолжение экскурсии. Успеть бы теперь на самолет…

В полиции мы пробыли не слишком долго. Почти сразу нас посетил представитель контрразведки в штатском. Представляться он не стал, а я не настаивал, ибо меньше знаешь – крепче спишь. Криво улыбаясь, контрразведчик заверил нас, что фотографии с избиением русским гражданином представителя полулегальной организации за права жителей уже завтра появятся во многих иностранных газетах. Непохоже было, что он считает это ужасным происшествием – наверное, случай в его практике был далеко не первый.

– А вот откуда они узнали, что госпожа Смит – гражданка Америки, интересно, – заявил контрразведчик после нашего рассказа. – Времени для того, чтобы подготовить провокацию, у иностранных резидентур и местных провокаторов почти не было. Но организовано все просто замечательно… У вас есть соображения по данному поводу?

– Я даже домой не звонила, чтобы сказать, что мы полетим в Константинополь, – вместо меня ответила Гвиневера. – Билеты были выиграны на балу, мы торопились переодеться.

– То-то и оно…

– Секретом наша поездка тоже не была, – сообщил я. – Дома за нами, кажется, следили. В последнее время мне все время кажется, что я ощущаю на себе пристальное внимание. Не знаю только чье. И это не мания преследования.

– Будем разбираться, гражданин Волков, – заверил меня контрразведчик. – Выделить вам группу сопровождения? Проводить в аэропорт?

– Полагаю, я в состоянии защитить себя и свою спутницу. Особенно если учесть, что мы находимся в Третьей столице России, крупном городе, который заполнен полицией.

– Хорошо. Не думаю, что на вас нападут еще раз. Они получили то, что хотели. Компрометирующие снимки сделаны, еще на какие-то провокации они вряд ли решатся.

Никаких долгих разбирательств. Никаких лишних вопросов. Порука моих слов – честь. Если понадобится что-то выяснить – меня всегда можно найти. Я не стану прятаться от закона, всегда окажу содействие полиции – если ее сотрудники не будут требовать от меня чего-то недостойного. А они не будут, потому что каждый полицейский – гражданин, и каждый полицейский следует долгу чести. Тех, кто преступает закон и даже приличия, безжалостно увольняют. И увольнение – самая мягкая мера.

С тех, у кого власть, спрос вдесятеро сильнее. Нарушил закон житель – его накажут. Такое же прегрешение совершил гражданин – его накажут вдвое сильнее. Любое преступление, совершенное полицейским, контрразведчиком, шерифом, карается еще строже.

Полицейский участок располагался в торговых рядах за старой крепостной стеной, между городом и морем. Когда нас отпустили, мы вышли к берегу, сели за столик маленького ресторанчика, заказали кофе. В небе кричали чайки, от моря пахло рыбой и выхлопами двигателей танкеров, которые шли через Босфор в Средиземное море. Мимо Константинополя проходит один из самых оживленных торговых путей. Этот клочок Малой Азии дает России выход в Европу, к северу Африки, Аравийскому полуострову и дальше, в Индийский океан – через Суэцкий канал.

– Почему они не попросили отдать конверт? – поинтересовалась Дженни, доставая из сумки сверток.

– Как можно? – спросил я. – Ты – гражданка другого государства, моя спутница. Если бы ты не взяла конверт у этого сумасшедшего – дело другое. А раз взяла – он становится твоей собственностью. Впрочем, попросить тебя показать письмо полицейские или контрразведчики могли. Но они скорее всего прекрасно знают о его содержании. Вряд ли там есть какая-то конфиденциальная информация или военные тайны.

– Посмотрим, что внутри?

– Если хочешь. Ты ведь должна знать, что везешь.

Внутри конверта оказалось несколько листовок на цветной бумаге с карикатурами на граждан. Карикатуры были оскорбительными, но не противозаконными. Одну, где солдат в полном боевом снаряжении пинает сапогом субтильного торговца, за спиной которого висит плакат «Мы не хотим воевать, мы хотим честно торговать», я прежде видел. Торгуйте, кто вам мешает? Но соблюдайте законы и не лезьте в дела государства, которое защищают граждане. А если хотите управлять государством – извольте не только платить налоги, но и отдавать своих сыновей на службу в армию и внутренние войска, учите своих дочерей – словом, становитесь гражданами сами.

Дженни с интересом просмотрела листки, но, похоже, ее ожиданий они не оправдали. Хотя сама она изучала вопрос отношений граждан и жителей, и симпатии ее явно были на стороне последних, убедительности в документах было мало. Да и жители, что встречались нам до сих пор, были не слишком харизматичными существами.

Среди граждан, прямо скажем, тоже попадаются всякие – но в подлости по крайней мере обвинить некого. Таких обвинений обычно не переживает или обвинитель, или обвиняемый.

Дженни отставила пустую чашку в сторону, поднялась из-за столика, вглядываясь в туманную даль за проливом.

– Поехали в аэропорт? – предложила она. – Я так устала… Святая София – великолепное сооружение, и Константинополь красив и необычен. Только он меня утомил. Не хотела бы я жить здесь все время.

– Полагаю, здесь не так плохо, особенно в деревнях. Восточный колорит, теплый климат…

– И постоянное ощущение опасности. Мне здесь неуютно. Теперь я понимаю, зачем России такая большая армия. Только для того, чтобы защищать этот город, нужна не одна дивизия.

– Да, это так.

Я поднялся, кивнул официанту, который без проволочек принес счет – весьма скромный по меркам курортного города. Впрочем, Константинополь не был только курортом, а в деловых столицах другие правила.

Желтый «Руссо-Балт» с шашечками стоял метрах в тридцати от ресторанчика. За рулем сидел самый настоящий турок в феске.

Дженни посмотрела на него и недоверчиво спросила:

– Это ваш национальный костюм?

– Да, – широко улыбнулся таксист. – Родился в Анкаре, но скоро семья уехала в Россию в поисках работы. Я не так хорошо говорю по-турецки, как по-русски, но сохраняю верность своим корням.

– Вы гражданин? – поинтересовалась девушка.

– Нет, зачем простому парню лишние проблемы? Я самый добропорядочный житель. – Турок продолжал широко улыбаться. – Включить музыку? Какую радиостанцию: русскую, турецкую, греческую?

– Какую вы сами слушаете, – толерантно отозвалась Гвиневера.

Турок включил радиоприемник, настроенный на волну «Константинополь-FM». Диджей бодро тараторил по-русски.

* * *

В самолете наши попутчики обсуждали красоту внутреннего убранства Святой Софии и мудрость строителей подземного водохранилища, восточную кухню и купание на Золотом пляже, а мы с Дженни помалкивали. Вспоминать о времени, проведенном в полицейском участке, не хотелось, делиться своими впечатлениями с другими – тем более.

Радовало, что круиз организован на славу – сразу после взлета стюардесса начала разносить шампанское и даже кое-что покрепче. Я взял себе коньяк, а Дженни выбрала виски. После всех перенесенных стрессов она предпочла традиционный напиток родной страны.

Солнце светило сзади – мы летели навстречу вечеру. Домой, домой, из прекрасного и важного, но такого чужого Константинополя, дальше от моря, в родные степи – туда, где все знакомо, где не бродят активисты правозащитных движений, потому что ничьи права не нарушаются и все довольны своим положением и существующим порядком вещей.

Выпив рюмку виски, Дженни поправила растрепавшиеся рыжие локоны, вынула из сумочки письмо.

– Выбросить эту гадость?

– Как хочешь.

– То, что они пишут, просто глупо. Обижаться надо на неравенство, а не на то, что торговцам дается мало прав при сохранении существующего строя и порядка вещей… Торговец – он ведь такой же человек, вот что я имею в виду!

Гвиневера говорила сбивчиво, то и дело теряя мысль. Даже акцент ее усилился, а иногда ей приходилось подбирать слова.

– Я тебя не понимаю. В чем проблема? Да, жители не равны гражданам, потому что они не хотят исполнять долг перед государством. Если они будут исполнять долг – то перестанут быть жителями и станут гражданами.

– Люди должны быть равны от рождения! – Девушка подняла вверх указательный палец. – Я поняла, в чем несправедливость! Вы декларируете неравенство. Открыто его признаете.

– А нужно не признавать?

– Конечно! Все люди должны быть равны. Это – демократия.

– Демократия – равенство возможностей. А то, что предлагаешь ты, – коммунизм. Насколько я помню, Соединенные Штаты так рьяно против него боролись – особенно в центральной Америке… Люди не могут быть равными! Они рождаются разными, и одним из них под силу то, что не под силу другим. Так устроен мир.

Стюардесса, проходившая мимо, поинтересовалась, не хотим ли мы чего-то еще. Гвиневера попросила апельсинового сока, я заказал еще коньяку и кисточку винограда – если найдется.

– Тогда можно я задам тебе один вопрос? – заговорщицким тоном спросила девушка. – Только обещай, что ответишь на него честно.

– Я всегда честен с тобой.

Дженни надула губки и покачала головой.

– Нет, – почти жалобно сказала она. – Ты меня все время обманываешь. Но пообещай хотя бы, что скажешь.

– Скажу, конечно, – улыбнулся я. Такой хорошенькой Гвиневера мне еще не казалась. Капризная гримаска делала ее необыкновенно милой. Все же в любой женщине главное не красота, а обаяние.

– Что вы делаете с умственно неполноценными? – вкрадчиво спросила Гвиневера. В уголках ее глаз притаилась тревога. Она хотела знать правду – и боялась услышать ответ.

– Воспитываем, – ответил я.

– А конкретнее?

– Те, кто в состоянии трудиться, работают под надзором воспитателей. Россия – мощная сельскохозяйственная держава. Работа в поле требует больших трудозатрат, хотя сложности не представляет. К тому же она довольна приятна. Свежий воздух, здоровый образ жизни…

– Почему же тогда ты не работаешь в поле?

Я улыбнулся.

– Хотел когда-то давно. Правда, не в поле, а в саду. В Никитском ботаническом саду – мы сейчас, по всей видимости, будем над ним пролетать. Берег впереди – Крымский полуостров… Но потом понял, что способен на большее. Что я нужен Родине в другом месте.

– Но ведь у умственно отсталых нет выбора.

– Нет, у них есть выбор. Воспитатели всегда очень внимательно относятся к склонностям своих подопечных и учитывают их желания.

– А правда ли, что в колониях для слаборазвитых практикуются телесные наказания?

– Правда, – не стал спорить я. – Не порки, конечно, но заключение в карцер и лишение обеда – это ведь тоже телесные наказания. К сожалению, не всегда колонистов можно заставить работать уговорами. Если они не работают, значит, ведут паразитический образ жизни. Это недопустимо.

– Все у вас правильно, все по ранжиру, – поморщилась Гвиневера. – А безнадежных усыпляют? Ведь так? Еще в младенческом возрасте?

– Нет, – покачал головой я. – Безнадежные живут в лесных интернатах. Мы не имеем права отнимать жизнь.

– Ты уверен?

– Уверен. Думаешь, откуда я так хорошо об этом знаю? Перед призывом на действительную службу всегда бывает пробный призыв – на несколько месяцев. Будущие солдаты работают на благо общества, не беря в руки оружия. Это учит их дисциплине – и показывает, какова жизнь на самом деле. Без прикрас, без преувеличений… Суровая правда. Пробный призыв я проходил неподалеку от дома в лесном интернате. Там жили полностью безнадежные умственно отсталые люди. Работать на огородах хотели многие – те, кто умел ходить и говорить, конечно. Хотя там никого работать не заставляли – диагнозы у всех были серьезные.

Дженни помрачнела.

– Ты провел среди этих людей несколько месяцев?

– Не среди этих людей – ухаживая за ними.

– А ты не отказывался? Ты ведь был совсем молодой.

– Если бы я отказался – меня не взяли бы в армию. Да и почему я должен отказываться? Кто-то должен заботиться о них. Мне по крайней мере не предлагали посвящать этому всю жизнь. Работая в колонии, я видел и разгребал много грязи, а отдачи не получал никакой – лучше нашим пациентам мы сделать не могли, они все время оставались такими, как были. И умрут они такими же. Но, обеспечивая более или менее комфортные условия им, мы сами чувствуем себя людьми.

– Ты любопытный человек, Никита. – Дженни откинулась на спинку кресла. – Я очень многого о тебе не знала, хотя, как мне кажется, в письмах ты рассказывал о себе все.

– В жизни каждого человека есть моменты, которые он не слишком любит вспоминать. Мой пробный призыв оставил не самые лучшие впечатления. За несколько месяцев, проведенных в лесной колонии, я сильно повзрослел. Может быть, мой характер был бы лучше, если бы меня не бросили в бурный поток, чтобы научить плавать. Может быть, нет. Не знаю…

– Давай еще выпьем? – предложила Дженни.

– Давай, – не стал спорить я и нажал на кнопку вызова стюардессы.

В аэропорту мы взяли две стеклянные фляжки с коньяком и бутылку содовой. Несколько лимонов и большую кисть аргентинского винограда купили по дороге в овощной лавочке – сотни таких лавок были разбросаны по всему городу. Ехали мы на такси – все равно автобус довез бы нас только до Дома офицеров, потом пришлось бы ловить машину.

Таксист попался неразговорчивый, машина его была большой и мрачной – огромный черный «Мерседес». Я не удивился бы, если бы узнал, что его переделали в такси из катафалка. То есть понятно, что никакой городской совет не дал бы разрешение таксисту с таким автомобилем, но нечто схожее между нашим такси и катафалком присутствовало.

– Мне страшно, – призналась Дженни, когда на город опустились сумерки и мы преодолели уже больше половины пути. – Страшно, как никогда.

– Ты боишься людей, что следят за нами? Провокаторов?

– Не знаю. Просто боюсь. Мне тоскливо и одиноко.

Девушка уткнулась мне в плечо.

– Ничего… В моем доме крепкие стены, и соседи всегда помогут. Сейчас мы приедем, запрем ворота – и будем пить кофе с коньяком. Закусывать виноградом. Это так приятно… Завтра утром сегодняшние страхи покажутся тебе смешными.

– Нет, не покажутся, – серьезно, даже строго ответила Дженни. – Старый континент, старые традиции. Здесь все дышит историей. И не только в Стамбуле, но и в этих степях. Ведь где-то здесь шел Олег, чтобы прибить свой щит на ворота Царьграда. И здесь его ужалила змея, выползшая из лошадиного черепа.

– Не здесь, гораздо западнее. В этих краях Олег вряд ли бывал, но тут не раз проходили орды Чингисхана и его потомков.

Таксист остановил машину около ворот. Я расплатился, помог Дженни выйти, открыл калитку. Девушка подозрительно оглядывалась по сторонам. Поглядывала даже вверх, словно опасаясь, что с темных небес на нее спикирует зубастое летающее чудище.

– У меня ведь серебряная шпага, – улыбнулся я Гвиневере. – Против нее не устоит никто. Верно?

– Надеюсь, что так.

Мы вошли во двор. Все было спокойно. Сигнализация активирована, тревожные огоньки не мигают. Не похоже, что кто-то проникал в дом во время нашего отсутствия. Да и сколько нас не было? Меньше суток.

– Кстати, почему ты решила сделать мне такой подарок? – спросил я, наполовину вынимая клинок из ножен. – Не потому ли, что считала, будто Россия полна вампиров и прочей нечисти?

– Нет, не поэтому, – покачала головой Гвиневера. – Такая шпага была у Корвина – героя моей любимой книги. Правда, выковали ее на камне, служившем подножием призрачной лестницы, при свете луны, а не под механическим молотом на заводе моего отца, – но серебро есть серебро. Надеюсь, эта шпага всегда будет защищать тебя.

– Спасибо, Дженни.

Я так растрогался, что наклонился и поцеловал девушку. Хотел в щеку, но в последний момент она повернулась, и наши губы встретились. Оторваться было так тяжело…

– Пойдем в дом, – предложила Дженни. – Здесь за нами подглядывают. Я чувствую.

– Пойдем. И закроем шторы, – согласился я.

В камине ждали своего часа дрова – яблоневые поленья, которые я заготавливал прошлой осенью; на столе в гостиной стояли фрукты и сладости. Оставалось только вскипятить воду и налить ее в большой фарфоровый чайник, который будет стоять рядом с камином, в тепле…

Кто-то пьет коньяк с кофе, а я заварил чай – ароматный, цейлонский. Виноград, яблоки, мед… Мы ели, пили и почти ни о чем не говорили. Все было ясно без слов – и как хорошо, когда слова не нужны!

– Я не буду ночевать одна в комнате, – заявила Гвиневера, когда чай был выпит и бутылки опустели. – Мне страшно.

– Посплю у тебя в ногах.

– Зачем же в ногах…

Девушка улыбнулась так, что мне не оставалось ничего, как взять ее на руки и отнести в спальню.

– Почему ты не сделал этого раньше? – мурлыкнула Дженни.

– Не знал, нужно ли это. Ты так молода… Не хотел пользоваться твоей неопытностью.

– А сейчас захотел?

– Да, и причем сильно.

Дженни расхохоталась, я тоже засмеялся и едва не выронил ее. Хорошо, что такая мягкая и уютная кровать была рядом.

Следственный изолятор располагался почти в самом центре города. Досадный архаизм, наследство старых и тяжелых для страны времен. Его все собирались перенести на окраину, но находились тысячи мелких причин – и бюрократические проволочки тянулись без конца. Так и жили – прекрасное, современное здание общественной библиотеки с роскошным зимним садом, одноэтажный ресторан с абхазской кухней, а напротив, через дорогу, – тюрьма, мрачное желтое здание с зарешеченными оконцами и глубокими подвалами.

Я оставил машину на стоянке возле библиотеки – парковочных мест около следственного изолятора всегда не хватало – и в последний раз спросил Дженни:

– Может быть, не пойдешь со мной?

Та покачала головой. Еще бы, какой лакомый кусочек для социолога, исследователя «отдаленной и дикой России», – побывать в настоящей тюрьме! Ну, положим, не совсем настоящей – следственный изолятор не каторга, – однако я прекрасно понимал, что Дженни отказалась бы и от поездки в Константинополь, и от бала, лишь бы оказаться за решеткой и переговорить хоть с кем-то, попавшим в «жернова системы». Пусть ее мировоззрение изменилось, пусть мы с ней стали ближе друг другу – для нее наш мир оставался чужим.

Мы пропустили трамвай, перебежали через дорогу перед носом у тяжелого грузовика и вошли в неприметную стальную дверь в глухой желтой стене. Дверь украшала лишь строгая табличка с надписью «Служебный вход». Даже здесь, в административной части здания, пахло неприятно – чем-то невыносимо казенным, затхлым, противным. На заброшенных армейских складах запах куда лучше.

Маленький коридорчик преграждала еще одна дверь – решетчатая, за которой стоял солдат с автоматом. Увидев огнестрельное оружие, Дженни испуганно вздрогнула и теснее прижалась ко мне.

– Из управы Западного района, – сообщил я постовому, демонстрируя служебное удостоверение. – Мне нужно пообщаться с нашим подопечным – несовершеннолетним Кузьменко.

– Сейчас доложу, господин советник. – Солдат почему-то назвал меня по служебному рангу, а не по фамилии, хотя она была написана в удостоверении крупнее.

Коснувшись сенсора интеркома, постовой вызвал начальника караула, высокого седого мужчину с отличной выправкой и вороненой шпагой на боку.

– Рад видеть, господин Волков, – приветствовал меня он. Впрочем, особой радости в его тоне не читалось – скорее всего мы оторвали офицера от какого-то приятного занятия. Может быть, от просмотра любимой телепередачи, а может, от утреннего чая. Люди привыкают ко всему – даже в мрачной тюрьме можно с удовольствием пить чай или читать газету. – Прошу вас пройти в комнату свиданий. Несовершеннолетнего Кузьменко приведут через пять минут. Дама с вами?

– Да, – коротко кивнул я. Совершенно ни к чему объяснять, кто моя спутница. В принципе я могу взять с собой кого угодно – парень еще не осужден, а я – представитель гражданской власти нашего района, стало быть, имею полное право защищать его интересы. Но Дженни не только не гражданка, но и не жительница. Она – подданная другого государства. Начальник караула – мужчина въедливый – вполне может возмутиться, еще и написать на меня жалобу главе управы, мэру города, самому губернатору… Так что пусть считает, что Дженни – секретарь. Это избавит офицера от лишнего беспокойства, а меня – от бумажной волокиты.

Замок на двери за нашими спинами щелкнул – теперь он откроется только тогда, когда будет заперта решетчатая дверь. Постовой пропустил нас, начальник караула пошел впереди, показывая дорогу. Мрачные темно-зеленые стены, обитые металлом двери…

Комната для свиданий была небольшой, с решетчатой перегородкой, по обе стороны которой стояли столы и стулья. Начальник караула проводил нас и удалился. Мы присели, Дженни вытащила тетрадь и самопишущее перо. Свет пробивался в единственное зарешеченное окошко, которое, по-видимому, выходило в тюремный двор. В нем был виден только маленький кусочек неба.

Спустя пять минут солдат-срочник ввел в комнату худощавого паренька в дешевом спортивном костюме. Тот смотрел в пол. Выражение лица насупленное, губы плотно сжаты.

– Здравствуй, Юрий, – обратился я к нему. – Присаживайся.

– Здравствуйте, – сквозь зубы ответил молодой человек. Садиться он не торопился – поерзал взглядом по своей половине комнаты, потом все-таки выбрал стул и присел на краешек.

– Я – заместитель главы управы Западного района Никита Васильевич Волков. Пришел поговорить с тобой, чтобы земство могло выступить с ходатайством о смягчении наказания. Или воздержаться от такого ходатайства.

– Понятно, – буркнул парень.

– Ты не слишком-то вежлив.

– А что мне быть вежливым? Все равно пропадать, – мрачно ответил Юрий.

– Гражданин должен быть вежлив, независимо от обстоятельств и статуса собеседника.

– Не похоже, чтобы мне теперь светило гражданство. Я и на свободу, наверное, не выйду никогда.

Я вздохнул, покачал головой, достал из портфеля копию дела молодого человека, которую мне предоставили в полиции.

– Итак, Юрий, тебе семнадцать лет, ты из семьи жителей, мать – официантка, отец – разнорабочий тракторного завода. – С делом я ознакомился до того, как идти в изолятор, и сейчас зачитывал некоторые места для Дженни – и для того, чтобы Кузьменко мог поправить меня, если органы дознания что-то напутали. – Учишься в техническом лицее, и учишься хорошо, намеревался поступать в институт, подал прошение о зачислении на военную службу с отсрочкой до окончания учебного периода. Через год собирался пройти пробный призыв. Все достойно и похвально. Оступился ты пока только один раз – и оступился серьезно.

– Потому что он – богатенький папенькин сыночек, а мои родители даже не граждане, – буркнул Юрий.

– С таким настроем тебе будет тяжело в жизни, – заметил я. – В деле не написано, что ты завистлив, но чем, как не завистью, можно объяснить твое отношение к Максиму Шкурову, которое привело к таким печальным последствиям?

Юра привстал и первый раз взглянул мне в лицо – пристально и печально.

– Господин Волков, я вам Богом клянусь – не завидовал я этому Шкурову. Только очень много он из себя строил. Подначивал меня все время. И последний раз пригрозил, что изобьет, как собаку, палкой.

– Товарищи ему замечания не сделали?

– Кто с ним связываться захочет? У него мотоцикл, катер, денег всегда полные карманы. А я только и могу, что за книжками сидеть. Поэтому я вызвал его на дуэль – мне на чью-то помощь надеяться было нечего. Тренировался сам по три часа в день. За уроки фехтования родителям платить не по карману, так я самоучитель достал, с тенью работал и бегал по утрам. И когда почувствовал, что его победить могу, вызвал.

Дженни удивленно хлопала глазами. По всему видно, парнишку ей было жаль.

– Кто предложил биться острым оружием? – спросил я.

– Да как вам сказать, – замялся Юрий. – Он меня все подначивал – палкой тебя изобью. Тупую шпагу подразумевал, так я думаю. Вот я и предложил драться острыми клинками.

– Он не отказывался?

– Нет, конечно. Сказал, что проучит меня хорошенько, шкуру спустит. Убивать не грозил, нет. Глумился только.

– Да, ребята в один голос подтвердили, что он не собирался тебя убивать. А ты, выходит, хотел его заколоть?

Кузьменко помрачнел, как туча, и выдавил:

– Да. Я, конечно, очень об этом жалею. Родителям моим много горя через меня выйдет. Но убить я его хотел. Это правда. Сейчас понимаю – не прав. Но что было – то было.

Ничего веселого в рассказе паренька не было. И оправданий ему пока не находилось. Только молодость, глупость. Недостатки, которые можно исправить. Бедность – не оправдание, богатство других – тем более.

– Где вы раздобыли клинки?

– У Шкурова дома шпаг хватает. А мне… Будем считать, что свою я нашел на улице.

– Понятно. Не хочешь выдавать товарища, который одолжил тебе клинок. А говоришь, что у тебя не было друзей.

– Я не говорил, что не было. Просто большинству одноклассников приятнее проводить время со Шкуровым, чем со мной.

– По-моему, ты преувеличиваешь. Когда я учился – не так давно это было, – мы не слишком-то смотрели, есть ли у приятеля катер. Гораздо интереснее было, что он представляет собой, много ли знает и умеет.

– Вы, наверное, в военном училище образование получали? Или в кадетском корпусе? Политехникум – немного другое. Там купцов много, которые в армию не собираются. Курсы не только инженерные, но и экономические. И отношения соответствующие. Даже присягу принимают не все. Если отец за обучение платит, присягу ведь принимать не обязательно. И на службу идти – тоже. Есть деньги, родители занимают высокое положение – ты человек. Нет – сиди, как серая мышка.

– А тебе блистать хотелось?

– Не хуже других быть. Там и девчонки ведь учатся.

– Да, и девчонки… – проговорил я.

Понятное дело – перед девушкой распустить хвост хочется каждому. Миром правят голод, секс и тщеславие…

А в среде купцов система ценностей, понятное дело, своя, и отношения своеобразны – хоть юношей взять, хоть девушек. Детей богатые семьи неграждан воспитывают соответствующим образом. Я не слишком люблю купцов – подвержен одному из предрассудков, которые официально осуждаются, но процветают в нашем обществе. А где вы видели общество без предрассудков и людей без недостатков?

– Понимаю я – конец мне пришел, – констатировал Кузьменко.

– Ничего ты не понимаешь. – Я отложил дело в сторону. – Ты служить хотел только для того, чтобы гражданство получить? Если бы можно было – не пошел бы в армию?

– Почему не пошел бы? Я не купеческий сынок. У моих родителей денег нет, чтобы меня кормить – не говоря уже об обучении. Я им помочь хотел. В люди выйти. Против армии ничего не имею…

На Кузьменко было жалко смотреть. Приятным парнем его вряд ли можно было назвать. Угрюмый, угловатый, нелюдимый, хоть и разговорившийся под конец. Кроме того, налицо явный комплекс неполноценности: не каждый придает большое значение своему социальному положению – не только ведь купеческие детки учились в политехникуме? Мог бы найти товарищей себе по нраву, не общаться с теми, для кого толстый кошелек родителей – мерило жизненных ценностей. Да и девушки бывают разные…

Хотя, если в семье постоянно не хватало денег, понять его печали можно. Ведь подрабатывать Юрий не имел возможности, а хотелось быть не хуже, чем сверстники. Бесплатная учеба, школьная форма по себестоимости и даже с дотацией, дешевые завтраки в школьной столовой – это одно, а возможность посещать фехтовальную школу – совсем другое. Без личного катера обходиться можно, а ходить в залатанной куртке все-таки неприятно.

Мне было легче, ведь мои родители были гражданами, хоть и не слишком богатыми. И я действительно учился в кадетском корпусе. Знал, чего хочу: получить образование, отслужить в армии положенный срок, стать офицером, найти свое место в жизни, получив гражданскую специальность. Парень, подозреваю, стремился к богатству. А его травили – потому, что он был не похож на остальных. Судьба дала ему острый ум и целеустремленность, но лишила стартовой площадки. Всего в жизни он должен был добиваться сам.

– Ты понимаешь, что, если Шкуров умрет, ты можешь отправиться на каторгу? – спросил я.

– Но я ведь ранил его на дуэли!

– Дуэль была незаконной, и убийство на такой дуэли ничем не отличается от обычного убийства. Если бы тяжело раненным оказался ты, на твоем месте сидел бы Шкуров.

– Родители бы его отмазали.

– Сомневаюсь. Если бы ваша дуэль стала достоянием гласности, замять дело не удалось бы и губернатору, не говоря уже о промышленнике Шкурове. Ты преувеличиваешь роль денег в жизни, Юра. В этом твоя большая ошибка. Гражданин живет и работает не для того, чтобы зарабатывать деньги. Он прежде всего думает об интересах Родины, потом – о своей чести, и уже потом – о выгодах, которые может принести то или иное предприятие.

– Нам рассказывали об этом в школе.

– Но ты в это не веришь?

– Хотел бы верить. Но меня унижали несколько лет, а сейчас, когда я попытался ответить обидчику, посадили в тюрьму.

– Потому что ты нарушил закон. Это ты признаешь?

– Да, – выдавил из себя Юрий.

Дженни, которая долго сидела молча, всхлипнула.

– Никита, неужели вся его жизнь рухнула?

– Конечно, нет. Мы не оставим его в беде. Тем более Шкуров вроде бы пошел на поправку. Отец его рвет и мечет, но вопреки мнению Юрия деньги в нашем обществе решают не все. Здесь не Америка, не в обиду тебе будь сказано. Честь в России стоит очень дорого. Гораздо дороже золота. Характеристики на нашего подопечного не слишком хорошие, но и не плохие. Нейтральные характеристики. Есть надежда, что он исправится и станет осмотрительнее.

– Значит, его отпустят? – Девушка смотрела на меня с надеждой, а Кузьменко затаил дыхание.

– Любой плохой поступок должен быть наказан, – покачал головой я. – Нарушение закона – тем более. Нельзя тяжело ранить человека и жить как прежде. Если так станут поступать все, гражданское общество рухнет. Поэтому Юрий будет исключен из политехникума со справкой о прослушанных курсах. Ему будет запрещено в течение двух лет поступать в высшие учебные заведения.

Молодой человек хватал ртом воздух и не мог ничего сказать. Наверное, он все же не ожидал сурового приговора. Человеку всегда свойственно надеяться на лучшее.

– Но ему разрешено пройти пробный призыв уже в этом году, – продолжил я. – После того, как он отработает положенные полгода в трудовых отрядах, без оружия, он может быть зачислен в армию – если характеристики на него будут положительными и он сдаст экзамены. А по истечении двух лет эпизод со Шкуровым будет предан забвению – если Юрий не запятнает себя какими-то другими правонарушениями.

– А если запятнает? – спросила Дженни.

– Тогда гражданское общество будет для него закрыто. Впрочем, будем надеяться, что он проявит благоразумие и сделает карьеру. Пусть не такую блестящую, как виделось ему недавно, но вполне достойную любого молодого человека.

Юрий склонил голову. Говорить он или по-прежнему не мог, или не хотел.

– Когда я подпишу бумаги, вас отпустят, – обратился я к нему. – Кстати, отец Максима, хотя и был очень зол на вас и на своего сына, ходатайствовал о том, чтобы вас не преследовали уголовно. Думаю, Шкуровы – вовсе не плохая семья. Просто вы не сошлись с Максимом характерами. Бывает. Это не повод, чтобы драться.

– Я уже понял.

– В течение двух недель вы можете обратиться на призывной пункт для прохождения пробного призыва. Не обещаю, что назначение будет легким – даже учитывая ваши хорошие отметки и прослушанные курсы, скорее всего вас поставят на какие-то тяжелые работы. Но никто не отнимает у вас будущего.

– Спасибо, – выдавил Кузьменко.

– Всего доброго.

Мы с Дженни покинули комнату свиданий. Скоро за ворота изолятора выйдет и Юрий – чтобы начать новую жизнь вдали от дома. Для него на самом деле еще ничего не потеряно – если он сможет жить по закону, уважая себя и других. Если нет – он не нужен обществу. Как это ни печально, но сотни молодых людей не выдерживают учебы, службы, пробных призывов. Кто-то становится жителем, а кто-то вообще попадает в трудовую колонию. Но одинаковые возможности даются всем.

* * *

«Руссо-балт» лавировал в потоке автомобилей на проспекте Императорской гвардии. Все больше машин приобретают граждане и жители, а улицы шире не становятся. Припарковаться в центре в последнее время большая проблема, да и в пробках стоять приходится часто. О строительстве метро градоначальники пока только думают, а разгружать улицы надо – скоро центр города окажется парализованным, тем более от трамваев больше проблем, чем пользы, – они постоянно сходят с рельсов, загромождают проезжую часть, мешают движению более быстрых троллейбусов и автобусов, не говоря уже о легковом транспорте.

Мы пообедали в «Быстроеде» – Дженни там понравилось, особенно окрошка и блины с икрой, – и сейчас ехали к выезду из города. Балы, приемы, визиты, большой город, древняя столица – все это прекрасно. Но Гвиневера хотела посмотреть на «одноэтажную Россию» – маленькие провинциальные города, деревни, фермерские хозяйства. Живут ли русские помещики как настоящие феодалы? Есть ли у них крепостные крестьяне – жители? Стоят ли на полях надсмотрщики с плетками? В конце концов, выходят ли из лесу медведи, чтобы задрать корову или неосторожного крестьянина? Да и русской природы, березок да осин она совсем не видела. Березок я ей и не обещал, а вот дикую степь показать надеялся. Ту степь, по которой кочевали древние скифы, а потом печенеги и половцы, Золотая орда…

Мы миновали аэропорт и выскочили на трассу. Справа остался сельский рынок, слева – ремонтные мастерские, и потянулись лесополосы, защищающие поля от эрозии, а трассу – от снега. Деревья зеленели свежей листвой, поля были пустынны – сев прошел, прополку вести рано. Грунтовки уходили по полям вдаль – за зеленые холмы, к синему небу, белым облакам. Как хорошо мчаться по такой теплой дороге на велосипеде… Разгонишься, выедешь на холм, бросишь крутить педали и мчишься под горку – только ветер свистит в ушах. А когда остановишься, и даже шины не шуршат по земле, кажется, что ты один в целом мире. Ты, степь и кузнечики. Вокруг – никого на много верст.

Некоторые поля были засеяны хлебом – гладкая зелень до самого горизонта, некоторые – подсолнечником и кукурузой. Здесь было видно больше земли: ни подсолнухи, ни кукуруза еще не вошли в силу.

– Когда-то давным-давно мы с отцом выезжали на пасеку, – сказал я Дженни, заметив, что она разглядывает подсолнечное поле. – Папа увлекся пчеловодством, купил несколько ульев. Но пчеловодство – тонкое дело. Чтобы получить приличное количество меда, нужно быть ближе к медоносам, перевозить пчел не один раз за год. Вместе с другими пчеловодами мы вывезли ульи в лесополосу между огромных подсолнечных полей. Дежурили по очереди. Странно было жить в таком месте, где за день не встретишь человека, где ночью не видно электрических огней, а звезды светят так ярко, как ты никогда не видел…

– Ты хочешь отвезти меня к знакомому пчеловоду и накормить медом?

– Нет, знакомых пчеловодов у меня сейчас нет. Когда-то пчел разводил даже мэр моего родного города, но сейчас это занятие забросил. Мы просто покатаемся. Ты посмотришь окрестности, мы остановимся, где захочешь. А вообще я хочу показать тебе очень красивое место.

– Прекрасно. Там много людей?

– Надеюсь, вообще нет.

– Звучит романтично. Ты не боишься?

– Гражданин не боится ничего и никогда. Чего же мне бояться в своей стране? К тому же я вооружен.

– И сможешь заколоть медведя, если понадобится?

– Ни разу не пробовал. Но медведи там не водятся – это точно.

Мы выехали на дорожную развязку, свернули с московской трассы в сторону Харькова – дорога сразу стала менее заполненной, а пейзаж оживился – засеянные поля простирались уже не до самого горизонта, кое-где виднелись глубокие овраги, островки деревьев, участки нетронутой, первозданной степи. Фермы здесь казались уже не уютными загородными домиками, но укрепленными замками – на краю какого-нибудь оврага, на берегу речки, они вписывались в пейзаж и использовали преимущества местности. Не потому, что их хозяевам надо от кого-то обороняться, но чтобы не занимать слишком много пахотной земли. Ведь если плодородное поле повсюду, то все равно, где строить дом, а если на ферме есть каменистый участок, а то и скала, разумно возводить хозяйственные постройки здесь.

– Как фермеры борются с волками? Охотятся на лис? – спросила Дженни. – Без огнестрельного оружия это, наверное, не так легко…

– Охота для удовольствия у нас не приветствуется – какое удовольствие убить живое существо, которое по определению слабее и глупее тебя? А если волки наседают, вызывают санитаров, а то и армейские подразделения. Прежде фермерам разрешалась охота с ружьями, но случилось несколько инцидентов – не с гражданами, а с жителями, которые получили доступ к оружию, – и решили, что даже на волков лучше охотиться специалистам. Впрочем, если станет туго, огнестрельное оружие, как я полагаю, есть у большинства фермеров – ведь почти все они граждане. Зарегистрированные винтовки, именные пули – всего этого достаточно для того, чтобы оружие нельзя было использовать в неблаговидных целях. А застрелить волка, который подбирается к твоему жилью, – поступок вполне оправданный.

– И все-таки я не понимаю, – вздохнула Гвиневера. – Почти каждый, по твоим словам, имеет дома оружие – но преступлений с его применением практически не бывает.

– Бывают. С применением незарегистрированного оружия.

– Неужели никто не испытывает желания застрелить соседа, если знает, что в бою на шпагах ему не победить?

– Оружие получают только резервисты – для того, чтобы в случае необходимости противостоять внешнему врагу. А любой гражданин, отслуживший в армии, знает, что стрелять можно только во врага государства. Тем, кто этого не понимает, не разрешат служить в армии. Слишком горячих и глупых убивают на дуэлях еще в молодости. Естественный отбор.

Мы повернули на проселочную дорогу, где было всего две полосы, а потом и вовсе свернули на грунтовку. Дженни начала оглядываться по сторонам с беспокойством:

– Ты хочешь завезти меня в самую глушь? Зачем?

– Съем, – улыбнулся я. – Ты ведь уже поняла, что жители – не люди, а иностранцы полностью зависят от прихотей гражданина. Или все же нет?

– Наверное, нет, – протянула девушка.

Километра два мы ехали вдоль лесополосы – на обочине цвели кусты дикого шиповника, набухали бутоны пижмы. Никого вокруг – ни машин, ни людей. Засеянные поля – только на горизонте, жилья нет вообще. А потом мы въехали в лесополосу и из нее выскочили на поляну перед синей гладью озера. Большой скальный массив поднимался над водой, с другой стороны от этого массива, как я знал – видно отсюда этого не было, – в озеро впадала река Кундрючая. Дорога вела вверх, на поросшее травой навершие скального массива. Я поднажал, разогнался, и «Руссо-Балт» вылетел на холм, который теперь казался островом. Вода впереди, река сбоку…

– Красиво, – прошептала Дженни. – В Америке очень много красивых пейзажей, особенно в горах, но здесь мне тоже очень нравится.

– Одно из моих любимых мест.

– О нем сложены какие-то легенды?

– Не знаю. Русские поселения в этих краях не слишком древние. Хотя здесь, на границе Европы и Азии, происходило множество исторических событий, степные территории в последнюю тысячу лет были пограничными. Между кочевыми ордами и поселениями земледельцев, между христианским и мусульманским миром… Скифы сгинули неведомо куда очень давно, а после них здесь лежало Дикое поле. Казаки начали его осваивать каких-то триста лет назад. Для ордынцев тут было слишком холодно. Для русских – неспокойно. Так что легенд сложить пока еще не успели.

Мы вышли из автомобиля, по каменистой тропинке направились к воде. Легкий ветер трепал рыжие кудри Дженни. Моя стрижка была слишком короткой, я ветра не замечал, пока волосы девушки не начали щекотать мне лицо.

– Если стать и раскинуть руки, можно подумать, что летишь, – заметил я.

– Так делала героиня в каком-то фильме, – отозвалась Гвиневера и тут же подняла руки. Со стороны это, наверное, выглядело красиво. Я держал Дженни за талию и видеть нас не мог. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь увидеть всю нашу жизнь со стороны? Хотя бы после Страшного Суда? И каково будет соотношение приятных и красивых моментов с теми, за которые нам будет стыдно?

– Вода еще холодная? – спросила девушка.

– Прохладная. Но, если хочешь, мы можем искупаться.

– У меня нет купальника.

– Ну и что? Мы здесь одни. Да если кто-то и увидит издалека – что нам до него за дело?

Гвиневера посмотрела на меня с хитрой улыбкой.

– Выходит, тебя не смущает, что меня увидит кто-то другой?

– Смущает. Но никто не увидит.

– Врешь…

– В такое время тут появляются только рыбаки. Утром или вечером. И шум машины мы услышим.

– Ты врешь, что тебе не все равно, увидит меня кто-то или нет.

Гвиневера была не совсем права, но спорить с ней я не стал. Хорошенькая девушка, иностранная гостья, умная и раскрепощенная. Но любил ли я ее? Увы, нет. И она это чувствовала.

– Я буду купаться в любом случае.

– Иди.

– Постережешь мой клинок?

– Тут ведь никого нет. Зачем стеречь?

– А ты не хотела бы представить себя Феей Озера?

– Ты хочешь попробовать себя в роли Ланселота?

– Возможно… Только Фея Озера вручала «Экскалибур» королю Артуру.

Я быстро разделся до плавок, осторожно вошел в воду. Змееныш, притаившийся на дне, почувствовав колебания воды, уплыл куда-то по дну. Змей в этих местах хватало. Но рассказывать об этом Дженни я не стал. Вряд ли она станет бродить в густой траве одна.

Погрузившись по плечи – вода была не ледяной, как можно было ожидать для этого времени года, но довольно холодной, – я поплыл к видневшемуся метрах в двухстах островку. Несколько камней, несколько кустов – вот и весь остров. Но рыбаки бывали на нем часто.

– Я боюсь оставаться одна! – крикнула Дженни.

– У тебя есть клинок! И колдовская сила.

Девушка вынула шпагу из ножен и подняла ее над головой. Серебро тускло блеснуло в солнечных лучах. Мне начинало нравиться ходить с подарком Гвиневеры. Сначала я просто забыл сменить клинок, надевая после бала перевязь, потом не делал этого сознательно. Правда, серебряной шпагой я еще не дрался. Будем надеяться, в ближайшее время и не буду.

Звуки разносились над водой далеко. Из хутора, лежащего верстах в двух за озером, послышалось мычание коровы. Прислушавшись, можно было услышать гусиный гогот. Вдали раздавался шум двигателя.

Я оглянулся на Дженни. Девушка положила меч на камень так, что видна была только рукоять и небольшая часть клинка – достойная иллюстрация к легендам об Артуре, – и снимала джинсы. Туфельки уже стояли рядом с мечом. Чего не отнять у настоящих американок – так это отсутствия комплексов. Теперь она захотела искупаться – и будет купаться, даже если на нее придет глазеть вся соседняя деревня.

Оставшись в трусиках, девушка осторожно начала спускаться в воду.

– Смотри под ноги! – прокричал я, гребя к ней. Всё-таки надо было сказать про змей. Говорят, в воде они не кусаются, но кто их знает на самом деле…

– Камни острые, – пожаловалась Гвиневера. – А ты меня не подождал.

– Ты ведь отказалась купаться.

Впрочем, этим Гвиневеру было явно не смутить. Логика у женщин подгоняется под их интересы. Как в России, так и в Америке.

Девушка зашла в воду по колено и стояла, дрожа.

– Поплывем?

– Холодно…

– Назвался груздем – полезай в кузов. Знаешь такую пословицу?

– Слышала.

Я прижал Дженни к себе, от чего она охнула – я, наверное, после купания был тоже не слишком теплым, – и, медленно отступая назад, повлек ее на глубину. Вдвоем в воде стало гораздо теплее.

Мы плавали минут десять. Отражалась в зеркальной воде свежая зелень, над головой плыли огромные белые облака. Когда они закрывали солнце, сразу становилось холоднее. А потом на противоположный берег выехала машина – большой синий «Мерседес».

– И что они о нас подумают? – спросила Дженни.

– Тебе не все равно? Мы их не видели прежде и вряд ли увидим когда-то потом.

Впрочем, кое-что мне показалось странным. «Мерседес» просто остановился на берегу. Из него никто не вышел. Если на нем приехали рыбаки – зачем сидеть в машине? Влюбленной парочке разумнее было бы остановиться под сенью деревьев, а не выезжать на пляж – если они не собирались гулять или купаться. Впрочем, мало ли, какие побуждения могут быть у людей?

– И как я буду выходить из воды? – спросила девушка.

– С гордо поднятой головой, – улыбнулся я. – Представь, что мы нудисты. А ты даже в плавках. И, поверь, стесняться тебе совершенно нечего.

– Ты имеешь в виду, что у меня красивая фигура?

– Не только фигура.

– Глаз они с такого расстояния не увидят, – засмеялась Гвиневера.

– Может быть, у них есть бинокль. Обнадеживает?

– Конечно.

Мы выбрались на горячие камни и быстро оделись.

– Между прочим, у меня в машине есть тормозок, сообщил я.

– Что? – не поняла Дженни. – Я понимаю, что тормоза у тебя работают. И что?

– Тормозок – это обед, который берут с собой на работу или в поход. Так называют его в моем родном городе. Диалектное слово.

– Тормозок, – повторила Дженни. – Я запомню.

– Тормозок лучше съесть, а не запомнить. В термосе даже есть горячий кофе. Замерзла?

– Не очень, но от кофе не откажусь.

Мы пообедали на капоте автомобиля. Сыр так нагрелся в багажнике, что подтаял. «Мерседес» с противоположного берега не уезжал. Из него по-прежнему никто не выходил. Очарование одиночества под бездонным синим небом постепенно уходило. Мы сели в автомобиль и, подняв тучу пыли, умчались домой.

Утро выдалось ясным и свежим. На небе – ни облачка, ветер, шумевший всю ночь, стих. Орех едва слышно шелестел, но не постоянно, а словно бы шепча что-то время от времени.

– Пойдем в театр вечером? – поинтересовался я у Дженни. – Наверное, тебе надоело гулять по городу – хочется, так сказать, приобщиться к русской культуре? Театр у нас совсем не такой, как в Америке.

– С удовольствием посмотрю какой-нибудь спектакль, – ответила девушка, накидывая просторный шелковый халат изумрудного цвета на ночную рубашку. – А днем мы могли бы посидеть дома, поговорить. Я, честно говоря, устала. Хочется просто полениться – поваляться в постели, посидеть у камина, посмотреть телевизор… Сколько у тебя каналов?

– Сорок четыре.

– Неплохо. Я думала, меньше.

– Нет, у нас цензуры нет, а связь и телевещание развиты хорошо. Стало быть, я заказываю билеты?

Я снял трубку стационарного телефонного аппарата, но гудка не услышал. Телефон был отключен.

Что ж, редко, но бывает. Можно подождать, можно заказать билеты по мобильному. Я решил не экономить деньги и позвонить в театр сейчас – чтобы не забыть и чтобы билеты остались. Сходил за мобильником и обнаружил, что он не ловит сеть.

Не скажу, что я испугался или даже насторожился. Почувствовал легкое раздражение, не более того. Возможно, произошла авария на электрической подстанции, и ретранслятор сотовой сети остался без питания, так же, как и телефонная станция. Хотя и там, и там в случае неисправности электросети должны создавать напряжение резервные источники питания. Я включил телевизор, чтобы послушать новости. Вместо картинки по экрану бежала рябь. Звук заглушало дикое шипение.

Перебрав несколько каналов, я обнаружил, что сигнала нет ни на одном из них. Нереально! Электричество не отключили – значит общего развала электросистемы нет. Но разные телевизионные станции вещают из разных районов города, и все передатчики одновременно отключиться не могут! Значит, причина – не в отсутствии электричества. А, например, в том, что кто-то включил генератор помех.

Я подошел к окну сбоку и выглянул, приоткрыв штору. В саду возились чужие люди. Два человека копошились около входной двери, пытаясь открыть замок отмычками, еще один занял позицию на крыше гаража. В руках он держал нечто, подозрительно напоминающее короткоствольную винтовку или обрез охотничьего ружья. Перед воротами ворчал небольшой грузовичок – в таких часто возят хлеб и другие продукты для маленьких магазинов.

Дженни, заметив мой интерес к происходящему на улице, сделала шаг к окну.

– На пол! – приказал я, когда увидел, что она вступила в пятно солнечного света, падающего через стекло, – снаружи ее стало отлично видно. – Быстро на пол!

И, поскольку Гвиневера не торопилась выполнить мой приказ – скорее всего она просто не поняла, что я от нее хочу, – пришлось броситься к ней, сбить с ног и прижать к теплому паркету.

– Эй! – негодующе воскликнула Дженни откуда-то снизу. – Тебе не кажется, что это чересчур?

– Во дворе подозрительные люди. С огнестрельным оружием, – объяснил я. – Связь не работает.

Девушка испуганно пискнула.

– Мы в осаде?

– Вроде того.

– Они будут выбивать дверь и пытаться убить нас? Или тебя? Или меня?

– Нас или меня, – через силу улыбнулся я. – Потому что тебя я в обиду не дам. Не бойся.

Время подходило к девяти. С минуты на минуту придет Нина – и окажется лицом к лицу с вооруженными бандитами. Они могут использовать ее в качестве заложницы. Если мой человек будет у них в руках, я буду вынужден пойти им навстречу. Во всяком случае, выйти из дома, чтобы отбить свою домработницу…

Джении тихо спросила:

– Что ты намереваешься предпринять?

– Вызвать полицию не получится. Все каналы связи блокированы. Они привезли с собой «глушилку» – генератор помех. Соседи рано или поздно сообразят, в чем дело, и кто-то придет на помощь. Значит, они будут действовать быстро. Постараются ворваться в дом и…

– Чего они от тебя хотят?

– Скорее всего убить. Зачем еще врываться в дом гражданина с огнестрельным оружием? Вряд ли для того, чтобы мирно побеседовать. Поговорить мы могли и просто так – и лично, и по телефону.

Но чем я не угодил неизвестным бандитам? Месть за прошлое? Маловероятно. В таких случаях не проводят «войсковых операций» с «глушилками» и привлечением нескольких стрелков. Просто поджидают человека на темной аллее – пусть и с обрезом охотничьего ружья. Выходит, то, что они задумали, нужно сделать срочно. Ждать времени нет. Или они хотят продемонстрировать свою силу…

Что замечательного происходило в последние дни? В политической жизни страны, со мной лично? Выборы пройдут только через полгода, и я, хоть и намеревался баллотироваться в Думу, об этом даже не заявлял. Никаких крупных подрядов земство не заключало, так что конкурентная борьба исключается. Да и не станут наши капиталисты, даже самые отъявленные бандиты, стрелять в людей из-за того, чтобы заполучить хороший контракт. Стало быть, причина в Гвиневере. Только она нарушила привычный уклад жизни. Только с ее появлением за моим домом началась слежка, произошли какие-то странные стычки, покушения… А чем им не угодила Дженни?

Политика, политика. Я скрипнул зубами, удивляясь своей недальновидности. Отец Дженни, хоть и не сенатор – проиграл выборы в прошлом году, – видный представитель демократической партии Соединенных Штатов. Если с его дочкой что-то случится в России – кому это будет выгодно? В любом случае на пользу нашей стране это наверняка не пойдет. Как ни крути, Америка – один из главных партнеров России. Партнеров и в то же время конкурентов. Сейчас, когда отношения между странами потеплели, кому-то не терпится их испортить. Охотятся за девушкой, а не за мной. Охотятся враги нашего государства!

Внизу под дверью усилилась возня. Ее пытались сломать, но сделать это не так просто – я позаботился о безопасности своего жилища. Входную дверь можно только взорвать. И почему я так уверен, что они этого не сделают? Действовать нужно срочно!

– Дай мне какое-нибудь оружие, – попросила Дженни. Глаза ее вдруг стали такими печальными, будто она поняла всё вместе со мной. – Никита, я не хочу умирать!

– Не бойся, маленькая. Я не дам тебя в обиду.

Поднявшись на ноги, я скользнул в спальню. Мою тень кто-то увидел – грохнул выстрел, посыпались осколки стекла. Дженни пронзительно завизжала.

В спальне я полез под кровать. Если девушка наблюдает за мной со стороны, может совсем испугаться. За несколько дней она могла забыть, что у меня там хранится.

Я выдвинул стальной ящик, достал автоматическую винтовку Калашникова, поспешно вставил снаряженный магазин, снял винтовку с предохранителя и передернул затвор. Помимо винтовки и магазинов, в оружейном ящике лежала моя армейская шашка и два боевых десантных ножа. Один я сунул за ремень, другой бросил Дженни. Кожаные ножны глухо стукнули о паркет. Девушка решительно схватила нож – но в глазах у нее был ужас. За пояс я засунул еще один магазин. Больше мне вряд ли понадобится.

– Ты собираешься стрелять?

Ответить я не успел – страшный грохот оглушил нас. Нападающие взорвали входную дверь. Хорошо, что у них не хватило взрывчатки на целый дом. Или кто-то из нас нужен им живым? Например, Дженни? И они хотят не убить ее, а взять в заложницы?

Топот ног по лестнице после гула взрыва был словно и не слышен. Скорее я ощущал его кожей. Бородач с обрезом на изготовку влетел в гостиную, как взбесившийся носорог. И тут же получил пулю – я стрелял в грудь, промах в голову мог оказаться фатальным. Стандартный бронежилет пуля из АВК, выпущенная почти в упор, пробьет без вопросов. С усиленным бородач вряд ли бежал бы так резво, поэтому я мало рисковал.

Нападающий опрокинулся и загремел вниз по лестнице. Жаль. Лучше бы упал в комнате. Остальные враги не так боялись бы подняться в гостиную, да и контрольный выстрел сделать не помешает.

Я сделал шаг к пока еще целому окну. Человек на крыше гаража целился из ружья. Может, и не в меня, но в сторону дома. Увидев мой силуэт, поспешно выстрелил. Чавканье свинца, входящего в дерево, звон стекла – стрелок слегка промахнулся. А стрелял он картечью.

Поднимая винтовку, я перевел ее на стрельбу очередями. Короткая очередь. Еще одна. Куда-то я, несомненно, попал – стрелок с крыши болезненно дернулся и пальнул в воздух. Я вновь поставил переключатель на стрельбу одиночными и выстрелил прицельно в туловище противника. Он может понадобиться живым – но сейчас он не должен думать ни о чем, кроме себя и своей боли. Стрелять еще раз я ему позволить не могу.

Целым и невредимым оставался по крайней мере один из участников нападения. Я видел троих – это не значит, что их не может быть больше. Скорее всего в машине ожидает водитель. Кстати, о машине…

В магазине оставалось еще патронов десять. Еще раз переключившись на автоматическую стрельбу, я выпустил все оставшиеся патроны в закрытый тентом кузов грузовичка. Может быть, удастся подстрелить кого-то из врагов – но в принципе я хотел повредить «глушилку». Получится или нет – дело удачи. Размером этот ящик должен быть с большой телевизор. Есть хороший шанс попасть в какую-нибудь схему.

Поспешно отсоединив магазин, я заменил его следующим. Звонить по телефону некогда. Если «глушилка» заглохла, полицию должны вызвать соседи. Не каждый день в нашем районе ведется стрельба из автоматического оружия. Да и не каждый год…

Часы в холле пробили девять. Нина вот-вот появится. Обычно она задерживалась на пять—десять минут. До этого времени я должен разобраться с остальными бандитами.

Я представил, как спускаюсь по лестнице, и мне стало очень неуютно. Как ни крути, хоть головой вперед ползи, я буду отличной мишенью. Поэтому прикладом я выбил остатки стекла в окне и выпрыгнул на крышу веранды. Черепица, к счастью, меня выдержала.

Тонкий паренек с пшеничными усиками наблюдал за мной, прислонившись спиной к ореху. В руках у него был самострел – стальная трубка на деревянном прикладе. На перевязи – клинок, и клинок не из плохих. Я подумал о том, что мой клинок остался в гостиной, а драться против клинка с помощью АВК не очень удобно – я успел забыть приемы рукопашного боя, которые преподавали нам в армии. А в меня уже стреляли – еще один бородатый великан, неизвестно откуда появившийся посреди двора. В руках у него была такая же автоматическая винтовка, как и у меня.

Левую руку пронзила острая боль. Только бы кость не оказалась задета… Я ведь и стрелять с одной руки не смогу. АВК – оружие тяжелое, не пистолет. Вскинув винтовку, я срезал великана длинной очередью.

Худой паренек пальнул в меня из самострела. Картечь просвистела над головой. Кажется, кусок свинца оцарапал ухо. Торчали бы у меня уши сильнее – могло оторвать… Лопоухим быть не очень хорошо… Странно, какие только мысли не проносятся в голове даже в минуту большой опасности!

Я дал очередь по ногам неудачливому стрелку. Надо оставить хотя бы одного свидетеля, а самострел, похоже, однозарядный. Правда, может быть, под плащом парня спрятаны другие сюрпризы? Будем надеяться, что нет.

Есть ли еще кто-то во дворе? От этого зависели наши жизни. Патронов в магазине осталось немного, и, самое главное, я не знал, откуда ждать выстрела. Нервы напряжены до предела. В таком состоянии хочется стрелять не переставая, поливая огнем все вокруг. Только, действуя так, можно попасть в своих. Да и патронов не хватит.

Я рванулся к раненому парню, пока он не очухался, поднял его на ноги, закрылся его телом. Винтовка болталась на ремне – левая рука работала плохо. Со спины меня худо-бедно прикрывал орех.

– Кто ты такой? Сколько вас? – заорал я на ухо пареньку.

Тот только скрипел зубами: стоять на простреленных ногах – удовольствие слабое.

– Говори! – Я грубо встряхнул его.

– Монархический союз, – выдавил парень. – Можешь меня убить, но поступай так, как подобает дворянину.

– А ты, ворвавшись в мой дом с оружием, поступил как должно? – возмутился я.

– Ты – враг.

Да, эти ребята действительно считали своих врагов врагами страны. Значит, кодекс чести по отношению к ним не применим. Позиция удобная, но не слишком правильная – ведь монархический союз воевал практически со всеми. Группировка была похожа на секту – фанатичную, безапелляционную, тоталитарную. Террор, убийства, ненависть – вот что приходило мне в голову при упоминании союза… Как-то раз мне пришлось столкнуться с их предтечами – группировкой «Воины императора». Но это было давно… В последние несколько лет я с монархистами не общался! Значит, дело и правда в Дженни.

– Сколько вас? – прокричал я.

– Ничего не скажу, – просипел парень и вырубился. Хорошо хоть плюнуть в меня не успел.

Я шарил глазами по двору. Вроде бы никого. Валяется у приоткрытой двери бородач, который влез наверх первым, еще один лежит посреди двора. Тот, что на крыше, не подает признаков жизни. Интересно, все эти бородачи – слуги парня? А он какая-то шишка в монархическом союзе? Судя по клинку, юноша не простой, из хорошего рода.

Где же полиция? Выстрелы слышали, наверное, в нескольких кварталах. Неужели никто до сих пор не позвонил в участок или в управу, шерифу, в конце концов? Пусть они вывели из строя телефонную станцию, пусть мне не удалось вырубить «глушилку» – не могут несколько фанатиков лишить связи целый район!

Из окна осторожно выглянула Дженни. Я едва не пальнул по ней. Сидела бы на полу. А лучше – забралась в шкаф. Война – не женское дело.

– Спрячься!

– С тобой все в порядке? – Девушка сжимала в руках обнаженный десантный нож.

– Надо дождаться подкрепления! Мы не знаем, сколько их было! Враги могут появиться отовсюду!

– Так возвращайся в дом!

Это было неглупо, но реализовать план американки я не успел. С улицы раздался рев двигателя, и к забору подлетел полицейский вездеход – последняя модификация «КамАЗа». Оттуда выскочили несколько парней в форме и с револьверами. Я сбросил с плеча винтовку, поднял руки и прокричал:

– Я хозяин этого дома!

Полицейские тут же взяли меня на прицел. Все верно: говорить я могу все что угодно – в моих руках только что было огнестрельное оружие. Издали приближался рев моторов еще нескольких автомобилей.

Через минуту подъехал «Руссо-Балт» оперативников полиции, за ним – еще один автомобиль, из которого выбежали люди в штатском. На пиджаках у них блестели серебряные значки Службы Безопасности. В руках – короткоствольные винтовки.

– Гражданин Волков! У вас все в порядке? – прокричал мужчина в сером костюме со знаком СБ.

– Госпожа Смит жива. Она в доме. Я видел четверых бандитов. Один – на крыше сарая.

– Вяжите всех, кроме Волкова и его гостьи, – приказал оперативник. – «Скорая» сейчас приедет. Мы должны спасти всех, кого сможем.

Нина опоздала очень своевременно – на этот раз на целых пятнадцать минут. Ей оставалось только затереть кровь. Трупы и тяжелораненых увезли быстро, оперативник в сером костюме – Павел Филатов – допросил молодого человека, который пострадал меньше всех. Тот повторил, что принадлежит к монархическому союзу, но, немного оправившись, начал утверждать, будто бы покушение было совершено исключительно из-за его личной неприязни ко мне, ибо он считает меня врагом Родины.

Я не обиделся. Если монархист считает меня своим врагом, может быть, я недаром прожил жизнь, сделал что-то полезное для страны? Хотя скорее всего монархист лукавил. Покушался он не на меня, а на Дженни. Нездоровая активность вокруг моего дома во время приезда Гвиневеры – не случайное явление. Разве что сама девушка притягивает скандалы и несчастья? Но в судьбу я не слишком верил. Человек может влиять на свою жизнь и на то, что творится вокруг него. Хватило бы сил.

Когда мы остались втроем, Филатов, три раза извинившись передо мной, мягко, но настойчиво предложил Дженни:

– Уезжайте домой, госпожа Смит. Или отправьтесь в такое место, где мы сможем обеспечить вашу безопасность. Например, в Крым, в один из закрытых санаториев службы безопасности – мы предоставим господину Волкову возможность приобрести путевки. Или съездите на Гавайи – не думаю, что террористы смогут оперативно добраться туда.

– Вы так считаете? – улыбнулся я.

– А вы – нет? – обиделся Филатов.

– У меня имелся печальный опыт. Не обращайте внимания… Наверное, вы служите в городском управлении недавно?

– В городском – только три года. До этого работал в Харькове. Но я не понимаю, какое это имеет значение?

– Не важно, господин Филатов. Дело давнее…

– А с Гавайев вам и домой лететь проще – почти рядом, – продолжил контрразведчик. – Поймите, здесь вы будете находиться в постоянной опасности.

– И Никита не сможет защитить меня? Или его тоже арестуют?

Гвиневера впервые с момента нападения заговорила длинными предложениями. На все мои вопросы до сих пор она отвечала односложно, а с полицейскими вообще не разговаривала – только качала головой, словно не понимала. Я даже начал беспокоиться.

Мне стало одновременно и приятно, и не по себе. Не очень хорошо я защищал ее до сих пор… С другой стороны – кто мог предположить, что на Гвиневеру начнется настоящая охота? А надо было!

– Уверен, что вопрос о несанкционированном применении оружия не будет поднят, – успокоил девушку Филатов. – Гражданина осаждали в его доме вооруженные люди, отбиться от них другим способом он не имел возможности, вызвать помощь – тоже. В этом случае гражданин может сам классифицировать угрозу и поступать согласно собственному разумению. Даже если монархический союз или какая-нибудь общественная организация подаст на господина Волкова в суд, любой состав присяжных его оправдает. Применение огнестрельного оружия было целиком и полностью оправданно.

– А если бы оно не было оправданно? Чисто теоретически?

– Если нет, тогда господина Волкова лишили бы гражданства и судили за убийство. Но, еще раз повторю, ему ничего не грозит. А вот вы подвергаете свою жизнь риску.

– Из-за меня гибнут люди, – вздохнула Гвиневера. – Никиту тяжело ранили…

Я погладил перевязь на руке:

– Вовсе не тяжело. У страха глаза велики. Пуля прошла навылет, похоже, даже связки не повреждены.

– Получится ли у меня улететь сегодня? – почти без паузы спросила Дженни. – Не хочу, чтобы из-за меня у кого-то были неприятности. Хотя я совсем не поняла, почему эти монархисты на нас нападали. Зачем какие-то люди цеплялись к нам в Константинополе. И кто, наконец, следил за нами все это время?

– На эти вопросы ответить довольно легко. – Филатов поднял глаза к потолку – наверное, ему не терпелось уехать на работу. – Некоторые люди, которые следили за вашими передвижениями и прикрывали вас, работали на контрразведку. Пару раз вы их заметили – мы официально приносим извинения за вторжение в вашу частную жизнь, но меры были оправданны. К сожалению, наши аналитики не могли предположить, что вы пойдете гулять в рабочие кварталы среди ночи. Причем в первую же ночь после приезда госпожи Смит. Мы плохо сработали, не обеспечили сопровождение, и на вас было совершено нападение. Кто стоял за бандитами, покажет следствие.

– И все же интересно услышать вашу версию, – попросил я. Теперь стало ясно, что незнакомец в аэропорту работал на контрразведку. Наверное, не он один встречал самолет, но остальных работников службы безопасности я просто не заметил. – Меня удивил масштаб операции и то, как профессионально она была проведена. В первую же ночь! Собрать нескольких жителей, заставить их напасть на нас, применив стимуляторы – ведь дело не обошлось без стимуляторов?

– Да, молодые люди были в состоянии наркотического опьянения. – Филатов поморщился. – Я могу предполагать, что молодежь спровоцировал на нападение агент Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки.

Гвиневера фыркнула.

– То есть вы хотите сказать, что меня, гражданку Соединенных Штатов, хотела устранить наша разведка? Какая дикость!

Контрразведчик ничуть не смутился и не обиделся.

– Скорее всего вас бы в обиду не дали, – объяснил он. – Ведь господин Волков слышал, что действиями парней кто-то руководил. Резидентура ЦРУ проверяла, насколько тесен контакт Никиты Васильевича с контрразведкой. Не является ли он, вообще говоря, нашим сотрудником. Ведь на подмогу господин Волков мог позвать кого угодно. Контрразведчик в первую очередь звал бы на помощь своих… Это, так сказать, «мягкая» версия.

– Есть и «жесткая»? – нахмурилась Гвиневера.

Филатов поднялся из кресла, подошел к окну, выглянул во двор. Его люди курили около забора – мне было видно это из своего кресла.

– Конечно, – медленно проговорил контрразведчик. – Полагаю, что события могли развиваться так, как я только что предположил, если бы разведка США действительно заботилась о вас, выполняя свой конституционный долг. Но это – случай идеальный. Не исключен и вариант провокации. Дочь несостоявшегося сенатора и одного из лидеров Демократической партии США убивают в «отдаленной и дикой России»… Кто только не мог разыграть эту карту. ЦРУ – не монолитная организация. Всегда найдется сотрудник, имеющий свои интересы в политике, бизнесе, в конце концов, просто неприязненно относящийся к конкурентам и готовый нарушить закон. Провести расследование на территории России специалистам из конкурирующего агентства национальной безопасности или военной разведки нелегко. Цель достигнута, концы в воду…

– А российская контрразведка? – спросила Дженни. – Если на меня и в самом деле покушались наши шпионы, они сильно рисковали.

– Значит, ставки были высоки. Кстати, наши монархисты добивались всё того же – охлаждения отношений между Америкой и Россией, более того, между Демократической партией США и Конституционно-демократической партией России, к которой принадлежит господин Волков. Монархисты, хоть и не набирают на выборах больше десяти процентов, продолжают играть по-крупному. Скандал, в котором участвует представитель Конституционно-демократической партии, для них очень выгоден. А граждан других государств они за людей не считают, так же, как и активистов любых демократических партий.

– В Константинополе с нами тоже оказался замаскированный монархист, который, бросив все дела, помчался по явкам и квартирам и организовал «передачу послания» в Америку, – предположил я. – Недаром какой-то парень пытался купить билеты на чартер за любые деньги. Знать бы – можно было поймать его еще тогда… Среди нападавших его не было – скорее всего незадействованный член монархического союза.

