Сергей Синякин

Странствующие гости табора

1.

Семь разноцветных пыльных кибиток лениво тащились по степной дороге.

Лошади неторопливо мели копытами теплую пыль, а цыганский барон, сидевший в первой кибитке, ждал появления деревни, чтобы на глаз определить, стоит разбиваться около нее или будет лучше, если они проследуют без остановки. Усатый возница меланхолично напевал, изредка пощелкивая вожжами по крутым потным спинам лошадей, над которыми вились мошки.

Бричка мэ черава. Баш паш манжэ, гожинько, Мэ збагава. Ай, э, дай, на-най Тана, дам-да-ра, тэ-нэ Ай, на-нэ, нэ-на-нэ. Неприхотливая мелодия сопровождалась стуком копыт по сухой земле, скрипом осей, шелестом брезента кибиток и негромкими разговорами их обитателей.

Весна была, самый конец, когда кончаются дожди, сохнет земля, принявшая в свое чрево зерно будущих урожаев, и вылетают из летков пчелы, уставшие за зиму от безделья и стосковавшиеся по цветам. А в степи уже открыл розово-желтые пасти львиный зев, душно зацвел в балочках розово-белый горошек, и шиповник раскрылся розовым цветом навстречу приближающемуся лету.

Ай, сыр о чаво Ев э грэнца. Грэн традэла Табуница, на-нэ. Мэ прэ грандэ На дыхава, Каждонес лэс Парувава.

[1]
Что и говорить, бесконечна дорога, полна земля странствий, до которых падка и податлива цыганская душа. Сколько странствует по земле цыган, столько видит он в своей жизни, кочуя из страны в страну, знакомясь с чужыми и чуждыми ему обычаями и нравами, украшая бедный свой язык непривычными чужими словами, а земля раскрывается ему, как раскрывается женщина любимому, как открывается глазами звезд ночное небо пытливому и жадному взгляду. Пылит табор, скрипят оси, смотрят на цыганские странствия звезды с высоты, солнце жарит потные конские спины, и не кончается дорога - ведь цыганские странствия бесконечны, и когда навсегда уходит к Богу

[2] пожившая свое душа цыгана, ступают на вечную дорогу дети, а за ними внуки, а там уж и внуки внуков - им тоже приходится познать бесконечный путь.
Как не петь по дороге, ведь ты никогда не знаешь, куда он приведет тебя, этот бесконечный путь - к горьким дням несчастий или сладкому меду удач? Вот и поет цыган, философски осмысливая путь, что остался за спиной, и вглядываясь в тронутую знойным маревом полосу горизонта. Бродяги и пастухи всегда поют - песня скрашивает однообразие пути. Слова песен бесхитростно просты, как душа любого бродяги, которому не сидится на месте.

- А что, цхуро

[3], - спросил Челеб Оглы, - бывал ли ты раньше в этих местах?
- Как не бывать, - отозвался старый Палыш. - Места здесь благодатные, цыганами не исхоженные, поэтому к приезжим людям относятся без опаски. Здесь дома на замки не закрывают - накинут щеколду, палочкой заткнут, вот и заперто. Но лазить в дома - не вздумай. Поймают тебя эти гаджо - так не задумываясь на вилы поднимут.

- А лошади, лошади у них есть? - нетерпеливо спросил барон.

- Живут здесь казаки, - кивнул возница. - А это такое племя, уважаемый, что не может оно без лошадей. Здесь по югу течет река Дон, на западе Хопер берега распростер, и земли хорошие, без урожаев каждый год не обходится. Засухи только часто бывают. Но тут уж ничего не поделаешь - степь! Сейчас станица откроется, сам увидишь, как здесь люди живут, ай, хорошо они здесь живут - бархатные поддевки носят, плисовые штаны и на сапоги дегтя не жалеют.

- А коли так, - подумал вслух Челеб Оглы, - хорошо они к своим лошадям относятся, берегут их. У таких лошадей воровать - себе дороже выйдет. Ничего, бабы гаданием заработают, а там, глядишь, бо

лее благодатные места пойдут. Пусть дегтя будет поменьше, да поддевки богаче!

Ближе к вечеру у кудрявой от зеленых кленов станицы встали табором. Встали хорошо - рядом с прудом, заросшим камышом и чаканом, на темной воде глянцево зеленели кувшинки и расходились круги от играющей рыбы.

Пока мужчины и подростки выстраивали повозки да ставили шатры, детвора увела распряженных коней в уже синеющее сумерками поле. Челеб покуривал трубку, душа его была преисполнена молчаливого восхищения картиной, вдруг открывшейся барону: в сгущавшихся сумерках по зеленому лугу с призывным ржанием бродили кони, с небес падали медленные августовские звезды, а из станицы доносилась протяжная и печальная местная мелодия. Кто-то далекий, но ощущающий мир так же, как воспринимал его уже стареющий барон, играл на гармони, и гармонь печалилась и вздыхала вслед его печали.

Цхуро уже развели в центре табора костры и гремели котлами, доставался из мешков рис, готовился чай для крепкой вечерней заварки, и Знатка возвращалась с луга к табору с ворохом трав, которые сложила в приподнятый подол верхней юбки. А у одного из костров опытные щипачи уже учили глупую молодежь, как незаметно и удачно облегчить глупца, избавив от ненужных денег. Учили на совесть - шлепки подзатыльников за обычные для начинающих неудачи слышались беспрерывно.

В большой повозке под войлочным пологом ворочался и вздыхал Гость.

Не у каждого табора бывает Гость, тот табор, к которому он прибьется, будет много ездить, много увидит в странствиях и не будет знать неудач и голода. Когда в таборе есть Гость, можно рискнуть и на большое дело, Гость поможет и глаза кому надо отведет.

- А что, Челеб, - весело сказал неслышно подошедший удачливый Мамэн, - сделаем здесь большую скамейку?

[4]
- Утро покажет, - не оборачиваясь, сказал Челеб.

А у костров уже повизгивали и смеялись, начинались неторопливые разговоры, и совсем недалеко было то время, когда старая Знатка поведет неторопливый рассказ о далекой цыганской родине, до которой столько конных переходов, что при жизни уже не дойти и после смерти никак не добраться. Находилась она за высокими страшными горами в долине двух рек, которые впадали в великий и теплый океан, и были там зеленые луга и дома из настоящего красного кирпича, и окна из прозрачного стекла, и цыгане тогда не бродили по свету, а жили себе сладко и приятно, даже у последнего бедняка было не меньше четырех лошадей, и женщины ходили в парче с золотыми серьгами и монистами, а у мужчин к тридцати годам был полон рот золотых зубов.

