Жаклин Уилсон (Jacqueline Wilson)

ДЕВЧОНКИ В ПОГОНЕ ЗА МОДОЙ (GIRLS UNDER PRESSURE)

Перевод с английского М.Лахути

Глава 1

ДЕВОЧКА-ФОТОМОДЕЛЬ

Все это — моя идея.

— Пошли в субботу, сделаем покупки к Рождеству, — говорю я двум своим лучшим подругам, Магде и Надин.

— Классно, — говорит Магда, для которой походы по магазинам — цель жизни.

— Конечно, — говорит Надин, но смотрит удивленно. — Мне казалось, ты обычно делаешь рождественские подарки сама.

— Ну, наверное, я это переросла, — торопливо отвечаю я.

У нас в семье всегда была такая дурацкая традиция. Я придумывала какую-нибудь тему и делала для всех соответствующие подарки. Один год это были полосатые вязаные шарфы, потом корявые глиняные вазы (в то время я занималась в кружке керамики), потом — полотняные кошелечки, вышитые крестиком… Я изготавливала их для всех вокруг: и для родных, и для просто знакомых, люди принимали вежливо, и я думала, что им действительно нравятся эти дикие кустарные изделия.

С Надин мы знакомы с пяти лет, так что ей долгие годы пришлось терпеливо получать в подарок платьица для кукол Барби, лохматящиеся по краям, и бугристых самодельных плюшевых мышек. Когда мы пошли в школу, я сделала для Надин черный с серебром браслет-фенечку. Для Магды я соорудила розовую с фиолетовым феньку. Мне казалось, что им понравилось. Во всяком случае, какое-то время они это носили.

На прошлое Рождество я сделала для всей семьи шкатулочки, украшенные бусинами и ракушками. Шкатулку для Моголя я обклеила разноцветными леденцами, но он пытался лизать их прямо через лакировку и поцарапал себе язык. Папа с Анной так носятся с Моголем, будто это чудо-ребенок, а по-моему, у него мозгов не больше, чем у блохи. Я долго и мучительно обдумывала шкатулочки для Магды и Надин и в конце концов сделала для Надин серебряную коробочку с узором из раковин, выкрашенных серебряной краской, а для Магды — точно такую же, только золотую. Она открыла свою шкатулку с таким видом, словно ожидала найти что-нибудь внутри, а потом спросила, не собираюсь ли я подарить ей в будущем году к коробочке золотое ожерелье. Это была шутка… Я так думаю. Я вдруг почувствовала себя ровесницей Моголя.

— Поедем в торговый центр «Флауэрфилдс», — сказала я твердо. — Купим подарки для родных, а потом разойдемся в разные стороны и купим подарки друг для друга.

— А потом пойдем в "Сода Фаунтэн", возьмем по молочному коктейлю, — мгновенно вдохновляется Магда.

"Сода Фаунтэн" недавно открылся в нижнем этаже торгового центра. Он похож на те сверкающие кафе-мороженые, которые показывают в старых американских фильмах. Теперь это самое модное заведение — говорят, там отлично знакомиться с мальчишками. Если есть на свете занятие, которое нравится Магде больше хождения по магазинам, так это знакомиться с мальчишками. И чем их больше, тем лучше.

Надин вздыхает и поднимает брови, глядя на меня. Она сейчас полна отвращения к противоположному полу, после своего злосчастного увлечения Лайамом, который относился к ней просто потребительски. Теперь она не хочет ни с кем встречаться. Магде каждый вечер хочется встречаться с другим мальчиком. А я сама не знаю, чего мне хочется. Да и не особенно-то много у меня возможностей.

Ну… есть такой Дэн, я с ним познакомилась на каникулах. Он вроде как мой приятель. Мы с ним редко встречаемся, потому что он живет в Манчестере. К тому же он младше меня. И на вид немного странный. В общем, безусловно, он не парень моей мечты.

Все-таки надо будет послать ему подарок к Рождеству. Один бог знает, что ему подарить. Мне тут пришла в голову гениальная идея: купить Магде и Надин белье от «Никербокс». Магде — красные шелковые трусики в цветочек, Надин — черные кружевные. Тогда можно будет купить папе боксерские трусы от "Маркс и Спенсер", Анне — скромные, но милые беленькие трусики. Моголю можно трусишки с Микки-Маусом. Идея одарить всех трусиками меня очень вдохновляла. Но не могу же я подарить Дэну трусы! Хотя я уже представила себе в точности, что ему подойдет: такие дебильные трусы с дурацкой надписью…

Я решила, что в субботу посмотрю как следует в магазине, вдруг меня опять осенит. Около десяти подхожу к дому Надин. Ее папа около дома моет машину. Он из тех, кто обожает свою машину, часами возится с ней по выходным.

— Привет, Кудряшка, — окликает он меня.

Я выжимаю из себя бодрую улыбку и стучу в дверь. Открывает мама Надин в старом джемпере и легинсах, с тряпкой в руке. Очевидно, она нарядилась для генеральной уборки.

— Здравствуй, дорогая. Надин в спальне, — говорит она, неодобрительно улыбаясь.

— Здравствуй, Элли. А я помогаю мамочке. — Из гостиной машет метелкой из перьев Наташа.

Наташа все еще одета в пижамку с оборочками и пушистые тапочки. Она размахивает метелкой, приплясывая по комнате под музыку из мультика, который идет по телевизору.

— Вот умница, правда? — с гордостью произносит мама Надин.

Я пытаюсь выдавить еще одну улыбочку.

Наташа бросается ко мне.

— Элли, какая ты грязная! — Она прыгает вокруг меня, тычет метелкой прямо в лицо. — Вот, теперь я всю пыль с тебя смела.

— Ах ты моя миленькая! — говорит ее мамуля.

— Ой, Наташа, мне больно! — говорю я, улыбаясь уже совсем болезненно.

Наташа — единственный в мире шестилетний ребенок, который еще хуже моего младшего братца Моголя. Я бочком пробираюсь мимо нее и удираю вверх по лестнице, в комнату Надин. Там все черно-белое, так приятно после ослепительно яркой расцветки холла. И сама Надин выдержана в потрясающей черно-белой гамме, с длинными распущенными черными волосами, глаза обведены черным карандашом, лицо напудрено белой, как мел, пудрой. На ней черный джемпер в обтяжку, черные джинсы, черные сапожки, и как раз в ту минуту, когда я влетаю в комнату, она натягивает черный бархатный пиджак.

— Привет, Элли. Что это у тебя на лице за красные пятна?

— Твоя прелестная сестричка только что напала на меня с метелкой из перьев.

— О боже! Извини. Не беспокойся. Она мечтает получить новую куклу Барби на Рождество. Я ей приготовлю куколку по спецзаказу. Как тебе такая идея: Барби-киллер, с острым кинжальчиком, выскакивающим из игрушечных ножен?

— А помнишь, как мы играли в Барби, Надин? Мне больше всего нравилось, когда они у нас были ведьмами.

— Ага, ты сшила им всем черные платьица и слепила крючковатые носы из пластилина. Жуть.

Мы с Надин ностальгически вздыхаем.

— Я обожала лепить из пластилина, — говорю я. — Мне и сейчас нравится иногда повозиться с Моголевым набором, только у него все цвета перемешаны.

— Ладно, проблема, что тебе подарить на Рождество, решена. Подарю персональную коробку пластилина, — говорит Надин. — Вот только не знаю, что подарить Магде. Она все намекает насчет нового лака для ногтей от «Шанель», но он наверняка стоит целое состояние.

— Знаю, я и сама, честно говоря, слегка на мели по части денег.

— Магде-то хорошо. Мама с папой столько ей дают карманных денег… А мне папа дает ровно столько же, сколько Наташе, прости господи! В итоге у Наташи даже оказывается больше, потому что ей постоянно что-нибудь покупают. Противно, когда у тебя младшая сестра такая подлиза.

— Когда младший братец — зануда, тоже плохо. Магде везет, она младший, балованный ребеночек в семье.

Что Магда и демонстрирует с большим шиком, встретившись с нами у входа в торговый центр «Флауэрфилдс». На ней новенький ярко-красный меховой жакет, выглядит бесподобно!

— Это тебе к Рождеству подарили? — спрашивает Надин.

— Конечно, нет! Просто я поплакалась маме, мол, кожаная куртка у меня хоть и классная, но не очень теплая; мама поговорила с папой, мы пошли в магазинчик и — вуаля![1]

Она вертится и так и сяк в своей обновке, поднимает воротник и принимает эффектные позы, словно манекенщица.

— Ох, Магда, просто фантастика! — говорю я с завистью. — А как же кожаная куртка? Она тебе больше не нужна?

Я уже много месяцев мечтаю о кожаной куртке, как у Магды. Пробовала намекать дома. Да что там «намекать»! Попросту бессовестно клянчила. Но все без толку. Папа с Анной даже слушать не хотят. Приходится таскать свое скучное-прескучное старое пальто, которое мне совсем не идет. Я в нем кажусь еще толще. Я точно знаю, что оно слишком натягивается на заднице. Душу бы продала за стильную мягкую курточку Магды из тонкой кожи, но ее алый меховой жакет еще лучше.

Надин лезет к Магде за шиворот — посмотреть на этикетку.

— Класс! «Wistles»! — восхищается Надин.

Она свой черный бархатный пиджак купила на Кемденском рынке. Он уже немножко заносился и обтрепался, но все равно на ней смотрится великолепно. На Надин все смотрится, потому что она такая высокая, стройная и потрясающая.

— Ну, пошли, девчонки. Время покупать! — зову я.

— Тебе правда хочется получить в подарок пластилин, Элли? — спрашивает Надин, беря нас обеих под руки.

Мне хочется, чтобы я сама была сделана из пластилина. Тогда я могла бы раскатать себя, сделать высокой и худой. Вытянула бы свои короткие пальцы в изысканные наманикюренные пальчики. Сузила бы шею и щиколотки, соскребла бы все лишнее сзади, повыдергала каштановые волосы, похожие на проволоку, и приделала вместо них длинные белокурые локоны…

— Элли? — спрашивает Надин. — О чем замечталась?

Да. Мечтай, Элли, мечтай.

— Не знаю, чего мне на самом деле хочется, — говорю я. — Пойдем походим.

— Посмотрим плюшевых мишек? — предлагает Магда. — По-моему, они миленькие.

К Рождеству «Флауэрфилдс» всегда обновляет витрину с поющими заводными мишками. Цветы в витрине посыпают искусственным снегом, мишек одевают в шерстяные зимние костюмчики, самого большого медведя наряжают Дедом Морозом в красной шубке и с бородой из ваты, устанавливают блестящую елочку, кладут несколько подарков и меняют кассеты с песнями в медведях. "Бананы в пижаме" и "Пикник плюшевых медвежат" пока отдыхают. Мишки орут на весь магазин "Джингл Беллз" и без конца трезвонят колокольчиками.

— В прошлый раз, когда мы были здесь с Моголем, мне пришлось, наверное, полчаса простоять перед этими проклятыми медведями, — говорю я. — Больше я не выдержу такого издевательства, Магда.

— Моголь, по крайней мере, не танцует под музыку, — говорит Надин. — А Наташа дождется, пока вокруг соберется побольше публики, и давай отплясывать на пуантах. Самое тошнотворное зрелище на свете.

— Вы обе — сварливые старушенции. Я хочу посмотреть мишек. — Магда наклоняет голову и надувает губки. — Хосю смотлеть мисек!

— Ты сама похожа на игрушечного мишку в своем новом жакете, Магда, — говорю я. — Смотри, продавцы схватят тебя, посадят в витрину и заставят петь песню про красноносого олененка Рудольфа.

Все-таки мы разрешаем Магде немножко поболтаться около витрины с медведями и послушать пару куплетов — вот какие мы добрые! Скоро Надин начинает зевать и отходит в сторону.

— Эй, что там происходит? На верхнем этаже!

Она смотрит вверх, мимо фонтанов, прозрачных лифтов и гигантской рождественской елки, на балкон верхнего этажа. Я близоруко прищуриваюсь за стеклами очков. Наверху виднеется длиннющая очередь — ну и толпа!

— Наверное, они хотят поговорить с Дедом Морозом — с тем, настоящим.

— Ты веришь в Деда Мороза, Элли? Какая прелесть, — говорит Магда, притопывая ногой и прищелкивая пальцами в такт "Джингл Беллз".

— Я имею в виду, что там не поющий мишка, а мужик в маскарадном костюме, — поясняю я.

— По-моему, они маленько староваты для Деда Мороза, — говорит Магда. — Там девчонки нашего возраста. Целая куча.

Наверху время от времени вспыхивает яркий свет, доносится гул взволнованных голосов.

— Может, там телевидение? — высказывает предположение Надин.

— Ух ты, вот бы хорошо! — Магда поправляет меховой жакет, взбивает волосы. — Пошли, посмотрим поближе.

У лифтов собралось слишком много народу, так что мы направляемся к громадному эскалатору. Приближаемся к верхнему этажу, и я начинаю различать детали. Вокруг толпятся сотни девочек-подростков, повсюду развешаны транспаранты с логотипом "Спайси".

— Журнал «Спайси», — уточняет Магда. — У них что, презентация? Надеюсь, здесь раздают всякие бесплатные штучки. Пошли, девчонки, быстро встаем в очередь.

Она взбегает по эскалатору, сверкая лакированными сапожками.

— Пошли, Элли! — Надин тоже бросается бегом.

— По-моему, «Спайси» — это отстой, — говорю я. — Не нужна мне их бесплатная мура.

— Ты можешь ее использовать для рождественских подарков, правда ведь? — говорит Надин.

И вот мы втроем становимся в очередь. Здесь так тесно, все толкаются, и нам приходится изо всех сил держаться друг за друга. На верхнем этаже ужасно жарко. Магда расстегивает жакет и обмахивает себе лицо. Бледные, как у привидения, щеки Надин розовеют.

— Может, все это не так уж замечательно, — говорю я.

Меня с такой силой прижали к девочке, стоящей впереди нас, что ее длинные шелковистые волосы щекочут мне лицо. Окружающие намного выше меня. Я старательно вытягиваю шею, но чем ближе мы подвигаемся, тем труднее разобрать, что здесь все-таки происходит. Без конца мелькают вспышки, то и дело раздаются какие-то вопли, но из-за оглушительной рок-музыки невозможно расслышать, что говорят.

— Магда! — Я тяну ее за меховой рукав, но Магда подпрыгивает под музыку и ничего мне не отвечает.

— Надин!

Она довольно высокая, ей-то наверняка что-нибудь видно, и она смотрит как зачарованная, не отрывая глаз.

— Что там делается? — кричу я.

В ответ она выкрикивает какие-то слова насчет конкурса.

— Нам что, обязательно надо участвовать? — спрашиваю я, вздыхая.

Вряд ли я смогу особенно отличиться на конкурсе, который проводит журнал «Спайси». Я не так уж сильна в музыке. Мне даже лень читать «НМЭ» — "Новый музыкальный экспресс". Надин справится лучше меня, даже сравнивать нечего. Или, может, там конкурс моды. Ну, и в этом я не разбираюсь. Магда говорит об эксклюзивных марках одежды, словно о своих близких друзьях, а я даже не умею выговорить названия итальянских фирм и не в состоянии упомнить, что означают различные сокращения.

— Пойдем за покупками, — упрашиваю я, но тут очередь резко продвигается, и вдруг Магда кидается вперед, волоча за собой нас с Надин.

Мы уже почти в первых рядах. Я мигаю от яркого света. Передо мной гигантские постеры журнала «Спайси», и целая толпа девушек в розовых фирменных футболках носятся туда-сюда, записывая имена и адреса участников. Девчонки по очереди становятся на фоне черного задника и замирают в кокетливой позе, пока фотограф щелкает фотоаппаратом.

Сейчас он фотографирует очень хорошенькую девочку: длинные волосы, огромные глаза, худенькая фигурка. Она позирует, небрежно заткнув большой палец за пояс джинсов. Надувает губки, совсем как настоящая фотомодель.

Следующая девочка тоже выглядит шикарно. Я оглядываюсь вокруг. Здесь все шикарные! И наконец до меня доходит.

Это конкурс фотомоделей!

— О боже! — выдыхаю я.

Магда бросается вперед — пришла ее очередь. Она срывает с себя жакет и набрасывает его на плечо, свободной рукой распушая яркие белокурые волосы. Улыбается: блестящая губная помада, ослепительно белые зубы.

Она и впрямь хороша. Может, маловата ростом, затом жутко миленькая, жутко сексуальная.

— Ну Магда дает! — говорю я Надин. — Пошли, давай выбираться отсюда.

Но Надин по-прежнему неотрывно смотрит вперед. Я ее тяну, она не двигается с места.

— Надин, ну, пожалуйста! Они подумают, что мы тоже собираемся фотографироваться, — говорю я.

— Ну, мы ведь тоже можем попробовать, — отвечает Надин.

— Что?

— Хоть посмеемся, — говорит Надин и устремляется вперед — назвать свое имя девушке в розовом.

Я смотрю, как Надин становится перед фотокамерой. Я как будто вижу перед собой совершенно незнакомую девочку. Я всегда знала, что Магда чертовски привлекательна. Она и в одиннадцать лет выглядела потрясно, в тот день, когда я впервые села рядом с ней за парту в школе. Но Надин я знаю практически всю жизнь. Она мне скорее как сестра, чем подружка. Я никогда по-настоящему не смотрела на нее.

А сейчас смотрю. Она стоит скованно, без улыбки, совсем не так уверенно, как Магда. Ее нельзя назвать хорошенькой. Но я вижу: девушки в розовом всерьез заинтересовались ею, и фотограф делает несколько снимков, причем просит ее поворачиваться в разные стороны.

Ее длинные волосы кажутся такими черными и блестящими, кожа — такой бледной, как будто неземной. И сама она такая высокая, с гибкой шеей и красивыми руками, и длинными-длинными ногами. И такая худая. Худая, как фотомодель.

— Ты следующая. Имя? — Розовая футболка сует планшетку мне под нос.

— Что? Нет! Я не буду, — заикаюсь я, пытаясь протолкаться назад через толпу.