– Еще скорее – нанятый монархистами человек, – отозвался Филатов. – Наши люди осуществляли наружный контроль возле Дома офицеров – одиозных личностей там не наблюдалось, тех, кто проходит в «черных» списках, – тем более. А парню, даже если мы его найдем, нечего инкриминировать. Он просто хотел улететь в Константинополь.

– Понимаю. Но все же…

– И еще одна ошибка в ваших рассуждениях: если бы в самолет на самом деле попал боевик монархистов, вы бы не отделались так легко. Найти оружие в Константинополе проще, чем здесь, боевик вполне мог обстрелять вас на улице. Поэтому скорее всего данные на вас были переданы константинопольским сообщникам террористов по телефону, факсу или электронным письмом. Система «Эшелон» не всемогуща, мы не контролируем всего потока писем. Достаточно соблюдать элементарные правила осторожности и не писать с «засвеченных» адресов. А константинопольские «активисты» организовали провокацию, которая была им под силу… Скорее всего операцию в Константинополе проводили и местные монархисты, и резидент ЦРУ. Им нужно было набрать больше компромата на вас, Никита Васильевич. Самое любопытное, что статьи об избиении жителя в газетах пока не появились – ждут своей очереди.

– И еще один вопрос: камень с запиской – чьих это рук дело?

Филатов смущенно улыбнулся и хмыкнул.

– Вы ведь и сами вычислили? Надеюсь, простите меня? Контрразведка готова возместить ущерб. Вы и ваша гостья были слишком беспечны, и мы попытались внушить вам мысль о том, что стоит проявлять больше осторожности. Увы, настоящего гражданина не испугаешь – во всяком случае, подметными письмами.

– У меня нет к вам претензий.

– Не буду больше вас утомлять. – Контрразведчик поднялся и направился к выходу. – Ваше решение остается в силе, госпожа Смит? Вы улетаете?

– Да, сегодня, если удастся купить билеты, – заявила Гвиневера.

Филатов попросил:

– Господин Волков, вы меня проводите? Нужно тщательнее запереть двери.

Я вышел вслед за контрразведчиком в холл, спустился по лестнице. У дверей Филатов сказал:

– Хочу принести вам официальные извинения от имени руководства регионального отделения контрразведки. Наши вооруженные сотрудники, которые осуществляли дежурство около вашего дома, были нейтрализованы. Они сменялись в девять часов утра – двое дежурных уходили домой, на их место заступал один наблюдатель. Когда бандиты включили «глушилку», он не смог сообщить нам о нападении и выработать оптимальный план действий для себя. Поэтому помощь не подоспела вовремя, и вам пришлось отбиваться от бандитов самому.

– Ваш человек погиб? – спросил я, заметив обтекаемость формулировок Филатова.

– Его тяжело ранили.

– Приношу свои соболезнования. Но почему я не слышал выстрела?

– В нашего человека стреляли из арбалета.

Я не стал выражать протест в связи с тем, что за моим домом постоянно вел наблюдение пост контрразведки. В такой ситуации это было бы ханжеством. Хотя, конечно, мало радости в том, что они следили за нами во все глаза – того и гляди еще и прослушивали наши с Дженни разговоры. А что, очень удобно – всегда можно узнать, куда мы собираемся, услышать, если в доме что-то неладно. Но, устанавливая наружное наблюдения за домом, контрразведка не нарушала никаких законов, а факт прослушивания нужно доказать. Может быть, и не было никакой «прослушки».

Парня, который не смог защитить ни нас, ни себя, просто жаль…

– Прошу вас никого не наказывать, – только и оставалось сказать мне. – Пусть семья молодого человека получит все полагающиеся компенсации. Надеюсь, он выживет… Кто знает, каким бы был оптимальный вариант поведения в данной ситуации? Открыть пальбу в воздух и созвать соседей – значит подвергнуть риску ни в чем не повинных людей. Атаковать террористов – слабая надежда на успех. Вряд ли у вашего наблюдателя было оружие мощнее, чем малокалиберный пистолет или револьвер с резиновыми пулями.

– Да, и это его подвело. А еще невнимательность. Вы, при всем нашем уважении, не работаете в контрразведке, – криво усмехнулся Филатов. – Он обязан был сделать кое-что… Но отсутствие претензий с вашей стороны, несомненно, будет учтено. Приятно иметь дело с понимающими людьми.

– Я гражданин.

– Если бы все и всегда помнили о своем гражданском долге… Всего наилучшего, господин Волков.

– И вам успехов.

Дженни, оставшаяся наверху, плакала.

– Не хочешь уезжать? – спросил я.

Девушка подняла на меня полные слез глаза, всхлипнула и спросила:

– А ты как думаешь?

– Ты можешь остаться…

– Я ничего не могу! Все предопределено. Любой шаг в сторону жестоко наказывается. Я поддалась соблазну приехать к тебе – скольких людей это погубило?

– Не знаю. Не считал.

– Ты даже потерял счет убитым и покалеченным, тем, кто пойдет в тюрьму и на каторгу…

– Они сами выбрали свой путь. Не здесь, так в другом месте их ждала та же участь.

– И я о том же! Все предопределено… И нам не вырваться из замкнутого круга. Мы провели рядом несколько ночей – но вместе нам никогда не быть.

– Ты так думаешь?

– Знаю! Мне нельзя оставаться здесь – по многим причинам. Я не хочу навсегда бросать свой дом… А ты никогда не уедешь в Америку.

– Да, я не смогу оставить Родину. Здесь я родился и здесь умру.

– Летать друг к другу по выходным мы не сможем… Да и зачем?

Мне было неловко. Вскружил девочке голову, дал какие-то надежды – и теперь остается только помахать вслед вышитым ею же платочком? Для меня наши отношения были приятным приключением, но я должен был предположить, что для молодой девушки роман в чужой стране – нечто большее, чем роман. Она хотела продолжения, прекрасной сказки, великих жертв – но продолжения не предвиделось.

Такова суровая правда жизни. Долг сильнее любви. Привычка – сильнее увлечения. Да и любил ли я Гвиневеру? Во всяком случае, не так безрассудно, как любят в молодости, когда думают только о любимой и готовы совершить ради нее все, что угодно. Мне было с ней хорошо, но кардинально менять свою жизнь я не собирался, хотя, наверное, мог…

Уехать в Америку, поступить на завод к ее папе, спустя пару лет войти в совет директоров компании, а потом, возможно, и возглавить ее. Перспективы, о которых несчастный Юрий Кузьменко, ранивший на дуэли своего товарища по колледжу, мог только мечтать… Но я не был молодым пареньком, грезившим о карьере и быстром обогащении. Возможно, я имел не так много денег, как многие, – но мне хватало. Мне никогда не стать миллионером, но я буду жить дома, а не в далекой чужой стране, где машины ездят по правой стороне, а граждане не носят на поясе клинок, зато не брезгуют положить в задний карман джинсов пистолет… Я – русский и горжусь этим. Мне не жить без России.

– В жизни приходится чем-то жертвовать, – вздохнул я, обняв девушку за плечи. – Ты найдешь хорошего американского парня, а я… Я буду помнить о тебе.

Филатов забронировал для Дженни билеты на рейс до Москвы. Там она должна была пересесть на самолет до Владивостока. Разница между самолетами – всего час. В Москве организация монархистов экстремистского толка особенно сильна, но Дженни будут охранять, да и я провожу ее в столицу. Полтора часа туда, полтора – обратно. Что такое расстояние в тысячу километров в современном мире?

Из Владивостока путь Гвиневеры лежал в Гонолулу, на Гавайи. Дожидаться рейса придется три часа. А уже с наших тихоокеанских островов Дженни полетит домой, в Сиэтл. Это практически рядом.

В аэропорт я приехал на своем автомобиле – несколько часов подождет меня на стоянке. Следом за нами, не скрываясь, ехал вездеход – «КамАЗ» службы безопасности. Мы оставили машину на стоянке, прошли в просторный холл аэропорта, зарегистрировались на рейс. Дженни задумчиво теребила воротник пиджака – обратно она решила лететь в строгом костюме, который прежде ни разу не надевала. Глаза печальные, брови сдвинуты… Видно, девушка была обо мне не слишком хорошего мнения. Я ожидал, что она спросит еще о чем-то, и все же вопрос меня удивил.

– Никита, а тебе приходилось расставаться с любимой по своей воле?

– По своей воле – сильно сказано. Но, думаю, печальная история любви найдется у каждого человека. Мы выбираем, нас выбирают… Когда я только отслужил в армии и начинал работать, был один случай… Кстати, и там были замешаны монархисты. Мне пришлось участвовать в погонях, раскрывать серьезные преступления… История повторяется, кто бы что ни говорил. Если хочешь, я расскажу.

– Конечно, хочу.

– Успею ли до Москвы? А в Гонолулу я с тобой сейчас не полечу. Тем более я там уже бывал. Именно тогда.

– Да? Интересно. Гонолулу – хороший город?

– Знаешь, я не успел ощутить этого в полной мере. Дела там были еще те… Слушай…

Глава 2 Шериф

Мирная жизнь – точнее, жизнь гражданская, – начинала налаживаться. Прошло две недели с того момента, как я приехал из Ставрополя и положил автоматическую винтовку Калашникова в стальной ящик под кроватью. Жил я в офицерском общежитии – квартиру, на получение которой по сертификату имел право после окончания действительной службы, еще не выбрал.

Общежитие, хоть и напоминало казарму – там мы обитали по два человека в комнате, а «на гражданке» комната принадлежала мне одному, – было вполне благоустроенным. Душ и туалет в каждой комнате, две кухни на этаж… В казарме с удобствами было хуже, зато кормили централизованно. Сейчас я часто ходил в кафе – готовить самому не хотелось, хотя все условия для этого имелись. Говорят, что армейская жизнь дисциплинирует. Это верно. Но в некоторых вопросах и развращает – младший офицер может совершенно не заботиться о еде и об одежде. То есть заботы эти своеобразны: ты должен накормить своих солдат в любых условиях и держать одежду в приличном состоянии. Но это совсем не то что готовить самому и выбирать, пиджак какого фасона купить.

С военными привычками пора завязывать. Я уже побывал на тракторном заводе, куда меня без проблем принимали инженером, посетил офис городских электрических сетей – там тоже можно было трудоустроиться, но работа была специфической – со многими льготами, но и своеобразными обязанностями. Энергетическая безопасность – основа экономики. Служба в электросетях во многом напоминала армейскую – с ночными дежурствами, жестким графиком отпусков, строгой дисциплиной. А я не для того ушел из армии, чтобы получить ее безопасный эрзац. Опасностью настоящего офицера не напугаешь, а вот неукоснительное соблюдение дисциплины не всегда по вкусу тем, кто не собирается связывать с армией всю жизнь…

Сегодня я намеревался посетить еще одно предприятие – телефонную компанию Максимова. Фирма частная, какие в ней подходы к служащим – нужно выяснить. Делом занимаются интересным – внедрением беспроводной связи. Пока что каждый аппарат стоит очень дорого, но, по прогнозам, лет через десять мобильные телефоны перестанут быть роскошью. Правда, по специальности я не связист – но за спрос денег не берут. Может, господин Максимов захочет взять только что отслужившего положенные четыре года офицера и положит ему зарплату, скажем, в пятьсот рублей… А если меньше – так лучше уж идти на тракторный завод. Надежнее.

На улице стоял мороз – градусов десять ниже нуля. Для нашего южного города температура низкая и непривычная. Из теплых вещей у меня был только армейский бушлат на синтепоне. Его я и надел, нацепив поверх перевязь с клинком. Немного комично, под такой бушлат больше подходила автоматическая винтовка или кобура с пистолетом, – но я теперь не в армии.

Надел я и армейские ботинки – теплой гражданской обувью обзавестись еще не успел, руки не доходили. Перед потенциальным нанимателем было даже немного стыдно: подумает, что я давлю на патриотические чувства – только что вышедший в запас офицер, которому даже не на что приобрести одежду… На самом деле я купил модное драповое пальто и отличные легкие туфли, рассчитывая на теплый климат, – но тут ударили морозы. Пальто продувалось морозным ветром, и бродить в нем по городу без машины вряд ли разумно. А на собственный автомобиль я еще не заработал даже с учетом всех армейских премиальных.

Одевшись, я спустился на первый этаж – лестница, как и в офицерской казарме, застелена ковровой дорожкой, только в общежитии дорожка не совсем идеально вычищена. Консьержка, Зинаида Петровна, неодобрительно взглянула на мой бушлат. Еще и шпага поверх него, а не под плащом, как принято… Но ничего не сказала – в ее обязанности, как ни крути, не входит следить за внешним видом жильцов. Хотя женщина суровая, при случае может высказаться. Считает, что таким образом соблюдает государственные интересы. Гражданка, между прочим, а не жительница – хотя образование у нее неполное среднее. Но заработала гражданство многолетним трудом в государственных структурах. У нас в общежитии у Зинаиды Петровны закат карьеры. По ее словам, она и в министерстве вахтером сидела, и на оружейном заводе. Словом, там, где требовалось Родине.

Не успел я переступить порог, как в лицо ударил ледяной ветер, да еще и с мелкой порошей. Солнце скрыто густыми серыми облаками. Мрачно, холодно, тоскливо… Быстрым шагом, почти бегом я направился к остановке. На такси ехать дорого и незачем, пешком идти далеко и холодно. Две остановки, пересадка, еще несколько остановок – я точно не знал сколько, – и я буду на месте. Контора Максимова ближе к центру, в старой части города, – да только какая мне разница? Если сговоримся, выберу квартиру ближе к работе. Хотя Западный район мне нравится больше. Зеленее, дома новые, дороги лучше. На старину красиво смотреть, но жить в доме, где проектом не предусмотрен водопровод и трубы все время перемерзают, а канализация забивается, – удовольствие слабое. Пусть даже здание построено в прошлом, а то и позапрошлом веке и является историческим памятником – тем, кто живет в нем, от этого не легче.

Автобус подошел, обдав меня и двух пожилых женщин черным облаком выхлопных газов. На морозе двигатель работал плохо, топливо сгорало не полностью. В последний момент к автобусу подлетел высокий мужчина лет сорока пяти в дорогом драповом пальто. Ножны с клинком он держал в руке – словно взял оружие впопыхах. Впрочем, скорее всего так оно и было – опаздывал куда-то.

Мест в автобусе хватало, и я сел ближе к передней двери. Можно было вообще не садиться, ехать всего четыре остановки, но, с другой стороны, зачем стоять? Мужчина, догнавший автобус, опустился в кресло позади меня и часто задышал – пробежка далась ему нелегко, а может быть, он был чем-то болен. Терять форму в таком возрасте еще рано – особенно если ты гражданин и носишь шпагу не только как знак статуса.

Двигатель зарычал, автобус, пробуксовывая, тронулся. Столичные пассажиры сейчас достали бы газеты, журналы или покетбуки и углубились бы в чтение. Точнее, попытались бы углубиться – вряд ли атмосфера общественного транспорта способствует вдумчивому чтению. В армии мне довелось полгода служить в столице, иногда приходилось ездить и на общественном транспорте. В нашем городе расстояния не так велики, и хотя читать любят не меньше, в дороге этим не занимаются.

Перед остановкой «Волжский проспект» я поднялся и пошел к выходу. Мужчина, который догонял автобус, опять заторопился – вскочил, обогнал меня, едва не оттолкнув… Что ж, бывает – наверное, человек и в самом деле спешит. На ступеньках он споткнулся, уронил ножны с клинком, а сам чудом не упал лицом в снег. Я поднял его шпагу, вышел, протянул оружие мужчине:

– Скользко…

Моя реплика незадачливого пассажира, похоже, возмутила. Он был раздосадован своей неловкостью, а раздражение спроецировал на меня.

– Не так уж и скользко. То, что я не так ловок, как прежде, не повод, чтобы издеваться надо мной. Хоть я и выгляжу пожилым человеком, отпор по-прежнему могу дать.

– Издеваться? Извините, пожалуйста… Я ничем не хотел вас обидеть. Мне кажется, в моих словах не было ничего дурного.

– Вам только кажется. А почему вы считаете, что хватать чужой клинок, даже если хозяин его уронил, допустимо?

– Еще раз извините. Я хотел помочь. Не предполагал, что мой поступок вызовет ваш гнев.

Автобус обдал нас облаком удушливого дыма и отъехал.

– В тех местах, где я жил прежде, такой поступок считался несмываемым оскорблением, – продолжал возмущаться мужчина.

Меня его поведение начало раздражать. Попытался ему помочь – нарвался на брань. Извинился, и, похоже, мой собеседник решил покуражиться надо мной. Но драться по такому пустячному поводу попросту глупо. К тому же я в гораздо лучшей форме – не вызывать же мне на дуэль если не старика, то, во всяком случае, человека, который вдвое старше меня, да еще и пробежать десять метров, не запыхавшись, не может?

– А у нас помочь спутнику всегда считалось нормальным, – ответил я. – У вас больше нет ко мне претензий?

– Да вы зарываетесь, молодой человек! Позвольте, я вас примерно накажу. Не смотрите, что я двигаюсь неловко, – шпага из моих рук не выпадет.

– Вы меня вызываете?

– Да! А вы думали отделаться извинениями?

– Что ж, я готов. Когда и где?

– Здесь и сейчас! – решительно объявил мужчина.

Я оглянулся по сторонам. На людном обычно месте – перекрестке Волжского проспекта и Донской улицы – сейчас было совсем немного народа. Продавец газет, две торговки с семечками, несколько женщин, ожидающих автобус.

– Прямо здесь? Мы помешаем людям.

– Отойдем во двор.

– И будем драться без секундантов?

– Я не собираюсь вас убивать. Только пущу кровь – чтобы она не слишком ударяла в голову. А «скорая» сюда приедет быстро.

Ситуация мне решительно не нравилась. Какой-то странный, ничем не спровоцированный вызов. Противник отказывается принять извинения, хотя в таких случаях этим, как правило, ограничиваются. Может быть, он бандит? Мошенник? Надел под пальто панцирь, хочет меня убить и ограбить? Но что у меня можно взять? Даже по одежде заметно, что я не миллионер. Да и не ездят молодые миллионеры с городских окраин на автобусах.

Может быть, он просто сумасшедший? Не гражданин, а житель, который украл у кого-то шпагу и сейчас хочет пустить ее в ход? Или он просто пьян? Нет, на пьяного мой противник похож не был. Только глаза блестели как-то подозрительно… Было такое ощущение, что ему очень весело. Может быть, он наркоман? Хотя наркоман в таком возрасте – это очень сомнительно. Люди с неуравновешенной психикой, граждане они или жители, редко доживают на свободе до таких лет. А никакой нормальный человек наркотики употреблять не станет.

– Так что, вы не испугались, молодой человек? Или поджилки трясутся? – продолжал провоцировать меня мужчина.

Конечно, я поступал неправильно. Никогда не нужно давать волю чувствам и идти на поводу у таких наглецов. Хочешь дуэль – изволь, но по моим правилам, в удобном для меня месте и в удобное время. Однако кто из нас идеален? Кровь и правда бросилась мне в голову. Я хотел наказать нахала прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик. Не убивать его, конечно. Обезоружить, сломать шпагу и пнуть от души – не приставай к нормальным людям, которые тебя не трогали!

– Идемте. – Я коротко кивнул, сдерживая готовое прорваться раздражение.

– Вот тут как раз двор удобный. – Мужчина указал за угол большого серого дома. Складывалось ощущение, что он знает все здешние закоулки или дрался в этом дворе не раз. А может, его ждут там сообщники? Но кому и зачем я мог насолить? Я и в городе всего-ничего… Только и успел, что оформиться в общежитии, посетить несколько предприятий в поисках работы и записаться в фехтовальную школу – навыки нужно совершенствовать. А брать у меня, по большому счету, нечего. Армейский сертификат на квартиру – именной.

Я положил руку на эфес клинка, пропустил мужчину вперед. Тот смело повернулся ко мне спиной, зашагал по заснеженной тропинке между черных стволов деревьев – подальше от людских глаз. И куда только пропала его одышка? Странно, очень странно.

Дворик, выбранный моим противником, действительно оказался глухим. Три контейнера для мусора, протоптанная к ним дорожка, расчищенная площадка – на ней, наверное, играли в хоккей или футбол ребятишки. Но утром их здесь не было.

– Хотел бы знать, с кем имею честь скрестить клинок, – заявил я, когда мы остановились посреди площадки.

– Петр Михайлович Голицын, – представился мужчина. – А вас как зовут, молодой человек?

– Никита Волков, – машинально ответил я.

Стало быть, я собираюсь драться с Голицыным? Представителем одной из древнейших дворянских фамилий? Да быть того не может. Он меня обманывает. Чтобы кто-то из Голицыных вот так прицепился к только что отслужившему действительную офицеру или солдату – даже с целью просто его «поучить»? Быть не может… Воспитание не то. Хотя ни о каких Петрах Михайловичах Голицыных я прежде не слышал – но я, по большому счету, не знаток дворянских родословных древ. Сам не «голубых» кровей, предки получили дворянство за службу… Да и историей увлекался постольку поскольку. Мне больше по душе точные науки.

Между тем мужчина сбросил прямо на снег пальто – под ним оказался дорогой костюм. На лацкане пиджака тускло блестел орден Святого Владимира…

– Ну же, молодой человек! Вы раздеваться не станете?

Я не мог поднять клинок на заслуженного человека, орденоносца. Хотя вел он себя неподобающе. Точнее, вел он себя как раз вполне достойно – только вызов его был надуманным. Но и просить прощения еще раз было просто глупо. К тому же теперь это трактовалось бы как робость перед фамилией и положением этого человека. Поэтому оставалось только скинуть бушлат и обнажить шпагу.

Голицын усмехнулся, зачем-то снял перчатки. И тут на душе у меня сделалось совсем пасмурно. На безымянном пальце левой руки моего противника сверкало кольцо лимонного золота с ярко-синим сапфиром. Знак академической фехтовальной школы, к мастеру которой я записался совсем недавно. А я, хоть и дрался неплохо, прекрасно понимал, что против мастера не выстою и двух минут.

– Начнем? – поинтересовался я, прикидывая, какие шансы у меня отделаться легкими телесными повреждениями.

– Отказаться от боя не хотите? – усмехнулся Голицын. Взгляд, брошенный на кольцо, от него не укрылся.

– Гражданину не пристало отказываться от боя, Петр Михайлович, – покачал головой я. – Видит Бог, я не виновен перед вами – но, если вы хотите получить удовлетворение, вы его получите.

– Что ж, нападайте, молодой человек.

– Нападайте вы. Я не имею к вам претензий.

Голицын начал наступать. Стандартная позиция, выпад, поворот. Отбил мою шпагу, контратаковал. Двигался он неспешно, и все его действия очень напоминали движения моего нового учителя фехтования. Словно бы он и в самом деле решил преподать мне урок – но не хорошего тона, а боя на шпагах.

Ложное движение, выпад, тоже оказавшийся ложным, неудачная контратака с моей стороны – и Голицын зафиксировал шпагу в сантиметре от моей груди.

– Попался, – констатировал он, довольно усмехнувшись.

– Признаю себя побежденным. – Я опустил шпагу.

– Нет дерись! – возмутился Голицын. – Я не получил должного удовлетворения! Вперед!

Мы опять начали фехтовать. Как я ни старался, ни увеличивал темп, поймать мастера мне не удалось ни разу. Не то чтобы ударить на поражение – даже зацепить его не представлялось возможным. А двигался он теперь на удивление быстро и ловко. С трудом верилось, что этот человек мог споткнуться на выходе из автобуса и тем более выронить клинок. Одышки тоже не было.

– Огнестрельным оружием хорошо владеешь? – поинтересовался Голицын после очередной быстрой атаки.

– Лучше, чем шпагой, – зачем-то признался или похвастался я. – Только из армии вернулся, если вы не догадались.

– Да все я понял… Работа тебе нужна?

Я вздрогнул.

– В каком смысле?

Голицын вновь остановил шпагу – на этот раз около моего горла.

– Тебя слишком легко смутить. Это не очень хорошо.

– Я только начал тренировки по фехтованию. В армии мы занимались другим, не было возможности посещать тренера.

В конце концов, я не совсем дурак, и теперь, когда Голицын мне представился и два раза не использовал возможность ударить наверняка, понял, что его вызов был лишь предлогом посмотреть, как я фехтую. Но для этого ведь существуют и более простые способы. Значит, цель у него другая. Выяснить, как я поведу себя в экстремальной ситуации. Но откуда он меня знает? Как нашел?

Глупо верить в случайные встречи на улице. Шел по улице князь Голицын, встретил подтянутого молодого человека и решил проверить его на прочность. Чтобы дать какое-то важное поручение… Нет, так не бывает!

Может быть, он просто сумасшедший, хоть и Голицын? Или бандит? В конце концов, и дворянин может быть бандитом – в истории случалось всякое. Но вот то, что он мастер академической школы… Как ни парадоксально это звучит, редко человек, достигший такого мастерства в фехтовании, становится на антиобщественный путь. А если и становится, то долго не живет. Так что скорее всего это самый настоящий Петр Михайлович Голицын. Вполне адекватный. И совершенно непонятно, чего он от меня добивается.

– Будем продолжать бой? Ты не хочешь взять реванш?

– Вряд ли мне это сейчас удастся. Может быть, через год или два.

– Разумно. – Голицын широко улыбнулся. – Тогда одевайся. Замерзнешь. У меня к тебе есть разговор.

– Я догадался.

– Вот как? О чем же ты еще догадался?

– Больше пока ни о чем.

– Что ж, наверное, у тебя просто мало информации.

Из бокового кармана пиджака Голицын достал серебряную звезду и прицепил ее к лацкану пальто.

– Вы – шериф? – Вопрос был лишним, но должен же я был как-то обозначить факт того, что сообразил, с кем имею дело. – В чем-то меня подозреваете?

– А есть в чем? – поднял брови Петр Михайлович.

– Нет. Насколько я знаю, нет. Но это единственное разумное объяснение тому, что шериф такого большого города решил заняться мной лично.

– Наш город разбит на округа, поэтому шерифов несколько. Ты не знал? Я работаю в Западном округе – там же, где и живу. Но и там подопечных хватает, ты прав. А больше объяснений моего интереса к тебе не имеется?

– Нет.

Петр Михайлович надел пальто, ловко приладил перевязь с клинком, хлопнул меня по плечу:

– Ты не так уж плохо дерешься. Хорошая физическая форма, а опыт и навыки – дело наживное. Мне нужен помощник. Я подбираю кандидатуру. Тебя рекомендовал Зарубин – сказал, что ты только что вернулся из армии, на работу пока не устроился, из хорошей семьи… Вот я и решил посмотреть на тебя – не слишком ли горяч, не очень ли робок.

Вот оно что… Стало быть, обо мне Голицыну рассказал учитель фехтования. С ним они, наверное, прекрасно знакомы.

– И какое мнение вы составили?

– Все нормально. Драться на меня прямо в автобусе не бросился, но и дуэли не испугался.

– Я гражданин.

Мы направились к остановке. Я шел слегка позади, и Голицын поворачивался ко мне вполоборота, когда что-то говорил. Профиль его был по-настоящему благородным: волевой подбородок, нос с горбинкой, высокий лоб.

– Понимаешь, и граждане бывают всякие… Собственно, я не думал, что ты робкого десятка. Но робость – еще не самое плохое качество. Задиры мне не нужны тем более. Сколько человек ты убил на дуэлях?

– Пока ни одного, Бог миловал.

– А дрался сколько раз?

– Раз пять доводилось. Но все больше тупым оружием. Еще в школе.

– Что ж, и в досье твоем так написано, но досье не всегда отражает истинное положение дел. Словом, если хочешь, можешь поступить ко мне помощником. Сначала, конечно, испытательный срок – пару недель. Если ты подойдешь работе, а работа подойдет тебе – останешься.

На остановке по-прежнему было мало людей. Голицын поднял руку, подзывая таксиста, который переминался с ноги на ногу возле торговок семечками.

– А где я вас найду?

Петр Михайлович засмеялся.

– Будущий помощник шерифа не должен задавать таких вопросов. Мы не подменяем полицию, но очень часто нам приходится вести свое расследование. Если ты не знаешь, как найти человека, который не скрывается, вряд ли найдешь того, кто захочет от тебя спрятаться.

Таксист, мужичок с не очень густой темной бородой – не знаю, почему но таксистами у нас все больше работают выходцы с Кавказа, – заговорил быстро и с придыханием:

– Куда ехать, господа? Домчу быстро, скользь какая – быстрей ни с кем не доедете… У меня резина шипованная.

– Мы не спешим, – спокойно ответил Голицын. – Так что не гони. Я тебя подвезу, Никита, садись в машину.

– Спасибо, мне недалеко…

– Тем более. Да и разговор не окончен.

Мы сели на заднее сидение старенького «Руссо-Балта». Голицын приказал водителю ехать в центр, ободряюще улыбнулся мне, задернул шторку, отделяющую пассажиров от таксиста. А я продолжил начатую тему:

– Вообще говоря, найти вас, наверное, не так сложно. Служба шерифов имеет какую-то штаб-квартиру. Только я пока не знаю, где она и когда вас можно там застать. Впрочем, наверное, можно позвонить? Телефон шерифа наверняка известен всем справочным бюро?

– Точно. Сразу видно, что закон ты прежде не нарушал, да и от нарушений закона не страдал – слишком мало знаешь о нашей работе. Что же ты, и фильмов о шерифах не смотрел?

– Да в армии как-то не до кино было. А в детстве я больше фантастикой увлекался.

– Понятно. Хотелось бы еще немного с тобой побеседовать, выяснить некоторые вопросы. Ты не слишком спешишь?

– Ну, не то чтобы спешу… Но и не прогуливался без дела. Утром я собирался посетить потенциального работодателя.

– Давай позавтракаем вместе? Ты уже завтракал?

– Нет.

– Как другой потенциальный работодатель, я угощаю. Идет?

В который раз за сегодня ему удалось меня смутить. Как ответить на такой вопрос? Позавтракать вместе с шерифом, мастером академической школы фехтования и вообще интересным человеком, поговорить о будущей работе, несомненно, стоит. Но Голицын сразу заявил, что он угощает – то есть, радостно согласившись, я могу показать себя падким на дармовщину. А заявление «я привык сам платить по счетам» будет грубым и неуместным в разговоре с уважаемым человеком. Интересно, это все психологические полицейские трюки или у Петра Михайловича случайно получается?

– Спасибо. Конечно, для меня честь позавтракать с вами, – нашелся наконец я. – Только мне неловко, что вы собираетесь меня угощать. Может быть, лучше я угощу вас?

– Мелочи, – махнул рукой Голицын и отдернул шторку к таксисту. – На Садовую, в «Погребок», пожалуйста.

Водитель, обрадованный возможностью пообщаться с пассажирами, спросил:

– Вы не будете против, если я закурю?

– Мы будем против, – ответил Петр Михайлович. – Сами не курим и вам не советуем. Очень вредная привычка.

– Да я бы в окошко…

Голицын задернул шторку, оставив таксиста наедине с его печалью. Я усмехнулся:

– Откуда вы знаете, что я не курю?

– Если бы вы курили, молодой человек, я бы с вами и разговаривать не стал. – Отчего-то он перешел на «вы» и даже «забыл» мое имя. – Чрезвычайно вредная привычка, подчеркивающая слабость воли ее обладателя, неуважение к окружающим, пренебрежение к своему здоровью, низкий интеллектуальный уровень…

– А интеллектуальный уровень здесь при чем? – удивился я.

– Умный человек всегда найдет себе занятие лучше, чем втягивать дым, – безапелляционно заявил Петр Михайлович. – Тебе так не кажется?

– Может быть… К алкоголю вы тоже строго относитесь?

– Почему же? Если не напиваться до поросячьего визга, выпить что-то крепкое даже приятно. Что мы сейчас и сделаем. Мороз…

В «Погребке» было уютно. Полутемный зал, лампы, стилизованные под свечи, – на стенах, свечи, стилизованные под лампы, – на темных деревянных столах… Голицын заказал по пятьдесят граммов перцовой водки – ее подали в серебряных стопках, на подносе. Кроме стопок, на подносе стояла глиняная тарелка с ржаным хлебом, посыпанным чесноком и мелко рубленным салом. Может, здесь это была обычная закуска к водке. Но скорее всего прислуга знала вкусы Голицына: половой называл его не иначе, как Петр Михайлович, и суетился с небывалым усердием – и вокруг него, и вокруг меня.

Хотя шериф ничего не заказывал, кроме перцовки, сразу после водки половой принес две глубокие глиняные плошки с огнедышащим супом-харчо, блюдце с крупными маслинами и графин с водкой – на этот раз прозрачно-белой. Петр Михайлович пить больше не стал, с наслаждением принялся есть суп-харчо. Я последовал его примеру. Готовили в «Погребке» отменно. И под морозную погоду меню подходило как нельзя больше.

Когда с харчо было покончено, Петр Михайлович поинтересовался:

– А сам ты ничего не хочешь спросить о службе? Может быть, тебе должность не подойдет? Или зарплата не устроит?

– Не думаю, что условия плохие, если непосредственный начальник лично подбирает претендентов, – осторожно ответил я. – Шериф – не последний человек в городе.

– Только лести мне не хватало, – усмехнулся Голицын.

– Это констатация факта, а вовсе не лесть. К тому же вы еще решение не приняли. Что толку расспрашивать, надеяться, когда я, возможно, вам не подойду?

Голицын улыбнулся, промокнул губы салфеткой и сделал какой-то непонятный знак официанту. Тот, однако, за разъяснениями обращаться не стал – помчался на кухню и спустя полминуты был у нашего стола с двумя тарелками, на которых дымились отбивные и жареная картошка с желтоватым – наверное, горчичным, – соусом.

– Определенно, соображаешь ты неплохо. Однако при всем почете и уважении должность помощника шерифа не слишком доходна. Взяток мы не берем, а зарплата не слишком высока – триста пятьдесят рублей в месяц. Нужно выходить на ночные дежурства, да и в выходной всегда могут оторвать от отдыха.

Триста пятьдесят рублей – совсем неплохо. Но после армии на инженерной должности я мог бы зарабатывать больше. В идеальном варианте – пятьсот рублей. Впрочем, некоторые работают и за триста, и даже за двести пятьдесят… Все зависит от города, специальности, перспектив. Где-то в глухой тайге, на нефтяных вышках, угольных разрезах, лесоповале, на строительстве дорог и мостов инженер может найти работу и с оплатой в семьсот рублей в месяц – только что там делать, в тайге, кроме как работать? Тратить деньги будет некуда…

– А на сколько заключается контракт? – поинтересовался я.

– На три года, хотя разорвать его можно раньше – по требованию одной из сторон, с соблюдением определенных условий.

– И куда я пойду после этих трех лет? Инженерная квалификация теряется быстро.

– Те, кто к нам приходит, обычно работают дольше, чем три года. Понравится сыскная деятельность – можно перейти в полицию. Если нет – людей из службы шерифов охотно берут на работу городские и губернские управы. На те должности, где нужно контролировать строительство, производство – если есть инженерное образование. Или на какие-то другие – в зависимости от квалификации и обстоятельств. Словом, как мне кажется, тебе стоит попробовать.

Петр Михайлович отрезал кусочек отбивной, положил его в рот. Отрезал второй. Я порадовался, что не успел, по армейской привычке, разрезать мясо на куски и переложить вилку в правую руку. В полевых условиях не до церемоний: часто и вилки нет, не то что ножа – ешь ложкой не только суп и кашу, но и все остальное.

– А обучение планируется? Не думаю, что к вам можно прийти вот так, с улицы.

Голицын удовлетворенно кивнул.

– Правильно думаешь, хороший вопрос. Учиться нужно непременно. После того, как пройдешь испытательный срок, тебя пошлют на специальные курсы – на пару-тройку месяцев, не больше. И ты получишь маленькую серебряную звезду, станешь моим помощником, то есть представителем граждан – потому что я представитель всех граждан шерифского округа, которого они выбрали для защиты своих интересов. Мы работаем с полицией – некоторые действия полицейские не могут производить без разрешения шерифов. Мы преследуем преступников самостоятельно. Мы защищаем закон, но действуем от имени общества, а не государства.

Права и обязанности шерифа я в общих чертах помнил. Он мог приостановить действие решения любого полицейского офицера на своей территории до решения суда, взять под стражу любого гражданина и жителя или освободить его из-под стражи в полиции – под свою ответственность. Шериф мог оспорить действия прокурора – хотя и прокурор мог оспорить решения шерифа. Словом, шериф был выражением власти общества на своем участке.

Расправившись с отбивной, Петр Михайлович поинтересовался:

– Десерт будешь? Что тебе заказать?

– А вы будете? Я так понял, вас здесь давно знают – и вы, наверное, хорошо знаете здешнее меню.

– Еще бы, – усмехнулся Голицын. – Но я не ем сладкого после мяса. Желудку тяжело, да и вредно, говорят.

– Тогда и я, наверное, воздержусь.

– Похвально. Ты всегда поступаешь так же, как потенциальный начальник?

– Нет. Просто наелся. Хорошего понемногу.

Я полез во внутренний карман пиджака за деньгами – там у меня лежали крупные купюры. В брюках – мелочь. Было ясно, что обед в «Погребке» стоил не копейки – заведение фешенебельное, несмотря на внешнюю простоту и нарочито русский, в чем-то стилизованный под примитивный стиль.

– Обед бесплатный, – заявил Голицын.

– У вас абонемент? – осторожно спросил я. – Или все записывается на ваш счет?

Не может быть, чтобы шериф, да еще и такой явно не бедный человек, как Голицын, пользовался преимуществами своего служебного положения, чтобы позавтракать бесплатно.

– Это мой ресторан, – улыбнулся Голицын. – Чтобы ты не подумал ничего плохого. Шериф должен держать себя – иначе какой он шериф? Взяток мы не берем, подарков не принимаем.

Спустя две недели после встречи с Голицыным я уехал в Крым. Меньше суток стучали колеса скорого поезда, лежала вокруг гладкая, слишком ровная, без малейшего холмика степь – унылая и серая. Промелькнул за окном фиолетово-серый Сиваш, татары, гоняющие стада на обширных пастбищах, где уже начала пробиваться первая зелень, еще голые персиковые сады, и я, попрощавшись с попутчиками, которые направлялись на отдых в полупустые по зимнему времени санатории, вышел на вокзале Симферополя. И сразу расстегнул бушлат – воздух здесь был гораздо теплее, чем у нас. Сюда уже пришла весна.

В Крыму я часто бывал в детстве. За время службы в армии довелось поездить по стране – курс молодого бойца проходил неподалеку от Харькова, потом служил в Сибири – охранял стартовые позиции наших ракет. Офицерский чин получил после курсов в Москве, и оттуда меня направили в Таджикистан – в Афганистане снова было неспокойно, и на границе собирали мощную ударную группировку. Но войны, к счастью, так и не случилось, и я отправился домой… Мне бы очень хотелось служить здесь – но, увы, не повезло. Я был нужен Родине в других местах.

Даже если бы я пошел во флот, шанс попасть в Севастополь был невелик – Черноморский флот не самый мощный и многочисленный в военно-морских силах России. А уж сухопутных соединений в Крыму совсем немного. Мимо ворот одной из частей неподалеку от Евпатории мы с мамой ходили в детстве – и еще тогда я мечтал, когда придет срок, попасть именно туда, служить в этом прекрасном краю. Но солдат и офицеров не слишком расспрашивают об их детских мечтах – только в пределах разумного. Поэтому в Крым я не приезжал даже в отпуск. Летал из Москвы домой, побывал во Владивостоке – всегда мечтал увидеть Тихий океан, искупаться в нем…

Теперешняя поездка напомнила мне армейские командировки. Предписание на руках, что ждет впереди – неизвестно. Граждане, которые всегда готовы помочь солдату или офицеру… Только солдатом я ездил на плацкартных местах, а сейчас прибыл в мягком вагоне.

К поезду, как коршуны, бросились таксисты. Пассажиров они считали своей законной добычей и сильно обижались, когда граждане отвечали отказом на их настойчивые призывы. Я не собирался связываться с частниками, да и незачем было ехать втридорога туда, куда можно попасть совершенно бесплатно – троллейбусный билет оплачивался в рамках командировочных расходов, такси – нет. Поэтому, миновав белое здание вокзала, часы на высокой башне которого показывали десять утра, я направился к троллейбусным кассам.

По дороге меня пытались затащить в «маршрутное такси» – небольшой автобус, который тоже шел в нужном направлении. Но я проявил твердость и спустя пару минут пристроился в хвост небольшой очереди перед окошком кассы.

Похоже, всех отдыхающих сманили таксисты и водители автобусов. За билетами на троллейбус стояли или командировочные – их выдавали аккуратные чемоданы, шпаги и гладко выбритые лица, ведь в поезде каждый должен привести себя в порядок, – или местные: без багажа, без оружия – в Крыму жителей всегда было больше, чем граждан, расслабленная курортная обстановка располагала. Впереди меня в очереди стояла девушка. Светлые вьющиеся волосы немного ниже плеч, длинная ярко-зеленая юбка, светлая куртка – явно по сезону. Из-под нее торчали ножны длинного кинжала. Когда девушка обернулась, я увидел, что у нее милое круглое личико. Было ей лет двадцать – двадцать пять.

Местная эта девушка или приезжая, я определить не мог. С одной стороны, сумка и клинок говорили в пользу того, что она прибыла в Крым по делу. С другой, она была слишком уж по сезону одета – не может, скажем, москвичка поверить, что здесь так тепло, даже если ее убеждали в этом. Человеку свойственно смотреть в окно и делать выводы, а если там метет метель, то он волей-неволей оденется теплее – даже когда едет на юг.

Из громкоговорителей над кассами лилась бодрая музыка. Солнце пригревало все сильнее. Пахло зеленью и морем. Вряд ли сюда долетал настоящий морской ветер – скорее всего подсознание трактовало запах мокрого асфальта или газона как морской. Впрочем, и до моря не так далеко…

Очередь двигалась быстро.

– Один билет до Ялты, – попросила девушка, стоявшая передо мной, и показала командировочное удостоверение.

Кассир, серьезный седоусый мужчина, выбил билет и объяснил:

– Командировочное мне не нужно, гражданка. Все билеты установленного образца, очередей у нас почти не бывает.

– С командировочным удостоверением можно без очереди?

– Не без очереди, а на дополнительные места. Но сейчас нужды нет – мест хватает.

– Ясно. Спасибо.

Краем глаза я заметил, что девушке досталось восьмое место. Не собирался подглядывать, но было интересно. Приятная девушка, да еще и едет туда же, куда и я. А удивило меня то, что мне кассир дал седьмое место, хотя я рассчитывал на девятое.

Троллейбус уже подали. Я купил в киоске бутылку крымской минеральной воды, прошел в салон. Девушка сидела ближе к проходу, четко следуя указаниям, во множестве украшавшим троллейбус. Одно из них гласило: «Нечетные места у окна».

Я улыбнулся попутчице, поздоровался, сел на свое место. С одной стороны, повышенное внимание могло быть неприятно девушке, с другой – нам ехать еще два часа… И я решился задать ей вопрос:

– Издалека прибыли?

– Издалека, – не слишком приветливо ответила она.

– Извините, не хотел показаться назойливым. Давно не был в Крыму. Здесь так хорошо, тепло. Невольно проникаешься симпатией ко всему миру, а уж к такой красавице, как вы, – тем более.

– А я вообще никогда не была. – Губы девушки тронула едва заметная улыбка. – Только грубой лести не нужно, хорошо?

– Хорошо, только я вам не льстил. Если вы здесь в первый раз, может быть, сядете к окну? – предложил я.

– Правда? Вы уступите мне место? – Радость девушки была такой искренней, что мне даже стало неловко.

– Конечно. Могу даже рассказать о тех местах, которые мы будем проезжать.

– Вы экскурсовод?

– Нет, конечно. Но несколько раз ездил в экскурсионных троллейбусах. Летом они ходят здесь часто, практически через один. А сейчас, видимо, нет спроса. Билет на экскурсионный маршрут стоит дороже.

– Я бы поехала с экскурсией, но кассир не предложил…

– Постараюсь рассказать вам как можно больше интересного, – пообещал я, припоминая, что замечательного встретится нам по пути. – Кстати, меня зовут Никита.

Встать и поклониться оказалось не так легко – мешала спинка переднего сиденья.

– Ольга, – улыбнулась девушка. – А вы в Крым по делам или отдыхать?

– По делам. Служебным. Не знаю, как будет на месте, но пока думаю: почаще бы такие командировки.

– Вы не военный?

– Нет. Недавно отслужил, определяюсь в гражданской жизни.

– Стало быть, квалификацию повышать?

– Почти.

Троллейбус тронулся, и Ольга прильнула к окну.

– Как известно, Петр Великий никогда не был в Крыму, только, по одной из легенд, проплывал мимо, следуя в Константинополь, – заметил я, указывая на гранитную скульптуру на привокзальной площади. – Но благодарные крымчане воздвигли памятник Петру Первому, создателю Российской империи в том виде, как она существует сейчас.

В отличие от многих других памятников, где император был изваян с топором, со шпагой, работающий, размышляющий, крымский Петр стоял в несколько расслабленной позе и взирал в даль.

– Как добавлял экскурсовод, обидно, что великий русский император, не чуждавшийся не только государственных дел, но и веселья, так и не попробовал крымского вина, – продолжил я.

– Наверное, обидно прежде всего местным виноградарям. Можно было бы заманивать туристов лозунгами: «Любимое вино Петра Великого». – Девушка достала из сумки толстую книгу небольшого формата в мягкой фиолетовой обложке.

– Вы будете читать? – спросил я. Навязался человеку со своей самодеятельной экскурсией – а ей, может быть, совсем и не интересно…

– Нет, почитаю потом. Просто, когда вы рассказали о том, что Петр Великий никогда не пробовал здешнего вина, захотела показать вам новый роман.

– О Петре?

– Не совсем… Но Петр там упоминается. Точнее, последствия его действий. В этом романе автор предположил, что Петр, реформируя государство, не запретил огнестрельное оружие для внутреннего употребления и не ввел нынешний дуэльный кодекс. Из-за этого Россия постоянно подтачивалась предательством, некомпетентностью, преступными действиями властьимущих. Чиновники и граждане оказались трусливее, подлее, дворянство не в полной мере оправдало возлагаемые на него императором надежды. Люди занимали чужое положение в обществе, самых достойных убивали, а подлецы, напротив, оставались жить. Роман называется «Пуля – дура».

– Беллетристика чистой воды, – улыбнулся я. – Если бы не петровские реформы, нас бы и Наполеон победил, и турки шапками закидали… Да и вообще мы бы даже к Балтийскому морю не вышли, Азов не взяли. До сих пор бы дань крымскому хану платили.

– Нет, Петр провел все реформы, создал дворянство. Только оставил в употреблении пистолеты, а шпаги постепенно выходили из моды. И это действовало на россиян медленно и разлагающе. С Наполеоном мы справились, хоть и с трудом, а вот японцы выиграли войну, захватили Корею, Сахалин и Владивосток.

– То есть мы оказались отрезанными от Гавайских островов и Аляски? Добираться туда приходилось через Чукотку?

– Не знаю. О Гавайях в этой книге вообще нет ни слова, а Аляску продали американцам при Екатерине Великой.

Я засмеялся.

– Ну, это уж как-то чересчур.

– Да и Константинополь так и остался турецким… Правда, к России присоединили Грузию, Армению и даже страны Закавказья, но вряд ли это пошло стране на пользу…

– Не читайте таких страшных книг на ночь, Оленька, – посоветовал я. – Смотрите, вон, за площадью, – университет.

Троллейбус мчался по улицам Симферополя. Не выходя из отдельного левого ряда, он обгонял многие автомобили справа от нас.

– Я слышала, троллейбусный маршрут Симферополь – Ялта самый длинный в нашей стране? – спросила Оля.

– И в мире, – подтвердил я. – Экологически чистый, быстрый и мощный транспорт. Кроме пассажирских, ходят и грузовые троллейбусы. Девяносто процентов грузопотока на трассе Ялта – Симферополь перемещается транспортом с электродвигателями.

– У них что же, к каждому магазину подведена троллейбусная линия?

Я покачал головой:

– Нет, планы по электрификации всех крымских дорог существуют пока только на бумаге. Но грузопоток ведь высчитывается в тонно-километрах. Основное расстояние груз проделывает на грузовых троллейбусах, потом развозится получателю другим транспортом – в том числе и аккумуляторными электрокарами. В Ялте вы увидите их довольно много.

Мы выехали из Симферополя, промчались мимо Крымского водохранилища. Появились первые горки.

Ольга смотрела в окно с восторгом.

– Какие приятные места! А названия поселков! «Доброе», «Светлое»… Рай на земле.

– Да, сейчас эта земля кажется благословенной – но она обильно полита русской кровью. Во время боев за Константинополь британский и французский десанты едва не лишили нас не только Фракии и Проливов, но и Крыма. Меньше ста лет назад здесь шли кровопролитные бои.

Когда мы отъехали от Симферополя километров двадцать, небо помрачнело, пошел дождь, стало пасмурно и уныло. Горы закрыли густые облака. Весны словно и не бывало. Правда, снег не пошел, но дорога стала мокрой, и водитель троллейбуса сбавил скорость.

– Надолго в Крым? – поинтересовалась Оля.

– На два месяца.

– И я тоже, – улыбнулась девушка. – Интересно, могут ли надоесть здешние красоты? Я уже боюсь замерзнуть – здесь не так тепло, как я ожидала.

– Когда перевалим горы и окажемся на Южном берегу, погода скорее всего изменится. А вы отважная девушка. Ехать в такой легкой куртке в незнакомое место…

– Я отважная не только поэтому, – рассмеялась Оля. – А мой армейский бушлат оказался мал – хотя, наверное, не стоит в таком признаваться.

– Почему не стоит? А, вы хотели сказать, что стали полнее. Но вам это очень идет…

Девушка помрачнела, и я понял, что высказался слишком прямо. Но сказанного не воротишь.

– Извините…

– За что же вы извиняетесь, Никита?

Повисло неловкое молчание. Я решил перевести разговор на другую тему:

– Где служили, если не секрет?

– В Новосибирске. Ничего героического на самом деле, хотя название части звучало красиво. «Компьютерный центр ракетных войск». Как вы сами понимаете, остальные сведения действительно секретны.

– Конечно. Только и компьютерщиков наверняка учат стрелять.

– Не только стрелять, но и бегать, преодолевать полосу препятствий. Как вспомню, так вздрогну.

– Армия… Кое-что вспоминаешь с содроганием – но в конце концов все испытания идут на пользу человеку.

– Мужчине – может быть. А я считаю, что умение подтянуться несколько раз мне ни к чему.

Лицо Оли стало сердитым, она отвернулась к окну. Троллейбус, рыча, поднимался в гору. Перед нами маячил еле плетущийся грузовичок, из выхлопной трубы которого шел чадный дым – дизель был не очень хорошо отрегулирован. Картина явно не согласовывалась с моим рассказом о том, как в Крыму заботятся об экологической обстановке. Впрочем, пусть за движением здесь следят местные власти…

– А я некоторое время охранял ракеты несколько севернее. Мы вполне могли бы встретиться в Сибири, – заметил я, когда Ольга вновь обернулась ко мне.

– Вряд ли. За два года я ни разу не уезжала из Новосибирска.

– Что ж, в самом Новосибирске я ни разу не был.

Мы проехали патрульный пост на Ангарском перевале – чадящий грузовичок там остановили – и начали спускаться к морю. Лицо девушки на горе из местной легенды о кузнеце, жившем где-то в скалах, было затянуто облаками. Впрочем, легенду я помнил плохо, а девушку толком так никогда и не увидел, поэтому только сообщил Оле о том, что на закрытой облаками горе можно разглядеть девичий профиль – на случай, если она окажется здесь без меня в более подходящую погоду.

В Алуште вновь сияло солнце, стало заметно теплее. Мы с Олей вышли из троллейбуса – размяться.

– Не курите, Никита? – спросила она.

– Нет, – улыбнулся я, вспоминая отповедь, которую недавно дал таксисту Голицын.

– Это хорошо. У нас в части некоторые девушки курили. А я очень не люблю дым.

Я купил у снующего между троллейбусов и автобусов торговца два огромных зеленых яблока, и мы с аппетитом их съели. Со стороны мы, наверное, смотрелись как молодая пара, которая едет на отдых. Только кинжал под курткой Ольги мог развеять эту иллюзию. Впрочем, не всегда ведь жену может защитить муж. Некоторые замужние женщины ходят с клинками постоянно – хотя таких встретишь нечасто.

По дороге от Алушты до Ялты мы не отрываясь смотрели в окно. Желтые гурзуфские скалы поднимались в сине-зеленой воде поодаль от берега. Волны пенились вокруг этих маленьких каменных островков. Чуть дальше нависала над морем Медведь-гора, на которой располагался детский лагерь «Артек». Не так давно здесь работала колония для малолетних преступников, но потом юных правонарушителей решили перевести подальше от курортных мест – в Евпаторию. Уже перед самой Ялтой мы увидели украшенную колоннами беседку – указатель поворота на Никитский ботанический сад.

– Мое любимое место на Южном берегу Крыма, – заметил я. – Один из лучших парков в Европе. И поселок очень красивый. Разрешите пригласить вас сюда? Я бы показал вам гораздо больше интересного, чем мне удалось сейчас.

Оля прищурилась, внимательно глядя на меня.

– Хотите продолжить наше знакомство?

– Хочу. – Я не отвел глаз.

– Что ж, посмотрим… Может быть.

Троллейбус свернул с трассы и вырулил к автовокзалу. Несмотря на зимнее время, здесь дежурили маклеры, сдающие квартиры – все больше пожилые женщины, – которые поспешно устремились на перехват пассажиров.

– Буду снимать квартиру. – Оля кивнула в сторону маклеров, которые сразу сделали на нее охотничью стойку.

– Как я найду вас?

– Вы сами где остановитесь?

– В общежитии. Я приехал на подготовительные курсы для шерифов и их помощников.

Ольга звонко расхохоталась, что меня слегка удивило. Вроде бы ничего веселого в моем сообщении не было – я же не в цирковое училище приехал. Да если бы и так…

– А я-то думала испугать вас своей должностью, – продолжая смеяться, проговорила девушка. – Ну, теперь, наверное, будет не так страшно.

– Вы работаете в полиции?

– Нет, приехала на те же курсы, что и вы. Так что увидимся непременно. Даже если у нас и не возникнет такого желания.

Ольга отвернулась, и ее сразу обступили маклеры. Я пошел на остановку городского троллейбуса – школа располагалась неподалеку от морского порта.

Обучение на высших шерифских курсах, как ни странно, меньше всего напоминало армейскую службу. Может быть, потому, что все курсанты отслужили в армии, большинство имели офицерские звания, и с нами не сочли нужным обращаться как с новобранцами. А может быть, потому, что мы теперь были гражданскими лицами. И работали с гражданскими и для их блага. Командовать нам было некем, а сами мы отчитывались только перед городским или земским советом.

Поселили меня не в общежитии, а в гостинице почти на самом берегу моря, неподалеку от маяка. Номер был одноместный, очень маленький, но уютный. Некоторые жили в двухместных номерах, а мне, можно сказать, повезло.

Обедали курсанты в ресторане – правда, кормили там комплексными обедами, но они были вполне достойными. Кто хотел, мог питаться в других местах. Среди курсантов встречались самые разные люди – не только помощники шерифов, но и сами шерифы, люди, как правило, состоятельные и солидные. Некоторые из них жили так же, как все, некоторые снимали роскошные апартаменты – впрочем, я знал об этом только понаслышке. Совать нос в чужие дела недостойно и дворянина, и гражданина. Одно могу сказать – треть мест в нашем ресторанном зале постоянно пустовала, хотя он был рассчитан на восемьдесят посетителей, а на курсах обучалось три группы по двадцать пять человек.

Занятия проходили в учебных классах при клубе Ялтинского порта. Туда от гостиницы было минут пять пешком. Учеба начиналась в девять утра, заканчивались в три. Несколько раз в неделю нас приглашали на дополнительные занятия с семи до девяти вечера. В свободное время желающих по очереди записывали на учебное патрулирование – сугубо в тренировочных целях. Преступников в Ялте днем с огнем не сыскать, особенно в это время года.

С Олей мы, к моему сожалению, попали в разные группы. В коридорах виделись каждый день, девушка приветливо мне улыбалась и тут же убегала по своим делам. Я даже не смог узнать, откуда она приехала.

На общих для всех трех групп лекциях я не пытался сесть рядом с Ольгой – кроме нее, на курсах учились еще три девушки, и они все время держались вместе. Показывать себя ловеласом не хотелось, давать другим понять, что мы с Олей знакомы, – неэтично. Это выглядело бы хвастовством, хотя чем, по большому счету, хвастать? Тем, что мы ехали вместе в троллейбусе?

За неделю я узнал много нового – правда, в основном это касалось применения законов, а также прав и обязанностей шерифов и их помощников. Следственной работе нас пока не учили – хотя многим было интересно в первую очередь именно это.

После занятий в субботу я уже собирался отправиться в город – походить вдоль моря, подышать свежим воздухом, подумать, чем заняться в выходной день, когда в коридоре меня остановила Ольга.

– Никита, ты мне срочно нужен!

Конечно, я обрадовался, хотя сразу заподозрил какой-то подвох. Не был, не был нужен – а вдруг понадобился, да еще так спешно.

– Весь внимание.

– Ты не можешь пойти со мной на патрулирование? Света заболела, у нее температура, а мы записались на сегодня. Теперь мне в пару могут поставить неизвестно кого – а я не хочу.

– С удовольствием, Оля. Мне все равно нечем заняться. Только я не знаю, что мы должны будем делать. Я пока что не записывался на патрулирование и инструктаж не проходил.

– Все очень просто. Мы будем гулять по набережной вдоль моря и по Киевской улице. Наблюдать за прохожими, подмечать все подозрительное, но не вмешиваться без крайней необходимости. На следующий день о нашей работе нужно будет доложить начальнику практики. Я уже прошла инструктаж и расскажу о всех требованиях тебе! Сейчас запишешься у Долгова – и отправимся.

– Хорошо, пойдем.

Майор Долгов, полицейский, закрепленный при нашей школе, заунывно изложил мне задание – причем это заняло у него почти пятнадцать минут, хотя, по сути, он рассказал мне не больше, чем Оля, – и выписал временное патрульное удостоверение. Зачем оно нам было нужно, ума не приложу. Ведь ничем противозаконным мы заниматься не собирались, а в случае опасности должны были вызывать наряд полиции. К патрулированию мы должны были приступить в шесть вечера, продолжать его до десяти.

– Как ты считаешь, они готовят какую-нибудь проверку? – спросила Оля, когда мы вышли на улицу.

– Кто?

– Наши педагоги. Или контролеры…

– Не думаю… Провокаторов не напасешься проверять каждых патрульных.

– А мне кажется, вполне могут организовать какое-нибудь нарушение правопорядка. Чтобы посмотреть, как мы на него отреагируем.

– Значит, будем реагировать спокойно, действовать грамотно. Как учил нас господин Долгов.

– Правильно! – Девушка улыбнулась. – Давай встретимся возле памятника императору Александру без десяти шесть.

– Хорошо.

– И еще… Я хотела спросить у тебя… – Девушка замялась, остановившись под большой пальмой.

– Все что угодно.

– Ты не будешь против, если я не стану брать с собой кинжал?

Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, – это обидело бы девушку в серьезном для нее вопросе. Она так мило потупилась… Как ни крути, женщина всегда остается женщиной, ей хочется побыть слабой.

– Конечно. Если это потребуется, я в состоянии защитить и тебя, и себя.

– Спасибо! Дальше меня не провожай.

Оля быстро пожала мне руку и свернула на узкую улочку – где-то чуть выше, среди нагромождения частных двухэтажных домов, она снимала квартиру.

К памятнику Александру Благословенному я пришел с белой розой. Приятно было бы принести букет – но я не был настолько свободен в средствах, жалованье на новом месте платили только один раз, да и таскаться с букетом четыре часа – не слишком большое удовольствие для девушки. Через пять минут появилась Оля – она решила не опаздывать. Действительно, у нас ведь не свидание.

Выглядела девушка отлично. Зеленая юбка и белая блузка, приталенный пиджачок, небольшая шляпка, из-под которой выбивалось несколько золотистых прядей, шелковые перчатки. Что и говорить, оружие редко красит женщину, и форменная одежда, как правило, тоже.

На розу Ольга взглянула как-то странно. Не то чтобы с раздражением, но и без радости.

– Это тебе, – сообщил я, протягивая ей цветок.

– Спасибо. Зачем?

– Для конспирации, – попытался оправдаться я. – К тому же я надеялся, тебе будет приятно.

– Мне приятно, – ответила девушка без особого энтузиазма. – Куда пойдем? По Киевской, вдоль речки или вдоль моря?

– Пойдем к «Ореанде», по набережной. Сделаем вид, что гуляем.

– Сделаем вид? – засмеялась Оля. – А чем будем заниматься на самом деле?

– Патрулировать. – Я постарался произнести это слово самым зловещим тоном. – На самом деле я бы с удовольствием погулял с тобой и раньше. Но ты, по-моему, избегаешь моего общества.

– И именно поэтому позвала тебя на дежурство сегодня?

– Извини. Я не хотел предъявлять каких-то претензий.

– Но получилось именно так.

Девушка, как мне показалось, относилась к людям слишком строго. Или хотела выглядеть такой – может быть, для того, чтобы показать: помощник шерифа – работа для нее. А какой у нее на самом деле характер – определить трудно. Каждое движение Оли отличалось женственностью, черты лица были мягкими, голос – нежным и приятным. И она нравилась мне все больше с каждой минутой.

Мы шли рука об руку, как многие пары, гуляющие в это время по набережной. Бились о камень тяжелые холодные волны – море было неспокойным. Время от времени брызги долетали до гуляющих.

– Откуда ты приехала?

– Из Волгодонска. А если еще точнее – из поселка неподалеку от него. Станица Заречная. Слышал?

– Нет, не доводилось. Но Волгодонск знаю, конечно, хоть и ни разу в нем не был. Выходит, мы с тобой почти земляки?

– Выходит, так.

Я не спросил, откуда Оля знает, где живу я. У каждого свои способы получать информацию. В конце концов, то, что ее фамилия Морозова, я узнал из списка студентов, который был вывешен в клубе, где у нас проходили занятия, и поэтому лишних вопросов не задавал. Вполне возможно, проявив больше оперативной смекалки, можно было узнать и много что еще. Например, адреса, телефоны и возраст курсантов.

– Выпьем кофе? – предложил я, когда мы поравнялись с вывеской «Пчелка». Самая знаменитая ялтинская кондитерская… Несколько лет назад ее пытались перестроить под казино, что очень меня огорчило, – но после запрета азартных игр вернулись старые хозяева. Оставалось надеяться, что «Пчелка» теперь не хуже, чем прежде.

– Но мы ведь дежурим.

– Разве полицейские на дежурстве не заходят в кафе? Не могут выпить чашечку кофе? Или проверить обстановку внутри заведения? Сядем у окна, и нам прекрасно будет видно, что творится снаружи.

– И «хвост» обнаружим, если таковой имеется.

Я невольно взглянул за спину Ольге. Хвоста не было, но и без хвоста было на что посмотреть – юбка обтягивала девушку очень соблазнительно.

А Оля, похоже, на самом деле думает, что кто-то будет проверять нас во время патрулирования… Мне почему-то казалось, что эти дежурства – не более чем способ развлечь нас и создать видимость полезной деятельности. Ну, может быть, когда-то проверить боеготовность курсантов. Но не каждый же день?

Обстановка в «Пчелке» стала гораздо более респектабельной, чем десять лет назад. Стены облицованы полированным белым мрамором, на полу – мрамор черный. Холодильники и витрины – новые, и ассортимент совсем не тот, что прежде. Лучше или хуже – кто знает? В детстве любое пирожное кажется вкуснее.

У прилавка никого не было – продавщица глядела на нас выжидающе и с интересом.

– Кофе? Молочный коктейль? – спросил я спутницу.

– Или немного вина? У нас очень вкусный черный «Мускатель», – предложила девушка-продавец.

– Нет, вино мы не будем, – решительно отказалась Оля. – «Наполеон», пожалуйста, и чашечку кофе.

– А мне – трубочку с кремом и чай.

Мы устроились за маленьким столиком рядом с окном. Отличный наблюдательный пункт – если мы хотим видеть, что творится на набережной. Впрочем, ничего интересного там не происходило. Люди шли самые обычные, порядка никто не нарушал. И «хвоста» мы заметить не смогли. Хотя, если кто-то поставил себе целью следить за нами, он вполне мог зайти в гастроном по соседству, сесть за такой же столик возле окна – в магазине был кафетерий – и дожидаться, пока мы выйдем из «Пчелки».

– Как ты решила поступить на такую работу? – спросил я у Ольги.

– Почему нет? Платят неплохо, интересно, да и престижно. Меня пригласили, я не стала отказываться. А ты считаешь, что в полиции, в силовых структурах женщинам не место?

– Нет, почему же. Тем более служба шерифа – олицетворение гражданской власти. Роль женщины в обществе высока. Полагаю, число женщин-граждан все еще мало – их должно быть гораздо больше.

Ольга рассмеялась.

– Ты решил, что столкнулся с оголтелой феминисткой? Это не так. И меня не проймешь такой грубой лестью.

– Я действительно так считаю. Лесть здесь ни при чем.

– Но подсознательно ты все же ставишь мужчин выше.

– Нет. Они приспособлены для решения одних проблем, женщины – для решения других. Никакого подчинения одного пола другому быть не должно. Сотрудничество, взаимопонимание, стремление к общим целям. Разве нет?

– Наверное, так. Но, к сожалению, в жизни часто случается по-другому.

Ольга помрачнела, но я не стал спрашивать почему. У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу.

Мы выпили кофе и чай, съели пирожные. Я подозвал официантку, собирался заплатить, но Ольга решительно потребовала два разных счета.

– Твои действия противоречат только что провозглашенной тобой доктрине, – заметила она.

– Но если бы я ужинал с другом, было бы вполне нормальным, чтобы платил кто-то один. Сегодня – я, завтра – он.

– И ты позволишь мне заплатить завтра?

– Почему бы и нет?

– Посмотрим, – усмехнулась Ольга. – По-моему, это демагогия.

Я расплатился, и мы вышли на набережную. Солнце село, стало прохладнее, хотя камни еще хранили тепло дня. Людей на набережной было немного – не то время года. Летом здесь вечером не протолкнуться.

– Куда пойдем сейчас? – спросил я.

– Вверх по Киевской. Куда еще? Хотя я предлагаю сейчас уйти с набережной и пройти к речке мимо собора Александра Невского. Может, хоть там встретится что-то интересное.

– Но та улица не входит в зону патрулирования.

– Ты не забыл, что мы представляем службу шерифа, а не полицию? Нам не дают заданий – мы сами определяем зоны особого внимания на своей территории.

– Только это не наша территория.

– Тогда зачем мы здесь ходим? Сейчас мы должны считать эти улицы нашей территорией.

– Лишь бы не встретиться с настоящим шерифом Ялты, – улыбнулся я. – Он может не понять наших устремлений.

Мы повернули на узкую улочку, круто уходящую в гору. Большинство лавок и магазинов уже были закрыты, прохожих встречалось очень мало.

– Холодно, – передернула плечами Оля.

Я осторожно обнял ее за плечо, прижал к себе. Мне так давно хотелось это сделать… Сейчас девушка без кинжала – сразу не ударит. Конечно, я могу получить предупреждение о неподобающем поведении, что едва ли не хуже. Но, может быть, она не будет столь сурова?

Ольга резко остановилась, внимательно посмотрела мне в лицо. Я опустил руки, а потом и глаза.

– Извини…

Девушка тронула меня за щеку нежными пальчиками. Ее прикосновение было почти ласковым и меня удивило.

– Никогда не извиняйся. Совсем ты еще молодой. Не женат?

– Нет. А ты замужем?

– Кольца же нет, – фыркнула Оля. – Это мужчины кольца в командировках снимают, а женщине с кольцом всегда проще. Независимо от того, хочет она отвадить ухажеров или привлечь.

– Да?

– Да, – расхохоталась она. – Ты серьезно у меня решил уроки брать? Я дорого запрошу.

– Не такой уж я непонятливый. Снимать кольцо – это подлость. Настоящий мужчина не должен так поступать.

– Да ты что? В самом деле? – продолжала смеяться Оля. – Ты, может быть, не только честный, но и опытный молодой человек?