[5] Но только грянул однажды гром с небес, поплавились и превратились в стекло кирпичные дома, а люди просто сгорали бесследно, те же, кто выжил, бросались в воду и бежали из разоренных городов, бежали так далеко, что, когда прошло время великого страха, никто уже не помнил, куда надо возвращаться. И такая боль будет в словах Знатки, что многие заплачут, а потом будут петь печально и негромко, кое-кто даже не уснет до следующего утра.
Челеб тоже в детстве слушал эту сказку. И плакал.

Теперь он воспринимал ее гораздо спокойнее - привык.

2.

Утро едва тронуло краем своих губ степь, а гадалки уже пошли по деревне навстречу выгоняемым из хлевов коровам. Ушла с ними и Знатка. Не гадать, хотя и это она умела лучше других, другие у нее были способы заработать табору на жизнь, хотя бы тэлав про драп, что означает «взять на корешок». Еще заранее Знатка заготавливает причудливо изогнутые белые корни березок, сушит их на солнце, режет на кусочки и заворачивает в разноцветные тряпочки. А потом идет с заготовленными корешками по деревне. Если кому-то надо приворожить милого, Знатка дает женщине корешок, чтобы носила она его за пазухой. Дур на свете много, и дают они за эти корешки большие деньги. Самое смешное, что многим из них снадобье и в самом деле помогает - мужчины начинают обращать внимание, неверные мужья домой возвращаются, чужие мужья свой дом забывают.

Убежала вслед за цыганками и детвора.

Челеб дал им наказ ничего не трогать чужого, а чтобы наказ воспринимался лучше, посек неслухов кнутом. Не в наказание за возможное прегрешение, нет. Детская душа потемки, пойди додумайся, что в голову тому или иному ребенку придет. Кнутом он их охаживал для того, чтобы наставления старшего не забывали.

Некоторое время Челеб смотрел вслед убегающим визжащим детям, потом повернулся и пошел в табор. Стреноженные кони паслись неподалеку, благо луг был широк и сочной травы на нем хватало. Мужчины занимались хозяйственными делами - кто-то втулки колес дегтем смазывал, кто-то сыромять на тонкие ремешки резал, а самые решительные уже разожгли огонь в походной кузне - новые подковы ковать для дальней дороги.

К Гостю Челеб заходить не стал. Захочет увидеть - сам позовет. Зов этот воспринимался негромким шепотом, который слышал один барон. Остальные про Гостя знали, но видеть его им запрещалось, поэтому в разговорах между собой обитатели табора Гостя описывали по-разному, иной раз до смешного доходило: кто-то представлял Гостя как маленькую бурую свинку, а кто-то - как пятицветного петуха, несущего зеленые яйца удачи. Но только Челеб знал, как Гость выглядит на самом деле, однако никому этого не рассказывал. Не хотелось. Он прошелся по берегу, увидел груды пустых рачьих панцирей и клешней, обрывки плавников и подсыхающие головы рыбин - следы ночного пиршества Гостя. Гулял по берегу и не только по берегу, тому свидетельство - остовы обитателей пруда.

Место располагало к длительной стоянке, но что-то подсказывало Челебу, что долго они здесь не задержатся. И это было понятно - Гость звал в дорогу, торопился добраться до одному ему ведомого места конечной стоянки. Не той, что ожидает цыгана в конце жизни, а той, которую наметил для себя Гость.

Табор жил своей жизнью. Старухи, которым было уже не под силу бегать по селу и приставать к прохожим с гаданиями, сушили одеяла и подушки на жарком солнце, наводили порядок в кибитках, чистили принесенную ночью с полей картошку, кипятили в котлах воду для своих маленьких постирушек. Челеб любил, когда в таборе все в порядке, когда каждый при деле, тогда можно и своими делами заняться. А главные задачи цыганского барона - руководить людьми и воспитывать, чтобы дело их шло на пользу всему табору, чтобы никто не утаивал заработанного или украденного, чтобы думал прежде всего не о своей пользе, а обо всем таборе.

Ближе к обеду в табор пришел милиционер в белой полотняной гимнастерке с красными петлицами. Появился у табора неожиданно, как панытко

[6]. Присел на уткнувшуюся в землю оглоблю, повертел в руках кучу свидетельств о рождении и справок, выданных сельскими советами на родившихся в таборе детей, бросил их Челебу на колени.
- Где намыл? - только и спросил он.

- Ты большой начальник, - сказал Челеб, собирая упавшие на землю документы. - У тебя большая умная голова. Она не зря носит фуражку с лакированным козырьком. Ты все правильно понимаешь. Откуда документы у тех, кто родился в степи и всосал с молоком печальный вкус полыни и сладость донника?

- Ты мне зубы не заговаривай! - строго сказал милиционер. - Бедными прикидываетесь, а у самих бабы в золоте ходят!

- Медь, - сказал Челеб. - Самоварная медь это золото. А что настоящее - от бабок и прабабок осталось.

- Хотел бы я посидеть у того самовара, - сверкнул сизым холодным зубом милиционер. - Коней у кого увели?

У Челеба и на еще не украденных лошадей справки были, что же говорить о тех, которые рядом с табором щипали траву? Но спорить он не стал. Наспхандэпэ дылэноса

[7], иначе сам в накладе останешься! Так гласят полевые законы цыган. Только глупый и недальновидный человек станет ссориться с властью: тот, кто собой представляет закон, не всегда справедлив, но всегда окажется прав.
Челеб дал ему пятьдесят рублей. Большие деньги, но с таким человеком иначе нельзя. Милиционер пошуршал купюрой, посмотрел ее на свет и медленно спрятал в карман.

- Смотрите, - предупредил он, поднимаясь с оглобли. - Я на своей земле воровства не потерплю!

- Ты лучше лошадей посчитай, - посоветовал Челеб. - Чтобы потом никто не сказал, что угнали мы какую-нибудь из вашей деревни.

- Сам знаю, что делать, - сказал милиционер. - Будете тащить, быстро всех мужиков в кугутайку

[8] отправлю!
Но все-таки постоял, пересчитывая вороные, белые, пегие и рыжие бока коней, что паслись в поле. Долго считал, даже губами для верности шевелил, потом махнул рукой и пошел в деревню, похлопывая ладонью по желтой кобуре, довольный собой, своим умным разговором с бароном и случившейся удачей дня.