— Осторожнее!

— Кончай толкаться!

— Да что с ней такое?

— Она что, тоже лезет в фотомодели? Такая жирная!

Такая жирная, такая жирная, такая жирная.

Такая Ж-И-Р-Н-А-Я!

Глава 2 ДЕВОЧКА-СЛОНИК

Я бегу к выходу из торгового центра. Я хочу убежать от самой себя. Девчонки вокруг, все как одна, хорошенькие, стройненькие, хоть сейчас на подиум. А я переваливаюсь где-то на уровне их изящной талии, пухлая, жирная уродина.

— Элли! Постой! Ты куда?

— Подожди нас!

Магда и Надин гонятся за мной. Я не могу от них скрыться. В глазах у меня стоят слезы. О боже! Я моргаю и моргаю без конца.

— Элли, что случилось? — спрашивает Магда, поймав меня за руку.

— Ты плачешь? — спрашивает Надин, обнимая меня за плечи.

— Нет, конечно. Просто захотелось на воздух. Там так жарко в толпе. Мне стало нехорошо. Затошнило. И сейчас тошнит.

Магда пятится назад, оберегая чистоту своего новенького мехового жакета.

— Пошли в туалет, — говорит Надин. — Мы принесем тебе водички.

— Ты не побледнела, — говорит Магда. — Даже наоборот. Жалко, ты пропустила свою очередь фотографироваться.

— Можно пойти еще раз встать в очередь, — говорит Надин.

— Нет уж, спасибо! — говорю я. — Я не собиралась фотографироваться. Я не думала, что у них такой дебильный конкурс. Я хочу сказать, кому это нужно — быть фотомоделью? — Голос у меня срывается. Вряд ли я их убедила.

— О да, это так тяжело! — говорит Магда. — Только подумать: деньги, слава, путешествия, суперские наряды… ужас просто! Господи, Элли, какие глупости ты говоришь.

— Отстань от нее, Магда, ей нехорошо, — говорит Надин. — Да и вообще, у нас на самом деле нет никаких шансов. Там пробовались такие классные девчонки.

— Ага, я думаю, половина из них уже давно снимаются полупрофессионально, так что все это нечестно, — говорит Магда.

Они бесконечно треплются все об одном и том же. В туалете, зайдя в кабинку, я прислушиваюсь изо всех сил. Они шепчутся обо мне? Поднимают брови и качают головой: бедненькая толстушка Элли? Щиплет глаза. Слезы сбегают по щекам, приходится снять очки и вытереть лицо туалетной бумагой. Я не хочу выходить, не хочу снова видеть их. Никого никогда больше не хочу видеть.

Вот возьму и стану затворницей, устрою себе келью в кабинке. Тут можно расположиться вполне уютно, если бы у меня с собой был спальный мешок, альбом для рисования и стопка книг. В Средние века молодые девушки от тяжелых переживаний затворялись в монастырях, и никого это не удивляло. В наши дни, может быть, поначалу пресса поднимет шум: "ЗАБАСТОВКА В ЖЕНСКОМ ТУАЛЕТЕ!" "ШКОЛЬНИЦА ЭЛЛИ ТРЕТИЙ ДЕНЬ ПОДРЯД НЕ СЛЕЗАЕТ С УНИТАЗА!" Но в конце концов люди привыкнут к тому, что крайняя кабинка справа в женском туалете торгового центра «Флауэрфилдз» постоянно занята.

— Элли, ты в норме?

— Чем ты там занимаешься?

Приходится выходить. Я пытаюсь болтать, как будто у меня все в полном порядке. Разглядываю прилавки, подыскивая рождественские подарки. Все бесполезно. Я ничего не могу выбрать. Можно купить Магде красные трусики, а Надин — черные, крошечные воздушные лоскутки маленького размера. На меня они не налезут. У меня не средний размер. Скоро будет даже не большой. Будет экстрабольшой размер. Размер "Элли-слоник".

Я вижу свое отражение в окнах и зеркалах. Я как будто становлюсь короче и толще с каждой секундой. Магда затаскивает нас в лавочку "Все внатяжку" — новый магазинчик ультрамодной одежды, только что открывшийся в торговом центре. Вот мучение! Меня окружают миниатюрные наряды: юбочки, которые мне и на ногу не налезут, топики, которые мне пришлось бы носить вместо браслета. Продавцы таращат на нас глаза: девушка весом тридцать восемь килограммов, в черном, с коротко стриженными белыми волосами и с сережками в носу и в пупке, и стройный черноволосый парень с бриллиантовой заклепкой в ухе, в тесной белой футболке, подчеркивающей линии смуглого тела.

— Пойдем, — тяну я.

Но Магда рассматривает парня и к тому же хочет все перемерить. Надин с завистью разглядывает одежду, она счастлива хотя бы находиться здесь. А мне приходится их ждать, чувствуя себя точно морская свинка в одной клетке с хорьком.

— А ты не хочешь что-нибудь примерить? — спрашивает девушка с белыми волосами.

Она произносит эти слова и при этом ехидно улыбается. Как будто хочет подчеркнуть, что во всем магазине не найдется для меня подходящей вещи.

— Эй, Надин, Магда, — шиплю я через занавеску примерочной. — Я пошла домой, о'кей?

— Что? Ох, Элли, не скандаль, — говорит Магда. — Мы только на минуточку. Спроси, пожалуйста, того парня, есть у них такие же джинсы другого размера?

— Сама спроси. Мне правда нужно идти.

— Тебя опять тошнит, Элли? — спрашивает Надин.

— Да. Я хочу домой.

— Ну, подожди чуть-чуть, мы тебя проводим, — говорит Надин.

— Я не могу ждать. — И я убегаю.

Они еще не успели переодеться и не могут гнаться за мной в одном нижнем белье. Я мчусь через торговый центр. Где-то наверху до сих пор мелькают фотовспышки, очередь стала еще больше, а вокруг — девчонки, и все они намного выше меня, намного красивее меня, намного, намного, намного стройнее, чем я.

Мне по-настоящему нехорошо. И на воздухе не делается лучше. Автобус так трясет, что мне приходится сойти за несколько остановок до дома. Я иду пешком, зевая от дурноты. Вдруг вижу свое отражение в окне какой-то машины. Девочка — зевающий гиппопотам.

Слава богу, дома никого нет. Папа повел Моголя на плавание. Анна уехала в Лондон — у нее ланч с какой-то старой школьной подружкой. Я поднимаюсь прямо к себе и бросаюсь на постель. Пружины стонут под моим немалым весом. Я сдергиваю с себя очки и зарываюсь лицом в подушку, приготовляясь нареветься всласть. Уже несколько часов я боролась со слезами, и вот теперь наконец можно поплакать на просторе, а слезы не идут. Только раздается какой-то дурацкий скулеж, он звучит так глупо, что я тут же умолкаю.

Переворачиваюсь на спину, ощупываю себя руками. Мои руки то взбираются на горные вершины, то спускаются в долины. Я злобно щиплю себя за талию, проверяя, получится ли ухватить целую горсть жира, но одежда мне мешает. Я стягиваю свитер через голову. С трудом сажусь на постели. Снимаю с себя все остальное. Я вижу свое отражение в зеркале платяного шкафа, но оно кажется мне просто размытым розовым пятном. Я надеваю очки.

Как будто в первый раз смотрю на собственное тело. Рассматриваю круглое лицо с пухлыми детскими щеками и двойным подбородком, рассматриваю бюст в виде двух воздушных шариков, рассматриваю дряблую талию, рассматриваю мягкий отвисший живот, рассматриваю необъятный зад, рассматриваю массивные ляжки, рассматриваю руки-подушки и округлые локти, рассматриваю коленки с ямочками и толстые лодыжки.

Я стою перед зеркалом с таким чувством, как будто я вдруг оказалась в фантастическом кинофильме. Какой-то зловредный инопланетянин вселился в мое тело и раздул его до полной неузнаваемости.

Не могу поверить, что я такая жирная. Я всегда знала, что я немного пухленькая. Полненькая. Толстенькая. Но не жирная.

Я тихонько шепчу это слово. Сразу представляется лужа застывшего жира на сковородке. Я смотрю на себя и вижу слой сала под кожей. Я хватаюсь за себя руками, как будто пытаюсь оторвать от себя куски плоти.

Девочка в зеркале теперь кажется не только жирной, но еще и сумасшедшей. Я поскорее отворачиваюсь, снова натягиваю на себя одежду. Джинсы такие тесные, что молнию едва удается дотянуть до конца. Свитер непристойно натягивается на груди. Я расчесываю волосы, стараясь как-то прикрыть громадное лицо, напоминающее полную луну. Я постоянно оглядываюсь на зеркало, как будто проверяя, не изменилась ли я за прошедшие две секунды. И каждый раз выгляжу все хуже.

Мне никогда особенно не нравилась собственная внешность. Наверное, когда я была совсем маленькая, все было иначе. Помню, как мама расчесывала мои буйные кудряшки на два пучка, перевязывала их яркими ленточками, один день — красными, другой — зелеными. "Ты такая хорошенькая, Элли", — говорила она, и я действительно чувствовала, что я хорошенькая. Может быть, я даже и была хорошенькой в своих полотняных брючках, полосатых футболочках и ярких башмачках под цвет ленточек. Я была толстенькая, уютненькая, только и всего. Определенно, я была хорошенькая, с удачной прической, с большими темными глазами и ямочками на щеках.

А потом мама умерла. Все изменилось. И я тоже изменилась. Я все время чувствовала такую пустоту, из-за этого я постоянно ела и не могла остановиться: пончики и сдобные булочки, шоколадки и карамельки. Чем кислее было у меня настроение, тем больше мне было необходимо набивать себя сладостями. И вот я страшно растолстела, а потом папа обратил внимание, что я все время щурюсь, когда читаю, и мне пришлось носить очки, и Анна, моя мачеха, стала наряжать меня в традиционные наряды для девочек, в которых я выглядела точно поросенок в праздничном платьице.

Я все это знала, но каким-то образом внутри я оставалась прежней. Я все еще держалась, как хорошенькая. Девочкам в школе я по-прежнему нравилась. Они считали меня смешной, веселой. Они хотели со мной дружить. Даже в Андерсеновской средней школе я нашла свое место. Я не была самой популярной девочкой в классе, не была самой умной, не была самой стильной и модной. Я ни в чем не была лучшей, если не считать рисования. Но все-таки я была нормальной девчонкой. Я не была зубрилой, не была дешевкой, не была младенцем, не была прыщавой, не была жирной. Не была по-настоящему жирной, как бедная Элисон Смит из нашего класса — девяносто килограммов, не меньше, ковыляет по коридору медленно, словно бредет по шею в воде, глаза едва поблескивают, утонув в подушках щек.

Чуть слышно ахнув, я снова всматриваюсь в свое отражение. Я знаю, это безумие, но не могу прогнать от себя внезапную мысль: а вдруг я действительно такая же толстая, как Элисон? Или еще толще?

Если я не одумаюсь, стану такой, как Элисон. Все, сажусь на диету. Сажусь на диету сию же минуту!

Сейчас время ланча. Магда и Надин, наверное, сидят в кафе, едят трехслойный сандвич с курицей, картофельные чипсы и маленькие маринованные огурчики, пьют из громадных стаканов пенистый клубничный коктейль.

У меня начинает урчать в животе.

— Заткнись, — говорю я, больно тыча кулаком в свой собственный живот. — Ты сегодня не получишь никакой еды, слышишь, ты, мерзкое толстое пузо?

Он слышит, но не понимает. Он бурчит, булькает, жалуется и ноет. Я стараюсь не обращать на него внимания. Достаю альбом и рисую саму себя в образе слона, потом прикрепляю рисунок над кроватью.

Затем я рисую себя такой, какой мне хочется быть. По правде говоря, мне очень хочется быть ростом метр семьдесят, с длинными прямыми светлыми волосами и большими голубыми глазами, но это уж никак невозможно. Нет, я рисую себя такой, какой я могу стать, если буду строго придерживаться диеты. Пусть низенькой. Пусть с мелкими кудряшками. Пусть в очках. Но стройной.

Интересно, сколько понадобится времени, чтобы мне сбросить хотя бы десяток килограммов? Однажды я уже садилась на диету. Это была идея Магды. Мы поставили цель: сбрасывать по килограмму в неделю. Но это слишком медленно. Я не могу больше жить такой жирной. Я хочу измениться немедленно. Если бы можно было расстегнуть молнию от подбородка до паха и вылезти из своего старого тела ослепительно стройной!

Интересно, согласится ли Магда снова сесть вместе со мной на диету? В прошлый раз от нее было мало толку, она продержалась всего пару дней. Вот и я тоже бросила. Но Магде-то и не нужно особенно худеть. Килограмм-полтора, и у нее все будет идеально. А уж Надин…

Я вспоминаю, как она стояла перед фотоаппаратом, изысканно-худая безо всяких усилий. Даже не знаю, как я к этому отношусь. Я рада за нее, потому что Надин моя самая давняя подруга. И завидую, потому что я мечтаю быть такой же тоненькой. И злюсь, потому что это несправедливо. Надин часто ест даже больше меня. Я видела, она может слопать подряд два батончика «Марс». Правда, она часто пропускает обед или ужин, но это она не специально, просто забывает, потому что иногда ей не хочется есть.

Не то что мне. Я сейчас просто умираю с голоду. Я слышу, как папа с Моголем возвращаются из бассейна. В кухне раздаются голоса. А потом запах еды. Он вползает под дверь, вьется около кровати, щекочет ноздри. О боже, папа жарит бекон, они едят сандвичи с беконом. Я обожаю сандвичи с беконом. Папа не так уж замечательно готовит, но он делает необыкновенно вкусные сандвичи с беконом, чуть обжаривает ломтики хлеба, смазывает их золотистым маслом, а бекон поджаривает так, чтобы не оставалось скользких кусочков жира…

— Эй, можно мне сандвич с беконом? — выкрикивают мои губы прежде, чем я успеваю остановить их.

Я сбегаю по лестнице сломя голову. Папа удивленно смотрит на меня.

— Я думал, ты пошла с Магдой и Надин.

Мне не приходится выдумывать убедительного объяснения, потому что Моголь начинает болтать без умолку.

— Элли, я нырял, по правде нырял, ну, в первый раз я вроде как упал, я не нарочно, но папа сказал, давай, Моголь, это ты не упал, это ты нырнул, и тогда я нырнул еще, и много раз нырял, представляешь, я умею нырять…

— Подумаешь, большое дело, — говорю я, вдыхая аромат бекона.

Я никак не могу дождаться. Мне хочется схватить бекон прямо со сковородки.

— А вот ты не умеешь нырять, Элли, не то что я. Я умею нырять! Я хорошо ныряю, правда, папа?

— Ну, конечно, Моголь, лучше всех. Хотя Элли тоже умеет нырять.

— Неправда, она не умеет! — возражает негодующий Моголь.

— Умею, умею, умею! — по-детски дразню его я.

— Не умеешь, потому что ты никогда не ходишь в бассейн, — говорит Моголь с неумолимой логикой шестилетнего ребенка.

— Раньше она здорово плавала, — говорит папа, к моему удивлению. — Помнишь, Элли, мы ходили с тобой бассейн? Слушай, почему бы тебе не пойти как-нибудь с нами?

— Да, тогда я тебе покажу, как я умею нырять. Спорим, ты, Элли, не умеешь нырять, ну, не так хорошо, как я. Пап, мне первый сандвич с беконом! Пап! Мне первый сандвич!

— Потише, мистер Нахал, — говорит папа и вручает первый сандвич мне.

Не часто случается, чтобы меня поставили впереди Моголя. Я улыбаюсь папе и тут же задумываюсь: а вдруг ему просто стало меня жаль? Может, у меня после всего этого нытья глаза красные и опухшие. На толстой свинячьей морде.

Я смотрю на сандвич с беконом, роскошно шкворчащий на тарелке с синим узором. Беру сандвич в руку — он такой горячий, еле удержишь. Подношу к губам. Маленькая складочка бекона выглядывает между гренками, такая славненькая…

Нет, не славненькая. Гаденькая. Жирная. Чтобы я тоже стала жирной. Сколько калорий в сандвиче с беконом? Не знаю, но, наверное, много. Если я буду есть свинину, то сама превращусь в свинью, в здоровенную, пузатую, распухшую хавронью. Я представляю саму себя в виде хрюшки, которая нежится в луже… и кладу сандвич обратно на тарелку.

— Ладно, Моголь, бери уж, если для тебя это так важно.

— Правда? — изумляется Моголь. Он поскорее откусывает большой кусок, на случай, если я передумаю.

— Ну, а этот уж тебе, Элли, — говорит папа.

— Вообще-то я не голодная, — говорю я. — На самом деле меня что-то тошнит. Может, это из-за запаха бекона. Наверное, я пойду к себе.

— Элли, мне показалось, что ты какая-то не такая. Надеюсь, ты не подхватила какой-нибудь зловредный вирус, — говорит папа.

Я поднимаюсь к себе в комнату, в животе словно огромная пустая пещера, от чудесного аромата слюни так и текут.

Мне так хочется сандвич с беконом! Всего один, много ли от него вреда?

Нет. Помни про свинью. Жирную, откормленную, здоровенную свинью.

У себя в комнате я рисую портрет Элли в образе свиньи. У меня уже начал складываться целый зверинец: самые крупные звери планеты. Элли — пупырчатый бородавочник. Элли — клыкастый носорог. Элли — толстомордый тюлень. Элли — горбатый кит.

Внизу раздается телефонный звонок, папа зовет меня. Это звонит Надин.

Вот именно сейчас мне совсем не хочется с нею разговаривать.

— Скажи ей, что я плохо себя чувствую. Я ей перезвоню.

Слышно, как папа что-то бормочет в трубку. И снова зовет:

— Она хочет прийти навестить тебя, о'кей?

— Нет!!!

Я вскакиваю на ноги, слетаю вниз по лестнице, хватаю телефонную трубку как раз в то мгновение, когда папа уже собирался положить ее на рычаг.

— Надин?