– Ну, смотря в чем.

– Ладно, ладно, теперь ты меня извини. Пойдем, мы все-таки на задании. А насчет твоего намерения согреть бедную девушку… Оно не так ужасно. Я не против.

Я снова осторожно обнял девушку. Правда, очарование первого прикосновения пропало – Ольга все расставила по местам, да еще и посмеялась над моими неумелыми ухаживаниями. Наверное, я и правда был слишком поспешен. Свежий, с ароматами пробивающейся зелени, сосны и кипариса воздух опьянял не хуже «Мускателя» – в первый вечер после приезда я все же попробовал это простое, но вкусное крымское вино.

– И все же мне не хотелось бы, чтобы нас кто-то увидел… Вот так, – раздумчиво проговорила Оля.

– Дворянину не должно быть дела до отношений между людьми, которые его не касаются.

Девушка покачала головой.

– Только не все ведь здесь дворяне, Никита. Хотя в службе шерифов люди все больше достойные, кто даст гарантии, что сюда не пробрались сплетники да интриганы?

– Пусть кто-то только попробует сплетничать. – Я положил левую руку на эфес шпаги. Правой рукой я обнимал Ольгу.

– Всем языки не укоротишь. Даже самым острым клинком.

По-моему, это была цитата из Грибоедова. Всех его пьес я не помнил – написал «русский Шекспир» немало. Красивая молодая жена, удачно выполняемые поручения, почет и уважение – а говорят, гений, чтобы творить, должен быть несчастным. Наш Грибоедов был светлым гением…

За низкой изгородью из какого-то вечнозеленого кустарника, отделявшей тротуар от серого трехэтажного дома, послышался шорох. Я тут же отпустил Ольгу, сделал шаг вперед, замер и прислушался.

– Да это собака в листьях роется, – предположила девушка.

Глухой смешок не оставил сомнения в том, что Ольга ошиблась.

– Эй, кто там? Выходи! – приказал я.

Шорох усилился. Кто-то продирался сквозь кусты прочь.

– Стой! – закричал я, бросаясь в вечнозеленые заросли. Оля сделала умнее – побежала вдоль изгороди, а не стала сквозь нее продираться. А ведь у нее даже нет оружия!

Разодрав брюки немного ниже колена, я вывалился из кустов и лицом к лицу столкнулся с низкорослым мужичком, который смотрел на меня с каким-то пьяным весельем. Спустя пару секунд к нам подбежала Ольга.

– Кто такой? – сурово спросил я.

– Так Степка я, Игнатьев, – пробормотал мужичок. – Господа хорошие, а что же я такого сделал?

Действительно, почему мы за ним погнались? Разговаривали о своем, он зашуршал в кустах и не отозвался – вот мы и кинулись следом. Реакция любого гражданина на опасность – не бежать от нее, а идти навстречу. А ведь сидеть в кустах и в самом деле не преступление. Но, с другой стороны, человек в своем уме с чистой совестью прятаться в колючих кустах не станет и убегать, когда его окликнут, тоже.

– Вот это мы сейчас и выясним, что ты сделал, – жестко ответила Ольга. – Украл что? Или высматриваешь? Зачем прятался?

– Да от жены я здесь прячусь.

– Врешь! Выворачивай карманы!

Я осторожно тронул Олю за руку и прошептал ей на ухо:

– Мы не имеем права его обыскивать. Для этого нужен ордер.

– Законы читай, Никита, – недовольно бросила Ольга. – Это полиции требуется ордер и санкция. А служба шерифа на своей территории может проводить личный досмотр граждан, не ущемляющий их достоинства, если для этого имеются достаточные основания.

– Но мы-то не на своей территории! Да и с основаниями проблемы…

– А где же, если не на своей территории? Практика – так практика. Если мы патрулируем улицы, то должны следить за порядком. Мне этот тип подозрителен.

Степка тем временем вывернул карманы брюк, в одном из которых обнаружилась внушительных размеров дырка, и пожал плечами.

– Ни в чем я не виновен, господа. По неразумию своему здесь прятался, от супруги, которая, аки аспид, на меня кидается.

– Зачем же она на тебя кидается?

– Пью.

– А где бутылка?

– Так нешто ж я дурак – с собой ее во двор тащить? Выбросил на месте преступления, так сказать…

– Попрошайничаешь? – строго спросила Ольга.

– Нет, – отвел глаза в сторону мужичок.

– Трудоустроен? Работаешь где-то?

– По договору только. Квартиры мы сдаем – это ж Ялта… Семейное дело у нас. А я еще убираюсь во дворах, ремонт какой делаю, мебель починяю…

Ольга, похоже, решила раскрутить Степку Игнатьева по полной программе. Еще немного, и прикажет ему: «Лицом к стене, ждать прибытия наряда». И зачем нам это надо? Тем более мужичок вряд ли в чем-то серьезно виноват.

– Оля, давай его отпустим, – предложил я.

– А в отчете о практике ты что будешь писать? «Происшествий не наблюдалось»? Нет, нам нужно его проверить. Прекрасный материал.

– Он человек, а не материал, – заметил я. Похоже, Ольга шутила, но мне ее шутки нравились все меньше.

– Удостоверение личности предъяви, – приказала девушка Игнатьеву.

Тот достал из кармана пиджака засаленный паспорт. Оля брезгливо взяла его в руки, взглянула на фотографию, изучила страницу с данными о месте жительства.

– Зачем же супруга за тобой гоняется? – спросил я у Степана.

– Аспид, – повторил Игнатьев. – Ядовитый аспид. Укусить хочет.

– А чем ты ее прогневал?

– Эх. – Мужичок махнул рукой. – Угодить ей невозможно. Я виноват уж тем, что хочется ей кушать…

– Ладно, свободен, – улыбнулась Ольга, возвращая Степану документ. – Что ж ты даже не спросил, кто мы такие?

– Да любому ясно – из шерифской школы, – вздохнул Игнатьев. – Меня из этих кустов по три раза в год ваши ребята вытаскивают. И из других укрытий тоже. Вы еще ничего… Некоторые на землю сбить норовят, да потом тащат то в полицию, то к своему директору. Он уже смеется надо мной. Отпускает, конечно, сразу.

– Да уж… Значит, в отчете лучше о нем не писать? – обратилась Ольга ко мне.

– Почему нет? Напишем. Мы же не потащили его в полицию. Просто проверили в профилактических целях. Ты права, отчитаться «происшествий не было» – не совсем верно. Подумают, что мы весь вечер в кафе просидели.

Смущенно улыбаясь, Степка полез обратно в кусты. Может, он все-таки сумасшедший маньяк? Но в оперативных сводках по району Большой Ялты не сообщалось о маньяках или даже серийных грабителях. Так что если он и помешанный, то тихий.

– Пойдем, я тебе брюки зашью, – предложила Оля.

– В армии… – начал я, собираясь заметить, что привык все делать сам, и тут же замолчал. Отказываться от такого предложения просто глупо. По крайней мере узнаю, где она живет. А как иначе напросишься в гости к девушке? Брюки у меня будут рваться не каждый день.

– Мы сейчас не в армии, – улыбнулась девушка. – Или ты боишься?

– Чего?

– Того, что я заманю тебя к себе и съем.

Она сказала это так, что у меня дыхание перехватило. Любой мужчина хочет, чтобы его вот так съели… Может быть, я чего-то и боялся. Но был в состоянии преодолеть свой страх.

Порыв холодного ветра прилетел с гор, принеся запах свежести и мокрой хвои. Осенний, а не весенний запах. Даже мне стало зябко, а Оля прижалась ко мне, дрожа. Южные вечера обманчивы. Только что было тепло, даже жарко – и вот налетает ледяной ветер, терзая франтов в модных нарядах и легкомысленных прохожих, которые решили, что зимы здесь не бывает…

– У тебя в квартире есть чайник? И печка?

– Есть. Но, по-моему, одним чаем мы не согреемся. Что там предлагала продавщица на набережной? Какого вина?

– Она предлагала «Мускатель». А мы возьмем чего-нибудь лучше. Например, «Бастардо» или «Черный доктор». Только до конца дежурства еще полтора часа…

– Тебе так хочется бродить по темным холодным улицам?

– Нет. Думаю, свою часть работы мы выполнили. Даже документы у подозрительного типа проверили.

– И на обратном пути будем следить, чтобы никто не нарушал закон.

У Оли в квартире было тепло и пахло персиками. Так приятно пахло… Ощущение тепла затмевало все остальные. Мы не стали брать такси, решив дойти пешком. Поскольку я был в рваных брюках, выбирали малолюдные улочки, а один раз даже заплутали. И сильно замерзли.

Девушка снимала жилье рядом с армянской церковью – золоченый купол ее колокольни виден издалека и есть во всех лоцманских картах. Рядом с церковью, перед маленькой площадью, стоял небольшой магазинчик с отличным выбором вин. Там мы взяли бутылку «Черного доктора», пирожных и апельсинов. Сворачивая в переулочки, которые становились такими узкими, что и машине в них было не проехать, Ольга загадочно улыбалась.

Квартирка оказалась тесной – прихожая служила одновременно и кухней. За ней располагалась маленькая комнатка с диваном, телевизором, журнальным столиком и единственным креслом. Она служила и гостиной, и спальней. Под окном трепетали от ветра две большие пальмы. Оля сказала, что днем из окна видно море, но сейчас было темно, и мы слышали только отдаленный шум.

– Нравится мое жилье?

– Просто замечательное, – искренне ответил я. – Хотя мой номер неплох, я согласен с тобой поменяться.

– Поменяться? – засмеялась девушка. – Я думала, ты предложишь другое.

– Что именно?

– Не важно. Иди в ванную, умывайся, снимай брюки… Что бы тебе дать взамен?

– Боюсь, твоя одежда мне не подойдет.

– Мне тоже так кажется. Даже халат, наверное, не налезет… Я зашью твои брюки, и мы будем ужинать.

– Может быть, займемся одеждой потом? У меня в номере есть запасные брюки, а ночью вполне можно ходить и с дырой.

– Нет уж, если я обещала, то сделаю. В ванную!

Сняв куртку и повесив ее рядом с дверью, я протиснулся в ванную комнату. Собственно, именно ванны там не было. Умывальник и душ, где можно было помыться стоя, занимали все пространство. На раковине лежал прозрачно-розовый кусок мыла, пахнущего клубникой.

– И что теперь? Я не смогу ждать здесь, пока ты будешь шить. Тут тесно. Я и раздеться-то толком не смогу…

– Ну, не хочешь, и не надо, – фыркнула Ольга. – Тогда я поставлю чай. Будешь ходить в рванине или зашьешь сам, когда вернешься домой, раз умеешь. Мой руки, я хочу принять горячий душ. Страшно замерзла.

Когда я вышел из ванной, Оля уже переоделась в длинный шелковый халат красного цвета, расшитый золотыми осами и драконами. Выглядела она в нем потрясающе.

– Чайник закипит – можешь выключить плиту. Заваришь чай сам? В шкафчике над печкой есть все необходимое.

– Да, конечно, я справлюсь.

– Делай покрепче. И можешь пока открыть вино.

– Не беспокойся, я постараюсь сделать все, как надо. Даже бокалы из серванта достану.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода. Я облизнулся, и вовсе не из-за того, что вкусно пахли пирожные – есть мне хотелось не так сильно. Гораздо больше я желал бы постучать в дверь ванной и предложить Оле потереть ей спинку. И сам удивлялся, из каких глубин подсознания всплыло это незамысловатое предложение. Наверное, тема обыгрывалась в разговорах и «мыльных операх» столько раз, что не могла не вспомниться в подобной ситуации. Да и какой еще предлог можно изыскать, чтобы напроситься в ванную, где моется девушка?

Я разложил на большой тарелке пирожные, вынул из пакета фрукты: яблоки и апельсины. Яблоки не мешало бы помыть. А кран и раковина есть только в ванной… Это уже становилось смешно, и я постарался абстрагироваться от назойливых мыслей. В конце концов, мы ведь не животные и даже не жители с их простыми нравами, убогими развлечениями и примитивными стремлениями.

В серванте нашлись не только бокалы, но и штопор, и я без труда вытащил из бутылки «Черного доктора» пробку с тисненой эмблемой императорских винных подвалов. Пахло вино отменно. Я плеснул немного в бокал, пригубил – терпкий сладкий вкус, хмель сразу бьет в голову. Особенно если пьян от одних мыслей…

Шум воды в ванной комнате стих, и через минуту румяная Оля появилась на пороге.

– Какой ты хозяйственный! – улыбнулась она. – Стол сервировал, посуду достал. Только чайник давно кипит, а ты и не заметил.

Я поднялся, чтобы исправить свою оплошность, девушка тоже поспешила к электрической плитке. Наши руки соприкоснулись. Кожа Оли была такой теплой и шелковистой, что хотелось взять ее руку в свою и гладить, гладить…

– Почему не включил телевизор? – тихо спросила девушка.

– Не успел.

Телевизор был старый, черно-белый. Кнопка на нем была с положениями «включено» и «выключено», а я уже привык к псевдосенсорам, как в последних моделях цветных «Садко», иные из которых даже снабжались пультами дистанционного управления.

– Напряженность на границах с Туркменией продолжает усиливаться, – сообщил диктор, когда телевизор прогрелся. – Прямые поставки газа в европейскую часть России под угрозой, что может привести к ограничению режима потребления не только предприятиями, но и частными лицами. Премьер-министр сообщил, что ситуация находится под его личным контролем. Несмотря на то что ввода войск в Туркмению не планируется, войска Закавказского военного округа приведены в состояние повышенной боевой готовности. Россия в состоянии защитить свои глобальные экономические интересы по всему миру, не говоря о странах, входящих в систему протектората.

– Вполне могут объявить призыв резервистов, – заметил я. – И не только в Закавказском военном округе.

– Ты думаешь, тебя призовут?

– Пехотинцы – самая востребованная сила. По крайней мере среди резервистов. Да и воевать в Закавказье будут авиация и пехота. Танки – тоже, но их там и так хватает.

– Давай начнем ужинать, – предложила Оля. – Мужчины любят говорить о политике и могут делать это часами. А я замерзла и устала.

Я протянул девушке бокал с темно-гранатовым вином, поднялся – офицеры не пьют в присутствии дам сидя. Не так много времени я проводил в обществе женщин, но это правило запомнил твердо.

– За мир? – Предложенный тост был логическим продолжением нашего разговора.

– И за любовь, – отозвалась Оля, пригубила свой бокал и внимательно посмотрела на меня.

Вино приятно согревало. Я выпил бокал до дна. Ольга тоже выпила все, потом отвела руку в сторону, уронила бокал на ковер, прикрыла глаза и слегка покачнулась. Я шагнул к ней, чтобы поддержать, едва не опрокинул столик. Неужели вино было слишком крепким? Или я налил много?

Девушка обняла меня, нежно, но крепко. Рот ее полуоткрылся, глаза смеялись.

– Боишься за посуду?

Я прижал ее к себе и поцеловал. Легонько. Один раз. Потом еще один. А потом она обняла меня за шею и поцеловала сама. Оттолкнула, спросила:

– Может быть, мы выпьем еще вина? К тому же я голодная.

– Да, конечно…

Оля взяла с подноса пирожное, откусила сама, протянула мне.

– Нравится?

– Очень.

– А что еще тебе нравится?

Я вновь потянулся к ее губам. Если и в самом деле голодная, не нужно меня провоцировать. И глаза, и губы, и разрумянившиеся щеки – все притягивало меня. Какая девушка… Мечта. Больше, чем мечта.

Проснулись мы очень поздно – часов в девять утра. Я никогда не встаю позже восьми, но сейчас имелись уважительные причины. Или не очень уважительные.

Оля мурлыкнула во сне, потом застонала… Я положил руку на ее плечо, поцеловал. Девушка открыла глаза, посмотрела на меня как-то странно, словно не узнавая, потом улыбнулась.

– Приснился страшный сон?

– Не очень страшный… Неприятный, – ответила она. – Как хорошо, что сегодня не нужно идти на занятия. Ты, помнится, обещал отвезти меня в Никитский сад?

– Прямо вот так, сразу?

– Нет, сначала мы, конечно, позавтракаем. Ты сходишь в магазин и купишь чего-нибудь более питательного, чем фрукты. У меня запасов еды нет. Впрочем, я могу обойтись и без завтрака, а вот ты, наверное, голодный.

– Да, страшно хочу есть. И что же, мы только позавтракаем и сразу поедем? Я не согласен…

– Посмотрим на твое поведение.

Из дома мы вышли часов около двенадцати. До троллейбусной линии было не очень далеко – с полкилометра. В выходной день на улице гуляло много народа. Большинство людей двигались в сторону порта и набережной, некоторые сидели на лавочках или бродили по аллеям.

Оля оделась по-походному: обтягивающие салатные брючки, ярко-зеленая куртка, удобные белые кроссовки. Похоже, нарядов она взяла с собой немало. Я щеголял в починенных на скорую руку брюках – зашил сам, пока Оля купалась. Впрочем, мой гардероб не отличался разнообразием. Разве что купить костюм или еще одни джинсы здесь? Денег должно хватить, тем более нам обещали стипендию.

На остановке мы заметили слушателя наших курсов – кажется, его фамилия была Малахов. Хотя он учился в моей группе, я не успел с ним познакомиться. Оля тоже его узнала, сжала мне руку, придерживая.

– Пусть сначала уедет он.

– Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе?

– Не хочу.

– Почему? – Мне стало обидно.

– А тебе не терпится похвастать перед друзьями славной победой?

– Я офицер. Неужели ты думаешь, что я хоть кому-то расскажу, что между нами произошло?

– Надеюсь, что не расскажешь. Поэтому афишировать наши отношения не стоит.

– Но гулять вместе мы можем?

– Утром в субботу? После того, как ты не ночевал в общежитии? Может, мы еще и с плакатом выйдем: «Нам было хорошо вместе»? Ты хочешь, чтобы я получила репутацию доступной девушки, если оступилась один раз?

– Конечно, нет. И… Ты считаешь, что оступилась? Я полагал, что нравлюсь тебе. Что между нами возникли гораздо более серьезные отношения…

– Более серьезные, чем что? – Оля нахмурилась, потом потрепала меня по щеке. – По-твоему, я сплю со всеми парнями, которые мне нравятся?

– Надеюсь, что нет.

– Ах, только надеешься!

– Ну, нет, я просто уверен в этом!

– А откуда такая уверенность?

– Ты нежная и удивительная.

– Это не причина, Никита…

Малахов уехал на «единице», следом подошла «двойка» – троллейбус, идущий как раз до ботанического сада. Нам пришлось пробежаться, чтобы успеть.

Две остановки, и мы проехали автовокзал. Дальше дорога была знакома даже Оле – три раза нас обогнали троллейбусы, идущие в Симферополь. Электропровода здесь шли в два ряда с каждой стороны, и я заметил это не сразу. Сначала, когда увидел троллейбус, обгоняющий наш, очень удивился. Ведь отрывать рога от проводов самостоятельно они явно не могли!

Вышли мы не у главного поворота к ботаническому саду, а на остановку раньше. Это на автомобиле нужно ехать по шоссе – пешком быстрее и ближе добраться до цели переулками, особенно в гористой местности. Купив в лавочке два пакета апельсинового сока – после ночи сильно хотелось пить, а мне еще и есть, – мы зашагали по брусчатке. Вниз, вниз, вниз… Хозяева усадеб, которым, видно, надоело отвечать на вопросы любознательных туристов, часто украшали заборы своих владений табличками «Никитский сад» и стрелочками. А может быть, они таким образом проявляли заботу о прохожих. Так что заблудиться по дороге в сад не смог бы и человек, попавший в эти края впервые.

Идя напрямую, мы вышли к кованному и выкрашенному в черный цвет забору ботанического сада. Каждый прут забора венчала острая пика. Внутри гуляли люди. Дорожка, идущая вокруг ограды под уклон, была сложена из полированного камня.

– Представляю, как здесь скользко зимой и даже в дождь! – заметила Оля. – Слушай, а может, не будем платить за вход и перелезем через забор? И идти далеко не надо!

Должно быть, лицо у меня вытянулось – Оля расхохоталась.

– Я пошутила! В юбке лазить по заборам неудобно.

– Но ты ведь в брюках.

– Верно подмечено, – рассмеялась девушка. – Но чаще я ходила в юбке и платьях, поэтому хорошо лазить по заборам и деревьям не выучилась. Ты считаешь, что это серьезный недостаток для женщины?

– Нет, – улыбнулся я. – Но попробовать можно. Ты еще молода, и научиться предстоит многому. Как считаешь, протиснуться между прутьями реально?

– Отомстил, – кивнула Оля, которую все же трудно было назвать худенькой. – Ладно, платить за билет все равно тебе.

– Эмансипация побоку?

– Нет, если ты хочешь, я могу заплатить и за тебя. То, что мы с тобой провели эту ночь вместе, не накладывает на тебя никаких обязательств, кроме одного – держать язык за зубами. Если ты на самом деле дворянин.

– Кстати, немного ниже главного входа всегда были открыты настежь служебные ворота, через которые любой желающий мог зайти в сад бесплатно, – сообщил я. – Да и забор там гораздо ниже.

– Нет, будем покупать билеты. Какой пример мы подадим жителям, если полезем через забор или попытаемся проникнуть на территорию другим незаконным способом?

– Ты права. Мы уже не дети и из студенческого возраста вышли. По тебе этого не скажешь, но со мной все ясно. Так что будем делать все по правилам – и за билеты все же заплачу я.

Оля неожиданно мурлыкнула и уткнулась мне в плечо. Я провел рукой по ее волосам, осторожно взял за подбородок, повернул лицом к себе и поцеловал. Людей вокруг не было – окрестности сада пустынны даже в разгар сезона, а сейчас, ранней весной, тем более.

Годы шли, а сад не менялся. Императорская аллея с бюстами правивших на протяжении трехсот лет государей, смотревших в сторону бассейна с неестественно синей водой, подкрашенной купоросом; вековые ели и кипарисы, строгие здания административного и научного корпусов. Розарий был пустынен – не сезон. Зато были отлично видны плакучие кедры.

Поскольку экскурсовода с нами не было, я рассказал Оле, что какой-то ученый – имени его я не помнил – нашел дикорастущую плакучую ветвь кедра, срезал ее и привил на дерево в ботаническом саду. Веточка разрослась, обычные ветви безжалостно обрезались. И путем селекции был выведен первый плакучий кедр. Затем его ветви привили другому дереву, кедр стал не один… Но семенами плакучие кедры не размножаются – только прививками. Поэтому их очень мало.

По крутым лестницам мы прошли мимо земляничных деревьев, оказались на посыпанной красным гравием террасе. Внизу лежала бамбуковая роща, немного дальше – пальмовая аллея. На склоне холма виднелись два огромных платана.

– Мои любимые деревья в ботаническом саду, – указал я на них Ольге. – Растут над бассейнами с проточной водой. Каждый бассейн расположен над следующим, вода понемногу стекает вниз. С обеих сторон – лестницы, по которым движутся экскурсии. А в самих бассейнах растут водяные лилии и живут золотые рыбки.

– Пойдем туда?

– Непременно.

Гравий хрустел под ногами. В деревьях пели птицы. Вокруг было так спокойно и хорошо. А вдали синело море…

– Как бы я хотел жить неподалеку. Приходить сюда, когда захочется, – поделился я с Олей. – Может быть, даже работать в саду. Но, увы…

– Что увы?

– Есть желания рациональные, а есть иррациональные. Садовником я быть не хочу, хотя работа это приятная и необременительная. Больше пользы я принесу Родине в другом месте и на другой должности. Да и зарабатывают садовники не слишком много – это работа для неамбициозного человека.

– А ты хочешь заработать много денег? – улыбнулась Оля. – Тогда, по-моему, ты не совсем правильно выбрал стезю – помощник шерифа вряд ли стяжает крупный капитал. Зарплата хорошая, но явно не чрезмерная… Миллионером на гражданской службе не станешь.

– Я хочу жить достойно. Деньги – средство, а не цель.

– Да, деньги – средство, – погрустнела девушка. – И когда их нет, жить достойно не так легко.

Вдоль бассейнов, от ледяной воды которых веяло холодом, мы поднялись наверх. С небольшой площадки в тени деревьев открывался великолепный вид на море.

– У тебя все будет. Я позабочусь об этом, – тихо сказал я.

Оля опять улыбнулась – и опять очень грустно.

– У меня и сейчас все есть. Собственный автомобиль, хорошая работа. И денег тоже хватает.

– Видишь, как хорошо…

– Конечно. Хотя вряд ли тебя сильно обрадовал этот факт – не так ли? Ты настоящий джентльмен – на цены в кафе смотрел с тоской в глазах, но платил недрогнувшей рукой. Мне, честно сказать, было стыдно. Парень только что пришел из армии, даже рубашка на нем форменная – а я его разоряю…

– О чем ты говоришь? – Мне даже обидно стало. – Пусть я и не миллионер, но в нашей стране никто из тех, кто хочет работать, не бедствует. Куплю и я автомобиль – лет через пять. А сейчас как-нибудь обойдусь. И уж за пирожные и чашечку кофе заплачу без проблем.

Оля придвинулась ко мне вплотную, взъерошила волосы, заглянула в глаза.

– Какой ты наивный.

– Почему наивный? Ты не веришь, что я смогу достичь чего-то в жизни?

– Верю, охотно верю. Ты достигнешь многого – чуть позже. Но неужели ты не понимаешь, откуда у молодой девушки из бедной семьи могут быть деньги, автомобиль, хорошая работа?

– Хорошую работу не так трудно получить – было бы желание работать и способности.

– А все остальное?

– Может, тебе досталось хорошее наследство?

Я, конечно, понял, что не в наследстве дело, и понимал, что хочет сказать Ольга. Но так не хотелось верить в это… Наверное, лицо мое изменилось, потому что Оля еще раз погладила меня по голове.

– Такой большой, а в сказки веришь.

– Верю, – выговорил я.

– Зря.

Мы помолчали, глядя на море. И солнце светило не так ярко, и сад уже не казался таким прекрасным. Мои любимые платаны шумели утешительно, но чем они могли мне помочь?

– Я вызову его на дуэль. И заколю, – пообещал я.

– Глупый! За что?

– За то, что он совратил тебя.

Оля потупилась.

– А ты сделал не то же самое? Или тебе можно?

– Нет, и мне нельзя. Но я собирался на тебе жениться.

– Ты благородный рыцарь. Только я не хочу бросать своего мужчину. Он мне нравится.

– И кто он?

– Влиятельный человек. Настоящий джентльмен. Убежденный монархист. А что касается наших отношений… Он ведь меня ни к чему не принуждал.

Я скрипнул зубами.

– Зачем ты принимаешь это так близко к сердцу? Пойми, жизнь никогда не будет такой, как хочется нам. А прошлого не изменить, оно довлеет над нами. Ты нравишься мне гораздо больше, но я не уйду к тебе. Да и не нужна я тебе такая.

– Какая – такая?

– Да ладно, Никита… Я тоже умная девочка, читала «Идиота». Я не Настасья Филипповна, да и ты совсем не князь Мышкин. К тому же, если помнишь, у них хорошим дело не кончилось.

– Да, помню. Но я не идиот, да и ты, надеюсь, не Настасья Филипповна.

– Поехали домой. То есть в Ялту. Я замерзла.

– Поедем. Но я хочу спросить прямо сейчас: ты полагаешь, что будущего у наших отношений нет?

– Нет. Ты сам этого не захочешь. Убивать каждого, кто бросит тебе в спину: она была любовницей такого-то, – ты не сможешь. Рано или поздно убьют тебя.

– А почему ты решила, что кто-то будет бросать такое в спину мне? Или тебе? Люди с длинными языками встречаются не так часто – естественный отбор.

– Понимаешь, есть еще одна причина – мне нравится та жизнь, которой я живу. Я привыкла к роскоши, я хочу жить в хорошей квартире, ездить на хорошем автомобиле, быть помощником шерифа. Я боюсь что-то менять. Мой мужчина старше меня на двадцать лет, и мне бывает с ним скучно, но он относится ко мне хорошо.

– Твой друг избран шерифом в вашем районе?

– Нет, его хороший знакомый, человек, который многим ему обязан. Тоже неплохой человек, кстати.

– Почему же твой пожилой друг на тебе не женится?

Оля грустно посмотрела на меня:

– Ты хочешь сделать мне больно?

– Вовсе нет. Я спрашиваю, потому что мне это непонятно.

– У него есть семья. Официально он не может расстаться с супругой. Такие дела.

– Такие дела, – эхом отозвался я.

На душе было так горько, так одиноко. Мне казалось, что я нашел себе девушку – умную, интересную, замечательную. И оказалось, что она принадлежит другому. Я для нее – просто развлечение. Курортная забава.

– Ты мог бы приходить ко мне, пока мы учимся здесь. Только не афишируя наших отношений.

– Я не могу, Оля. Слишком тебя уважаю. И люблю.

– Такой принципиальный?

– Да, наверное.

Больше всего мне хотелось бы не только идти – бежать к ней, обнимать ее, прижимать к себе, любить и лелеять. Мне было все равно, с кем она жила, откуда у нее автомобиль. Машину всегда можно вернуть, того, кто мешает жить, – отшвырнуть или уничтожить. Во всяком случае, попытаться. Но я не мог сделать что-то против ее воли. А она хотела жить так. И это было ее правом.

Молча мы вышли из сада и сели в автобус. Оля держала меня за руку, и я млел от ее прикосновения. Хотел забрать руку, но не смел. Обидеть ее я не мог ни при каких обстоятельствах, а ей, видно, тоже было тяжело. Почему жизнь устроена так несправедливо? Почему мы не можем жить так, чтобы хорошо было не только нам, но и всем вокруг?

Заниматься учебой было тяжело – слишком много посторонних мыслей лезло в голову, – но я сидел над книгами, документами и уставами по двенадцать часов в сутки. Окно читального зала выходило на море, и я часто открывал его, когда оставался один – другие курсанты возмущались, что им холодно. Свежий воздух врывался в просторную комнату, блики отраженного от волн света мелькали на выбеленном потолке. Здесь, наверное, так замечательно летом… Но до лета еще надо было дожить.

Я сдал несколько курсов экстерном и уехал домой, чтобы приступить к полноценной службе.

Голицын встретил меня в кабинете. Все тот же строгий серый костюм серого сукна, орден Святого Владимира в петлице, внимательный изучающий взгляд.

– Ты повзрослел. Как-то сразу заметно стало… Неужто на курсах тяжелее, чем в армии, пришлось?

– Нет, Петр Михайлович, – ответил я односложно. Рассказывать о своих проблемах шерифу я не стал, хотя он вполне мог быть знаком и с другом Ольги, и с шерифом, который принял ее на работу. А я, несмотря ни на что, хотел знать о ее жизни, но понимал, что лучше бы мне не знать ничего. Ибо во многих знаниях многие печали.

Я действительно повзрослел за это время. Никогда не думал, что после армейской службы мне придется многому учиться. Считал себя взрослым. Очень взрослым. Но оказалось, что жизни я еще не знал. После я не раз убеждался, что нельзя почувствовать себя знающим жизнь в полной мере. Она преподносит сюрпризы каждому человеку, независимо от возраста и опыта.

– Пока тебя не было, у нас появились некоторые проблемы, – мрачно сообщил Голицын, постукивая карандашом с резинкой на конце по столу. – Дежурим в усиленном варианте, часто выходим на патрулирование парами.

– Что произошло?

Слова шерифа привели меня в недоумение. Что такого могло случиться, что вся служба шерифа поднята на ноги? Полиция не справляется с обязанностями? Но вроде бы никто об этом не говорил. Или произошел конфликт граждан с правоохранительными органами, и мы оказались между двух огней? Но об этом я услышал бы сразу, как только приехал в город…

– Объявился какой-то стрелок, – объяснил Петр Михайлович. – Совершено уже два убийства. Поймать его пока не смогли.

Я с трудом удержался от того, чтобы присвистнуть.

– Ходит с самострелом?

– Если бы… С армейской винтовкой. Дела изучишь на досуге. Рыков тебя в курс введет. Занимайся – ты теперь многое знаешь, самую свежую информацию получил.

– Только в области права. Полагаю, оперативную работу мне придется изучать дома.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Но и знания законов нужны. Теперь ты полноправный сотрудник службы, мой помощник. Бери в разработку дела, выезжай на происшествия – словом, приступай к работе. Надеюсь на то, что ты будешь работать эффективно. Сейчас каждый человек на счету. Мы должны поймать стрелка, вернуть винтовку. Над этим делом работают и полиция, и службы безопасности – но мы не должны устраняться от дела.

Потянулись однообразные дни. Я старался забыть об Ольге, много времени отдавал работе – но все же делал кое-что для улучшения своего быта. Из общежития переехал в квартиру, которую получил по воинскому сертификату, купил кое-какую мебель, изредка ходил в кино и в театры – но это не слишком радовало.

Дежурили мы в усиленном варианте – два убийства за месяц случаются не каждый год, – патрулировали улицы, но ничего экстраординарного не происходило. Стрелок или стрелки сделали свое черное дело и затаились.

Через пару недель после возвращения я потерял бдительность и был ранен в стычке с «самострельщиком» из жителей – но он оказался вовсе не тем человеком, которого мы искали. Пьяный молокосос, возомнивший себя настоящим бандитом. От Петра Михайловича я получил нагоняй за то, что вышел на улицу без револьвера. И правильно. Зато в той стычке я обрел друга – Андрея Дорофеева, работавшего инженером в одной из телефонных компаний. Ирония судьбы – подружиться с человеком, которого приняли на ту должность, которую собирался занять ты, причем встретившись с ним совершенно случайно на улице и разогнав вместе шайку бандитов.

С Дорофеевым и его девушкой мы предпринимали вылазки за город, катались на велосипедах, ходили на дискотеки – Андрей и Инна не оставляли мысли познакомить меня с какой-нибудь очаровательной представительницей прекрасного пола. Но у меня, наверное, было не то настроение. Даже симпатичные подруги Инны мне не слишком нравились – чего же ждать от случайных знакомств? Когда старенький велосипед Инны, на котором возил ее по окрестным полям Андрей, разболтался так, что ездить на нем вдвоем стало просто опасно, я подарил ему свой туристический – надежную и крепкую машину. Себе купил другой – скоростной, марки «Украина». Андрей не остался в долгу – он отдал мне свои армейские часы с массой удобных функций, встроенным компасом и другими полезными свойствами. Служил Дорофеев в войсках специального назначения и свой хронометр привез из армии. Так мы обменялись самыми ценными вещами, что у нас были, – мне велосипед тоже был очень дорог. Но чего не отдашь настоящему другу, особенно если он в этом нуждается?

В середине июля Дорофеева отправили в командировку по сельским районам – устанавливать вышки-ретрансляторы для сотовой связи, но, полагаю, он только выгадал, что уехал из города. Потому что в «каменных джунглях» стало совсем тяжело. Жара стояла страшная, люди то ползали по улицам, как сонные мухи, то грызлись друг с другом без видимой причины. Шерифам прибавилось работы: развести спорящих, проследить за порядком среди жителей, заглянуть на речной пляж, где в такое время очень много разного народа. А еще проверить лавки на предмет розлива алкоголя: крепкие напитки в такую жару с утра продавать не запрещалось, но возбранялось – тонкая грань, полицейского или контролера управы с таким делом не пошлешь!

Жарким вечером, который никак не хотел смениться едва прохладной ночью, я собирался сдать смену напарнику – Косте Рыкову, который работал в службе шерифа два года и решал многие проблемы куда лучше меня, тягости службы и общения с раздраженными гражданами переносил легче, – когда в конторе зазвенел телефон. Хорошего от этого звонка ждать не приходилось – если звонок принял я, то и разбираться мне, разве что Костя окажется слишком любезен, что с ним случалось редко. Но не брать трубку было нельзя, хотя вряд ли дело было серьезнее обычного скандала между жителями.

– Служба шерифа Западного округа слушает.

– Мне нужен шериф.

Голос на другом конце провода мне сразу не понравился. Какой-то мертвый и в то же время высокомерный. Странное сочетание.

– Вы говорите с помощником шерифа Никитой Волковым. С любой вашей проблемой вы можете обратиться ко мне.

– У меня нет проблем. – Слова лились без всякого выражения. – Мне нужен Голицын.

– Вы звоните ему как частному лицу?

– Нет. Как шерифу.

– Тогда вам могу помочь я как помощник шерифа Западного округа.

– Мне нужен шериф, парень. – Голос наконец-то слегка ожил. – Или у кого-то будут серьезные проблемы.

– Вряд ли вам стоит угрожать мне и говорить в таком тоне. Мы действительно готовы вам помочь.

– Разве я сказал, что проблемы будут у тебя? Но переговоры будут вестись только с шерифом. У меня здесь кое-кто есть… И ему не поздоровится, если в ближайшее время со мной не свяжется шериф. Не помощник, не заместитель, не мэр города – а шериф Голицын. Все ясно?

Я судорожно нажал кнопку записи разговора – то, что, по инструкции, должен был сделать сразу. Но магнитофон записал лишь короткие гудки.

Только захвата заложников нам не хватало! А судя по всему, это и произошло – если мой собеседник не был сумасшедшим и не хотел просто нас попугать.

Я набрал номер мобильного телефона Петра Михайловича – шериф обзавелся им совсем недавно, нам, помощникам, мобильные пока не были положены, слишком дорогое удовольствие. Мы обходились рациями, если возникала такая необходимость. Правда, сейчас обе мобильные рации, как назло, сломались. Работал только базовый передатчик на участке.

– Что случилось, Никита? – спросил Голицын.

Хорошая штука – мобильный. Номер телефона определяется автоматически, и никакой дополнительной аппаратуры не надо. Да и Петр Михайлович не промах – знает, что во время дежурства ему будет звонить со служебного телефона только дежурный, а Константин заступит на смену только через пять минут.

– Звонил некий субъект. Предположительно захватил заложника или заложников. Хочет общаться только с вами.

– Звонок записал?

Я едва не выругался. Голицын, как всегда, смотрит в корень, а мы, как всегда, сделали массу ошибок…

– Нет.

– И номер, с которого звонили, не определился?

– Нет.

– Пока не переживай, вряд ли он звонил со своего номера и говорил обычным голосом. Но теперь все звонки пишите. Жалоб и сообщений о пропаже людей не было?

– Пока нет.

– Тогда почему ты решил, что захвачен заложник?

Я обрисовал ситуацию. Мало того что незнакомец не сказал ничего конкретного, он еще и не сообщил, как с ним связаться. Скорее всего будет перезванивать в участок. Поэтому Петру Михайловичу лучше поторопиться…

– Хорошо, скоро приеду, – пообещал Голицын.

– Может быть, мне стоит заехать за вами? Константин вот-вот подойдет.

– Да ты что, Никита? Я не маленький, сам доберусь.

– А вдруг этот психопат поджидает вас возле дома или около участка?

– Если бы все было так просто, я бы только обрадовался. Нет, нам придется за ним побегать. Никуда не уходи. Можешь вызвать Литвинова. Хотя ладно, пока не надо – успеем, если понадобится.

Не успел я положить трубку, как в участок вошел довольный Рыков. Двубортный светлый пиджак по последней моде, темные брюки в мелкую полоску, короткая стрижка. Преуспевающий бизнесмен, а не помощник шерифа… Впрочем, не ходить же нам всем в гимнастерках? Я тоже старался одеваться прилично, хотя до модника Рыкова мне было далеко, да и денег свободных было меньше – нужно купить что-то в квартиру, заплатить за фехтовальную школу…

В руках Константин держал объемистый полиэтиленовый пакет, на котором был нарисован ризеншнауцер. Не иначе Рыков покупал по дороге корм для своего пса.

– Не опоздал? – поинтересовался мой сменщик.

– Разве что на пару минут.

– Извини. В следующий раз приду раньше.

– Не стоит извинений. У нас чрезвычайное происшествие.

– Какое?

– Звонил какой-то псих. Похоже, взял заложника или просто грозит. Требовал, чтобы ему дали поговорить с Голицыным.

– И что?

– Сообщил Голицыну о происшествии. Он едет сюда.

– Что ж, подождем… Расскажи подробнее.

Я рассказал, стараясь не упустить ни одной мелочи, прокручивая в памяти разговор и для себя. Ничего особенно интересного, прямо скажем. И материала для анализа – совсем немного.

Рыков слушал внимательно, потом направился прямиком к сейфу и вынул оттуда крупнокалиберный револьвер, положил в карман пиджака обойму-кольцо с резиновыми пулями. Хотя я его об этом не просил, достал еще один револьвер и молча протянул его мне.

– Думаешь, понадобится?

– Полагаю, это был стрелок, – отстраненно заявил Рыков. – Тот тип, который уже убил двоих. Надолго он, однако, затаился – но не выдержал в конце концов.

Костя отщелкнул барабан, вытащил обойму, осмотрел ее, вставил обратно и крутанул барабан. Револьвер был исправен и хорошо смазан, стреляй хоть сейчас.

– Слушай, а почему ты решил, что это именно тот стрелок? Сейчас ведь даже никто не убит.

– Сплюнь. Пока не убит. Если какой-то гад решил причинить людям вред, рано или поздно он это сделает. Полезное дело человек всегда может отложить, а то и передумать его совершать. Злодейства внедряются в сознание крепко.

– И все же… Ты судишь по телефонному звонку? Но ты ведь его даже не слышал!

– Мало ли, что я не слышал. События надо реконструировать. Тот идиот зачем-то позвонил нам после убийства и рассказывал, где можно забрать труп. Точнее, назвал адрес дома, в котором произошло убийство. Почерк похож, не находишь?

– Ну, мне кажется, пока нет никакого почерка, – возразил я, поднимаясь и подходя к сейфу, чтобы взять запасную обойму для своего револьвера. Патроны и кольца лежали отдельно, и мне пришлось снаряжать обойму самому.

– Ты просто еще не привык. Я таких носом чую. А как ты сказал о голосе без выражения, так я и понял: он. Я ведь с этим гадом тоже разговаривал. Когда первый труп нашли – гражданина Воскобойникова Архипа Агафоновича. Дело вообще странное было…

– Расскажешь?

– Читать надо дела, при рассказе что-нибудь, да упустишь… Впрочем, расскажу, заняться всё равно нечем, а я вроде неплохо все помню. Звонит ночью какой-то тип и сообщает: произошло убийство по улице Кольцевой, сто пятнадцать. Я тот район хорошо представляю, места глухие, сразу за дорогой – поле. Словом, всякое может случиться, хотя район вполне респектабельный. Прошу: представьтесь, пожалуйста. А он, словно автомат, и внимания на мой голос не обратил, говорит: я еще винтовку его взял. Я кричу: что за винтовка? Какая винтовка? Гражданин, вы обязаны оказать помощь следствию, а не вершить самосуд! Дождитесь нашего представителя! Только тот меня слушал недолго – трубку повесил, и все дела. Я вызвал Голицына – совсем как ты сейчас, – и помчались мы по указанному адресу. Приезжаем, дверь дома открыта, на полу в гостиной тело с ранением в области груди – да с каким там ранением, просто разворотило грудь картечью. Из самострела стреляли, значит, или из охотничьего ружья. Звоним в полицию, вызываем прокурора, сами в это время ведем осмотр помещения. Выясняем, что из оружейного ящика пропала винтовка и патроны. Вот о чем речь шла. Это уже, как ты понимаешь, дело чрезвычайной важности. Хотя и убийства с огнестрелом не каждый день случаются… Словом, карусель закрутилась до самого утра. А утром организовали полицию, санитаров и жителей на прочесывание местности. Да только пользы никакой – ничего мы так и не нашли. Ни убийцу, ни винтовку, ни следов, ни свидетелей. Если бы убийца сам не позвонил – труп мог и день, и два в доме пролежать. Родственники в отъезде были, гости к Воскобойникову ходили не каждый день, все больше он выезжал – то на предприятия, то в клуб…

– И потом винтовка эта всплыла, как я понял?

– Да, второе убийство именно с ее помощью совершили. Застрелили в спину Порфирия Савельевича Тимирязева. Кто, зачем – тоже непонятно. Фехтовальщиком он был слабым, да и вообще не слишком внушительных габаритов мужчина. Заколоть – и никаких следов, всегда можно на дуэль свалить. Но пули-то мы нашли – именные, из винтовки Воскобойникова. Поэтому два дела в одно объединили – похоже, один псих постарался. Хотя варианты возможны, конечно.

– Какие, например?

– Винтовку могли продать. Убийца Воскобойникова мог ее спрятать, а кто-то другой – найти. Причем этим кем-то мог оказаться обыкновенный мальчишка, который не понимал, что имеет дело с боевым оружием. Прицелился в спину прохожему, выстрелил – и готово.

– Не верю я в таких мальчишек.

– Я тоже не слишком верю, но в жизни случается всякое. Да и не обязательно, что винтовку взял убийца. Может быть, зашел какой-то родственник, знакомый или сосед, увидел убитого Воскобойникова, схватил винтовку – и пошел мстить. Или просто схватил, потому что домой страшно было идти. Или приглянулась она ему как самая ценная вещь. Чужая душа – потемки. Что только не могло произойти.

Вряд ли в ближайшее время нам предстояло попасть домой, значит, полноценный ужин откладывался на неопределенное время. Я сходил в туалет за водой и включил электрический чайник – нужно подкрепиться, пока мы еще не едем на поиски стрелка, не пишем рапорты и отчеты, не мчимся вместе с полицейскими на задержание, не организовываем население для облавы…

Константин достал из своего пакета банку растворимого кофе, полиэтиленовый мешочек, полный ванильных сухарей, шоколадку – словно знал, что все это нам пригодится. С другой стороны, ночные дежурства часто бывают спокойными – отчего же не коротать их со всеми удобствами, за чашечкой хорошего кофе перед цветным телевизором?

– А где можно посмотреть материалы дела? – спросил я.

– Вон на той полке, – кивнул Рыков. – Дело заведено двадцать первого мая, если не ошибаюсь. Бери, смотри. Только чашку на бумаги не опрокинь. Еремей в прошлый раз отличился, вот так вот за чаем дела просматривая. Хорошо, что то дело было об угрозах соседа хозяйке дачного домика. Кое-какие документы посушили, а некоторые протоколы опросов пришлось восстанавливать. Голицын страшно ругался.

Еремей Литвинов, третий помощник шерифа, сидел сейчас дома и даже не подозревал, что мы в очередной раз влипли. Что ж, пусть отдохнет. Возможно, ближе к полуночи понадобится и он. А сейчас – зачем его заранее расстраивать? Может, тревога окажется ложной.

В несгораемом шкафу я обнаружил толстую папку – протоколы осмотра места происшествия, результаты экспертиз, вскрытия тел, показания свидетелей… Впрочем, показаний свидетелей было на удивление мало.

– А когда убили Тимирязева, тоже поступило сообщение в шерифский участок? – спросил я. – Не могу найти данных в материалах дела.

– Нет, тогда позвонили жители, которые слышали выстрел. И не нам, а в полицию. Патрульная машина прибыла через каких-то пять—десять минут, точно сказать сложно – полицейские, если и задержались, признаваться в этом не станут. Так что, не исключено, стрелок просто не успел нам позвонить. Но это из области фантазий. Может, и не собирался он нам звонить, а может, звонил, да мы в это время на том пустыре околачивались. Сам понимаешь, убийство, да еще из армейской винтовки – шерифа сразу вызвали, а он нас подтянул. И я, как назло, опять дежурил.

– Полицейские сразу определили, что винтовка армейская?

– Да уж видно, что пуля боевая, не картечь самодельная. К тому же выстрелили очередью. Два попадания, и оба – навылет.

– Очередью?

– То-то и оно. Стрелял кто-то неплохо. Метров с двадцати – баллистики вычисляли. Пулю найти целая проблема оказалось. Но нашли. И одну, и вторую, и даже третью – ту, которая в Тимирязева не попала.

– А гильзы?

– Гильзы стрелок подобрал – не знаю уж зачем. Видно, следы хотел замести. Только мы, когда надо, не только пули, но и все, что потребуется, найдем. Всех мальчишек окрестных собрали, за каждую пулю, которая нас заинтересует, назначили премию в десять рублей.

– Не пытались со стороны пули приносить? Десять рублей – не кот начихал, особенно для мальчишки.

– Пытались, парочка особо хитрых пареньков – но мы их быстро вычислили. Одна пуля была не стреляная, другая – из мишени вытащена, на ней следы краски остались. Этим мальчишкам в поисках запретили участвовать, другие вели себя честнее.

– Отчего же стрелок не стер с пуль опознавательные метки?

– Слушай, Никита, откуда я знаю? – возмутился Рыков. – Ты дело читай да думай. Может, боялся, что баланс сместится – метку ведь просто так ножом не соскребешь. Может, не сообразил. Может, даже не знал о всех метках на пуле – если вопросом не интересовался или в армии мало занимался стрелковой подготовкой. В конце концов, не каждый знает много об оружии – более того, половина граждан, отслужив в армии, благополучно теорию забывают. Другие дела появляются… Копия заключения экспертизы в деле есть, подлинник, понятное дело, в полиции, но Голицын постарался все документы продублировать – мы ведь тоже дело ведем.

– Пустырь, я так понимаю, неподалеку от Кольцевой? То есть от дома Воскобойникова?

– Минут десять ходьбы. Почти рядом.

– Тимирязев что там делал?

– Домой возвращался. Соседями они с Воскобойниковым были. Ну, не совсем соседями, но жили неподалеку. И знакомы, я так понимаю, еще с детства. Слушай, ты работай с документами, дело читай. Там почти все написано.

Я вернулся к содержимому папки, открыл личное дело Воскобойникова – потомственного дворянина, владельца чаеразвесочного завода и нескольких магазинов, а также жилого дома в центре города, квартиры в котором он сдавал. Вдовец, вместе с ним проживал сын – Илья Архипович Воскобойников. Это обстоятельство меня сразу заинтересовало – Костя о сыне убитого молчал. Надо полагать, в подозреваемых он не числился, хотя, как известно, если взрослый сын живет вместе с отцом под одной крышей, случается всякое.

Помимо того, что Архип Агафонович был совсем не беден, он получил весьма приличное образование в Ростовском инженерно-строительном институте. Впрочем, по специальности почти не работал – разве что проектировал собственные магазины, но об этом в деле сказано не было. Сразу после обучения в институте и службы в армии – в строительных войсках, естественно, – Воскобойников открыл собственное дело – тот самый чаеразвесочный завод, который давал ему основной доход и поныне. Поскольку с армейских премиальных такой завод нипочем не открыть, было ясно, что Воскобойников либо получил хорошее наследство, либо продал большой земельный участок – потомственное дворянство указывало на то, что Архип Агафонович из рода крупных землевладельцев.

Воскобойников вел активную светскую жизнь – числился председателем двух попечительских обществ, помогающих дому-интернату, где воспитывались дети-сироты, и стоматологической поликлиники для крестьян. Еще одно указание на то, что Воскобойниковы – из помещиков. Должность в попечительском совете стоматологической поликлиники явно досталась Архипу Агафоновичу по наследству – отец заботился о крестьянах, работающих на его земле, а сыну было неловко отказываться от обременительной, но почетной обязанности.

Помимо прочего, Воскобойников достиг больших успехов в фехтовании. Еще в молодости он участвовал в поединках на первенство города и занимал призовые места среди лучших фехтовальщиков, а сразу после армии получил звание мастера школы серебряной розы. Все бы ничего, только дуэлей, в которых он участвовал, было слишком много – неприлично много для мастера такого уровня. Ведь всем известно, что настоящий мастер выиграл тот бой, который не состоялся. И убитых в поединках хватало – не всегда дуэлянты дрались только до крови, как это принято у взрослых людей.

Дважды дуэли, на которых дрался Архип Агафонович, разбирал суд чести, но оба раза выносил оправдательное определение.

Следователи поработали неплохо: помимо официального досье, в дело были вложены несколько газетных вырезок – преимущественно светская хроника. В этих вырезках Воскобойников представал блестящим кавалером и покорителем женских сердец. Если учесть, что жена его умерла больше десяти лет назад и траур по ней Архип Агафонович не соблюдал, жизнь его была насыщена событиями.

Одним словом, Воскобойников был личностью сложной и разносторонней – врагов у него наверняка хватало. И какой-то из них, зная, что на дуэли ему мастера школы серебряной розы не одолеть, вполне мог всадить в грудь врагу заряд картечи из самострела.

Я уже собирался задать еще несколько вопросов Рыкову, который напился чая и подобрел, когда в дежурку стремительно, словно желая застать там постороннего человека, вошел Голицын.

– Бездельничаете? – спросил он.

– Изучаю дело по двум недавним убийствам, – отрапортовал я.

– Давно нужно было это сделать, – буркнул Петр Михайлович. – А то ищите сами не знаете кого.

Здесь наш шеф был не вполне прав. Дело вел он, помощником его по этому делу был Рыков, и мы с Еремеем не должны были вмешиваться. Хотя, конечно, когда случаются такие серьезные происшествия, все сотрудники шерифского участка могут проявить больше инициативы… Словом, спорить я не стал – начальник всегда прав. Особенно такой начальник, как Голицын.

– Кофе хотите? – спросил шерифа Рыков, снимая с полки его чашку.

– Я пил чай дома. Но можно и еще. Только покрепче заварите. А моя супруга вам гостинец передала. – Голицын вынул из портфеля сверток, в котором оказались румяные и еще теплые пирожки.

Марфа Васильевна серьезно относилась к работе мужа. И о подчиненных его не забывала, хотя в ее обязанности кормить нас, конечно, не входило. Но доброта и внимательное отношение к окружающим, видно, или есть в человеке, или нет. Казалось бы, кто мы для богатой светской дамы? Подчиненные мужа, не более того. Но госпожа Голицына всегда старалась, чтобы мы были накормлены и обогреты. Может быть, это тоже наследственное? Так же ее предки заботились о своих людях – дружинниках, мастеровых, хлебопашцах…

Да и Голицын – демократ. Мог бы на обед и на ужин в свой ресторан ездить или приказать, чтобы ему обед привозили. Но никогда не погнушается с нами чая выпить – если на самом деле хочет.

– Будем ждать, пока этот тип позвонит? – спросил я шерифа. – Может быть, подключим полицию, посадим отряд быстрого реагирования на телефонную станцию…

– Нет, он понимает, что мы можем все это сделать. Не успеет отряд его взять. Да и полицейских зря беспокоить не стоит. Возможно, никакой это и не террорист, а обычный сумасшедший или человек, судьбой обиженный. Подождем…

Петр Михайлович вынул из кобуры под пиджаком револьвер, положил его на стол и задумался, глядя в окно. Длинные пальцы барабанили по столу, взгляд блуждал где-то в сумеречных далях – за окном уже мало что можно было рассмотреть.

– Я вот думаю, что Тимирязев и Воскобойников связаны гораздо сильнее, чем может показаться с первого взгляда, – заявил он после долгой паузы, словно разговаривая сам с собой. – Но окончательных доказательств нет. И найти их я никак не могу. Наверняка знает об этом убийца… Или убийцы. Может, что-то слышал и тот тип, что звонил вам, – поэтому хочет поговорить со мной. Ведь…

Закончить мысль шерифу не дали. Телефон оглушительно затрезвонил – Рыков даже вскочил со стула. Я потянулся к трубке, но Голицын жестом остановил меня. Он не торопясь поднялся, включил звукозаписывающую аппаратуру, добавил усиление звука на телефонном аппарате и только после этого взял трубку.

– Алло?

– Мне нужен шериф. – Звуки прерывались бульканьем, словно говоривший набрал в рот воды. Скорее всего так оно и было – голос волей-неволей изменится, а хитроумному анониму того и надо.

– Я вас слушаю.

– Вы Голицын?

– Да. Я – князь Голицын.

– Вы-то мне и нужны, князь.

– По какому вопросу?

– Хочу рассказать вам о том, как убили Воскобойникова и Тимирязева. Во всех подробностях. Но без свидетелей. Ни одной ищейки кругом! Не у вас на участке и не там, где вы сможете меня поймать, а в том месте, которое я выберу сам.

Голицын задорно подмигнул нам – причем смысл его подмигивания я не совсем уяснил. Радоваться вроде было особенно нечему.

– Вы меня слушаете? – забеспокоился аноним. – Любая попытка обмануть меня приведет к срыву переговоров.

– Я вас внимательно слушаю, – успокоил незнакомца Петр Михайлович. – Стало быть, вы хотите только поговорить? Дать информацию? Никаких дополнительных требований к шерифу или к полиции у вас нет?

– Вы должны быть один. И не должны пытаться меня поймать. Полиция здесь вообще ни при чем.

– Как вы себе представляете нашу встречу?

– Придете в то место, которое я укажу, без оружия.

– Позвольте, я гражданин и офицер – расставаться с клинком для меня позорно.

– Вы хороший фехтовальщик и с клинком можете принудить меня следовать за вами.

Голицын вновь улыбнулся нам.

– А у вас, возможно, есть несколько друзей с дубинками. Или огнестрельное оружие – то самое, которое было пущено в ход, когда убили ваших знакомых. Как мне убедиться в серьезности ваших намерений? В вашей искренности и желании помочь нам?

– Я выдам огнестрельное оружие. Скажу, где находится тайник, в котором спрятана винтовка Воскобойникова. Вы убедитесь, что она там – и, значит, у меня ее нет. Согласитесь, если я знаю, где винтовка, то могу рассказать много интересного.

Рыков сделал охотничью стойку. Вернуть похищенную армейскую винтовку – если не половина дела, то значительная его часть. Убитых не воскресишь, поэтому человек без чести и совести, разгуливающий с армейской автоматической винтовкой, – наша основная головная боль на сегодняшний день. Голицын, напротив, погрузился в глубокие раздумья.

– Стало быть, вы согласны выдать винтовку? – спросил он после паузы. – Я правильно понял?

Звонивший тоже сделал паузу, потом сказал:

– Если вы дадите слово чести, что встретитесь со мной на моих условиях. Естественно, причинять вам какой-то вред не в моих интересах.

– Мне надо подумать, – объявил Петр Михайлович.

– Думайте, но не слишком долго. Как бы не передумал я. – Незнакомец шумно сглотнул и забулькал чем-то – не иначе, подливал в рот воды.

– Перезвоните через четверть часа, – сказал Голицын и повесил трубку.

Спустя минуту телефон зазвонил снова – но не городской, а внутренний, «вертушка». По нему мы держали связь с полицией, контрразведкой, городской управой.

– Засекли. – Суровый бас звучал так деловито, что невольно становилось смешно. – Частный дом в Северном жилом массиве. Как вы и просили, Петр Михайлович, посылать никого не стали. А зря, по-моему. Он на чужую линию подсел. Надо было колодцы обшарить. Поймали бы.

– Спасибо, Савелий, – поблагодарил Голицын. – Всякое бывает – может, и с домашнего телефона звонил или от соседей. А может, подключение сложнее. Зачем в колодце сидеть, когда провода можно метров за сто вывести – когда вы их найдете? Чужая душа – потемки.

– Проверить дом?

– С выездом на место? Нет, не стоит. Но если дадите информацию о хозяевах, будем признательны. Район вне нашей юрисдикции.

– Информацию дать проще простого. Мы уже картотеку подняли. Адрес: проспект Космонавтов, сорок четыре. Номер телефона: сорок, восемьдесят два, семьдесят семь. Дом принадлежит купцу Аграфенову, который там и проживает с семейством. И лавка у него имеется при доме. Второй этаж с отдельным входом снимает инженер Слойкин. Телефон, с которого звонили, стоит в лавке, параллельный – в комнатах Аграфенова.

– Лавка работает круглосуточно?

– Такой информации у нас нет.

– Спасибо еще раз, Савелий.

Петр Михайлович внимательно посмотрел на нас с Рыковым, словно оценивая. Потом сделал выбор и приказал:

– Константин, поезжай по адресу. Машину не дам, самому может понадобиться в ближайшее время, – возьми такси. Да и незаметнее так. На месте сориентируешься, но никого не задерживай. Шерифскую звезду снять не забудь.

– Ясное дело, – кивнул Рыков. – Тем более район чужой.

– Район здесь ни при чем, они в обиде не будут, если глупостей не наделаешь. Но соблюдай осторожность. Не забывай, что у бандитов и самострел, и винтовка имеются.

– Бронежилет надевать не стану. Все равно винтовка его пробьет, если до стрельбы дойдет, – заявил Костя.

– Как знаешь, я бы подстраховался… Возьми мой мобильный – отзвонишься, что там и как.

Рыков запахнул пиджак, скрывая рукоять револьвера, торчащую из кобуры, положил в карман трубку мобильного телефона, придал лицу деловитое выражение и вышел. Мне, конечно, было немного обидно, что Петр Михайлович послал на задание не меня, а Рыкова. Но Константин опытнее, что ни говори. К тому же я остаюсь с шерифом – может быть, ему понадобится моя помощь в более ответственном деле?

Петр Михайлович, словно прочитав мои мысли, улыбнулся ободряюще.

– Как полагаешь, позвонить по этому номеру, пока Костя их не спугнул? Если они подключились к линии откуда-то из колодца, то могут не только звонить сами, но и принимать звонки.

– А вы уже что-то решили?

– Конечно. Если они скажут, где находится винтовка и это будет винтовка Воскобойникова, я приму их предложение.

– Почему вы говорите во множественном числе?

– Не может один человек провернуть такую аферу. – Голицын покачал головой. – Не может… Впрочем, если он один – тем лучше для нас. С организацией всегда тяжелее работать. Хотя… Всякое случается.

Петр Михайлович снял трубку городского телефона и принялся крутить диск. После третьего гудка послышалось неразборчивое и недовольное «Алло».

– Таинственный незнакомец? – поинтересовался шериф. – Это Голицын.

– Угу. – На другом конце провода, казалось, не удивились.

– Говорите, где спрятана винтовка и каковы ваши условия. Если мы с помощником найдем винтовку, я встречусь с вами в удобном для вас месте в удобное время.

– Слово чести?

– Да.

– Винтовка – в канализационном коллекторе на том пустыре, где застрелили Тимирязева, – сообщил аноним. – Колодец – под большой абрикосой.

– Не было там никакой винтовки, – уверенно заявил Голицын.

– Не было, так теперь есть, – хмыкнул неизвестный. – Словом, проверьте. Завернута в старый плащ, лежит сверху трубы, на стекловате.

– Ясно. Если все будет как вы сказали – каким образом созвонимся?

– Не такой я дурак, чтобы ждать, когда вы меня поймаете, – заявил незнакомец. – Номер телефона уже засекли, долго ли меня найти? Только не надейтесь – когда полицейский патруль приедет, меня здесь не будет. Найдете винтовку – поезжайте к товарной станции и обязательно один. Гуляйте вдоль забора, к вам подойдут и пригласят, куда надо. Если увижу, что с вами кто-то еще приехал или что вокруг агенты, – никаких разговоров.

– Я приду один.

– И без оружия?

– Почему вы требуете, чтобы я оставил шпагу? Так меня боитесь? Даю вам слово, что не стану принуждать вас следовать за мной под угрозой оружия. Но клинок возьму с собой.

– Слово чести? – вновь спросил незнакомец.

– Слово чести.

– Револьверы и прочие шерифские штучки оставьте у себя в участке.

– Хорошо. У меня будет только шпага.

– И не задерживайтесь. Только так я могу быть уверен, что вы не поставите агентов на месте встречи.

– Не беспокойтесь. Я держу свое слово, – заявил Голицын.

– Надеюсь.

Раздались короткие гудки.

– Что ж, поехали, Никита, – усмехнулся Петр Михайлович. Вид у него был задумчивый, глаза постоянно щурились. – Жаль, что я отдал мобильный телефон Косте, не думал, что наш аноним проявит такую решительность и все разрешится так быстро. Но в чем-то он прав. Ни у него, ни у нас нет времени подготовиться.

– Он мог подготовиться заранее, – предположил я.

– Да, это верно. Мог – и скорее всего подготовился. Но, похоже, у нас нет выбора. А без винтовки, полагаю, мне не страшен никакой бандит и даже несколько бандитов. Шпага осталась при мне – переговоры прошли успешно!

Голицын положил руку на эфес, и я вспомнил, как мы с ним фехтовали в заснеженном дворике. Тогда Петр Михайлович не только останавливал удары, но и дрался вполсилы. Один из лучших мастеров в городе, он вполне мог одновременно противостоять трем, а то и четырем вооруженным противникам, если, конечно, те были заурядными бойцами, а не гордостью фехтовальной школы. Но хорошие фехтовальщики вряд ли бросились бы на князя сворой.

– Значит, мы не будем дожидаться звонка Рыкова?

– Что нам может дать его звонок? Если Рыков узнает интересные факты – услышим о них после моей встречи с незнакомцем. Которая вполне может не состояться… Слишком все просто получается. Не иначе, где-то подвох.

– Или он сумасшедший.

– Эх, если бы только это!

Я надел кобуру и положил в нее револьвер, Петр Михайлович револьвер брать не стал.

– Наденете бронежилет, шериф? – спросил я. Специально назвал Петра Михайловича не по имени-отчеству, чтобы тот вспомнил о привилегиях, положенных ему по должности. И о своих обязанностях. Впрочем, полагаю, об обязанностях перед гражданами Голицын никогда не забывал.

– Боюсь, я не могу этого сделать. Бронежилет – одна из «шерифских штучек», а я дал слово. Да и винтовку он нам обещает выдать.

– Но у него есть самострел.

– В том случае, если это он убил и Воскобойникова, и Тимирязева. Риск есть всегда, Никита. Будем надеяться на благоприятный исход дела.

Мы вышли в сумерки. Голицын приехал на работу на служебном «КамАЗе» – стало быть, решил все же трубить общий сбор, вызвал из дому Панкрата, который сейчас по графику должен был отдыхать. Увидев нас, водитель завел мощный мотор. «КамАЗ», конечно, не изящный «Руссо-Балт» – на «Руссо-Балте» Голицын ездил в свободное время и когда ему надоедало трястись в служебном автомобиле, – но у него есть свои преимущества. Завести «КамАЗ» можно хоть «с толкача», хоть ручкой, если сел аккумулятор. Подвеска жесткая, и на этом автомобиле вполне можно гонять по бездорожью, где ни «Руссо-Балт», ни «Мерседес», ни какой-нибудь «Рено» не пройдет. А так – все те же пять мест, открывающиеся вбок двери и вполне приличная скорость. Еще бы расход бензина поменьше…

– На пустырь за Кольцевой, – приказал Петр Михайлович.

– Кушерями или по главной улице, с сиреной? – осведомился Панкрат. Он любил образные выражения и часто использовал диалектные словечки.

– По главной, но без сирены, – ответил Голицын. – Поспешай не торопясь.

«КамАЗ» мягко тронулся с места и через пару минут влился в поток машин на Кольцевой – участок располагался не так уж далеко от места преступления. Не поэтому ли звонки поступали нам, а не в полицию? Людям свойственно звонить тем, кто ближе – хотя бы в географическом смысле.

Мы проехали мимо дома сорок четыре – номера при объезде Кольцевой против часовой стрелки убывали, – свернули на неприметную дорожку и оказались на поросшем травой пустыре. Сейчас здесь не было даже футбольного поля – стадион располагался не так далеко, а это место генеральным планом застройки отводилось под строительство нескольких многоэтажек. Но подрядчики не спешили начинать строительство, и поле лежало нетронутым – его пересекало множество тропинок, по которым местные жители срезали путь между переулочками и тупичками. На одной из таких тропинок застрелили Тимирязева.

Деревьев на пустыре было совсем немного – и дикую абрикосу, которую в наших краях многие называют жердёлой, мы увидели сразу, хотя стемнело почти полностью. Впрочем, во многих домах зажгли фонари, которые освещали не только дворы, но и прилегающие участки пустыря. Росла абрикоса в отдалении от шоссе, ближе к задам частных домов, выходивших на пустырь. В свете фар нашего «КамАЗа» дерево напоминало крупное животное, изготовившееся к прыжку.

– К абрикосе езжай. Видишь? – спросил Голицын.

– Я эту жердёлу еще тогда, когда мы пулю искали, приметил, – кивнул Панкрат, поворачивая на грунтовую дорогу, идущую через пустырь. – Даже машину поставить под ней хотел, в тени, но там кочек много, и колодцы канализационные – неудобно подъезжать.

По грунтовке «КамАЗ» шел с той же скоростью, что и по асфальту. Дорога оказалось накатанной, и даже трясти стало меньше. Панкрат остановился метрах в десяти от дерева, двигатель не заглушил.

– Куда светить? – спросил он.