А навстречу ему уже возвращались цыганки, впереди которых бежала и возилась в пыли босоногая и загорелая до черноты детвора. И сразу весело зазвякала в таборе посуда. Потянуло сытным запахом кулеша, запахло свежими лепешками, и дети, словно галчата, запрыгали вокруг старух в надежде получить вкусный кусочек еще до общей трапезы.

Одноглазая Нанэ уже подоила кобылицу и сейчас стояла, выжидающе глядя на Челеба, с жестяной банкой молока в сухих темных руках. Банка была от белого американского солидола, такого жирного и сладкого, что вместо масла его намазывали на хлеб прошлой зимой. Теперь осталась лишь пустая банка, которую использовали для хозяйственных нужд. Челеб взял у старухи желтую жестяную посудину, залез на сиденье брички, сунул под покров полога молоко и терпеливо дождался, пока не полегчает. Гость сыто вздохнул, издал легкий ухающий звук, и Челеб забрал у него опустевшую банку. Отдал банку повеселевшей На-нэ, посидел немного, ожидая, не выскажет ли Гость каких-нибудь желаний, и как обычно не дождался. Махнул рукой, чтобы залили в поставленную на попа бочку воды из пруда, пошел дальше, зная, что подростки дело сделают, а в кибитку заглядывать не станут, чтобы не ослепнуть.

Подошел Мамэн, поскрипывая сапогами. Звук был неприятным, словно Мамэн на протезах ходил.

- Смазал бы сапоги, - посоветовал Челеб.

- Богатая деревня, - пропуская его слова мимо ушей, сказал Мамэн. - Дома черепицей крыты, в хлевах поросята визжат. Словно войны не было.

- Как же, богатая, - не сдержался Челеб. - Разве сам не видишь, кроме милиционера, и не приходил никто. Мужиков-то здесь почти не осталось. Да и детворы нет совсем, иначе давно бы камнями кидались. Не скоро они оправятся. Много людей здесь смерть забрала. А что до черепицы, так то прошлое богатство. Видишь, черепица темная, на многих крышах даже потрескалась, а менять ее некому. Свежие хаты чаканом крыты.

- Так сделаем скамейку? - вновь спросил Мамэн.

- Нет, - сказал Челеб. - Отсюда на юг пойдем. Не будем здесь делать скамейку, не будем никого обижать.

- Задержимся, заработаем - не умом, так руками, - предложил Мамэн. - Ададэвэс, ададэвэс, амэбархала.

- Атаси, атаси амэчоррорэ

[9], - пропел Челеб негромко, тронул седеющие усы, пошел прочь, чувствуя спиной недоумевающий взгляд Мамэна.
Что он мог еще сказать, самому хотелось остаться, размять руки в работе, потискать уставших от военного лихолетья и послевоенного одиночества русских женщин, но что-то уже поднимало, звало в дорогу. Челеб Оглы понимал, что табор будет недоволен - после долгой дороги, после двух границ это было первое хорошее место. И подали хорошо - женщины уже хвастались собранным в деревне, весело и задорно переругиваясь и тряся юбками. Да и мужчинам хотелось размять спины после тряских, извилистых степных дорог. А о детях и говорить нечего - пронзительно визжа, хохоча и осыпая друг друга насмешками, они возились в траве. Бегали по влажному жирному берегу пруда и кидали камнями в плавающих у камышей уток. В пруду никто не купался.

Виданное ли дело, чтобы истинный конокрад в воду ступил?

Всю жизнь кочуют близ рек, озер и прудов, а в воду палец не сунут. Боятся, что панытко хвостатый, бэнг

[10] рогатый в колдобину затянет. А про мытое белье и говорить не приходится. Конокрады смеются над тем, что местные жители повсюду рубахи и постели в реке купают. Они ведь как наденут рубаху, так и носят ее до клочков на плечах. Конокраду кажется, что постирает он рубаху - счастье с себя смоет.
Как и ожидал Челеб, весть о том, что табору с места сниматься, восприняли с неудовольствием. Людей понять было можно, только настроились на отдых после утомительной дороги, только прошлись по деревне в приценке и взглядах, а тут вдруг опять трогаться в путь. Лишь одноглазая Нанэ понимающе кивнула, да Знатка стала успокаивать людской ропот, да детвора продолжала бегать по берегу - в молодости видишь открытым весь мир и не боишься долгой дороги, потому что всегда кажется: за ближайшим поворотом - удача, за плавным изгибом холмов - сытая жизнь, за линией синего горизонта - богатство и табуны бесхозных коней.

3.

К вечеру появился совсем нежданный визитер.

Невысокий и коренастый, он, казалось, был сделан из куска крепкого дерева, что уже ссохлось, но продолжало сопротивляться времени и едкой кислоте жизни, которая пробует человека, пока не оставит от него жалкий огрызок. Видно было, что странствиями его жизнь тоже не обделила - виски были серебряными, глаза усталыми, под драным пиджаком морская рубаха в полоску, на костяшках правой руки синие буквы, неразборчивые от времени.

Пришел в табор, опытным глазом нашел хозяина, подошел и присел рядом на корточки уверенно, словно всю жизнь так сидел и стула с табуретом не знал.

- Далеко кочуете? - деловито спросил он.

- Солнце покажет, - уклончиво отозвался Челеб. - Ищешь попутчиков?

- Мне бы до Азова с вами дойти, - сказал человек, не глядя на Челеба.

Оглы таких знал, такие люди с властью в ссоре, не любит их власть, и милиция не любит. И никто таких людей не любит, хотя и попадаются среди них сильные натуры, сродни настоящим цыганам.

- Ром ли ев? - спросил подошедший Мамэн. Постоянно он рядом с Челебом крутился, не иначе мечталось ему кнут из ослабевших рук своего хозяина принять.

- Гаджо, - не оборачиваясь, сказал Челеб. - Открой глаза!

- Наспхандэпэ гаджо!

[11] - остерег Мамэн. - Не видишь разве, что это за… волк?
И правильно сделал, очень правильно головой своей подумал, усами лишний раз не пошевелил, чтобы слово неосторожное не выронить. Человек, который сидел перед ними, относился к той породе людей, которые птиц не любят, потому что в оперении каждой птицы им мерещится хвост петуха. Такие люди безжалостны к болтуну, бездумно бросающему слова. А слова должны взвешиваться на хороших весах и измеряться на вес старых добрых николаевских рублей.