— Ах, Элли, в чем дело? Ты вдруг убежала ни с того ни с сего. — В трубке слышится какой-то гул. Видимо, она все еще не дома.

— Да, прости. Наверное, это вирус или что-то такое. Меня все время тошнит.

Ты уверена, что дело только в этом? Ты на нас не обиделась за что-нибудь?

— Нет, конечно, нет.

— Магда думает, может, это ты из-за той истории с фотомоделями. Она говорит, до этого у тебя все было в порядке.

— Знаешь что, Магда говорит ерунду, — огрызаюсь я. — Дай ей трубку.

— Нет, она тоже ушла, — говорит Надин. — Понимаешь, мы пошли в "Сода Фаунтэн", а там были мальчишки, они собирались пойти куда-то еще и позвали нас, я не захотела идти, а Магда захотела.

— Все ясно.

— Так можно я зайду к тебе, Элли? Я понимаю, тебе плохо, но ты не напрягайся, лежи себе, отдыхай.

— Ну… — Моя решимость слабеет.

— И потом, мне нужно посоветоваться. Знаешь, тот парень, фотограф, ну, этот, из «Спайси», он мне сказал, что у меня, видимо, есть шанс. Говорит, они скоро вызовут всех, кто может на что-то рассчитывать, у нас будет отдельная фотосессия в настоящей студии, а я не знаю, что надеть — пойти так это неформально, в джинсах, или нужно напялить всякие модные тряпки. И потом еще косметика. Как ты думаешь, Магда согласится сделать мне макияж, у нее это здорово получается? А волосы как? По-твоему, Элли, нужно их немножко подровнять? Элли, ты меня слышишь?

— М-м-м. Надин, мне правда нехорошо. Не приходи, ладно? Я тебе завтра позвоню. Пока.

Не могу больше слушать ее ни секунды! Очевидно, она дергается впустую. Скорее всего, этот фотограф говорит то же самое всем девчонкам. Там сегодня было столько хорошеньких! Многие в сто раз красивее, чем Надин. Ее не выберут. Не быть ей "девушкой с обложки журнала "Спайси".

Господи, что это со мной творится? Надин — моя лучшая подруга. Я же хочу, чтобы ее выбрали!

Нет. Не хочу.

Хочу. Не хочу.

Не могу так больше! Я уже просто позеленела от зависти.

Уползаю к себе в комнату с таким чувством, словно я вся покрыта мерзкой зеленой слизью. Мне уже не хочется рисовать. Пытаюсь найти что-нибудь почитать. Миссис Мэдли, наша учительница английского, велела всем за рождественские каникулы прочитать роман Шарлотты Бронте "Джен Эйр". Девчонки страшно возмутились: разве возможно пропахать такую здоровенную скучную книжищу? Я, конечно, тоже ныла вместе со всеми. Не могла же я сознаться, что уже прочитала ее просто так, для удовольствия. Я смотрела фильм на видео, он мне понравился, захотелось почитать, что это за книжка. У Анны нашелся старенький томик издательства "Пингвин".

Может, снова погрузиться в "Джен Эйр"? Раз уж я такая безобразная, буду зато шибко умной. К тому же история хорошая. Джен, она ничего. По крайней мере, она некрасивая.

Я читаю, читаю и читаю. Поначалу все идет хорошо. Мне нравится маленькая Джен, потому что она такая отчаянная, а когда она попадает в школу и там ее морят голодом, мне очень легко представить себя на ее месте. В животе у меня так отчаянно бурчит, что я не раздумывая проглотила бы подгоревшую овсянку, от которой отказалась Джен. Хотя от овсянки, наверное, толстеют?

В том-то все и дело! Пускай Джен некрасивая, но она худенькая, миниатюрная. Все постоянно об этом говорят. Я начинаю злиться. На что ей жаловаться, если она такая стройная? И мистер Рочестер ее любит. Почему они не могли спокойненько промолчать насчет сумасшедшей первой жены, запертой на чердаке? Я пролистываю книгу до того места, где безумная Берта начинает рычать и кусаться. По мере чтения сердце у меня колотится все сильнее. Мало того, что она косматая и с багровым лицом. У нее еще и "одутловатые щеки". Сказано, что она "рослая, почти такая же, как ее муж, но только гораздо толще". Рочестер говорит: разве удивительно, что ему нужна Джен? Он предлагает всем присутствующим сравнить стройный стан Джен с той глыбой мяса.

Он больше не любит Берту, потому что она жирная. И сумасшедшая. А может, она и с ума-то сошла оттого, что Рочестер ее разлюбил, когда она потолстела.

Может, Дэн тоже меня разлюбит.

Правда, мне-то самой он не нравится. Я хочу сказать, он неплохой, забавный, мы с ним друзья, иногда мы весело проводим время, но все-таки он слишком странный, с прибабахом, и недостаточно взрослый, не могу я в него влюбиться.

А он этого не понимает. Он в меня втюрился по уши с тех пор, как мы познакомились на летних каникулах. Он приезжал из Манчестера, гостил у нас, без конца пишет мне письма, время от времени звонит, просто чтобы сказать: "Привет".

Я неожиданно срываюсь вниз по лестнице, начинаю набирать номер.

— Ты как, Элли, получше? — окликает папа.

Он растянулся на диване с банкой пива. Моголь сидит у папы на животе, прихлебывая кока-колу. Оба то и дело берут ломтики хрустящей картошки из большой миски и при этом смотрят футбол по телевизору.

Я представляю, как солененькая золотистая картошечка похрустывает на зубах. Снова потекли слюнки. Я такая голодная!

— Теперь съешь что-нибудь? — Папа протягивает мне миску.

— Нет, спасибо, — отвечаю я и отворачиваюсь.

Один ломтик хрустящей картошки может оказаться роковым. За первым последует второй, и еще, и еще, я и оглянуться не успею, как сожру всю миску да еще и крошки слизну.

Дома у Дэна телефон звонит целую вечность. Но вот подходит один из его братьев, которые еще чуднее его самого. Он начинает мямлить какую-то чушь, что, мол, Дэн занят. Наконец-то Дэн сам берет трубку.

— Привет! Это я.

— Привет, — говорит Дэн.

Наступает небольшая пауза. Я думала, он обрадуется. Я никогда раньше ему не звонила, всегда только он мне.

— Что там твой братец мемекал?

— Да так, ничего. Ты знаешь, какой он. — Дэн явно смущен. — А ты зачем звонишь, Элли?

— Просто сказать "Привет".

— А, ясно. Понятно. Привет.

Я жду. Наступает долгое молчание.

— Ты что, ничего больше не можешь сказать? — спрашиваю я.

— Да ведь и ты ничего не говоришь.

Обычно мне и не приходится. Он один тараторит за десятерых. Мне и слова-то не удается вставить. А теперь — сплошные паузы.

— Чем занимаешься? — вяло спрашиваю я.

— Вообще-то я сейчас смотрю матч по телевизору.

— Что, футбол? "Манчестер юнайтед" играет?

— Регби.

— Что?! Регби? Ты же терпеть не можешь регби. Все терпеть не могут регби.

— В последнее время я заинтересовался регби. На самом деле это отличная игра.

В трубке слышится отдаленный рев.

— Тьфу ты, пропустил атаку, — говорит Дэн.

— Ну, извини, не буду тебя отвлекать, — говорю я резко и бросаю трубку.

Глава 3

ДЕВОЧКА-ЦЕНИТЕЛЬНИЦА ПРЕКРАСНОГО

Я не могу спать. Лежу на спине и думаю о ЕДЕ. Если вдохнуть поглубже, и сейчас еще можно почувствовать запах пиццы, которую они заказали с доставкой на ужин. Папа съел чуть не половину. Моголь обкусал верхний слой и хрустящие корочки. Анна не стала есть, сказала, что наелась с подругой. А я сказала, что меня все еще тошнит.

Меня и в самом деле подташнивает. От голода. В животе что-то непрерывно клокочет, словно гейзер. С голодухи у меня все болит. Я со стонами ворочаюсь с боку на бок. Я чувствую себя птенчиком, у которого клюв постоянно разинут, требуя еды. Например, кукушонком. Здоровенный отъевшийся кукушонок, вдвое крупнее всех остальных птенцов, жирнее несчастных приемных родителей, лихорадочно таскающих ему корм. Это мы с Анной.

Мне надоело, что она настолько стройнее меня. Надоело быть жирненькой, пухленькой подружкой при Магде и Надин. Надоело быть толстой. Меня от этого тошнит. Меня должно тошнить при мысли о еде. Это поможет мне удержаться. Нужно сбросить так много килограммов. Я должна похудеть, должна, должна…

Я выскакиваю из кровати, сбегаю босиком вниз по лестнице, бросаюсь на кухню. Где коробка с пиццей? Мне казалось, еще оставался большой кусок. Господи, неужели Анна выбросила его прямо в мусорный бак, нет, вот он, о-о, еда, еда, еда!

Остывшая пицца покрыта затвердевшим жиром, но мне все равно. Я глотаю, почти не жуя, отрывая громадные кусищи. Съедаю даже ту часть, которую облизал Моголь. Пальцем подбираю крошки со дна коробки. Достаю из холодильника пакет молока, пью так жадно, что струйки молока сбегают на ночную рубашку, но мне все мало. Есть хочется еще больше, чем раньше.

Я кидаюсь к хлебнице, делаю себе бутерброд с вареньем, потом еще, еще, потом ем варенье прямо ложкой, больше, больше… Так, что еще у нас есть? Хрустящие кукурузные хлопья в сахарной глазури! Я ем их прямо из пакета, зачерпывая рукой, а вот еще кишмиш, я набиваю полный рот, давлюсь, кашляю, липкий виноградный сок течет по подбородку. Вдруг я замечаю свое отражение в блестящем чайнике и не могу поверить собственным глазам. На кого я похожа? Полная психопатка. Господи, что я делаю? Что я съела? Я прямо-таки чувствую, как пища движется в желудок. В животе начинается резь. Что делать?

Я бегу в туалет, расположенный рядом с черным ходом. Наклоняюсь над унитазом. Пытаюсь вызвать рвоту. Тужусь изо всех сил, но ничего не выходит. Я сую себе палец в горло. Это ужасно, о мой живот, два пальца, я должна, должна… о-о… о-о-о-о-о…

Меня рвет. Кошмарно, мерзко, отвратительно рвет, медленно, снова и снова. Приходится схватиться руками за край сиденья, чтобы не упасть. Слезы льются из глаз, пот стекает по спине. Спускаю воду, пытаюсь выпрямиться, вокруг все кружится. В горле горит, во рту остался кислый привкус, сколько ни прополаскивай водой.

— Элли! — Это Анна в голубой пижаме, прическа «паж» растрепалась, сейчас она кажется моей ровесницей. — Ах, бедненькая! Тебе очень плохо?

— М-м-м.

— Иди сюда, давай-ка приведем тебя в порядок. — Она закрывает крышку унитаза, усаживает меня, смачивает полотенце водой из-под крана и вытирает мне лицо, волосы, бережно, как будто Моголю. Обмякнув, я прислоняюсь к ней, а она обнимает меня за плечи.

Странное дело — мы с Анной ведем себя как настоящие мать и дочь. У нас этого никогда не бывает. Я сразу дала ей понять, как только она переехала к нам, что мне не нужно второй мамы. У меня уже есть мама, хоть она и умерла. Долгие годы я не подпускала Анну к себе. Не то чтобы мы ссорились — мы просто жили, как два посторонних человека, которые вынуждены находиться под одной крышей. Только совсем недавно мы начали немного сближаться. Мы вместе ходим по магазинам, или смотрим видео, или листаем глянцевые журналы, но это все — как будто мы сестры. Старшая сестра и младшая. Большая и маленькая. А если точно, то я больше Анны. Не выше — толще. Это несправедливо! Ну почему я толще всех?

Слезы все еще текут у меня по щекам.

— Элл, — мягко говорит Анна, вытирая мне глаза, — ты действительно так ужасно себя чувствуешь?

— Да, — уныло отвечаю я.

— Сильно болит живот? Голова? — Анна прикладывает мне руку ко лбу. — Может быть, у тебя температура? Может, вызвать врача?

— Нет! Нет, я в порядке. Просто стошнило, только и всего. Наверное, съела что-нибудь!

— Ты вся белая и дрожишь. — Анна ведет меня в кухню, достает из-за двери свою старую джинсовую куртку. — Вот так. Она закутывает меня и усаживает за кухонный стол. — Хочешь воды?

Я пью воду маленькими глоточками.

— Папа сказал, тебе весь день было нехорошо, ты ничего не ела, — вздыхает Анна. — К сожалению, о нем этого не скажешь. Посмотри, в каком виде наша кухня! Наверное, он устроил тут тайный полночный пир, а потом будет стонать, что джинсы не застегиваются!

— Зачем ему вообще влезать в эти джинсы, — говорю я. Мне совестно, что мои грехи свалили на папу.

— Просто он не хочет признать, что растолстел. — Анна убирает еду в буфет.

— Я еще толще, — говорю я. Стакан звякает о зубы.

— Что? Не говори глупостей! — говорит Анна.

Правда. А я даже не замечала. В смысле, я это знала, но не волновалась по этому поводу. А теперь…

— Ах, Элли, ты совсем не толстая! У тебя просто… округлости. Это тебе идет. Такой тебя создала природа.

— Не хочу быть толстой, хочу быть стройной. Хочу быть худой, как ты.

— Уж я-то не худая, — говорит Анна, хотя выглядит она тоненькой, как спичка, в своей мальчишеской пижаме. — Сегодня я надела свои старые черные кожаные брюки, потому что это чуть ли не единственная сексапильная вещь, которая у меня осталась, а мне ужасно не хотелось показаться типичной домашней курицей из пригорода, но они оказались мне так тесны, я едва могла дышать. За ланчем молния так и врезалась мне в живот. Приятного мало. А эта моя подруга, Сара — ах, Элли, она выглядит просто невероятно! У нее фантастическая модная прическа, с высветленными прядями, а какие туфли — высоченные каблуки, и как она в них ходит! Все мужчины в ресторане глаз с нее не сводили.

— Да, но ты же не хочешь выглядеть как какая-нибудь глупая блондинка, — говорю я.

— Но она не глупая блондинка, она — главный дизайнер новой линии модной одежды. У нее скоро будет собственная этикетка: "Сара Стар". Она мне показывала логотип: две большие ярко-розовые буквы «С». Ах, Элли, она добилась настоящего успеха. Она вежливо расспрашивала меня, чем я занимаюсь, и мне пришлось сказать, что я сейчас даже не работаю.

— Ты же занимаешься Моголем.

— Да, но он уже не грудной ребенок.

— И папой.

— Вот это, действительно, младенец. — Анна наконец-то улыбается. — Но все равно… У меня такое чувство… Словом, я теперь еще больше буду стараться найти работу, хотя бы на неполный рабочий день. И сделаю что-нибудь со своими злосчастными волосами. И еще сяду на диету.

— Я тоже сажусь на диету, — говорю я.

— Ах, Элли, ты же еще растешь.

— Вот именно. Расту и толстею.

— Ну ладно, посмотрим, когда тебе станет получше. Надеюсь, это не желудочный грипп. Судя по звуку, тебя просто наизнанку вывернуло.

— Теперь мне лучше. Правда. Я пойду лягу.

— Элли, ты какая-то странная. — Анна озабоченно смотрит на меня. — Если бы тебе было по-настоящему плохо, ты бы мне сказала, правда?

— Да.

А вообще-то, нет. Я не могу сказать Анне, что в горле у меня саднит и в животе до сих пор что-то колобродит, потому что я слопала половину еды из буфета, а потом чуть ли не руками вытаскивала все это из себя обратно. Она подумает, что я совсем уже ненормальная.

Я снова ложусь в постель, натягиваю одеяло на голову. Вспоминаю игру, в которую играла в детстве, когда умерла мама. Я притворялась, как будто утром проснусь в другой, параллельной жизни, и мама будет сидеть на краешке кровати и улыбаться мне. Несколько лет прошло, пока я бросила эту игру. А вот сейчас я снова играю. Только это другая игра. Нет ни мамы, ни Элли — прежней. Я проснусь, встану с кровати, сниму ночную рубашку, а потом сниму с себя все лишние килограммы и окажусь новой, стройной, худенькой Элли.

Прежняя жирная толстуха Элли спит допоздна и утром еле плетется в ванную. Слышится слабый запах гренков с яйцом. О боже. Надеюсь, к тому времени, как я спущусь, они уже закончат.

Папа пьет третью чашку кофе и шарит в банке с печеньем. Моголь деловито ваяет коллаж из макарон и остатков кишмиша. От одного взгляда на них меня начинает тошнить.

— Гренки, Элли? — спрашивает Анна.

— Нет, спасибо. Только кофе. Черный, — отвечаю я торопливо.

— Посмотри, Элли, какая у меня красивая картинка, посмотри, — говорит Моголь.

— Тебе все еще не по себе, подруга? Анна сказала, что ночью тебя страшно тошнило, — говорит папа.

— Все нормально. Просто пока еще не хочется есть.

— Ты уверена?

— Угу. Может, я еще немножко полежу, ладно?

Наверху будет легче удерживаться от еды. А если удастся заснуть, я какое-то время не буду чувствовать голода.

— Знаешь, мы собирались отправиться куда-нибудь пообедать, а потом еще как-нибудь развлечься, — говорит папа.

— Папа сказал, пойдем в кино, — влезает Моголь. — А ты посмотри на мою картинку, Элли. Видишь, из чего она?

— Да, макароны с кишмишем, очень мило, — говорю я. — Вы все идите, а я лучше посижу дома.

— Но у меня ничего нет тебе на обед, Элли, — говорит Анна. — В субботу я не успела сделать покупки из-за встречи с Сарой.

Я приготовлю себе яичницу или еще что-нибудь. Все будет нормально, — уверяю я.

— Это же дама, Элли, ты что, не видишь? Макароны — это у нее кудряшки, а кишмиш — глаза, и нос, и улыбка, видишь?

— Ну, значит, у нее грязный нос и очень черные зубы, и волосы у нее сегодня явно не в порядке, — говорю я.