– Мы фонариками обойдемся. Сиди в машине.

Водитель кивнул и потушил фары, потом заглушил двигатель. Мы с шерифом пошли к дереву. Петр Михайлович светил фонариком по сторонам, я не зажигал свой – видно и так было неплохо.

– Вот и колодец, – кивнул Голицын. – Полезешь?

– Конечно.

Включив фонарь, я обнаружил, что до дна канализационного колодца каких-то полтора метра. Да и ступеньки, вделанные в кирпичную стену металлические скобы, были целыми – лезь, не хочу. Запах в колодце был вполне приемлемым. Пахло сыростью, затхлостью, но обычных канализационных ароматов не ощущалось – правда, откуда-то тянуло падалью.

Я спустился на дно, огляделся по сторонам. Трубы уходили по узким темным туннелям в обе стороны – куда-то к домам и к шоссе. Кто-то низкорослый и любопытный, пожалуй, мог проползти вдоль трубы далеко. С другой стороны – зачем? Канализация – не самое приятное место.

Естественно, в самом колодце винтовки не оказалось. Здесь вообще было на удивление чисто – никакого мусора, который мальчишки любят бросать где ни попадя. Не иначе вокруг жили воспитанные ребята – и родители крепко-накрепко вдолбили им, что нельзя мусорить там, где живешь. Да и там, где не живешь, по большому счету, тоже.

Ходят слухи, что в некоторых южных губерниях, присоединенных к России не так давно, предприимчивые жители сваливают мусор даже не на специальных площадках рядом с контейнерами, а неподалеку от дома – было бы место. А канализационные люки сплошь завалены мусором. Порой с них даже воруют чугунные крышки, чтобы перепродать или сдать в металлолом. У нас такой номер, понятное дело, не пройдет. Даже если кого-то плохо воспитали, страх отправиться в колонию-поселение года на два для обучения правилам общежития остановит любого неряху и рвача.

Как учил нас Голицын, я попытался представить себя на месте преступника. В каком бы из туннелей спрятал винтовку я? Да я вообще прятал бы ее не здесь! А если все-таки? Тогда там, где труднее достать. В более узком туннеле. Я сунулся туда, светя вперед фонариком. Запах падали усилился. Вот и его источник – дохлая кошка на куче мусора. Кошка была сравнительно свежей – не успела полностью разложиться и пахла терпимо. Да еще и ветерок дул в другую сторону.

Но позвольте, откуда здесь мусор? Может, это и не мусор вовсе, не грязные тряпки, а чехол, в который завернута винтовка?

Преодолевая брезгливость, я сбросил дохлую кошку на бетон, потянул сверток к себе. В грязное тряпье было завернуто что-то тяжелое. Я откинул тряпки в сторону, под ними обнаружилась плотная ткань – плащ. В него была завернута грозная АВК, на прикладе которой в свете фонаря отчетливо читалась надпись: Архип А. Воскобойников, 433-12-1890-61. Подделать гравировку можно, но вряд ли игра стоит свеч.

– Есть, – сообщил я Голицыну.

– Тащи наверх, – приказал шериф.

Винтовку я подал шерифу прямо в плаще. Тряпки и труп кошки решил оставить на месте.

В свете двух фонарей мы еще раз осмотрели винтовку. Проверять наличие патронов и состояние ствола не стали – этим займутся в криминалистической лаборатории. Шериф даже не прикоснулся к оружию, когда я развернул плащ, – да и старался не хвататься за сталь и деревянный приклад, чтобы не стереть чужие отпечатки пальцев. Хотя вряд ли преступник оставил их специально для нас.

– Сверху лежали грязные тряпки и дохлая кошка – наверное, чтобы любопытных отпугнуть, – сказал я.

– Может, и так. А может быть, какой-то намек. Жаль, что злоумышленник не нагадил сверху. Тоже способ отпугнуть любопытных.

– Это вы меня так любите, Петр Михайлович? Считаете, что дохлой кошки мало?

– Нет, что ты, Никита. Дело не в наших чувствах и не нашей брезгливости. По экскрементам можно узнать много любопытного о человеке, их оставившем. А кошка – это только кошка. Ей просто не повезло. Не стал же он убивать своего любимого зверька? Преступники и убийцы зачастую очень сентиментальны.

– Выходит, кошку он не убивал, а нашел на обочине?

– Скорее всего именно так. Принцип бритвы Оккама. Если бы тебе понадобилась дохлая кошка, как бы ты ее заполучил? Однако для нашего дела это не так важно. Сейчас мы поступим так: ты и Панкрат поедете в участок, запрете винтовку и плащ в несгораемом шкафу, вызовете полицейскую группу и сообщите ей о своей находке. Винтовку они изымут, и мы не будем протестовать – пусть людям будет радость, а заодно и работа. Копию всех экспертиз они нам обязаны предоставить в любом случае. Заодно расскажешь полицейским, где нашли оружие, предъявишь записи телефонных разговоров… Хотя нет, записи мы отдадим экспертам завтра – не хватало еще, чтобы ретивые полицейские испортили нам собственную операцию. А я сяду на такси и поеду на грузовую станцию. Возможно, результаты экспертиз не будут нам нужны. Может быть, убийца захочет покаяться, а если это свидетель, мы узнаем еще больше интересного.

– Какие инструкции будут относительно вашей поддержки? – поинтересовался я.

– Страховать меня не нужно. Позвоню, когда потребуется. Если меня не будет к утру – поезжайте к грузовому вокзалу сами. Как и требовал аноним, я буду прогуливаться вдоль бетонного забора, который отделяет пути от рощи и квартала жителей. Место там и правда глухое, незаметно не подберешься.

– Вряд ли преступник придет один. Кто-то из его сообщников должен стоять на шухере – контролировать, чтобы вас не застали врасплох.

– Пусть стоит. Его право.

– А самострел?

Голицын усмехнулся.

– Никита, для того чтобы убить меня, есть гораздо более простые и действенные способы. Например, засесть в кустах возле моего дома с винтовкой Калашникова и подождать, пока я не соберусь ехать на работу. Или влезть на дерево и выстрелить в окно – стекла у меня самые обычные, решеток тоже нет. Полагаю, наш незнакомец действительно хочет поговорить.

Доводы Голицына меня успокоили. И в самом деле – кому нужны такие сложности с винтовкой, телефонными звонками, конспиративными встречами? Конструктивное желание сотрудничать с шерифом налицо – иначе незнакомец не отдал бы винтовку.

Мы с Панкратом довезли Петра Михайловича до стоянки такси, посадили в желтый «Руссо-Балт» с шашечками и отправились в участок. На душе у меня было легко и спокойно – отмучаемся эти сутки, зато потом можно будет отдохнуть от всех проблем…

С полицейскими мы возились до трех часов ночи. Сначала они оформляли акт изъятия винтовки и прочих вещественных доказательств, а именно: «плаща темно-серого, с черными пуговицами, с пятнами грязи и потертостями», брали у меня показания. Потом мы вновь отправились на пустырь, и криминалисты занялись прочими грязными тряпками, в которые было завернуто оружие. Хорошо, что они не тронули кошку…

Мне эта суета не нравилась – хотя бы потому, что мы привлекали слишком много внимания. Но собеседник Голицына вообще не упоминал об участии полиции в изъятии винтовки – поэтому, если говорить формально, мы имели полное право передать полицейским оружие, которое они давно разыскивали.

Когда я вернулся в участок в очередной раз, там уже пил чай Рыков. Он рассказал, что лавка, с телефона которой звонил неизвестный, была закрыта наглухо, а окна первого этажа дома оказались темными, из чего он сделал вывод, что купец Аграфенов и его семейство ложатся спать рано. Инженер Слойкин бодрствовал, поэтому Константин счел возможным заглянуть к нему, чтобы поговорить о купце Аграфенове. Слойкин сообщил, что купец вместе с семейством подался на неделю на юг. В лавке торговала приходящая работница, но появлялась она там только в дневное время – с девяти утра до семи вечера.

Рыков обрадовался и устремился по следу продавщицы: возможно, в восемь вечера нам звонили с ее ведома или она давала кому-то ключи от лавки, что, вообще говоря, маловероятно – слишком много добра там хранилось. Шестидесятилетнюю Прасковью Алексеевну он нашел быстро, поднял с постели, продемонстрировал шерифскую звезду и заставил показать ключи от лавки. Потом вместе с ней отправился на место, проверил, подходят ли ключи к двери, проинспектировал телефон.

Аппарат был на месте, но не работал. Рыков связался со службой безопасности, и вызванные связисты обнаружили «обрыв провода». Как предположили контрразведчики, «обрыв» случился в каком-то из колодцев, откуда и вел переговоры наш незнакомец. Искать точку подключения решили с утра – может быть, остались какие-то следы? Застать кого-нибудь на месте незаконного подключения сейчас – нереально.

– Хитрый, гад, – прокомментировал Рыков. – Технически подкованный. Знал, что купец в отъезде. Стало быть, какие-то выходы имеет или на его семью, или на инженера Слойкина, или на продавщицу Прасковью. Но выходы – не знакомство… Может, его сын в одном классе с молодым купчонком учится или супруга с женой Слойкина вместе в бассейн ходит. Вариантов – масса.

– Да, – согласился я. – Что-то долго Петра Михайловича нет. Пора бы уже вернуться.

– Может, партизан наш что-то очень увлекательное рассказывает. А может, Голицын его до сих пор ждет, – предположил Рыков. – Надо ведь анониму перестраховаться, проверить, нет ли слежки. А шериф, пока его не дождется, не уйдет. Он слово дал, да и на информацию надеется.

– Жаль, телефона у него нет.

– Он не стал бы звонить. – Рыков отхлебнул чая и начал грызть очередной сухарь. – Спугнуть телефоном можно скорее, чем одиноким соглядатаем. Помощник, который в кустах притаился, – это одно, а по телефону можно хоть роту спецназа службы безопасности вызвать. На вертолете.

– Ну, смотря какой помощник сидит в кустах и чем он вооружен…

– Пулеметы Дегтярева и снайперские винтовке службе шерифа не положены.

В дежурку вошел Панкрат, который прежде что-то делал с машиной – в коробке передач «КамАЗа» что-то стучало, и, раз уж его вызвали ночью на работу, водитель решил провести время с пользой. Благо гараж у нас был хороший, с ремонтной ямой и освещением.

– Нет еще Петра Михайловича?

– Как видишь. – Рыков вздохнул.

– И не звонил?

– Нет.

– Скоро уже светать начнет.

– Это точно, – протянул Константин.

Ждать да догонять – хуже нет. Хотя в нашей работе догонять не так уж и скучно – мы порой только этим и занимаемся, и голову некогда поднять. Мне пришла в голову свежая идея.

– Может быть, я прогуляюсь в районе станции? Нигде в следственных мероприятиях по делу со «стрелком» я не участвовал – только на пустырь ездил, но вряд ли меня успели там рассмотреть. Сниму звезду, оставлю здесь оружие – и пойду посмотрю, что творится около станции.

– Оружие оставишь? А зачем ты тогда туда пойдешь?

– Я имею в виду револьвер. Шпагу не сниму, конечно.

– Можно и так. – Рыков кивнул без особого энтузиазма. – Под твою ответственность – если что не так, от Голицына будешь сам нагоняй получать. Не вижу я, чем ты ему без револьвера поможешь. Хотя всякое в жизни бывает… Я, прямо скажем, уже беспокоиться начал. Долго шерифа нет. Было бы все в порядке, он бы позвонил, не стал бы нас держать в участке всю ночь.

– И добираться тебе, Никита Васильевич, надо на такси, – сказал Панкрат. – Машину нашу знают, даже если шерифские звезды гуталином замазать – однажды мы конспирировались так… По машине сразу будет ясно, что помощник шерифа прибыл. Да и Петр Михайлович может позвонить – вдруг за ним на другой конец города ехать придется?

– Да, шерифа вполне могли позвать со станции куда-то еще. Я бы на месте злоумышленника так и сделал, – заметил Костя.

– Ладно, значит, поеду сам. Телефон мне дашь?

– Конечно. – Рыков передал мне трубку мобильного.

– Счастливо оставаться!

– Тебе счастливо, – напутствовали меня коллеги.

Уехать в сторону грузовой станции оказалось не так просто. Я добрался пешком до Кольцевой и прошел с километр вдоль дороги в сторону железнодорожного проспекта, когда меня подобрал припоздавший таксист. За проезд он запросил вдвое больше положенной суммы, да еще и вперед, но что мне оставалось делать? Пока добреду до станции своим ходом – солнце встанет.

Выйдя из машины около рощи, я по тропинке прошел к железобетонному забору, отделяющему торную дорожку между станцией и рабочим поселком от железнодорожных путей. Здесь шериф должен был поджидать незнакомца. Сейчас в роще и возле забора никого не было. Но я, прямо скажем, не особенно надеялся встретить Голицына, беседующего с таинственным незнакомцем, хотя это было бы самой приятной развязкой.

Небо светлело все сильнее – даже под сенью густых деревьев вполне можно было осмотреться без фонарика. И я осматривался. Какое-то предчувствие заставляло меня пристально вглядываться в землю, ища еле заметные следы. Хотя если бы шерифа, скажем, застрелили, какие следы я мог обнаружить? Пули летят далеко, кровь быстро впитывается в землю, тело можно оттащить по тропинке далеко – земля утоптанная, следов не останется. И все же я искал…

Ближе к рабочему поселку в железобетонной ограде оказалась дыра – не очень большая, но человек вполне мог в нее протиснуться даже без особого труда. Я заглянул в дыру – люди явно выходили здесь на пути, земля была утоптана. А на обломке стального прута, торчащем из бетона, висело несколько волосков темной шерсти. Сразу вспомнился костюм, в котором пришел на работу Петр Михайлович. Добротная черная шерстяная ткань. Работяги, которые ходили здесь, или воры, что таскали груз из вагонов, вряд ли надевают шерстяные костюмы.

Я осмотрел землю вокруг дыры внимательнее. И обратил внимание на мусор, который валялся в паре метров от дыры. Увидел-то сразу, но не обратил поначалу внимания – какой-то кусок резины, точнее, несколько кусков, клочки бумаги…

Подняв одну из обгоревших бумажек, я понюхал ее. Она пахла порохом! То есть бумага была не чем иным, как пыжом. Порохом пахла и резина. Или мне изменяет нюх? Какой смысл заряжать самострел резиной? Да очень просто… Это может понадобиться, если прекрасный фехтовальщик требуется кому-то живым!

Достав из кармана трубку мобильного телефона, я набрал номер полицейского участка. Рыков отозвался сразу.

– Шериф не вернулся, Костя?

– Нет. И вестей о нем нет. Ты на месте, Никита?

– Да. Здесь какая-то горелая бумага и куски резины. По-моему, палили из самострела.

– Не трогай ничего! – закричал Рыков. – Оставайся там, я вызову полицию!

– Именно относительно этого я и хотел с тобой посоветоваться.

– Что тут советоваться? Надо вызывать экспертов! Голицына наверняка похитили! Я тут вспомнил кое-что… Дело может оказаться серьезнее, чем нам казалось.

– Куда уж серьезнее – два убийства. А что именно ты вспомнил?

– Приеду – расскажу.

– Хорошо, поднимай на ноги полицию, хотя Голицын, если с ним все в порядке, нам этого не простит. Буду ждать здесь – следы затоптать не дам.

Я отошел от дыры в заборе и присел на траву. Если с Петром Михайловичем и правда что-то случилось – что делать нам? Безлюдное место, минимум следов, никаких свидетелей. Полицейские, которые не просто будут нам помогать – искать нашего шефа. Позор! Но жизнь человека гораздо важнее любых условностей. Полицейские – не враги нам, хотя подчас мы конкурируем. А еще чаще – сотрудничаем. Иначе нельзя – ведь все мы работаем на благо страны и ее граждан, и все наши разногласия – не более чем стремление делать свою работу лучше.

Прошел час – но ни Рыков, ни полицейский наряд не прибыли. Почти все время в роще было тихо – даже птицы не пели, – только два раза со страшным грохотом прошли мимо груженые составы. Одиночество мое скрасили двое рабочих, которые возвращались со станции в поселок. Один – не очень высокий, склонный к полноте молодой человек в синем комбинезоне, другой – высокий и худощавый пожилой человек. Он, несмотря на летнее время, был одет в ватную фуфайку и толстые брюки.

Заметив меня, рабочие не слишком испугались – все же в последнее время удалось навести порядок в самых бедных районах и диких уголках города, и вооруженный человек вряд ли мог безнаказанно их обидеть даже в самой глухой роще. Да и солнце встало… Я вынул из кармана и прицепил к лацкану пиджака шерифскую звезду – чтобы исключить лишние вопросы. Видно, работяги были честные и ходили вокруг грузовой станции не для того, чтобы что-то украсть, – просто сильно устали после ночной смены. Поэтому особой радости от встречи с представителем закона они не выразили.

Когда я спросил, не слышали ли они ночью чего-нибудь странного, рабочие решительно ответили «нет» – на погрузке стоит грохот, друг друга не услышишь, а не то что звуков, которые из лесу раздаются. На вопрос, часто ли здесь ходят ночью поезда, пожилой рабочий степенно ответил: «Да, почитай, каждый час. Между двумя и тремя ночи так и три раза поезд пройдет. Литерный на Москву, „нефтяной“ с Кавказа и местный, который из четырех вагонов, – что на заводы сырье возит, а с заводов – товары».

По последней фразе я заключил, что рабочий в свободное время много читает, может быть, интересуется политикой или экономикой. Такие длинные и обстоятельные объяснения редко получишь от простых жителей – уже в бытность работы помощником шерифа довелось познакомиться со многими, – обычно они изъясняются односложно, хотя встречаются исключения. Почему он не захотел становиться гражданином? Сложно сказать… Может быть, как раз и собирается. Некоторые получают гражданский статус только к старости, хотя большого смысла в этом лично я не вижу – всю жизнь ни за что не отвечать, а в пожилом возрасте «одуматься» и начать принимать деятельное участие в жизни общества. Впрочем, разные люди взрослеют в разном возрасте.

Когда небо просветлело окончательно, я еще раз набрал номер телефона нашего участка. Может быть, Голицын вернулся, а обо мне просто забыли? За час можно и полицейских вызвать, и самому добраться… Но телефон не отвечал – значит Рыков выехал сюда.

Но и через десять, и через двадцать минут никто не появился. Я вновь набрал участок – безрезультатно. По тропинке началось оживленное движение. Прошли трое парней в железнодорожной форме, спешивших на станцию, потом одинокий рабочий, потом две пожилые женщины. Скоро они затопчут все следы! Я просил, чтобы они не сходили с тропинки – может быть, самые интересные были в лесу и за забором, – но рано или поздно кто-то захочет пролезть в дыру, да и на тропинке могло бы обнаружиться что-то интересное. На себе я ловил удивленные и отчасти насмешливые взгляды – шериф сторожит дырку в заборе. Дурацкая ситуация!

Когда солнце начало подниматься над деревьями, послышался быстро приближающийся вой сирен. Полиция. На нашей машине тоже можно поставить проблесковый маячок и включить сирену, только я не помню, чтобы Петр Михайлович когда-то приказывал это делать – даже если мы ехали на дело. Панкрат к самодеятельности склонен тоже не был.

Визг тормозов заглушил даже рев двигателей – не иначе, машины неслись на полной скорости. Я не мог понять, что случилось. Если они не торопились два часа, зачем так спешить сейчас? Я на месте, здесь все спокойно. Или Рыков все же узнал то, чего пока не знал я?

Через лес мчались люди. Треск ломаемых веток, пыхтение и топот окончательно разорвали тишину утра.

– Эй! Идите сюда! – прокричал я.

Спустя минуту из рощи вылетел Еремей Литвинов – третий помощник шерифа, наш с Рыковым коллега. В руке он сжимал револьвер. Следом за ним бежал Панкрат – тоже с револьвером! Чтобы наш водитель взял в руки оружие? Такого я прежде не видел… Он и клинок-то носил редко, хотя гражданство получил уже давно, работая на Голицына.

– Живой? – облегченно вздохнул Литвинов.

– Да вроде бы. А что, не должен? Куда вы пропали?

– Рыкова подстрелили. Он в реанимации, – объяснил Панкрат.

– Подстрелили? – не поверил своим ушам я. – На участке? Или в полиции? Он ведь собирался заявить о наших подозрениях коллегам из полиции и сразу ехать сюда.

– Дома, – коротко ответил Литвинов. – Он домой заехал.

Расспросить его как следует я не успел. Подбежал полицейский с нашивками сержанта, за ним – коротко стриженный лейтенант. В руках у них были револьверы. Потом из леса, торопясь, но не бегом, вышел майор с густыми усами и пышной пшеничной шевелюрой. Был он без фуражки, в руках нес вместительный черный чемоданчик.

«Криминалист, – понял я. – Поэтому не бежит – привычки нет. И чемоданчик несет сам, а не отдал сержанту».

– Фрегис, – представился майор. Говорил он, слегка растягивая слова, с небольшим акцентом – возможно, прибалтийским. – Старший криминалист Западного округа города. Где, вы говорите, лежит эта странная резина?

– Вот она. – Я указал на клочки резины и обрывки бумаги.

– Прошу никого ничего не трогать и никуда не ходить. Ковальчук, организуйте оцепление, – обратился Фрегис к лейтенанту.

Между тем к нам подтягивались все новые люди. Подошел еще один сержант, следом за ним – мужчина в гражданском костюме, зато с немецкой овчаркой на поводке и без намордника. На ошейнике собаки было крупными буквами выведено: «МВД». Полагаю, для того, чтобы каждый, кто надумал причинить псу какой-то вред, знал, с кем придется иметь дело. Да и не боялся бы этой собаки. Ведь долг любого гражданина, увидевшего бродячего пса без ошейника или без намордника, принять меры к тому, чтобы пес не укусил ребенка или женщину. Некоторые граждане понимают свой долг слишком буквально и выхватывают шпагу, чтобы положить конец страданиям бродячего животного, вместо того чтобы поймать собаку и сдать ее в приют. Что и говорить, убить легче, чем на самом деле помочь…

За проводником собаки подтянулся еще один лейтенант – на нем единственном была надета форменная фуражка, хотя, насколько я знал, в полиции, как и в армии, не приветствовалось отсутствие головного убора. Ночная смена…

Литвинов между тем схватил меня под руку и отвел в сторону.

– Мы уже думали, тебя в живых нет. В Рыкова стреляли на пороге его дома. Ты же знаешь, он в квартире живет, на втором этаже. Панкрат говорит, он лично решил в полицейский участок заехать, взять криминалиста и сюда двигаться. Из полиции еще раз тебе позвонить хотел. Хорошо, что он рассказал Панкрату о твоей находке и о том, что ты здесь…

– Панкрат и так был в курсе. Когда я уезжал, он в участке находился. Зашел чаю выпить.

– Ну, не важно – главное, мы знали, где тебя искать и что ты нашел. А Рыков попросил Панкрата, чтобы тот его домой на минутку завез – не знаю уж зачем. Вышел из автомобиля, зашел в подъезд – и тут грохот какой-то. Панкрат воробей стреляный – достал из оружейного ящика в машине револьвер, и в подъезд. Там Рыков на полу лежит в луже крови, и дверь черного хода нараспашку. Пока Панкрат с замком оружейного ящика возился да револьвер вынимал, стрелок черным ходом ушел. Он за ним гнаться не стал – надо же Костю спасать. Кинулся к Рыкову в квартиру, вызвали «скорую», полицию, мне позвонили. Жена Рыкова в голос кричит, ребенок плачет, соседи сбежались. Хорошо, Панкрат и меня вызвал – я на место прибыл, спросил, где ты, – тут мы и подумали, что тебя тоже подстрелить могут. Рыкова врачам сдали, и сюда.

– Ничего себе, – только и сказал я. – Даже не знаю, что думать… Рыков мне говорил, что вспомнил кое-что. Или сообразил… Я уже не помню, как он выразился.

– Что именно?

– То-то и оно – не сказал. Приеду, сказал, разберемся.

– Куда приедет?

– Сюда, меня забрать. Я здесь уже сколько часов околачиваюсь, как ты помнишь. С Рыковым по мобильному разговаривал.

– Понятно… А ты ничего не видел, не слышал? – спросил Еремей. – Я имею в виду, до того, как этот тип, что заманил в ловушку Петра Михайловича, на вас вышел?

– Ничего интересного. Рыков жив? Что у него за ранения?

– Да ранения – бывают и лучше… Картечью в грудь, что-то в живот попало. Какие органы повреждены – неизвестно, проникающих ранений много. Он в сознание пришел, когда его в машину грузили, но ничего не сказал. Доктора обезболивающим обкололи, кровь останавливают. Говорят, надежда есть, сердце бьется. Но диагноза пока не поставили.

– От Петра Михайловича никаких вестей?

Литвинов развел руками. Панкрат тихонько то ли всхлипнул, то ли застонал.

Подошел полицейский лейтенант, тот, который не снимал фуражку, спросил, есть ли что-то из вещей Голицына – пустить по следу собаку. Панкрат повел его и человека с собакой к машине – Петр Михайлович всегда ездил на заднем сиденье, вполне можно было дать псу понюхать его. Я подошел к эксперту-криминалисту, который все еще возился с бумагой и резиной.

– На арматуре, что торчит из бетона там, где дырка, какая-то шерсть. Похожа на ткань костюма Голицына.

– Видел. – Майор коротко кивнул. – И еще посмотрю. Тут работы много.

– Резина – из самострела?

– Да. Скорее всего. Затрудняюсь установить калибр с помощью поверхностных наблюдений, но, судя по количеству поражающего материала, он был приличным. Сила удара была велика… Похоже, что стреляли один раз, но это еще предстоит выяснить.

– Какие травмы мог получить Петр Михайлович от этого выстрела? Почему они использовали резину?

– Очевидно, он был нужен им живым. Травмы могли быть самыми разными – от ушибов до перелома костей, в том числе ребер.

Вот мы и получили ответ на вопрос, как можно победить самого хорошего фехтовальщика: выстрелить в него с расстояния в три метра, когда он не может дотянуться до тебя шпагой. Теперь стало ясно упорство, с которым Голицына заманивали в глухое место, – его хотели похитить. А убить человека и похитить его – задачи совершенно разные.

Вернулись полицейские с собакой. Пес уверенно сунулся в дыру в заборе, бодро пробежал метров двадцать вдоль железнодорожного полотна, потом обнюхался хорошенько, поднял голову и коротко гавкнул. Даже мне было ясно, что это означает, – след потерялся. В Голицына выстрелили из самострела кусками резины, которые, вылетев из ствола крупного калибра, били так же сильно, как и пули, только не входили в тело, а сбивали с ног; потом потащили к железной дороге, погрузили в вагон и увезли.

– На станцию, к диспетчеру движения? – спросил я Еремея.

– К начальнику станции – пусть собирает всех машинистов, которые выходили сегодня ночью, – уточнил коротко стриженный лейтенант.

– Но ведь кто-то из них сейчас все еще ведет составы в Москву, на Кавказ, на Украину, да мало ли, куда еще… – заметил второй лейтенант, который сопровождал человека с собакой.

– У железнодорожников должна быть с ними связь, – заметил Литвинов. – Командуй, Никита.

– Почему я?

– Потому что в отсутствие Петра Михайловича и Рыкова к тебе переходят полномочия шерифа. Ты старше меня по армейскому званию, значит, старшим становишься ты, если шерифом не были даны другие распоряжения. Они даны не были. К тому же руководить операцией по спасению шерифа или помощника шерифа должен представитель службы шерифа. Полиция будет содействовать нам во всем, но произошедшее – наше дело. За своего шерифа отвечаем прежде всего мы. Так гласит закон и уложения.

– Если вы хотите добрый совет… Полагаю, вам стоит подключить к операции службу безопасности, – заявил Фрегис, который наконец закончил собирать с земли куски резины и жженой бумаги. – Похищение представителя такого высокого рода, каким является князь Голицын, должно заинтересовать контрразведчиков. Надеюсь, вы не сочтете мои слова бестактными, шериф?

– Нет, конечно. – Я покачал головой. – Спасибо, господин Фрегис. Еремей, пригласи сюда контрразведчиков. Вот мобильный телефон Голицына, звони с его помощью. Я поеду на станцию. Полицейское управление выделит мне офицера для того, чтобы оперативнее проводить опрос?

– Конечно, – кивнул Фрегис. – Вы можете пригласить с собой любого. Я советую вам позвать лейтенанта Руденко. – Он кивнул на полицейского в фуражке.

– Господин Руденко, вы поедете со мной?

– Конечно, шериф, – тяжело вздохнул лейтенант. Продлевать ночную смену ему не хотелось, но отказать шерифу в таком деле он не мог – как и любой гражданин, не говоря уже о полицейском.

Нам не пришлось связываться с машинистами, которые вели составы в дальние уголки страны. Нужный человек нашелся почти сразу – Пахом Спиридонович Савёлов, сорока восьми лет, гражданин, машинист маневрового тепловоза. Он сам доложил начальнику станции о происшествии, которое случилось ночью, и охотно пересказал свою историю нам. Машинист вел короткий сборный состав в восточном направлении. Один вагон нужно было отцепить на «Сортировочной-Южной», два доставить в Аксай и еще один оставить на станции «Промплощадка» на левом берегу Дона. На «Промплощадку» нужно было отвезти и две открытые платформы с лесом. Работы – часа на три, ничего сложного, никаких проблем ночь не предвещала. Не успел Пахом Спиридонович вывести состав за территорию «Грузовой-Главной», как на рельсы вышел мужчина в шляпе и короткой накидке, со шпагой на поясе. Он заступил составу дорогу и начал интенсивно махать руками.

Всякое случается в жизни, но чтобы гражданин хулиганил, останавливая поезда, – такого Савёлов не припоминал. Поэтому, дав гудок, он остановил локомотив. Мужчина подбежал к машинисту и сообщил:

– Рельс впереди треснул. Поезд может пойти под откос.

Пахом Спиридонович сразу насторожился. Пусть даже путь неисправен – как здесь очутился неизвестный гражданин? Здесь ведь не чистое поле, город, и железнодорожное полотно отделено от застройки забором. Хотя, случается, через забор перелазят – если, скажем, хотят сократить дорогу.

– Далеко? – спросил Савёлов.

– Метров сорок, – ответил неизвестный гражданин. – Посмотрите?

Машинисту не оставалось ничего, как выйти из тепловоза и пойти с незнакомцем вперед. Кроме Савёлова, никого в локомотиве не было – на таких коротких дистанциях машинист всегда справлялся сам, да и по инструкции наличие напарника не обязательно.

Он зашагал по шпалам следом за незнакомцем, который вел себя вполне естественно. Когда, по расчетам машиниста, они прошли не только сорок, но и все пятьдесят метров, Пахом Спиридонович начал проявлять признаки нетерпения.

– Может быть, немного дальше, – успокоил его гражданин. – Я, когда трещину увидел, сразу побежал вперед – поезд ведь мог на большой скорости идти, сразу не остановиться. Может, и не сорок метров, а все сто.

Ситуация не нравилась Савёлову все больше. Вагоны опломбированы, но сорвать с них замки не так трудно. Еще и гражданин окажется не гражданином, а бандитом – проткнет его шпагой, и концы в воду. А сам Пахом Спиридонович был не в том возрасте, когда везде ходят с клинком. В тепловоз он его попросту не брал – если состав начнут грабить, машинист, не слишком хорошо владеющий шпагой, грабителям не помеха, а в кабине и деть клинок некуда – только мешает.

– Ага, вот она, трещина! – заявил незнакомец, когда фары тепловоза уже почти совсем не освещали путь.

Савёлов, не упуская из вида подозрительного гражданина, присмотрелся к рельсовому полотну. Никаких трещин на нем не имелось.

– Где же?

– Да вот она! – Незнакомец ткнул пальцем в стык между рельсами. Самый обычный стык – зазор составлял от силы миллиметра два.

– Вы что, глумитесь надо мной, гражданин? – возмутился Савёлов. – Это – трещина?

– А что же, по-вашему?

– Да мы таких трещин уже двадцать штук прошли! Рельсы-то не сплошные!

– Как – не сплошные? Их что же, не сваривают между собой? – казалось, искренне удивился странный гражданин.

– Если их сварить, путь корежить будет! Летом рельс расширяется от тепла, зимой, наоборот, сокращается – рвать путь будет. Рельсы стяжками скрепляют!

– Вот незадача! – пробормотал гражданин. – Я-то хотел как лучше… Выходит, только движению помешал?

Будь на месте гражданина какой-нибудь житель, Пахом Спиридонович прочел бы ему нотацию о том, что нужно сначала думать, а потом делать, и пригрозил бы серьезными наказаниями за срыв графика движения. Но одному гражданину воспитывать другого не пристало – каждый понимает, какая на нем лежит ответственность, да и любой воспитательный процесс может привести к дуэли, а шпагу Савёлов оставил дома. Ошибки делают все, а этот тип, похоже, хотел как лучше. От дурной головы ногам покоя нет… Поэтому Савёлов мысленно сплюнул, вернулся в тепловоз и повел состав по намеченному маршруту.

– Узнаете этого гражданина, если доведется встретиться? – спросил я, выслушав машиниста.

– Вряд ли, – задумчиво ответил Савёлов. – Темно было, а он в шляпе, да еще и с бородой. Короткая такая, клинышком.

– Настоящая?

– Так я ведь за нее не дергал, – вздохнул машинист. – Знал бы, что он бандит, – не посмотрел бы, что у меня шпаги нет. Только он мне злодеем не показался.

– И что же, больше никаких странностей в дороге не произошло? – поинтересовался я.

– Да, почитай, ничего необычного не было.

– И не останавливался состав нигде, кроме как на станциях?

– Нет, на семафоре перед аэропортом постоять пришлось – на стрелке, которая на тот путь ведет, по которому цистерны с топливом в аэропорт гоняют.

– Часто там стоите?

– Не слишком-то. Наоборот, очень даже редко, да и то, когда сигнализация барахлит. Редко там путь занят, особенно ночью.

– Занятно. И что же, потом зеленый свет загорелся или семафор поднялся – не знаю, как у вас дорогу открывают?

– Нет, красный так и продолжал гореть. Диспетчер связался со мной, спросил, отчего стою, когда путь открыт. Я доложил ему, что горит красный, и поехал. Смотрел в оба, конечно.

Преступникам нельзя было отказать в изобретательности. Вывезти похищенного на поезде – а именно это скорее всего и произошло – идея нестандартная. Мы могли перекрыть все дороги или следить за автомобилями, подъезжающими к месту встречи Голицына с неизвестным – хотя и не сделали этого, – но проверять составы…

И момент они выбрали подходящий – остановили местный поезд, а не грузовой состав на Москву. Хотя, может быть, тут как раз сыграл роль случай. Остановить на семафоре можно любой поезд, гражданина на рельсах ни один машинист в своем уме давить не станет. А потом на любой остановке похищенного можно снять и пересадить в автомобиль, который довезет его куда надо.

По всей видимости, похитители погрузили Голицина на железнодорожную платформу, потом остановили поезд на семафоре, активировав автоматическую систему блокировки, и с семафора переправили шерифа в подходящее место. Они могли сойти и на какой-то станции – но зачем привлекать к себе ненужное внимание? В поле выйти безопаснее.

Но, может быть, преступникам и нужно было в аэропорт? Если вывезти похищенного за пределы губернии, найти его будет гораздо тяжелее. А на самолете это сделать быстрее всего – да и, пройдя посадочный контроль один раз, о неудобствах можно забыть. В самом аэропорту тоже много всяких складов, ангаров. Правда, все они под охраной. Территория режимная…

– Поедем в аэропорт, – предложил я лейтенанту Руденко. – Вы не устали после ночного дежурства? Я могу попросить управление полиции, чтобы они поручили сопровождать меня другому офицеру.

– Нет, шериф, я буду помогать вам.

– Спасибо, лейтенант. Как вас зовут?

– Матвей.

– А я – Никита.

– Я слышал, шериф.

– Если мы работаем вместе, предлагаю обойтись без церемоний. Возраст у нас примерно одинаковый? Так что давайте перейдем на «ты».

– С удовольствием, Никита. Может быть, мне стоит остаться и допросить остальных машинистов, работников станции? Или я понадоблюсь тебе в аэропорту?

– Мы пришлем сюда других людей. Сейчас постараемся предпринять что-то по горячим следам. Может быть, шериф еще где-то рядом.

Я не слишком в это верил – не для того похитители организовали все так четко, чтобы проколоться в последний момент. Но мы найдем Голицына. Найдем, чего бы нам это ни стоило.

Панкрат едва не протаранил шлагбаум, который закрывал въезд на стоянку аэропорта, – охранник не спешил поднять его, несмотря на то, что на автомобиле красовались шерифские звезды, а внутри сидел полицейский в форме.

Мы почти бегом поднялись на второй этаж – кабинет начальника располагался именно там. Секретарь – сухонькая женщина лет сорока – попыталась преградить нам дорогу собственным телом.

– У Алексея Вадимовича совещание. Вам нельзя…

– Дело государственной важности, – сообщил я. – Совещание придется перенести.

– Да что вы говорите, гражданин! – возмутилась секретарь. У нее даже голос изменился. – Я охрану вызову!

– Вы плохо видите, сударыня? Я – шериф Западного округа, со мной полицейский. Мы расследуем дело… Впрочем, вам совершенно не нужно знать какое. Отойдите в сторону, пожалуйста. Мы войдем в кабинет вашего начальника, даже если придется выбивать двери.

Без лишних церемоний отодвинув секретаршу, я стремительно вошел в кабинет, на двери которого красовалась табличка: Алексей Вадимович Островой. Непорядок, вообще говоря. Перед фамилией всегда должна быть указана должность хозяина кабинета. Как тебя зовут – вопрос второй. Посетители приходят к чиновнику, а не к гражданину.

Начальник аэропорта – толстая физиономия, погоны с крылышками – совещался с одной-единственной дамой – и уже это мне не понравилось.

– Шериф Западного округа, – представился я.

– Вот и езжайте к себе в Западный округ, – пренебрежительно предложил толстяк. – Почему входите без доклада?

Заявление было настолько наглым, что я даже слегка успокоился. Так бывает: адреналин зашкаливает, кровь бурлит – и вдруг тебя чем-то огорошили. И ты понимаешь, что сейчас врежешь противнику в ответ. Легче и приятнее на душе, сознание проясняется…

– Хочу вам напомнить, гражданин Островой, что служба шерифа не подчиняется ни прокуратуре, ни полиции, ни градоначальнику – не говоря уже о руководстве захолустных аэропортов. Поэтому с докладами вы будете вызывать своих сотрудников – если останетесь на своем месте еще какое-то время. Мы расследуем похищение должностного лица – и требуем всемерного содействия с вашей стороны.

– Кого и где похитили? – немного сбавил тон начальник.

– Разве это имеет значение? Вы должны ответить на наши вопросы – только и всего.

– Напрасно вы полагаете, что можете врываться в любой кабинет и терроризировать служащих, если у вас есть шерифская звезда. Особенно если учесть, что аэропорт – экстерриториальное подразделение, а вокруг наших земель лежит Восточный округ. Мы подчиняемся только министерству авиации в Москве и губернатору здесь. Поэтому я могу пожаловаться на самоуправство и подать на вас в суд – никакая шерифская звезда вам не поможет.

– Если вы не соблаговолите выразить согласие сотрудничать с нами, я отстраню вас от руководства аэропортом именем народа, – сухо сообщил я.

– Попробуйте. У вас нет полномочий, молодой человек.

– Вы отстранены, – коротко бросил я и направился к телефону.

– Убирайтесь из моего кабинета! – Толстяк кинулся мне наперерез.

– Господин Руденко, – начал я, обращаясь к напарнику-полицейскому, но тот уже предупредил мою просьбу. Выхватив шпагу, он приставил ее к груди толстяка.

– Никаких лишних движений! – предупредил полицейский. – Вы арестованы именем народа России и именем закона империи.

– А если вы будете дергаться, я не просто отстраню вас от должности, но и уложу мордой в пол до прибытия наряда полиции, – пообещал я. – Ни одного лишнего слова – иначе получите обвинение по полной программе.

– Да что вы себе позволяете…

– Молчать.

Островой счел за лучшее подчиниться и закрыть рот. Он может вызвать меня на дуэль – потом. Может подать в суд. Но никогда этого не сделает. Не скажу, что я научился разбираться в людях с первого взгляда, но этот тип явно занимает не свое место. Как такое случается? Не знаю… Увы, недостойные люди встречаются и в высших эшелонах власти – злой случай, подхалимство и двуличность способны на многое.

По телефону я набрал шерифский участок Южного округа и сообщил о возникших проблемах. И словно воочию увидел, как пожилой шериф Лосев укоризненно качает головой. Впрочем, решения моего он оспаривать не стал – это полностью противоречило бы шерифской этике.

– Делай как знаешь. Мы подтверждаем твои полномочия и разрешаем вести расследование на нашей территории, – буркнул он стандартную фразу. – Помощь нужна?

– Я бы не отказался. Ситуация сложная.

– Сейчас пришлю помощника, – проворчал Лосев и отключился.

Руденко между тем загнал отстраненного начальника аэропорта в комнату отдыха, отобрав у него клинок, и потребовал у гражданки, оказавшейся главным бухгалтером аэропорта, вызвать заместителя начальника, главного инженера, диспетчера – словом, любого, кто мог дать нам всеобъемлющую информацию о рейсах из аэропорта и состояния дел в нем этой ночью.

Дежурный по аэропорту, к счастью, не успел смениться – его-то мы и взяли в оборот. Выяснилось, что после полуночи взлетели пять самолетов. Один регулярный рейс в Москву, второй регулярный рейс в Константинополь, чартерный рейс в Берлин, чартерный рейс в Астрахань и частный рейс в сторону Владивостока с посадками в Екатеринбурге и Иркутске.

Руденко взялся за дело профессионально. Дежурный дрожал и потел под его взглядом – похоже, был в чем-то виноват.

– Сопроводительные документы. Списки пассажиров. Данные компаний, фрахтовавших чартеры. Все документы на частный рейс, – требовал Матвей. – Быстро, не задумываясь – ваши действия или бездействие могут быть расценены как противодействие следствию.

Дежурный выкладывал на стол журналы, папки с документами. Мне повезло, что Руденко понимал что-то в транспортной специфике. Рассчитывать на искреннюю помощь работников аэропорта в сложившейся ситуации вряд ли стоило, а сам бы я в журналах не разобрался.

Тем временем я собирал ночных рабочих, задержавшихся в аэропорту. К сожалению, большая часть их уже разошлась, за некоторыми посылали нарочных, некоторым звонили домой. Самый большой интерес вызвали у нас чартеры и частный рейс – протащить бесчувственного человека или непроверенный негабаритный груз на рейсовый самолет, по уверению дежурного, совершенно невозможно. Частный самолет или чартер – дело другое.

Кое-что интересное сообщила мне пожилая уборщица территории – баба Фрося, как представил ее дежурный по аэропорту.

– В самолет маленький, что три дня тут стоял, два ящика деревянных затаскивали – ну сущие гробы, – рассказала женщина. – С одного что-то натекло – бетон мыть пришлось.

– Кровь? – спросил я.

– Нет. Не знаю что. Дрянь какая-то, как с покойников течет.

– Может, просто вода? Или, скажем, рассол?

– Может, и рассол. Только не видела я, чтобы селедку в таких ящиках возили или, к примеру, капусту. Да еще и на самолетах, – заявила баба Фрося.

Два ящика – это интересно и не вполне понятно. В один вполне могли уложить накачанного наркотиками Петра Михайловича. А что во втором? Он мог служить просто для отвода глаз или туда могли засунуть второго похищенного. Только вот кого?

Другие рабочие и служащие ничего внятного мне не сказали – то ли не видели ничего подозрительного, то ли боялись своего начальника. Мы завтра отсюда уйдем, а им, возможно, с ним работать. Хотя, прямо скажем, я сомневался, что Островой будет по-прежнему занимать должность после окончания нашего расследования. Хорошо для него, если под суд не пойдет.

– Документов на груз частного рейса нет, – сообщил мне Руденко, когда я закончил допрос работников аэропорта.

– А должны быть?

– Конечно. Обязательно. Груз декларируется, сотрудники службы безопасности аэропорта осматривают самолет, независимо от того, куда он следует и кому принадлежит. Кто мешает террористам зафрахтовать самолет, уложить в него пару бомб по нескольку центнеров, а потом сбросить их на город или важный стратегический объект? Даже если самолет летает только на местных рейсах…

– Вызовите представителей службы безопасности аэропорта, – приказал я дежурному. – Почему их до сих пор здесь нет?

– Так Новичков болеет уже неделю, а Черкасского Островой отпустил вчера вечером, – дрожащим голосом ответил дежурный. – Тот жаловался, что у него переработка большая идет.

– То есть вы хотите сказать, что выпустили частный самолет без досмотра? – помрачнел Руденко.

– Приказ начальника аэропорта… – печально ответил дежурный.

К нам присоединялись новые люди. Прибыл начальник транспортной полиции города Андрей Андреевич Баль, высокий пожилой человек с пышными бакенбардами и седой головой. С Балем мы познакомились всего неделю назад, когда я участвовал в досмотре железнодорожного состава, перевозившего груз, принадлежащий депутату городской Думы Щербакову. Поскольку депутат – лицо, облеченное доверием народа, простого полицейского наряда оказалось мало, и пришлось вызывать шерифа. С грузом все оказалось не так ладно, как хотелось бы, провозились мы часа три. Потом полицейские продолжили работу, а я отбыл на происшествие в рабочем квартале. Начальник транспортной милиции мне понравился – хоть и пожилой, расследование он вел на удивление четко, а меня запомнил сразу: имя, должность, фамилию… Профессионал.

С Балем прибыли еще два инспектора. Одного мы отправили осматривать территорию аэропорта и ангары, другой остался в кабинете. Сразу после транспортных полицейских в кабинет вошел и помощник шерифа Южного округа Фёдор Толстухин.

Руденко доложил Балю о том, что самолет ушел в рейс без досмотра, и на нем из города могли вывезти что угодно и кого угодно. Баль удивленно поднял бровь – он, видимо, не совсем понимал, почему делом занимаюсь именно я. В аэропорт его вызвали, а в курс дела полностью не ввели. И правильно – болтать о таком происшествии, как похищение шерифа, не стоит. Это не обычное преступление – покушение на устои общества.

– Похищен Петр Михайлович Голицын, – отведя Баля в сторонку, сообщил я. – У меня возникли подозрения, что его вывезли на частном рейсе. В самолет заносили какие-то ящики, куда вполне можно спрятать человека или тело. А привезли эти ящики в аэропорт скорее всего на поезде. Остановили состав неподалеку от грузовой станции.

На лице Баля отразилась гамма сложных чувств.

– Такого у нас еще не было, – проворчал он. – Позвольте мне допросить начальника аэропорта, Никита? В вашем присутствии, разумеется.

– Конечно. Но мы бы не хотели предавать случай с похищением шерифа огласке.

– Не беспокойтесь, я более чем заинтересован в успешном исходе дела.

Красного, как рак, Острового ввели в его теперь уже бывший кабинет из комнаты отдыха. Он возмущенно пыхтел, но, увидев начальника транспортной полиции, несколько сник.

– Почему рейс Р-42-135 ушел без досмотра? – жестко спросил Баль. – Все документы на владельца самолета, живо. Документы на пассажиров.

– Я сейчас знакомлюсь с документами. – Руденко оторвался от бумаг, разложенных на столе, и сделал приглашающий жест.

– Почему самолет стоял в аэропорту три дня с открытой полетной картой, если погода была хорошей? – продолжил Баль, изучив документы.

– Рейс я досматривал лично, – сопя, ответил Островой. – Инструкция разрешает это в экстренных случаях. Досмотр может проводить и дежурный смены, и начальник аэропорта.

– Вы имеете соответствующие навыки досмотра?

– Да, – резко выдохнул Островой.

– Естественно, свидетелей, подтверждающих то, что вы досматривали самолет, не имеется?

– Почему же… Может быть, и видел кто-то, – заявил начальник аэропорта.

– Хорошо. Мы проверим. Мы все проверим. Какой груз ушел в самолете? – спросил Баль.

– Два ящика с отборными яблоками, – ответил начальник аэропорта. – Антоновка.

– Размеры?

– С мой кулак. – Островой продемонстрировал свой кулак – при таком весе хозяина он мог быть и повнушительнее.

– Шутить не советую, – бросил начальник транспортной полиции. – Меня интересуют размеры ящиков, а не яблок, которых в них, возможно, вовсе не имелось.

– Два метра на восемьдесят сантиметров и высотой сантиметров шестьдесят, – ответил Островой. – Примерно. Я их не замерял.

– Странная тара для яблок.

– Мне-то какое дело? – взвизгнул Алексей Вадимович. – Это частный самолет, они возят в нем, что хотят. Хоть коровий навоз. Лишь бы безопасно…

– Документов на груз нет, – сообщил тем временем Балю транспортный инспектор, который присоединился к Руденко и рылся в папке с документами. – Самолет принадлежит Вазгену Арутюнову…

– Компания «Дон-крыло», я знаю, – кивнул Баль.

– Ну, вот, уважаемая компания, уважаемые люди, – вновь начал обретать уверенность Островой.

– Только вот Арутюнов свои самолеты лично не пилотирует – сдает в аренду и никакой ответственности за грузы при сохранности самолета не несет, – сказал Баль. – Вызови-ка дежурного, Алексей, да прикажи, чтобы связался с портом назначения – пусть задержат самолет и пассажиров, досмотрят груз. Я дам запрос местной транспортной милиции.

Островой победоносно посмотрел на меня и сообщил:

– Меня отстранили от управления аэропортом. Вот этот молодой человек. Полагаю, ему недолго быть шерифом, но сейчас он в своем праве. Вроде бы…

– Он отстранен. – Я кивнул. – Гражданин Островой оказывал сопротивление следствию. Мне пришлось пойти на крайние меры. Вызовите дежурного сами.

Баль отдал распоряжение дежурному, и тот начал звонить в Екатеринбург.

– Мог самолет совершить посадку или он еще в полете? – поинтересовался я.

– А какая модель заявлена в полетных документах?

– «Фалькон», – отозвался Руденко.

– В принципе мог, – ответил Баль. – «Фальконы» разные бывают, и реактивные в том числе… Там какая модель?

– Не указано.

– Что ж это за документация такая?! – возмутился Баль. Но уточнять у начальника аэропорта модель самолета посчитал ниже своего достоинства. Кто помешает тому соврать? Запутанное дело…

– Я сейчас выясню, приземлился ли наш рейс в Екатеринбурге, – пообещал дежурный. – Это не так сложно.

– Действительно. – Баль кивнул. – Проще всего – связаться с диспетчерами, а не гадать. И действовать, действовать… Самолет могут разгрузить за полчаса, пассажиры разъедутся, а машину отправят обратно или загонят на стоянку. Никаких особых процедур при посадке внутреннего рейса не требуется. А если рейс на подлете, проблем не возникнет – пассажиры и груз будут задержаны до выяснения обстоятельств.

Островой поглядывал на меня недобрыми глазами. Я решил не терять времени и спросил его:

– Вы сами видели яблоки в ящиках?

– Да, – недоброжелательно ответил он.

– И готовы ответить, если выяснится, что там были вовсе не яблоки?

– Я отвечаю за свои слова, помощник шерифа. А вы скоро ответите за свои неправомерные действия.

– Что ж, посмотрим, кому из нас не поздоровится…

Дежурный обернулся к нам, оторвавшись от телефона.

– В Екатеринбурге самолет не садился. И посадки его не ждут – запросов от воздушных диспетчеров не поступало.

– Как так? – изумился Баль. – Где он тогда?

– Сейчас буду выяснять. По-видимому, пилот запросил посадку в каком-то аэропорту по пути следования в Екатеринбург.

Островой неожиданно хмыкнул. Выражение его лица не нравилось мне все больше. Редко я испытывал к людям такую антипатию: живя в России, волей-неволей приходится быть толерантным – иначе шпагой махать утомишься. Но тут моя программа поведения давала сбой. И, думаю, не напрасно. Не иначе, подсознание кричало мне о том, что начальник аэропорта если и не замешан в похищении шерифа, то нарушал свои обязанности столь вопиющим образом, что это похищение стало возможным.

Дежурный обернулся к нам и облегченно вздохнул.

– Ничего страшного с рейсом Р-42-135 не произошло. Четыре часа назад он сел в Царицыне. Запросил экстренную посадку – неполадки с двигателем. Впрочем, сел нормально.

Баль махнул рукой. Не для того грузы возят самолетами, чтобы они ожидали разгрузки в аэропорту по нескольку часов.

– Мне вылетать в Царицын прямо сейчас? – спросил я коллег. – Как вы считаете, шансы найти похищенного по горячим следам еще есть?

Толстухин как наиболее хорошо знающий вопрос покачал головой.

– Теперь уже нет смысла спешить. Служба шерифов в Царицыне окажет тебе всяческую помощь, но для этого ты должен иметь на руках хотя бы какие-то бумаги. А у тебя ведь наверняка и приказа о назначении на должность шерифа нет. Других документов тоже – одна серебряная звезда. Для полиции царицынской ты вообще не авторитет без документов. Нужно собрать следственную группу – и вылетать вместе с ней. И, конечно, дать знать в контрразведку.

– Наша полиция даст запрос в полицию Царицына? – спросил я Баля. – Пусть попробуют провести досмотр груза, найти тех людей, что прибыли на нем.

– Конечно, – отозвался Баль. – Только, боюсь я, уже поздно. За четыре часа груз могли увезти хоть в соседнюю губернию. Срочно связывайтесь со службой безопасности.

– Литвинов должен был вызвать контрразведчиков и доложить им о наших проблемах.

– Уже лучше. Стало быть, вы должны дать им самую новую информацию – и только после этого лететь в Царицын. Если обстоятельства дела этого потребуют.

– Наверное, здесь мы уже ничего нового не найдем. Помчусь в участок, оформлю командировку, заеду к контрразведчикам, и в Царицын.

– Со списком пассажиров рейса Р-42-135 ознакомиться не желаете? – поинтересовался Руденко. – Ксерокопий паспортов нет, и список – полная туфта, но все же…

– А согласно правилам полетов все пассажиры должны быть учтены?

– Обязательно, – кивнул Баль, мрачнея все больше. – Только не говорите, гражданин Островой, что вы лично проверяли у них паспорта.

– И проверял, – фыркнул начальник аэропорта, которому терять было нечего.

Я взял серый листок, протянутый мне Руденко. Граждане Иван Иванович Иванов, Сидор Иванович Петренко, Порфирий Иванович Сидоров, Николай Иванович Романов, и два жителя: Семён Тимофеевич Куценко и Артур Карлович Бергман. Даже отчества граждан заставляли задуматься, не поддельный ли список.

– Как они попали на территорию аэропорта без паспортов и удостоверений личности? – спросил Баль, надвигаясь на Острового.

– На их имена начальником аэропорта были выписаны пропуска, – мгновенно раскололся дежурный. Видно, нарушения правил полетов превысили какую-то допустимую черту, и стало ясно, что Островой спёкся – начальником аэропорта ему уже не быть.

– Вы арестованы, – объявил Баль.

– Он давно арестован, – уточнил я.

– Вы не против, если я заберу его с собой? Или вы намерены сами предпринять следственные действия?

– Нет, не имею желания и времени заниматься этим делом, да и не вижу необходимости вторгаться в вашу епархию, – ответил я.

– Соблаговолите следовать за инспектором Костомаровым. В кабинете будет произведен обыск – после получения санкции прокурора, – сказал Баль Островому.

– Служба шерифа также может проводить обыск в присутствии полиции, – отметил я. – Гражданин Толстухин, как помощник шерифа Южного округа вы даете санкцию на обыск?

– В чем подозревается гражданин Островой? – спросил осторожный Фёдор.

– В получении взятки от пассажиров рейса Р-42-135, – ответил я. – Нарушением правил полетов будет заниматься транспортная полиция – а мои обвинения серьезнее. По окончании следствия по делу о похищении человека гражданину Островому может быть предъявлено обвинение в соучастии.

Трудно было не уснуть на таком мягком сиденье служебного «КамАЗа». Панкрат вел машину быстро, но осторожно. Я получил рекомендательное письмо от городского головы для предъявления его службе шерифов Царицына. Шериф как выборный представитель закона отчитывался о проделанной работе перед городским головой и Думой, и городской голова подтверждал его полномочия, но никому в управе или в земстве шериф не подчинялся. Его назначал на должность народ.

Я собирался заехать домой – до отлета специально заказанного самолета оставалось около часа. Вместе с нами должны были лететь три офицера службы безопасности и полицейский Матвей Руденко. Он вызвался помогать мне и дальше, я с благодарностью принял помощь – Матвей оказался толковым и самоотверженным парнем. Литвинова брать с собой было нельзя – кто-то должен заниматься делами в городе. Расследование покушения на Рыкова требует пристального внимания. На ноги поднята вся полиция, в чрезвычайном режиме работает служба безопасности, но мы не должны оставаться в стороне ни в коем случае.

Казалось бы, нам повезло напасть на «горячий» след – удалось найти самолет, на котором шерифа вывезли из города. Но пока это не слишком помогло расследованию – служба безопасности Царицына не смогла задержать пассажиров самолета, их след только предстояло найти.

Бывший начальник городского аэропорта Островой, у которого был проведен обыск, вряд ли вернет свою должность и звание даже с помощью лучших адвокатов – мы получили самые серьезные основания подозревать его в получении взятки от похитителей шерифа. В сейфе Острового, помимо порнографических картинок и самокруток с марихуаной, были найдены пять тысяч рублей – деньги немалые. Он утверждал, что они скоплены тяжким трудом, но верилось в это слабо.

То, что Островой взяточник, а не входил в шайку похитителей, не позволяло получить от него дополнительных сведений. Даже если он подробно опишет людей, которые ему платили, – что нам это даст? Такие большие деньги чиновникам платят именно за анонимность – чтобы они задавали меньше вопросов.

– Приехали. – Панкрат пробудил меня от полудремы. – Проводить вас, Никита Васильевич?

Я вздрогнул. Рыкова подстрелили, когда он заехал домой. Ждали специально. То ли хотели выбить самого опытного нашего работника, то ли Костя в самом деле что-то знал. Еремей ездил к нему в больницу, но ничего важного Рыков ему не сказал. Стрелка он не запомнил, говорил с трудом, часто впадал в забытье…

Не могут же наши недоброжелатели отстреливать представителей службы шерифа повсюду? Можно совершить одно дерзкое преступление, второе, но рано или поздно не только полиция и служба безопасности, но и граждане что-то заметят, и тогда самую сильную преступную группировку ждет крах. Россия сильна тем, что не только полиция, но сам народ следит за порядком в стране.

– Я сам, Панкрат. Револьвер держи под рукой.

Выйдя из машины, я глотнул свежего воздуха, и меня ощутимо качнуло. Вторые сутки без сна сказывались. Солнце припекало. Сменить рубашку, взять паспорт – служебное удостоверение хорошо, но и паспорт в дальней дороге пригодится, – и в Царицын, на Волгу. А там – как Бог даст.

В квартире разрывался телефон. Контрразведчики звонят из аэропорта и хотят меня поторопить? Что-то забыл сказать Литвинов? Звонят из полиции? Или что-то случилось с Рыковым?

– Алло, Волков у аппарата.

– Никита…

Мне показалось, что я ослышался. Нежный женский голос – такой знакомый и такой далекий. Желанный и навевающий тоску.

– Оля, ты?

– Узнал?

– Конечно. Как я мог тебя не узнать? Тебя кто-то обидел?

– Нет, милый, все в порядке. У меня все хорошо. Я хотела предупредить тебя.

– О чем, Оленька?

– Тебе угрожает серьезная опасность.

– Что ты знаешь, Оля? Где ты находишься?

– У себя дома, где же еще? К вам пока не доехала, да и надо ли? До меня дошли кое-какие слухи. Агентурная информация. Ты не мог бы взять отпуск на несколько дней?

– Твоя информация запоздала. Наш шериф похищен, помощник шерифа ранен, я остался старшим. Сейчас…

Я уже хотел сказать, что вылетаю в Царицын, но прервал себя на полуслове. Откуда Ольга могла знать что-то о грозящей нам опасности? Какие агентурные данные получила у себя в районе? Что-то здесь не так! Совсем не так…

– Что сейчас, Никита?

– Сейчас я вынужден проводить расследование. И мне нужна твоя помощь. О каких данных ты говорила? Откуда они появились?

– Боюсь, они запоздали… Я сама разговаривала с информатором – и он рассказывал, что на шерифа, принадлежащего к знатному роду, готовится покушение. Кто из наших шерифов так уж знатен, кроме Голицына? Вот я и решила тебе позвонить.

Я скрипнул зубами. Не могла позвонить раньше… Хотя… Говорила Ольга как-то странно. Словно бы знала больше, чем сказала.

– Ты обманываешь меня, – констатировал я. – Не было никакого информатора. Данные из других источников.

– А если и так, Никита?

– Что значит «если и так», Оля? Ты гражданка, работаешь в службе шерифа. Похищен твой коллега, замечательный человек – и ты не хочешь дать мне информацию по этому делу?

– Хочу. Но не могу. Ты не записываешь наш разговор на магнитофон?

– Нет.

– И обещаешь, что не выдашь меня?

– Оля, по-моему, обвинить меня в подлости ты не можешь. Не заслужил.

– Я должна была взять с тебя обещание – потому что и моя голова полетит, если правда откроется. Против вас работает очень серьезная организация. Задействованы все силы. Если бы я знала больше, я бы сказала – может быть… Но я знаю не все. Вас всех перестреляют, если это будет нужно. Будь осторожен, Никита. Уезжай из города.

– Непременно, – усмехнулся я. – Можно будет позвонить тебе потом, Оля?

– Позвони. Только осторожно и не говори о деле. Представься каким-нибудь фермером. Пожалуйся, что у тебя украли тонкорунную овцу. А перезвоню я тебе сама.

– Договорились.

Я едва не забыл паспорт – после такого разговора немудрено – и вновь выскочил под жаркое июльское солнце. Панкрат рванул машину с места – до аэропорта по меньшей мере полчаса езды.

– От Литвинова никаких вестей? – машинально спросил я. Привык, что Голицын всегда оставлял у Панкрата свой мобильный и тот был вроде диспетчера.

– Телефон-то Еремей забрал, – ответил водитель. – Из аэропорта ему позвоните – если успеете. Мы в график не укладываемся. Будут нас контрразведчики ждать, нехорошо это.

– Включай мигалку, – приказал я. – Куда деваться.

Сирена взревела, Панкрат выставил на крышу синий маячок и вырулил на разделительную сплошную полосу. Встречные машины прижимались влево и снижали скорость.

Неповоротливый «У-2» потряхивало в воздухе, но летел он шустро. Пилот обещал, что за полтора часа до Царицына доберемся. Лейтенант Руденко дремал в кресле рядом со мной. Три представителя службы безопасности расположились в хвосте и о чем-то тихо беседовали.

Выглядели они солидно. Каждому – за тридцать, звания, как можно предположить, не ниже майора. Представился только один безопасник – черноволосый мужчина с седыми висками. Он оказался полковником, звали его Павел Васильевич Мурманцев, и еще при посадке в самолет он «взял быка за рога».

– Вы ведь не настаиваете на руководстве операцией, Никита Васильевич, хотя такие права есть у вас согласно уставу шерифской службы?

– С моей стороны было бы самонадеянно пытаться руководить такими опытными людьми, как вы, Павел Васильевич. Но устав недвусмысленно предписывает мне участвовать во всех следственных действиях. На карту поставлена жизнь моего начальника и старшего товарища.

– То есть вы хотите быть в курсе оперативных действий службы безопасности? К сожалению, похищение шерифа – только одно звено в цепи преступлений и заговоров, которые мы расследуем. А некоторые детали нашей работы мы, увы, не вправе разглашать.

– Что же вы предлагаете?

– Вы с лейтенантом Руденко будете заниматься расследованием. Мы – тоже. Важной информацией будем делиться.

– То есть мы с господином Руденко должны докладывать вам обо всем, что узнаем, а вы не будете говорить нам ничего? – уточнил я.

Мурманцев тонко улыбнулся.

– Понимаете ли, Никита Васильевич, при всем нашем уважении к службе шерифа и к вам лично… Ниточки заговора тянутся далеко за пределы губернии. Мы не имеем права рисковать не из-за нашего субъективного желания, но по должностным инструкциям.

– Понятно. – Я кивнул. – В данной ситуации меня интересует только судьба Голицына. Безопасность Родины, похоже, находится в надежных руках.

Контрразведчик уловил мой сарказм, но не разозлился, а улыбнулся еще раз и вернулся в хвост самолета к своим товарищам. Мы с Руденко остались вдвоем.

Матвей поднял голову, словно бы и не спал, подмигнул мне.

– Что радуешься?

– «Далеко из губернии тянутся ниточки», – процитировал лейтенант. – И кое о каких нитках знают не только в службе безопасности. Полиция тоже работает – эксперты провели срочную экспертизу того плаща, в которую была завернута найденная вами винтовка. Знаешь, что обнаружилось?

– Откуда же?

– Может быть, успел забрать и прочесть заключение…

– Нет, не успел.

– Ну, не беда, у меня есть копия. И в ней указано, что в ткани, помимо машинного масла, остатков горения пороха, мелкодисперсной пыли и глины, обнаружены следы пыльцы. Идет длинный перечень растений, и среди них – выделенные жирным шрифтом, – Рыков достал распечатку и показал ее мне, – Radodendria Aloha, Cecropia Obtusifolia и Mollugo verticillata. Это пыльца цветов с Гавайев, причем первые два нигде, кроме как на Гавайях, не растут. Долгое время растительный мир островов развивался вне конкуренции, и там существует масса эндемичных видов растений – около двух с половиной тысяч. Так что пыльца, обнаруженная на ткани, – своего рода визитная карточка.

– То есть тот, кто щеголял прежде в плаще, в который была завернута винтовка, посещал Гавайи?

– Вряд ли сам плащ привезли оттуда – он произведен в Москве. Поэтому логично предположить, что он был на ком-то. Причем визит этого кого-то на Гавайи имел место не так давно – пыльцы много, она не успела осыпаться с плаща, – объяснил Руденко.

Самолет завалился на крыло, разворачиваясь. Вдали блеснула синяя лента Волги.

– Гавайи далеко, – заметил я.

– Не то слово. Практически другая сторона планеты. Тем более интересно – зачем туда шастали эти ребята?

– Или зачем они приехали к нам.

– Такой вариант тоже возможен. Хотя, как я слышал, на Гавайских островах много полинезийцев, японцев, китайцев, филиппинцев – одним словом, представителей желтой расы. Выходцев из Америки и русских процентов по десять от общего числа населения…

Лейтенант проявлял недюжинные познания в географии. Я, например, понятия не имел, люди каких национальностей живут в Гавайской губернии. Если на то пошло, я и о национальном составе более близких территорий имел слабое представление.

– То есть ты полагаешь, что коренные жители были бы заметны на наших улицах?

– Именно, – сказал Матвей. – Но и десять процентов не стоит исключать.

– Более того, полинезийцам Голицын, по-моему, ни к чему.

– Разве что съесть.

Я нахмурился.

– Матвей, это все-таки мой шеф. Причем очень хороший шеф.

– Я пытался хоть немного разрядить ситуацию, – смутился Рыков. – Не хотел обидеть ни твоего шефа, ни полинезийцев.

– Пока что расслабляться нет повода.

Самолет пошел на посадку. Контрразведчики, игнорировав запрет пользоваться мобильной связью во время полетов, тем более когда самолет садится и взлетает, начали куда-то звонить. Скорее всего своим коллегам из службы безопасности Царицына, которые должны были провести в аэропорту предварительное расследование, и встретить нас.

Черный «КамАЗ» местных безопасников вырулил прямо к самолету. Я начал опасаться, что не запомню всех работников спецслужб и не отличу местных от прилетевших с нами: серые костюмы, короткие стрижки, отстраненное выражение лица…

– Романов, – представился нам глава местных контрразведчиков. – Приветствую вас на волжской земле, пусть и по нерадостному поводу.

– Спасибо. – Мурманцев коротко кивнул.

Солнце клонилось к закату, но взлетно-посадочная полоса была раскалена. В небе – ни облачка, ветра тоже нет. Ровные поля простирались сколько хватал глаз. Волги с территории аэропорта видно не было, да и города тоже.