- Так что? - поинтересовался человек, нервно сжимая пальцы руки, на которой синела наколка. - Дойду я с вашим табором до Азова?

Спокойно спросил, словно и не слышал слов Мамэна. Правильно себя вел чужак, одному человеку в таборе принадлежат слова, остальные способны лишь делать шум. Но отвечать по существу Челеб Оглы не спешил.

- Завтра приходи, - сказал он просителю. - Когда решение примем.

Он умышленно сказал про себя во множественном числе. Хотелось увидеть, поймет его гаджо или на самом деле подумает, что решение в таборе принимается в спорах. Решения принимает один человек, и глупец тот, кто думает иначе.

Вот и Мамэн, наверное, все-таки был глупым человеком.

Иначе с чего бы ему приходить вечером к Челебу и заводить совсем ненужный разговор?

- Останемся, Челеб! - сказал Мамэн. - Чего бить бабки лошадям, до осени еще далеко.

- Не нам полевой закон менять. - Челеб смотрел на небо.

Звездное небо было, чистое. Белой лентой среди россыпи звезд вилась Большая дорога, чуть в стороне пятью звездочками обозначились Шатры, изогнулся в броске Дикий жеребец, повисла, выгнув гибкий хребет, Черная Мэумытка, на севере рядом с горизонтом распустила волосы Беглянка, чуть в стороне от нее вился неровно Звездный кнут, все небеса были в тайных знаках, зовущих в дорогу. Даже щербатая луна, что желтой лепешкой покачивалась на закопченной небесной сковороде под властным Хозяином, и та словно бы покачивалась утвердительно: «Пора… пора… пора…» - в такт крикам деревенского козодоя, что летал сейчас над крышами местных домов и ждал с нетерпением, когда хозяева коров улягутся спать.

- Все он, - с неожиданной злобой сказал Мамэн и посмотрел на кибитку, где как раз заворочалось что-то грузное и неповоротливое. - Зачем он нам? У табора своя дорога, пусть и он ищет свою.

- Не нам менять полевой закон, - сказал Челеб. - Иди спать, Ма-мэн. Не хочешь спать, гитару возьми, зажги молодых, уж очень уныло они сидят у костра.

- От самой Дании идем, - сказал Мамэн, не реагируя на слова барона. - Цыган себе принадлежать должен. Почему я вынужден тащиться в незнакомые дали только для того, чтобы Гость увидел мир?

От него пахло молодым потом, злостью и тоской.

- Глаза и уши, - напомнил Челеб. - Колеса и дом. Не нам менять закон. Не нам нарушать однажды данную клятву. Уйди, Мамэн, подумай. Отцы ведь не были дураками.

Он повернулся и пошел прочь, к костру, где Знатка рассказывала детворе страшную сказку.

- В этом таборе боялись кошек, - негромко и загадочно говорила она. - Так страшились, что даже слово «кошка» боялись произнести. Вместо этого так и говорили - «мэумытко»! А все потому, что среди цыган живет сказка о трех кошках. Сказку эту можно рассказывать только в ту ночь, когда на небе появляется полная луна. В этот день, безопасный для цыган, и кошку можно назвать ее настоящим именем. «Однажды темной ночью упали с неба в табор три кошки, которые пожрали нутро коней и выцарапали глаза цыганам. И никто в таборе ничего не мог поделать с ними. А потом эти кошки поселились на берегу реки у моста. Когда цыгане проезжали мост, кошки начинали прыгать лошадям на головы и тащить их с повозки в воду. Вот поэтому, чтобы не случилось нападения кошек, цыгане, пока не переедут мост, причитают: «Мэумытко, мэумытко, сыр проладача паны - дачи туки баллас!»

[12]. Кошка и пропустит их через реку и жертвы за то не потребует.
- Знатка, Знатка, расскажи про Николу Угодника, - попросил детский голосок от костра.

- А вы сидите смирно, - сказала старуха. - Будете кричать, придет ночью бэнг, сунет всех крикунов в мешок и отнесет на речную мельницу. Будете там до скончания дней своих колесо вместо реки крутить! Про Николу Угодника каждый из вас наизусть все знает давно, чего мне голос надсаживать?

Никола Угодник всегда был главным покровителем конокрадов. Нет у них большего святого, чем Никола Угодник. Со всеми хлопотами, со всеми заботами своими они к нему обращаются. Ярмарку в праздник Николы Угодника считают самым прибыльным делом. Без молитвы ему ни один конокрад не пойдет на дело. А все потому, что однажды поклялся Никола Угодник: «Сдерите с меня кожу, поломайте все кости, если я не помогу цыгану украсть лошадь!». Поэтому каждый цыган хранит в своем шатре маленькую иконку Угодника и молится ему в нужный час. А если ожидает его в ночи неудача, возвращается цыган злой и яростный на рассвете, хватает иконку и бросает ее вон из шатра со словами: «Обманул меня Никола!». И валяется Угодник у порога, пока цыганская душа не успокоится и жалость к нему не почувствует. Тогда наклоняется цыган за иконой и прячет ее назад под свою перину.

Что-то толкнуло Челеба Оглы вернуться. И вовремя он поспел - верный кнут только и успел овить сыромятью кисть закинутой во взмахе руки Мамэна, нож проделал в брезенте длинную прореху и воткнулся в дерево повозки. Мамэн вскрикнул от боли, но тут же съежился, ожидая жгучих прикосновений кнута к спине, а из повозки сквозь образовавшуюся прореху уставился на него большой круглый глаз, и смотрел с таким изумлением, словно не верил Гость, что в таборе нашелся цыган, способный руку на него поднять.

Много вертелось слов на языке у Челеба, разные это были слова, но все бесполезные.

- Иди спать, - сказал он устало. - Люди увидят, совсем плохо будет. Скажут, совсем из ума выжил Мамэн, решил законы табора пеплом вчерашнего костра посыпать.

- Зачем он нам? - с истеричной ноткой сказал Мамэн. Челеб промолчал.

Гость табору был не нужен, он сам нуждался в таборе. Всякий путешественник нуждается в средстве передвижения. А Гость нуждался в глазах и ушах обитателей табора, чтобы увидеть мир и запомнить все, что в нем есть. Иногда сам Челеб видел табор словно со стороны.