— Не вредничай, Элли. — Папа слегка подталкивает меня. — Пойдем с нами, а? На воздухе тебе станет лучше.

— Нет, спасибо.

Около двенадцати звонит Надин. Она обижена оттого, что я ей не перезвонила. Она хочет сегодня зайти ко мне и снова без умолку трещит про свою прическу, и макияж, и как ей нарядиться, если ее выберут сниматься для обложки журнала "Спайси".

— Надин, ты лучше подожди, пока они тебя пригласят. — У меня все-таки не хватает свинства прибавить: "Может, и не пригласят", но я подразумеваю именно это.

— Надо же быть готовой, Элли. Ну, пожалуйста, можно, я к тебе зайду? — Надин продолжает, понизив голос: — Пришли бабушка с дедушкой, этот спектакль на тему "Счастливая семья" мне не под силу. Все собрались вокруг Наташи и смотрят на нее, как будто она — телевизор или что-нибудь вроде того, а она-то, господи боже, работает на полную громкость.

— Ох, Над, — я начинаю смягчаться. — Послушай, я даже не знаю, чем смогу тебе помочь. Я ведь совсем не разбираюсь во всякой там косметике. Почему бы тебе не пойти к Магде?

По моим ожиданиям, Надин ответит, что мы с ней с давних времен лучшие подруги и ей хочется все обсудить именно со мной. Тогда я проглочу последнюю горькую пилюлю ревности, приглашу Надин к себе и буду хлопотать вокруг нее, как полагается лучшей подруге. Я буду очень-очень стараться не страдать из-за того, что у нее есть серьезные шансы сделаться фотомоделью, а я — просто ее толстая некрасивая подружка.

— Ах, я звонила Магде. Она потрясающе делает макияж. Я думала, может, она и волосы мне подровняет. Но она собралась идти гулять с мальчиком, с которым познакомилась в "Сода Фаунтэн". Не с тем, который ей понравился, а с его другом, но что поделаешь — такова жизнь. В общем, можно, я приду, Элли? Сразу после обеда?

Я делаю глубокий вдох.

— Извини, Надин. Мы будем есть не дома, а потом поедем в город. Встретимся завтра в школе. Пока.

— Ты идешь! — кричит папа из кухни. — Молодец!

— Можно не слушать, когда я разговариваю по телефону? Это мои личные разговоры, — говорю я. — И никуда я не иду. Я просто сказала это, чтобы отвязаться от Надин.

— Конечно, пойдешь, — говорит папа. — А что такое у вас с Надин случилось? Я думал, вы с ней чуть ли не сиамские близнецы. Неужели вы раздружились?

— Конечно, нет. Ты так говоришь, как будто мы маленькие дети, — говорю я надменно.

— Только смотри, не раздружись заодно и с Магдой. Вот уж действительно милашка! — Что-то папа проявляет многовато энтузиазма.

— Не цепляйся к Элли, — одергивает его Анна довольно резко. — Между прочим, Магда по возрасту годится тебе в дочери.

В результате я все-таки иду с Анной, папой и Моголем. Мы идем в чайную в Клэпеме. На самом деле здесь замечательно: чудесный интерьер в темно-синих и розовых тонах, мягкие плетеные кресла, круглые стеклянные столики, и ходят сюда разные интересные люди, студенты, артисты, большие компании друзей и романтические парочки… Но это не то заведение, куда принято ходить с родителями! Я чувствую себя полной идиоткой. Наверняка все таращатся на жалкую толстушку, у которой нет собственной личной жизни. А меню — сплошное мучение! Я дважды изучаю упоительный перечень: сандвич с беконом, салатом и помидорами, семга, яичница, рогалики, оладьи с вареньем и сметаной, сырный пирог, баноффи-пай,[2] карамельный пудинг…

— Черный кофе, пожалуйста, и больше ничего.

— Ну хоть что-нибудь съешь, Элли, — беспокоится папа. — Может, шоколадный торт? По-моему, это твое любимое.

Ах, папа, здесь все мое любимое! Я бы с легкостью проглотила весь набор из меню. Я чуть не плачу от голода, глядя на полные тарелки на столиках.

— Ей все еще немного не по себе, — говорит Анна. — Но ты должна что-нибудь съесть, Элли, иначе упадешь в обморок.

В итоге я соглашаюсь на яичницу. От яиц ведь не очень толстеют? Правда, к яичнице подают гренки — два золотистых кружочка, поблескивающих от масла. Я обещаю себе, что только чуть-чуть поковыряюсь вилкой в яичнице — но через пять минут тарелка у меня словно вылизана.

— Вот и отлично, вижу, к тебе вернулся аппетит, — радуется папа. — Так как насчет вредного тортика?

— Да, пап, я хочу тортика, — говорит Моголь, хотя он только едва надкусил свой сандвич с креветками. Креветок он повытаскивал из сандвича и разложил кружком на тарелке.

— Доешь креветки, Моголь, — велит Анна.

— А они не хотят, чтобы их ели! Они хотят поплавать у меня на тарелочке, правда, розовенькие креветочки? — говорит Моголь, тошнотворно играя на публику.

— Все эти креветочки просто мечтают поплавать у тебя в животике, — говорит папа. — Открой рот, они будут туда нырять.

— О господи, он же не грудной младенец, — злобно шепчу я.

Приходится высидеть весь спектакль и потом еще смотреть, как Моголю в награду дают торт "Клубничная горка". Он съедает клубнику, а гору взбитых сливок оставляет, лизнув раза два, чисто символически. Мне хочется схватить тарелку и сожрать все сливки одним глотком. Я крепко сжимаю кулаки, чтобы удержаться и не протянуть руку. Я мысленно представляю себя в виде горы с клубничниками в соответствующих местах, и это помогает мне взять себя в руки.

Анна прихлебывает кофе, не проявляя явных признаков зависти. Папа беззаботно поедает здоровенный кус бананового торта — вот человек без комплексов! Пуговицы на рубашке того и гляди оторвутся, живот свешивается через пояс джинсов, а ему и горя мало. Это несправедливо, что у мужчин все по-другому: мой толстый старенький папочка до сих пор нравится женщинам. Хорошенькая официантка в крошечной юбочке весело болтает с ним, пока он оплачивает счет. Какая она тощая! Миниатюрный топик едва достает у нее до талии, и когда она двигается, видно потрясающе плоский живот. Как она может работать среди обалденной еды и при этом не есть?

Господи, я такая голодная! От яичницы с гренками есть захотелось еще больше. И становится еще хуже, когда, оставив машину около Трафальгарской площади, мы отправляемся в Национальную картинную галерею. Я ничего не имею против картинных галерей, но там мне всегда жутко хочется есть, особенно когда пройдут первые пятнадцать минут и мне становится скучно.

Сегодня мне очень быстро становится скучно. Моголь выводит меня из себя, бесконечно задавая дурацкие вопросы.

— Кто этот смешной малыш?

— Почему эта красивая тетя в синем держит на голове золотую тарелку?

— Я вижу ослика и коровку, а почему у них на ферме нет поросят и цыпляток?

Все вокруг улыбаются ему. Папа пускается в долгие и подробные объяснения, но Моголь на самом деле не слушает. Анна гладит его по головке и берет на руки, чтобы ему было лучше видно.

Я притворяюсь, что пришла в галерею сама по себе. Картины действуют на меня успокаивающе. Я целую вечность стою перед серьезной бледной женщиной в роскошном платье из зеленого бархата, сидящей на полу с книгой. У меня такое ощущение, как будто меня затягивает в картину… Но тут меня тащат в другой зал, и Моголь снова начинает свое представление.

Он хлопает в ладоши и таращит глазенки на картину под названием "Происхождение Млечного Пути".

— Ой, смотрите на эту тетю! Так ведь неприлично! — пищит он.

Я вздыхаю. Анна шикает. Папа объясняет Моголю, что в этом нет ничего неприличного, если великий художник создает иллюстрацию к замечательному мифу.

— А по-моему, неприлично, — упорствует Моголь. — Правда неприлично, Элли?

Меня саму картина несколько смущает, но я принимаю высокомерный вид.

— Ты просто еще маленький, Моголь, и не можешь оценить великое искусство, — заявляю я.

— Неправда, я люблю искусство. Просто, по-моему, это неприлично. У этой тети такие трясучие штуки, как у тебя.

Я понимаю, что он просто имеет в виду грудь любой формы и размера. Но все равно, от слова «трясучие» мне хочется плакать. Я чувствую, как меня бросает в жар. Ярко-розовое трясучее желе.

— Встретимся у входа через полчасика, ладно? — говорю я и быстренько отхожу в сторону.

Слово «трясучие» извивается у меня в мозгу, словно огромный червяк. Я пытаюсь сосредоточиться на искусстве, раз уж я наконец осталась в гордом одиночестве, но ничего у меня не получается. Я только с отчаянием разглядываю каждую женщину на картине, стараясь определить, толстая она или не очень. Трудно разобрать, потому что все эти девы облачены в пышные развевающиеся голубые одежды.

Я пробую ограничиться обнаженными. Самая худая — томная Венера, на которой надета громадная модная шляпка, две нитки бус и больше ничего. Она призывно подняла руку, одна нога согнута. Ее прекрасное длинное стройное тело напоминает мне Надин.

Вот другая Венера, покруглее, целует маленького Купидона, а вокруг пляшут разные причудливые существа. Она до ужаса сексапильна, прекрасно сознает свои чары — не сказать, чтобы худая, но такая загорелая и крепкая, как будто каждый день тренируется в спортзале. Один в один — Магда.

Я ищу себя. Мне не приходится искать дальше Рубенса. Я смотрю на двойные подбородки, пухлые руки, дряблые ляжки, куполообразные животы, громадные зады в ямочках. Трем мощным теткам предлагают золотое яблочко, а у них такой вид, как будто они каждый день уминают целый фруктовый сад.

Никогда больше не буду есть.

Глава 4

ДЕВОЧКА-КИТ

И вот я не ем.

Не откусываю. Не жую. Не глотаю. Очень просто.

Только на самом-то деле это, конечно, совсем не просто. Это самая трудная вещь на свете. Целый день я не могу думать ни о чем, кроме еды.

Завтрак — не проблема. Я просыпаюсь такая голодная, что чувствую слабость и тошноту, и при виде того, как папа двигает челюстями, а Моголь чавкает и роняет еду на стол, у меня начисто отшибает аппетит. Мы с Анной дружно прихлебываем черный кофеек, как родные сестры.

Вопрос со школьными обедами тоже легко решается. Запах еды, просачиваясь по коридорам, пробирается в класс, и в первую минуту нос у меня начинает подергиваться, в животе бурчит, слюни текут. Но в самой столовой становится легче: запах еды оглушает, а от ее вида подступает тошнота, если как следует напрячься. Как будто в очках у меня новые стекла. Сосиски превращаются в обуглившиеся неприличные части тела. Пицца похожа на болячку, из которой сочится кровавый томатный сок и гнойный расплавленный сыр. Дымящаяся печеная картошка похожа на кучку конского навоза. Уйти от всего этого совсем нетрудно.

Намного труднее, когда Магда и Надин принимаются меня угощать. На перемене Магда сует мне целый ломоть испеченного ее мамой орехового пирога, и не успела я отравить его своими мыслями, как уже проглотила целиком: сочная сладость в одно мгновение проскочила в горло. Это так вкусно, что у меня слезы наворачиваются на глаза. Я уже несколько дней морю себя голодом, так чудесно чуточку утолить это гложущее чувство но, оставшись с липкими пальцами и крошками на губах, я прихожу в ужас.

Сколько калорий? Триста? Четыреста? Может быть, пятьсот? Столько сахара, столько масла, столько мерзких орехов, от которых страшно толстеют.

Я говорю, что мне нужно в туалет, но Магда и Надин идут вместе со мной, и я не могу сунуть два пальца в горло, чтобы меня вырвало, — девчонки услышат.

Надин вечно жует «Кит-Каты» и «Твиксы». Это нечестно. Как у нее получается оставаться такой тощей? И кожа безупречно белая, у нее даже прыщей нет. Она рассеянно кусает шоколадные батончики, время от времени отламывает кусочки и предлагает нам с Магдой.

— Надин, я на диете, — отталкиваю я ее руку.

— Ах, ах, Элли, эти твои диеты! — говорит Надин.

Ну ладно, пусть раньше я пробовала садиться на диету, но это было не всерьез. А теперь все по-другому. Иначе нельзя.

Когда я прихожу домой, становится еще труднее. Я так привыкла, придя из школы, сразу пить чай с хлебом и медом, с овсяным печеньем и сыром, с виноградом или горячий шоколад с домашними коржиками хорошая, здоровая, восхитительная еда. Нет, плохая, вредная еда, от которой я раздуваюсь и превращаюсь в громадный неповоротливый трясучий ком. Я не могу это есть. Я не буду это есть.

Анна не спорит. Она кормит Моголя отдельно, а мы с ней едим свое: сельдерей, морковные палочки и ломтики яблока. Мы бодро хрустим. Моголь задумывается: может быть, он что-то теряет? Он требует дать и ему кусочек сельдерея.

— Совсем никакого вкуса, — удивляется Моголь. — Мне не нравится.

— Нам тоже не нравится.

— Тогда зачем вы это едите? Вы глупые, — говорит Моголь.

Папа тоже считает, что мы глупые. Он наблюдает за тем, как мы с Анной отрезаем себе на ужин по ломтику ветчины и четвертинке помидора, после чего жуем бесконечные листья салата.

— Вы обе свихнулись, — говорит папа. — Чего ради вы устроили эту сумасшедшую диету? Ты, Анна, и сейчас худая, как спичка, а ты, Элли? Не понимаю, что на тебя нашло. Ты всегда любила поесть.

— Хочешь сказать, я всегда была толстой, как свинья, так почему бы не оставаться такой и дальше? — спрашиваю я, поперхнувшись листом салата. Влажный сорняк застревает в горле. И что я стараюсь его съесть? Передернувшись, я выплевываю листок в салфетку.

— Фу, Элли плюется! А вот мне не разрешают выплевывать еду, правда, мама?

— Помолчи, Моголь.

— Зачем ты так, Элли? Господи, я же не говорил, что ты толстая.

— Ты это имел в виду.

— Ничего подобного! Ты не толстая, ты…

— Да? Я — что?

— Ты просто… Обыкновенная симпатичная девочка, — в отчаянии изворачивается папа.

— Магда и Надин тоже обыкновенные симпатичные девочки, но я ведь гораздо толще, чем они, разве нет?

— Мне-то откуда знать?

— Конечно, ты знаешь! У Магды чудесная фигура. Уж это-то ты знаешь, папочка, ты с нее глаз не сводишь, когда она приходит ко мне в гости.

— Элли! — резко говорит Анна.

— А Надин такая худая, такая потрясающая, ее возьмут сниматься для журнала «Спайси»! — выкрикиваю я и убегаю из-за стола.

Плача, я врываюсь к себе в комнату, смотрю на себя в зеркало и надеюсь, что буду выглядеть трагично вся в слезах, но выгляжу всего лишь еще более опухшей. Из носа течет. К зубам прилипли кусочки зеленого салата. И я по-прежнему жирная. Жирная, жирная, жирная. Я уже много дней почти ничего не ем, а сбросила всего-навсего два кило. Каждое утро я встаю нагишом на весы, и придя из школы — тоже, и вечером перед сном. Два кило — кажется, что это много, когда смотришь на два пакета сахарного песку, но я не вижу, где на мне столько убыло. Щеки у меня по-прежнему раздуты, как у лягушки, все тело в каких-то буграх, попа трясется, бедра выпячиваются в стороны. Мне кажется, что я раздуваюсь со страшной силой, так что уже едва вмещаюсь в зеркало.

Оказывается, про Надин все правда! Она влетает в школу, пританцовывая, с конвертом в руке.

— Элли! Магда! Ни за что не догадаетесь!

Я догадываюсь. Мы догадываемся. Весь класс догадывается, столпившись вокруг Надин с трепетом и восторгом.

— Ты правда станешь моделью, Надин?

— Ну, пока еще только первый тур, в Лондоне, девятнадцатого декабря, но тут сказано, участвовали толпы девчонок, тысячи, которые и до этого не дошли.

— Спасибо, Надин! Я знаю свое место. На самом дне, — говорит Магда. — Ой, а вдруг я просто ушла из дома раньше, чем доставили почту? Вдруг я тоже прошла на первый тур?

— Девочки, что происходит? — спрашивает миссис Хендерсон, входя в класс. — Вы тут гудите, как целый улей пчел.

— Нет, мы простые трутни. Это Надин у нас — пчелиная царица, — говорю я.

Получается очень уж зло. Я улыбаюсь Надин в знак того, что пошутила. Она от волнения ничего не замечает. Боже, какая она красивая! Конечно, она станет победительницей.

— Сняться на обложку журнала «Спайси»? — переспрашивает миссис Хендерсон, подняв брови.

— Вот повезло Надин, правда? — хором выкрикивает класс.

— Я пока только прошла на первый тур, — скромно уточняет Надин. — Вряд ли я выиграю. Девятнадцатого буду так нервничать…

— А что такое будет девятнадцатого? — спрашивает миссис Хендерсон, подбоченившись.

— Мне нужно будет явиться в фотостудию, в Лондон. Мы все должны будем одеться по-особому и позировать.

— Ах, Надин! Ты будешь настоящей фотомоделью!

— Фотомодель, — повторяет миссис Хендерсон, но она произносит это слово совершенно по-другому. У нее оно звучит так, словно это самое непривлекательное занятие на свете.

Я испытываю постыдное чувство облегчения. Потом внимательно смотрю на миссис Хендерсон. Как же, едва ли кто-то ее пригласит в фотомодели! Она, конечно, не толстая, но плотно сбитая, с выпирающими мускулами, и серый спортивный костюм довольно тесно ее обтягивает.

— И когда ты намерена отправиться в эту фотостудию, Надин? Вечером? Не забудь проверить, действительно ли там будет организованная фотосессия. Обязательно возьми с собой маму, — говорит миссис Хендерсон.

— Не поеду я с мамой! — говорит Надин. — Но там все в порядке, миссис Хендерсон, все очень прилично. Будет целая толпа девчонок, и к тому же днем.