– Еще один рейс вылетел во Владивосток после посадки интересующего вас самолета, – сообщил местный контрразведчик. – Марка – «Фалькон». Через полчаса после того, как сел ваш рейс. Мы все еще разбираемся в документах – часть из них поддельные. Скорее всего это тот же самый самолет.

– Он винтовой или реактивный?

– Реактивный, последней модели. Скорость – около восьмисот километров в час.

– Но до Владивостока не близко… Да и самолет могли отправить с глаз долой по разным причинам – возможно, похищенного оставили здесь, хотя вряд ли, или переправили в другое место другим самолетом. Что показали сотрудники аэропорта?

– Машины подъезжали и отъезжали со стоянки всю ночь. Рейсов было много, в том числе чартеров. Мы просматриваем записи камер слежения.

– Железнодорожные пути проверяли? – поинтересовался Мурманцев.

– У нас в аэропорту нет железной дороги. Топливо подвозят автоцистернами, – ответил молодой контрразведчик.

– Но мы на всякий случай заказали реактивный самолет до Владивостока, – заявил Романов.

Мурманцев улыбнулся.

– Спасибо, конечно, только «Фалькон» нам всё равно не догнать. Я правильно понимаю?

– Боюсь, что не догнать, – вздохнул Романов. – Прошло шесть часов, но даже это не самое страшное. «Фалькон», который следовал во Владивосток, пролетая над Китаем, запросил посадку. Сейчас он находится вне службы юрисдикции службы безопасности. Службе внешней разведки даны соответствующие указания, но, как вы понимаете, наши работники должны действовать очень осторожно.

– Запросить китайцев о выдаче самолета и пассажиров мы не можем? – спросил я.

– Запросить – можем, – ответил Мурманцев. – Да что толку? Случившееся – внутреннее дело России. Сами китайцы могут начать шантаж, узнав, кто к ним попал. А может, и начнут его в ближайшее время. К тому же не останутся похитители в Китае…

– А полетят на Гавайи? – спросил я.

Мурманцев не вздрогнул, лицо его не изменилось, глаза смотрели на меня все так же пристально – но я почувствовал, что контрразведчик напрягся.

– Откуда вы знаете о Гавайях, Никита? Старый лис… Прошу прощения, господин Голицын посвятил вас в свои планы?

– То есть? – настал черед удивиться мне. – Петр Михайлович хотел, чтобы его похитили и увезли на Гавайи?

– Вы прикидываетесь неосведомленным или пытаетесь водить меня за нос? – нахмурился контрразведчик. – Мы ведь не в игры играем, господин Волков.

– Вот именно, господин Мурманцев. Почему вопросы задаете только вы? Почему я не знаю самых важных фактов? Похитили не просто гражданина – шерифа. Вы знаете, что это означает.

Мне приходилось блефовать. В сноровке и порядочности контрразведчиков сомневаться не приходилось. Только роль стороннего наблюдателя мне надоела. Пусть у меня не слишком много опыта – но я хочу работать. И знать, что происходит с шерифом, который был для нас больше, чем начальником!

– Отчего мы даже с летного поля не уйдем? – спросил Романов. – У нас и обед готов, а ксерокопии всех документов сейчас делают. Или вы сразу полетите дальше?

Мурманцев задумался.

– Полетим. Наверное… Минут через двадцать—тридцать. У вас какой самолет?

– «АЕ-150», «Сокол».

– Подскажите, сколько мест в этой машине, я сейчас не вспомню.

– Зависит от модификации. В нашем – шесть пассажирских.

– Стало быть, машина представительского класса?

– Почти. Но все, как положено, официально – этот «Сокол» прикреплен к аэропорту, обслуживает всё Поволжье. Аэропорт Царицына один из самых крупных. Больше, чем в Нижнем Новгороде и в Ростове, над нами проходит много воздушных коридоров – и российских, и международных.

– Это хорошо, что техникой вы обеспечены, и еще лучше, что она готова работать на благо граждан и безопасность страны. Дальность полета «АЕ-150»?

– Семь тысяч километров. Восемь, если нагрузка не полная и лететь в экономичном режиме.

– Вот и отлично, – пробормотал Мурманцев, крепко над чем-то задумавшись. – Вот и отлично…

«Сокол» стремительно улетал от заходящего солнца. На такой мощной и красивой машине мне довелось путешествовать впервые. Реактивный самолет представительского класса – пусть и не с самым роскошным салоном, и с креплениями для установки носилок, если срочно нужно перевезти тяжелого больного в столицу или другой медицинский центр, – все равно был очень хорош. Стюардесса на борту отсутствовала, зато имелся бар. Все напитки – бесплатно. В полете мы сжигали столько топлива, что на фоне этих расходов хороший обед и развлечения не стоили практически ничего. Не слишком-то по-хозяйски, но кто из нас без греха и ни разу не пользовался служебным положением в личных целях? Особенно если эти цели просты и невинны…

Летели мы втроем: контрразведчик Кирилл Берендеев в чине ротмистра, лейтенант полиции Матвей Руденко, с которым мы уже были практически друзьями, и, понятное дело, я. Летчик не выходил из герметично закрытой кабины, общаться с ним мы могли только по интеркому. Я даже не знал, сколько у нас пилотов – один или два. По-хорошему, должно быть два, но мы не уточняли.

Контрразведчик был не то чтобы нелюдимым, но и не слишком расположенным к общению. Он с готовностью отвечал на вопросы, впрочем, никогда не болтая лишнего, но первый с нами не заговаривал – то ли из скромности, то ли потому, что ему не велели. В руках Берендеев держал портативный компьютер и постоянно выстукивал на клавиатуре какие-то команды, двигал «мышкой», пристально и подолгу вглядывался в экран.

В секретный компьютер службы безопасности я сунуть нос не пытался, Матвей тоже. Руденко вообще сразу откинул кресло и погрузился в дрему, попросив разбудить его, когда за окном будет что-нибудь интересное. То ли он пошутил, то ли надеялся проспать долго – мы летели в сторону терминатора, вот-вот должна была наступить ночь – а что увидишь ночью за бортом самолета? В лучшем случае огни большого города.

Я тоже дремал, время от времени открывая глаза и поглядывая в окно. Самолет летел высоко, и внизу мало что можно было разглядеть. Мелькнуло в отдалении Каспийское море, а может, мне это только почудилось… С каждой минутой становилось темнее, и я открывал глаза все реже.

Перед отлетом Мурманцев наконец рассказал мне о главной версии контрразведки. Голицына похитили для того, чтобы помешать ему занять пост губернатора Гавайев! Оказывается, приказ о назначении уже готовился, оставалось сделать совсем немного – утвердить решение премьер-министра в Сенате и согласовать решение с Губернским Законодательным собранием на Гавайях. Уже через месяц Голицын мог приступить к новой работе. Но, видно, кому-то очень этого не хотелось…

Тому, что Петру Михайловичу предложили такой высокий пост, я нисколько не удивился. Только в первые дни службы помощником шерифа я полагал, что Голицын – дальний, обедневший отпрыск знатного рода, которого занесло в наши края и который едва ли не всю жизнь работал шерифом. Потом из разговоров с другими помощниками выяснилось, что наш «главный» не так прост. Оказывается, он много лет служил в армии, вышел в отставку генералом, в последнее время занимал должность начальника штаба Северо-Кавказского военного округа. Тяжело заболел, думал, что не поправится, поэтому ушел из армии. Но здоровье быстро восстановилось – а врачи не советовали менять климатический пояс и рекомендовали остаться на юге. Поэтому Голицын не уехал в Москву. Он привык к своему особняку, обзавелся друзьями… На должность шерифа выдвинул свою кандидатуру едва ли не в шутку – чтобы развлечься. А его избрали практически единогласно. И Петр Михайлович, как всегда, отнесся к делу очень ответственно. Но, понятное дело, должность шерифа округа не была вершиной его карьеры, а передышкой, своеобразным отпуском, который растянулся на три года.

Одно мне было не совсем понятно – зачем интриганам понадобилось похищать Голицына? Отчего его попросту не убили? Не хотели осложнений? Но наивно надеяться, что к похищению представителя одной из самых знатных фамилий России отнесутся спокойно. И если Петра Михайловича все же собирались отпустить живым, он мог рассказать о похитителях…

Если говорить о чести, то и убийство, и похищение суть поступки бесчестные. Конечно, убийство – грех смертный, но вряд ли щепетильный человек пошел бы и на похищение. Особенно если учесть происшествия, которые его предваряли, – убийство двух граждан, причем из огнестрельного оружия. Между всеми этими событиями, несомненно, существовала связь. И если раньше я склонялся к версии сумасшедшего маньяка, то сейчас эта теории казалась несостоятельной. Маньяки не имеют достаточно средств, чтобы заказывать реактивные самолеты и нанимать десятки людей для организации преступления.

Прошлой ночью против нас работал не один человек, не два и не три. Преступникам нужно было выяснить, какая телефонная линия свободна, переговорить с шерифом, выманив его к железнодорожной станции. Проследить, что Петр Михайлович пришел один. Изготовить травматический самострел, выстрелить в шерифа, обездвижить, остановить поезд, погрузить на платформу тело. Активировать сигнальную систему на путях, чтобы закрыть семафор. Сгрузить тело, довезти его до аэропорта, где уже ожидал вылета, не привлекая лишнего внимания, самолет…

Сколько для этого нужно людей? Много! Как бы опытны, хитры и проворны они ни были, все равно два-три человека с таким объемом работы не справятся. И деньги, деньги… Даже для того, чтобы зафрахтовать самолет, деньги нужны очень большие – далеко не каждому частному лицу по карману. Значит, мы имеем дело с заговором, а не с действиями маньяка-одиночки.

Мурманцев тоже на это намекал. А также на то, что корни заговора тянутся очень далеко – в Гонолулу, туда, где некоторые заинтересованы, а некоторые вовсе не заинтересованы в новом губернаторе. Есть и другие претенденты на эту должность. Почему бы не прощупать их? Всё лучше, чем идти по остывающему следу, мчаться в Китай и пытаться найти кого-то там… Голицына скорее всего доставят на Гавайские острова – туда, где позиции его конкурентов особенно сильны. Зачем – вопрос второй. Так, во всяком случае, давал понять контрразведчик.

А добраться до островов можно разными способами. Из Китая – вылететь в Японию или в Корею, на Филиппины. Оттуда – рейсовым самолетом до Гавайев. Провезти человека можно – и если охрана аэропорта подкуплена, проблем не возникнет. Закрыть все островные аэропорты контрразведка не сможет, да и стоит ли? Контролировать всех пассажиров и обслуживающий персонал самолетов – проблематично. А Голицына наверняка повезут тайком, записав или пилотом, или механиком…

Пилот сообщил по интеркому:

– Мы покидаем воздушное пространство России.

Впереди лежал Китай – страна из далеких снов. Но мне было уже все равно. Я ушел в другие сны…

Для дозаправки сели в Сеуле. Когда еще придется побывать в Корее, но нам было некогда получать новые впечатления. Вышли на взлетно-посадочную полосу, чтобы размяться и подышать воздухом, пока самолет осматривали механики, а в баки заливали топливо – огромный оранжевый бензовоз размерами едва ли не превосходил наш самолет.

Солнце, от которого мы стремительно улетали несколько часов назад, готовилось двинуться нам навстречу – небо на востоке светлело. Пахло в Корее совсем не так, как у нас. Чужие рассветные ароматы очаровывали, но больше тревожили.

Берендеев не расставался со своим портативным компьютером ни на минуту – хотя, уверен, информация в нем содержалась не слишком секретная (иначе ему просто не дали бы лэптоп в дорогу) и была защищена и зашифрована должным образом. Мы с Руденко были не в силах расспрашивать о чем-то контрразведчика – несколько часов сна в креслах восстановили силы не полностью, тело ломило. Кроме того, мы были не настолько наивны, чтобы полагать, что Кирилл раскроет нам хоть какую-то тайну. Достаточно того, что его ведомство оплачивало нам быстрый и комфортный перелет на Гавайи.

Мы надеялись, что статус Берендеева позволит нам увереннее чувствовать себя на островах. Одно дело – шериф и полицейский из Ростова в Царицыне, другое – в далеком Гонолулу, где и русских-то по пальцам пересчитать можно, если верить Руденко.

Но неожиданно Кирилл сам поманил нас, кивая на экран своего лэптопа:

– Не желаете ознакомиться с досье одного из интересующих нас людей?

Мы с Руденко взбодрились. Надо же, нас решили ввести в курс дела! Не иначе, после посадки в сеульском аэропорту Берендеев по спутниковой связи получил новые инструкции.

Фотография на мониторе лэптопа была не особенно интересной. Мужчина лет сорока, темноволосый, глаза – слегка раскосые, но заметно это, только если хорошо присмотреться. Михаил Пасечный, американец русского происхождения, получивший русское гражданство больше двадцати лет назад, еще в молодости. Миллионер, владелец нескольких отелей на Оаху, Молокаи и Гавайях. Также является совладельцем нескольких предприятий по производству и переработке пищевых продуктов, швейной фабрики. Имеет несколько рыболовецких и прогулочных судов. Интересы простираются и на добычу полезных ископаемых – в частности, разработку месторождения базальтовой ваты, которая используется как утеплитель в строительстве. Вице-спикер Законодательного собрания Гавайской губернии, баллотировался на пост главы собрания, но после переговоров уступил нынешнему главе Константину Трегубову. По некоторым сведениям, Трегубов обещал ему помощь в борьбе за кресло губернатора.

Во время пребывания на Гавайских островах – а туда Пасечный переехал двадцать лет назад – в противозаконной деятельности замечен не был. Об отце Пасечного еще в период его пребывания на материке ходили разные слухи – в частности, участие в противозаконных операциях с алкоголем во время «сухого закона» в Соединенных Штатах. Возможно, для того, чтобы «отмыть» капитал и повысить респектабельность, состоятельная, но не признанная обществом в Америке семья выехала сначала на Аляску. Это был самый простой способ получить российское гражданство: согласно договору 1861 года, Аляска – открытая губерния, и граждане Соединенных Штатов и Канады могут приезжать туда как на время, так и на постоянное жительство. Российское гражданство предоставляется им после трех лет работы на благо России и сдачи квалификационных экзаменов.

Получив российское гражданство, Пасечные перевели капиталы и бизнес на Гавайские острова. Сейчас семья считалась одной из самых богатых и уважаемых в островной губернии.

– И вы полагаете, что Пасечный приложил руку к похищению Голицына? – спросил я. – Стоит ли ему так рисковать?

– Наши аналитики не утверждают, что это он. Но возможности для организации такой акции у него имелись. Мотивы – тоже. Проверить господина Пасечного не помешает.

– И для этого мы летим на острова? – недоверчиво спросил Руденко. – Даже если местная полиция куплена – я слышал, что в отдаленных губерниях такое случается, – есть ведь служба безопасности. Шестое отделение, насколько я знаю, не удалось купить никому.

– Вы нам льстите, – усмехнулся Берендеев.

– Неужели ваши коллеги не в состоянии выяснить, что к чему?

– Пасечный – уважаемый и информированный человек, – скучным голосом объяснил Берендеев. – Если он причастен к похищению, его ничто не спасет. Но если он ни в чем не виноват, разразится серьезный скандал. Имперская служба безопасности не может компрометировать гражданина. Особенно если он – видный политический деятель, пусть и губернского уровня.

Заправочный шланг вытащили из самолета. Бензовоз словно бы фыркнул. Водитель в красном жилете завел мощный дизель и повел автомобиль к огромному «Боингу», стоящему на летном поле по соседству с нашим «Соколом». Пилот в синем комбинезоне – я наконец смог рассмотреть его усталое лицо – подошел к нам и сообщил:

– Можем стартовать через пятнадцать минут. Если хотите задержаться, я попрошу диспетчера отложить взлет. Если нет – займите места в салоне.

– Вы сможете пилотировать самолет еще несколько часов? – поинтересовался я.

– За штурвал сядет второй пилот. Я отдохну.

– Тогда – вперед.

Тихий океан я видел впервые. Безбрежная синева простиралась до горизонта во все стороны. Солнце слепило глаза, стремительно поднимаясь над водой. Ни островов, ни кораблей – все осталось в прибрежной зоне. Мы летели, летели – но величайшему на Земле океану не было конца и края. А где-то там, вдали, лежали русские острова, и русская Америка. Поистине необъятна Россия, и славны ее сыны между народами.

Развернув на коленях карту юго-восточных Гавайских островов, я принялся изучать ее. Руденко склонился ко мне, ткнул пальцем в остров Оаху и объявил:

– Вот сюда, в Жемчужную бухту, мы заходили, когда я служил на крейсере «Варшава». После того, как уволился с флота, не думал, что побываю на Гавайях вновь. Далеко.

– Так ты, значит, флотский, Матвей? Я думал, те, кто идет во флот, на кораблях и остаются – если не на военных, то на гражданских.

– Я из морской пехоты, – улыбнулся Рыков. – Нет, думал, конечно, остаться на флоте – а потом решил, что всю жизнь ходить вдали от семьи – не для меня. Отслужил срочную и уехал домой, в Азов. Потом в полицию поступил – там тоже служи куда пошлют, но семья рядом, и по ночам дома.

– Женат?

– Да, три года. Дочка растет.

– Это хорошо. А когда ты здесь был, как тебе показались Гавайи?

– Ну, что тебе сказать? Одно слово – острова. С корабля красиво смотрятся, ближе подходишь – земля как земля. Главное, твердая. На базе в Жемчужной бухте магазины были так себе, выбор продуктов небольшой… Матроса, сам понимаешь, интересует не то, что туриста. Может, попали мы в межсезонье, может, я в магазин не тот зашел – нас на берег на три часа отпустили, остальное время как раз вахта мне выпала, но чувство какого-то разочарования помню. А потом снялись и пошли в Полинезию. Но не дошли – приказ получили поворачивать, вернулись в Порт-Артур. Так что красотами я сполна не насладился.

– Местности не знаешь?

– Нет. Не успел, хотя на землю, так сказать, ступал. И Гонолулу не видел, хоть столица в каких-то двадцати километрах от бухты и военно-морской базы. Островов, кроме Оаху, не видел тоже.

Берендеев, оторвавшись от компьютера, заметил:

– Разберемся, когда прилетим. Остановимся в отеле «Папайя», номера нам уже забронировали.

– Почему именно там? – спросил я. – Номера дешевые или фруктовые рощи вокруг?

– У нас там скидки, – тонко улыбнулся Кирилл. – Позволь службе безопасности не раскрывать всех своих секретов.

Да какие уж тут секреты? Понятно, что контрразведка или владеет отелем, или входит в долю. Может быть, хозяин отеля работает на службу безопасности. Но неужели этого никто не знает? По-настоящему законспирированные отели не будут принимать шерифа и полицейского – даже если они участвуют в операции контрразведки. Чужие там не ходят…

И зачем было бронировать места заранее? Только покричать осталось: «Приехала оперативная группа с материка!» Впрочем, не мне учить службу безопасности работать. Они могли действовать через подставных лиц и подставные фирмы…

– Какая у нас будет легенда? – спросил Руденко. Видно, он размышлял о том же, о чем и я.

– Зачем нам легенда? – спросил Берендеев. – Мы вроде бы граждане России, за пределы империи не выезжаем. Поэтому никому не должны объяснять мотивы своих действий.

– Вы предлагаете нам драться на дуэли с каждым, кто спросит нас о цели визита на острова?

– Нет. Скажете, что приехали на отдых. По-моему, самая безобидная версия для посещения любого курорта. Еще можно сделать вид, что хотите переехать на Гавайи, ищете, куда вложить деньги или куда поступить работать. Тихоокеанские владения империи – райское место. Во всяком случае, так говорят – я на островах прежде не был.

Состав нашей команды забавлял меня все больше. Контрразведчик, который ни разу не был на Гавайях и слабо представлял местные реалии. Полицейский лейтенант с хорошим опытом работы, выбранный мной совершенно случайно. И помощник шерифа, который работает меньше года и пока что не достиг больших успехов на ниве борьбы с преступностью. Может быть, честнее было отказаться от зафрахтованного самолета, предоставив дело профессионалам?

Но в том-то и соль, что отказаться от участия в деле я не мог – даже если бы работал в службе шерифа первый день, даже если бы похитили не Голицына, а какого-нибудь совершенно неизвестного мне гражданина, которого я обязан защищать по закону. Пусть расходы велики – человеческая жизнь в денежном выражении не измеряется, безопасность страны – тем более. Если преступник покушается на государственных деятелей, он бросает вызов всему обществу, его устоям – и должен быть наказан сурово и неотвратимо.

Берендеев, который становился разговорчивее с каждым часом – может быть, он действительно был стеснительным человеком и сейчас, привыкая к нам, начинал общаться, – сказал:

– Сейчас на Гавайских островах действуют девятнадцать аэропортов и взлетно-посадочных полос, гражданских и военных. Четыре полосы на реконструкции, две строятся. Мы будем садиться в главном аэропорту Гонолулу.

– Вы намекаете на то, что похищенного шерифа могут привезти в любой из этих аэропортов? – спросил Руденко.

– Не то что намекаю – прямо об этом говорю, – усмехнулся Берендеев. – Если учесть, что облегченный режим досмотра по прибытии существует для граждан Соединенных Штатов и Канады, Японии и Китая, Кореи, Филиппин и Индонезии, то проблем у похитителей не возникнет. Все самолеты контролировать невозможно, хотя соответствующие указания в службы безопасности аэропортов посланы.

– Вы полагаете, Голицына уже переправили на Гавайи?

– Вполне возможно, самолет, в котором везут его, над океаном, как и мы, – ответил Кирилл. – Чем быстрее будут действовать похитители, тем больше у них шансов на успех.

Выглянув в окно, я впервые за время полета над Тихим океаном увидел в небе самолет – большой пассажирский лайнер, и едва не вздрогнул. Правда, самолет летел навстречу нам, скорее всего во Владивосток или Южно-Сахалинск – немного наискось к нашему курсу и несколько ниже «Сокола».

В аэропорту нас встретили на неприметной японской «Тойоте» коллеги Берендеева. Пилоты «Сокола», имен которых мы так и не узнали и с которыми перебросились за весь полет всего несколькими словами, тепло попрощались с нами.

– Если соберетесь обратно в ближайшие сутки – милости просим, – сказал на прощание командир корабля.

– Нет, полагаю, мы останемся на недельку-две, – ответил за нас Берендеев. – А вы отдохнете в гостинице для пилотов – и домой?

– Да. Может, в аэропорте пассажиров найдут. Не зря же нам самолет гонять.

– Конечно.

Гавайские контрразведчики, так же, как и наши, многословием не отличались. Гирлянды из цветов они для нас тоже не приготовили – видно, большим праздником наш приезд для них не был. Подозреваю, отделению контрразведки на островах хватало работы – столько иностранных граждан плюс облегченный режим въезда и выезда, и необъятный океан кругом, а до России – долгие часы лета или дни плавания…

Отель «Папайя» оказался солидным трехэтажным зданием на проспекте Ала Моана. Чтобы добраться до отеля, нам пришлось проехать через весь город – международный аэропорт Гонолулу располагался к востоку от города, а проспект Ала Моана соединял пригороды с юго-западной частью столицы Гавайских островов.

Напротив нашего отеля возвышался еще один – семиэтажный отель «Охана», что по-гавайски означает «семья». Номера там стоили дешевле, гостиница выглядела вполне прилично, но, видно, в семейный отель контрразведчики не захотели селиться по профессиональным соображениям – чтобы не выглядеть белыми воронами среди отдыхающих. Или «Папайю» действительно контролировала контрразведка, как мы предположили ещё в самолете.

Номера нам достались одноместные. С одной стороны, хорошо, с другой – может быть, нам не стоило разделяться? Тем более что, когда я принял душ и заглянул в соседний номер, выяснилось – Берендеев нас покинул. Возможно, контрразведчик только и ждал случая «скинуть нас с хвоста». А может, его вызвали на доклад в местное отделение службы безопасности, и он не посчитал нужным взять нас с собой.

Руденко сидел в кресле и изучал телефонную книгу. Был он в одних шортах, на шее – влажное полотенце. Окна, выходящие на задний двор отеля, распахнуты настежь. На кровати лежал раскрытый туристический справочник и карта Гонолулу. Казалось, Руденко живет здесь не один месяц – так по-домашнему он себя вел.

– Хочешь найти усадьбу главного подозреваемого – господина Пасечного?

– Давно уж нашел, – ответил Матвей. – Ала Моана, сто двадцать три, частное домовладение, как сообщает нам телефонная книга. Километра три по шоссе – и мы на месте.

– Так близко?

– Да. Может быть, и отель этот выбрали потому, что он расположен недалеко от дома вице-спикера? Пасечный живет в пригороде. Как выглядит дом, не скажу, скорее всего большая усадьба на побережье. Находится он примерно здесь. – Руденко ткнул пальцем в карту. – Желательно пробраться туда до вечера, познакомиться с местностью, а ночью, может быть, проникнуть на территорию…

– Подожди, – попросил я. – Неужели ты думаешь, что похищенного шерифа могли вот так просто привезти в столицу губернии и посадить под замок в доме вице-спикера местного Законодательного собрания? По-моему, это просто нереально.

– Дикие люди. – Руденко едва заметно улыбнулся.

– А если серьезно?

– Понятия не имею, каков менталитет аборигенов. Может, они чувствуют вседозволенность. Или уверены, что так далеко от материка похищенного искать не будут. А может, Пасечный вообще ни при чем…

– Я все больше склоняюсь к этой версии. И знаешь почему?

– Потому что досье Пасечного подкинула нам контрразведка?

– Именно, – кивнул я. – У меня нет причин не доверять коллегам, но как-то слишком поспешно они нас отослали… Потом Берендеев словно случайно назвал главного подозреваемого. А сейчас еще сбежал куда-то…

– Неужели сбежал?

– Ну, отлучился, – уточнил я.

– Кстати, Никита, у тебя денег много? – спросил Руденко.

– Взял из кассы всё, что там оказалось, – около двух тысяч. Должно хватить.

– Это хорошо… Мне-то командировочных никто не выдал.

– Нет проблем. Служба шерифа оплатит все расходы. Правда, как я понял, в этом отеле с нас денег не возьмут.

– Что вдвойне странно – сразу ясен наш статус, – заметил Матвей. – Если даже хозяин отеля работает на службу безопасности, здесь есть клерки, горничные, бухгалтеры, швейцар… Очень много людей будут знать, что мы поселились здесь бесплатно.

– Может, весь персонал – надежные люди?

– Так не бывает…

– Ладно, это обсудим после. Сейчас нам нужно решить – что делать?

– Предлагаю проехать по Ала Моана до дома Пасечного, – ответил Руденко. – Вреда в этом не будет никакого.

– Согласен.

В холле гостиницы не было никого – только портье, мужчина с ярко выраженной полинезийской внешностью, дремал за стойкой. К нему мы обращаться с расспросами не захотели и зашли в бар. В таком месте всегда можно услышать что-нибудь интересное, из бара легко вызвать такси, не вызывая никаких подозрений, да и подкрепиться нам не мешало.

У стойки бара отирались две девушки – длинноногие, в коротких юбках. Одна – хорошенькая брюнетка с длинными волосами, скорее всего с примесью индейской или азиатской крови – широкоскулая, с немного раскосыми глазами и смуглой кожей; другая – не такая симпатичная, белая, да еще и крашенная в блондинку. За стойкой, завидев нас, широко заулыбался бармен-негр. Видно, от девушек ему было мало выручки – они разговаривали и почти не трогали свои коктейли.

– На проституток не похожи, – сквозь зубы, чтобы его не услышали, заметил Руденко.

– Почему?

– Взгляд не тот. И одеты по-другому. Скорее всего – просто искательницы приключений.

– Познакомимся с местными искательницами приключений? – спросил я.

– Если только в интересах дела…

– Только так, – совершенно серьезно ответил я.

Девчонки наконец перестали болтать между собой и искоса взглянули на нас. Взгляды их остановились на шпагах – я уже заметил, что здесь мужчины с оружием были редкостью. Говорили даже, что на Гавайях полицейские и контрразведчики не стесняются носить самые настоящие пулевые револьверы – потому что такое оружие есть у многих преступников и контрабандистов. Вот так, с окраин и колоний, постепенно разлагается мораль великой державы…

Но и жить в полной изоляции нельзя, а в той же Америке о холодном оружии давно забыли – ходят с огнестрельным. Пистолет не плох как средство самозащиты, он уравнивает силы противников. Однако у медали, как всегда, есть обратная сторона. Владение шпагой – искусство, фехтовальная школа учит не только приемам боя, но и кодексу чести. Каждый хороший учитель фехтования – философ, хотя бы немного. А в тире можно стрелять и самому, без философствований. И потом без лишних сомнений убивать людей. Нет, все же шпага – благородное оружие.

– Что можете предложить из местных напитков? – обратился к бармену Руденко.

Негр смущенно улыбнулся.

– Водка у нас из России, виски и джин – из Америки, вино и шампанское – из Чили и Аргентины. Местное разве что пиво.

– Может быть, есть какие-то интересные коктейли? – спросил я. – Девушки, подскажете нам, что в этом баре самое вкусное?

– Вкусное? – обернулась ко мне брюнетка. Глаза ее смеялись. – Я всегда считала, что мужчины выбирают то, что покрепче.

– Для того, чтобы просто напиться, коктейль не обязателен, – возразил я. – Есть чистые напитки.

– А вы на работе? – поинтересовалась блондинка. – Раз решили ограничиться коктейлями?

– Мы отдыхаем, – без тени смущения заявил Руденко. – Сейчас – отдыхаем. Приехали осмотреться, узнать места получше.

– Из России?

– Конечно. Разве мы похожи на американцев?

– Не очень-то. Но всякое бывает, – заметила блондинка.

– Интересно… – протянула брюнетка. – А мы сразу заметили – при шпагах и одеты тепло.

Что девушка подразумевала под теплой одеждой, я не совсем понял. Мы были в рубашках с коротким рукавом, темных, но легких брюках. Или местные ходят только в шортах?

– Мы чужие здесь, – скромно улыбнулся я. – Никого не знаем.

– Не повезло, – заметила блондинка.

– Так, может, познакомимся, девушки? – напрямую спросил Матвей.

На материке я бы счел его поведение предосудительным. Мы ведь все-таки были гражданами, а не молодыми людьми, ищущими приключений. Но в оперативной работе приходится применять и не такие методы – а здесь, кроме прочего, курорт, сама обстановка располагает к неформальному общению… Хотя, рассуждая таким образом, я признавался себе, что ищу оправданий. Не только в оперативных нуждах дело – темноволосая девушка мне очень понравилась.

Девчонки не стали артачиться. Уже через пару минут мы знали, что брюнетку зовут Маргарита, а блондинку – Лилия, что они родились и выросли здесь, никогда не были на материке и учатся в университете Гонолулу. Насчет университета у меня возникли некоторые сомнения, но потом я вспомнил, что уже суббота – так почему бы субботним вечером двум симпатичным девушкам не зайти в бар, пусть он и находится при отеле? В этой части города увеселительных заведений не так много – до порта и набережной довольно далеко.

Мы выпили по коктейлю с кокосовым молоком и угостили наших новых знакомых, потом предложили им прокатиться и показать нам город и окрестности. Полагаю, подвоха в нашем предложении юные дамы не заподозрили – если бы мы имели какие-то нескромные намерения, то вполне могли пригласить их наверх, к себе в номер.

Девушки были без машины, поэтому мы взяли такси. Руденко, посмеиваясь, сел на переднее сиденье, я оказался между двумя девчонками. Не иначе, Матвей хотел дать мне больше возможностей пообщаться с новыми знакомыми – он-то был женат, а я вскользь упоминал, что моя личная жизнь не устроена. Сейчас вроде бы совсем не до того, но темные глаза Маргариты так манили… Да и Лилия время от времени так неосторожно касалась меня бедром, что в жар бросало.

– Никита занял лучшее место, поэтому и за такси платить будет он, – заявил Матвей. – А я, как штурман, буду показывать дорогу.

Совершенно не смущаясь, Руденко расстелил на коленях карту и водил по ней пальцем – хотя, по предварительному уговору, с городом нас должны были познакомить девушки. Водитель, загорелый и черноволосый парень, широко улыбнулся и погнал машину на запад, в противоположную от центра сторону – туда, куда показал Матвей.

– Мы разве не поедем на набережную? – удивленно спросила Лилия.

– Нам хочется взглянуть на дома в пригороде, – совершенно честно заявил Руденко. – Может быть, выберем какой-то себе.

– Вряд ли на Ала Моана продается много частных домов, – заметила Маргарита.

– И все же… Вдруг вы просто не видели таблички «Отдам дом в хорошие руки», когда ехали по шоссе последний раз, – улыбнулся Руденко.

Многоэтажная застройка скоро закончилась. Частные дома стояли поодаль от дороги, за высокими заборами, в окружении пальм и прочей экзотической растительности.

– Где-то здесь живет Михаил Пасечный, – словно бы невзначай сказал я. – Интересно было бы взглянуть на его дом.

– Вы знакомы? – спросила Лилия.

– Слышал о нем. Вице-спикер парламента, влиятельный предприниматель.

– Я подрабатывала прошлым летом в отеле, который принадлежит ему, – сказала девушка. – Он называется «Полный невод», расположен на берегу Жемчужной бухты. Ездить было далеко… А где живет Пасечный, я не знаю.

– По-моему, у него двухэтажный дом с зеленой крышей, – вступила в разговор Маргарита. – Пасечный знаком с моим отцом, но дома я у него никогда не была. Вообще город у нас не такой большой – многие друг друга знают, особенно коренные жители.

– Я есть помню, где дом Пасечный, – заявил водитель. – Если господа иметь желание, я остановлю машина возле ограда. Вы посмотреть близко. Но Пасечный не продавает свой дом – богатый, денег не надо. – Выдав эту тираду, парень широко улыбнулся, довольный, что может угодить пассажирам.

– Откуда ты приехал? – спросил таксиста Руденко. – На китайца совсем не похож, на американца вроде бы тоже.

– Из Южная Америка. Чили, – ответил водитель. – Работаю в этом месте недавно, но выучить много адрес. Практикуюсь в язык, пока хорошо понимать, но плохо говорить.

– Падежи и спряжения – штука сложная, – заметил я.

– О да! Спряжения! – опять широко улыбнулся парень. – Вон есть дом Пасечный. Зеленый крыша, юная леди правильно сказать.

Забор, отделяющий усадьбу от шоссе, был не слишком высоким – чуть больше метра. Между дорогой и забором росла живая изгородь из каких-то вечнозеленых растений, за забором тоже хватало зелени.

– Сбавь скорость, – попросил Руденко.

Мы поехали медленно, прочли на воротах не слишком дружелюбную надпись: «Территория охраняется собаками». Дом стоял метрах в ста от дороги – земли у Пасечного было порядком.

– Ребята, а зачем вам нужен Пасечный? – неожиданно серьезно спросила Лилия. – Он сделал что-то плохое?

– Почему вы так решили? – поинтересовался Руденко.

– Сильно уж вы похожи на полицейских, – ответила девушка. – Или я ошибаюсь?

– Уж я-то точно не полицейский, – вынужденно рассмеялся я. – А ты, Матвей?

– Полицейский – это призвание, а не работа, – глубокомысленно ответил Матвей. – Кстати, девушки, вы не хотите погулять пешком? По-моему, тут так мило… Выйдем к морю…

– Гулять надо было на набережной, – ответила Маргарита. – Здесь, если и выйдешь к морю, толку никакого – везде частные пляжи.

– Тогда, может быть, встретимся завтра? – спросил я. – Дадите свой телефон?

Спрашивать, «почему не сегодня», девушки, естественно, не стали. Но, по-моему, обиделись.

– А у вас появились срочные дела? – спросила Лилия.

– Надо зайти к старому знакомому, – ответил я. – Деловая встреча. Маргарита, так как насчет телефона?

Темноволосая красавица смерила меня суровым взглядом.

– Нужно ли?

– Не знаю. Мне бы хотелось.

– Хорошо, я дам телефон. Только в следующий раз вы расскажете, что за дела у вас были со знакомым, о существовании которого вы прежде и не вспоминали.

– Обещаю, – кивнул я. – Таксист довезет вас, куда прикажете. – С этими словами я сунул смуглому парню десять рублей. Должно хватить, чтобы два раза объехать все Гонолулу. – А мы выйдем здесь.

– Ладно, звоните, – сморщила носик Лилия. Похоже, своим поведением мы поставили ее в тупик.

«Форд» укатил в обратном направлении, а мы с Руденко остановились под пальмой.

– Теперь объясни, – потребовал Матвей. – Зачем мы знакомились с этими девчонками, если избавились от них прямо посреди улицы? Для чего мы вылезли из машины здесь? Что ты собираешься сейчас предпринять?

– Сначала – подумаем, – ответил я. – Ты понимаешь, все, что с нами происходит после того, как в дело вступила служба безопасности, выглядит странно. Очень странно. Я бы заподозрил плохое, но если контрразведчикам нельзя верить – кому можно? И в порядочности Голицына я уверен на сто процентов – поэтому твердо знаю, что за его похищением стоит не контрразведка. Значит, мы участвуем в игре, которую не понимаем… Но кое о чем я догадываться стал.

– О чем же?

– Чуть позже. Кстати, ты заметил, что девчонки нас почти раскусили?

– Ты насчет того, что они назвали нас полицейскими?

– Именно.

– Заметил. Неглупые девушки.

– То-то и оно… Вернемся в гостиницу пешком. По дороге взглянем еще раз на дом Пасечного. И я поделюсь с тобой своими предположениями.

Ворота усадьбы Пасечного выглядели стильно и дорого – кованые цветы и лианы, копья и решетки. Помимо таблички о злых собаках арку венчал древний девиз: «За Веру, Отечество и Честь». Основной принцип, которым руководствовалось дворянство вот уже несколько сотен лет. Надпись заросла вечнозелеными лианами, поэтому мы не увидели ее с дороги. По моему мнению, бесчестный человек не станет украшать свои ворота высокими словами. Слишком высокая ответственность – попробуй не соответствовать, вовек не отмоешься. Девиз на воротах заранее расположил меня к Пасечному.

Мы прошли мимо главных ворот, свернули в переулок – здесь забор усадьбы становился несколько выше, заглянуть через него было сложнее. Из переулка открывался хороший вид на покрытые зеленью вершины острова Оаху. Пригородом место, где был расположен дом Пасечного, можно было назвать с натяжкой. Дома стояли до самых гор. Диких участков земли вокруг не наблюдалось.

– Так что ты хотел мне рассказать? – спросил Матвей. – Какие идеи пришли в твою проясненную созерцанием туземной красоты голову?

– Ты намекаешь на девушек или на природу?

– На девушек – в первую очередь. Зачем ты их отослал?

– Как правильно сказала Маргарита, здесь все друг друга знают. Пусть девчонки расскажут, что из Европы приехали два гражданина, которые интересуются господином Пасечным.

Взгляд Руденко на какое-то мгновение стал диким.

– Ты что, Волков, перегрелся? Мы же провалим операцию. Погубим твоего шерифа.

– Если бы такой риск имелся, нас бы не выпустили из вида, – покачал головой я. – Скорее всего контрразведчики хотели, чтобы Пасечный узнал о нашем присутствии. Может быть, тогда он начнет действовать. Не исключено, что вице-спикер вообще ни при чем. Но наши коллеги хотят продемонстрировать кому-то, будто следствие идет по ложному следу.

– А как ты считаешь, есть ли у них настоящий след?

– Не знаю. – Я вздохнул. – Хотелось бы на это надеяться, но быть уверенными мы не можем.

– Будем отрабатывать все версии. Вопрос только в том, что мы сможем сделать вдвоем в чужой стране, никого здесь не зная?

– Для начала обратимся в шерифский участок, – предложил я. – У тебя есть его координаты?

Матвей развернул карту.

– Шерифский участок расположен неподалеку от ставки генерал-губернатора Гавайских островов. На проспекте Нахимова.

– Пешком дойдем?

– Разве что за пару часов.

– Тогда попробуем остановить машину.

Руденко усмехнулся.

– Надо ли было отпускать «Форд»? Хотел пустить пыль в глаза девчонкам? А ну, как им понравится заезжий миллионер, который так швыряется деньгами? Но они останутся равнодушными к помощнику шерифа Волкову?

– Значит, не судьба, – ответил я. – А Маргарите я непременно позвоню – когда найдем шерифа.

– Будет она ждать твоего звонка, – хмыкнул Матвей.

На улицах быстро темнело. Машины, идущие по шоссе, включали фары.

Шерифский участок мы нашли сразу, хотя водитель высадил нас в квартале от нужного места – это был не таксист, а отзывчивый гражданин, который ехал с окраины в центр Гонолулу по своим делам. Стену дома службы шерифа украшала огромная восьмиконечная звезда, нарисованная серебряной краской. Правда, сам участок располагался на втором этаже, а на первом помещалась круглосуточная продуктовая лавка. Очень удобно – надо бы перенять у коллег опыт. И продавцам комфортно – никаких грабителей опасаться не стоит, и помощникам шерифа не нужно беспокоиться о «хлебе насущном» – всегда можно спуститься за провизией в лавку.

Встретил нас молодой человек славянской внешности – что для Гавайев, как мы уже выяснили, было не так уж типично.

– Помощник шерифа Волков. Народ Донской губернии просит содействия у граждан Гавайской губернии, – обратился я к нему с ритуальным обращением, вынимая из кармана удостоверение.

– Сейчас вызову шерифа, – заявил парень, забыв представиться. Он в крымской шерифской школе наверняка не учился – слишком далеко лететь. Хотя в Сибири, по-хорошему, должна была работать своя школа.

Шериф явился через пять минут. Мужчина лет тридцати пяти, спортивного телосложения, с начинающими седеть волосами. На поясе его висел клинок – зрелище, от которого я на Гавайях уже начал отвыкать. Даже помощник шерифа принимал посетителей без шпаги. На рубашке, кроме серебряной звезды, изумрудный листок клевера. Хорошая фехтовальная школа.

– Пересыпкин, – представился шериф. – По телеграфу сообщили, что к нам выехала следственная группа с Дона. Что с вами за человек, господин Волков?

– Руденко, полицейский, – представил я Матвея. – Он ведет расследование вместе со мной с самого начала.

– Отлично. Какая помощь требуется вам от шерифского управления острова Оаху?

– Мы хотим, чтобы вы подтвердили наши полномочия вести расследование на вашей территории. И держали нас в курсе, если будут иметь место странные происшествия, которые могут оказаться связаны с нашим делом. Вы знаете, что произошло?

– Нет, – отозвался Пересыпкин.

Я коротко ввел его в курс дела, рассказал, как мы прибыли на острова и где остановились. Шериф слушал меня внимательно, не перебивая. Потом не удержался и пожал плечами.

– Честно говоря, господин Волков, я не очень верю, что похищенного привезли сюда. Слишком сложно. Зачем это могло понадобиться? Но даже если и так, я слабо представляю, каким образом вы можете его найти. Однако вы получите любую помощь, которая вам понадобится.

– Спасибо. Нам нужна только информация.

– В таком случае оставляйте свой номер телефона – мы будем сообщать о всех подозрительных событиях.

– Я не помню номера телефона в отеле, – признался я. – К тому же вряд ли мы будем сидеть в номере. Может быть, вы будете оставлять записки у коридорного?

Пересыпкин открыл сейф и достал оттуда мобильный телефон.

– Мы обеспечим гостей островной губернии надежной связью. Звоните мне в любое время дня и ночи.

– Благодарю вас. В данный момент, как я понимаю, полезной информации нет?

– Увы. Странных происшествий зафиксировано не было. Мы усилим бдительность, но повторю еще раз – я слабо верю в успех вашего предприятия. Полиция и контрразведка в курсе событий?

– Естественно.

– Тогда позвольте пожелать вам удачи.

Хотя мы вроде бы отдыхали в самолете, держаться на ногах было все труднее.

– Поднимемся в четыре утра и нанесем визит господину Пасечному, – предложил Руденко. – Надо поспать хотя бы несколько часов.

– К Пасечному пойдем утром, – ответил я. – Попробуем наняться на работу.

– Кем?

– Лучше всего – садовниками. Или подсобными рабочими на усадьбу.

– Но ведь совсем недавно ты говорил, что Пасечный скорее всего ни при чем? – Руденко говорил с тоской. Бессонные ночи, бессмысленные метания не пошли на пользу полицейскому. Глаза его были красными, голос – уставшим.

– Так, – согласился я, вздохнув. – Но мы ничего не знаем наверняка. В какой-то книге, которую я читал недавно, встретил интересную фразу: «будущее многовариантно». Мы, по большому счету, не знаем, можем ли повлиять на будущее, или оно предопределено. Но то, что теоретически доступны самые разные варианты развития событий, сомнению не подлежит. Будем отрабатывать ту версию, которая нам доступна. И не забывать о других.

– Почему мы не попросили, чтобы шериф отвез нас в отель? – спросил Руденко. Похоже, мои философские сентенции оставили его равнодушным.

– Наверное, потому, что взяли телефон, – усмехнулся я. – В конце аллеи, кажется, светятся оранжевые огоньки. Сейчас возьмем такси и через десять минут будем в своем номере. Как ты считаешь, Берендеев вернулся?

– Если и вернулся, то спит.

Гавайская ночь была великолепна. Вдали шумело море, стрекотали какие-то насекомые, из окон доносились экзотические мелодии. Где-то вдали без аккомпанемента пела девушка. Но мы хотели спать, и все местные красоты нас не прельщали.

С утра мы сняли перевязи с клинками, оставив их в номерах, надели рубашки с коротким рукавом и открытым воротом и отправились к Пасечному. Ехать опять пришлось на такси, выходить – за полкилометра от его дома. Еще в прошлый визит мы приметили калитку черного хода. Идти через парадный будущим подсобным рабочим как-то неловко.

На воротах усадьбы вице-спикера Законодательного собрания сидел сторож, который, оглядев нас с головы до ног, подозрительно хмыкнул.

– Самого Пасечного хотите видеть? – уточнил он. – И по важному, наверное, делу?

– У нас к нему просьба. Вопрос… Словом, он нам на самом деле нужен.

– Так и приходили бы в приемную, что на проспекте Нахимова. Или в Законодательное собрание письмо писали.

Мы с Руденко переглянулись. Действительно, отчего мы решили навестить Пасечного на дому? Наверное, потому, что сегодня было воскресенье, а ждать нам было совсем недосуг… Да и нужно нам было к нему домой или на какое-нибудь ранчо, если таковое у Пасечного имелось, а вовсе не в приемную!

– У нас дело срочное, – заявил Руденко.

– Ишь… Подождите, – приказал сторож.

Не было его минут десять, а то и пятнадцать. Мы уже полагали, что о нас забыли, когда к будке сторожа, около которой мы с Руденко стояли, вышел невысокий пожилой мужчина в брюках, светлой рубашке и с клинком на поясе. Был он коротко стрижен и гладко выбрит. Черты лица – тонкие, глаза серые. Рядом с ним семенил сторож.

– Эти? – спросил мужчина.

– Так точно, Михаил Романович!

– Здравствуйте, господа. Пройдемте в дом, – окинув нас пристальным взглядом с головы до ног, предложил мужчина.

Пасечного звали Михаил, отчества его я не знал. На фотографии в компьютере Берендеева мы видели похожего мужчину – но поручиться, что перед нами тот, кого мы искали, было нельзя. Тем более не каждого гостя хозяин встречает на пороге. А уж двоих непонятных посетителей – тем более.

– Вы – господин Пасечный? – уточнил я.

– Именно, – коротко кивнул мужчина. – Сами вы кто такие?

– Мы приехали из России. Ищем работу, – ответил я.

– Вот как? Ну-ну.

Мы вошли в прохладный коридор. Потолки в доме были высокими, обстановка – богатой. Мне доводилось бывать дома у Голицына – он жил скромнее. Впрочем, дом Пасечного не нужно было отапливать. Кондиционировать – дело другое. А может, сад хорошо защищал его от жары, и на кондиционерах он тоже экономил.

Хозяин повел нас в гостиную. Это как-то не вязалось в моих представлениях с процедурой приема на работу. Нет, уважение ко всем сословиям – качество полезное, но лично встречать у ворот двух жителей… Здесь явно что-то не так!

В гостиной Пасечный указал нам на удобные кресла, сам присел на диван, положил руку на эфес шпаги.

– Итак, господа, кто же вы на самом деле?

– Искатели приключений, оставшиеся без средств к существованию, Михаил Романович, – ответил я, уже не особенно надеясь, что мне поверят.

– Дворяне?

Я замялся, Руденко твердо ответил:

– Да.

– И почему же ходите без оружия?

– Курорт, – изобразив смущение, ответил я.

Сейчас можно будет солгать, что мы остались совсем без денег и даже без шпаг, поэтому хотели подработать. И о том, что граждане, умолчали, чтобы не позориться лишний раз.

– Нет, господин Волков, – обратился Пасечный к Руденко. – Вы приехали вовсе не на курорт!

– Вообще-то Волков – это я, – пришлось представиться мне. Я привстал, чтобы поклониться, и Пасечный тут же вскочил. В дверях появились два крепких парня.

Мое движение хозяин расценил как угрозу… Я поспешно сел и показал Пасечному и охранникам пустые руки. Угораздило нас!

– Вернитесь в свою комнату, – недовольно бросил хозяин. – Мы поговорим с гостями наедине.

Парни удалились, Михаил Романович сел и нервно усмехнулся.

– Так что вы от меня хотите, господа? Не находите ли, что недостойно дворянина и гражданина являться в чужой дом без приглашения, под надуманным предлогом, без шпаги, прикрываясь вымышленным именем?

– Мы ведь еще не представились, – смущенно потупившись, заявил Руденко.

– Нам просто хотелось познакомиться, – изображая наивность, заявил я.

– И поэтому вы околачивались здесь вчера, расспрашивали обо мне разных людей, а сейчас решили обманом проникнуть в дом?

– Но вы ведь сами нас сейчас пригласили! – воскликнул я.

– А что мне оставалось делать?

– Не знаю, – удивился я. – Вы бы могли просто указать нам на дверь.

– Испытываю большое искушение поступить именно так, – заявил Пасечный, поднимаясь и подходя к большому камину. Зачем такой камин на Гавайских островах? Может быть, зимой, когда море штормит и дует северный ветер, здесь бывает прохладно?

– Но все же вы хотите что-то нам сказать, – предположил Руденко. – Иначе не стали бы с нами встречаться.

– Да. Мне не нужны скандалы, – ответил Михаил Романович. – И когда приехавший с другого конца Земли помощник шерифа начинает наводить обо мне справки и бродить вокруг моего дома, а потом пытается инкогнито проникнуть внутрь – меня это беспокоит. У меня есть на островах определенная репутация, и если меня в чем-то подозревают – я хочу, чтобы обвинение было предъявлено открыто. Точнее, как раз этого мне совсем не нужно. Я хочу выяснить, в чем дело, и доказать, что ни в чем не виноват. В конце концов, если шериф проделал такой путь – вряд ли он сделал это для своего удовольствия.

– Вы – проницательный человек. И информированный, – констатировал я. – Агентурная сеть у вас налажена так, что можно только позавидовать.

Хозяин подошел к высокому стрельчатому окну, выглянул в сад. Некоторое время стоял к нам спиной, потом повернулся и сказал:

– Скоро пойдет дождь. Он смывает все следы… Не правда ли, господа?

– Вы нам угрожаете? – поинтересовался я.

– Что вы, господин Волков. Я законопослушный гражданин, что бы ни болтали обо мне обыватели. А информированность – качество, необходимое человеку, который занимается политикой в таком дальнем уголке России. Как я могу угрожать помощнику шерифа, который прибыл в Гонолулу в сопровождении полицейского и контрразведчика, посетил шерифский участок и наделен здесь почти такими же полномочиями, как у себя дома? Даже если бы я оказался в чем-то замешан, покушаться на вас – глупо. Но я не причастен к похищению господина Голицына…

– Однако вы знаете о похищении?

– Если о чем-то не пишет пресса, это еще не значит, что событие удалось скрыть. Похищение – секрет Полишинеля, рано или поздно о нем пронюхают и газетчики. А я пользуюсь гораздо более достоверной информацией, чем передовицы газет. Естественно, я был в курсе, что к нам собираются прислать губернатора из дальних краев. Представителя очень знатной фамилии. Наводил справки о нем – всегда полезно знать больше, молодые люди. Всегда… – Пасечный помолчал. – А когда мне рассказали, что в городе появились не вполне понятные граждане, судя по выправке – военные или бывшие военные, а еще скорее – полицейские, которые интересуются мной, разузнать кое-что еще и сопоставить факты труда не составило. Поэтому вы смело можете задавать мне вопросы.

– Кто похитил Голицына? – сразу же спросил я.

– Могу только догадываться, – спокойно ответил Михаил Романович. – Но об этом ведь догадываетесь и вы, не правда ли, иначе не были бы здесь? Контрразведка имеет гораздо больше возможностей, ее аналитический отдел получает информацию от сотен информаторов, а у меня – только жизненный опыт и друзья. Правда, друзей много. Как и врагов… Мне непонятно только – зачем вы устроили спектакль с хождениями вокруг моей усадьбы? Вводите в заблуждение реальных похитителей? Или контрразведка решила поработать против меня?

– Государственные службы – вне политики, – провозгласил я общеизвестный принцип. Впрочем, откуда мне знать, так ли это в данном случае? Возможно, нас просто подставляют…

– Так должно быть, – хмыкнул Пасечный. – Но мы с вами взрослые люди.

– Конечно. – Я кивнул. Нужно было разговорить этого политика. Опытного, осторожного, умного… В чем-то он напоминал мне Петра Михайловича – человека, которого я глубоко уважал. Поэтому я проникался к Пасечному все большей симпатией. Плохое чувство по отношению к подозреваемому – даже если этот подозреваемый показывает себя с лучшей стороны. – Мы приносим свои извинения, если наши действия негативно отразились на вашей репутации. Только если уж мы с вами встретились, хотелось бы сравнить версии…

– И что конкретно вас интересует?

– Кого подозреваете вы? Мы имеем свое мнение, но, возможно, вы скажете что-то новое…

– Болтать не приучен, – неожиданно нахмурился Пасечный. – А подозреваю я монархистов. Их лидер как-то много болтал на одной вечеринке… Но, полагаю, не только я слышал его болтовню и похвальбу.

– Не только вы, – согласился я, понятия не имея, о чем говорит вице-спикер.

– То, что он усилил охрану своих владений, вам наверняка известно лучше меня. Так?

– Так.

– Мои люди работают и у него, поэтому кое-что я знаю. Но, полагаю, вы обойдетесь и без моей помощи. Скрутите ли вы Михалкова, или он выйдет сухим из воды – вопрос. А мои ребята могут пострадать. И без доверенных лиц в этом змеином гнезде мне будет тяжело.

– То есть вы полагаете, что Михалков держит пленника прямо у себя на усадьбе? – спросил я.

Пасечный посмотрел на меня с удивлением.

– На усадьбе? Нет, он не совсем с ума сошел. Зачем же ему тащить пленника на усадьбу? А вот в заповеднике на Молокаи содержать его легко и незаметно – хотя бы на той базе, где он дважды в год собирает боевиков. Или где-то поблизости. Взятки гладки в случае чего. Мало ли, что на его земле творится – лес… Хотя попробуй пройди туда незаметно.

– Спасибо вам, Михаил Романович, – поблагодарил я Пасечного. – Мы пойдем?

– Чаем вас угостить, молодые люди? Или чем-то покрепче?

– Спасибо, дел и правда много.

– Да вы не бойтесь, не отравлю… Можете даже в участок позвонить, что у меня задержались. Не принято у нас гостей издалека так вот отпускать.

– Мы зайдем позже, если разрешите, – предложил я. – На самом деле нужно спешить.

– Что ж, до встречи… Вас проводят.

В гостиной неслышно появился один из охранников Пасечного – огромный детина с резиновой дубинкой на поясе. Он и довел нас до ворот усадьбы, не промолвив ни слова.

– И что все это значит? – спросил Руденко, когда мы остались одни.

– То, что нам нужно срочно узнать, где находится заповедник Михалкова, кто такой этот Михалков и как нам туда попасть.

– Думаешь, Пасечный не лукавит?

– Зачем ему? Лукавят представители контрразведки. Ждут чего-то… Поэтому мы отправимся в заповедник сами.

– Стоит?

– Думаю, стоит.

Наводить справки о Михалкове и его партии в полиции мы не стали. Хотя Руденко мог обратиться к коллегам, там бы пришлось показать документы а, как мы выяснили, Гонолулу – город небольшой, новости в нем распространяются быстро. Может, среди полицейских и нет предателей и заговорщиков, но рассчитывать на это по меньшей мере глупо. К шерифу я обращаться тоже не стал – остров Молокаи, хоть и расположен по соседству с Оаху, вряд ли входит в зону ответственности шерифа Гонолулу… Но информация нам была нужна срочно!

Посетив ближайший киоск по продаже газет, мы купили несколько свежих номеров местной «желтой прессы». Редакция одного из таблоидов, носившего теплое название «Солнечный вестник», располагалась неподалеку от нашего отеля. Туда я и отправился, а Руденко взял у меня двести рублей и поехал в порт – узнать, можно ли нанять там моторную лодку или яхту на пару дней. А я купил солнечные очки, чтобы хотя бы немного изменить свой внешний вид, и пешком пошел в редакцию – двухэтажный особняк, где она располагалась, был виден из просторного холла «Папайи».

В «Солнечном вестнике» я сразу направился в комнату с вывеской «отдел политики». Молодой человек лет двадцати пяти в очках и с неопрятной прической – длинные темные волосы лежали в полном беспорядке – сидел за столом и увлеченно читал газету. Не свою, как можно было ожидать, а «Дальневосточные ведомости».

– Здравствуйте! Вы работаете в отделе политики? – поинтересовался я.

– Именно я. Мишель Платинов, – представился парень.

– Псевдоним?

– Вы из полиции? – нахмурился молодой человек.

– Нет. Меня заинтересовало сочетание имени и фамилии. Оно какое-то странное.

– А вы газету нашу что, никогда не читаете? Все давно уже привыкли. По-моему, материалы Мишеля Платинова – самая настоящая марка!

– Возможно. Увы, газету вашу читал очень мало. Если уточнить – только последний номер. Но, думаю, мы сможем быть полезными друг другу. У меня вопрос, связанный с политикой.

– Вопрос? Вопросы нам обычно присылают письмами…

– Нужна информация.

– Вот оно что! Вы хотите продать информацию? – расцвел Мишель. – На многое не рассчитывайте. Если что-то очень интересное, но небольшое, получите три рубля. Если ваш факт послужит материалом для большой статьи – можете рассчитывать на пять рублей.

– А если суперсенсация – дадите десять? – спросил я.

– Посмотрим, молодой человек, посмотрим… Вы из купцов? Или служащий? Никак не могу понять…

– Вот и отлично. Я предпочту не представляться.

– Как я тогда узнаю, что вы говорите правду? Что фактам, которые вы мне поведаете, можно верить? Что нашу газету в очередной раз не привлекут к суду за клевету?

Я рассмеялся. Парень был бойким. Наверное, журналист – не промах, и к работе своей относится с юмором. Может, он даже гражданин? Для солидных изданий журналисты-граждане не редкость, в таблоидах обычно работают жители. Но исключения случаются. Впрочем, сейчас это не имело совершенно никакого значения.

– Информацию хочу купить я. У вас.

– Вот как? Довольно интересно, – протянул Мишель. – И что же вы хотите?

– Чтобы вы, получив определенную сумму… Ну, скажем, пять рублей… Рассказали мне об одном человеке. О его делах, собственности, деятельности партии…

– Вы издеваетесь? За пять рублей? А меня потом пристрелят в темном переулке?

– Вы же еще не знаете, о ком я буду спрашивать.

– Но мне уже страшно, – заявил Платинов. – Может, вы вообще пришли от этого человека. Чтобы выяснить, что я о нем знаю. И устранить меня как потенциальную угрозу.

– Да бросьте вы! Есть способы проще. Ладно, я дам вам десять рублей – если ваш рассказ будет на самом деле интересным. Но вы не расскажете о моем визите никому – в течение трех дней. А потом, как мне кажется, у вас может получиться неплохой материал о том человеке. Вы будете знать, где искать. Хотя гарантии я не даю – возможно, я ошибаюсь.

– Хм… Говорите, кого вам заказали?

– Меня интересует Михалков.

– Николас Михалков?

– Почему Николас?

– А какие еще у нас есть Михалковы? Из тех, о которых пишут в колонке политических новостей, – никого.

– Нет, почему вы называете его Николас, а не Николай? Он ведь Николай? Так близко знакомы?

– А… Ну… – Парень явно замялся. – Близко-то мы не знакомы, но Николаса все так зовут. Старинный дворянский род, имена, знаете ли, соответствующие. Точнее, обращения в своем кругу. А люди ведь слышат… Имя «Николай» и «Коля» он терпеть не может. Не Николашкой же его называть?

– Пожалуй, – не стал спорить я. – Так вы можете мне что-то рассказать об этом типе?

– Порочащие сведения?

– Скорее объективные. Он – лидер монархистов, насколько я знаю? Чем знаменит, что происходит на его базе в заповеднике, какое влияние он оказывает на местную политическую жизнь…

– Вы, стало быть, не местный? – заметил Мишель.

– Нетрудно догадаться. – Я развел руками.

– Любопытно, любопытно, – задумчиво пробормотал Платинов. – То, что аэропорт в Калаупапа закрыли якобы из-за ремонта взлетно-посадочной полосы, как-то связано с вашим интересом?

– Вполне возможно. Но, полагаю, о закрытии аэропорта больше должны знать вы – как местный житель.

– Наверное… Ладно, расскажу что знаю – если вы вывернете карманы и продемонстрируете, что у вас нет диктофона. И эта информация стоит не десять, а пятьдесят рублей. Если вы от Николаса, я должен быть уверен, что, не написав очередную статью, я не останусь в убытке.

– Расценки у вас, однако…

– Зато я знаю много. Есть за что платить – без разницы, на Михалкова вы работаете или против.

– Ладно, идет. Рассказывайте.

С журналистом мне повезло. Мишель знал много и болтал без умолку. То ли решил добросовестно выполнить условия нашей сделки и отработать пятьдесят рублей, то ли тема была для него интересной. Он выпил три чашки кофе и даже предложил чашечку мне, но порошковый растворимый кофе я не пью, только сублимированный. Что за радость в напитке, который не доставляет никакого удовольствия и даже пахнет странно? Лучше уж чистый кипяток.

Николас Михалков, по большому счету, был богатым бездельником. Папа его, потомственный дворянин и владелец больших земельных угодий, отличился на государственной службе, но потом сильно прокололся в каком-то вопросе, впал в немилость у высоких покровителей, близких к императору, и уехал в одно из подмосковных имений лет двадцать—тридцать назад, где жил и поныне. А Николас, отслужив действительную службу в Кремлевском церемониальном полку, престижном среди знати, но не пользующемся большой популярностью в армии, покрутился в столице, спекуляциями и папиным именем нажил себе капиталец и двинулся на Гавайи.

Обосновавшись в Гонолулу, Николас некоторое время вел активную светскую жизнь, которая, впрочем, скоро ему прискучила. Политика оказалась интереснее. Почти весь имевшийся у него капитал Михалков вложил в покупку огромного участка земли на острове Молокаи. Он выстроил там пару отелей, а также тренировочную базу для организации с претенциозным названием «Воины императора». Организация была монархистского толка, не принимала преобразований, которые к тому времени активизировались в российском обществе. Она в штыки восприняла отмену деления общества на сословия – более того, внесла в парламент Гавайев законопроект, предлагающий для островов особый режим с сохранением дворянского сословия, имеющего определенные привилегии, купечества, мещанства и крестьянства. Рабочих на Гавайях издавна было не слишком много, но купцы и разночинцы идею не поддержали, и острова стали такой же губернией, как и все остальные. Здесь жили граждане, жители и иностранцы – причем иностранцы могли легализоваться и получить вид на жительство, а потом и гражданство проще, чем на других территориях. Так гласил указ Сената, направленный на «полное и идущее на благо державы заселение Гавайских островов».

Несмотря на то что схватка была проиграна, Михалков позиций не сдал. Он верил в избранность своего рода, необходимость полной и безусловной реставрации монархии – надеясь при новом дворе на пост не ниже министерского.

Сначала его считали сильным и серьезным политиком – тем более инициативы Николаса всегда были подкреплены деньгами, – но потом над отпрыском знатной фамилии в столице, куда он посылал свои инициативы, и даже в Гонолулу начали смеяться. На Молокаи Михалков устроил что-то вроде «дворянского рая», где появляться в обществе без шпаги и без пиджака считалось недопустимым, шорты и мини-юбки были под запретом, а слугу-иностранца или даже жителя вполне могли ударить по лицу за небольшую провинность. Кому-то такие порядки нравились, но на выборах в Законодательное собрание Гавайской губернии «Воины императора» неизменно терпели сокрушительное поражение. Оаху, Кауаи, Мауи и Ланаи единодушно голосовали против партии Михалкова, а на Молокаи было слишком мало граждан, чтобы повлиять на результаты выборов.

Николас скрипел зубами, подкупал чиновников, вступал в альянсы с самыми разными силами – но реальной власти получить не мог. Дошло до того, что он был вынужден за долги отдать дом в Гонолулу и перебраться на Молокаи. Его земля там стоила весьма и весьма дорого, но дохода приносила мало – никто не рвался работать на бесцеремонного и высокомерного хозяина. Экстремистски настроенные туристы-монархисты ехали на Молокаи со всей России, некоторые даже с намерением остаться, но кошельки многих из них давно опустели… И высокие покровители Михалкова из Москвы и Петербурга мало что могли сделать для установления рая в отдельно взятой островной губернии.

Недавно прошел слух, что Михалкова могут назначить генерал-губернатором Гавайских островов. Но большинство трезвомыслящих граждан посчитали, что это рекламная кампания неудачливого политика, который хочет заставить прислушиваться к себе хотя бы так.

– Вы сами исключаете возможность назначения Михалкова генерал-губернатором? – спросил я Мишеля.

– Чего только не случалось в истории России, – хитро усмехнулся он. – Только если Михалков и правда станет губернатором, недалеко от объявления островов независимым русским государством.

– То есть? Здесь ведь русских не так много – меньше половины.

– Ну и что? Главное – не численный состав населения, а то, кто имеет власть. Монархисты правого толка считают, что Россия превратилась в страну голодранцев, «черной кости». Стать гражданином может каждый, высокие государственные посты занимают выходцы из крестьян, купеческого сословия. А наш Николас и за один стол с сыном крестьянина не сядет.

– Однако в правительстве всё же больше дворян… Да и нерусских губернаторов по пальцам можно пересчитать – и те украинцы, белорусы… Кажется, есть один татарин.

– И вице-губернатор Екатеринбургской губернии – еврей, – ехидно добавил Мишель. – А также градоначальник Одессы. Зачем вы повторяете мне общеизвестные факты? Проверяете благонадежность?

– Нет, просто хочу понять господина Михалкова.

– Вряд ли человек из низов способен его понять. Или вы дворянин в седьмом колене?

На провокацию я не поддался.

– Давайте обо мне говорить не будем, а вспомним, что еще интересного знаете вы о Михалкове. Доводилось бывать на Молокаи, в его заповеднике?

– На Молокаи бывал, но в порте Камилолоа – это на юге острова. На севере, на землях Михалкова, – нет.

– Земли Николаса лежат вокруг города Калаупапа? Правильно я называю?

– Ну, в общем-то да. Городок небольшой, там каждый второй – ярый приверженец нашего несостоявшегося губернатора. Нормальные люди туда практически не ездят. Не понравится кто-то – Михалков может приказать выпороть. И выпорют на главной площади.

– А как же полиция, прокурор? Шериф, наконец?

– Остров им практически куплен. Шериф его безоговорочно поддерживает, чтобы полиция начала работать – надо подать туда заявление. А многие побоятся связываться. Публичная порка – лучше, чем обвинение в краже или скотоложстве. А Николас всегда и свидетелей, и потерпевших найдет.

– Ему под силу закрыть аэропорт?

– Почему нет? Аэропорт не военный, гражданский. Начальник аэропорта наверняка человек Михалкова. Да, полагаю, закрыть аэропорт на несколько дней ему по силам.

– А морской порт?