Гость путешествовал. Он хотел увидеть очень многое. Больше, чем табор мог ему показать.

4.

А утром оказалось, что Мамэн ушел.

Какой цыган уйдет из табора? Челеб таких цыган до сегодняшнего дня не знал. Цыган, потерявший свой табор, хуже гаджо, который после пожара стал бездомным. Гаджо может построить новый дом, цыган в любом таборе будет чувствовать себя словно гаджо. Человек может меняться, цыганский закон не меняется никогда. Наверное, женщину нашел, решил стать оседлым, с ремеслом завязать, деревенской жизни понюхать.

Помимо воли в Челебе Оглы вскипало раздражение. Табор за войну стал совсем малым, каждым человеком надо было дорожить. Сейчас уже Челеб жалел, что не поговорил ночью с Мамэном, не объяснил ему все, что знал сам. А с другой стороны, почему он должен кому-то что-то объяснять? Его слово - закон, кто, в конце концов, хозяин в таборе, кого должны слушать, закусив нижнюю губу?

Свое раздражение Челеб вылил на пришедшего утром гаджо.

Послушал его немного, раздраженно посмеиваясь в жесткие усы, сказал громко:

- Дурак ты бессовестный!

Пришелец молчал, и это понравилось барону. В разговоре со старшим цыган не должен непокорности проявлять. Промолчишь, стерпишь обиду, - значит, покорный цыган, умеешь ответить правильно и сумеешь в таборе жить. Ведь у конокрадов жизнь какая? Женщины с детворой днем отправляются добывать картами да поборами хлеб, а мужчины валяются на перинах. Конокрад любит поспать днем, потому что привык он к ночной жизни. Ночью голова конокрада сметливей и веселей думает. Не зря же говорят, что золотой месяц - цыганское солнце, но ведь в ясную ночь не подойдешь к чужой конюшне, вот и сидят цыгане лунными ночами, играют в карты. Дойдут в картах до ссоры и драки на ножах - беда, но проиграет цыган в карты - беда еще большая, насмешками изведут. Чужак в таборе должен терпеливым быть, чтобы не попасть под острый цыганский нож.

- Ищут тебя? - спросил Челеб.

Гаджо лишь пожал плечами. И это тоже понравилось барону.

- Мне неприятности с властью ни к чему, - сказал Челеб. - У цыгана врагов и без того хватает. Если убил кого, так сразу скажи.

- Не было такого, - сказал мужчина. - Понимаешь, время послевоенное, тяжелое время, одному опасно идти, да и милиция зверствует, в каждом путнике бывшего полицая и немецкого прихвостня ищет. А в таборе до места добираться спокойнее. Не зря же у вас говорят, что кучей и батьку бить сподручнее. Вы же по всему свету ходите, много видите, людей понимать научились. Ты меня понимаешь? Только поэтому, хозяин, только поэтому. - Улыбнулся и поклялся по-цыгански: - Сожги солнце мои глаза!

- Ладно, - согласился Челеб. - Человек ты битый, цыганский закон, пусть понаслышке, но знаешь. Пойдешь с нами до Азова. Мужчин у нас мало, пригодишься. Зовут тебя как?

- Зовут Владимиром, - сказал мужчина. - А фамилию я давно забыл. Те, кто знал меня, звали Шкуриным.

- Ладно, Шкурин, - кивнул Челеб Оглы. - Коня увести сумеешь?

- Не доводилось, - сказал гаджо, скупо улыбаясь в ответ. - Думаю, не сложнее, чем кассу подломить.

- Нам такое мастерство без нужды, - отрезал Челеб. - Возьми перину, своей ведь нет. Найдешь Знатку, она тебя определит.

Известие об отъезде табор воспринял с видимым неудовольствием, но все терпеливо молчали, боясь попасть под кнут вожака. К новому человеку в таборе отнеслись с подозрением, присматривались, но вслух пока мнения своего никто не высказывал. Об уходе Мамэна уже знали все, а кое-кто из женской половины табора уже пустил тайную слезу в пуховую подушку и теперь прятал под надвинутым платком опухшие глаза.

Во второй половине дня собрались в дорогу.

Табор еще трогался с места, а на околице деревни уже появился вчерашний милиционер и зорко оглядывал лошадей, пока табор вытягивался по сухому глинистому грейдеру. Посчитав цыганских коней, успокоился и даже фуражкой беззлобно махнул. За пять червонцев Че-леб и сам бы ему помахал с полным цыганским удовольствием. Только что там говорить - была пожива, да другому досталась!

А Федяка на первой повозке уже затянул высоко и пронзительно: Наджя, чайори, палопаны. Пдухтылла тут эиздраны. И тут же ему с других повозок нестройно подтянули: Наджя, чай, пал-кашта, Пусавэса трэ васты.

[13] Вот так и проходит цыганская жизнь - в дорогах, в тоске и в песнях. Ради того, что случилось, не стоило и останавливаться. Но ведь жизнь не переиграешь, то, что случилось, уже не вернется, останется бесконечно далеким, как синий степной горизонт, к которому стремятся повозки и цыганские души.
За спиной Челеба Оглы негромко вздыхал и плескался водой Гость. Душно и тесно ему было в цыганской кибитке. Торопился он дойти до конечного пункта, потому и цыган торопил.

5.

По-над Доном прошли большую часть пути, останавливаясь лишь для короткого отдыха, а потом для чего-то свернули на Морозовскую, удлиняя путь, прошли населенными местами и снова углубились в степь, где деревень и хуторов было поменьше и еще виднелись головешки на месте бывших строений: война здесь прошлась нешуточно, и Косарь с косой своей тоже не бездельничал - вон, сколько свежих крестов и пирамидок со звездочками появилось на сельских кладбищах!

Погода стояла отличная, луна уже ушла в последнюю четверть, готовясь к новому рождению. Самое время было воровать лошадей, только вот воровать было нечего.

Гость себя не выказывал, разве что по утрам на песчаных донских отмелях можно было увидеть остовы огромных щук и судаков, говоривших о том, что он зря времени не теряет. А вот Шкурин себя показал человеком хозяйственным, хоть и гаджо, не сидел сложа руки, повозки починил, сломанные доски в них заменил, колеса скрипеть перестали. Да и шорником он оказался неплохим, почти всю упряжь отремонтировал. На верхней губе у него обозначились усы, да и щетины на небритых щеках хватало. Как у настоящего цыгана.