— Днем, — повторяет миссис Хендерсон. Следует короткая пауза. — В таком случае ты будешь в школе.

— Это суббота, миссис Хендерсон.

— А! Ну что ж, тем лучше.

— Но вы же разрешили бы мне пропустить один день, правда, миссис Хендерсон?

— Мечтать не вредно, Надин, — бодро отвечает миссис Хендерсон. — Надеюсь, ты теперь будешь ходить на дополнительные занятия по физкультуре, чтобы поддерживать форму.

— Мечтать не вредно, миссис Хендерсон, — отвечает Надин что-то уж очень нахально.

В результате Надин приходится всю большую перемену заниматься уборкой кладовки со спортивным инвентарем. Мы с Магдой ей помогаем. Мы сворачиваем канаты, аккуратно складываем в кучку обручи и мячики. Девчонки жуют чипсы, запивая их кока-колой, а я прихлебываю минералку: одна банка, другая…

— Элли, ты что, превратилась в верблюда? — спрашивает Магда.

— Ты на что намекаешь? — немедленно ощетиниваюсь я, оглядывая свои выпуклости. — Хочешь сказать, что я вся в горбах?

— Нет! Я хочу сказать, что ты пьешь, как верблюд. Это, кажется, уже вторая банка?

— Ну?

— Ну, извини, что спросила, — говорит Магда и строит рожицу Надин.

— Ты все пьешь, пьешь и совсем ничего не ешь. — Надин сует мне под нос пакетик чипсов. — Поешь, Элли. Несколько жалких чипсиков не прибавят тебе веса. Я их все время хрумкаю.

— Хочешь сказать, что ты у нас стройная, как тополь, фотомодель, и притом еще можешь себе позволить жевать чипсы, — говорю я.

— Ничего я не хочу сказать. Да что с тобой, Элли? Что ты на всех кидаешься?

— Ладно, прошу прощения.

Мне и правда совестно. Я понимаю, что веду себя, как параноик. Я знаю, Магда и Надин вовсе не хотят меня дразнить. Это я постоянно к ним цепляюсь.

Стиснув зубы, стараюсь вести себя нормально, но это так трудно, когда мне больше всего на свете хочется вырвать у них из рук соленые золотистые ломтики и запихивать их в рот целыми горстями… Я подношу к губам вторую банку минералки и выпиваю залпом.

Я икаю. Я вся раздулась от воды, как воздушный шар, но все равно чувствую пустоту внутри. Я ничего не ела со вчерашнего ужина, а на ужин был один только салат.

Я теперь приняла решение есть один раз в день, пока не сброшу как минимум семь кило. До ужина осталось еще шесть часов.

Чтобы отвлечься, я принимаюсь рьяно складывать в стопку метательные кольца. Наклоняюсь, выпрямляюсь… И вдруг кладовка начинает крениться набок, я судорожно хватаюсь за Надин.

— Элли?

— Она в обмороке, — говорит Магда.

— Неправда, — бормочу я.

Кладовка все кружится, кружится, стены смыкаются вокруг меня…

— Нагни ей голову между ног, — говорит Магда.

— Ты что? — изумляется Надин.

— Балда, это специальная поза, чтобы прийти в сознание. Давай, Элли, садись. Голову опусти пониже. Сейчас тебе полегчает.

— Уже полегчало, — говорю я.

Кладовка все еще кружится, но медленнее.

— Пойти позвать миссис Хендерсон? — спрашивает Надин.

— Нет!

— Ты такая бледная, Элли.

— Я всегда бледная. Просто закружилась голова на минуточку, только и всего. Подумаешь, большое дело.

— Неудивительно, что у тебя кружится голова, если ты ничего не ешь, — говорит Надин. — Эта твоя дурацкая диета!

— Не начинай все сначала!

— Знаешь самый лучший способ похудеть? — спрашивает Магда, взяв по гантели в каждую руку и пытаясь напрячь бицепсы. — Физкультура! Вот чем тебе нужно заняться, Элли.

— Элли и физкультура? — смеется Надин.

Известно, что мы трое — самые неспортивные девчонки на свете. Но в последнее время я пробовала потихоньку заниматься физкультурой. Пыталась у себя в спальне делать упражнение, когда садятся из положения «лежа» не сгибая колен, чтобы хоть немножко укрепить свой кошмарный брюшной пресс, но все бесполезно: сесть у меня получается, только зацепившись ногами за ручку комода. При этом я чуть не вывихиваю себе пальцы ног, на них до сих пор остались болезненные красные вмятины.

Пробовала я и бегать в школу трусцой, хотя при этом чувствовала себя полной дурой и от души надеялась, что все подумают, будто я опаздываю на автобус. Мне удалось пробежать всего лишь две улицы, потом я спеклась. При этом была вся в поту и целый день шарахалась от всех, боясь, что мощности дезодоранта не хватит.

— Я знаю, что физкультура — хорошая вещь, — говорю я. — Не в том дело, что я не хочу заниматься. Я не могу! Ты же знаешь, Магда, у меня ничего не получается.

— Это оттого, что ты не поддерживаешь форму, — стоит на своем Магда. — Может, тебе сходить на занятия по фитнесу?

— О господи! — Надин в ужасе встряхивает длинными волосами.

— Давай, Элли, вдруг тебе понравится? В центре досуга есть специальный утренний сеанс. Можно встретиться там перед школой, — говорит Магда.

— Что?

— Прекратите! — говорит Надин. — Вы, девчонки, совсем свихнулись. Прямо как в "Секретных материалах". Две мои лучшие подруги превратились в безумных зомби. Сначала у Элли начинается сдвиг по фазе на почве толщины, и она перестает есть — это Элли-то, которая однажды слопала подряд три батончика «Марс»! А теперь Магда собирается подняться на рассвете и идти вкалывать в фитнес-центре. С чего?!

Мне приходит в голову, что Магда, возможно, тоже бешено завидует успеху Надин на конкурсе моделей. И вдруг моя голова наконец-то начинает функционировать как следует.

— Тот тип, с которым ты познакомилась в "Сода Фаунтэн", он, случайно, не ходит на утренние занятия по фитнесу, а? — интересуюсь я.

— А-а! — говорит Надин.

— Нет, Джейми не ходит на занятия по фитнесу, — говорит Магда. — Его вообще не интересует никакая физкультура. Только секс. Он не в состоянии держать свои руки при себе. Просто как осьминог. Никогда больше с ним не пойду.

— Но ведь тебе понравился не Джейми, а тот, темный, стильный. Майк?

— Мик. О-о-о, он такой классный! На днях я его встретила у Джейми. Он сидел рядом со мной на диване, и, знаете, мы даже не прикасались друг к другу, но между нами как будто пробежал электрический ток — вжжик-вжжик! У меня прямо волосы зашевелились на голове. Я очень старалась ему понравиться и чувствую, он заинтересовался, но он лучший друг Джейми — видимо, не хочет ссориться. Они с Джейми очень дружат.

— Может, даже слишком дружат, — говорю я. — Магда, ты уверена, что этот Мик не голубой?

— Нет, конечно, никакой он не голубой! Ну ладно, он действительно обмолвился мимоходом, что занимается в клубе "Ранние пташки" в центре досуга…

— Тогда он наверняка голубой. Нормальные ребята не ухаживают так усердно за своим телом, — говорит Надин, сгибая и разгибая руки. — Эй, а что вы скажете про мои мускулы? Может, требуется над ними поработать?

— Поработай лучше над своим бюстом, дорогая, — говорит Магда, выпячивая свою собственную грудь, достойную бюстгальтера линии "Вандербра".

— Это ничего, если грудь маленькая. У многих моделей плоская грудь. И вообще, грудь разработать никогда не поздно, — говорит Надин.

— По-моему, тебе, скорее, необходимо разработать мозги, — говорю я мрачно. — И тебе тоже, Магда. Я не желаю надрываться в каком-то вонючем спортзале ради того, чтобы ты могла строить глазки своему Мику.

— Очень хорошо, пусть не в спортзал. Наверное, это вышло бы слишком нарочито. И потом, занятия стоят кучу денег. Нет, я подумала, давайте заниматься плаванием? Бассейн открывается в семь, как и фитнес-центр. Сходим один разочек? Элли? Надин? Тогда можно было бы потом зайти позавтракать в кафетерий и вдруг — какой сюрприз! — вот он, Мик. Если повезет. Ну, пожалуйста! Не хочется идти одной. Я вас потом угощу завтраком. У них бывает потрясающий рулет с малиной.

— Я на диете, — огрызаюсь я.

— Похоже, Магда, твои коварные планы провалились. На меня точно не рассчитывай. Мне необходимо высыпаться, чтобы сохранить красивый цвет лица, — говорит Надин.

— Элли? Слушай, я тут читала статью о плавании: оказывается, это самый лучший вид физкультуры, потому что при этом задействуются все группы мышц, понимаешь, а если поплавать с утра пораньше, еще до еды, то активизируется обмен веществ, и после этого все, что ты съешь, сгорает вдвое быстрее. Так что ты сможешь съесть рулет с малиной и не прибавишь ни грамма веса.

Я знаю, она всего лишь заманивает меня. Но, может, в этом все-таки что-то есть. Звучит логично. Ну, к сожалению, рулет с малиной исключается. Но если я сумею в самом деле слегка мобилизовать по утрам свой обмен веществ, может, это действительно что-то изменит?

— Да, Элли! — Магда видит все по моему лицу. — Встретимся завтра утром в семь около центра досуга, идет?

— Не идет, — отвечаю я. Как я могу идти в бассейн, показывать всем вокруг свое бледное китовое туловище? И все-таки… За полчаса плавания можно сжечь столько калорий…

— Только один разочек, Элли. Пожалуйста. Будь лапочкой!

И я соглашаюсь. Только один разочек.

Практически весь вечер я занимаюсь тем, что разглядываю свое отражение в чудовищном старом купальнике и все больше убеждаюсь, что мне ни в коем случае нельзя выставлять напоказ эту жуткую желеобразную массу. И потом, что делать с волосатыми участками? Я попробовала побрить себе подмышки, стащив бритву у Анны, но порезалась, а это ужасно больно.

Я звоню Магде, чтобы все отменить. Она уверяет меня, что плавание укрепляет мышцы, и обращает мое внимание на тот факт, что даже у самой мощной пловчихи живот плоский, как стиральная доска, крепкая попка и тугие бедра. Пока она говорит все это, я уныло щупаю свои дряблые телеса. В итоге я все-таки соглашаюсь пойти.

Вставать в четверть седьмого — смерти подобно, но холодный воздух слегка бодрит. До центра досуга я ковыляю трусцой, решив заодно добавить физкультуры. Набрав приличную скорость, я оказываюсь на месте без трех минут семь, двери еще закрыты. Небольшая кучка любителей фитнеса дожидается открытия, прячась в капюшоны тренировочных костюмов. Магды пока не видно. Не видно и стильного брюнета, который мог бы оказаться Миком. Я стою в школьной форме, прижимая к себе портфель, и чувствую себя совершенно не на своем месте. Наверное, все удивляются, что делает эта пухлая приземистая школьница в фитнес-центре — скорее уж, ей надо в жирнес-центр. Вот уже какая-то худая до зависти девчонка в зеленом спортивном костюме смотрит на меня в упор.

— Элли?

Я вздрагиваю, приглядываюсь… Худенькая девочка улыбается мне. Это Зои Паттерсон!

Зои — наша школьная знаменитость. Она жутко умная. Ей бы сейчас полагалось быть в десятом классе, но она перескочила через класс, чтобы сдать выпускные экзамены на год раньше. Один бог знает, сколько экзаменов она будет сдавать — десять, одиннадцать, может быть, даже двенадцать. Спорим, по всем получит высший балл! Зои каждый год оказывается первой по отметкам. И по рисованию тоже.

Поэтому я ее и знаю. Мы с ней обе подолгу торчим в кабинете рисования, а когда миссис Лилли, учительница рисования, захотела украсить кабинет стенной росписью, то попросила нас с Зои вместе расписать стену в обеденную переменку.

Сначала мы с ней почти не разговаривали. Я думала, это потому, что Зои старше меня и немножко задается, но потом поняла: на самом деле она стесняется еще больше меня. Тогда я собралась с духом и заговорила с ней, и оказалось, что она очень даже милая и веселая. К тому времени, когда роспись была закончена (безумная сценка из жизни летнего лагеря с участием всевозможных знаменитых женщин: у нас Вирджиния Вульф, подоткнув юбку, полоскала белье в ручье, Джейн Остин в фартуке чистила картошку, сестры Бронте, засучив рукава, жарили сосиски на костре, Флоренс Найтингейл устанавливала палатку, Билли Холидей собирала цветочки, Мерилин Монро развешивала белье, Фрида Кало разрисовывала резиновые сапоги),[3] мы с Зои успели крепко подружиться.

Но в этом учебном году Зои не показывалась в кабинете рисования, и, встречаясь в коридоре или в раздевалке, мы просто говорили «Привет» и разбегались. Я думала, что я ей надоела, или, может, она считает меня слишком маленькой, или ей просто не до общения из-за подготовки ко всем эти страхолюдным экзаменам. Я говорю:

— Привет, Зои. Вот не ожидала тебя здесь встретить.

Мне казалось, что Зои относится к спорту примерно так же, как и я.

— Я каждый день сюда хожу, — говорит Зои. — Ты тоже пришла плавать?

— Да. Я обещала прийти с Магдой. Это моя подруга, знаешь? Которая светленькая. Только неизвестно, когда она явится. Наверное, проспала.

Двери открываются. Я говорю, что еще подожду Магду, а Зои торопится в раздевалку. Она раньше совсем не была такой худенькой. Теперь у нее потрясающие, четко очерченные скулы. Спортивный костюм висит на ней мешком. Зои никогда не была толстой, не то что я, но все-таки фигура у нее была немного грушевидной формы, с довольно основательным задом. Может, плавание и впрямь помогает!

Пожалуй, я могла бы тоже ходить сюда каждый день. Только не с Магдой. Она приходит только в двадцать минут восьмого.

— Привет, Элли. Ой, просто ужас — вставать так рано, — ворчит она.

— Ты не рано, Магда, ты поздно!

Она не слушает меня и все оглядывается по сторонам, пока мы платим за сеанс плавания.

— Ты видела кого-нибудь похожего на Мика, Элли? Знаешь, такой жутко стильный брюнет.

— Не знаю. Мимо меня прошли толпы народа. Никого настолько потрясающего я не видела, но ты же знаешь, у нас с тобой разные вкусы по части мальчиков.

— Можешь мне не рассказывать, — говорит Магда. — У тебя ведь кавалер — Дэн.

— Он мне не кавалер, — говорю я.

— Тогда кто? — спрашивает Магда.

— Не знаю, — отвечаю я.

Когда-то Дэн так сильно втюрился в меня, что я просто не знала, куда деваться. Мы с ним немножко поваляли дурака, все в рамках приличия, но это, конечно, не был роман века. А также года, месяца, недели, дня, минуты. Даже не роман секунды. Правда, Дэн всегда уверял, что он в меня влюблен. Я так и не смогла понять, серьезно ли он это говорил. А сейчас я и подавно ни в чем не уверена. Он в последнее время что-то не пишет и не звонил ни разу с тех пор, как я ему позвонила, а он смотрел какой-то тупой матч по регби.

Может быть, мне нужен новый друг.

Ха! Кто захочет со мной встречаться?

Очень многие мальчишки мечтают встречаться с Магдой. Ясно, почему она сегодня так опоздала. Она полностью накрашена, свежевымытые волосы уложены в прическу. Она натягивает новенький облегающий алый купальник из лайкры. Купальник такой тесный — наверное, ощущение, как будто ты затянута в широкий эластичный бинт, но выглядит она сногсшибательно.

Я отворачиваюсь, стесняясь раздеваться даже при Магде. Волосы у меня торчат, словно помело, лицо все в пятнах после холода, но очки, оказавшись в тепле, запотели, и я ничего не вижу. Я снимаю их, убираю в шкафчик и сразу начинаю чувствовать себя лучше. Я никого не вижу — значит, можно притвориться, что и меня никто не видит.

Ощупью добираюсь до бортика и поскорее погружаюсь — теперь я спряталась по шейку в искрящейся бирюзовой воде. Так тепло, приятно, но Магда никак не решается влезть, стоит у края, окунает в воду большой палец ноги и взвизгивает. Очевидно, просто выпендривается. И это действует. Я проплываю два круга на большой скорости, а когда возвращаюсь к мелкому концу бассейна, вокруг Магды толпятся пятеро мальчишек, смеются, толкаются и дают ей советы.

Я снова уплываю. Стараюсь не переживать. И вообще, я сюда пришла не для того, чтобы с мальчишками знакомиться. Я пришла, чтобы похудеть.

И вот я пашу взад-вперед, десять проходов брассом, десять вольным стилем, десять — на спине. И все сначала. Слава богу, я неплохо плаваю, так что не выгляжу совсем уж по-дурацки. Некоторые мальчишки плавают быстрее меня, но из женщин я обгоняю всех — кроме Зои.

У нас с ней силы примерно равны, и как-то само собой получается, что мы начинаем соревноваться. Сначала она делает рывок, так что мне приходится собраться, напрячься, я хватаю воздух ртом при каждом гребке. Расстояние между нами сокращается, ближе, ближе, и вот я вдруг оказываюсь впереди, рвусь еще быстрее, но удерживать такой темп нелегко. Следующий круг я проделываю чуть медленнее, и вот уже Зои неожиданно проносится мимо меня.

Безумная гонка продолжается, и к финишу мы приходим "ноздря в ноздрю", хохоча друг над другом.

— Давай вылезать, а то опоздаем в школу, — говорит Зои.

— И то правда, — отвечаю я, еле переводя дух.

Магда уже давным-давно вышла из воды. Да она почти и не была в воде. Кое-как проплыла несчастных десять кругов, высоко держа голову, чтобы не замочить прическу, а потом умчалась в раздевалку — поправлять макияж.

Сейчас она перед зеркалом наносит последние штрихи.