– В Камилолоа? Полагаю, это сложнее, но ограничить доступ нежелательных лиц в порт он может. Подкупить санврачей или занять все причалы под выгрузку каких-то грузов… Но никто не помешает кораблю подойти к берегу и спустить на воду шлюпку, которая доставит пассажиров на берег. Свободное перемещение граждан внутри России никто не отменял. Другое дело, такие граждане сразу попадут в поле зрения его соглядатаев.

– Хотите поехать со мной на Молокаи? – предложил я неожиданно для себя. – Не пожалеете.

– С высадкой на шлюпке?

– Разберемся, если согласитесь.

– Сколько платите? – спросил практичный Платинов.

– Ваша редакция заплатит – за материал. У меня лишних денег нет.

– Нет, просто так, за бесплатно, не поеду. У меня заказы на три статьи лежат – а на Молокаи голову подставлять нужно. У Михалкова боевиков хватает.

– Тогда спасибо. Прощайте.

Я протянул Мишелю зеленую ассигнацию с портретом Екатерины Великой. Тот поспешно спрятал ее в ящик стола и помахал мне рукой:

– Удачи!

– Вы же не знаете, чем я собираюсь заняться.

– Все равно – удачи. Полагаю, вы – мой коллега из центральной России. А какие у вас счеты с Николасом Михалковым, меня не касается. Я не слишком-то его люблю. Как и все нормальные люди, впрочем.

Красавица-яхта «Ирина» рассекала носом легкую волну. Ветер был встречным, и хозяин яхты, кудрявый горбоносый грек Агесилай, убрал парус. Мощный мотор нес судно по океанской глади. Солнце опускалось в море у нас за спиной.

Руденко сидел на корме, свесив ноги к воде. Он отчего-то загрустил. Я стоял на носу и всматривался в даль. Остров Молокаи маячил на горизонте. Мы делали крюк, чтобы зайти на мыс Калаупапа с севера.

Агесилай обещал доставить нас скрытно и прямо в нужное место – но если учесть, что Матвей познакомился с ним каких-то пару часов назад в порту Гонолулу, доверять греку у нас причин не было. Мы договорились не спускать с него глаз – если Агесилай захочет продать кому-то информацию о нашем тайном визите, сделать это будет не так легко.

– Мы не доберемся до места до ночи. Как ты найдешь дорогу? – спросил Матвей, обернувшись.

Грек усмехнулся.

– На мысе стоит маяк. Светится башня аэропорта. Сияют огни Калаупапа. Подойти ночью к мысу не составит труда. Только к берегу я не причалю – вы поплывете на резиновой лодке, что лежит в трюме. Если не вернетесь до утра, я выйду в море и буду дрейфовать там. А ночью опять подойду к берегу.

– Нет, нам ни к чему лодка, – ответил я. – Матвей останется на судне. На берег сойду я один.

Руденко удивленно воззрился на меня, потом поднялся на ноги и прошел на нос.

– Что ты будешь делать там один?

– То же, что мы делали бы вдвоем. Нам нужно сохранить скрытность. Да и свидетели того, что я вышел на берег, не помешают. Что бы ни думали в островной губернии, в России действуют законы. И убить гражданина не может никакой землевладелец – пусть ему принадлежит не только заповедник, но и целый остров.

– Может быть, ты прав, – протянул Матвей. – Только снаряжения мы взяли мало…

– Хватит.

В порту перед самым отплытием мы приобрели еще один сотовый телефон, три фонаря разных размеров, две пластиковые ракетницы, рассчитанные на пару-тройку выстрелов, и набор ракет; инфракрасный прибор ночного видения – «очки» с коробкой приличных размеров; десантный нож-стропорез, которым, конечно, можно было перерезать не только стропы; какой-то не вполне понятный охотничий нож (стропорез в лавке был только один) и несколько водонепроницаемых пластиковых пакетов. Клинки оставили в гостинице – вызывать врагов государства на дуэль мы не собирались. А гордость на некоторое время можно смирить – даже в «дворянском раю» Михалкова.

– Может, все же позвоним контрразведчикам? – спросил Руденко, когда Агесилай прошел на корму и не мог нас слушать.

– Не думаю, что мы узнали о чем-то, чего не знают они. Будем действовать по своему разумению. Если бы контрразведка хотела работать с нами, Берендеев бы не прятался от нас неведомо где.

– Да, Кирилл исчез, и, похоже, по воле начальства, а не злого случая. Иначе его коллеги давно бы связались с нами.

Стемнело. Агесилай повернул яхту на юг и включил мотор на полную мощность. Двигатель сильно шумел – я надеялся, что, когда яхта пойдет тише, его будет не так слышно.

К берегу мы подошли часов в девять вечера. На небе ярко сияли звезды, от убывающей луны в последней четверти бежала по океану искрящаяся дорожка. Ротмистр сбавил обороты, и яхта пошла не просто тихо – почти бесшумно. Похоже, Агесилай промышлял контрабандой и подбираться к берегу незамеченным ему было не в новинку.

Огни на острове светили ярко. Полагаю, разглядеть что-то в море тем, кто находился на свету, было невозможно. Но, как знать, может быть, подозрительный Михалков поставил на берегу вышки с приборами ночного видения и наблюдателями, которые сидели в полной темноте и смотрели в море? Особенно сейчас, когда закрыт аэропорт и когда…

Что я хотел добавить? То, что у него содержится похищенный Голицын? Честно сказать, мне не верилось в это. Чтобы дворянин, какой бы он ни был, публичный человек, политик, похищал другого гражданина, да еще и должностное лицо? Такое бывает только в некоторых африканских странах, может быть – в Латинской Америке, но не у нас, в просвещенной и добропорядочной России…

– До берега – метров триста, – тихо сказал Агесилай, подходя ко мне вплотную. – Ближе подходить опасно, да и ни к чему. Спустить лодку или поплывете?

– Поплыву, – ответил я, подхватывая пластиковый мешок, в который были упакованы телефон, фонарик, прибор ночного видения, ракетница и, конечно же, деньги. Деньги могут пригодиться всегда. Люди, как это ни прискорбно, продаются и покупаются…

Ножны со стропорезом я пристегнул к ремню, брюки и рубашку снимать не стал – когда вылезу из воды, они высохнут на мне. Туфли запаковал в еще один пакет – без обуви бродить по острову будет неприятно, в мокрых туфлях много не находишь.

Повесив пакеты на шею, я по никелированной лесенке спустился в воду. Воздуха в пакетах было много, и они не только держались на воде, но и слегка поддерживали меня.

– Если дела у меня пойдут худо, я постараюсь пустить в воздух красную ракету, – повторил я Матвею. Мы с ним обговорили систему сигнализации, но я никогда не считал лишним что-то повторить. – Сейчас ракетница заряжена красной ракетой, так что остается только дернуть за спусковой крючок. Если я просто захочу вернуться и не буду видеть яхту, а телефон откажет, пущу зеленую ракету. Тогда уходите в Гонолулу и поднимайте на ноги полицию. Звоните всем, кому можете. Если я не буду отзываться… Что ж, не паникуйте. Мало ли что произойдет.

– Ладно. Как только ты доберешься до берега, мы выйдем в море. Болтаться так близко от берега, по-моему, не стоит.

– Хорошо.

Я оттолкнулся от борта и поплыл. Вода была теплой, но у меня по коже все равно бежали мурашки.

Плыть с пакетами не так-то легко – тому, кто плавать не умеет, они помогали бы держаться на воде, а мое движение только тормозили. Нож с резиновой рукоятью был сравнительно легким и на дно не тянул. Как бы там ни было, минут за двадцать я до берега добрался.

И желтый песок ночью не слишком-то видно, а уж черный, океанский, не позволял различить на берегу совершенно ничего. Город остался позади, если считать путь, проделанный на яхте. Сейчас его огни слегка окрашивали небо по правую руку от меня. Я наугад прошел метров пятьдесят по берегу, добрался до островков буйной тропической растительности. Там бросил мешки на землю, снял и выжал рубашку и брюки – даже летом в тропиках в мокрой одежде было прохладно.

Немного обсохнув, я вскрыл пакет с туфлями, надел их. Разрезал второй пакет, достал оттуда прибор ночного видения и включил его. Ничего интересного обнаружить не удалось – полоска леса метрах в тридцати, море, песок. Мобильный телефон работал. Я набрал номер Руденко и сообщил:

– На месте.

– Видишь яхту?

– В приборе ночного видения различаю в море какой-то объект. Но не уверен, вы ли это.

– Мы уходим. Агесилай выключил двигатель и ставит парус. Ветер попутный.

– Хорошо. Я позвоню, когда представится возможность.

Рассовав имущество по карманам, я зарыл пакеты в песок. Не стоит оставлять улик, хотя мало ли какими путями могли попасть на дикий пляж куски черного полиэтилена?

База «Воинов императора» располагалась возле горы, в нескольких километрах от берега. Я сориентировался по компасу, встроенному в часы, и двинулся на юг. Ночное время нужно использовать максимально полно.

Идти в темноте по тропическому лесу – удовольствие ниже среднего. Хотя я помнил, что представителей вредоносной для человека фауны на Гавайях практически нет, утешало это мало. Растения-эндемики хлестали по лицу, выставляли корни словно бы специально для того, чтобы я споткнулся. Прибор ночного видения помогал мало – при ходьбе я видел только мельтешение веток перед глазами.

Отойдя от берега метров на триста—четыреста и забравшись в глухие заросли, я включил фонарик. Со светом стало веселее, хотя риск, что меня обнаружат, существенно увеличился. По лесу метались тени.

Через час я выбился из сил, проголодался и захотел спать. Провизии я с собой не брал сознательно – тащить тяжело, а поголодать пару дней, если не удастся найти чего-нибудь в лесу или купить у местных жителей, – не проблема. В конце концов, есть же здесь город, деревни, отели, в конце концов…

Сейчас о комнате с горячим душем или даже о каком-нибудь примитивном бунгало можно было только мечтать. От места высадки я ушел довольно далеко – пора и отдохнуть. Когда мне попался относительно густой куст на относительно ровной поверхности, я забрался под него и уснул. Одежда почти высохла, но все равно было очень холодно. Сны мне снились соответствующие – дежурство на каком-то заснеженном бензохранилище в Сибири, которое я должен был охранять от разграбления одичавшими жителями близлежащей деревни.

Снега, привидевшиеся мне во сне, исчезли словно по волшебству, и тунгусы, голосившие на разные голоса, обратились в ярких птиц, распевавших в ветвях под лучами рассветного солнца. Я словно попал в сказку. Только холодно было по-прежнему…

Я вскочил, сделал несколько упражнений, чтобы согреться, и побрел дальше. Одежда моя была в грязи, и со стороны меня можно было принять за пьяницу, заблудившегося в лесу и переночевавшего под кустом. Хорошо для маскировки – только как в «дворянском раю» относятся к бродягам? Наверняка не слишком тепло – их и в центральной России не слишком жалуют и при каждом удобном случае стремятся определить в трудовой лагерь.

Заросли становились все гуще. Я поворачивал в сторону, пытаясь обойти препятствия, и все больше отклонялся в сторону от лагеря «Воинов императора». Ноги словно сами несли меня вдоль береговой линии в Калавао – прибрежный поселок, куда мне, по-хорошему, было совсем не надо. Лишние встречи с людьми совсем не нужны – хотя есть уже очень хотелось, да и расспросить кого-то из местных жителей или нанять проводника было бы совсем неплохо. Не каждый же житель Молокаи постарается выдать меня «воинам»?

Успокаивая себя, я вышел к ручейку, из которого напился. Идти по ручью вверх не представлялось возможным – заросли там были такими густыми, что и с мачете не пройдешь, а с моим стропорезом – и подавно. Ручеек, понятное дело, тек в сторону моря – и я пошел вдоль него. Если к базе «Воинов императора» нельзя пройти напрямую, дойду до Калавао – оттуда в лагерь монархистов наверняка есть торная дорога. Ведь они как-то туда добираются, что-то едят…

Мысли о еде не давали мне покоя. Понадеявшись на свою выносливость, я сильно страдал от голода. Морское купание, ночевка в лесу разожгли аппетит так, что я готов был есть не только манго или папайю, но и зеленые бананы. Но деревьев с плодами вокруг не наблюдалось.

До моря оставалось совсем немного, когда ручеек вывел меня на полянку, где стояла желтая двухместная палатка. Ее обитательницы, хохоча, резвились возле ручейка. Две темноволосые девушки, лет восемнадцати – двадцати каждая, в купальниках и косынках. Вряд ли они были сестрами – слишком мало походили друг на друга. Одна повыше, с широкими скулами и высоким лбом, волосы собраны в «конский хвост»; другая – невысокая, немного полная, с восточным разрезом глаз и ямочками на щеках. Длинные волосы, выбивающиеся из-под косынки, лежали в беспорядке. Девушки были милыми, но меня они интересовали совершенно в другом плане. У них можно купить еды! Ну и спросить дорогу, конечно.

– Здравствуйте, сударыни! – насколько можно приветливее проговорил я. – Вы можете меня не бояться – я заплутал в лесу.

Смех смолк, девушки воззрились на меня удивленно и с интересом, но вряд ли испуганно.

– А почему мы должны вас бояться? – спросила высокая, с «хвостом».

– Вряд ли я выгляжу сейчас лучшим образом… Одежда была мокрой, и на ней столько грязи, что я похож на бродягу.

Произнеся эту фразу, я понял, что прокололся. Более того, прокололся еще с первой фразы. Жители так не разговаривают. Если девушки простолюдинки – что маловероятно, – еще можно отыграть назад. Но образованные и воспитанные дамы поймут, что я вовсе не коммивояжер или купеческий сынок, который перебрал вчера лишнего. Хотя у некоторых коммивояжеров языки подвешены очень неплохо…

И действительно, пухленькая девушка сразу поинтересовалась:

– Вы дворянин?

– Да, – не стал врать я. Ну не мог я лгать совершенно незнакомым женщинам!

– А почему без шпаги? – удивленно и с оттенком осуждения спросила высокая.

– Это долгая история…

– И вы хотите нам ее рассказать? – Голос девушки прозвучал издевательски.

– Для начала я хочу представиться. Никита Егоров, путешественник.

– У вас профессия такая? – продолжала допрос симпатичная брюнетка.

– Ах, Ксения, ну зачем ты сразу берешь его в оборот? – улыбнулась мне полненькая. – Пусть расскажет. В конце концов, кого только не встретишь в лесу. Похоже, человек попал в беду!

– Кого только не встретишь, – задумчиво согласилась с подругой Ксения. – Что ж, пусть расскажет.

– Меня зовут Света. – Девушка улыбнулась опять. – Мы с Ксюшей здесь отдыхаем и занимаемся спортом. Решили побыть наедине с природой.

– Поклонники надоели? – попытался пошутить я.

– Может быть. А вы что делаете в заповеднике? – спросила Ксения. – По-моему, без разрешения дирекции тут ходить нельзя. Да и заплутать довольно сложно. Вы как-то странно одеты, и этот нож на поясе вместо шпаги…

Ранее придуманная мной версия не годилась. Нужно было на ходу придумывать что-то новое.

– Упал за борт с яхты. Сегодня ночью, – объяснил я.

– А в лесу как очутились? – удивленно спросила Света.

– Пошел на огоньки. Думал добраться до города, но заплутал.

– Что за странная идея – забираться в лес? – спросила Ксения. – Можно было идти по берегу – здесь на каждой версте стоит деревня, отель или, на худой конец, рыбацкая хижина.

– Был не совсем трезв. А вернее, совсем не трезв.

Ксения поморщилась.

– Постыдились бы в таком признаваться!

– Лучше сказать правду, чем солгать, – краснея, заявил я.

– Но откуда тогда у вас нож? – спросила проницательная Света. – Вы бродили по яхте с ножом на поясе?

– Именно, – вздохнул я. – Поправлял такелаж. Всякие снасти, канаты – я еще не совсем хорошо умею ходить под парусом, поэтому на всякий случай ношу с собой нож. Если не удается распутать какой-то узел, я его режу. А потом я пошел на корму и свалился. Друзья не хватились меня, догнать яхту я не смог. Поэтому поплыл к берегу. Хорошо, что я неплохо плаваю.

– И вы плыли в туфлях и с ножом на поясе? – удивилась Света.

– Мне как-то не пришло в голову сбросить туфли и отстегнуть нож…

– Вы были пьяны, – понимающе кивнула Ксения. – Мы уже слышали. Так почему же, вместо того чтобы идти в полицию или в порт, вы бродите по лесу?

– Потому что плохо представляю, где находится порт. Я очень проголодался… У вас не найдется чего-нибудь съесть? Я возмещу расходы…

Ксения фыркнула.

– Мы что, по-вашему, открыли здесь, на берегу ручья, продуктовую лавочку?

– Мы накормим вас бесплатно, – заявила Света.

– Конечно, – неожиданно поддержала ее подруга. – Не пропадать же вам в лесу! – Тут Ксения звонко рассмеялась. Причину ее веселья я не понял.

Девушки на пару минут скрылись в палатке – то ли искали провизию, то ли обсуждали мое появление. Второе было гораздо более вероятно и не очень-то хорошо. К каким выводам они могли прийти? Может быть, самое разумное сейчас – бежать без оглядки обратно в лес? Но тогда дамы твердо уверятся, что со мной что-то неладно. И если они хоть как-то связаны с «Воинами императора» (а это скорее всего так – обычные девушки редко ночуют в лесу в палатке), то обязательно доложат руководству о происшествии. И меня начнут искать…

Из палатки Света появилась с пакетом, а Ксения – с пустыми руками, но в просторном махровом халате. Хорошо хоть без оружия. Вполне могли испугаться и поднять панику.

– Угощайтесь, – предложила Ксения, протягивая мне пакет. В нем оказался порезанный ломтями хлеб и кусок сыра. – Я сейчас принесу кофе. Хотите? Или лучше коньяка?

Мы присели на мягкую траву перед палаткой, Света тоже взяла кусочек сыра, а Ксения ждала моего ответа – просто удивительно, как эта девушка преобразилась. То она была настороженной и отчужденной, то вдруг готова выполнить прихоти незваного гостя.

– Не хотелось бы вас затруднять… Если можно, кофе. Вы варите его на костре?

– Нет, кипятим воду на открытом огне, а потом заливаем кипяток в термос. Насчет беспокойства – никаких проблем. Помочь соотечественнику в подобной ситуации – долг каждого гражданина, – широко улыбнулась Ксения.

Она вернулась в палатку и спустя минуту появилась с дымящейся пластмассовой кружкой.

Пока я ел, девушки не приставали ко мне с расспросами, да и я молчал – болтать ни к чему, где-нибудь, да проколешься. После горячего питья мне стало покойно, потянуло в сон. Девушки были такими милыми – не могут же они оказаться убежденными монархистками? Глаза закрывались сами собой – пора было прощаться, ударным марш-броском по лесу прогонять дремоту.

– Спасибо большое, милые дамы. – Я привстал и склонился в поклоне. – Мне нужно идти. Друзья беспокоятся, наверное.

– Может быть, вызовем береговую охрану? – спросила Ксения. – У нас есть телефон.

– Вы имеете в виду пограничников?

– Нет, я имею в виду береговую охрану заповедника. Они помогут вам. Хотя… Наверное, документов у вас нет?

– Они остались на яхте.

– А как она называлась? – Вопросы девушки все больше напоминали допрос.

– «Маргарита».

– Судно с материка? Прежде не слышала о такой яхте.

– Вообще говоря, не знаю. Меня пригласили на прогулку, учили управляться с парусами – а откуда пришла яхта, понятия не имею.

– Или вы не хотите встречаться с береговой охраной? Боитесь, что вас оштрафуют за незаконное проникновение на территорию заповедника?

– А такое возможно? Не знаю, боюсь я или нет. Наверное, лучше всего мне добраться до порта. Калавао, кажется?

– Именно так. Но вы никуда не пойдете, – неожиданно жестко заявила Ксения.

– Почему?

– Потому что вы нам подозрительны.

Света, казалось, сжалась в комочек, а Ксения, похожая на грозную валькирию, переодетую в махровый халат, быстро переместилась мне за спину. Я решил, что терять нечего и надо ретироваться обратно в лес. Но не успел вскочить, как меня схватили за шею раскаленными пальцами и с силой швырнули оземь. Конечно, Ксения выглядела весьма подготовленной физически, но не колдунья же она в самом деле…

С трудом преодолевая помрачение сознания, я перевернулся на спину и поднял глаза на девушку. Она сжимала в руках полицейский электрошокер последней модели. К нам в город в прошлом месяце как раз завезли партию точно таких.

Идея позавтракать в обществе прекрасных юных леди выходила мне боком… Что ж, будем надеяться, береговая охрана не заподозрит во мне лазутчика. Хотя надеяться на это как раз глупо. Но что остается делать? Не слезы же лить?

Я взглянул в пронзительно синее тропическое небо и отключился.

Пробуждение было не слишком приятным. Меня рывком поставили на ноги, плеснули в лицо водой. Пожалуй, я бы упал – в ногах чувствовалась предательская слабость, – но двое верзил, каждый из которых был едва ли не на голову выше меня, выкручивали руки, поворачивая меня лицом к остальным. Их на полянке суетились человек пять. Девушек я не увидел.

– Кто ты и что здесь делаешь, гад? – заорал на меня мужчина с густыми пшеничными усами и светлыми волосами. Лицо его можно было бы назвать приятным и даже благородным, если бы не бегающие масляные глазки. – Зачем сюда приперся, сволочь? Тебя звали на Молокаи, подонок? Сидел бы тихо в своем Гонолулу или отдыхал за казенный счет, как поступает любое отребье вроде тебя!

– Заблудился, – выдавил я, проглатывая оскорбления – сейчас не до выяснения отношений. – Упал за борт…

– Не лгать! – бешено проорал мужчина, и я вдруг понял, что он очень похож на хозяина здешних земель Николаса Михалкова. Точно, он! Угораздило меня… – Не сметь лгать, холопская душонка!

Раззадорившись, помещик и монархист подскочил ко мне и попытался пнуть в лицо лакированной туфлей. Вряд ли мне удалось бы увернуться, но Михалков поскользнулся, удар вышел смазанным, и больше всего досталось мобильному телефону, который лежал в нагрудном кармане, – негодяй, избивающий безоружного человека, которого держали двое других, задел телефон каблуком. Один из спутников тотчас подал Николасу трость – то ли чтобы ему удобнее было стоять на ногах, то ли чтобы он не марал о меня ноги, а воспользовался подходящим для избиения предметом.

– Волков? – продолжал орать Михалков. – Ты – Волков? По какому праву ты влез на мою землю? Тебя сюда приглашали, крестьянский сын?

– Требую удовлетворения, – проговорил я.

Помещик только фыркнул.

– Кто ты такой, чтобы скрестить со мной шпагу? Ты как вор пробрался в мои владения, ты запятнал честь дворянина ложью. Тебя изобьют палками и выгонят вон – когда ты расскажешь, зачем сюда пожаловал. А не расскажешь – тебя повесят.

– Как гражданин России я могу свободно перемещаться по ее территории, включая частные земельные наделы, превышающие сто гектаров, а также меньшие, если они граничат с естественными водоемами. А вас, гражданин Михалков, я вызываю на дуэль.

Николас не обратил на мои слова никакого внимания. Он о чем-то задумался, потом ткнул меня в живот тростью.

– Как ты сюда попал?

– Упал с борта яхты.

– Эту ложь я уже слышал. Кто приплыл на остров с тобой? Отвечать!!!

– Как гражданин, согласно кодексу, я вызываю вас на дуэль и в случае отказа объявляю трусом и подлецом, – заявил я. – Неужели вокруг одни холопы и нет ни одного гражданина, который заботится о своей чести?

Меня уронили на землю и от души попинали. Боль я чувствовал не очень остро, потому что не совсем оправился – тело было словно онемевшее. Скорее всего девушки подсыпали в кофе снотворное или наркотик, и его действие продолжалось.

– Обыскать его, – приказал Михалков.

Через минуту почти все мои вещи и деньги лежали на траве у ног Николаса. Тот ходил и брезгливо трогал начищенным носком туфли разбитый телефон, прибор ночного видения, карту.

– Что это? – указал он на ракетницу.

Я не счел нужным отвечать.

– Подлое оружие! Или сигнальное? Значит, у тебя есть сообщники? Но, судя по всему, такие же дилетанты, как и ты! Снаряжение – дерьмо! План – дерьмо! Самозваный шериф!

Михалков схватил телефон – видимо, для того, чтобы посмотреть на последние номера, по которым я звонил, но аппарат был безнадежно испорчен. Хоть в чем-то мне повезло – сообщники мои останутся в тени. С другой стороны, если бы Николас набрал номер Матвея, тот понял бы, что со мной не все в порядке, и вызвал подмогу… А так – неизвестно, чем всё закончится. Настроены хозяева здешних земель были решительно и церемониться не собирались.

– Значит, вы знаете, что я – шериф? – спросил я. – Почему тогда обращаетесь со мной подобным образом?

– Шерифская должность, гражданское представительство – изобретение гнилого Запада. И слово-то «шериф» мерзкое, нерусское, – безапелляционно заявил Михалков. – Кто служит на такой мерзкой должности, подлежит уничтожению как предатель. Ты прожил бы дольше, если бы не совался на этот остров и не становился на пути губернатора Гавайских островов.

– Отчего не короля? – через силу хмыкнул я. – Островной король – разве не лучше, чем губернатор?

– Михалковы служат императору, а не себе, – побледнел от злости Николас. – Ты не смутишь меня дешевой демагогией кухаркиных сынков.

– Мои предки – дворяне, а сам я – гражданин.

– Позор дворянину, отказавшемуся от своего сословия, – заявил Николас. – Он заслуживает соответствующего холопу обращения. Тащите его к другому пленнику – вдвоем мы сломаем их быстрее. Главное – успеть. Нехорошо, что этот щенок нашел нас. Если это оказалось под силу ему, на наш след смогут выйти и другие негодяи. Или ты оказался здесь случайно?

Я, естественно, не ответил. Но выбивать сведения из меня прямо на полянке не стали. Оттащили к трехколесному мотоциклу с большими и широкими колесами и бесцеремонно запихали в объемистый короб, служивший мотоциклу багажником, предварительно надев наручники. Еще несколько таких мотоциклов – не все с коробами, некоторые рассчитанные только на перевозку людей, – стояли под сенью деревьев. С ревом машины помчались по лесу. Дорогу я разглядеть не мог – в пластиковом коробе было не слишком-то удобно смотреть по сторонам, да и обстановка не располагала.

После довольно долгого и ухабистого пути по лесу мы оказались на почти такой же полянке, как та, с которой начался наш путь. Только горы стали ближе, но никакого поселения или лагеря я не увидел. Потом мне на голову накинули мешок и куда-то погнали. Я постоянно спотыкался и получал тычки со всех сторон. Всё это было болезненно и очень неприятно.

Заскрежетало железо, потянуло холодом – я почувствовал это всем телом, – и меня втолкнули куда-то. Вновь скрежетание, и тишина, нарушаемая лишь чьим-то дыханием.

Хотя руки были в наручниках, снять мешок не составило труда. Тусклая электрическая лампочка в простом патроне освещала пещерку – даже скорее какую-то нору с металлическими воротами и необработанными каменными стенами. Около стены на куче тряпья сидел человек. На меня он смотрел блестящими полубезумными глазами.

– Петр Михайлович? – спросил я, когда глаза привыкли к тусклому освещению.

– Никита? – прошептал человек. – Но почему ты?

– Рыкова подстрелили, – ответил я. – Он остался дома, а я полетел на Гавайи. Надеялся вас выручить, но пока что сам попал в плен. Но нас вытащат, не беспокойтесь.

– Ни слова, – приказал мой шеф. – Хотя… Я не могу понять, Никита, где сон, а где явь. Мне кажется, ты мне снишься. Подойди сюда, присядь.

Я послушно дошел стены, опустился на грязные тряпки. Шериф выглядел крайне неважно. Обтянутые скулы, нездоровый взгляд, нечесаные волосы. Таким я его еще не видел. Хорошо хоть без синяков и ссадин… Я вспомнил о том, что в Голицына стреляли из самострела. Следы травм, должно быть, скрыты под одеждой.

Голицын прикоснулся ко мне сухой горячей рукой.

– Нет, ты не один из многих кошмаров… Тогда тем более не болтай. Понял?

– Понял, – кивнул я. Скорее всего нас подслушивают.

– Неужели и в самом деле Никита? – как в бреду спросил Шериф. – У меня в голове плывет. Они постоянно пичкают меня наркотиками.

– Я и сам не вполне адекватен, – признался я.

Самочувствие было мерзким, во рту сохло, хотелось пить – но, похоже, рассчитывать на хорошее обхождение не приходилось. В темном углу пещеры стояло ведро с крышкой – не иначе, для отправления естественных надобностей. Водопровода и канализации в темнице не было.

– Как давно я сюда попал? – спросил шериф.

– Сюда – не знаю, Петр Михайлович. А с тех пор, как вас похитили, пошел третий день.

– Третий день? – изумился Голицын. – Всего-то? Мне казалось, пара недель точно прошла… Не иначе, ЛСД тому виной. И мы на Гавайях? Быть того не может, Никита.

– Вас везли в реактивном самолете, Петр Михайлович. По приказу Николаса Михалкова. Знаете о таком?

– Слышал, – мрачно ответил шериф.

– Я приплыл на остров сам – надеялся вас выручить. Но наткнулся на каких-то активисток местной полувоенной организации…

– «Воинов императора», – уточнил Голицын. – Или это были мусульмане?

– Почему мусульмане?

– Почему? – Шериф задумался и, казалось, потерял мысль. – Потому что они хотят, чтобы я принял мусульманство.

Мне показалось, что шериф бредит. К исламу в России всегда относились с уважением – ведь это религия нескольких крупных этнических групп нашей страны, – но среди русских дворян учение Мухаммеда не было слишком популярным. Понятно, что не все хранили верность православию. Некоторые заявляли о том, что возвращаются к язычеству, и чтили Перуна и Сварога, а то и Одина с Тором. В Москве и в Петербурге появилось много буддистов – поговаривали даже, что один из великих князей объявил себя последователем пути Будды, читает мантры и каждый год посещает Тибет. А ислам процветал в Казани, в некоторых кавказских губерниях, но прими мусульманство кто-то из высшего дворянства – его бы, мягко говоря, не поняли. Потому что если буддизм предполагает отстраненное созерцание, а язычники, вообще говоря, живут как им вздумается, мусульмане должны выполнять некоторые правила поведения. Ислам определяет весь образ жизни – если человек следует ему целиком и полностью. Если нет – зачем вообще менять веру?

– Больше ваши похитители ничего не требовали? И что вы им отвечали? – спросил я.

Вопрос был не слишком корректным, но Голицын не подал виду, что я чем-то его обидел.

– Как я могу предать веру? – спокойно спросил он. – В некоторых ситуациях можно пойти на сделку с совестью, но сейчас явно не тот случай.

– Михалков что же, сошел с ума? Или сам стал мусульманином и вербует сторонников?

– Вовсе нет, – ответил Петр Михайлович. – Знаешь, получив от тебя дополнительные сведения, я поразмыслил и пришел к неутешительным выводам. Жаль, что ты во все это впутался.

– Как это жаль? – обиделся я. – Разве не хорошо, что я с вами?

– Малодушие во мне говорит, что хорошо, – печально улыбнулся Голицын. – Одному умирать страшнее. А в живых они нас не оставят. Мы слишком много видели и слишком много знаем. Молчать нам нет никакого резона – значит выход для них остается только один.

– Тогда почему мы до сих пор живы? Вы как претендент на губернаторское кресло Гавайских островов мешаете Михалкову. Зачем нужно было столько сложностей с похищением?

– Потому что у них есть надежда, что мы сдадимся, – ответил Голицын. – Что им удастся сломить наш дух. Иногда человека мало убить.

– Его надо дискредитировать, – сообразил я.

– Вот именно.

Заскрежетала железная дверь, и в комнату ввалился Михалков и несколько охранников. Был он в светлом костюме, шляпе в тон и с легкой тросточкой.

– Быстро соображаете! – заявил претендент на пост губернатора. – Но если хотите, чтобы ваша смерть была легкой, выполните мои требования. Да и смерть в этом случае не становится для вас обязательной. Напротив, приняв ислам, вы можете спастись. Уедете на какой-нибудь полинезийский остров или в Соединенные Штаты – я вас отпущу. Могу твердо обещать!

– Ваши люди уже обещали шерифу, что расскажут об убийцах граждан, – заметил я, не вставая с земли. – А вместо этого вы стреляли в него – не подло ли?

– Да, скифы мы, да, азиаты мы, – почти нараспев, с каким-то диким артистизмом продекламировал Николас. – В борьбе с врагом, захватившим родной край, все средства хороши. Надо убить – убей, надо ударить из-за угла – ударь, надо воспользоваться запрещенным оружием – пожалуйста!

– Голицыны-то чем вам не угодили? – слабым голосом спросил Петр Михайлович.

– Предательством! Попустительством! Слабоволием! – закричал Михалков.

Человек всегда может найти оправдание своим дурным поступкам…

– Мы требуем честной дуэли! – заявил я.

– Об этом не может быть и речи. Вы военнопленные, – парировал Михалков.

– Значит, вы должны относиться к нам согласно Женевской конвенции, – сказал я.

– А вас содержат в нормальных условиях, не пытают – чего еще нужно?

– Наручники хотя бы снимите!

– Снимите, – согласился Николас, кивнув своим подручным. – Они не понадобятся. И лекарства им!

Откуда-то из-за спин охранников появился невзрачный человек с двумя шприцами в руках. Меня и Петра Михайловича быстро скрутили, доктор сделал уколы. Я провалился в короткое забытье с тем, чтобы очнуться в кошмаре. Нам вкололи какой-то сильный наркотик. Действие его было совсем не приятным…

Как ни странно, часы у меня не отняли. Голицын оказался прав – время словно бы растянулось. За десять или пятнадцать минут нас посещали сотни кошмаров. Болезненное возбуждение, когда боишься каждого шороха и тени на стене, сменялось глубокой тоской и унылой апатией.

Тюремщики посещали камеру два раза – приносили воду. Обед и ужин нам не предложили, но нас это мало огорчило – есть совершенно не хотелось. Ближе к полуночи стало легче – только тело ломило, и в голове стоял гул. Вновь появился Михалков. На этот раз он был не так доволен, как прежде. Глазки бегали, рот подергивался.

– Будем договариваться, – сообщил он. – На рассвете вы примете ислам. Если нет – вас расстреляют как врагов народа. Если да – отвезут на острова Французской Полинезии. Катер стоит под парами.

– Почему на рассвете? – спросил я.

– Так я решил, – коротко ответил Николас. – А вы, Голицын, если не думаете о себе, подумайте о своем помощнике. Ему еще рано умирать.

– Да и мне рано, – с легкой улыбкой ответил Петр Михайлович.

– Тем более. Как и положено, при двух свидетелях-мусульманах вы прочитаете шахаду, объявите себя приверженцами ислама – и вперед, в свободное плавание.

– Нет, веру свою мы не предадим. Лучше погубить тела, чем души.

– Прямо вот так? – ехидно поинтересовался Николас. – Вы, может, и на практике проверяли? Откуда вам знать, что она есть, душа?

– Не стыдно вам, Михалков? – спросил Голицын. – В атеисты, что ли, подались?

– Мне не стыдно. Я даже по отношению к вам честен. Сможете умереть за веру – в мученики пойдете. Не сможете – значит поделом вам. А я поступаю во благо императора. И только.

Достав из кармана листок бумаги, Николас протянул его мне.

– Что это?

– Текст шахады. Транскрипция на русском языке. Прочтите, Волков.

Наш похититель даже обратился ко мне на «вы»… Я потянулся за листком, но Голицын одернул меня:

– Не бери!

Я сообразил, что нас, вполне вероятно, снимают скрытой камерой, и помощник шерифа Волков, изучающий исламские тексты, будет выглядеть странно. В другой ситуации – почему бы и нет? Сейчас, на пороге смерти – вряд ли стоит… У нас своя вера, и этим все сказано.

– Сам вам зачитаю, – усмехнулся Николас. – Тем более мусульман среди нас нет, а без свидетелей можно. Ля иляха илля-Ллаху ва Мухаммадун Расулю-Ллахи…

– Не кощунствовал бы ты, Михалков, – сказал Петр Михайлович. – Грех. И над своей религией издеваться, и над чужой.

– Я не издеваюсь, – равнодушно отозвался Николас. – Шахада говорит, что я «верю всем сердцем и подтверждаю на словах, что нет божества, кроме Единого Создателя Аллаха».

– И ты в это в самом деле веришь? Только что пытался нас убедить, что у человека и души нет…

– Мне-то зачем верить? Но я считаю, что кощунства в утверждениях шахады нет. Еще там говорится, что «я верю всем сердцем и подтверждаю на словах, что Мухаммад – раб Аллаха и Его последний Посланник», но этого я по-арабски прочесть не умею.

– А оно тебе надо? – спросил я, переходя на «ты». Человек этот, и прежде уважения не заслуживавший, вызывал у меня только раздражение. Хотелось сделать ему что-то плохое. Хотя бы плюнуть в его сторону. Или высказаться. Слишком утомил он своими никому не нужными мудрствованиями, пустопорожними разговорами…

– Это тебе надо, – огрызнулся Николас. – Посидите часа три-четыре, подумайте. Потом за вами придут.

– Может, хоть на воздух выпустите? – спросил Петр Михайлович. – Душно здесь, грязно. Куда мы с вашего острова убежим?

– Никуда не убежите, это верно. А сидеть придется здесь. Береженого судьба бережет.

Листок с отпечатанным на нем текстом он оставил на полу посреди нашей камеры.

После того, как металлические ворота закрылись, Голицын вытянулся на тряпках и, казалось, уснул. Мне спать не хотелось, и я начал расхаживать по пещерке. Краем глаза заметил в двери глазок. Потом обнаружил и микрофон – он был прикреплен к воротам сверху, практически на виду. Может быть, микрофоны были и еще где-то – темница наша освещалась слабо, всего не разглядишь.

Я подошел к Петру Михайловичу, осторожно тронул его за плечо.

– Тише, Никита, – приказал он шепотом. – Я не сплю, но нас постоянно подслушивают. Следят через глазок.

– Сейчас вроде бы никого нет. Виден свет из коридора, и он все время одной интенсивности. Мимо двери никто не ходит.

– Ты предлагаешь сбежать?

– Хотелось бы. Но без оружия, в их лагере…

– Оружие отобьем. Встретим кого-то со шпагой, и считай, что она наша, – заявил Голицын. – Только двери нам не открыть.

– У меня в часах пластинка пластида, – сообщил я как можно тише. – С детонатором и шнурком.

Голицын даже открыл глаза и уставился на меня удивленно.

– Зачем ты всюду носишь с собой взрывчатку?

– Подарок друга, – усмехнулся я. – Он служил в разведке, вот и подарил специализированный хронометр – с тайником и сюрпризом внутри. Сначала я хотел вытащить пластид, а потом решил – пусть будет. Вдруг пригодится? Вот и пригодился…

– Зайдем в отхожее место, – предложил Петр Михайлович. – Оно, кажется, не попадает в угол обзора глазка.

Мы отошли в угол, где я продемонстрировал шерифу свою запрещенную законом и, по большому счету, кодексом чести игрушку. Миниатюрная пластинка с липким шариком, который позволит приклеить ее к нужной поверхности, шнур с другим шариком на конце. После того, как его раздавишь, начинается химическая реакция, поджигающая шнур. Десять секунд – и взрыв.

– Чувствую себя плохо, – вздохнул Голицын. – Руки трясутся, и ноги как ватные. Да и ребро, наверное, сломано. Но лучше не будет – только хуже. Действуй. Пойдем на прорыв. Мне бы клинок… Я бы им показал – даже с поломанным ребром.

Я подкрался к двери. Где располагался запор, понять было легко – рядом с замочной скважиной. Его даже было видно сквозь небольшой промежуток между дверью и стеной. Прилепить круглую пластинку взрывчатки напротив засова оказалось очень легко. По-хорошему, взрыв должен был получиться направленным.

Хрустнул под пальцами шарик – детонатор возгорания. Зашипел шнур. Я полагал, что, если нам не удастся повредить замок, на шум прибегут охранники. Мы попытаемся с ними схватиться – что толку умирать, как крысам, загнанным в угол?

Взрыв оказался не слишком громким, собственно хлопка я не уловил – его заглушил железный грохот. Засов просто вырвало, в воротах зияла дыра. Я распахнул их, выскочил в коридор. Голицын вышел следом за мной.

Коридор шел и вправо, и влево. Но вправо – немного вверх. Скорее всего выход был там. Мы молча двинулись вперед. Что странно, на грохот никто не спешил. Где наши тюремщики?

Метров через тридцать показались еще одни ворота – полуоткрытые. Возле них целовалась парочка охранников. У меня едва глаза на лоб не вылезли, когда я это увидел. Конечно, у аристократов свои причуды, но вот так, на посту… Да и вообще зрелище мерзкое.

Мы подоспели к самому интересному моменту – один охранник снял другому берет, и у того по плечам рассыпались темные волосы. Женщина. У меня даже от сердца отлегло, хотя, по большому счету, какое мне дело, что за охранники у Михалкова и чем они занимаются на посту?

По гладкому каменному полу мы шли практически бесшумно, и мне удалось подкрасться к парочке незамеченным. Опускаться до откровенных подлостей не хотелось, но сейчас на кону стояло слишком много. Не наши жизни – безопасность государства…

Размахнувшись, я сильно ударил парня по голове – в точку за ухом. Из этой позиции такой удар казался мне наиболее подходящим. Парень рухнул, как куль с мукой. Голицын наклонился и, шипя – как я сообразил чуть позже, от боли в ребре, – потянулся к клинку молодого человека. Девушка, оказавшаяся со мной лицом к лицу, дико взглянула на меня и потащила из ножен кинжал. А ведь девушка знакомая! Ксения, встретившая меня возле палатки и так удачно угостившая кофе. Она умела драться…

Удар в лицо опрокинул бы женщину и наверняка вывел из игры – как бы подготовлена она ни была, разница в весе и физической силе не могла не сказаться. Но ломать девушке нос, как бы она со мной до этого ни поступала, – нельзя. На Ксению я не мог поднять руку. Потому что она была женщиной. Потому что она кормила меня сыром и хлебом – пусть и с далекоидущими целями… Да, она опоила меня – но ведь наверняка она действовала, исходя из лучших побуждений.

Не скажу, что все эти мысли вихрем пронеслись в голове – уже потом я анализировал свои поступки, а сразу просто осознал, что драться с ней не смогу. Поэтому, пока она не успела вытащить кинжал, обхватил ее, чтобы она не могла поднять руки, прижал к себе и повалил на землю. Глаза девушка горели огнем, но она не закричала, а попыталась меня укусить. Да что там попыталась – укусила за щеку. Я, правда, вывернулся, перехватил ее одной рукой, а другой зажал рот – и чтобы не кусалась, и чтобы не догадалась закричать.

В ворота вошел еще один парень в просторном черном плаще – как я уже заметил, некоторым местным такая одежда заменяла камуфляж. Не все высокородные аристократы хотели носить солдатскую одежду.

– Вы что творите? – начал он, заметив на бетонном полу меня с Ксенией и, очевидно, приняв меня за друга девушки, но перевел взгляд на Голицына, завладевшего клинком, и словно онемел.

– Тихо! – Петр Михайлович направил шпагу ему в горло. – Если хочешь – будем драться. Один на один.

– Идет, – тут же отозвался молодой человек.

Голицын дал ему возможность вытащить шпагу, после чего последовала серия коротких взаимных ударов. Я не понял, что сделал Петр Михайлович – сам он стоял на месте, но рука с клинком двигалась очень быстро, – но спустя несколько секунд молодой человек лежал на земле, зажимая рукой грудь. Голицын бил в легкое, чтобы лишить противника возможности двигаться и кричать, но оставить в живых.

Ксения рычала и пыталась высвободиться, но сил ей не хватало.

Голицын усмехнулся:

– Ты не теряешь времени даром.

– В каком смысле?

– Пока я расправляюсь с вооруженными противниками, обнимаешься с девчонками. Хочешь воспользоваться военным положением в личных целях?

Лицо шерифа было мертвенно-серым. Только сейчас я понял, насколько ему плохо – в нормальном состоянии джентльмен Голицын никогда не позволил бы себе двусмысленной солдатской шутки. Ксения затрепыхалась сильнее, но тщетно.

– Души ее, – предложил Голицын. Разумеется, он не имел в виду, что с девушкой надо покончить. Пережать горло, передавить сонную артерию. Отделается синяками. Ну, может, поглупеет слегка… Оставлять мозг без притока крови опасно.

– Не могу.

– И что ты предлагаешь? Связать ее? Нет ни веревок, ни кляпа!

Я перестал зажимать ладонью рот девушки, ослабив хватку, чтобы она не задохнулась и надеясь взять с нее обещание молчать. Ксения шумно вздохнула и заявила:

– Дерешься, как девчонка.

– Ты предпочла бы получить камнем по голове?

– Я шла в пещеру, чтобы выручить вас!

Голицын нервно хихикнул – меня снова поразило такое несолидное поведение шерифа, – опустился на колени и начал шарить по карманам Ксении. Достал компас, бинт, пузырек йода, карту острова, связку отмычек, пилку по металлу и плоскогубцы. Ее слова могли оказаться правдой… Набор был соответствующий.

– Что же задержалась у входа? – Ксения была такой хорошенькой, что я невольно испытал приступ ревности – спасать шла нас, а целовалась со смазливым пареньком-охранником. Крайне глупо, но даже в экстремальных ситуациях человек порой не может забыть ни о еде, ни о сексе, ни о других, гораздо менее значимых вещах.

– Мне надо было пройти мимо охранников. Я позволила Севе себя поцеловать. Он давно об этом мечтал.

– А меня зачем кусала?

– Откуда я знала, кто ты такой? Чего хочешь? И вообще оставишь ли меня в живых? Кто мог подумать, что наши узники такие благородные, что не смеют ударить девушку – ни рукой, ни клинком. К тому же вы появились слишком неожиданно!

– Отпусти ее, Никита, – приказал Голицын. – И не спускай глаз.

– Это она сдала меня людям Михалкова, когда мы встретились в лесу, – объяснил я шерифу.

– Людям свойственно ошибаться, – философски заметил Петр Михайлович.

Девушку я отпустил. Она подняла свой кинжал и вложила его в ножны. Я забрал шпагу у охранника, которого ранил шериф. С клинком стало намного веселее. Жаль только, что честный бой вряд ли предвидится – у охранников скорее всего хватает огнестрельного оружия. Необходимость держать его в лагере можно легко списать на то, что Молокаи, как и все Гавайские острова, – пограничная зона.

Без Ксении нам вряд ли удалось бы выбраться из лагеря «Воинов императора» незамеченными. Пещера, в которой нас содержали – то ли естественная, то ли прорытая рудокопами, – располагалась на крутом горном склоне. Взобраться вверх по горе представлялось трудноосуществимым, а внизу лежал вражеский лагерь: жилые домики, столовые и тренировочные залы, склады, ангары. Все это было окружено металлическим забором. Ксения вела нас по пустынным тропинкам; впрочем, было бы странно, если бы лагерь оказался заполнен бодрствующими людьми – на Гавайских островах царила глубокая ночь. И тем не менее ворота в лагерь охранялись, возле складов и ангаров несли службу часовые. Не зная расположения строений, без Ксении мы могли выскочить на какой-нибудь пост. А секретные объекты в пограничной зоне охраняют люди с автоматами, а не со шпагами…

Голицын шел с обнаженным клинком. Ножны с охранника он не снял, да и оружие был готов пустить в ход в любой момент – шпагу сжимал крепко и держал острием вверх. И постоянно подозрительно поглядывал на Ксению. По мне, это было лишено смысла. Сбежать девушка могла хоть сейчас – рванулась бы в какой-нибудь проулок, и поминай как звали. А заманить нас в ловушку вряд ли удастся – мы ведь тоже понимаем, куда бежим, глаза у нас открыты.

– Почему ты решила помочь нам? – на ходу спросил я.

– Мне не понравилось, как с вами обращаются, – отозвалась она спустя несколько секунд. – Я представляла Михалкова другим. Он подло избил тебя, и никто ему не возразил. Сама я была у опушки, не успела вмешаться… А когда узнала от одного парня из окружения Михалкова, что в плену держат генерала Голицына, решила, что и ты не так уж плох.

Я бы засмеялся, если бы не нужно было бежать. После бессонных ночей, физических нагрузок, наркотиков и избиений пробежать даже триста метров было не так легко.

К счастью, мы добрались до ограждения лагеря быстро. Несколько деревянных ящиков валялись у металлической сетки, словно предлагая перелезть забор именно в этом месте. За оградой шумел ночной лес.

– Колючая проволока срезана, – сообщила Ксения. – Я сделала это заранее. Влезайте.

– Ты – первая, – безжизненным голосом предложил Голицын. – Никита подсадит меня. Потом – сам. Если со мной что-то случится – уходите. В любом случае нужны свидетели.

У князя были сломаны ребра… А ему предлагают переваливаться через забор.

– Давайте проделаем дырку внизу, – предложил я, сам понимая, что это невозможно. Забор был не из проволоки, а из стальных прутьев. Плоскогубцами их не очень-то перекусишь.

– Нет. Вперед, – приказал шериф.

Над лагерем взвыла сирена. За ней – еще одна. На вышках, которые виднелись неподалеку, загорались прожекторы.

Ксения легко перемахнула на другую сторону. Я подсадил Голицына – времени терять нельзя, сейчас прожектор направят в нашу сторону – и побег провалился. Князь перевалился через забор, вскрикнул и кулем рухнул на землю – девушка не успела подхватить его. Я отшвырнул ящики в сторону – может быть, хоть так удастся замести следы – прыгнул, подтянулся, оседлал забор… Луч прожектора неумолимо полз в нашу сторону…

Подхватив Петра Михайловича, я втащил его под какой-то буйный куст. Ксения мне помогала. Вой сирены усиливался. Луч прожектора прошел в каких-то двух метрах от нас.

– Обезболивающего… Надо было взять обезболивающего.

– Что с ним? – дрожащим голосом спросила девушка. – Его пытали?

– Вроде бы нет. Но при захвате использовали самострел с резиновыми пулями. Сломали ребра.

– Какой ужас!

– А ты думала…

Спустя минуту князь открыл глаза.

– Надо уходить, – прошептал он. – У них есть собаки?

– Есть, – ответила Ксения.

– Тем более. Может, вы поможете мне дойти до ближайшего ручья – и разделимся? Нужно, чтобы остались свидетели. Ксении вообще стоит идти в другую сторону. Пробираться в другой город и прятаться. Никто не знает, что она нам помогала. Незачем рисковать.

– Я все же рискну, – вскинула подбородок девушка.

– Тебе было бы проще сразу поехать в Гонолулу и прийти в управление службы безопасности… Не задумывалась над этим?

– До утра я бы не успела, – мотнув головой, заявила Ксения. – А Никита попал в плен по моей вине. Я заманила его в ловушку коварством. Это хорошо для внешних врагов, но мы, русские, не должны воевать между собой. Особенно такими подлыми способами.

– Да, только сохраняя единство, мы будем сильны, – совершенно серьезно ответил князь на патетическое заявление нашей спасительницы. – Кажется, я могу идти. Вперед.

Замелькали перед лицом ветки. Неровная, а кое-где и скользкая почва, густой подлесок, пересеченная местность… На вершины нам забираться не стоило – там леса не было, вулканические породы, голые камни… И выходить к берегу – не самый разумный вариант. Ночь скоро закончится, и мы будем как на ладони. Матвей и Агесилай могли бы попытаться забрать нас – если дрейфуют не слишком далеко от берега и если бы я не потерял телефон…

– Ты оставила свой мобильный дома? – спросил я у Ксении. Помнится, в лесу девушки хвастались, что у них есть телефон, и даже собирались вызвать береговую охрану.

– У меня его никогда не было. Тот аппарат принадлежал Свете, – ответила Ксения.

Что ж, еще один вариант минус. Хотя номер телефона Матвея я не запомнил, понадеялся на телефонную книжку аппарата. Непростительная халатность, но что теперь об этом говорить?

Вдали залаяли собаки. Ксения вздрогнула.

– Не беспокойся, – усмехнулся Голицын. – Даже если псы возьмут след, они нам не страшны. С тремя клинками можно отбиться и от волчьей стаи – не то что от нескольких собак, которые идут по следу.

– С ними будут люди, – сказала девушка. – И в их порядочности я сейчас все больше сомневаюсь. А я не догадалась захватить перца.

Голицын скрипнул зубами.

– Если я останусь жив, Михалков ответит за все. В том числе и за ваши страхи, наша прекрасная спасительница.

Ксения печально улыбнулась.

– И как я могла подумать, что эти фанатики делают все на благо России? Правда, в детали заговора я, конечно, посвящена не была – но кое-что слышала. Однако считала своим долгом молчать. Ведь мы хотели восстановить старый порядок. Тот благородный образ жизни, что царил в нашей стране в начале века…

– Это все сказки, девочка, – вздохнул Голицын. – Я постарше и многое помню. Подлости случались и тогда. Не каждого подонка убивали сразу. А среди высокородных граждан негодяев примерно столько же, сколько и среди простых. Понимаешь, общество должно развиваться. Но сейчас речь не о том. Нам надо спасти тебя. Ты в такой же опасности, как и мы. И если мы можем встретить опасность лицом к лицу, нам нельзя подвергать риску даму.

– Но я…

– Решать буду я – как старший. Может быть, отошлем Ксению в горы, а сами примем бой? – предложил князь.

– Я согласен. Если нас не расстреляют из автоматов, дело будет того стоить. Но если они поймают Ксению раньше?

– Да, ситуация не слишком хороша…

Небо просветлело. Ночь сменили сумерки – здесь, в тропиках, они быстро сменятся днем. Мы продолжали брести по лесу – прочь от моря, вдоль горной цепи. Продвигаясь в этом направлении, мы подходили все ближе к Калавао. Ворваться в поселок, захватить лодку… Но нет, это нереально. Даже если мы проникнем незамеченными в порт и завладеем судном, уйти нам не дадут. Катеров у Михалкова наверняка хватает.

В небе раздался рев реактивного самолета, идущего на небольшой высоте. Мы не увидели летательный аппарат, но, похоже, он пролетел прямо над нами. Потом вдали зашумел еще один самолет – похоже, винтовой.

– На нас охотятся с воздуха? – спросил я.

– Не знаю, – задумчиво протянул шериф. – Поднимать в воздух реактивный самолет не слишком разумно. Что можно с него засечь, кроме общего плана местности и крупных объектов? К тому же воздушное пространство контролируется диспетчерским пунктом в Гонолулу. Чем Михалков объяснит такую активность?

– Да чем угодно. Маневрами, учебными полетами, поисками потерявшихся детей…

– Нет, мы все-таки в России, хоть и на ее окраине. Наш недруг не может царить здесь безраздельно.

Реактивный самолет развернулся и снизился еще сильнее. Теперь он шел над джунглями, словно намеренно стараясь подавить шумом тех, кто находился внизу. Но самолет быстро улетел, а собачий лай приблизился.

На небо наползли тучи – того и гляди разразится ливень. В тропиках, среди буйной зелени, в дождь, наверное, не видно ничего и за десять метров. А мы, как в детской сказке, можем найти гриб – и спрятаться под ним…

– Ничего не понимаю, – констатировал я. – Для чего они гоняют самолет?

Голицын молчал, Ксения испуганно ежилась. Вдали, где-то в районе лагеря «Воинов императора» или городка Калаупапа, шумели двигатели, стрекотали вертолетные лопасти. Потом началось нечто странное. Ударила пулеметная очередь, еще одна, грохнула пушка. После этого загрохотали мощные взрывы – настоящая артиллерийская канонада.

– Кто-то попал под раздачу вместо нас? – предположил я.

– Полагаю, под раздачу попал Михалков, – усмехнулся Петр Михайлович. – Если я что-то понимаю в ведении боя при поддержке с воздуха, мы сейчас слышим тридцатимиллиметровые вертолетные пушки, ведущие огонь осколочно-фугасными снарядами, и разрывы ракет «воздух-земля». Армия долбит базу «Воинов императора».

– Почему армия? – удивился я.

– Кто еще может прислать сюда несколько штурмовых вертолетов? Пожалуй, нам стоит повернуть к базе.

Идея Голицына не показалась мне удачной. Пусть даже нам на выручку пришла армия – тот же Руденко мог поднять тревогу, – возможны и другие варианты развития событий. Даже при благоприятном для нас раскладе потребности лезть в самую горячую точку без соответствующего оружия и в плохой физической форме я не ощущал.

– Мы должны заявить о себе как можно быстрее. Во избежание лишних потерь, – объяснил Петр Михайлович. – Большинство монархистов в целом и «Воинов императора» в частности – просто одураченные пропагандой молодые люди. Честные, славные и желающие России блага. Хотя бы наша Ксюша…

Девушка смущенно отвела глаза, хотя ей-то стыдиться было нечего. Не каждый человек способен так быстро пересмотреть свои взгляды и поступить по совести, признать свои заблуждения и помочь недавнему врагу.

Мы повернули в сторону базы и пошли на шум взрывов.

Собака выскочила из леса, когда мы на минуту остановились на небольшой полянке – перевести дух, прислушаться и осмотреться. Немецкая овчарка внимательно взглянула на нас умными глазами, вильнула хвостом и громко залаяла, подавая сигнал. Пес явно обучался для проведения спасательных операций. Он знал, как искать людей, но не был натаскан нападать на них.

Следом за собакой на поляну вышли двое молодых людей с клинками на поясе и крупный бородатый мужчина восточного происхождения с обнаженной саблей.

– Я – Александр Морозов, и я предлагаю вам сдаться и следовать на базу, – фальцетом объявил самый молодой юноша. – В противном случае мы будем вынуждены применить силу!

Голицын даже не улыбнулся – он, слегка повысив голос, ответил:

– В свою очередь, предлагаю сдаться вам, Александр, и вашим спутникам. Гарантирую обращение по закону, а не такое, как принято у Михалкова. Я – князь Голицын, шериф и генерал русской армии в отставке.

– Вы – самозванец, а не князь, – баском заявил второй молодой человек. – Вызываю вас на бой!

– Князь ранен, – сообщил я. – С вашей стороны неблагородно требовать выяснения отношений сейчас.

– Позвольте мне самому судить о благородстве своих поступков, – раздраженно отозвался молодой человек.

– Артур, не нападете же вы на нас? – подала голос Ксения.

– С вами, сударыня, я не хочу разговаривать, если вы добровольно примкнули к этой банде мерзавцев… Если же они захватили вас силой, то ответят за это.

Не знаю, сколько бы мы еще препирались, если бы бородач с рычанием не бросился на князя. Сабля просвистела у меня над ухом и обрушилась бы на Голицына, если бы тот вовремя не отскочил в сторону. Последовал ответный выпад князя, который должен был завершиться уколом, – но бородач неожиданно проворно сместился в сторону и ударил Голицына ногой. Тот рухнул на землю, а бандит уже поворачивался ко мне.

Я выхватил шпагу, сделал пару шагов назад. Речи молодых людей заставили меня поверить, что мы имеем дело с благородными людьми. Но напрасно я обольщался – бородач, вместо того чтобы драться со мной, схватил Ксению, приставил острие сабли к ее лицу и заявил грубым голосом с сильным акцентом:

– Бросай сабля, ложись на земля лицо вниз! Я ее резать, если ты убегать!

– Как ты можешь, Осама! – возмутился Морозов. – Немедленно оставь девушку!

– Не учи Осама воевать, – отозвался бородач. – Сабля на земля, быстро!

Я положил клинок на землю и сделал шаг в сторону.

– Лечь! Лечь лицо на земля рядом с другой! – надрывался бандит, подразумевая, что я должен прилечь рядом с Голицыным – надо полагать, чтобы нам было легче рубить головы… Ведь если в стан «Воинов императоров» совершен армейский рейд, даже фанатикам ясно, что игра проиграна. Значит, надо уничтожить свидетелей.

Одно дело – отдать в безвыходной ситуации оружие, другое – самому идти на убой. Что-то подсказывало мне, что Осама прикончит нас с Голицыным сразу и Ксению в живых не оставит. А как будет разбираться с молокососами, которые решили, что могут командовать матерым бандитом, опираясь на свои дворянские регалии, нам уже не узнать. Эх, парни ведь еще и в армии не служили – наверняка приехали на каникулы из университета первой ступени, к службе только готовятся. Фехтовать скорее всего могут, но биться по-настоящему вряд ли сумеют. Полевые сборы, романтика. Насколько приятнее проходить первые сборы среди цветущих орхидей, а не где-нибудь в тундре на Колыме или в тайге за Новосибирском…

– Беги, Никита! – пискнула Ксения.

Очень хотелось повернуться и дать стрекача в джунгли. И даже не потому, что я боялся – наиболее разумно спрятаться, оттянуть развязку, – без меня и Голицына убивать нужды нет, и девушку бандит не тронет… Хотя как раз Ксения-то и может пострадать. Одно мое резкое движение – удар саблей, и случится непоправимое.

– Нам нужны гарантии, – тихо сказал я.

– Какой тебе гарантия? Я убивать девка, если ты не сдаваться! На куски резать!

– Но-но, что вы себе позволяете, любезный! – возмущенно заговорил Морозов, кладя руку на эфес шпаги. Парень и правда думал, что он командует бандитом… Наивный!

Он стоял слишком близко от Осамы. Короткий взмах саблей – и юноша рухнул на землю, обливаясь кровью. Шея его была перерублена. Артур вскрикнул и помчался в лес. Он был не слишком решителен, но хорошо соображал. Как же он будет корить себя за этот поступок! Потом, спустя каких-нибудь несколько минут.

– Шайтан! – заорал Осама. – Стоять, сын шакала!

Дальнейшее я представлял очень хорошо. Бандит зарежет Ксению, прикончит лежащего Голицына и погонится за мной. Шпагу я взять не успею, да и удастся ли совладать с этим монстром, которого даже Голицын не смог заколоть? Правда, шериф был совсем плох, но и я не после оздоровительного массажа и легкой разминки…

Планы бандита, однако, рушились. Гибель своих спутников он мог списать на драку с нами, расправу с нами – на честный бой, тело Ксении можно просто спрятать или, опять же, свалить ее гибель на нас или на Артура и Александра. Но сейчас, после бегства Артура, оставался свидетель. Осама мялся, я стоял на месте и прикидывал шансы – нагнуться за шпагой, нанести удар… Нет, никак не получается!

Со стороны лагеря приближался рев вертолета. Несколько секунд – и мощная машина зависла над лесом неподалеку от полянки. Осама ощерился в сторону винтокрылой машины, зарычал, вздрогнул и упал. Во лбу его зияла дыра.

Я бросился к девушке – она мелко дрожала, стоя над поверженными телами. Ветер от вертолетных винтов вздымал ее волосы, как в сюрреалистической картине.

Обняв Ксению, я подумал, что рискую получить пулю от ее защитника из вертолета. Но, похоже, сидевшие наверху ребята адекватно оценивали ситуацию.

Вертолет коснулся земли, и первым из него выскочил Кирилл Берендеев. Я облегченно вздохнул и опустился на землю вместе с девушкой. Если в дело вступила контрразведка, можно немного отдохнуть. Или даже много… Отдохнуть хотелось так сильно, что ноги не шли.

Кирилл оказался рядом почти сразу и начал меня тормошить:

– Что с Голицыным? Ты не ранен? Откуда взялась эта девушка?

– Мы почти целы. Голицыну нужна помощь, – отозвался я. – Девушка нам помогала всеми силами. Она хорошая, хоть и местная…

Ксения всхлипнула. То ли начала приходить в себя, то ли ей польстила моя незатейливая характеристика.

Рядом с нами оказался мужчина в зеленой форме с красным крестом на берете и тремя золотыми звездочками на погонах. В руках он держал винтовку с оптическим прицелом. Санитар – представитель службы, борющейся с разной нечистью при помощи огнестрельного оружия. Сразу после создания служба занимались только волками и другими крупными хищниками, донимавшими крестьян, но городские трущобы становились все более неприглядным местом, и санитарам было вменено в обязанность пресекать беспорядки среди людей. Точнее, среди тех, в кого превратились люди.

– Бандит, которого я застрелил, заслуживал этого? – поинтересовался санитар. – Ваше мнение, гражданин?

– Он захватил девушку в заложницы, – ответил я. – Полагаю, вы поступили совершенно правильно, офицер.

– Вовремя мы на вас вышли, – заявил Берендеев.

– Точно. Никогда не поверю, что вам повезло лишь благодаря случаю.

– Нет, конечно, случай здесь ни при чем. Мы получали информацию со спутника. Операторы просматривали каждый метр земли, чтобы найти вас. Знал бы ты, сколько людей было задействовано для вашего спасения!

Я хмыкнул. Контрразведке нужны были материалы, уличающие монархистов, доказательства, свидетели, потерпевшие, в конце концов… Поэтому войска и не спешили. Не проще ли было обойтись меньшими трудозатратами и не столь великими жертвами, просто доверяя друг другу?

Пушки огромного «Ми-8» еще дымились…

Вертолет шел к Гонолулу над самой водой. Голицын лежал на носилках посреди салона, Берендеев совещался о чем-то с коллегами из контрразведки и санитарами, стуча заодно по клавишам лэптопа – не иначе, отправлял в Москву отчет или получал инструкции. Ксения сидела рядом со мной на откидном сиденье возле иллюминатора и задумчиво смотрела в окно – на мощные океанские валы.

– Куда ты теперь направишься? – спросил я девушку. – Монархистов здесь прижмут, но в трудовые лагеря отправят далеко не всех – простят ли тебе уцелевшие фанатики то, что ты помогала нам? Насколько комфортной будет твоя жизнь?

Ксения покачала головой.

– Я ведь не местная, Никита. Сама из Волхова, учусь в Санкт-Петербургском университете. Вернусь туда и забуду обо всем.

– Забывать не стоит, – слабо улыбнувшись, подал голос со своих носилок Голицын. Я в который раз подивился его слуху – а скорее умению читать по губам. – Любой опыт полезен, Ксения. К тому же ты всегда будешь желанной гостьей в моем доме – как знать, что бы случилось со мной и с Никитой, если бы не ты.

– Гавайские острова запомнятся мне надолго, – вздохнула девушка.

– Но по твоим словам – когда мы встретились в первый раз, на поляне, – мне казалось, что ты отсюда, – объяснил я. – Ты что-то рассказывала насчет яхт – такие знаю, другие не знаю…

– Мы со Светой хотели заняться парусным спортом. Бродили по порту, приглядывались к судам. Только и всего. А кому не хочется показать себя опытнее, чем он есть на самом деле?

Я кивнул – кто из нас без греха? Берендеев наконец подсел ближе, подмигнул мне, сдержанно улыбнулся Ксении и заявил:

– Служба безопасности будет ходатайствовать о награде для такой бесстрашной девушки.

– Как шериф и, в данной ситуации, потерпевший я поддержу ходатайство, – сказал Голицын.

– Значит, дело решенное.

– Нам интересны детали операции, – обратился к Берендееву Петр Михайлович. – Посвятите нас, молодой человек. Понимаю, начальство не может разрешить вам раскрыть карты полностью, но мы сейчас в таком шумном месте – запись вести почти невозможно. А мы – люди чести. Так что греха не будет.

Берендеев кивнул и начал рассказ. Как оказалось, контрразведка практически не теряла следа похищенного Голицына. Они вышли на похитителей еще в Китае, но там их не смогли задержать – только выяснили, самолет с каким бортовым номером ушел на Филиппины. Когда филиппинское бюро дало отчет о смене похитителями самолетов – в Маниле под парами стояла еще одна машина, филиппинская, нанятая монархистами, – искомый летательный аппарат уже приземлился на Молокаи. Мы в это время подлетали к Гонолулу.

Для участия в операции по освобождению шерифа были задействованы все силы тихоокеанского отделения службы безопасности, переориентированы несколько спутников космической разведки, привлечены армия и флот – над Молокаи на огромной высоте то и дело пролетали самолеты-разведчики. Но хотя в лесах острова регистрировалась подозрительная активность, где именно содержат похищенного шерифа, выяснить не удалось.

Свои люди были у контрразведчиков даже среди махровых монархистов, а безумная идея похищения боевого генерала, представителя знатного рода, пусть и демократа, была одобрена немногими. Поэтому в московскую штаб-квартиру службы безопасности поступало все больше сведения и с Молокаи. Но среди тюремщиков Голицына и наиболее доверенных у Михалкова лиц контрразведчиков не имелось, поэтому служба безопасности не предпринимала решительных шагов.