- Воевал? - поинтересовался Челеб, заметив у Шкурина небольшой весело позвякивающий сверточек. Монеты звенели не так, так медали государственные звенят.

- Всякое бывало, - сказал Шкурин, огорченно разглядывая треснувшее колесо, на котором давно надо было сменить обод.

- С какой же стороны?

- Слушай, хозяин, - сказал Шкурин. - Оно кому надо - былое ворошить? Война, она ведь с любой стороны война. Ты думаешь, кончилась она и все?

- Лучше бы так, - сказал Челеб.

Неизвестно, куда бы их этот странный разговор завел, только вернулись в табор женщины.

Две старухи упали на траву и чесали уставшие ноги. Вокруг толпилась хихикающая детвора, которой поход по окрестностям дался куда легче. Еще одна цыганка - пожилая и верткая, с вплетенным в седые волосы украшением из сербских монет - оживленно рассказывала:

- Далеко ходили. Ох, далеко! - она наклонилась, задрала юбки и тоже почесала темную ногу. - Там у хутора кони пасутся. Огонь-кони! Красавцы! Давно таких мои глазоньки не видели! Два вороных да один сивый - прямо для табора приготовлены.

Челеб слушал.

- Дорогу легко найти, я на путаных дорожках соломку с белыми тряпицами привязала. Не заблудятся наши.

- Что ты мне уши ломаешь словами? - сердито вскричал цыганский вожак. - Что голову ненужными мыслями манишь?

Все захохотали. Даже Шкурин, отложивший работу, усмехнулся.

- Так давно бы сказал! - не растерялась старуха. - Зачем я язык о зубы бью, зачем голос пустыми словами порчу?

Вечер прошел без особого веселья. Каждый понимал, что дело надо делать, но Челеб пока еще людей на кражу не обозначил, поэтому все на него поглядывали выжидающе. Хозяин табора особо не торопился - оценивал, выжидал и снова прикидывал, кого ему в ночь отправить. Коня угнать - не карты раскинуть. Здесь кроме хитрости ловкость нужна. А еще везение. Попавшегося конокрада бьют отчаянно и пощады не у кого просить, да и попросишь - все равно что зря воздух всколыхнешь, не простят тебя те, кого ты обворовал. А послевоенный конь в двойной цене, уж слишком много их на полях сражений уложили, может, чуточку меньше, чем людей. Подорожало хорошее конское мясо, любая кляча в хозяйстве нужна, ведь в некоторых деревнях на себе продолжали пахать или коров запрягали. Такое оно было - больное послевоенное время, не песни о нем петь, а страшные сказки рассказывать!

Ближе к ночи Челеб поднял мужчин.

Все ждали, кому он вручит уздечки - тому и на дело идти. Две уздечки Челеб вручил своим, третью - помедлив в задумчивости - протянул Шкурину.

- Хорошая ночь вас не ждет, - сказал он. - Женщины помнут перины без вас.

А ночь благоприятствовала краже - робкие с вечера облака в ночь расстелились по всему небу, нависали низко, тяжело дыша на засыпающую землю. Жаль только, дождь не выпал. Был бы дождь, смыл бы следы.

Пришла пора помолиться небесному помощнику.

- У тебя Николы Угодника нет, - сказал Челеб равнодушному к своей участи Шкурину. - Иди в шатер, на моего помолишься!

Цыган молитв не знает, поэтому к Угоднику обращается с простыми просьбами, знает, что Угодник не может ему отказать, обещал ведь цыганам в краже лошадей помогать.

Шкурин молился иначе. Шкурин явно читал какую-то молитву. Челеб с удивлением вслушивался в слова этой молитвы, потом похвалил:

- Спаси меня от сети ловчей - это хорошо. Научишь людей, когда обратно вернетесь. Только одного ты не сказал - сколько коней надо взять! Точнее говори, сколько коней?

- На три уздечки взять хороших коней. Я с тобой, Никола, обязательно поделюсь, выжги мне солнце глаза, если обману!

- Вот так, - удовлетворенно сказал Челеб. - Почти настоящий цыган!

Подождал, когда конокрады скроются в ночи, распорядился, не повышая голоса:

- К их возвращению мы должны уже быть на колесах.

И пошел по табору, глядя на то, как готовятся его обитатели к утреннему бегству.

6.

Нет, не будем мы рассказывать, как цыгане воровали лошадей!

Каждый себе может представить, засунь он себе уздечку за пазуху, поближе к сердцу, лихорадочно трепещущему в ожидании воровского счастья. Ночь тому свидетель, лягушки, что квакали важно в ближнем пруду, да ленивые и глупые собаки, которые только делали вид, что они сторожат хозяйское добро.

Зато три лошади - два жеребца и сивая кобыла - появились в цыганском стане. Да лошади на загляденье - и ребра не торчат, и гривы ухожены, а черные губы лошадей, несомненно, сахар знали и белые сухари.

Знатка затерла специальным составом хозяйские тавро, поверх них наложили свои, таборные, а справки о покупке лошадей давно грели душу Челеба, с фиолетовыми печатями, с росписями важных лиц - оставалось только клички указать, приметы заполнить да дату покупки проставить. Хорошие справки, и стоили они дорого. Челеб их в Дарни-це покупал у директора конезавода имени Берии.

А табор уже уходил по степным дорогам, терял свои следы в лужах степных буераков, и плыл вслед табору горьковатый запах серой полыни. Только коршун, парящий в выцветших небесах, видел, куда движется табор, но не мог никому рассказать о том. Хорошо бежали запряженные кобылы, и длинноногие стригунки с гордыми шеями покорно рысили следом в надежде на скорую остановку.

- А ты молодец, - сказал Челеб сидящему рядом Шкурину. - Хорошие слова о тебе говорили.

- Не велика наука - с уздечкой по свету гулять, - махнул рукой тот.