— Ладно, Элли, встретимся в кафетерии, хорошо? — говорит она. — Я не хочу разминуться с Миком, если он все-таки здесь.

Мы с Зои принимаем душ. Намыливаясь под горячими струями, мы скромно отводим друг от друга глаза, но когда мы уже вытерлись и натягиваем белье на влажное тело, я бросаю на нее быстрый взгляд, надев очки. И замираю, вытаращив глаза.

Зои очень худая. Не просто стройная. Даже не тощая. Все ребра видны под кожей, тазовые кости пугающе выпирают, руки и ноги, кажется, вот-вот переломятся.

— Зои! — Уж не заболела ли она? Никогда в жизни я не видела такой худобы. Жуткое зрелище!

— Что? — с тревогой оглядывается она.

— Ты так похудела!

— Нет, не очень. Совсем чуть-чуть. Пока еще недостаточно, — отвечает Зои.

Глава 5

ДЕВОЧКА-ИНДЮШКА

Я не совем дура. Я понимаю, что Зои больна. Очевидно, у нее анорексия. Она не стройная красавица. Она тощая и жалкая. Тощая и сумасшедшая. Она заморила себя голодом. Она похожа на живой скелет. Ничего нет соблазнительного в этом истощенном теле, в этих выпирающих костях, в птичьем личике.

Я не хочу стать такой, как Зои.

На ужин я ем курицу, капусту брокколи и печеную картошку. Я даже кладу в картошку масло и заедаю первое блюдо шоколадным мороженым и добавочной порцией шоколадного соуса.

— Слава богу! — говорит папа. — Мне уже так надоела твоя дурацкая диета. Значит, ты наконец опомнилась, Элли?

— Не то слово, — отвечаю я, подбегаю к холодильнику и достаю вторую пачку шоколадного мороженого.

— Я тоже, — говорит Анна и берет себе порцию.

Так чудесно есть не спеша, наслаждаясь каждым глотком. Я сыта, мне тепло и уютно. Я болтаю с Анной, болтаю с папой, болтаю даже с Моголем. После ужина я не запираюсь у себя. Я устраиваюсь на диване в гостиной. Папа приносит свой любимый фильм — тот, который он обожает смотреть вместе с нами, когда мы играем в счастливую семью. "Волшебник страны Оз".

Поначалу я слегка напрягаюсь, глядя на Джуди Гарланд. Она толстая или в самый раз? По сравнению со мной она худая. Но когда она выходит из своего серенького домика в многоцветие страны Оз, я выхожу вместе с ней и перестаю беспокоиться. Просто сижу и с удовольствием смотрю кино.

Я веду Моголя спать, напевая песенку из фильма, и мы с ним исполняем на лестничной площадке танец жевунов. Когда я укутываю его одеялом, он крепко обнимает меня за шею.

— Я тебя люблю, Элли, — шепчет он.

— И я тебя люблю, Моголь, — шепчу я в ответ.

Самой удивительно, почему я обычно так к нему придираюсь. Сейчас мне ни к кому не хочется придираться. У себя в комнате я даже улыбаюсь собственному отражению в зеркале. Минутная паника охватывает меня, когда я начинаю раздеваться. Плотно набитый живот кажется таким большим. Я встаю боком перед зеркалом и пытаюсь рассмотреть, насколько он выпирает. Но тут же натягиваю ночную рубашку и запрыгиваю в постель. Я думаю о фильме. Снова и снова прищелкиваю босыми пятками в невидимых рубиновых башмачках.

На следующий день в школе я стараюсь придерживаться вновь обретенного здравого смысла. Это нелегко. Я чувствую себя очень пухлой в тесной школьной форме. У Надин юбка так элегантно свисает изысканными складочками. А моя так натянута, коленки как будто связаны. И свитер у Надин свободный, а мой туго перетягивает грудь. Я рассматриваю других девчонок. Все они кажутся стройнее меня. Я ничего не могу с собой поделать. Я даже начинаю поглядывать на бедненькую толстуху Элисон Смит, прикидывая, одного ли мы с ней размера.

Пытаюсь успокоиться на уроке рисования. Миссис Лилли дает нам задание: нарисовать рождественскую сценку, любую, какую придумаем, и назначает приз — шоколадного Деда Мороза — за самую смешную и оригинальную работу.

Магда рисует роскошного красавца-стриптизера с листьями остролиста в стратегических местах и с дурацкой бородой, как у Санта-Клауса. Надин рисует фею-фотомодель на верхушке рождественской елки. Я изображаю чрезвычайно озабоченную индюшку с выпученными глазами, которой фермер накладывает в клюв корм лопатой. Индюшка и без того уже такая жирная, что и на ноги встать не может. В хвосте торчат растрепанные перья. Рисунок становится подозрительно похожим на автопортрет. Крошечные стройные воробушки весело порхают над головой индюшки, свободные, как ветер. Что-то не получается у меня смешно. Получается грустно.

— Боже мой, Элли, — говорит миссис Лилли. — Неужели ты вступила в общество защиты животных?

Я не выиграла шоколадного Деда Мороза. Сама не знаю, почему меня это так расстраивает. Ведь я бы все равно не съела шоколадку, в которой на каждые сто граммов приходится пятьсот двадцать девять страшных калорий. Я пересмотрела все шоколадки на предмет их калорийности, а потом поскорее засунула их обратно на полку, как будто можно потолстеть просто оттого, что держишь их в руках.

Если вдуматься, миссис Лилли в последнее время как-то располнела. Она всегда была очень худая, но сейчас у нее появился животик, и талия тоже стала шире. Но она выглядит совсем неплохо в джинсовой блузке с безрукавкой и длинной черной юбкой. На шее у нее висит на длинном черном шнурке большой кусок темного янтаря. И глаза мерцают точно таким же оттенком. Она выглядит замечательно, хотя и прибавила килограмма три с начала учебного года, может быть, даже больше. Но ее это как будто не тревожит. Она кажется по-настоящему счастливой.

Я вспоминаю бледную, тощую, болезненную Зои. На самом деле я ведь не хочу так выглядеть, правда? Стало быть, можно брать пример с миссис Лилли, пухленькой, но все равно хорошенькой в чудесной свободной одежде. Артистический стиль.

Жалко, что я не выиграла шоколадного Деда Мороза.

В конце урока миссис Лилли подзывает меня к своему столу.

— Мне жаль, что ты не получила приз, Элли, — говорит она.

— Ничего страшного.

— Я считаю тебя очень одаренной девочкой, ты это знаешь?

— Спасибо. — Я чувствую, что краснею.

— Надеюсь, я смогу вернуться до того, как ты сдашь выпускной экзамен по искусству.

— Вернетесь?

— Я ухожу в конце этого полугодия.

— Ой, а почему, миссис Лилли?

Она улыбается мне.

— Я думала, ты догадалась! Я видела, как ты сегодня смотрела на мой живот. — Она легонько похлопывает себя по животу. — У меня будет ребенок.

— О-о!

— Да. Долгое время ничего не было заметно, но теперь я быстро набираю вес. Я чувствую себя такой, как твоя рождественская индюшка.

Мне хочется плакать.

— Не грусти, Элли. Может быть, ты сможешь как-нибудь навестить меня, когда малыш появится на свет.

— М-м-может быть. Ну… Поздравляю.

Я бросаюсь бежать. Миссис Лилли не толстая. Она беременна. Мой идеал нормальной фигуры — который все-таки стройнее меня — находится приблизительно на шестом месяце беременности!

Господи боже!

Когда я прихожу домой из школы, Анна как раз готовит огромную кастрюлю спагетти болоньезе.

— Я не могу это есть! — ужасаюсь я.

Я съедаю маленькую ванночку творога с гарниром из мелко нарезанного огурца и морковки. На вид и на вкус такая гадость, как будто кто-то все это уже съел и отрыгнул. От запаха спагетти болоньезе я едва не теряю сознание, но все-таки держусь. Едва-едва. Если бы можно было заклеить себе рот «Супермоментом», вот тогда у меня было бы по-настоящему спокойно на душе.

Ночью я вижу спагетти во сне и просыпаюсь, держа во рту собственную руку. Я сворачиваюсь калачиком, обхватываю себя руками. Не сметь красться на кухню и устраивать очередной набег на холодильник! Если потом я вызову у себя рвоту, Анна может услышать.

Я боюсь, что у меня начинается булимия. Я читала статью в журнале «Спайси» (который теперь регулярно покупает Надин), там было сказано, что если постоянно вызывать у себя рвоту, от кислой среды испортятся зубы. Одна знаменитая манекенщица полгода вызывала у себя рвоту, чтобы сохранять фигуру для показов, и после этого ей пришлось вставить себе полный набор искусственных зубов.

— Слава богу, я стройная от природы, — самодовольно говорит Надин, заглянув мне через плечо.

Я сама изображаю рвотные звуки. Но Надин сейчас не так сильно меня раздражает. Я потихоньку показываю ей Зои на собрании школы и спрашиваю, что Надин о ней думает.

— В каком смысле?

— Ну, она не кажется тебе немного странной? — Я не хочу давать Надин подсказку, мне нужно ее объективное мнение.

— Зои всегда странная. Такая зубрилка. Каждый год первый приз по всем предметам. Лучше бы личной жизнью занималась, — безжалостно высказывается Надин.

— Да, но тебе не кажется, что она сейчас и выглядит как-то странно? — настаиваю я. — Ты не замечала, как она похудела?

Надин снова бросает взгляд на Зои. Зои одета в свою мешковатую школьную форму. Юбка у нее намного длиннее, чем у других, на ногах толстые шерстяные колготки. Ее сейчас не так уж и видно.

— Да, кажется, она довольно худая, — говорит Надин равнодушно.

Может, в этом и нет ничего особенного? Может быть, у Зои сейчас как раз идеальная фигура. В конце концов, у нее действительно была довольно толстая попка. А теперь она постаралась и сумела одолеть проблему похудения, как одолевает учебные предметы.

Я заставляю себя вспомнить, как она выглядит без одежды. Зои разных размеров пляшут у меня в мозгу, словно отражения в безумном зеркальном лабиринте. Я не могу определить, которое из них — настоящее. Мне необходимо знать.

— Пойдем завтра в бассейн, Магда? — спрашиваю я.

— Незачем. Ведь Мика там не было, — говорит Магда.

— Зато сколько мальчишек там к тебе подходили.

— Да, они вроде ничего. Между прочим, Ларри — тот, блондинистый — пригласил меня пойти с ним куда-нибудь. Я сказала: может быть, в эти выходные.

— Когда?! — вскрикивает Надин. — Ой, Магз, ты же должна помочь мне с волосами, и с макияжем, и со всем остальным. В субботу первый тур!

— Все-таки Мик тебе нравится больше? — не отстаю я. — Пойдем завтра в бассейн. И ты с нами, Надин — тебе нужно быть в форме к субботе.

— Да, но я не хочу портить волосы хлоркой, — говорит Надин. — И потом, я стараюсь на этой неделе спать не меньше восьми часов в сутки. Мне не нужны мешки под глазами. Я не могу вставать бог знает в какую рань.

Магда тоже не может встать бог знает в какую рань. Мне приходится целых сто лет дожидаться ее у бассейна. Зои приходит одновременно со мной, она бежит трусцой по дорожке с сосредоточенным лицом. Даже стоя в очереди, она продолжает бег на месте, как будто в кроссовках у нее пружинки.

— Как у тебя получается быть такой бодрой с утра пораньше, Зои? — спрашиваю я.

— Я встала в пять, — отвечает Зои, слегка запыхавшись.

— Что?!

— Приходится, иначе не успеваю. Я делаю упражнения на растяжку, качаю пресс, а потом — час на уроки. Я мечтаю завести дома велотренажер, тогда можно было бы упражняться и в то же время читать учебник. С ума можно сойти, мама с папой хотят потратить целое состояние, чтобы провести Рождество в каком-то пижонском отеле в Португалии, я их умоляла, чтобы разрешили мне остаться дома и на сэкономленные деньги купили мне велотренажер, но они не слушают. — Зои говорит быстрее обычного, как будто мысли у нее тоже текут быстрее. — Папа нарочно это делает, мне назло. Он сам признался. Он хочет меня откормить. Больной.

Жаль, у меня не хватает мужества ей возразить. Это она больная, только не понимает этого. А может, нет? У нее столько энергии, как у здоровой. Она — лучшая ученица в своем классе. По всем предметам. Особенно по рисованию.

— Ты еще занимаешься живописью, Зои?

— Ну, только подготовкой к экзамену.

— Ты больше не рисуешь просто так, для души? Помнишь, как мы расписывали стенку в кабинете рисования?

Зои с жалостью качает головой.

— У меня теперь нет времени на такие развлечения, — говорит она с таким видом, словно я — двухлетний ребенок, не понимающий, почему она не хочет вместе с ним рисовать пальчиками.

Она уходит внутрь. Я стою и жду Магду. Вижу высокого черноволосого классного парня в очень стильном черном спортивном костюме, направляющегося в спортзал. Интересно, может, это Мик? Не могу же я подойти и спросить! Те мальчишки, что тогда толпились около Магды, тоже здесь. Блондин спрашивает меня, где моя подружка.

— Должна прийти, — отвечаю я.

Один из них что-то тихонько говорит, и все ехидно хихикают.

Я заливаюсь краской и начинаю их тихо ненавидеть. Не буду больше тут стоять. Почему я вечно должна дожидаться Магду? И потом, мне необходимо увидеть Зои.

Я проталкиваюсь мимо мальчишек и вхожу в раздевалку. Зои уже разделась и стоит, наклонившись над своей сумкой, ищет очки для плавания. На спине жутковато выступает хребет. Похоже, позвонки могут запросто прорвать кожу. У нее совсем не осталось мышц. На ногах видно каждое сухожилие. Она выпрямляется, и я вижу такой просвет между ее ногами, что они кажутся кривыми. Она поднимает руки, чтобы надеть защитные очки. Грудь — два пупырышка на плоской грудной клетке, и больше ничего. На шее и между ключицами — безобразные глубокие впадины. Щеки так ввалились, что видно форму черепа. Нет, серьезно, она скоро заморит себя голодом до смерти.

Но пока она дрожит под душем, поднимая тоненькие ручки, я гляжу на ее плоский живот в обтягивающем купальнике из лайкры и не могу побороть чувство зависти. Я должна похудеть! Пусть не до такой степени, как Зои. Это уже болезнь. Но она показала мне, что человек может измениться. В прошлом году Зои была, наверное, примерно моего размера. А сейчас она худее Магды, худее Надин, худее всех на свете, за исключением разве что тех несчастных, умирающих от голода детей, которых показывают в новостях по телевизору.

Я тоже похудею. Это несложно. Я просто не буду есть. И все-таки, плавая в бассейне, я непрерывно представляю себе бисквитный рулет — золотистый, сочный, истекающий вареньем. Наконец появляется Магда в клубничного цвета купальнике и с водоотталкивающей губной помадой в тон. Она улыбается сладкой, как варенье, улыбкой, и все мальчишки мигом кидаются в тот конец бассейна и окружают ее.

Когда мне удается отвести ее в сторону на полсекундочки, я рассказываю ей, что парень, похожий по описанию на Мика, в настоящий момент качает железяки в спортзале. Мышцы Магды тоже взволнованно напрягаются.

— Отлично! Ладно, сейчас пойдем завтракать.

— Зачем я буду сюда ходить и плавать, как сумасшедшая, если потом все равно наедаться и толстеть? — спрашиваю я.

— Ты не толстая, — машинально отвечает Магда. Потом смотрит на меня — я съеживаюсь в бирюзовой воде. — И вообще, ты уже заметно похудела.

— Что? Правда? Намного? Или ты это просто так говоришь, чтобы меня успокоить?

— Элли, у тебя паранойя. Да, ты похудела. Сколько по весу ты сбросила?

— Пока всего лишь около двух с половиной кило.

— Ну вот, ты выглядишь на два с половиной кило стройнее. Это очень много. Так что сейчас ты можешь пойти со мной, съесть вкусный рулет и помочь мне в охоте на Мика.

— Я знала, что ты это говоришь просто так!

— Нет, правда! Слушай, ты с этим поосторожнее, а то кончишь анорексией. Превратишься в мешок костей, как эта несчастная Зои.

— Ты тоже думаешь, что Зои слишком худая? — жадно спрашиваю я.

Магда широко раскрывает глаза.

— Элли, очнись! У нее кошмарный вид. Я удивляюсь, что ее еще не отправили на носилках в больницу. Не знаю, как ее родители это позволяют.

— Папа хочет везти ее на Рождество за границу, откармливать.

— Ну, так ему придется кормить ее по двадцать раз в день, она же как скелет. — Магда понижает голос, потому что Зои как раз подплывает к нам и поднимается на ступеньки.

Я смотрю на ее ручки-палочки. Она вся дрожит мелкой дрожью, руки у нее посинели от холода. Смотрю на тонкую, словно бумажную, кожу, которая натягивается на ребрах с каждым вдохом. Я понимаю, что Магда права. И все-таки я бегу в школу трусцой вместе с Зои, вместо того чтобы завтракать в кафетерии с Магдой.

Пусть Зои серьезно больна, все равно она в лучшей форме, чем я. Я, добравшись до школы, уже еле держусь на ногах. Миссис Хендерсон находит меня в полуобморочном состоянии на полу раздевалки.

— Элли? Что случилось?

— Ничего… просто… запыхалась…

— Я подумала, у тебя приступ астмы. Ты что, бежала? И ведь даже не опаздывала!

— Я бежала всю дорогу от спортивного центра, — пыхчу я.

— Боже правый! Дай-ка я присяду. Элеонора Аллард увлеклась спортом!

— На самом деле я сейчас чувствую себя такой неспортивной, как никогда в жизни, — признаюсь я, держась за бок. — Кажется, у меня сейчас будет инфаркт.

— Может быть, тебе стоит походить ко мне на занятия аэробикой в обеденную перемену, — говорит миссис Хендерсон.

— Ладно, может, приду, — говорю я.