Штурм базы мог повлечь за собой печальные последствия. Ведь пленника могли убить – на острове много потайных мест, гектары джунглей, есть даже подводные пещеры… «Концы в воду» – и доказать вину Михалкова стало бы практически невозможно. Косвенные улики легко опровергаются адвокатами, чтобы предъявить обвинение, нужны серьезные доказательства и, главное, живой шериф. О том, что Голицына хотят обратить в мусульманство, контрразведчики знали – и это было им на руку. Не факт давления на шерифа, конечно, а время, которое можно было выиграть, пока Петр Михайлович сопротивлялся.

Контрразведчики наблюдали за «Воинами императора», усыпляли бдительность радикальных монархистов. Поскольку некоторые догадки о похитителях генерала имелись сразу – неясно было только, куда именно его повезут, – присутствие на Гавайских островах нашей «следственной группы» было как нельзя кстати. Прибытие помощника шерифа, полицейского и контрразведчика с такой помпой, на специально заказанном реактивном самолете не могло не остаться незамеченным.

Разрабатывая «Воинов императора», служба безопасности преследовала и еще одну цель – лучше узнать союзников Михалкова, выявить его связи с террористическими и экстремистскими организациями. После похищения шерифа Николас поставил себя вне закона, все его звонки отслеживались, ударными темпами выявлялась сеть радикальной монархической организации в России и за ее пределами. Надо полагать, контрразведчики «погрели руки» на деле Голицына в своих интересах. Они подвергали шерифа риску, чтобы надежнее прихватить экстремистов и террористов. Но доказать это практически невозможно, а бросаться голословными обвинениями в таких случаях не стоит. В конце концов, мы остались живы и даже относительно здоровы.

Нам с Руденко досталась роль «отвлекающей атаки». Мы должны были интересоваться лояльным и законопослушным Михаилом Пасечным, усыпляя бдительность Михалкова и его соглядатаев. Но я проявил слишком много активности и смекалки, да и Пасечный не был посвящен в планы контрразведки – поэтому без лишних сомнений навел нас с Руденко на след. И наша самодеятельность в какой-то мере расстроила планы контрразведчиков…

– А что бы вы делали без меня? Ведь вы так и не выяснили, где содержат шерифа? – возмутился я, когда Кирилл безапелляционным тоном начал рассказывать о наших промахах.

– Вчера выяснили, – ответил Берендеев. – То, что не делают деньги, делают очень большие деньги. Мы подкупили слуг, внедрили на остров нескольких новых агентов… Когда нам позвонил Руденко и сообщил, что вы, Никита Васильевич, на острове и не выходите на связь почти сутки, нам оставалось только внести в план определенные коррективы.

– Матвей сейчас в Гонолулу?

– Да. Он хотел принять участие в вашем освобождении, но это была войсковая операция – мы не могли взять его с собой.

– Войсковая операция, – хмыкнул Голицын. – Они реально решили сопротивляться? Вы, как я понял, раздолбили из пушек сторожевые вышки?

– Прежде всего – зенитные батареи. Одна из них пыталась открыть огонь по десантному вертолету. Мы собирались высадить людей и зачистить территорию – зенитчики сами напросились. На вертолетах отлично видны опознавательные знаки Империи – так что те, кто начал стрелять по своим, знали, на что шли.

– Михалкова захватили? – поинтересовался шериф.

– Надеюсь. Однако вопрос вне моей компетенции – с ним будут работать следователи генеральной прокуратуры.

– Со мной, я полагаю, тоже, – засмеялся Петр Михайлович.

– Конечно. Моя задача – доставить вас с Никитой и Ксенией в военный госпиталь. Там вам окажут помощь – и там вы будете надежно защищены.

В госпитале было очень уютно. Чем-то он напоминал мне морской клуб в Ялте, где проходили занятия шерифской школы. Вид на море, неплохой садик – правда, совсем небольшой, – и надежная охрана у дверей. Военная база в Жемчужной бухте была приведена в состояние повышенной боевой готовности – командование опасалось терактов.

Голицын, хоть и держался молодцом, тягот заключения в плену у «Воинов императора» не вынес. Оказавшись у своих, он свалился в нервной горячке – температура поднялась до тридцати девяти градусов, мучительно болели ребра, – словом, шериф лежал в своей палате и не вставал. Зато я много гулял по территории базы, любовался Жемчужной бухтой и стоящими на рейде военными кораблями, встречался с людьми, звонил домой – командование Тихоокеанского флота любезно обеспечило нас бесплатной спутниковой связью.

Литвинов вместе с полицией и службой безопасности успешно раскапывал новые сведения. Очень скоро выяснилось, что видный дворянин и заводчик Архип Воскобойников был одним из членов тайной организации монархистов, в чем-то не сошелся с руководством, со скандалом вышел из организации – и вскоре после этого был убит.

Как показали арестованные по делу Михалкова члены экстремистских организаций нашего города, один из вожаков местного отделения «Монархического союза» Тимур Юсов спланировал и воплотил в жизнь довольно хитроумную комбинацию. Он внушил Порфирию Тимирязеву, что у его жены случилась интрижка с Воскобойниковым (так ли это было на самом деле, сказать сложно), и едва ли не собственноручно вручил ему самострел. После того, как Тимирязев застрелил отличного фехтовальщика и, возможно, не слишком честного человека, Юсов потребовал забрать у убитого винтовку. Порфирий винтовку забрал, потом позвонил, чтобы покаяться, потом каяться передумал. Словом, был в метаниях. Винтовку Юсов у него отнял, из этой же винтовки Тимирязева и застрелили.

Вряд ли убийства были приурочены к похищению Голицына – тогда оно еще не планировалось. Обычные бандитские разборки. Но когда возникла потребность нейтрализовать, а желательно и опорочить шерифа, усилив шансы Михалкова стать губернатором на Гавайях и ослабив позиции конституционно-демократической партии как в сенате, так и в правительстве, Юсов ухватился за возможность заманить Петра Михайловича в ловушку. И это ему удалось…

К сожалению, сам интриган на Гавайи не поехал, более того, по своим каналам узнав о провале операции, он спешно скрылся из города – предположительно, сбежал в Турцию, а может быть, в Азербайджан.

А вот кто стрелял в Рыкова, так и осталось загадкой. Голицын утверждал, что не говорил своему первому помощнику ничего такого, что могло повлиять на ход расследования, – он сам знал не больше нашего. Сам Костя, который медленно, но верно шел на поправку, тоже не мог дать внятного объяснения факту покушения. То ли Юсов хотел направить следствие по ложному следу, создав видимость террористической атаки на службу шерифа, то ли в деле имелись обстоятельства, о которых Рыков не хотел упоминать…

Хотя мы не расстаемся с клинками, в городах все чаще стреляют – причем стреляют в лучших фехтовальщиков. Если что-то и погубит Россию в ближайшее время, то это не нападения извне, не экономические кризисы и не эпидемии, а непорядочность собственных граждан. Наша держава стоит на принципах чести. Честь превыше всего. И когда граждане начинают пользоваться запрещенным оружием и запрещенными приемами – добра не жди.

Поскольку дела были улажены, а оставлять шерифа наедине с чужими людьми, пусть и в его будущей вотчине, я не хотел, командировка на Гавайские острова сама собой превратилась в отпуск. Когда бы еще я смог позволить себе отдохнуть здесь? Не раньше, чем лет через десять – родители мои не слишком богаты, а самому оплачивать такие дорогие поездки мне пока не по карману.

В первый же свободный вечер я пригласил Ксению прогуляться по набережной, поужинать в каком-нибудь ресторанчике. Тратя взятые под отчет деньги, я стремительно влезал в долги, и мне это не слишком нравилось – но глупо было не провести время на Гавайях по-человечески, если сюда меня занесла судьба.

Однако романтизм нашей вынужденной прогулки по лесу пропал. Девушка, хоть и согласилась пойти ужинать, держалась холодно и отчужденно. Может быть, она стыдилась и жалела о своем поведении – я был живым напоминанием о нем, – а может, я сам ожидал от нее больше, чем следовало. Увы, не всегда, когда девушка нравится нам, мы нравимся ей. Спустя пару дней Ксения улетела в Питер и даже не позвонила попрощаться.

Руденко отбыл домой на день раньше Ксении – в полиции не было такой вольницы, как у нас в шерифской службе. Берендеев работал, к тому же компания контрразведчика не слишком меня прельщала. Я ничего не имею против службы безопасности, но с Кириллом мы просто не сошлись характерами. Слишком разные интересы, разное отношение к жизни, разные методы работы.

В своих вещах, доставленных из гостиницы «Папайя», я нашел телефон Маргариты, с которой мы познакомились после приезда в Гонолулу. Девушка мне сразу понравилась – но тогда было не до того… Я позвонил ей, представился, сказал, что сегодня рад наверстать упущенное и съездить посмотреть набережную, как обещал неделю назад. Но Маргарита сдержанно заявила, что я, возможно, и герой, но встречаться со мной она не желает. Осведомленность местных жителей поразила меня в очередной раз, отказ девушки, конечно, разочаровал. Не захотела ли она встречаться с помощником шерифа? Были ли среди ее родственников арестованные? Или все было проще – вечера девушки оказались занятыми? Кто знает…

Еще несколько дней я валялся на пляже и плавал в океане – а потом рейсовый реактивный самолет доставил нас с Голицыным в Новосибирск, а оттуда – домой. Заказывать частный рейс нужды не было.

Дома нас встречали едва ли не всем городом – те, кто был в курсе дел, конечно. Таких оказалось немало – мы ведь тоже живем в провинции…

Глава 3 Жребий

– Вот так все и было, – улыбнулся я, подавая Дженни чемодан. – Параллели налицо, не правда ли?

– Голицын стал губернатором Гавайских островов?

– Почему ты спрашиваешь?

– Интересно, станешь ли губернатором ты. Истории и в самом деле имеют какую-то связь…

– Мне пока никто не предлагает пост губернатора, – ответил я. – Ни Гавайских островов, ни Аляски, ни Порт-Артура. Все губернии ближе тоже заняты. А Петр Михайлович отказался от назначения. Он не захотел возглавлять территорию, где против него плелся изощренный заговор, не всех участников которого вывели на чистую воду. Потом трудно было бы избежать обвинений в предвзятости – любые жесткие меры напоминали бы репрессии. Спустя полгода Петра Михайловича назначили губернатором Нижегородской губернии. Он звал меня с собой, но я остался на месте. Здесь появились хорошие перспективы.

– Понятно. Не захотел круто менять свою жизнь. Ты вообще не хочешь меняться.

– Наверное, так.

– Не наверное, а абсолютно точно.

– Что ж… Имею право. Разве нет? К тому же что мне делать в Нижнем Новгороде? Вот на Гавайи я бы поехал… Тогда моя жизнь стала бы совсем другой. Лучше или хуже – кто знает?

– И ты затаил на монархистов злобу? А они всегда имели счет к тебе?

– До последнего времени я об экстремистах-монархистах и не вспоминал. Политическая борьба с легальными монархистами имела место – но в рамках закона. Тогда, после возвращения с Гавайев, я вступил в конституционно-демократическую партию – именно для того, чтобы поддержать устои общества и иметь возможность влиять на ситуацию. В конце концов, я очень уважал Голицына. И мне не понравилось то, что творили монархисты… А сейчас претензии ко мне были политического плана. И касались современной политики, а не событий десятилетней давности. Полагаю, случай с тобой и происшествие с Петром Михайловичем мало связаны.

– Если уточнить, то только через тебя?

– Да. Через меня и через большую политику. Политика играет гораздо более важную роль в жизни людей, чем они представляют.

Дженни задумалась – но вовсе не о политике, как я поначалу предположил. Кривовато улыбнувшись, она спросила:

– А что стало с Олей?

– Она не была замешана в заговоре. Продолжала работать в службе шерифа, когда ее высокопоставленного покровителя арестовали. Впрочем, в тюрьме он пробыл недолго – доказать его участие в покушении не удалось. Наверное, они и сейчас живут где-то в деревне, владеют большим поместьем. Возможно, ее любовник развелся-таки с женой и взял ее замуж. Не знаю.

– Тебе не было интересно?

– Нет. Я решил, что мне ни к чему знать о ней. Достаточно того, что Ольга оказалась непричастной к покушению. Я бы постарался ей помочь, если бы потребовалось. Но у нее все в порядке – вот и отлично. Сейчас наши дороги разошлись.

– Ну, прощай, – грустно улыбнулась Дженни. – Буду тебе писать. А ты?

– Конечно. Как иначе? Надеюсь, ты на меня не обиделась?

– Пусть твоя шпага разит без промаха, – прищурилась девушка. – Надевая перевязь с ней, вспоминай обо мне.

– Будет время – передавай привет Гонолулу. А останавливаться в «Папайе» не рекомендую – скучно и далеко от набережной.

– Полагаю, я не задержусь на Гавайях… Особенно после твоего рассказа. Там вовсе не такой рай, как казалось мне прежде.

– Нет, как раз после тех событий экстремистские организации островной губернии были разгромлены до основания, террористические базы ликвидированы, земли преступников – конфискованы. Если на Гавайях сейчас и стоит чего-то опасаться, то уличной преступности – много иностранцев и сохранившийся упрощенный въезд не позволяют навести полный порядок. Но, полагаю, в Гонолулу все же спокойнее, чем в том же Чикаго или Нью-Йорке.

– Если ты не скажешь плохо об Америке, то не успокоишься, – заметила Дженни. – Хотя бы на прощание мы могли бы не ссориться?

– Могли. – Я поцеловал Дженни в щеку.

Она усмехнулась, обняла меня и прошла в зал досмотра. Следом двинулся крепкий молодой человек в темном пиджаке с короткой шпагой. Хотя лица его я не узнал, он кивнул мне, как старому другу, и, заметив мое недоумение, мельком показал жетон службы безопасности. Дженни негласно проводят до Гонолулу и посадят в самолет. В Америке о ее безопасности позаботится отец.

Подъезжая к дому, я издали заметил блестящий черный «Руссо-Балт» представительского класса. Он стоял в тени ореха, рядом с воротами усадьбы. Увидев номера автомобиля, я удивился еще больше. Градоначальник! Не то что он не мог ко мне заехать – но ожидать у ворот, когда любому известно, что я полетел в Москву и могу задержаться? Странно…

Впрочем, полного конфуза не вышло – городской голова сидел не в машине, а в гостиной, попивая чай, которым его потчевала Нина. Рядом с городским головой расположился военный с полковничьими погонами.

– Вот и хозяин! – поднимаясь с кресла, приветствовал меня Игнат Иванович. – Здравствуйте, Никита Васильевич!

– Господин Вяземский любезно согласился проводить меня к вам, господин Волков, – поднялся навстречу мне и полковник. – Губернский военный комиссар Шилов.

– Рад знакомству. Чем обязан? – слегка удивился я.

– Дело в том, что вас, господин Волков, государство намерено призвать как резервиста для прохождения воинской службы, – сразу взял быка за рога Шилов. – Господин градоначальник рекомендовал вас как ценного специалиста – к тому же недавно вы получили ранение. Поэтому вы вправе отказаться от призыва. Но жребий выпал на вас.

– Жребий? То есть предполагается мое участие в конкретной операции?

– Именно.

– Понятно. И все же такие вещи не стоит обсуждать с порога. Отобедаете со мной?

– Разумеется, – ответил градоначальник.

Военный комиссар тяжело вздохнул и сел – видно, ему нужно было призвать на военную службу не только меня, но и массу другого народа. Или он желал скорее получить ответ – намереваюсь ли я воспользоваться положенной по ранению отсрочкой или меня такие мелочи не смутят.

Я достал из буфета бутылку коньяку, горничная начала собирать на стол.

– И какого рода акция планируется? – поинтересовался я. – Жребий жребию рознь, как вы понимаете.

Комиссар кивнул, лицо его передернулось.

– Война. Настоящая война. Большой риск, тем более силы будут неравны – и не в нашу пользу.

– А армия уже не действует? Или участие резервистов обусловлено какими-то особенностями операции? – Я начал понимать, о чем речь, но мне, естественно, хотелось бы знать больше.

– Армия… – зло бросил Шилов. – Армия – в другой стороне. Штурмует горные перевалы. Наши стратеги увлеклись наступлением на Тегеран. Баку им показалось мало. В результате силы Объединенного Персидского государства предприняли контратаку. Захвачена Астрахань, под угрозой Царицын. По Волге поднялась мощная вражеская флотилия… Армейские части по сценарию не успевают подойти. Город будут оборонять резервисты. Но, как вы знаете, в тактических конфликтах условия ведения войны особенные – по правилам, мы должны призывать не просто резервистов Царицына, но провести жребьевку среди жителей Северокавказского военного округа. Жребий выпал на вас.

Я вспомнил все, что знал о тактических войнах, которые журналисты называли «государственным бусидо» или, напротив, «антибусидо». Когда государства Хартии мира подписали соглашение «О минимизации людских потерь и ресурсов», военные конфликты действительно свелись к минимуму. Предъявление ультиматумов, расчет позиций и ударов, кратковременные боестолкновения небольшими группами войск – для выявления боеготовности армии, проверки нового оружия и техники. Не игра, не война – минимум потерь и договорное решение вопросов. Зачем погибать тысячам, десяткам тысяч людей, если проблемы между государствами можно решить по дуэльному кодексу? Погибающим в боестолкновениях от этого не легче, но их гораздо меньше, чем в обычных военных конфликтах. И мирные жители выведены из-под огня.

А термином «антибусидо» разрешение конфликтов в рамках хартии именовали потому, что настоящие японские самураи, исповедовавшие принципы бусидо, делали себе харакири как очищение, смывая кровью позор, в то время как государства, напротив, безропотно отдавали территории, чтобы не пролилась кровь их граждан. Человечно и вроде бы в восточном духе – но самурайскому кодексу не слишком соответствует. Те воины не думали о себе, защищая сюзерена. Здесь сюзерен в лице государства заботился о воинах и гражданах.

– Наши стратеги заигрались, – продолжил комиссар. – Поставили на карту слишком много, решили раз и навсегда покончить с проблемами в отношениях с Персидским государством. А партизанская война? А террор? А выход Тегерана из Хартии, наконец? Сдавая без боя территории, правители вражеской державы рано или поздно задумываются – не ударить ли по-настоящему? Я сам противник этого бусидо… Расхлебывать теперь резервистам.

Сразу после подписания Хартии – не так давно, каких-то пять лет назад, – газеты писали: «Мир вступает в новую эру отношений», «Гражданские не будут гибнуть», «Выборные солдаты положат головы за други своя»… В общем и целом настроение общества можно было охарактеризовать как восторг. Но уже тогда находились люди, которые спрашивали: а не погрязнут ли государства в «тактических войнах»? Играя за дисплеями только «на деньги» или, в случае конфликта между странами, «на территории и ресурсы», можно забыться – и проиграть всё. И если какую-то спорную область действительно стоит отдать, когда тактическая проработка ясно показала, что войска противника займут ее легко, то с полным поражением державы никто не смирится. Война начнется по-настоящему…

– Не знал, что наши войска движутся к Тегерану, – заметил я. – Слышал об аннексии Баку и создании независимого дружественного нам государства на территории Азербайджана – но полагал, что это временная мера и Азербайджан возвратят персам.

– Возвратят, – кивнул Шилов. – Теперь возвратят. Разменяют на Астрахань и Царицын. Еще и приплатить придется. Я бы генеральный штаб послал дыры в обороне затыкать, чтобы неповадно было… Всем составом.

Пожалуй, комиссар был не вполне прав. Войну с персами мы начали вовсе не из-за того, что России нужны их нефтяные поля – своей нефти хватает в Сибири, территорий у нас там более чем достаточно. Аннексия Баку произошла после того, как в Персидском государстве урезали автономию для Армении. Сенат Российской империи объявил Тегерану ультиматум и потребовал предоставления частичной независимости христианским территориям. В другом случае это завершилось бы высадкой российского десанта в Ереване, броском танковых частей через Азербайджан и сотнями тысяч жертв, в том числе и среди гражданского населения. Сейчас, после подписания Хартии, военные с обеих сторон уселись за компьютеры и считали, считали…

В двух контрольных танковых схватках на территории Азербайджана с применением штурмовой авиации войска Персидского государства были разбиты наголову. К победителям – то есть к нам – перешли нефтяные вышки, все ресурсы областей Азербайджана до Аракса и Куры, несколько тысяч единиц бронетехники. Персы должны были сократить численность войск на количество солдат, «условно побежденных» в конфликте. Во время акции погибли всего два мирных жителя – их не оповестили о начале «контрольных» сражений, и они попали под огонь танковых орудий.

Были ли проигравшие персы разочарованы тем, что им приходится освобождать земли практически без боя? Конечно. Но большинство ресурсов все же осталось у них, кое-что тайком удалось вывезти – что не прошло бы в настоящей войне, – и, главное, люди не погибли! Так что и Персия оказалась в выигрыше.

Россия условно потеряла сто тысяч человек – непозволительно много для локального конфликта при нашем полном превосходстве в количестве и качестве техники. Именно на эти сто тысяч была сокращена армия. Части подтягивали даже с Дальнего Востока и из Польши, но делали это недостаточно быстро. В результате стал возможен контрудар Ирана на Астрахань, а потом на Царицын.

– Настоятельно прошу отказаться от выпавшего на вашу долю жребия, – грустно глядя на меня, предложил Вяземский. – Ведь, будучи раненым, вы поставите под угрозу общее дело. Ослабите своим присутствием отряд, который будет противостоять персидскому десанту.

Выбор был сложным. Но отказаться от жребия, прикрываясь не слишком тяжелым ранением, – хуже, чем отказаться от дуэли. В отсрочке дуэли ничего позорного нет – вы встретитесь с обиженным или обидчиком позже. У меня была лишь одна альтернатива – вместо себя послать на смерть кого-то. Если он останется жив, я, возможно, смогу смотреть ему в глаза. А если погибнет, что скажу его родственникам? Да и любому гражданину, если на то пошло?

– Я достаточно хорошо себя чувствую, Игнат Иванович. Если жребий пал на меня и врачебная комиссия не возражает против мобилизации, я пойду воевать.

– Мобилизация полная, – объяснил военный комиссар. – В противном случае нам придется воевать со столь превосходящими силами противника, что шансов просто нет. Но в детали я могу посвятить вас только в том случае, если вы окончательно приняли решение.

– Гражданин двух слов не говорит, – пожал плечами я. – Повестка с вами? Куда, когда и как нужно явиться?

– С личным оружием, завтра, на вокзал. От нашей губернии выбрали трех человек. Всего в обороне плацдарма участвуют двенадцать резервистов. На таком числе сошлись аналитики и судьи. Если вы победите, будет считаться, что силы противника отброшены от Царицына по всей линии фронта. Но, вообще говоря, гражданин Волков, я считаю такие игры недопустимыми. Хоть они и сохранят многие тысячи жизней.

– Однако вы выполняете приказ, комиссар?

– Разумеется.

– А я выполню свой долг перед обществом. Наша партия голосовала за ратификацию Хартии – и мне ли отказываться от выпавшего жребия?

– Да будет так, – вздохнул Вяземский. – Мы с комиссаром попрощаемся – вам, наверное, нужно решить много дел перед отъездом. Времени осталось мало.

– Дополнительный отпуск по месту основной работы, как я понимаю, мне предоставят, – улыбнулся я. – И… Я надеюсь вернуться.

– Уповаем на это, – искренне ответил градоначальник.

– Удачи, господин Волков, – кивнул мне Шилов. – Теперь я поеду в Новочеркасск. Резервист из Таганрога уже предупрежден.

Мне бы хотелось спросить комиссара о многом, но к чему занимать его время? У меня есть компьютер, выход в Сеть… А детали операции станут известны только на месте.

Представляю, что сказала бы Дженни, если бы могла выйти в чат и обсудить сложившуюся ситуацию, а не летела сейчас над бескрайними просторами Сибири домой, в такую демократичную и культурную Америку. «Вы, русские, сумасшедшие! Играете в игрушечные войны и готовы сложить голову в потешной битве самым настоящим оружием! Одно дело – когда войны не избежать, и совсем другое – когда живые люди чувствуют себя придатками компьютерных программ, когда их действия и их жизни проверяют надежность интерактивных моделей».

И ведь это утверждение отражает точку зрения многих. Даже среди граждан Империи найдется немало таких, которым ситуация, когда гибнут тысячи людей, кажется вполне нормальной – «нам не оставалось иного выхода, кроме применения военной силы». А возможность договориться и свести кровавую мясорубку к аналитическому расчету и нескольким дуэлям с применением танков, артиллерии и тактических ракет они назовут «ненормальной игрой со смертью». Полноте! Всегда лучше, если погибнут несколько человек, а не несколько тысяч.

Идея «государственного бусидо», наверное, могла зародиться только в России – великой стране, где каждый гражданин отвечает за себя и последствия своих действий, где девиз «За веру, честь и отечество» – не пустой звук, а жизненная установка. Мы привыкли рисковать своей жизнью и не так вольно относимся к чужим судьбам, как кажется со стороны. От любой дуэли можно отказаться, опозорив себя и сохранив жизнь. Но сколько людей ежегодно получают тяжелые ранения или гибнут, отстаивая свою честь? Уверен – это идет только на пользу обществу. В неизбежных стычках между гражданами нация очищается от слабых и неразумных, несдержанных и самовлюбленных. На самого искусного любителя участвовать в дуэлях всегда находится более острая шпага и твердая рука. А подлые и трусливые отстраняются от управления государством раз и навсегда – ведь жители не имеют права голоса, а тот, кто не может отвечать за свои действия и слова, гражданином никогда не станет.

Так и в «государственном бусидо» проблема решается малой кровью. Страны – участницы Хартии становятся сильнее с каждым годом, ведь они не тратят ресурсы! Пусть Америка бомбит Панаму и Никарагуа, вязнет в джунглях Колумбии – у нас другие принципы, мы не хотим терять ни одного гражданина и жителя, что бы ни твердили наши противники. На агрессию мы отвечаем применением силы, с теми, кто хочет договариваться, – налаживаем отношения.

Положим, я не слишком доверял аналитикам генерального штаба. Потерять сто тысяч человек в ограниченном конфликте в Азербайджане – действительно много. Но мое мнение может быть ошибочным. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Если премьер-министр, Сенат и Дума доверяют министру обороны – значит доверяют и генеральному штабу. Значит, лучших стратегов у нас сейчас просто нет.

Вместо того чтобы выходить с винтовкой против танков, мне бы тоже хотелось двигать фигуры по шахматной доске. Но не мы выбираем судьбу – судьба выбирает нас. Жребий может выпасть каждому – и генеральскому сыну, и пожилому миллионеру-промышленнику, и только что отслужившему солдату, вышедшему из крестьян и получившему гражданство потом и кровью. Варианта два: или воевать, невзирая на общественное положение и прежние заслуги, или отказаться от гражданства.

Что касается практики применения «государственного бусидо», то она была не слишком богатой. Но все же «виртуальные войны» имели место – за последние пять лет с их помощью были решены две важные проблемы. Китай добился вывода японских войск с территории Кореи, а Пакистан захватил часть территории Индии. Первый конфликт был не слишком на руку России – усиление Китая ничего хорошего для нашей страны не несло. Но и Японию союзником Империи не назовешь – так что мы остались при своих.

Потери Индии – нашего стратегического союзника – в борьбе с арабскими государствами били непосредственно по интересам Российской империи в регионе. Но что поделать? Конфликт с Персией склонит чашу весов в регионе в нашу пользу и в конце концов поможет индусам. Хотя, возможно, ослабленную шиитскую Персию приберут к рукам государства, где господствуют сунниты. А с той же самой Турцией отношения у России напряженные…

Пусть дипломаты решают, что выгодно стране. Сейчас наша задача – выиграть любой ценой. На территорию Российской империи враг не осмеливался вторгаться очень давно. Сейчас, в виртуальном пространстве, это стало возможным – ведь Хартия, кроме прочего, декларирует неприменение ядерного оружия против стран-участниц. Что ж, посмотрим, насколько крепки наши тылы.

Я полез под кровать и вынул из стального ящика автоматическую винтовку Калашникова, личное оружие, которое с момента демобилизации всегда было при мне. АВК нужно почистить и смазать. Патроны нам выдадут, и в большом количестве, а винтовку я предпочитаю свою.

Даже если армия сейчас «воюет» в районе Баку, недостатка в боеприпасах на складах нет. В этом я твердо уверен. Если это не так – министра обороны нужно снять с должности и лишить гражданства. Потому что мы, резервисты, поплатимся за это жизнью, а страна – ущемлением своих интересов.

На вокзале нас встречал ни много ни мало генерал-лейтенант – не старый, а для своего звания очень даже молодой человек лет сорока пяти. Он был в полевой форме, но две большие звезды на гладком зеленом погоне все равно бросались в глаза. Подтянутый, невысокий, глаза слегка щурил – не иначе, близорукость. Генерал приехал на вокзал первым. Двух резервистов пока не было.

Я, должно быть, представлял любопытное зрелище: джинсы вместо армейских форменных брюк (в те я давно уже перестал влезать, сытная и спокойная жизнь, а также возраст похудению не способствуют), хлопковая рубашка, скатка из бушлата (надо будет на чем-то спать в окопе), нейлоновый рюкзак из Хельсинки – одной из туристических столиц России – и автоматическая винтовка Калашникова в чехле на плече. Шпага приторочена к спортивной сумке. По-моему, так и должен выглядеть резервист – чучелом, потехой для кадрового военного. По крайней мере генерал-лейтенант, прохаживающийся по третьей платформе, где было назначено место сбора, узнал меня сразу.

– Господин Волков, если не ошибаюсь?

– Старший лейтенант Волков.

– Приказом главнокомандующего вам присвоено звание ротмистра.

– Служу России, – без особого энтузиазма ответил я. – А какое это имеет значение? Мы ведь не в армию направляемся, а на оборону города. Там все равны.

– Не совсем. Видите ли, мы формируем команду. Вашу группу будет возглавлять полковник Сысоев – согласно росписи локального боя командиром выбран не кадровый офицер, а резервист. Полковник вышел в отставку два года назад, но оставался в запасе. Вы будете вторым по старшинству офицером. И, надеюсь, проявите себя – господину Сысоеву сорок девять лет, он не в лучшей физической форме. Правда, я слышал, у вас проблемы с рукой?

Я согнул руку, помахал ею. Боль чувствовалась, но не слишком сильная.

– Почти в порядке. Медикаменты взял, перевязку сделать смогу. Копать будет тяжело, с остальным справлюсь без труда.

– Отлично. Задача вам ясна?

– Более или менее. Надеюсь, на месте меня посвятят в детали. А в чем заключается ваша роль, господин генерал-лейтенант?

– Консультант от генерального штаба. Если вы не против, фамилии своей называть не буду – мое присутствие в районе конфликта полуофициально.

– Понятно, – вздохнул я. – Мы решили подготовиться к обороне Царицына основательно, с привлечением лучших специалистов. Тактику для нас будет разрабатывать генеральный штаб.

– Это не противоречит правилам.

– Не сомневаюсь. Как мне вас называть? Генерал-лейтенант?

– Можно – просто генерал, – скромно ответил представитель генерального штаба. Я подавил желание рассмеяться.

Спустя пять минут прибыл казак из Новочеркасска. Новенькие погоны хорунжего – один продольный просвет и две звездочки по бокам, густые пшеничные усы, синяя форма с иголочки. На поясе – шашка, на плече – винтовка в чехле. Может быть, и мне не стоило упаковывать шпагу в багаж? Впрочем, сейчас не до дуэлей, в случае надобности любой гражданин подождет. А вот с собой шпагу нужно иметь непременно – мало ли, что случится на войне. Пойти в штыковую атаку, отбиваться, когда патроны закончатся… Да и самого плохого расклада исключать нельзя – хоронят у нас без шпаги, она достается наследникам, но провожать офицера принято с орденами и личным оружием.

Казак выглядел бодро, был слегка моложе меня – лет тридцати. Пожалуй, нам повезло, что жребий выпал казаку, привычному к воинской службе. Любой казак – практически кадровый военный: представители этого сословия, хоть и служат в наше время не с юности до глубокой старости, к войне готовы постоянно. Если для резервистов призыв начинается вместе с войной, казаков часто поднимают для участия в локальных конфликтах.

В ходе недавних гражданских реформ казачье сословие хотели упразднить, как и дворянство, но и Дон, и Кубань поднялись против нового порядка – и казачьи войска оставили такими, как они существовали последние сто лет. В свободное от службы время казаки занимались домашним хозяйством, землепашеством или другой работой – но лишь по необходимости. Военная служба была для них привычнее и важнее.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие, – четко отрапортовал казак. – Хорунжий Чекунов по вашему распоряжению прибыл.

– Рад видеть, хорунжий.

Казак пригляделся к погонам генерала и едва не поперхнулся – наверное, только сейчас сообразил, какое звание у встречающего его военного. Я не стал ничего говорить, а улыбнулся новому товарищу. Казак улыбнулся в ответ, быстро кивнул, все же старший лейтенант – не генерал-лейтенант. Понятно, что нам воевать бок о бок.

– Иванов задерживается, – взглянув на платиновый командирский хронометр, заметил генерал. – Вы можете пройти в вагон – прицепной, десятый.

– А предписания на проезд нам выдадут прямо в вагоне, по документам? – спросил Чекунов.

– Вагон отдельный, бронированный.

– То есть? – поразился я. – Неужели в самом деле бронированный?

Казак, похоже, слегка опешил такому «вольному» замечанию с моей стороны. Ведь с генерал-лейтенантом разговариваем. Но мне-то какое дело? Я на войне временно, да и генерал такой же гражданин, как и все мы. Пожалуй, наша миссия даже важнее. Поэтому его к нам в сопровождающие и дали… Ну, если не в сопровождающие, то в наставники.

– Нет, вагон обычный, купейный, – слегка раздраженно ответил генерал. – Он забронирован для нашей партии. То есть просто заказан. Вы должны использовать каждый час времени для подготовки к бою, а не ютиться на боковых полках в плацкартных вагонах.

– Так точно, – солидно кивнул казак. – Разрешите отправиться в вагон?

– Разрешаю.

Я не видел причин торопиться сесть в поезд и остался на перроне, поэтому хорошо рассмотрел третьего резервиста. Из всей публики, снующей по вокзалу, его можно было узнать только по винтовке – причем незачехленной, словно он собирался вступать в бой прямо сейчас. Побитый жизнью мужчина лет сорока пяти, а то и пятидесяти, с грубыми руками, копной густых, начинающих седеть волос, морщинистым лицом, слегка сгорбленный. Одет в простые рабочие брюки, рубашку с длинными рукавами и высокие кирзовые сапоги. Рюкзак опоздавшего резервиста был брезентовым, объемистым.

– Вот так так, – вздохнул генерал-лейтенант. – В личном деле, конечно, написано, что он выпивал и образ жизни ведет простой, но чтобы настолько… Встретишь в городе – типичный житель.

– И шпаги нет, – пришлось согласиться мне.

– Но мы не можем отклонить его кандидатуру. Он – гражданин.

– И от гражданства отказываться не собирается?

– Нет.

– Стало быть, честный и порядочный человек. Жребий заменить никакой возможности? Совсем?

– При жеребьевке участвуют наблюдатели от третьих стран. Китайцы и японцы, – поморщился генерал. – Все фиксируется в протоколах. Иначе мы подобрали бы совсем другую команду…

Мне в той команде вряд ли нашлось бы место. И не только мне, даже бравому казаку Чекунову – надо будет спросить, как его зовут. Спецназовцев в отставке хватает – а пехоту все же обучали меньше, да и при численном перевесе противника нам воевать не так привычно, как десантникам и разведчикам.

Подошедший Иванов смерил нас задумчивым взглядом и поинтересовался:

– Вы в Царицын воевать едете?

– Мы, – кивнул я.

Генерал промолчал – видно, все думал о том, как создать боеспособное отделение из такой разношерстной публики.

– Будем знакомы. Федор Иванов.

– Никита Волков. Генерал. Просто генерал, – улыбнулся я.

Иванов, видимо, не понял, что я представляю нашего спутника, а не только себя, и недоверчиво смерил меня взглядом.

– Что же, целых два генерала на одного солдата? Прямо по Салтыкову-Щедрину?

– Нет, я с недавнего времени – ротмистр, – пришлось пояснить мне. – А наш сопровождающий – генерал. Он познакомит нас со стратегией ведения боя, которую разработал генеральный штаб.

– Вот оно что, – протянул Иванов. – Ну, пусть разрабатывает. Хотя лучше бы они, генералы, к Царицыну врага не подпустили.

– Господин Иванов, позвольте заверить вас, что штаб предпринимал все усилия, – раздраженно начал генерал, но потом, видимо, понял, что объяснять сейчас что-то или спорить бессмысленно, и прервал мысль. – Пройдемте в вагон!

Поезд тронулся спустя пять минут после того, как мы заняли купе, каждый – отдельное. Постели с белоснежными простынями и одеялами в накрахмаленных пододеяльниках были застелены, столики украшали цветы. Все это мне не нравилось. Мягко стелют, да жестко будет спать. Закинув рюкзак и баул со шпагой на верхнюю полку, я пришел в штабное купе. Генерал задерживался, и мы с Чекуновым и Ивановым имели возможность познакомиться поближе.

Оказалось, что казака зовут Максим, и последний раз он был на боевом задании два года назад. Федор Иванович Иванов работал мастером погрузочной бригады в таганрогском порту и в армии вовсе не служил, а прошел курс военной подготовки и двухмесячные сборы после получения гражданства в зрелом возрасте. Узнав об этом, Чекунов даже за голову схватился:

– Как же мы воевать станем, батя? Ты стрелять хоть умеешь?

– Умею, – буркнул Иванов.

– Из винтовки?

Федор Иванович засмеялся:

– Нет, из мушкета!

Казак хихикнул и легонько толкнул Иванова в плечо:

– Прости, батя. Вид у тебя не слишком воинственный.

– Да ничего. Зато ты парень бравый – шашкой своей всех персияков в Волгу загонишь и танки в капусту порубишь.

Для портового рабочего, пусть и мастера, Федор Иванович оказался совсем не прост. Нет, мы еще повоюем…

– Артиллерист я, – объяснил Иванов. – Умею и с пушкой управляться, и с минометом, ну и с винтовкой, если надо. Наш взвод специально обучали против танков бороться.

– Это кстати, – заметил я. – Правда, будут ли у персов танки? По сценарию, они поднялись по Волге. Не на баржах же они танки везут?

– Отчего нет? – спросил Иванов. – На хорошую баржу пара-тройка танков без проблем влезет. А насчет сценариев – не говорил бы ты этих слов, парень.

– Почему?

– Война – она и есть война, не игрушки. На месте разберемся, что и как. Надо только в землю поглубже врыться – и ни танки, ни вертолеты нам не страшны. Окопаться-то нам дадут?

– Дадут, – сказал генерал, заходя в штабное купе. – После того, как приедем, ознакомитесь с местностью. Целый день на то, чтобы окопаться, а уж потом персы в атаку пойдут.

– Эх, не пропадем! – воскликнул казак. – Разрешите закурить, господин генерал?

– В тамбуре, – попросил я, предупреждая ответ генерала.

Когда казак вдоволь накурился, а мы с Ивановым обсудили скорость движения поезда – выходило, что к вечеру мы приедем в Царицын, даже если состав не будет сильно спешить, – генерал расстелил на столике карту.

– Оборонять будете левый берег, – сообщил он. – На правом – город, эвакуировать всех жителей невозможно.

– Так ведь биться в городе и в чистом поле – совсем разное дело, – заметил Чекунов.

– Согласен. Но ведь мы не станем прикрываться мирными жителями, а у персов приказ – гражданских не жалеть, город разрушать до основания.

– Зачем? – заинтересовался Иванов. – Дикие люди, дикие нравы?

– Тактическая задача, – пояснил генерал. – Конфликт развивался в штабах, вылазка персов преследует определенные цели. Сейчас мы отыграли у Объединенного Персидского государства значительную часть территории, создали угрозу для столицы – Тегерана. В настоящей войне персы могли бы предпринять рейд по тылам противника от отчаяния – без всякой пользы для себя, но с большими потерями для нас. А сейчас, если им удастся уничтожить два крупных города и условно перебить их население, мы должны будем согласиться пересмотреть результаты предыдущих действий. Такие результаты для нас неприемлемы.

– Почему неприемлемы? – спросил Чекунов. – Граждане ведь будут убиты только условно. Вряд ли кто-то из них это даже заметит.

– Хотя людские ресурсы сохраняются, представители Персии на законных основаниях могут потребовать переселить всех «условно убитых», а жилой фонд и предприятия – снести. Понятно, что удержать города они не смогут, но взорвать все при отступлении им помешать трудно. А на это правительство не пойдет – слишком велики экономические потери.

– И если результаты будут переиграны – куда отступят наши войска? На исходные позиции? – уточнил я.

– Да. Мы отдадим Баку, часть Дагестана. И, главное, Армения вновь попадет под власть Персии. Не будет решена главная проблема, из-за которой возник конфликт.

– А если остановим врага?

– Тогда, наверное, удастся разменять Астрахань на Баку. Мы вернем Персии этот город и часть нефтяных полей, дагестанские территории останутся у нас, проход на Армению – свободным, и там сохранится дружественное Российской Империи правительство.

– Значит, вцепимся в родную землю зубами! – воскликнул Чекунов. – Братьев-христиан в беде не бросим, хоть у нас разные дела с армянами случались – на Дону их всегда хватало.

Генерал не сдержал улыбки – как я понял, его позабавила непосредственность казака. Нет, не в армянах дело. Армия беспокоится прежде всего о своей судьбе, генеральный штаб стремится доказать свою компетентность, правительство пытается избавиться от головной боли, дипломаты хотят сохранить мир и не позволить нарушить Хартию – ведь из любого договора можно выйти! А политики разной ориентации постараются и поражение России использовать в своих целях – не все партии выступали за подписание Хартии, и противники «ограниченных конфликтов» в Думе и Сенате могут получить серьезные козыри. Если Россия выйдет из договора, неминуемы настоящие войны.

– Против каких сил нам предстоит сражаться? Вы обещали ответить на этот вопрос, когда мы сядем в поезд, – заметил я.

Уголки губ генерала едва заметно опустились.

– Да, вам придется несладко. Персам удалось добиться существенного преимущества на царицынском направлении – поэтому они и потребовали проведения контрольного боя именно здесь. В общем и целом… Мы точно не знаем, что они привезут на барже. Единственное требование наблюдательного совета – достоверность атаки. Об этом будут судить наблюдатели. Двух рот спецназа вам опасаться не стоит. Какое-то количество живой силы, несколько единиц бронетехники…

У Чекунова глаза полезли на лоб. Если «несколько единиц бронетехники» – это хотя бы два персидских танка «Барс» с динамической броней, шестидесятимиллиметровой гладкоствольной пушкой и крупнокалиберным пулеметом, а также приборами ночного видения, тепловыми визорами и двумя ракетами «земля-воздух» или «земля-земля», нам уже не поздоровится. А если их будет поддерживать хотя бы взвод пехоты? Уж взвод-то на баржу точно поместится, даже вместе с двумя танками!

– Нельзя ли уточнить прогноз штаба относительно количественного и качественного состава сил противника? – спросил я.

– По данным разведки и расчетам аналитиков, вам будут противостоять два взвода пехоты, тяжелый танк «Барс» с новейшей системой противоракетной обороны и динамической броней, плавающая боевая машина десанта «Евфрат» со сдвоенной скорострельной авиационной пушкой и форсированным двигателем, миномет, полевая пушка и огнеметный расчет.

– У нас-то что будет? – подал голос Федор Иванович. – Двенадцать автоматических винтовок – это славно, конечно. Пулемет дадут? Гранатометы? Пушки?

– В пулеметах недостатка нет. Крупнокалиберные «Вепри», пулеметы Дегтярева и неограниченный запас патронов в вашем распоряжении. Пушка – гладкоствольная, семидесятимиллиметровая, к ней – снаряды бронебойные и осколочные. Минометы дадим, если надо.

– А гранатометы? Гранаты? – спросил я.

– Этого возьмете, сколько захотите. РПГ-7, выстрелы к ним, ручные кумулятивные гранаты, осколочные… Но имейте в виду – вам нужно держать оборону на линии в полкилометра. Что станете таскать с собой – то ваше. Отобьют у вас пушку – новую никто не прикатит. Так же и с прочим оружием. Да и гранатомет каждому дать не получится. Что это за ополчение, в котором у каждого пулемет и гранатомет? Взвоют наблюдатели.

– Да мы понимаем, ваше благородие, – вздохнул казак.

– Патронами можем набить оружейный склад под завязку, – продолжил генерал. – Но если его захватят персы – а не надо забывать, что их больше, и возможность для маневра у них имеется, – они с новыми силами ударят по вам. Слабость персов именно в недостатке боеприпасов – много ли привезешь на барже?

– По тонне свинца на брата вполне хватит, – мрачно ответил Федор Иванович. – Нужно-то всего девять граммов – и точное попадание.

Поезд мчался по степи среди убранных хлебных полей. Родная Россия, священная земля, враг не ступал на нее долгие годы… Но, как оказалось, вторгнуться к нам с юга не так сложно. Наращивая ударные потенциалы на границах Китая, строя линии обороны на границах с Турцией, всеми силами развивая Тихоокеанский, Балтийский и Средиземноморский флоты, мы упустили из виду важное персидское направление. Волга, великая русская река, стала дорогой вторжения – пусть и виртуального…

– Мы должны уничтожить всех персов? – спросил я. – Сбросить их в Волгу?

Генерал посмотрел на меня с сочувствием. Словно и не русским он был, а расчетливым немцем или холодным англичанином.

– Мы не ставим перед отделением невыполнимых задач. Вам нужно продержаться два дня. После этого в город прибудут регулярные воинские части с Украины и из Сибири.

– Почему только через два дня? – изумился Чекунов. – А транспортные самолеты? А близлежащие гарнизоны?

– По условиям столкновения, близлежащие гарнизоны связаны боями. Аэродромы разрушены. Высадка десанта с воздуха нецелесообразна. К тому же транспортные самолеты будут сбиваться комплексами типа «Игла» с земли. Потери слишком велики, генеральный штаб не может на них пойти – в случае неудачи операции войска Персии поднимутся еще выше по Волге, дойдут до Саратова. Россия окажется рассеченной на две части. Китай может нанести удар по городам и предприятиям Урала и Дальнего Востока, Турция атакует Кавказ.

– Но Турция ведь не подписывала Хартию, – заметил я.

– Да, – кивнул генерал. – Но учитывать действия ее войск в регионе мы должны даже в виртуальных боях.

– Если мы продержимся два дня, какого подкрепления следует ожидать?

– На вашем плацдарме – два танка «Т-90», боевая машина пехоты, взвод десантников… Этими силами мы сметем персов в Волгу – даже если они успеют окопаться. Впрочем, полагаю, контрольного боя не понадобится, у них хватит достоинства признать поражение.

Ясно, почему генеральный штаб не торопится наполнить наш склад боеприпасами и оружием – если персы отобьют его у нас, а мы все же будем держаться, два их взвода вполне могут продолжить сражение против одного нашего, пусть и с поддержкой лучших в мире танков. Конфликт затянется, споров будет все больше.

– Никто не передумал? – спросил генерал. – Сердечный приступ или несчастный случай, чтобы ввести запасных игроков, мы вполне можем организовать…

– Игроков, – проворчал Федор Иванович. – И вы туда же, господин генерал… Мы – не шахматные фигурки. Нечто не понимаете?

– Извините, – смутился штабист.

– Да что уж там… Пенсию семье военную положат – и то радость, – вздохнул Иванов. – У меня детей трое да внуков шестеро. И всех выучить надо, в люди вывести. Капиталов-то у нас сроду не водилось – всё своим горбом. Ничего, постоим за землю русскую. И душе на пользу, и деток государство не забудет.

– Дети-то взрослые? – спросил казак.

– Младшему – четырнадцать лет, – ответил рабочий. – Ему жить…

Как оказалось, полигон, который нам предстояло защищать, был расположен на некотором удалении от Царицына, вверх по течению Волги. Река там была широкой, выжженная и сухая степь – ровной и пустынной. Только стояли десять больших палаток, поодаль от них – опустевшая деревня. Вдоль реки на некотором удалении тянулось железнодорожное полотно.

Палатки располагались метрах в двухстах от реки, немного дальше проходила железная дорога, за ней, еще метров через триста, на пригорке, стояла деревня. Наверное, так далеко от реки дома построили, чтобы уберечь от наводнений. Еще одна одинокая палатка торчала в полукилометре от деревни, среди кустов, на возвышении. Ее было едва видно – ткань выгорела и сливалась со степью.

– А и жарко здесь днем, – прокомментировал Федор Иванович. – Ни деревца… Несколько кустов, да и то – чахлых.

– Кусты – это хорошо, – заявил Чекунов. – Хоть какое-то прикрытие. В голом поле тяжелей бы пришлось.

– Да, там, где стоит палатка, предполагается проложить одну из линий обороны, – сказал генерал.

Солнце опускалось за Волгу, из палаточного городка навстречу нашему автобусу выходили люди – ополченцы, которые прибыли сюда раньше нас, военные разных званий и родов войск, консультанты, одетые в гражданское.

– Полковник Сысоев! – представился мужчина в камуфляже с нашитыми на него тряпичными зелеными звездочками. – Будем вместе бить персов. Ротмистр Волков? Хорунжий Чекунов? Рядовой Иванов?

– Так точно, – ответили мы по очереди.

– Располагайтесь. Крайняя палатка свободна, биотуалет за холмиком – вон та синяя будка, кухня в желтой палатке, душ – рядом.

Действительно, в лагере соорудили душ – поставили на металлических опорах вместительную, на пару кубометров, емкость с краном. Никакого брезента или занавесок, «кабинка» открыта со всех сторон. Наверное, женщин среди консультантов нет, стесняться некого. Походная обстановка, простые нравы.

Уже через полчаса мы знали всех товарищей. Возможно, кого-то и не запомнили сразу, но сами представились всем, и нас представили всем.

Два молодых сержанта, Семён Томилин и Лев Кузнецов, отслужили в армии недавно. На этом их сходство заканчивалось – Томилин был низеньким черноволосым крепышом, Кузнецов, напротив, высоким и худым. Служил он во флоте и работал на теплоходе, курсирующем по Волге, помощником капитана. Томилин исполнял обязанности мастера на каком-то заводе в Царицыне.

Григорий Старостин, поручик, полный мужчина лет сорока, владел большим участком земли, который сдавал в аренду, – то есть, говоря по-старому, был помещиком. В свободное время, которого у него хватало, писал стихи – об этом мы узнали от других ополченцев. По армейской специальности он был сапером – хорошая специальность, если нам разрешат ставить мины.

Егор Пальцев, терский казак, в меховой папахе и с густыми усами, сразу нашел общий язык с Чекуновым. Правда, общение их время от времени прерывалось дружеской перепалкой на тему, терские или донские казаки отважнее. За Дон говорила богатая история, у Терека был недавний опыт стычек с горскими народами.

Светловолосый Роман Калинин из Астрахани, лейтенант, менеджер среднего звена, был полноват. Что отличает многих резервистов – это быстрая потеря формы. Я и сам не слишком худ, в армии нагрузки были такими, что мускулы росли, а живот – нет. Сейчас питание не настолько сбалансировано, а бегать приходится меньше, кто бы что ни говорил про свою занятость на работе. Беготня беготне рознь.

Петр Гребенщиков и Матвей Семикопытов – рядовые. Один из деревни рядом с Царицыным, служит на машинно-тракторной станции, другой – из Ставрополя, водитель автобуса. Несмотря на сложную русскую фамилию, выглядел Семикопытов как представитель какого-то горского народа: вьющиеся темные волосы, большой нос, черные глаза.

И, наконец, Батыр Джальчинов – калмык. Возраст определить трудно, рядовой, чиновник из Элисты. Понятное дело, не худой. Должность как-то связана с сельским хозяйством. Танкист, водитель-механик. Только танка у нас, как это ни печально, нет. И персы нам свой вряд ли одолжат.

Мы свободно перемещались по лагерю, заглядывали друг к другу «на огонек». Я пошел в оружейную палатку. Помимо стрелкового оружия, здесь были и всякие полезные штуки – ракетницы с осветительными ракетами, два прибора ночного видения – больше нам не полагалось по пресловутому «регламенту боя», каски, фляжки для воды, медицинские комплекты, одеяла и обмундирование… Я подобрал себе гимнастерку защитного цвета, брюки, сапоги. Воевать в джинсах – неправильно. Генералы вручили мне новые погоны – четыре маленькие звезды на камуфляжном поле. Их еще надо было пришить…

На кухне всем наливали чай, кофе и даже, в умеренных дозах, красное вино – для снятия стресса и улучшения пищеварения. Еды было не просто вдоволь – чрезмерно много. Тушенка, сгущенное молоко, бисквиты, шоколад, консервированные фрукты и овощи, даже черная икра в переносном морозильнике – Астрахань рядом, осетров выбили не всех. Армия заботилась о нас. С голоду мы не умрем.

Когда наступили сумерки, завели дизель-генератор, и над лагерем загорелось несколько мощных фонарей. Из штабной палатки вынесли телевизор – в новостях рассказывали о предстоящем бое. Комментарии политиков были разными, но в целом – сдержанными. Осуждать действия генштаба, пока мы не проиграли, рано, восхищаться ими, даже если об этом журналистов сильно просили, пока мы не выиграли, не стоит. Легко потерять репутацию… Никаких картинок с места событий, никаких сведений об ополченцах – любая информация может быть использована противником.

Как я понял, среди штабных, которые крутились в лагере, главных было двое: генерал-лейтенант, который прибыл с нами, и генерал-полковник артиллерии – постарше, с властным лицом и порывистыми движениями. Голос его был громким, басовитым. В одиннадцать вечера нас собрали у штабной палатки, выключили телевизор и зачитали регламент «контрольного боя».

В десять утра завтрашнего дня нас покидают все вспомогательные силы и штабные офицеры. На вышках за Волгой занимают места наблюдатели из Китая и Японии. Еще раньше они должны убедиться, что нам не помогли вырыть окопы с помощью экскаваторов, выстроить долговременные огневые точки и разветвленную сеть подземных ходов. Мы имеем возможность окапываться и занимать позиции до вечера – после этого в любой момент на берег могут начать высадку персы.

По условиям, мы не должны стрелять в баржу – предполагается, что противник успешно высадился на берег и только после этого начал наступление. Персы могли закрепиться и окопаться на берегу, но наши консультанты не видели, зачем им это нужно: сбросить столь многочисленного врага в воду нам не под силу.

– Предлагаем вам следующую диспозицию, – заявил генерал-полковник, когда вопросы по условиям боя закончились. – Направление прорыва прикрывают две группы. Первая занимает позицию в деревне. Там мы устраиваем резервный склад вооружения. Другая группа роет разветвленную сеть фортификаций под прикрытием кустарника на возвышении неподалеку от мертвого русла – сейчас там стоит палатка. Таким образом, любая вражеская цель оказывается под перекрестным огнем. Пушку установим в одном из деревянных сараев, миномет – на возвышенности среди кустов. Основное легкое вооружение – гранатометы РПГ-7 и крупнокалиберные пулеметы «Вепрь», а также пулеметы Дегтярева.

– План представляется правильным, – согласился полковник Сысоев. – Только что им мешает еще с берега разметать деревню по бревнышку? У них превосходство в технике и вооружении.

– Уничтожить всю деревню огнем из танковых пушек или минометов противнику не позволит ограниченное количество боеприпасов, – объяснил генерал-лейтенант. – Китайские наблюдатели контролируют не только нас. Мы не знаем, что именно возьмут с собой персы, но снаряды объемного взрыва регламентом запрещены, кассетные боеприпасы и отравляющие вещества – тоже. Снарядов будет не так много, чтобы сровнять с землей всю деревню.

– Полный боекомплект танка – около сорока снарядов. Два комплекта – если будут два танка – восемьдесят… Неужели не хватит? – спросил я.

– Чтобы разрушить деревню? Нет. Тридцать домов, хозяйственные постройки. Попадания не абсолютно точны. Не каждый дом завалишь одним снарядом. А прятаться среди домов легко. К тому же мы надеемся, что танк все же будет один.

– В домах можно не только прятаться, но и гореть, – мрачно заметил Сысоев.

Возражать ему никто не стал.

– Разделите людей на две группы заранее, – продолжил генерал-полковник. – Полагаю, ротмистр Волков возьмет на себя оборону левого фланга, в деревне, а полковник Сысоев – бой на открытой позиции. Связь будете держать с помощью мобильных телефонов. Условиями это не запрещено, каждый резервист имеет телефон, тогда как раций на всех не хватит.

Батыр Джальчинов нервно рассмеялся:

– Я не взял с собой зарядное устройство. Как-то не подумал.

– Аппараты вам выдадут. В титановых корпусах, прорезиненные, с выделенными каналами. Дозвониться друг до друга проблемой не станет. Уж об этом ФАПСИ позаботится.

Спать не ложились долго. Ходили по полигону с фонарями, разбивались на группы, до хрипоты обсуждали, сколько и какого оружия нам нужно. В результате к моему отделению примкнули пожилой артиллерист Иванов, два казака, Чекунов и Пальцев, Батыр Джальчинов и поручик Григорий Старостин.

Нам выдали пулемет Дегтярева и пулемет «Вепрь», три гранатомета. Также в наше распоряжение поступила семидесятимиллиметровая безоткатная пушка. Миномет и еще два крупнокалиберных пулемета достались отделению полковника. Впрочем, легкий пулемет Дегтярева они тоже взяли.

Иванов умел управляться с пушкой, в подручные ему выделили Джальчинова и Старостина. Поручик после того, как пробьет десять, должен был заминировать поле, по которому будут наступать персы. Мин, однако, ему дали негусто – две противотанковые и пять противопехотных. Регламент боя, куда от него деться? Китайцы все проверяли…

Мы с казаками планировали осуществлять прикрытие пушки – если персы пойдут в штыковую атаку впереди танка. Снарядов с картечью у нас не было, только пятнадцать кумулятивных и пятнадцать осколочных – по три ящика. С пулеметом управится Чекунов, еще один пулемет останется в резерве, у Джальчинова, у Пальцева всегда будет наготове РПГ-7, а я обойдусь автоматической винтовкой и осколочными гранатами. Связка кумулятивных гранат будет в каждом окопе, осколочные гранаты носим при себе.

Отделение, которым руководил полковник, вооружилось, помимо пулеметов и миномета, тремя гранатометами. Сысоев методично проверял стрелковое оружие – нет ли изъянов, в порядке ли боеприпасы. Пока, сберегая наши силы, оружейный склад охраняли специально выделенные офицеры, которые покинут нас утром. Подозреваю, они были даже не из армии, а из контрразведки.

Когда время перевалило за полночь, мы с полковником спустились к Волге. Река неспешно катила воды к Каспийскому морю – туда, откуда придет завтра вечером смерть многих из нас. Луна во второй четверти тускло освещала степь.

– Думаю, нам предстоит не затяжной бой, а кинжальная дуэль, – сказал Сысоев, глядя на черную воду. – Или мы сможем сразу вывести из строя большую часть персов и схватимся с остальными на равных, или они нанесут мощный удар по нашим позициям и пройдут их, как пуля сквозь гнилое яблоко.

– Согласен. Но уничтожить шестьдесят человек разом мы не сможем, если они не будут идти на убой, как бараны. Да и танки не стоит сбрасывать со счета – танк легко подавит огнем пулеметные гнезда даже издалека.

– На вашу позицию, ротмистр, придется основной удар. Домики стоят как на ладони.

– А вас будут прикрывать только редкие кусты. Если они откроют плотный огонь из минометов, потерь не избежать – какие бы траншеи вы ни вырыли.

– Потерь не избежать в любом случае. Вопрос в том, сможем ли мы продержаться два дня?

– Сможем.

– И я в это верю, – кивнул Сысоев. – Странное ощущение, правда, ротмистр? Мне прежде приходилось стоять под пулями, но никогда не доводилось всеми фибрами души ощущать, что Родина смотрит на меня. Вся Россия… Именно на меня.

– Да, – согласился я. – Нам выпала большая честь.

– Как полагаете, в вашем отделении все люди надежны? Выполнят любой приказ?

– У меня нет оснований сомневаться в них. Казаки, как я полагаю, проверены долгой воинской службой, Иванов готов постоять за Родину – хоть и вспоминает постоянно о пенсии, что достанется его детям в случае гибели. Старостин – дворянин старой закалки. Слегка настораживает то, что он поэт, но у каждого – свои недостатки, как говорилось в одном американском фильме. Относительно калмыка сказать что-то сложно. Может сражаться отчаянно, а может забиться в окоп и не выходить оттуда до самой развязки. Я не сложил о нем определенного мнения. Но если учесть, что действительную службу он прошел, надеюсь, на него можно положиться.

– Вы в курсе, что регламент ведения боя предполагает сдачу в плен? – как-то криво усмехнулся полковник. – Правда, персы, чтобы не возиться с пленными, вполне могут их расстрелять. Но не думаю, что они это сделают. Наблюдатели…

– Что им наблюдатели? Слишком много поставлено на карту.

– Тоже верно. Но искушение у наших бойцов имеется.

– Чем сдаваться в плен, не проще ли отказаться от участия в бою сразу? Или сбежать за ограждение после начала боя?

– Ситуации возникают разные.

– А мы будем брать пленных?

– По обстоятельствам. Не думаю, что вы сможете выстрелить в безоружного человека, ротмистр, будь он хоть трижды врагом. Но сосредотачиваться на необходимости сохранить жизнь противникам я бы не стал.

– Разумеется.

Засыпал я долго – молился о том, чтобы Бог простил меня. Страшно быть убитым и страшно убивать. Может быть, кто-то может к этому привыкнуть – а я и привыкать не хочу. Раненая рука болела все меньше. Повязку я сменил, рана почти зажила. Как-то на удивление быстро – словно организм подключил для выздоровления все свои ресурсы. Говорят, на войне люди почти не болеют. Надеялся не подвести товарищей и я.

Копалось на берегу Волги легко. Земля была мягкой – наверное, много ила принесла сюда река во время разливов… Однако с каждым часом руки все больше уставали, на ладонях появились мозоли, глаза забивались песком. Раненая рука ныла. Товарищи гнали меня из окопов прочь – и я пошел помогать Старостину устанавливать мины. Тоже работа не из легких и к тому же нервная, но по крайней мере я научился чему-то новому. Пригодится ли?

Человек десять китайцев-инспекторов, приехавшие с утра, тщательно проверили место будущей схватки – не приготовлены ли здесь укрепления из железобетона, не взрыхлена ли экскаватором почва под окопы, не спрятана ли в кустах установка реактивного огня, нам не положенная? Осмотрев местность, они убрались за проволочное заграждение и линию оцепления. Проволока под током – чтобы на полигон не забрели животные или любопытные. А каждый из участников боя, сбежавший за ограждение, считается условно погибшим. Поэтому за проволокой для нас земли нет. Убежать – все равно что сдаться. Бросить товарищей – предательство.

Еще до приезда китайцев нас покинули все штабные офицеры и прочие военные. Сняли палатки, но душ и туалет оставили – наверное, регламент боя не настаивал на демонтаже подобных сооружений.

Заняли места на далеких вышках за Волгой и в степи наблюдатели, там же обосновались журналисты с отличной оптикой, представители штабов – а мы принялись копать. Иногда по очереди ходили на реку – полежать минут пять в теплой воде, обмыть грязь и пот, смочить волосы. Ничего героического в окапывании не было, эта работа помогала настроиться на нужный лад: мы делаем то, что нужно стране. Без сомнений и колебаний, не торопясь, надежно и слаженно.

Мое отделение вырыло несколько траншей перед домами и между дворами. Хотя стрелять можно из окон, деревянный дом – защита плохая, легко превращается в ловушку. Кирпичный сарай с тонкими стенами – тоже укрытие так себе. Земля укроет лучше. Окоп надежнее каменного дома.

Отделению полковника Сысоева приходилось тяжелее – им и укрыться в тени не получалось, а копать нужно было больше. Впрочем, земля им досталась мягче, чем в деревушке, – с песком, не утоптанная.

– Дома людям жаль, наверное, – вздохнул Иванов, когда мы вкатили пушку в деревянный сарай, предварительно расшив доски стены, обращенной к Волге. Теперь их можно было снять за минуту. – Сожгут все и порушат.

– Компенсацию жителям заплатили, – предположил Батыр. – Даже хорошо – можно переехать жить в город. Деревня здесь так себе, небогатая.

– Огородов не слишком много, – заметил Пальцев. – Наверное, рыбаки жили?

– Некоторые дома брошены давно, – добавил Чекунов. – Изжила себя деревня. В город все подались?

И правда, отчего жителям деревушки не сиделось на месте? Наверное, все же частный рыболовецкий промысел захирел, земли вокруг лежали незавидные – вот и уехали люди на поиски новой, счастливой жизни. Не так часто в России встретишь опустевшую деревню…

К двум часам дня основные траншеи были вырыты. Решили устроить получасовой перерыв. Я побрел к Сысоеву – посмотреть, как движутся дела там.

Полковник и его люди обустраивались основательно. Разветвленные траншеи позволяли без труда укрыться всем. Окопы, ложные окопы, позиции для гранатометчиков… Люди полковника успели пару раз сходить в деревню, разобрать ветхую избушку и сарай, соорудить перекрытую щель – для укрытия от минометного огня. Боеприпасы тоже частично перенесли.

– Справимся до шести вечера? – поинтересовался я.

– Должны справиться, – солидно кивнул полковник. – Надо еще избушку какую поплоше по бревнам раскатать – блиндаж устроить. И еще одну перекрытую щель. Зарываться – так зарываться. Копать тут – просто праздник. Песок податливый. Ваши люди помогут?

– Как без этого? Конечно, поможем.

– Еще бы одну траншею, между позициями.

– Это уже из области фантастики. Работы на пару дней. По сухому руслу добраться можно – ползком.

– Да… Нам бы ночь простоять, да день продержаться, – усмехнулся Сысоев. – Под вражеским обстрелом были, ротмистр?

– Нет, в боестолкновениях участвовать не доводилось. Под огонь попадал только на учениях.

– А я в свое время с китайцами по-настоящему воевал. В пограничных стычках, когда они через Амур перебраться хотели.

– На Даманском?

– Неподалеку.

– Да, врезали им тогда… Установку бы реактивного огня сюда.

– Хватит и пушки, – уверенно заявил Сысоев. – Пусть ваш Иванов потренируется. Наведет вхолостую, а то и стрельнет разок. Авось снарядов хватит. Сколько у нас снарядов?

– Три десятка.

– Вполне достаточно. Не успеете вы весь боезапас расстрелять. Или сразу подобьете танк, или он вашу пушку в клочья разнесет. Вместе с расчетом.

– Хорошо, полковник. Я отдам приказ разобрать избу, что похуже. Может, и у себя что-то наподобие долговременной заглубленной огневой точки устроить?

– Смотрите сами. На месте виднее.

Пулеметы работали четко. С позиций полковника простреливался весь полигон, а мы не могли достать только один участок за холмом. Туда я и предложил пальнуть из пушки Федору Иванову. Казаки поспешно сняли доски с передней стенки сарая.

Пожилой рабочий открыл ящик со снарядами и изменился в лице.

– Дела… – прошептал он.

– Что такое?

– Не тот ящик. В нем кумулятивные снаряды.

– Ну и что? Осколочные – в другом. Да можно и кумулятивным выстрелить – хотя, как я понимаю, взрыв зафиксировать будет трудно?

Иванов посмотрел на меня мрачно.

– Ты не видишь, командир? У этих снарядов нет взрывателей.

Я представлял, как должен выглядеть артиллерийский снаряд, лишь в общих чертах, поэтому подвоха сразу не заметил. Теперь форма снаряда и правда показалась мне незаконченной. А в ящике наличествовала пустая полость.

– Может быть, они лежат в другом?

Иванов открыл поочередно все ящики. Взрывателей не было ни в одном.

– Нас подставили, – сказал Пальцев, выглядывая из-за плеча рабочего.

– Кто?

– Штабные.

– Самим надо было все проверять! – воскликнул Чекунов.

Артиллерист покачал головой.

– Взрыватели были. Я смотрел.

– Когда?