Челеб промолчал. Цыган много не благодарит. Тот, кому надо сказать добрые слова, сам все понимает. Есть такие, что хотят от тебя услышать добрые слова, а есть и такие, что любое твое слово будет им не в масть, сами они про себя все знают. Да и обидно ему было за ремесло. Это только кажется, что украсть лошадь легко. Но мало к ней подобраться, мало уздечку надеть, ты еще должен понимать, что у каждой лошади есть свой норов, иногда такой скверный, что легче лягушку заставить воровать сметану из погреба, чем непокорную лошадь сдвинуться с места. Но вслух он ничего не сказал. А чего спорить? Азов близко, расставание неизбежно. Нет ничего хуже обиженного человека. Уйдет Шкурин из табора, так пусть хоть слов недобрых не копит на языке. Тем более, что многим в таборе он пришелся по душе. Располагал Шкурин к себе человека, а это черта важная, просто жизненно необходимая для любого, кто пробует плетью обух перешибить. Это вам не игрой в миракли

[14] душу успокаивать. Вслух бы Челеб этого никому не сказал, но нравился ему этот несуетной человек, который был из породы тех волков, что, будучи голодными, никогда не станут грызть сосновое бревно.
- А ты, я вижу, сам бездомный, - ухмыльнулся Шкурин.

Челеб внимательно посмотрел на него и прикрыл веки, давая разрешение продолжить разговор.

- Кибитка твоя, - сказал Шкурин. - Не живешь ты в ней, хозяин. И два твоих сундука на другой повозке едут. И перины ты на чужой повозке хранишь. Так не бывает.

- И что же надумал? - спросил Челеб. - Разве ты так хорошо знаешь цыганскую жизнь, гаджо?

- Заглянул я туда вчера, - небрежно сказал Шкурин. - Не хватайся за кнут, только глянул одним глазом. Я на него, а он на меня, значит. Давно он с вами едет?

Челеб демонстративно шумно почесался.

- Вот за что не любят чужаков, - сказал он. - Любопытства в них много, порой из-за него они сами на нож лезут. Разве тебе не говорили, что лишние знания полны печали и укорачивают и без того очень маленькую человеческую жизнь?

- Не пугай, - сказал Шкурин. - Для зверинца катаете? Не похоже, зверинец хозяйскую хату не занимает. Я в твои дела не лезу, но больно страшная зверюга у тебя там кантуется. Кто ты для нее? На брата или дедушку она явно не тянет.

- Тебе-то что? - с досадой сказал Челеб, удрученный тем, что посторонний проник в тайну табора.

Летний день длинный, дорога нетороплива и томительна, располагает к разговорам. Постепенно исчезла неприязнь, и вот уже Шкурин сидит, пусть в чужих сапогах и поддевке, но свой, почти свой, и тянет поделиться с ним сомнениями, раз уж что-то он знает.

- И разговаривает? - не поверил Шкурин.

- Внутри меня, - сказал Челеб. - Словно сам с собою говорю.

- Так это не вы идете, он, значит, вас направляет, - сообразил собеседник. - А как же воля, которую вы перед всеми наружу выставляете, которой гордитесь больше всего?

- Это с дедов пошло, - сказал Челеб. - Не нам ломать. Договор такой, понимаешь?

- Хотел бы я знать, чем они ваших предков купили, - пробормотал Шкурин. - И давно вы их так возите?

- Двести лет без малого, - сказал Челеб. - А ты думал, мы таборную жизнь лишь для своего удовольствия ведем?

- Веселые у вас были деды! - хохотнул Шкурин.

7.

В эту ночь Челебу Оглы приснился странный сон.

Снилось ему, что стоит он на вершине прозрачной горы, изнутри ее горит золотым и рубиновым цветом, словно рассыпано в пещерах глубинных червонное золото и россыпи драгоценных камней. А вокруг звезды светят, переливаются, мигают, образуя невиданные узоры. Но спокойно на душе у Челеба, понимает он, что находится дома. И вранье все было о долине меж двух рек, о кирпичных цыганских домах, которых никогда не было. По всему выходило, что один у них всех дом - вот эта гора самоцветная, над которой кружат странные существа, похожие на морских медуз, если только бывают медузы таких размеров. Смотрит Челеб на руки - нет у него рук, смотрит на ноги - ног тоже нет. Жаль, нет зеркала, чтобы всего себя увидеть!

Проснулся Челеб Оглы, попытался вспомнить сон и не смог. Так, какие-то бессвязные обрывки и воспоминание о чем-то грандиозном и цельном, увиденном ночью. С утра ехал задумчивый и угрюмый.

А погони за табором не случилось - или не проведали о нем владельцы коней, или Гость глаза отвел, туманами степные овраги заволок, дождем проливным за табором пролился. Оно и к лучшему - кони в таборе останутся, доказывать никому ничего не придется. Если здесь все милиционеры такие, как тот, что в белой гимнастерке по табору ходил, то дорого могла обойтись им недавняя ночная вылазка. В самом прямом смысле слова. Но лишних денег Челеб Оглы не имел. Тяжелые времена, на жизнь не всегда зарабатываешь.

Шкурин с расспросами не приставал, смолил толстую «казбечину», постегивая лошадей.

Челеб ему сам все рассказал. Было в этом коренастом немногословном гаджо что-то, вызывавшее доверие.

- Прозрачный дом, говоришь? - хехекнул Шкурин, но при этом как-то странно сморгнул. - Бывает, когда, значит, возишь за собой неведомо кого. Чужой сон тебе приснился, хозяин, совсем чужой. Ранее такие сны видел?

И раньше Челеб Оглы видел странные сны, только они немного другие были. Словно несется он с огромной скоростью над странной землей, а внизу колышутся сады из высоких и гибких деревьев, состоящих из одного широкого листа. И где-то на границе света и тьмы кружатся странные существа, похожие на рыб. Солнца нет, а светло, ночью звезд не видно, луна никогда не появляется, только наверху, где небо кончается, в серебристом мареве лениво плывет желтое пятно. Но о них он Шкурину рассказывать не стал.

- Совсем чужой сон, - уже без усмешки заключил Шкурин. - Похоже издалека твой Гость, похоже, даже не отсюда он, а откуда-то из очень и очень далеких краев.

К полудню третьего дня добрались наконец до нужного места.

- Я посмотрю, - сказал Шкурин.

Не то чтобы попросил и не то что просто сообщил о своем решении - где-то посредине интонаций было сказанное им.

- Посмотри, посмотри, - одобрил Челеб. - Держи чуть в сторону от остальных, дело справим.

Волны накатывались на светлый, почти белый песок, смывая птичьи следы и унося обратно ранее выброшенные на берег куски дерева, обломки раковин и амфор с затаившихся в глубинах кораблей, которые не пережили бурь и штормов, когда-то бушевавших в ныне спокойном и безмятежном просторе.