Это поможет мне сжечь две-три сотни калорий и перестать с вожделением думать об обеде. Сегодня особенный обед — кухарка готовит традиционное рождественское угощение к концу полугодия. Индейка, сарделька «чиполата», две жареные картофелины, шматок картофельного пюре с горошком, а потом пирог с мясом и к нему — искусственная сметана. Целые подносы мегакалорий.

Мне нельзя даже соваться в столовую. Я отправляюсь на занятие по аэробике. Это ад. Стопроцентная геенна огненная.

Я чувствую себя полной дурой среди мускулистых девчонок, которые бодро подпрыгивают в блестящих костюмах из лайкры. Я стою позади Зои, она одета в просторную футболку и тренировочные брюки. Она кажется безнадежно хилой и слабой, а на самом деле она вполне в форме. Не пропускает ни одного движения, поспевает за ритмом, сжав губы в ниточку от напряжения.

Мне становится так жарко, что очки запотевают и кудряшки повисают влажными прядями. Так колет в боку, я едва удерживаюсь, чтобы не согнуться пополам. Я еще пытаюсь размахивать руками и топать ногами, но они уже превратились в желе.

— Элли, сделай двухминутный перерыв, — окликает меня миссис Хендерсон.

Я падаю на пол. Уф. Уф. Уф. Но, лежа кучей на полу, не похудеешь. Я заставляю себя встать и снова включиться в работу. Я продержалась до конца занятия! Еле-еле…

Очевидно, необходимо принять душ, но я терпеть не могу школьный душ, потому что там кабинки без занавесок. Я съеживаюсь в уголке, стараясь держаться ко всем спиной, с завистью косясь на упругие бедра и плоские животы окружающих.

Зои уклоняется от этого испытания. Она убегает в мокрой футболке, прижимая к себе сумочку с мочалкой — видимо, собирается вымыться по частям в туалете.

Я побыстрее натягиваю школьную форму на свое тело, напоминающее влажное розовое бланманже. Миссис Хендерсон перехватывает меня в коридоре.

— Элли, можно с тобой поговорить? Зайди ко мне в раздевалку.

О боже! До сих пор меня приглашали в ее святилище исключительно для того, чтобы как следует отругать за перманентное увиливание от уроков физкультуры под предлогом критических дней. Неужели же теперь она будет меня ругать за то, что я явилась на дополнительные занятия?

— Итак, Элли, что происходит? Сначала плавание, потом бег, теперь аэробика. Что такое?

— Вы сами сказали, чтобы я пришла сегодня в обеденную перемену.

— Я пошутила! Хотя, конечно, твой приход стал для меня приятным сюрпризом. Но я просто хочу понять, чего ты добиваешься, Элли.

— Я же вам сказала: хочу быть в форме. Я думала, вы обрадуетесь, миссис Хендерсон. Вы всегда меня пилите, что мало занимаюсь физкультурой. Вот теперь я стала заниматься.

— Ты хочешь быть в форме, Элли, или хочешь похудеть?

— Что?

— Я ведь не совсем глупая. Я знаю, зачем бедняжка Зои ходит на аэробику. Она очень меня тревожит. Я пыталась с ней разговаривать несчетное количество раз и с ее родителями тоже. Очевидно, у нее тяжелая форма анорексии. Но сейчас речь не о Зои, а о тебе, Элли.

— Вряд ли можно сказать, что у меня анорексия, миссис Хендерсон, — отвечаю я, с омерзением глядя на свое тело. — Я толстая.

— В последнее время ты похудела.

— Всего на пару килограммов, это практически ничто.

— Ты стала заметно стройнее. Но нельзя слишком быстро терять вес. Вы, девчонки, бросаетесь на всякие безумные диеты, а на самом деле всего-то нужно: сократить потребление сладостей и шоколада и питаться разумно. Есть побольше свежих фруктов, овощей, рыбу, курицу, макароны. Ты придерживаешься нормальной сбалансированной диеты, а, Элли?

— Да, миссис Хендерсон.

Одно яблоко. Две палочки сельдерея. Полванночки творога. Один ржаной сухарик. Фрукты, овощи, белки и углеводы. Блестяще сбалансированная диета.

— Ведь ты абсолютно нормальная, здоровая девочка, Элли, самого обычного размера.

— Обычного — для слона.

— Я тебе серьезно говорю. Откуда все это пошло? Хм-м… — Миссис Хендерсон пристально смотрит на меня. — Это, случайно, не связано с тем, что Надин вдруг вообразила себя второй Кейт Мосс?[4]

— Нет! — отвечаю я — может быть, слишком энергично.

— Уж не хочешь ли и ты стать фотомоделью, Элли? — спрашивает миссис Хендерсон.

— Я? — фыркаю я, изумляясь такой мысли.

Как я могу стать фотомоделью? Ладно, допустим, я зашью себе рот навечно и голодом добьюсь стройной фигуры. Но куда я дену эти кудряшки, которые вьются мелким бесом, совиные очки, куда я дену свои сто пятьдесят пять сантиметров роста?

Миссис Хендерсон неверно поняла мое фырканье.

— А! По крайней мере, диета не отшибла у тебя ума, Элли. Видимо, ты разделяешь мое отношение к манекенщицам, тупо позирующим на подиуме. Почему девчонки не мечтают стать учеными или врачами?

— Тут на меня не рассчитывайте, миссис Хендерсон. Я в классе чуть ли не последняя по естественным наукам, а врачом я вряд ли смогу стать — я боюсь крови.

— Ты будешь художником, — уверенно говорит миссис Хендерсон.

Я моргаю и жутко краснею.

— Это как же?.. — заикаюсь я. Я думала, миссис Хендерсон знать не знает, что я увлекаюсь рисованием.

— Мы, учителя, иногда разговариваем между собой, знаешь ли. Похоже, ты у миссис Лилли любимая ученица.

— Да, но она уходит.

— В таком случае, несомненно, ты станешь любимой ученицей нового учителя рисования, — говорит миссис Хендерсон.

— Он, скорее всего, решит, что я не в состоянии рисовать даже за конфетку, — говорю я.

Дурацкое слово. Я представляю себе мягкую, маслянистую шоколадную конфетку, и рот у меня наполняется слюной. Какие мне больше нравятся — шоколадные или карамельки? Нет, лучше всего нуга с вишнями. Я приоткрываю рот, представляя, как жую громадный липкий ломоть нуги…

— Элли? Ты меня слушаешь? — спрашивает миссис Хендерсон.

— Да, конечно. — Я проглатываю воображаемую сладость. — Не волнуйтесь, миссис Хендерсон. Даю вам честное слово, что не собираюсь становиться фотомоделью. Мне и дела нет до Надин с ее конкурсом. Правда-правда.

Глава 6

ДЕВОЧКА-КУКОЛКА

Я не собиралась участвовать в субботнем мероприятии. Магда обещала поехать с Надин. Все было решено. А потом Мик все нарушил. Магда поделилась с ним бисквитным рулетом в спортивном центре — и теперь он ест у нее из рук.

— Он пригласил меня на футбольный матч в субботу, — говорит она.

— Вот это да! Свидание века, — говорю я.

Магда жует батончик «Марс». Обкусывает верхушку мелкими белыми зубками, как у бурундука, потом облизывает обнажившуюся карамель острым язычком. Запах шоколада чуть не сбивает меня с ног. Мне так хочется отнять у нее батончик, что я плохо понимаю, о чем она говорит.

Надин смотрит на Магду пронизывающим взглядом.

— Не в эту субботу?

— М-м-м.

— Ты же не можешь! Ты обещала сделать мне макияж.

— Да, конечно, я все успею. Матч во второй половине дня, разве непонятно?

— Но ты собиралась поехать со мной!

— Ну-у… разве я тебе так уж буду нужна?

— Обязательно нужно прийти с кем-нибудь. Там сказано: "С родственником или знакомым".

— Наверное, имеется в виду кто-нибудь из взрослых, чтобы присматривать за тобой. Так что лучше всего, в самом деле, взять с собой маму.

— Свою маму я не возьму. Ты что, с ума сошла? Представляешь, какой я буду выглядеть идиоткой, вышагивая рядом с мамулечкой? Да я ей даже не рассказывала. Ты ее знаешь. Господи, она мне завьет волосы колечками и напялит платье в оборочках!

— Ну ладно, ладно, убедила. Пойдешь с Элли.

— Что? — вскидываюсь я. — Нет!

— Но я не могу идти одна! Магда, ты просто не можешь меня так подвести ради какого-то паршивого футбола!

— Мик играет, Надин. Он сказал, что я приношу ему удачу. Я не могу его подвести. А потом мы куда-нибудь пойдем. Я знаю, это мой великий шанс.

— Это у меняв субботу великий шанс! Не верю, что ты такая эгоистка, — чуть не плачет Надин. — Ты готова меня бросить ради какого-то глупого мальчишки. В этом ты вся, Магда. — Надин оборачивается ко мне. — Элли?

— Нет! Я с тобой не пойду. Не могу. Не хочу.

Но она упрашивает и умоляет. И вот в субботу утром я иду вместе с ней к Магде. Магда уже успела нарядиться в костюм футбольного болельщика, как она себе это представляет: алый свитер, подчеркивающий каждый изгиб, фирменные джинсы «умереть-не-встать», сапожки на высоких каблуках и тот самый меховой жакетик, чтобы не замерзнуть.

— О'кей, Надин, поехали, — говорит она, закатывая рукава свитера.

— Только не слишком ярко, — с тревогой предупреждает Надин.

— Предоставь все мне, ладно?

— В смысле, я понимаю, что мой обычный вид — не совсем то, что надо…

— Белая как мел физиономия, точно у мертвеца, восставшего из гроба? Да уж, ты их там до смерти перепугала бы.

— Но слишком намазываться тоже нельзя. Посмотри, как выглядят все эти девчонки в журнале. — Надин тычет пальцем в иллюстрации журнала «Спайси». — У них… естественный вид.

— Ага, естественный, — отзывается Магда, зачесывая назад волосы Надин.

— Ты ведь можешь сделать, чтобы было естественно, правда, Магда? — добивается Надин.

— Я вообще ничего не стану делать, если ты будешь дергаться. Давай, откинься и помолчи.

Почти час уходит у Магды на то, чтобы придать Надин достаточно естественный вид. Я против воли смотрю как зачарованная. Удивительно видеть, как Надин расцветает под ловкими руками Магды.

— Вот так! — объявляет она наконец, поднеся Надин зеркало. — Нравится?

— Ну… не знаю… Я стала такая розовенькая… Нельзя стереть немножко румян?

— Не трожь! Все идеально. А теперь волосы.

— Да, с ними что делать? — Надин в отчаянии запускает пальцы в волосы.

— А что? — спрашиваю я.

Волосы чудесные. Как всегда. Длинный черный сверкающий каскад, играющий на свету синими бликами.

Мне всегда нравились волосы Надин, я могла только мечтать о том, чтобы как-нибудь разгладить свои кудряшки, завивающиеся штопором. Когда мы были маленькими, я расчесывала длинные блестящие волосы Надин, пока они не начинали потрескивать. Когда мы ночевали в гостях друг у друга, я сворачивалась калачиком рядышком с Надин и представляла себе, будто черные волосы, рассыпавшиеся по подушке, на самом деле мои.

Это я помню, но не помню, чтобы мне когда-нибудь хотелось в придачу к волосам еще и тело Надин. Я знала, что я толстенькая, а Надин худая, но в то время меня это ни капельки не волновало.

И правда, странное дело: я тогдашняя не похожа на меня сегодняшнюю. Хотелось бы мне так и остаться прежней Элли. Быть этой, новой, так трудно! Все время идет какая-то непрерывная борьба. Вот сейчас меня тошнит оттого, что я не посмела съесть хоть что-нибудь на завтрак, а что будет с ужином, даже и не знаю, потому что по субботам мы всегда заказываем еду с доставкой на дом, и все это так вкусно пахнет, но во всех этих блюдах сотни и сотни калорий: нежная белая рыба, обжаренная в золотистом масле, с хрустящей солененькой картошечкой, или огромное колесо пиццы, покрытое шипящим от жара расплавленным сыром, или ароматный цыпленок tandoori,[5] раскаленный, поджаристый, с жемчужинками риса, так и просится в мой пустой изнывающий живот…

— Элли! — говорит Магда, деловито расчесывая волосы Надин. — Это у тебя в животе урчит?

— Я нечаянно, — говорю я и краснею.

— Может, сделаем небольшую косичку на затылке? — говорит Магда.

— Я хотела много маленьких косичек, — говорит Надин, наклонив голову набок и перебирая длинные пряди.

— Косички! — говорю я. — Что это еще за детство?

— Это не детство. Это пикантно, — говорит Магда и начинает заплетать косички.

— Вот посмотри на эту девушку — у нее косички. — Надин тычет пальцем в журнал «Спайси». — Да, Магда, сделай косички, пожалуйста.

Процесс заплетания косичек растягивается на целую вечность. Я зеваю, вздыхаю, ерзаю и прижимаю кулаки к животу, чтобы заставить его замолчать.

— Так ску-у-учно, — жалуюсь я. — А в чем ты пойдешь-то, Надин?

— В том, что есть, — отвечает Надин.

Я дико смотрю на нее. Я думала, она надела самое затрепанное старье, чтобы поберечь шикарную выходную одежду. Надин всегда потрясно одевается, в черный бархат, черное кружево, черную кожу. А сегодня, в такой день, на ней обыкновенные синие джинсы и коротенькая розовая футболочка.

— Почему ты не надела черное? Ты сама на себя не похожа, — говорю я.

— В этом все и дело! Я хочу выглядеть, как фотомодель, — говорит Надин.

— А разве не надо было одеться немножко понаряднее? — спрашиваю я.

— Не слушай Элли, она не врубается, — вздыхает Магда.

— Так фотомодели одеваются на пробы, — объясняет Надин. — Называется — неформальный стиль. Хотя джинсы, между прочим, французские, и стоят кучу денег. Мама озвереет, когда узнает, что я взяла деньги из тех, которые откладываются для меня в строительный фонд.

— Да, но ты подумай, Надин, сколько ты, может, скоро будешь зарабатывать, — говорит Магда. — Как только прорвешься, сразу начинай знакомить меня с нужными людьми, о'кей? Чувственные изгибы сейчас тоже в моде, а не только такие стручки, как ты.

— Мечтай, мечтай, — говорю я с кислым видом.

А что, если Надин действительно станет фотомоделью? Она сейчас выглядит совсем не такой, как всегда. Я смотрю на нее, и вдруг все начинает казаться вполне реальным. Она выглядит точь-в-точь как модели из журнала «Спайси». Она победит в первом туре. Дойдет до финала. Снимется на обложку журнала «Спайси». Будет фотографироваться, кокетливо надув губки, для всех журналов, будет расхаживать по подиумам, летать через полмира на съемки и модные показы… А я буду сидеть в школе — убогая толстая подружка Надин.

Чувство, словно это звание вытатуировано у меня на лбу, преследует меня всю дорогу в Лондон. Мне приходится ехать с Надин, потому что она в самом деле моя подруга. Я уделила своей внешности, наверное, не меньше внимания, чем Надин — своей. Волосы оставила буйной копной, лицо демонстративно лишено всякой косметики, я надела просторную клетчатую рубашку, черные брюки с сапогами и взяла с собой альбом для рисования, чтобы каждый мог сразу видеть, что я-то уж не рвусь в фотомодели, мне плевать, как я выгляжу. Я серьезная, творческая натура… Ладно, ладно, я сама понимаю, что горожу чушь. И все это поймут, как только мы окажемся в студии, которую журнал «Спайси» арендовал специально на этот день.

Снаружи толпятся целые галактики потрясающих девчонок, тощих, как спички.

— Боже, ты посмотри на них! — Надин дрожит. — Они уже выглядят как настоящие фотомодели.

— Ну, и ты тоже, — говорю я.

— Ах, Элли! — Надин сильно сжимает мою руку.

Рука у нее влажная и холодная, она цепляется за меня, как в тот день, когда мы с ней в первый раз пришли в школу, в подготовительный класс.

— Интересно, что нужно будет делать? — говорит она. — Если меня заставят выйти вперед перед всеми этими девчонками, я умру. Они все такие спокойные, как будто каждый день снимаются.

Это точно. Девчонки стоят кучками, кто-то болтает, кто-то улыбается, кто-то разглядывает всех вокруг, смотрит на Надин, смотрит на меня, поднимает идеально выщипанные брови, как бы говоря: боже праведный, что здесь делает эта жирная пигалица?

Я стараюсь не опускать глаз под их взглядами. Лицо у меня горит.

— Слушай, Элли, мне срочно нужно в туалет. Где тут дамская комната? — спрашивает Надин.

В туалете толпа еще гуще. Девчонки проталкиваются к зеркалам, накладывают на лицо блестящие тени, румяна и помаду с блеском, так что их идеальной формы личики просто светятся при мигающем освещении. Они распушают себе волосы, подтягивают тесные джинсы, разглаживают крошечные футболочки пальчиками с длинными наманикюренными ноготками.

— Караул, посмотри на мои ногти! — вскрикивает Надин. Она сжимает кулаки, чтобы спрятать свои обкусанные огрызки. — О боже, мы здесь даром тратим время, Элли. И зачем только я разболтала в школе? У меня нет ни единого шанса. Я, наверное, с ума сошла.

— Ну что, мы же не обязаны оставаться. Можно поехать обратно, домой.

Надин смотрит на меня так, словно это я сумасшедшая.

— Я не могу сдаться сейчас!

— Вот и хорошо. Удачи тебе, Надин, — говорю я и наскоро обнимаю ее.

— Я так боюсь, — шепчет она мне на ухо, обнимая меня в ответ.

Но когда доходит до дела, она держится молодцом. Родным и знакомым велено сидеть в задних рядах, в темноте, сторожить куртки-сумки и знать свое место. Участниц конкурса приглашают выйти вперед, в свет прожекторов. Ярко накрашенная женщина в черном с видом командирши отдает распоряжения. Она говорит, что, по ее мнению, все девчонки выглядят замечательно и любая могла бы украсить обложку «Спайси». Она желает всем удачи. Затем она заставляет их делать смешные упражнения для разминки. Некоторые из девчонок поначалу краснеют и натыкаются друг на друга — куда подевалось их спокойствие? — но другие так и рвутся в бой, блестя зубами, всеми силами стараясь показать себя в самом лучшем свете.