– До того, как уехал последний грузовик. Когда мы осматривали оружие и отбирали снаряды. И потом, когда открывал один из ящиков. Думал, что сразу нужно отстрелять орудие. Но команды не поступило – и я пошел копать.

– То есть взрыватели исчезли уже после десяти утра?

– После.

Мы воззрились друг на друга. Кто украл взрыватели? Врагов здесь быть не могло – через оцепление и мышь не проскочит… Значит, взяли свои. Но это безумие! Или на полигоне все же прячется одинокий диверсант? Может, это предусматривают условия игры? И мы просто не в курсе?

Я достал мобильный телефон и набрал полковника. Тот ответил не сразу – видно, копал и не слышал сигнала.

– Чрезвычайное происшествие. Пропали все взрыватели к снарядам.

– Потерялись?

– Предположительно украдены. Надо срочно обсудить.

– Что тут обсуждать, ротмистр? – зарычал Сысоев. – Взрыватели не вернешь…

– Скорее всего это сделал кто-то из бойцов. А если так – он враг. И от него все время можно ожидать удара в спину.

– Сейчас подойду.

– Не ходите один, полковник.

– Хорошо, возьму с собой Семикопытова.

Я тем временем подозвал Джальчинова и Старостина, которые упорно рыли траншею между двумя низенькими избами.

Отделение полковника продолжало рыть оборонительные траншеи, а мы уселись в одной из покинутых избушек: все мои люди и Сысоев с Семикопытовым. Жаркий ветер врывался через разбитое оконце, темные доски потолка нависали над головой. В помещении было немного прохладнее, чем под палящим солнцем. Но быстро становилось душно – восемь мужчин, работавших до этого несколько часов не покладая рук, дышали тяжело и жадно.

– Значит, вы, ротмистр, полагаете, что кто-то взял взрыватели со злым умыслом? – уточнил полковник – не для меня, с ним мы тему уже обсуждали, – для всех.

– Именно так.

– И это – боец вашего отделения?

– Не факт. Бойцы вашего отделения наведывались в деревню не раз: за досками, бревнами, за боеприпасами, набрать воды в колодце.

– Верно, хотя им труднее было бы хозяйничать на оружейном складе. Времени здесь они проводили гораздо меньше. Почему же вы не выставили охрану около пушки?

Я усмехнулся.

– А вы, полковник, охраняете свои пулеметы?

Сысоев не стал пререкаться. Сейчас, когда нужно копать траншеи, не до осторожности. Да и кто мог подумать, что на наши позиции наведается диверсант?

– Возможно, на полигоне присутствует кто-то еще? – спросил Сысоев. – Вы высказывали и такую мысль, ротмистр?

– Такой вариант исключить нельзя – площадь большая, укрыться есть где. Но если следовать принципу бритвы Оккама, проще предположить, что в похищении взрывателей замешан кто-то из своих.

Поручик Старостин не выдержал первым, поднял руку, как в школе, и без паузы заявил:

– Господа, но ведь все мы в одной лодке! Снаряд из танкового орудия не станет разбирать, где свои, а где чужие. Да и не верю я в предательство товарищей!

– На войне всякое бывает, – заметил Сысоев. – И самое страшное даже не в отсутствии взрывателей…

– А в том, что мы постоянно рискуем получить удар в спину, – продолжил мысль полковника я. – Диверсант может вывести из строя оружие, бросить гранату в соседний окоп.

– Зачем это ему понадобится? – спросил Джальчинов. – Враги заплатили?

– Самый простой вариант, – кивнул полковник. – Но предательства совершаются и по другим причинам. Поэтому никаких вариантов отметать не станем.

– Копать надо, ваше благородие, – подал голос Чекунов. – Давайте мы будем окопы рыть, а начальство в вашем лице подумает – что делать дальше. Или нас перебьют до того, как мы успеем что-то понять.

– Верная мысль, боец, – согласился полковник. – Работайте – без пушки нам тяжко придется. А мы с ротмистром посидим здесь еще немного. Семикопытов! Запаситесь досками и выдвигайтесь на позиции нашего отделения.

– Есть!

Мы с полковником остались наедине.

– Если кто-то и взял детонаторы, то он из ваших, – сказал полковник. – Каким шустрым нужно быть, чтобы подобраться к ящикам, утащить взрыватели, да еще и спрятать их – чтобы никто не заметил! Взрыватель – предмет не слишком маленький.

– Но и не очень большой.

– В кармане тридцать взрывателей все равно не унесешь.

– Или Иванов ошибается, и взрывателей все-таки не было, – предположил я.

– Надеяться на это не стоит. Может, дед сознательно решил погибнуть смертью храбрых? Или записался в пацифисты?

– Зачем тогда заранее предупреждал о том, что пушка стала беззубой?

– Подвести не хочет. Вера не позволяет или понятия о чести своеобразные. Чужая душа – потемки. Он вообще кто?

– Рабочий в порту. По поводу того, что ему выпал жребий, не горевал. Семье, говорил, помощь выйдет – мы в поезде эту тему обсуждали.

– Ну, вот и повод, – хмыкнул Сысоев. – Наградных нам в случае победы сколько полагается? Две тысячи на брата?

– Я не интересовался.

– А я интересовался. Повышение звания, наградные, может, еще и орден дадут. Некоторым – посмертно. Медаль «За боевые заслуги», аттестат к ней – это как пить дать, если совсем явного предательства не случится. А погибнет боец – совсем другие расклады. Четыре тысячи разовая выплата, кроме того, пенсия жене пожизненно и несовершеннолетним до окончания учебы.

– Проще уж застраховаться и пулю в лоб себе пустить, – заметил я. – По крайней мере для страны полезнее. Деньги – хорошо, но что толку капитал приобрести, а честь потерять?

– Всякие обстоятельства бывают. – Сысоев прищурился. – Ведь за такую диверсию персы еще и приплатить могли.

– Не знаю, как вы, а я о том, что жребий мне выпал, позавчера узнал. Где уж персам успеть кого-то подкупить?

– Чего только в жизни не случается. Может быть, давно агент куплен был. Случается ведь?

– Среди граждан – крайне редко.

– И все же… Как полагаете, не найдем взрыватели?

– Поискать можно, будет ли толк? Только время зря тратить.

– Пушку надо на открытую позицию вывести, – предложил полковник. – Пусть враг боится. И первые выстрелы по ней произведет. Так я полагаю.

– Хорошая мысль, – согласился я. – Выиграем пару минут, когда атака начнется.

К шести вечера никаких взрывателей мы не нашли, хотя я обшарил заброшенные дома поблизости от склада оружия и вырытые траншеи, да и остальные пытались что-то найти. А кто-то, наверное, только делал вид, что ищет, потому что точно знал, где взрыватели. Поочередно ко мне подходили Чекунов и Пальцев, Старостин и Джальчинов, делились своими соображениями относительно случившегося. Только Иванов с остервенением рыл землю и предположений о затаившемся среди нас враге не выдвигал.

Некоторые бойцы прямо утверждали, что взрыватели мог спрятать сам Федор Иванович. Но не проще ли было нашему единственному артиллеристу испортить пушку или повредить снаряды не так явно? Может быть, и не проще. Со всем этим нужно возиться, а взрыватели ссыпал в мешок, кинул в яму, прикопал – и никто никогда их не найдет. Вся деревня перерыта…

Когда траншеи были готовы, пулеметные окопы оборудованы, позиции для гранатометчиков сооружены, мы выкатили пушку на пригорок. Для вида присыпали колеса землей, навалили несколько земляных холмиков – будто они прикрывают окопы – поставили рядом с пушкой два ящика со снарядами. Попадание, если снаряды сдетонируют, будет заметно и дезориентирует противника.

В шесть вечера каждый занял свою позицию. По правую руку от меня засел в траншее помещик Старостин, по левую – калмык Джальчинов. Батыру доверили пулемет Дегтярева, Старостину вручили РПГ-7.

Казаки расположились на краю деревни. Они планировали совершить вылазку с фланга, если танк пойдет прямиком на деревню, и подбить его из гранатомета выстрелом в боковую броню. В случае вылазки Иванов должен был занять позицию в пулеметном гнезде, сменив Чекунова.

Солнце клонилось к горизонту, но до заката оставалось много времени… Вполне достаточно, чтобы многие из нас заката не дождались.

Взгляды наши были устремлены на золотистые воды Волги. Вот-вот там появится баржа, причалит к берегу, и из нее повалят персы. Только после того, как судно отойдет от берега, мы сможем открыть огонь. Хватит ли выдержки у всех?

Минута тянулась за минутой, но персидский десант не появлялся. Люди начинали нервничать.

В кармане у меня зазвонил мобильный. Полковник Сысоев…

– Слушаю!

– Как настроение, ротмистр?

– Спасибо, господин полковник, настроение удовлетворительное. Ждем.

– Им ведь спешить некуда, Никита.

– Понимаю. Думаете, нападут ночью?

– Вряд ли. Приборов ночного видения у них мало, как и у нас, а местность мы знаем не в пример лучше. На рассвете – возможно.

– Предлагаете установить дежурство?

– Если в ближайшие полчаса враги не появятся – да. Мы все устали.

– А они отсыпаются у себя на барже.

– Скорее всего так, – согласился полковник.

– Послать наблюдателя на реку? С крыш река видна неплохо, но, возможно, что-то скрывается из поля зрения.

– Нет, полагаю, специальный наблюдатель нам не нужен. По регламенту персы могут беспрепятственно высадиться. Подойдут к берегу и будут стоять – мы не имеем права расстрелять баржу. А высадку начнут, когда захотят.

– Генеральный штаб заявит протест.

– Только на это и надежда. Ладно, ротмистр, ждем.

Сысоев прервал соединение. Я поднялся на чердак одной из избушек – облюбовал позицию там еще днем. Нечто похожее на баржу держалось примерно в километре ниже по течению реки. Но была ли это баржа противника или какое-то судно наблюдателей – сказать сложно. Прижимаясь к противоположному берегу Волги, шли теплоходы. Навигацию никто не отменял.

– Разрешаю покинуть окопы, – скомандовал я с чердака. – Далеко не разбредаемся, неприятель может появиться в любую минуту. Джальчинов, назначаетесь дежурным.

– И что мне делать? – совсем не по уставу подал голос Батыр.

– Следить за рекой. Можете подняться наверх – отсюда открывается прекрасный вид. В случае опасности дадите сигнал тревоги.

Отделение полковника тоже получило приказ отдыхать, но на виду бойцы не маячили. Вполне возможно, что с баржи за нами наблюдают в бинокль – незачем выдавать расположение позиций.

Прошел час, два. Десант не появлялся. С командованием мы связаться не могли – по регламенту боя у нас не было никакого командования. Мы получили приказ держать местность и должны остановить врага. Точка.

Я лежал на кровати в избушке, временно оборудованной под штабную, когда туда поспешно вошел Старостин.

– Нашли! – радостно заявил он.

– Взрыватели?

– Нет. Флаг. Бродили с Пальцевым по деревне, в одной из избушек открыли сундук – а там флаг. Ветхий, но от старости не рассыплется.

Поручик развернул передо мной бело-сине-красное полотнище.

– Вы предлагаете поднять флаг над нашей позицией?

– Да. Древко я сейчас смастерю – и вывесим над самой высокой крышей.

– Действуйте.

Солнце еще не зашло, когда в его последних лучах заплескался флаг Империи. Пусть отделению не выдали боевого знамени – оно нам и не было положено, – мы нашли его сами!

– Ура! – закричали казаки.

– Ура! – хриплым голосом крикнул из своего окопа Иванов.

– Ура! – протяжно затянул Джальчинов.

На позициях полковника наш флаг тоже заметили – раздались выстрелы в воздух и крики «ура». Сысоев позвонил еще раз.

– Выражаю благодарность за поднятие настроения личного состава.

– От вашего имени выражу благодарность поручику Старостину.

Наступала ночь. Персов не было.

Берег Волги неплохо просматривался в прибор ночного видения. Но на всякий случай примерно раз в полчаса мы пускали в воздух осветительную ракету. Она разрывала лунные сумерки, отражалась в водах реки – и гасла, оставляя после себя черноту, которая постепенно рассеивалась светом луны и звезд.

– Измором берут, – тихо сказал Иванов, с которым мы дежурили в паре. Ночью на одного наблюдателя надежда слабая – вдруг дрема одолеет?

– Сами у себя время отнимают – нам меньше продержаться придется. Или поломка на барже – полагаю, генеральный штаб торговался, требовал, чтобы баржа от Астрахани шла, если не с персидского берега. Мы окопы сами роем, так пусть и персов укачает.

– Хоть бы они вообще не приплыли.

– На это я бы надеяться не стал…

Иванов достал из нагрудного кармана пачку сигарет, распечатал, закурил.

– А я полагал, вы противник табачного дыма.

– Противник, – кивнул Федор, закашлявшись. – Но, говорят, успокаивает. Ребята из порта сигареты сунули, когда собирали сюда. Сам-то я почти никогда…

В воздухе раздался стрекот вертолетных винтов. Потом в небе вспыхнула осветительная ракета – похоже, ее пустили с вертолета, горизонтально к земле. Наблюдатели. Смотрят, не занимаемся ли мы чем-то неположенным? Так ведь за оцеплением стоим. Но оцепление-то наше, можно найти солдата, который глаза закроет. Только зачем? Еще окопов прокопать? Еды и боеприпасов у нас вдоволь – если не считать взрывателей для снарядов. Но запросить боеприпасы дополнительно нельзя. Дисквалифицируют.

– С танком что делать будем? – спросил я Иванова.

– Из гранатометов, что тут думать. А близко подберется – казаки ручную гранату кинут. Пальцев похвалялся, что он два танка так подбил.

– Где же это он ухитрился? На учениях?

– Не иначе. Не слышал, чтобы наша армия где-то с танками врукопашную билась.

Да, Россия в военном и техническом отношении превосходит все страны, лежащие по соседству. Кто может соперничать с нами? Британия? На море – несомненно, но сухопутная армия Британской империи гораздо слабее. Германия? У немцев слишком мало ресурсов, и колонии в Африке дела не спасают. Америка? Страна растет и развивается, техника там развита не хуже, чем у нас, а кое-где и лучше – но общих сухопутных границ нет. Танки с Аляски не пройдут через всю Канаду. Да и есть ли у нас на Аляске танки? Зачем они там нужны?

Иванов последний раз затянулся, отбросил окурок подальше от себя.

– Господин Волков, а вы в Бога веруете?

– Отчего спрашиваете, Федор?

– Так ведь страшно, ротмистр.

– Драться?

– Нет, умирать. Как нас там примут?

Я вздохнул.

– Ах, если бы приняли, Федор. Бог – свет, абсолютное добро. Нет никакого ада – в нас самих ад. Вот только не знаю, есть ли Бог. Это и страшно.

– Да как же нет? – степенно улыбнулся Иванов. – Кто ж тогда мир сотворил? Душой нас наделил? Чудеса миру явил? Кому храмы строят и осанну поют?

– А если нет никакой души, а мир наш – лишь флуктуация неведомой ткани мироздания? Возник мир, когда Большой Взрыв произошел, и сгинет в никуда, следа после себя не оставив. Все наши мучения, все подвиги, вся доброта и сострадание – всё зря. Игра природы, программа биологических компьютеров, созданных прихотью эволюции из комбинации атомов.

– И как вы с такими мыслями живете, господин Волков?

– Да нет, не живу я с этим, Фёдор. Сам хочу верить и доказательства ищу, что не напрасно все. Иногда кажется – поверил. А иногда – сомнения гложут. И страшно. Не за себя страшно. Какой-то из святых на муки в аду или небытие соглашался, лишь бы другие были способны к жизни вечной. Я не святой, но тоже так не отказался бы. Не за себя страшно – за цель жизни. Ведь если цели нет – ужаснее ничего и придумать нельзя.

– Есть цель, господин ротмистр.

– Есть ли?

– Точно вам говорю.

Повинуясь безотчетному порыву, мы обнялись.

– Ну, тогда и бояться нам нечего, – сказал я. – А какие грехи совершили – так то простится или отработается. В вечные муки не верю. Или блаженство, или небытие, или труд.

Край неба начал светлеть. Внизу по течению реки раздалось пыхтение. К берегу ползла баржа. Та самая. Мы не определили это по каким-то признакам, не вычислили, не получили экстренного сообщения. Мы просто знали.

* * *

Персидская баржа – черная, низко сидящая, с вязью арабских букв на борту – была приспособлена под высадку десанта. Не успела она пришвартоваться к берегу, как низкий борт открылся, с него упал широкий металлический трап, по которому на берег посыпались солдаты с автоматами и винтовками в руках. Отбежав от воды на десять—двадцать метров, они падали на землю, занимая оборону и прикрывая высадку. Действовали как на учениях. Сейчас это не настолько сложно – ведь нам запрещено стрелять.

Когда первое отделение заняло позиции на берегу, несколько человек укрепили трап, и по нему сползла боевая машина десанта «Евфрат» желто-зеленого цвета. Следом за ней опять побежали бойцы. Некоторые – в касках, у других головы перевязаны зелеными платками. Форма – не новая, желтая, выцветшая, под цвет степи вполне подходящая; поверх курток и рубашек навешено много боеприпасов. Все свое носи с собой…

Несколько солдат скатили по трапу пушку. Другие тащили нечто, напоминающее миномет. Еще солдаты – с ящиками. Как их все-таки много!

Грозное рычание сотрясло воздух – завелся танковый двигатель. Мощный, но стремительный силуэт «Барса» появился на трапе спустя минуту. Казалось, металлические мостки не выдержат тяжести. Баржа накренилась, но танк успешно съехал на песок, взревев, оседлал близлежащую высоту и замер, легонько поводя башней в разные стороны. Трап убрали, последние солдаты спрыгнули прямо в воду. Баржа поспешно отошла от берега.

Ни выстрела не раздалось с наших позиций, молчали автоматы и пушки противника. На противоположном берегу взвилась в воздух красная ракета. Сейчас начнется…

Танковая пушка выстрелила почти сразу – снаряд унесся в сторону наших позиций, взорвался среди домов. Персы целились по флагу. «Барс» тронулся с места и начал набирать обороты. Вылетел на то место, где вчера располагался палаточный лагерь, смял будку туалета, едва не опрокинул одиноко торчащий душ.

Рявкнули гранатометы отделения Сысоева – одна граната подняла столб воды, перелет; другая взорвалась среди персов, кто-то наверняка пострадал. В ответ заработала скорострельная пушка боевой машины десанта. Разрывные пули косили кусты на позициях полковника, но стрельба была неприцельной – «Евфрат» стремился подавить огневую активность врага плотностью огня. Неприятно, мешает, однако ничего страшного – вряд ли персам удалось в кого-то попасть. Отделение Сысоева зарылось глубоко.

Между тем танк двинулся на позиции полковника. Как мы и предполагали, взрытая земля не осталась незамеченной. Боевая машина десанта покатилась в нашу сторону. За ней цепью бежали автоматчики.

Чекунов подождал несколько секунд – «Евфрат» как раз поднялся на насыпь железной дороги – и ударил по нему из крупнокалиберного пулемета. Пули застучали по броне, в клочья разорвали одно из колес. Еще раз рявкнула пушка – на этот раз вступили в бой артиллеристы противника. Снаряд разорвался перед нашими окопами – осколки визжали, летя во все стороны, на каски сыпалась земля.

Персы подорвали несколько дымовых шашек, скрывая своих бойцов и технику на берегу. Танк развернулся и помчался к нам. Он уже преодолел железнодорожное полотно и сейчас повернулся к позициям Сысоева боком. Но для прицельного выстрела кумулятивной гранатой было далеко, а пулеметы не страшны и боковой броне «Барса».

Нехорошо, что они двинули танк на деревню. Перед позициями Сысоева – мины, есть небольшая вероятность, что танк подорвется. У нас, кроме гранатометов, нет ничего. Кстати, почему они игнорируют пушку? Скорее всего наше орудие не слишком заметно. Выкрашено в защитный цвет, людей вокруг нет, не стреляет… Эх, нам бы хоть пару снарядов! Жаль, подкалиберных не выделили – те без взрывателя, практически стальные чушки. Броню, может, и не пробьют – но башню оторвут, если удачно попасть. Да и гусеницу повредить – неплохо.

Персы выстрелили из пушки еще раз. Целились лучше – снаряд угодил в «штабную» избу, из которой я наблюдал за рекой несколько часов назад. Бревна разметало, начался пожар. Ничего, дымовая завеса не помешает и нам.

Чекунов вновь ударил из пулемета – автоматчики противника залегли. Танковая пушка выстрелила – снаряд упал рядом с нашей траншеей, землю ощутимо встряхнуло.

Наверное, мы зря разделились на два отделения. Сейчас нас сомнут. Просто сомнут…

– Держим оборону! – во весь голос, стараясь перекричать стрельбу и рев моторов, приказал я. – Подпустим танк ближе!

Пусть только подберется на расстояние броска. Противотанковых гранат у каждого по нескольку штук, и бросать их мы все умеем…

– Казаки говорят – Иванов сбежал, – прокричал из соседнего окопа Джальчинов. – По овражку.

Неужели все-таки старый рабочий украл взрыватели? Вовсе не для того, чтобы помочь персам, а для того, чтобы пушка оказалась бесполезной, и его не поставили главным орудийного расчета – тогда уж точно не сбежишь. И как мы сразу не догадались? Ведь вовсе не обязательно работать на кого-то. Можно работать и на себя. Сохранять свою жизнь – пусть и ценой чужих!

Не хотелось верить в предательство Федора, но все говорило в пользу этого. Одно утешало – в спину нам стрелять он вряд ли станет. Другие цели…

Я отбросил пустой магазин, вставил в АВК следующий. Сейчас персы подойдут ближе – и начнется.

Персидский танк сбавил скорость. Броня крепка, зачем приближаться? Наша вылазка вряд ли увенчается успехом – вокруг «Барса» много автоматчиков. А танк будет расстреливать наши позиции из пушки – и рано или поздно сровняет их с землей. Хотя штабисты и утверждали, что на всю деревню снарядов не хватит. Нет, на нашу долю, пожалуй, хватит…

Пальцев выстрелил из гранатомета. Не попал, а по окопу казаков открыли огонь из всех видов оружия: работал пулемет «Евфрата», стреляла с берега пушка, строчили автоматы пехоты. Разноголосый шум перекрыл гулкий выстрел орудия, на который персы отреагировали как-то странно – танк сорвался с места и понесся вдоль наших позиций, словно специально подставляя бок.

Старостин, засевший на правом фланге, кричал:

– Это наша пушка!

Действительно, маскировочную сеть сорвало с орудия выстрелом, и сейчас было отлично видно, как Иванов, сгорбившись за щитком, отчаянно крутит ручки наводки. Зачем он это делает? Ведь взрывателей все равно нет… Хочет попасть болванкой снаряда в гусеницу? Или просто вызывает огонь на себя, давая нам пространство для маневра?

– Стреляй! – закричал я Старостину. – Лупи по нему из гранатомета!

Поручик выскочил из окопа, поднял РПГ-7, выстрелил… Промахнулся. И упал, срезанный очередью.

Проклиная не вовремя поданную команду, я помчался по траншее. Молодой помещик лежал на насыпи окопа. Я схватил его за ногу, втянул в траншею, уложил на землю. Мертв. Пули прошили тело в нескольких местах. Одна пуля попала в голову. Никакой надежды, и пульс проверять не надо.

Гранатомет валялся чуть дальше… Его нужно достать. Втаскивая в окоп Старостина, я не слишком опасался получить пулю – и мне повезло. За гранатометом вылезать было страшно – по нашей траншее лупили так, что и автомат высунуть не получится. Пули взрывали насыпь, словно пытаясь пролезть в окоп под землей.

Еще один выстрел – не знаю, персидский танк или наша пушка… Хлопок гранатомета. Рев, крики, вой моторов, непрерывная стрельба. Рядом с траншеей упала мина.

А я непозволительно расслабился. «Голову поднять нельзя…» Увы, надо. Или нас перестреляют прямо здесь.

Оставив Старостина, которому я помочь не мог, вернулся в свой окоп, приподнял голову над насыпью. Пылала боевая машина десанта «Евфрат». Танк утюжил холм, на котором стояла пушка. Туда же перебежками двигались персы. Я вскинул автоматическую винтовку, дал очередь. Кто-то из персов упал. Еще очередь. Сменил магазин. Гранатомет Старостина достану чуть позже.

Зазудело в кармане. Мобильный.

Я присел на дно окопа, вынул трубку. На дисплее светилось: «Чекунов».

– Это Пальцев, – раздался прерываемый помехами голос из динамика. – Чекунов убит. Я взял его телефон.

– Сам цел?

– Контузило слегка. Держусь.

– Старостин убит. Что с Ивановым, знаешь?

– Нет. Танк накрыл его позицию осколочным. Сейчас утюжит там все.

– Видел. Отбой. Перезвоню.

Подозрительно замолчал Джальчинов… Тоже убит? Ох, как нехорошо… Персов мы положили совсем немного, а половина отделения выбита.

Я набрал номер полковника. Сысоев откликнулся мгновенно.

– Потери велики?

– Двое убиты, о двоих пока не знаю.

Сысоев выразился непечатно – впервые за время нашего знакомства.

– У вас все целы, полковник?

– Томилина поцарапало. Оружие держать может.

Позицию затягивало гарью. Дома в деревне пылали.

– Как будем действовать?

– Выдвигайтесь ко мне. Осторожно. Деревню персы захватят в любом случае. Будем биться здесь.

– Есть.

Я и сам думал пробиваться к отделению полковника. Надо собрать своих…

Джальчинов был присыпан землей. Сидел, прислонившись спиной к стенке окопа. Глаза закрыты, ноги вытянуты. Винтовка валяется рядом на земле.

– Батыр! Живой?

Калмык с трудом открыл глаза, взглянул на меня мутно, не ответил.

– Тебя контузило?!

– Не знаю… В голове гудит…

– Бери оружие, пробирайся овражком на позиции полковника. Наших почти всех положили. Вперед.

– Я не могу подняться…

– Это приказ! Вперед, солдат!

Джальчинов перевернулся, встал на четвереньки.

– Взять оружие! Ходу! Нас сейчас накроют!

Батыр подхватил винтовку, хотел взять пулемет, но я остановил его. С пулеметом не дойдет.

Высунувшись из окопа, я увидел персов в каких-то тридцати метрах от позиции. Вот и пулемет пригодится… Очередь, еще одна. Двое упали, один залег. Как это все-таки жестоко – играть в войну по-настоящему.

– Вперед, Дажльчинов! Враг рядом!

Калмык поднялся, спотыкаясь, побежал к ответвлению траншеи, ведущей за дома. Там неглубоко – перебираться можно только ползком. Дома вокруг горят… Но там нас не заметят.

Надо забрать Пальцева. Он – на самом краю. Можно просто позвонить – но нам с Батыром не разминуться в траншее. Пусть ползет.

Я вновь высунулся, дал длинную очередь по персам. Бешено орали на чужом языке командиры, но поднять бойцов в атаку не так-то легко. Умирать по-настоящему, когда война ведется только на бумаге, не хочется никому. Особенно если есть кому воевать. У нас другая ситуация, другое воспитание. Эх…

С позиций Сысоева палили часто и яростно. Время от времени ухал миномет. Пушка противника долго молчала – неужели накрыли? Хорошо бы.

На полдороге, там, где прежде располагалась позиция Иванова, я вновь высунулся и открыл огонь. Собаки! И чего вам не сидится в вашей Персии? Спросил и вспомнил – ведь это мы захватили Баку и движемся к Тегерану. Они только огрызаются. Но и мы ведь пришли на их землю не просто так, а поддерживая Армению. Сотни, тысячи действий привели к этому конфликту. И сейчас уже не поймешь, кто прав, а кто виноват. Мы должны держаться своей стороны. Без рассуждений и сомнений. Остальное – предательство.

«Барс» неожиданно развернулся и пополз к позициям Сысоева. Этого я понять не мог. Не добив нас, атаковать свежие силы? Или танкисты не хотят попасть под выстрел из гранатомета, который можно сделать из любого окна? Скопление домов для танка страшно…

Я оставил пулемет – того и гляди по позиции шарахнут из пушки, – прихватил свою АВК и направился дальше – в окоп Иванова. Нужно забрать Пальцева и уходить. Может быть, на обратном пути захватим пулемет. А если у казака сохранилось все оружие – и возвращаться не станем.

Из окопа Иванова я вновь дал очередь по персам, отщелкнул магазин АВК, взял другой – из тех, что принадлежали Федору Ивановичу. Его боеприпасы были аккуратно сложены на земляной полке в окопе. Веером выпустил все пули. Пусть боятся… Враг должен бояться, а мы – нет!

Когда присел, чтобы перезарядить винтовку, услышал сзади голос:

– Брось оружие, командир!

Осторожно обернувшись, я увидел смотрящее мне в спину дуло АВК.

– Что случилось, казак? – спросил я Пальцева, который держал меня на прицеле.

– Сдаваться будем, – коротко ответил тот.

– Зачем, казак? Граница рядом – беги за проволоку, никто тебя не остановит.

– Нет, офицер. У меня планы другие.

– Какие же?

– Не рассуждай и зубы мне не заговаривай, дворянин. Убивать тебя не хочу. А дернешься – изрешечу за милую душу. Но и тебе, и мне лучше будет, если ты жив останешься. Объяснять почему?

– Да.

– Персам пленные нужны. Для торга.

– Ясно. Я встану в рост?

– Поднимайся.

Стрелять по нашим траншеям перестали. Перестрелка шла только у окопов Сысоева, да и то плотность огня была невысока. Персы ждали. Значит, предатель сумел подать им знак. В том, что Пальцев – предатель, сомнений не осталось.

Я встал во весь рост, сделал шаг в сторону от винтовки. Что делать? Сдаваться я не могу ни при каких обстоятельствах, но получить пулю сейчас в мои планы тоже не входит. Этим я подведу товарищей, которые нуждаются в каждом стволе.

– Взрыватели спрятал ты?

– Ну, допустим.

– Зачем?

– Чтобы танк из пушки не подбили.

Логично. Но я имел в виду вовсе не это. Однако исповедоваться мне Пальцев вряд ли станет…

В моем кармане завибрировал мобильный. Казак вздрогнул – по-моему, он был готов спустить курок, сдержался только в последний момент.

– Я отвечу?

– Шутишь? – оскалился предатель.

Мой телефон замолчал, а тот, что был у Пальцева, загудел.

– Лицом на землю, офицер, – приказал казак. – Я поговорю. Может, это вовсе и не наш командир.

Стало быть, этот подлец держит связь с персами. Каким образом? Все линии связи наверняка контролируются ФАПСИ, разговоры записываются и прослушиваются. Мы ведь не на реальной войне. Здесь все по-другому – даже мобильная связь контролируется нашими. Или у персов есть какие-то суперпродвинутые хакеры, ухитрившиеся сломать наши сети или декодировать сигналы?

Спорить с Пальцевым сейчас не в моих интересах. Я послушался и лег. На земле кое-что было. Оброненная Ивановым осколочная граната, втоптанная в грязь. Все у него устроено очень аккуратно, каждая вещь – на своей полочке, а эта граната – на земле. Словно провидение мне ее послало. Или Федор Иванович, которого, наверное, уже нет в живых. Как только Пальцев начал разговор, я схватил гранату и выдернул чеку. Повернулся к предателю.

– Надеюсь, ты не будешь стрелять?

Тот держал винтовку одной рукой, палец – на спусковом крючке. Но обстоятельства изменились. Казак понял это и выругался, отключил телефон. Мне оставалось лишь отпустить скобу – и взорвемся мы оба. В узкой щели от осколков не спастись никому.

– Твои предложения, офицер?

– Сейчас я хочу разойтись с миром. Мы расстреляем тебя немного позже.

– Если я тебя отпущу, кинешь гранату мне вслед, – предположил казак. – По-твоему, я ведь не человек.

– А ты выстрелишь, как только поймешь, что успеешь спрятаться за угол. Нам надо учесть и такой вариант. Так что не спеши – у меня тоже нервы не железные.

Я увидел, что зубы Пальцева выбивают дробь. Он не хотел взрываться вместе со мной. Он боялся – знал, что выучка у офицеров хорошая и не старый еще ротмистр одолеет его в драке один на один.

– Дай слово чести, что не кинешь гранату, – и я тебя отпущу, – предложил казак.

– Только вот я не могу удовлетвориться твоим словом. Ты выстрелишь мне вслед.

Лоб покрыла испарина. Ах как не хочется умирать… Сколько этот подонок будет играть у меня на нервах? Как, в самом деле, разойтись?

Пальцев тихо сказал:

– Я отойду по траншее на десять шагов. Потом разбегаемся.

– Тогда я возьму свою винтовку. Ты будешь стрелять, я должен защитить себя.

– Идет. Но не поворачивай ее в мою сторону. Неосторожное движение – и я стреляю.

– Буду очень осторожен…

Подняв свою АВК, я сделал шаг в сторону Пальцева. Нам еще надо было разминуться. Тот отступил назад.

– Никаких резких движений! – предупредил я.

– Никаких резких движений, – эхом отозвался Пальцев. Телефон в его руке опять зазвонил.

– Расходимся…

Два шага назад, глядя в карие глаза казака, боковым зрением подмечая все вокруг; размышляя, в какую щель втиснуться, чтобы кинуть гранату. Я не давал слово чести, да и не знаю, сдержал ли бы его в этом случае. Пальцев выстрелит при первом удобном случае. Но пока мы в равном положении. Я бросаю – он стреляет. Он стреляет – я бросаю…

Уже пять шагов между нами. Чем больше расстояние, тем выгоднее казаку. Метров за семь-восемь он может уберечься от осколков, вжавшись в землю. Промахнуться из автоматической винтовки на таком расстоянии тяжело.

Шесть шагов. Семь. Восемь…

Пора!

Я коротким движением, без замаха швырнул гранату, падая лицом вниз. Пусть ближе к взрыву, но на голове у меня каска.

Пальцев не стал стрелять. С диким криком он выпрыгнул из траншеи. Словно взлетел. Со стороны персов послышалось несколько очередей. Потом – взрыв. Осколки, земля, пыль и гарь. Вроде бы я цел. Только землей присыпало порядочно.

Трясущимися руками я рвал с себя снаряженный магазин, вставлял в винтовку, передергивал затвор. Покажись мне, казак! Только покажись…

Он где-то наверху, если его не подстрелили персы. Или вернулся обратно в траншею…

Враги повсюду! Персы могут нагрянуть в любой момент, недобитый предатель бродит поблизости. Как только я добрался до бокового ответвления траншеи, пополз к домам. Уходить… Предупредить своих… Играть в дуэль с казаком сейчас, когда персы в каких-то двадцати метрах, – увольте.

Гортанная речь неподалеку. Очередь над головой. Заметили? Я юркнул за стену сарая. Рядом пылал дом.

Вокруг дымились развалины. В траншеях уже, наверное, хозяйничают персы. Что это? Бегство? Отступление? Я не убил предателя, я оставил позицию. Но я еще могу помочь своим. Если меня не убьют.

На окраину деревни мне удалось выбраться незамеченным. Думаю, прошло минут пять с того момента, как я расстался с Пальцевым, но не удивлюсь, если бы выяснилось, что я блуждал по развалинам час. «Барс» по-прежнему методично расстреливал позиции Сысоева. «Евфрат» дымился. Выстрелы Чекунова повредили его сильнее, чем представлялось сначала. Хорошо… Жаль только, что Чекунова уже нет.

Персы поднялись в атаку – но их встретил плотный пулеметный огонь. Пехотинцы залегли, танк прямой наводкой ударил по пулеметному гнезду – в ответ по нему выстрелили из гранатомета. Опять мимо! Неужели предатель успел сбить прицелы? Можно ли вообще сделать это на РПГ-7? Или у кого-то просто кривые руки и не слишком верный глаз?

Я пополз через степь. Заметят, не заметят? Доберусь ли до своих? Интересно, добрался ли Джальчинов?

Тем временем танк сдал назад. Огонь прекратился. В деревне уже хозяйничали персы – я видел зеленые повязки, мелькавшие среди горящих домов. Ищут меня? Просто так я не сдамся… Интересно, как они не заметят мою яркую форму в этой жухлой траве? Или она уже не яркая, а просто грязная?

– Переговора! Переговора! – разнеслось над степью. Кричали в мегафон. – Мы хватали ваш офицер! Вы сдаваетесь!

Полковник Сысоев, по всей видимости, дал команду прекратить огонь. Над степью повисла почти что тишина – рокот мотора, треск горящих изб не в счет…

К танку подтаскивали кого-то. Чекунов! Живой!

Как я мог поверить предателю! Если бы знать, что товарищ попал в плен. Но я был уверен, что его убили – персы ли, Пальцев… Поэтому сбежал сам. Надо было драться!

Казака привязали к танковой башне рядом с орудием. Живой щит.

– Вы не стрелять! – продолжал надрываться мегафон. – Ваш товарищ оставаться жив!

Как бы не так… Кодекс чести гласит: любой человек, захваченный в заложники, независимо от обстоятельств, считается мертвым. Власти и частные лица не должны пытаться спасти его путем уступок террористам – или врагам, как в этом случае. Такое же правило распространяется и на пленных.

– Товсь! – раздался рык полковника. – Прости нас, хорунжий!

Поразительно, но я услышал крик Сысоева. Потом сообразил, что ветер дует в мою сторону. Казак скорее всего не слышал ничего. Но он знает устав…

Танк двинулся вперед. Прости нас, Господи…

Я поднялся на колено и открыл огонь по вражеским пехотинцам. И тут танк словно подняло на столбе огня. Сработала противотанковая мина, поставленная Старостиным! Спасибо тебе, друг. Тебе уже ничто не поможет, но ты помог нам.

Я продолжал стрелять. И тут меня опрокинуло на землю, вырвало из рук винтовку. Попали. В глазах темнело, по телу расползалась предательская слабость. Встать, попробовать выстрелить еще раз. Нет, невмоготу…

Очнулся от боли. Меня тащили. Над степью грохотали выстрелы.

Кто меня тащит? Куда?

С трудом разлепив глаза, я увидел небо. Мутное, затянутое дымом. Дым был повсюду – высоко в воздухе, над землей. Только плотность его менялась. Надо мной маячило бледное пятно – девичье личико.

– Ты кто? – прохрипел я. Соображалось с трудом.

– Мария. Молчи, капитан, молчи. Береги силы. Сейчас, уже скоро.

Еще несколько рывков – и мы упали в траншею. Да что же это? Откуда тут траншея? Откуда эта Мария? Что со мной? Почему она назвала меня капитаном?

Я думал, что в укрытии девушка успокоится, а то и исчезнет – неоткуда здесь было ей взяться, – но она вновь потащила меня, уже по траншее. Боль структурировалась. Болела грудь и раненная прежде рука. Тяжко…

Свет начал меркнуть. Мы оказались в перекрытой щели. Кажется, ее отрыл Старостин, соединив с отдельно стоящим погребом в одном из подворий.

– Сейчас, сейчас, – шептала девушка. – Переждем. Перестанут стрелять, я вызову подмогу, отнесем тебя к хирургу.

– Долго ждать, – хмыкнул я. – Полтора дня еще.

– Почему полтора дня?

Ответить я не успел. Послышался страшный грохот, землю тряхнуло – и я потерял сознание, в который раз за последние несколько минут.

Очнулся, когда девушка поднесла к моим губам фляжку с водой – овальную, алюминиевую, где только нашла такую? Пить очень хотелось, и я с трудом напился – даже глотать было больно. Вода оказалась странного вкуса, и после того, как я утолил жажду, мне стало очень тоскливо.

В укрытии царил полумрак – свет попадал внутрь через неплотно пригнанные доски двери. И все же я мог разглядеть свою спасительницу. Выцветшая гимнастерка цвета хаки, такая же юбка, черные потертые сапоги. Пахло от девушки какими-то дешевыми, но приятными духами – кажется, ландышем. А еще – гарью и потом. В целом пахло приятно. Запахом живого человека…

– Как вы здесь оказались? – прошептал я.

– Заметила вас, подползла.

– Я не о том… Откуда вы взялись на полигоне?

– На каком полигоне, капитан? Тут не учения. Идет война! Вам память совсем отшибло? Бедненький…

– Война? – переспросил я. – Ну да, война…

– Лезут немцы, лезут, – глядя в одну точку, проговорила Мария. – И когда это кончится? Но ведь остановим мы их, капитан? Остановим? За Волгу им пути нет?

И тут мне стало по-настоящему страшно. Когда в меня целился Пальцев, особого страха я не испытал. Да, умирать не хотелось, но тогда опасность была видимой и реальной. А эта сумасшедшая девушка, невесть как попавшая на полигон… Рассказывает о немцах… Какие немцы? Где? Последний раз мы воевали с ними в прошлом веке. Впрочем, в Поволжье немцев хватает и сейчас, но кто же станет с ними воевать? Да и одета девушка странно. Откуда у нее гимнастерка? Странные, не похожие ни на что погоны. Сумка с красным крестом… Почему она в сапогах, а не в ботинках, даже если предпочитает стиль «милитари»?

– Перевязать вас надо, капитан, – заявила девушка. – Сейчас бинты достану…

– Обезболивающее есть? – спросил я.

– Морфий? Нет, не положено.

– Какой морфий, детка? О чем ты? Стандартное обезболивающее! Армейский пакет! Да у меня же в куртке он должен быть. Посмотри в нагрудном кармане.

Девушка приблизилась. Совсем молоденькая и хорошенькая к тому же. Прямые черные волосы, собранные в хвостик…

– Здесь только обломки, капитан. Пуля разнесла коробочку вдребезги. Все пропиталось кровью.

Значит, крови не боится. Привычная. А гимнастерку и правда надо снимать. Чуть позже…

– Почему ты называешь меня капитаном, Маша?

– Так ведь четыре звездочки на погоне. Капитан, – робко улыбнулась девушка. – Или вы моряк? Из морской пехоты?

– Нет, я пехотинец. Давай остановим кровь.

Маша неведомо откуда вытащила скальпель, аккуратно разрезала гимнастерку. В одном месте, в другом, постоянно тормоша меня, переворачивая с боку на бок. Опять стало больно, и я отключился.

* * *

В себя я пришел перебинтованный. Пахло йодом. Лежал я на земле, точнее – на шинели. Маша присела рядом.

– Температура поднимается, товарищ капитан. Нехорошо. А у меня нет ничего жаропонижающего. Как вас зовут? Я ведь и не спросила.

– Никита. Никита Волков.

– Автомат у вас интересный был. Его выстрелом разнесло. Трофейный?

– Нет, Машенька, наш.

– Самая новая разработка?

– Есть и новее. Ты кем работаешь, Маша?

– А я не работаю. После медицинского училища сразу на фронт попросилась.

Мне ничего не было ясно. Но я решил принять правила игры.

– Почему не в госпитале служишь, а на передовой, под огнем?

– Так уж сложилось, – потупила глаза девушка. – Не поладила кое с кем. Знаете, бывает…

– Раненых с поля боя должны выносить мужчины-санитары. Разве нет?

– Кто же воевать тогда будет? Раненых таскать и девчонкам под силу. А вы воюйте.

Откуда-то с новой силой потянуло гарью. Как бы нам не задохнуться в этом погребе.

– Уходить надо, Маша. Тебе надо уходить. Я пережду.

– Нет, товарищ капитан. Я вас не брошу.

Что это за обращение – «товарищ» и на «вы»? Пытается шутить? Сама боится? И что она, в конце концов, здесь делает?

– Это приказ, Мария. Уходите. Немедленно.

– Медсестры не в вашем подчинении, товарищ капитан. Да и засыпало землянку. Дверь не открывается, я хотела выглянуть. А щель бревнами завалило. Из пушки соседний дом разнесли.

– Что ж, значит, судьба.

Сил спорить у меня не было. Я попытался перевернуться на бок. Получилось, хоть и с трудом. На полу на куске брезента заметил черную коробочку и наушники. Да это же плеер Старостина! Поручик оставил его в укрытии. И правильно – в окопе нужно слушать звуки боя. Музыка отвлекает и может погубить. Но лучше бы он оставил здесь пакет первой помощи…

– Вы поспите, товарищ капитан.

– Давай на «ты», Мария? Мне неудобно – не настолько я тебя старше. А ты мне еще и жизнь спасла.

– Хорошо, давай на «ты», Никита. А что жизнь спасла – так для того ведь я и служу. Да и громко это сказано. Ты, может, и без меня выбрался бы.

– Мне и правда память отшибло, наверное. Не помню, как я здесь очутился, – солгал я. – Ты из какого подразделения?

– Из медсанбата, откуда же еще? Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия. А ты не наш, что ли? Откуда? Из сто девяносто шестой стрелковой?

– Не помню. Не знаю.

Девушка подозрительно взглянула на меня, наморщила лобик.

– Что-то хоть помнишь? Призвали тебя когда?

– Да вот буквально несколько дней назад.

– А до этого что же? По брони на заводе работал?

– Не на заводе. В градоуправлении.

– А… Из Москвы?

– Нет, из Ростова. А ты откуда?

– Из Кривого Рога. На Украине. Немцы его давно уже захватили.

– Так мы с немцами воюем, Маша?

– С фашистами. – Лицо девушки стало еще более настороженным. Словно она ожидала от меня какого-то подвоха.

– Но фашисты же вроде в Италии? Слово итальянское…

– И в Германии тоже фашисты. Ты спи, капитан. Спи. Потом поговорим.

– Нет, спать я не хочу. Вдруг враги нагрянут? Хоть какое-то оружие у тебя есть?

– Нет.

– Клинок мой тоже в поле остался?

– Не знаю. Не видела. Автомат покорежило, больше ничего не заметила.

Толку от серебряной шпаги мне сейчас не было никакого, вряд ли я смог бы вытащить ее из ножен, но потеря меня очень огорчила. Если придется умереть – не хотелось делать это как безродному псу, безоружному.

– Посмотри, может, найдется что-то в укрытии? И подай мне, пожалуйста, плеер – он, наверное, работает.

Мария поднялась, прошла в другой угол землянки, наклонилась. Хорошая фигурка, но ведь совсем еще девчонка… Куда ей на себе бойцов с поля боя вытаскивать? Кто такое придумать мог?

Вернулась с гранатой в руке. Граната была странной – большой, гладкой. И не противотанковая, но и противопехотных таких я не встречал. Может быть, персидская? Но откуда она здесь могла взяться?

– А плеер, Машенька?

– Что это такое, Никита?

Мне опять стало не по себе. Как молодая девушка может не знать, что такое плеер?

– Ты его не заметила? Вон коробочка в углу.

Девушка дала мне коробочку и наушники.

– Рация? – восхитилась она. – Или миноискатель? Не может быть рация такой маленькой!

Не может? Почему же не может? У Старостина какой-то старорежимный плеер, с компакт-дисками, внушительных, я бы сказал, размеров. Я бы себе купил цифровой, если бы имел привычку слушать на улице музыку, раз в пять меньше. Но на вкус и цвет товарищей нет.

– Это проигрыватель, – ожидая, что девушка рассмеется, объяснил я. – Слушать музыку. И, кстати, где-то у меня был телефон. Совсем забыл… Надо позвонить своим.

Действительно, с этой суетой, с Машей, которая меня то удивляла, то пугала, я перестал ориентироваться в ситуации. Чего проще – достать трубку и позвонить Сысоеву? Им сейчас не до меня – но может быть, я смогу встать? И надо предупредить их, что на полигоне гражданские… Хотя какая же Маша гражданская? Утверждает, что служит… Ничего не поймешь!

Пошарив по карманам, телефона я не нашел. Неужели выпал?

Мария смотрела на меня жалостливо.

– Совсем тебе плохо, Никитушка. Разве может телефон в кармане помещаться? Нет у нас линии связи. И телефона нет. Но ничего, наши высоту отобьют – выберемся.

Спрашивать, зачем нашим отбивать высоту, я не стал. Бесполезно. Эта девушка не имеет ни малейшего понятия о том, что творится здесь. Или я действительно потерял память и воображаю невесть что, а мы вовсе не в степях под Царицыным и воюем не с ограниченным контингентом персов, а с Германией или с Италией. Правда, невероятно, что немецкие или любые другие европейские войска дошли до Волги – а значит, мы на Днепре, или на Дунае, или на Висле…

– За Волгой сейчас спокойно, – словно специально опровергая мои умозаключения, проговорила Мария. – Урожай собрали, который остался, жара спала. Скоро дожди пойдут – и завязнут немцы. Зима заморозит, стужа скует…

Я включил плеер. Старостин нарезал диски сам – рассказывал об этом еще перед боем, совал мне плеер. Но настроения не было… Первой заиграла песня «Мельницы».

Позабытые стынут колодцы,

Выцвел вереск на мили окрест,

И смотрю я, как катится солнце

По холодному склону небес,

Теряя остатки тепла…

Мария смотрела на меня с нескрываемым удивлением. Я поманил ее пальцем и протянул наушники.

– Надень.

Девушка слушала, боясь проронить слово. Спустя минуту из глаз покатились слезы.

– Что это? – спросила она. – Какая песня?

– «Дракон».

– Никогда не слышала. А певица?

– Хелависа.

– Немка? Или голландка?

– Русская, кажется. Псевдоним.

– Что за радиостанция?

– Проигрыватель, – объяснил я. – Если хочешь, можем послушать еще раз.

– Ты меня разыгрываешь.

Нарезка диска Старостина была причудливой. Песни мешались беспорядочно. Сейчас из наушников неслась «Living next door to Alice». Это уж точно не для нашей землянки…

– Нет, не разыгрываю.

– Как можно уместить проигрыватель в такой коробочке? А звук… Какой чистый звук!

– Ты понимаешь в радиотехнике и музыке? – улыбнулся я.

– Училась в музыкальной школе. По классу скрипки.

– Я тоже когда-то ходил – только на фортепиано. С отвращением.

– Почему? Не любишь музыку?

– Слушать и играть самому – не одно и то же.

Мария задумалась. Хорошенькое личико побледнело еще больше. Наушники она вернула мне.

– Ты – чужой, Никита. Ты – не красный офицер.

– Нет, не красный, – не стал спорить я. – Русский. А что означает «красный»?

– Не прикидывайся!

– Я и правда не знаю.

– Ты – из дореволюционной России. И погоны у тебя не наши. Звезды не те.

Революция? Что она имеет в виду? Переворот, когда от власти был отстранен император Александр? Или принятие новой Конституции в 1878 году? Не беспорядки же 1898 года? Шума тогда было много, но строй сохранился, и гражданское общество только укрепилось…

– А когда была революция?

– В семнадцатом году.

– В тысяча девятьсот семнадцатом?

– Конечно! Ты меня пугаешь, Никита! Или только и ждешь, чтобы выдать врагам?

Маша выглядела очень испуганной. Казалось, шевельнусь я сейчас – и она закричит.

– Не забывайте, что я гражданин, Мария. Офицер. Русский офицер. Как вы могли подумать, что я способен выдать вас кому бы то ни было? Если я смогу держать в руках шпагу, то буду защищать вас до последней капли крови.

– Ничего не понимаю, – прошептала девушка. – Я могла бы понять, будь вы из прошлого. Но эта винтовка… Проигрыватель… Неужели я сама попала в будущее? Тогда я совсем не понимаю, что случилось со страной? Немцы захватили Россию? Белогвардейцы вернулись? Вы ведь не из простых, Никита, я сразу поняла. Но это ведь случается – дворяне тоже служат в армии. Иногда.

– Дворяне служат иногда? – изумился я. – А кто же служит постоянно?

– Дети рабочих и крестьян. Пролетариат.

– Зачем же служить в армии детям рабочих, если они собираются продолжать ремесло отца?

– Чтобы защитить страну.

– Этим должны заниматься профессионалы, которыми и являются дворяне… Граждане…

Мне стало зябко. Лицо девушки плыло перед глазами. Словно почувствовав мое состояние, она положила мне на лоб ледяную ладонь. Я невольно поморщился.

– Да у тебя жар, Никита! Сейчас накрою тебя шинелью. Ты спи, спи. Ничего не бойся… – Голос девушки прерывался. – Я тебя не выдам. Все равно не выдам.

Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. Когда очнулся, понял, что не могу больше спать. Мария дремала в углу, свернувшись калачиком на каких-то тряпках. Ей было холодно. Я, шатаясь, добрался до двери, толкнул ее. Не поддалась. Тогда я припал к щели, пытаясь разглядеть что-то снаружи.

Бой продолжался. Дым, казалось, стоял до самого неба. По полю ползли танки – тяжелые, угловатые, с крестами на башнях. Следом за ними бежали солдаты в серой форме. В них стреляли из окопов на берегу реки. Плотность огня защищавшихся оставляла желать лучшего… Но один танк с крестом на башне уже дымился. Может быть, это подбитый нами «Барс»? Нет, очертания совсем другие.

Я вернулся в свой угол, позвал:

– Иди сюда, Машенька! Под шинелью хватит места двоим.

– Боялась потревожить твои раны, – ответила сонная девушка, переходя в мой угол и опускаясь на брезент. – Прости, разморило… Ты можешь ходить? Уйдешь далеко?

– Не знаю. Драться пока точно не смогу.

– Об этом речи быть не может… Наверху стреляют?

– Да. Там, похоже, столкнулись несколько дивизий. Танки, самолеты, сотни людей. До горизонта, сколько хватает глаз.

– Великая война. Страшная война, – кивнула Мария. И запела:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Девичий голосок звучал под низким деревянным потолком нежно и решительно. Слова и мелодия рвали душу. Я был потрясен. А когда она запела припев, даже мурашки по коже побежали.

И сейчас я заметил: землянка словно бы стала другой. Стены укреплены крашеными досками, под потолком болтается фонарь «летучая мышь» – такие я видел только на картинках, их заправляли керосином. В углу – два ящика из-под патронов, маркировка – незнакомая. А у меня никак не спадал жар…

– Нужны антибиотики, – прошептал я. – Антибиотиков тоже нет?

– Пенициллин – только в госпитале.

– До госпиталя я не доберусь никогда.

– Почему? – тревожно спросила девушка.

– Знаю. Просто знаю. Нет никакого госпиталя. Нет сто шестьдесят девятой дивизии. И тебя, Мария, нет.

– Я есть. Вот. – Она положила руку на мое плечо.

Рука была местами нежная, почти детская, местами – огрубевшая, со стертой кожей. Я осторожно поцеловал тонкие пальцы, улыбнулся.

– Значит, тогда нет меня. Ты – милая девушка с Великой войны, а я – офицер Великой России. Той России, которая никогда не допустит врага до Волги.

– Почему тогда ты воюешь здесь? Как мы могли встретиться?

– Потому что так надо. Отдыхай, Маша. Послушай музыку…

Протянув девушке наушники плеера, я нажал на кнопку воспроизведения. В безумной подборке Старостина, казалось, имелось все. Я слышал, как из дальней дали запел Бутусов:

Я просыпаюсь в холодном поту,

Я просыпаюсь в кошмарном бреду,

Как будто дом наш залило водой

И что в живых остались только мы с тобой.

И что над нами километры воды,

И над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих,

Я лежу в темноте…

– Скоро ночь, – сказала Маша. – Можно попытаться выбраться наружу. Если бы ты мог идти…

– Волгу мне все равно не переплыть. И за проволоку нельзя.

– За какую проволоку?

– Боюсь, ты не поймешь. Я и сам не понимаю…

– О каком клинке ты говорил, Никита? Что за клинок? Мне кажется, я видела какие-то ножны в поле, когда тащила тебя. Кортик? Сабля?

– Наверное, это была моя шпага.

– Шпага? – Лицо девушки вытянулось. – Но их ведь не носят уже сто лет.

– Почему?

– Как – почему? Когда появились пистолеты, шпаги стали никому не нужны. Даже Пушкин стрелялся на дуэли на пистолетах, а не бился шпагой.

– Пушкин стрелял из пистолета? – Я был потрясен. – И кого-то убил?

Мария посмотрела на меня укоризненно.

– Плохо так шутить, Никита.

– Извини… Но я не предполагал, что Пушкин мог в кого-то стрелять. Сама мысль об этом кажется мне дикой.

– Зато в него стреляли. И убили на Черной речке. Говорят, что Дантес надел кольчугу, и пуля Александра Сергеевича не смогла причинить ему вреда.

– Не дай нам Бог такого, – невпопад заметил я, имея в виду, что преждевременная смерть поэта могла бы изменить историю России. Ведь я знал, что Пушкин дожил до глубокой старости. Поэт не только «глаголом жег сердца людей» – он сделал много для принятия Конституции, которая действует и сейчас.

Мария уснула. Я лежал, пытаясь не слишком дрожать. По стенам пробегали сполохи. Может быть, это рябило у меня в глазах.

Когда-то давно я читал о взаимопроникновении миров. О том, что обитаемых и мертвых вселенных – бесчисленное множество. Некоторые миры совсем рядом с нами – рукой подать. По них мы бродим в своих снах…

Может быть, и Маша – из другого мира? Такого, где хрупкие девчонки воюют наравне с мужчинами, где русские бьются с немцами, а не с персами, где в сумке у медсестры – не набор антибиотиков и обезболивающего, а бинт и пузырек с йодом… Но как она попала к нам? Или как я попал к ним? Во сне? В бреду? Вдыхая пороховую гарь вместо наркотика?

Но вот она, Маша, лежит рядом со мной, греет теплым боком, пахнет ландышем. И я не валяюсь в поле, не попал в лапы к персам, не распят на броне, как Чекунов, а добрался до укрытия в землянке. А снаружи – чужие танки.

Тоска… Какая тоска! Как можно жить в мире, где подло убили Пушкина, где граждане ходят без шпаг, но с пистолетами, как в Америке, где женщины оказываются под огнем противника… Похоже, и техника в этом мире развита куда меньше. Мария не знала, что такое плеер, говорила о пенициллине и морфии – как будто и не знала о синтетических антибиотиках и таком разнообразном перечне наркотических препаратов… Наверное, она и об ЛСД не слышала. Впрочем, что толку, что я слышал? Не пробовал и не собираюсь. Но морфий – это как-то приземленно.

Пуля, разбившая коробку с лекарствами… Может быть, она занесла мне в кровь наркотик, который, причудливо смешавшись с другими препаратами, породил странные видения? Нет, такого не бывает. Что же происходит? Взаимопроникновение миров? Перенос в пространстве и во времени? Или эта землянка – такой же сон, как вся моя жизнь?

Тишина была долгой, а потом в дверь заколотили, закричали на немецком языке. «Летучая мышь» коптила под потолком.

Маша проснулась сразу, рывком села, крепко сжала мою руку:

– Они увидели свет! Сейчас выбьют дверь, бросят гранату!

– Как они ее выбьют, когда дверь открывается наружу?

Загрохотал автомат, полетели во все стороны щепки.

– Только не сдаться живыми! – прошептала Маша. В глазах ее был ужас. – Ты взорвешь гранату?

– Нет, если потребуется, ее взорвешь ты, – ответил я, подталкивая тяжелый цилиндрик к девушке. – Но не спеши. Не спеши…

Я поднялся на ноги. И как Мария осматривала наше убежище? На стене, на вбитом в глину колышке висела шпага Старостина. Не серебряный клинок, но оружие очень достойное. Прошлый век, ручная работа.

Из ножен шпага выходила почти бесшумно. Сталь золотилась в неверном свете «летучей мыши».

– Что это? – пискнула Маша. – Что ты намерен делать?

– Уничтожить врага.

Подниматься по лестнице оказалось не так трудно, как в прошлый раз. Двое немцев – серая форма, орлы на фуражках – возились с дверью. Мародеры, не иначе. Проделали в досках дыру, но гранату бросать не спешили. Выламывали не слишком крепкие доски одну за другой. Значит, надеялись поживиться хозяйскими припасами. Не ожидали, что здесь скрывается воин.

Удар снизу – и первый немец осел возле двери. Второй замахал руками, подхватил винтовку с примкнутым штыком. Ткнул меня. В другое время я бы без труда уклонился. Но сейчас двигался слишком медленно. Успел только закрыться раненой рукой и ударил. Воин должен уметь нанести удар даже смертельно раненный.

Начал заваливаться на землю.

– Нет, Никита, нет! – кричала Маша. – Не умирай!

– Уходи. Уходи к своим, – успел сказать я.

Не помню, как я оказался в госпитале. Палата была огромной и светлой, потолок – высоким, простыни – белоснежными. Они слегка похрустывали, когда я поворачивал голову.

Доктора, медсестры, санитарки, казалось, чередой проплывали мимо. Уколы делали не больно, перевязки – аккуратно. Думать не хотелось ни о чем.

Медицинский персонал начал разговаривать со мной через пару дней после того, как я оказался в госпитале. Или я начал слышать и понимать их через пару дней. А примерно через неделю меня посетили двое в штатском – серые пятна на фоне стерильной белизны. У одного из гражданских тускло пламенел на лацкане пиджака рубиновый ромб – посетитель был мастером довольно известной школы фехтования.

– Никита Васильевич, извините, что мы беспокоим вас, но комиссия генерального штаба требует ваших показаний.

– Значит, вы представляете комиссию?

– Так точно.

Имен своих они не назвали, а я не стал интересоваться. Мы встречаемся по долгу службу – к чему лишние церемонии?

– Что бы вы хотели знать? – Подозреваю, мой голос звучал равнодушно и отстраненно.

– Как развивались события на позиции вашего отделения после того, как ее покинул Батыр Джальчинов? Почему вы сказали, что Чекунов убит, когда оказалось, что его взяли в плен? Как попал в плен Пальцев?

Сдержанно усмехнувшись, я спросил:

– Вы подозреваете меня в предательстве?

– Нет. Такой вариант исключается. Но некоторые вопросы ставят комиссию в тупик. Аналитики не могут дать законченную и непротиворечивую версию событий. А ваш бой у Царицына наверняка войдет в учебники истории и военной тактики.

– Прямо-таки в учебники? По-моему, вы нам льстите… Во всяком случае, мне.

– Нет. Вы сделали важное и нужное дело.

Будь по-вашему… Я коротко рассказал о своей стычке с Пальцевым, о том, что видел после того, как пытался пробиться на позицию Сысоева. Закончил тем, что меня подстрелили.

– Пальцев оказался вовсе не Пальцевым, – пояснил мастер школы рубинового ромба. – Его подменили.

– Пришельцы из других миров? – спросил я совершенно серьезно.

– Очень хорошо, что чувство юмора к вам возвращается, – кисло улыбнулся другой мужчина. – Вряд ли все было настолько сложно. Поработала персидская резидентура или купленные ею люди. Но с этим мы разберемся.

– Его поймали?

– Нашли тело. Он был убит, чьим выстрелом – сказать сложно. Но тело лежало у самого берега Волги.

– С какой стороны?

На меня посмотрели как на сумасшедшего. А я только сейчас понял, что землянка, в которой мы прятались с Машей, была на правом берегу Волги. И тогда это меня ничуть не смутило.

– Нам не совсем ясно другое – как удалось выжить вам? – поинтересовался военный с рубиновым ромбом. – Кто вас перевязал?

– Вы не нашли Марию?

– Какую Марию? – Оба посетителя насторожились.

– Девушку. Медсестру. Она мне и помогла.

– Никаких девушек на полигоне не было и быть не могло. Тем более – медсестер.

– Тогда и говорить не о чем. Значит, она привиделась мне в бреду.

– Но бинты… Вы были перевязаны такими бинтами, которые не используются ни в русской, ни в персидской армии. Мы получили заключение экспертов-криминалистов.

– Даже на экспертизу отправили?

– Мы были обязаны…

– Не могу дать объяснение этому факту. Откуда взялись бинты, я понятия не имею. Хотя очень хотел бы знать. А где вы меня обнаружили?

– Китайские наблюдатели нашли вас около траншеи, соединяющей ваши позиции и полуразрушенный подвал. В руке вы сжимали окровавленную шпагу. Рядом не было никого. Кстати, ваш клинок тоже нашли – в поле, метрах в трехстах от вас.

– И в подвале никого не было? Вы проверили?

– Все осмотрели очень внимательно. Искали труп рядового Иванова. Но так и не нашли. Мы были уверены, что вы тоже погибли. Вообще говоря, к тому шло – два дня без помощи выдержит не каждый.

– Мне помогали.

– Кто?

– Не знаю. Тот, кто перебинтовал меня, кто дал напиться, кто помог не сойти с ума и не замерзнуть.

– Замерзнуть летом? В Царицыне? – удивился мужчина с рубиновым ромбом.

– Да, мне было очень холодно… Почти все время.

– А откуда появилась колотая рана у вас на руке?

– Не знаю. Не помню.

Рассказывать о немцах было просто глупо. Попасть из военного госпиталя в клинику для умалишенных – увольте.

– Приятно было пообщаться с вами. Вы не станете возражать, если мы навестим вас позже?

– Конечно. Приходите, когда вам будет угодно. Кто из ополченцев уцелел?

– Больше половины, – ответил мужчина без знака фехтовальной школы. – Ваши товарищи продержались два дня. Отделение Сысоева потеряло лейтенанта Калинина и рядового Семикопытова. Из ваших в живых остался Джальчинов. Чекунов тоже в госпитале.

– Неужели? Очень рад такой новости!

– Его сильно контузило – и персы бросили его в степи. Потом одумались и отнесли к барже, в медицинскую палатку. Когда срок боя вышел, выдали его нам. За это им простили не слишком джентльменское поведение. О лже-Пальцеве мы тактично не вспоминали. Они – тоже.

– Прикрывать танковую броню пленным – не лучшая идея.

– Хорошо то, что хорошо закончилось. Русские не мстят без нужды.

– Кстати о мести. Наши танки сбросили персов в Волгу?

– До этого не дошло. Без поддержки бронетехники противник не смог взять укрепления Сысоева. По истечении срока боя противник признал свое поражение. Миссия была выполнена силами вашего отделения. Вы – герои.

– Не все, – вздохнул я. – К сожалению, не все.

Из госпиталя меня выписали в сентябре. Стояла прекрасная тихая осень – жара спала, но степи были полны теплом.

Почти все ополченцы разъехались по домам; каждый зашел навестить нас с Чекуновым – тот, как оказалось, лежал в соседней палате. Я много спал, гулял по двору госпиталя, иногда смотрел телевизор. С Максимом мы встречались редко – казак был плох, да и мне не хотелось общаться ни с кем. Отдохну, вернусь домой – тогда другое дело. Хотя кто знает?

Дженни писала из Америки бумажные письма, которые передавали авиапочтой: я не подходил к компьютеру, забросил интернет – он был таким ненастоящим… Я отвечал ей изредка. На душе было тревожно. Словно и не кончилась война.

Перед самым отъездом я решил прогуляться по Царицыну. С Мамаева кургана открывался замечательный вид на вытянувшийся вдоль реки город. Поля на западе лежали в дымке, мощные тракторы пахали стерню. Мне отчего-то казалось, что это ползут к Волге вражеские танки. Раны не болели – болело сердце.

Платиновые часы, врученные главнокомандующим, мерно тикали в кармане, отсчитывая уходящие секунды. Минута за минутой, час за часом – наш мир шел вперед. А где-то и время идет по-другому, и самые страшные бои еще впереди…

Я еще раз проверил билет на самолет: вылет из Царицына 11 сентября 1942 года в пятнадцать тридцать пять, прибытие в Ростов – шестнадцать двадцать. Нина обещала приготовить роскошный ужин. Генеральную уборку она уже сделала.

Ах как бы я хотел пригласить на этот ужин Марию! Показать ей, как мы живем, чего достигли. Просто обогреть и накормить – ведь она согревала меня, заботилась обо мне, даже не зная, кто я такой и чего от меня ждать, а сама, наверное, не всегда ела досыта. Но двери между мирами открываются редко и совсем не случайно…

Надеюсь, когда-нибудь мы все же встретимся. Лет через пятьдесят, в двадцать первом веке, когда люди не только выйдут в космос, но и смогут заглянуть в параллельные миры, похожие на наш и полностью от него отличные.

Пусть мне будет за восемьдесят – я все равно буду стремиться знать, как устроена Вселенная. Это не проходит с годами. Ведь мы живем для того, чтобы хоть немного приподнять покров тайн мироздания – здесь и сейчас.

В других мирах все мы – любящие и любимые, отрицающие и сомневающиеся, потерявшие и ищущие – встретимся непременно. И встреча наша будет счастливой.

Notes

1

Все перечисленные знаки демонстрируют ранг мастера одной из известных фехтовальных школ, которых насчитывается в России около тридцати.

2

Content

Евгений Николаевич Гаркушев
Кодекс чести

Глава 1 Дженни

Глава 2 Шериф

Глава 3 Жребий

Notes