Повозка съехала с дороги, едва обозначенной полосками вытоптанной земли в зелено-серой траве, увязая колесами в песке, добралась до воды. Кони наклонялись, нюхали воду, недовольно фыркали и вскидывали головы. Море им не нравилось.

Из-под войлочного покрова высунулось длинное щупальце, темное с одной стороны и белое с другой. На белой стороне щупальца виднелись присоски, похожие на темные розочки. Щупальце, извиваясь, повисело в воздухе, коснулось воды. Кони всхрапнули, колыхнулись испуганно, но Шкурин твердой рукой удержал их на месте.

Вслед за щупальцем показалось бугристое темное тело, круглые, лишенные радужной оболочки глаза внимательно огляделись вокруг, и тело скользнуло на песок. Вытягивая конечность, спрут добрался до воды, на секунду, словно прощаясь с людьми, приподнял одно щупальце, остальные же уже стремились навстречу ждущим глубинам. Набежавшая легкая волна окатила спрута, некоторое время он лежал неподвижно, всеми своими конечностями выбрасывая темные водоросли из жаберного мешка, потом он стремительно нырнул в воду, уходя в теплое море. Некоторое время его темное тело возвышалось над водой, потом его не стало видно, и только цепочка пузырьков показывала путь Гостя, пока он не ушел на глубину.

Челеб Оглы почувствовал облегчение. Напряжение последних дней исчезло, сейчас он чувствовал хмельной восторг, какой испытывает цыган после удачной кражи. Теперь он был волен в своих поступках. До следующего Гостя. В конце концов, встреча и проводы Гостя были одним из законов табора, и этого не могла изменить даже грядущая зимовка.

- Баба с воза, кобыле легче, - проворчал Шкурин. - Ну, хозяин, трогать? Табор ждет!

А вечером, когда табор встал на ночь, когда мужчины зашлепали картами у костра, а Знатка начала рассказывать детям очередную страшную сказку, когда сытный запах кулеша начал будоражить ноздри, а первые звезды принялись подмигивать с небес, внимательно рассматривая землю с непостижимой космической высоты, покинул табор и Шкурин. Пожал шершавую ладонь Челеба Оглы, подмигнул ему хитровато, не чокаясь, опрокинул свой стакан в широко раскрытый рот, подмигнул без улыбки:

- Ну, за свободу?

Неизвестно, что имел он в виду, но Челеб принял его слова на свой счет. Барон и в самом деле чувствовал себя свободным.

Челеб проводил его взглядом и неожиданно подумал, что наконец-то ему перестанут сниться странные и страшные сны. Устала его беспокойная душа. Хотелось быть и в самом деле свободным.

Ну, хотя бы до следующего Гостя.

8.

Шкурин поднялся на косогор и остановился.

Отсюда он видел медленно темнеющую полоску горизонта, над головой сияло звездами небо, а внизу, в котловине, смутно белели кибитки цыган.

Это они здорово придумали, с неожиданной завистью подумал Шкурин. Надо же - цыганский табор! Вечные странники. Лучшее средство передвижения для пешей разведки трудно было представить. Главное, заставить их идти по намеченному тобой маршруту. Это перспективно. Это обязательно надо будет отметить. И использовать в дальнейшем. Они достаточно внушаемы: раз могут воспринимать сны, смогут воспринимать и мысли. А сделать их своими глазами и ушами совсем несложно - женщинам раздать украшения, которые они будут носить постоянно, мужчинам изготовить по красивой серьге, чтобы, не снимая, таскали в ухе.

И следовало обязательно отметить в докладе, что планету населяют две разновидности разумных существ. Две, а не одна. Одни населяют сушу, и силы их, как и военный потенциал, легко оценить. Но есть еще один вид, который населяет морские глубины, но уже ведет активную разведку суши. Вот об этом виде ничего неизвестно. Совсем ничего. А это означает, что пока неясно, с кем на планете вести переговоры, где чьи козыри старше - под водой или на суше. Он поймал себя на том, что мыслит земными категориями, и грустно усмехнулся. Воистину привычка - вторая натура. Не всем в Доктринате отсрочка придется по вкусу, но лучше потратить время и провести дополнительные исследования, чем попасть под возможные торговые ограничения. Равноправно живущие на одной планете расы должны иметь одинаковые торговые права. Значит, надо изучить местный океан. А для этого надо найти морских обитателей, которые передвигаются в воде безо всяких ограничений. Нужны были бродяги по духу. Он добросовестно попытался вспомнить вид водных животных, который подпадает под это понятие. Одним мешала соленость воды, другим - температура, третьим…

Пожалуй, дельфины подходят больше всего. Что ж, будем работать с цыганами местных морей - дельфинами.

Шкурин стоял в раздумье на косогоре над медленно засыпающим табором. В ночной тишине слышался шум теплых морских волн, лениво набегающих на берег, неровный топот копыт и редкое ржание довольных свободой лошадей.

Медленно и неотвратимо в небе расцвела эфемерная многоцветная медуза, сквозь которую видны были темное небо и звезды. Медуза спланировала вниз, выпуская гибкие щупальца светоконечностей.

Он стоял на виду - на самой возвышенности, - поэтому летающая тарелка легко подхватила его, втянула в Малое Содружество и стремительно понеслась в звездную высоту.

[1] Бричку я достану, Сядь-ка рядом, милая. Петь тебе я стану. Вот едет парень Да с конями, Их он гонит Пыльными табунами. (Здесь и далее прим. авт.)

[2] У каждого цыгана детская душа и свой Бог, потому и живут они славно - с достоинством и без оглядки.

[3] Цхуро - старик, старуха, старики.

[4] Сделать скамейку - совершить кражу лошадей. Прямо о краже цыгане никогда не говорят, боятся спугнуть удачу.

[5] Признак богатства и удачливости в делах.

[6] Панытко - черт.

[7] Не вяжись с дураком!

[8] Тюрьма (местный диалект).

[9] Сегодня, сегодня мы богачи. Завтра, завтра мы бедняки.

[10] Иное цыганское название черта.

[11] - Цыган ли он?
-  Чужак!

-  Не вяжись с чужаком.

[12] Кошка, кошка, как проедем реку - дадим тебе сала.

[13] Не ходи, девушка, за водой, Схватит тебя там лихорадка. Не ходи, девушка, за хворостом, Поцарапаешь нежные руки свои.

[14] Четки.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

31.07.2008

Content

Сергей Синякин
Странствующие гости табора