Я собиралась делать зарисовки, но вместо этого просто сижу и смотрю во все глаза. Завидую. Я разглядываю длинные стройные ножки и гибкие тела, пока глаза не начинают слезиться.

Командирша показывает им, как должна ходить фотомодель. Каждая должна пройтись перед всеми, покачивая бедрами, держа голову прямо. Надин ловит мой взгляд и хихикает, но тут же вздергивает подбородок и начинает шагать, приоткрыв губы в идеальной улыбке. Я поднимаю вверх большой палец, чтобы ее подбодрить. Она отлично выступает. Пожалуй, она не настолько отделана, как некоторые другие, но, может, это-то и хорошо? Журналу нужна девочка с потенциалом на будущее. Надин выглядит свежей и милой. Командирша смотрит в ее сторону.

Теперь нужно позировать в неподвижности. Сначала выполняется групповая фотография девчонок, с улыбкой в камеру, потом вполоборота, склонив голову набок. Девчонкам постоянно дают команды: сделай бойкое лицо, сделай грустное лицо, сделай счастливое лицо — ну ладно, допустим, пусть это будет счастливое, ну, давайте, счастливое-пресчастливое!

Мои губы невольно складываются в усмешку при виде того, как девчонки скалят зубы. Кое-кто из родных и знакомых отрывается на полную катушку. Одна кошмарная мамаша непрерывно выкрикивает:

— Давай, Хейли! Улыбайся пошире! Притворись, что тебе весело! Ты выглядишь на миллион долларов, моя дорогая!

Нетрудно догадаться, которая из них Хейли. Это девочка, багровая от смущения, — она, кажется, готова пристукнуть свою мамулю.

Перерыв на кофе, а потом вдруг начинается настоящее. Девочек вызывают одну за другой, по алфавиту. Их снимают на видео, а они в это время должны пройти по кругу, встать в центре, в луче прожектора, и позировать фотографу. Потом каждая должна подойти к микрофону, сказать, кто она, и прибавить одну-две фразы о себе.

Фамилия Хейли — Актон, поэтому ее вызывают одной из первых. Она ничего не может сделать как следует: выходя на круг, спотыкается о собственные ноги, перед фотографом моргает, как испуганный кролик. Заикаясь, называет свое имя в микрофон и надолго умолкает. Все закрывают глаза и молятся. Наконец она шепчет:

— Я не знаю, что говорить.

Рубашка у меня прилипает к спине от стыда. Бедная девочка! Боже, я просто не вынесу, если Надин тоже вот так опозорится. Мама Хейли тоже не может этого вынести. Она бросается к даме-командирше, начинает кричать, что это нечестно, что ее Хейли заставили выступать первой, она не знала, что ей нужно делать, у остальных девочек будет, кому подражать (господи, кто захочет подражать несчастной Хейли?). Командирша милостиво отвечает, что Хейли может остаться, если хочет, и попробовать еще раз, после всех. Мама Хейли в экстазе. Хейли — наоборот. Она решительно выходит из студии.

— Хейли! Хейли, вернись! Не уходи, золотко! Ты сможешь попробовать еще раз, моя дорогая! — Мамочка с воплями устремляется за ней.

Я радуюсь, что я не Хейли, хотя она намного стройнее меня. Следующая девочка волнуется почти так же сильно, она чуть ли не бегом проносится по кругу, забывает, что нужно остановиться перед фотографом, и уже начинает говорить о себе, когда фотограф запускает свои вспышки. От неожиданности она замирает на полуслове, раскрыв рот и хлопая глазами. Это ужасно, просто какая-то публичная пытка. Мне становится жалко их всех.

Почти всех. Следующей выходит блондинка, высокая, очень хорошенькая, очень стройная. Она не теряется, как те две. Она гордо шествует по кругу, покачивая узкими бедрами, потом останавливается, улыбается, слегка откинув голову назад, поворачивается перед фотоаппаратом в разные стороны, глаза блестят. Негромко, с придыханием произносит в микрофон:

— Привет, я Аннабель. Мне пятнадцать лет, я люблю играть в театре, петь и кататься на лыжах. И читать журнал «Спайси». — Она дерзко улыбается и не спеша уходит со сцены. Маленькая мисс Совершенство.

Я перехватываю взгляд Надин через всю комнату и показываю жестами, что меня тошнит. Когда приходит очередь Надин, меня и в самом деле начинает подташнивать. Она выходит на середину, а у меня дрожат коленки. Она храбро улыбается, а у меня сводит губы.

Надин идеально обходит круг, медленно, грациозно, с изящным пируэтом становится в центр. Улыбается фотографу, а он машет ей рукой. Она великолепно позирует, поворачивается туда-сюда. Не зря она столько часов смотрела на себя в зеркало. Она держится абсолютно непринужденно. Не моргает, когда фотоаппарат дает вспышку у нее прямо перед носом. Улыбается в объектив. Протягивает руку к микрофону.

— Привет, я Надин, — говорит она. — Мне почти четырнадцать. Так странно стоять здесь в образе примерной девочки. Обычно у меня белое лицо и черная одежда. Моя лучшая подруга Элли говорит, что я вампир. Но это неправда, на самом деле я падаю в обморок при виде крови. — Она шутливо оскаливает зубы, все хохочут и смеются.

Подумать только, даже про меня сказала! Умно придумано, наговорить все это: всем понравилось, и ее запомнят.

— Здорово, Надин. Молодец, — шепчу я, когда она подходит ко мне. Я обнимаю ее. — Эй, ты вся трясешься.

— Так страшно было стоять у всех на виду, — шепчет она. — Я выглядела не совсем идиоткой, скажи?

— Нет, все было замечательно. В сто раз лучше, чем у других, даже у этой ужасной Аннабель.

— Как ты думаешь, не нужно было сказать, что я тоже читаю журнал "Спайси"?

— Нет, это звучит жутко подхалимски. А ты говорила блестяще. Невероятно, как у тебя так здорово получилось. Я бы и в миллион лет так не сумела.

Не сумела бы — даже будь я такой же стройной и эффектной, как Надин. Она сидит, поджав ноги, словно маленькая девочка, наклонив голову, так что волосы упали вперед. Косички и правда выглядят пикантно. Джинсы кажутся почти мешковатыми, такая она худенькая. Крошечная футболка сидит на ней, как влитая. Хоть она и согнулась в три погибели, нигде ни складочки жира. Острые локти подчеркивают худобу ее рук.

Это просто нечестно! Надин ест, как лошадь. Вот и сейчас, словно по сигналу, достает из кармана куртки батончик «Твикс». Предлагает мне шоколадную палочку.

— Я на диете.

— Ах да, прости, — говорит она, жуя. — Вкуснятина! Я так проглодалась — от переживаний не могла завтракать.

Я тоже не завтракала. И вчера не ужинала. Проще совсем пропустить еду, чем заставить себя ограничиться мизерной порцией. Как только начну двигать челюстями, я уже не могу остановиться. Я с тоской вдыхаю густой запах шоколада.

— Не смотри на меня так, Элли. Мне становится совестно, — говорит Надин, заглатывая последний кусочек. — А вообще-то ты молодец. Я не думала, что ты сумеешь так держаться. Ты уже сильно похудела.

— Нет. Ни капельки.

— Да нет, похудела. Посмотри на свой живот! — Надин протягивает руку и похлопывает меня по животу.

Я пытаюсь втянуть его — мне неприятно, что хотя бы Надин трогает эту громадину.

— Совсем исчез. Практически плоский, — говорит Надин.

— Если бы, — говорю я мрачно.

Мы высиживаем бесконечные часы, пока другие девчонки по очереди проходят пробу. Я смотрю на их животы: все они более плоские, чем мой. Просунув руку под рубашку, я потихоньку ущипываю свою талию, жалея, что нельзя отрывать от нее куски прямо руками.

Некоторые девочки от волнения сбиваются и путаются, совсем как Хейли. Некоторые великолепно позируют, почти профессионально, как Аннабель.

— От каждого района выберут всего по три девочки, — шепчет Надин. — У меня нет шансов.

— Нет, есть! Вот подожди, увидишь. Ты пройдешь. Ты в сто раз привлекательнее остальных.

— Кроме этой Аннабель.

— Тем более ты лучше Аннабель!

Но когда начинают объявлять победительниц, первой оказывается Аннабель. Затем еще одна блондинка — клон Аннабель.

Надин рядом со мной вся напрягается, она молится с таким жаром, что я так и вижу у нее над головой рамочку со словами "пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…". Я пожимаю ей руку. Объявляют третью девочку. Раздается торжествующий вопль — и десятки вздохов по всему залу. Это не Надин! Это рыжая девчонка с длинными белыми ногами и руками, с большими зелеными глазами — очень красивая девочка, но Надин она и в подметки не годится.

— Нечестно! — кричу я.

Надин молчит. Вид у нее совершенно оглушенный.

— Так что же… как же это? — говорит она. Сглатывает комок в горле. Старается не заплакать.

Многие девчонки уже плачут, и еще одна мамаша из преисподней скандалит с дамой-командиршей, требуя объяснить, почему не выбрали ее девочку.

— Девочки, вы все выступили замечательно. Вы — великолепные фотомодели, — говорит командирша в микрофон. — К сожалению, всех выбрать невозможно. Большое спасибо всем за участие. Счастливого пути, благополучного вам возвращения домой — и не забудьте, уходя, взять бесплатный экземпляр журнала "Спайси".

Вот уж на что большинству девчонок сейчас и смотреть не хочется.

— Не переживай, Над. Ясно же, что это лотерея. Все равно ты выглядишь потрясно.

Надин, сморщившись, мотает головой.

— Я выгляжу по-дурацки, — говорит она, расплетая свои пикантные косички, причем так дергает их, что чуть не вырывает целые пучки волос. — Пошли отсюда, Элли.

Она проталкивается через толпу, плотно сжав губы, на бледном лбу выступила жилка.

— Эй, постой! Ты! Темненькая!

Надин круто оборачивается, в глазах у нее вспыхивает внезапная надежда — но это всего лишь фотограф.

— Не повезло. Когда я тебя увидел там, в торговом центре, то подумал, у тебя в самом деле есть шанс.

Надин мужественно пожимает плечами и врет:

— Я пришла сюда просто так, для смеху.

— Все-таки я думаю, у тебя есть потенциал. Просто не знаю, что ты сегодня с собой сделала. Ты совсем не отличаешься от других. Нужно было оставить то бледное лицо и эффектные прямые волосы.

— Ой! — в шоке произносит Надин.

— Ну, ничего. Знаешь, ты все равно могла бы стать моделью. Тебе нужен приличный портфолио. Вот тебе моя визитка. Звякни как-нибудь, я сделаю тебе снимки у себя в студии. Конечно, придется заплатить, но поскольку ты малявка, я тебя отщелкаю за полцены.

— Ой, здорово! Спасибо! — лепечет Надин.

Я хватаю ее за запястье и волоку прочь.

— Подожди, Элли! Ой, смотри, он дал мне свою визитную карточку. Говорит, он меня сфотографирует за полцены.

— И скорее всего, полураздетой. Ради бога, Надин, спустись на землю. Это же самая старая уловка на свете. Предложение весьма сомнительное, как ты не понимаешь?

— Ничего подобного! Он хороший. Он говорит, что у меня есть потенциал. Он профессиональный фотограф, кому и знать, как не ему?

— Ага. Спорим, он сегодня половине девчонок дал свои визитные карточки.

— Может быть, ты злишься оттого, что он тебе не дал карточку? — огрызается Надин. — Уж на это можешь не рассчитывать!

Она замирает. Я замираю. Мы стоим посреди улицы перед входом в студию. Слова Надин висят в воздухе, острые, как жала.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Ах, Элли. Я не хотела тебя обидеть.

— Как раз хотела, — говорю я. — Слушай, я ведь не хотела ехать и все-таки поехала с тобой. Я старалась тебя поддерживать, столько часов просидела, глядя на вас на всех. Старалась тебя утешить, когда тебя не выбрали, а когда этот наглый фотограф к тебе подвалил, я старалась тебе растолковать, что его предложение явно с душком — все это потому, что я твоя подруга, Надин, а не жирная завистливая гадина. Очень грустно, что ты так ко мне относишься.

Я поворачиваюсь на каблуках и ухожу. Надин бежит за мной, берет меня под руку, просит прощения.

— Конечно, ты не гадина, Элли. Это я гадина, что сказала такое. Ну, слушай, не дуйся на меня. Это мне сейчас надо кукситься оттого, что меня не выбрали.

Я даю ей какое-то время продолжать в том же духе — честно говоря, мне это приятно. Мы проходим мимо других неудавшихся фотомоделей, все они разными способами выпускают пар. Некоторые ссорятся, совсем как мы. Одну девочку тащит за руку мать.

— Мало того, что ты меня подвела. Ты и себя подвела, — визжит мамаша. — Сейчас пойдем назад, в студию, и ты потребуешь, чтобы тебе дали еще один шанс.

О боже! Это Хейли. Матушка умудрилась приволочь ее обратно — но сейчас уже слишком поздно.

— Нас с тобой еще нечего жалеть. Пожалей лучше бедную Хейли, — говорю я.

— Бедная, бедная Хейли, — говорит Надин. — Элли, ты еще злишься?

— Ну, конечно, злая, как черт. — И я обнимаю ее.

Тяжело изображать праведную обиду. Я уже тоже готова помириться. По дороге домой мы видим из окна поезда мальчишек, играющих в футбол, и начинаем гадать — нет ли среди них Магдиного Мика. Приглядываемся, но белокурой головки и мехового жакета не видно около поля.

— Интересно, куда они пойдут после матча? Как ты думаешь, он поведет ее в какой-нибудь клуб потанцевать? — спрашиваю я.

— Нет, он выложится на футболе. Наверное, пойдут куда-нибудь есть. Может, мы с тобой тоже сходим куда-нибудь поедим, а, Элли? Я тебя угощаю, потому что ты сегодня настоящая подруга.

— Есть нельзя. Диета.

— Ой, Элли. Можно пойти в пиццерию, а ты возьмешь себе самый маленький кусочек пиццы и салатик.

— Нет, Надин.

— Все еще злишься на меня?

— Нет, не злюсь. Хотя не очень-то приятно, когда тебя называют жирной гадиной.

— Я не называла! Ты сама это сказала!

— Да, но ты так подумала.

— Нет, не думала. Знаешь, Элли, извини, но ты становишься настоящим параноиком.

— Так, значит, теперь я не просто жирная гадина, а еще и параноик? — Но я уже и сама смеюсь. Даже мне понятно, что я веду себя смешно.

Но все-таки я уклоняюсь от угощения. Вернувшись домой, я говорю папе и Анне, что поела вместе с Надин. Я не задерживаюсь внизу. Поднимаюсь к себе в комнату, включаю музыку, беру цветные карандаши и рисую громадную картину: безумный пейзаж, где вместо солнца — гигантская пицца, горные пики — огромные булки с глазурью и вишенкой наверху, леса — из пирогов, реки — из пенистого клубничного коктейля, а трава усеяна цветочками-леденцами.

Пораньше ложусь в постель, утром стараюсь поспать подольше — тоже способ увильнуть от еды.

В десять часов ко мне в комнату заходит Анна.

— Элли, тебя Магда к телефону.

Господи, что ей нужно в такую рань? Я вспоминаю про ее знаменитое свидание с Миком. Наверное, хочет похвастаться и рассказать мне все подробности. Со стонами вылезаю из кровати. Вдруг комната начинает вращаться.

— Элли? — Встревоженная Анна подбегает ко мне. — У тебя все нормально?

— М-м-м. Просто голова немножко закружилась, больше ничего. Уже все в порядке.

— А выглядишь ты плоховато. Тебя опять тошнит?

— Немножко.

Тошнит от голода, от голода, от голода…

— Элли… — Анна смотрит на меня, кусая губы.

— Извини, Магда ждет. — Я проскакиваю мимо нее.

Не хочу, чтобы Анна начала суетиться и узнала о том, что я почти ничего не ем. Если она бросила свою диету, это не значит, что я тоже должна отказаться от своей. И потом, Анна и так тощая.

— Привет, Магда, — говорю я в трубку. — Что-то ты рановато, а? Я хотела сегодня поспать подольше.

— Ох, прости. Я не подумала. Я только хотела с тобой поговорить. — Сегодня Магда кажется необыкновенно притихшей.

— Магз? В чем дело?

— Не хочется сейчас углубляться в подробности, — говорит Магда. На заднем плане слышится музыка и разные домашние звуки. — Здесь у нас сумасшедший дом. Можно я приду к тебе, Элли?

— Ладно, приходи.

— Например… прямо сейчас?

— Отлично.

Я быстренько принимаю душ, кое-как одеваюсь. Анна приготовила мне чай с гренками. Она хочет, как лучше, но я бы предпочла кофе, его можно пить без молока, где так много калорий. И гренки она мне намазала маслом, оно растеклось желтыми лужицами и пропитало весь хлеб.

— Спасибо, мне что-то не хочется чаю, — говорю я, стараясь быть тактичной. Изящно откусываю краешек гренка и с благодарностью вскакиваю, когда Магда звонит в дверь.

Вид у нее ужасный. Волосы зачесаны назад, ни следа косметики, и одета она в какую-то старую серую шерстяную кофту вместо чудесного мехового жакета.

— Магда? Давай входи. — Я быстро загоняю ее наверх, в свою комнату, пока ее не перехватили Анна, папа или Моголь. Ей сейчас явно не до светских разговоров.

Она садится на край моей разобранной постели. Из пододеяльника выпадает грелка в виде собачки Пэтча. Магда кладет ее к себе на колени и рассеянно поглаживает, как будто это настоящая живая собака. Магда словно снова стала маленькой девочкой.

— Магда?

Она пытается что-то сказать, кашляет, начинает опять, но не может выговорить ни слова. Она нетерпеливо трясет головой.

— Да что со мной такое? Так торопилась тебе рассказать, специально для этого тебя разбудила, и вот пришла, а никак не могу начать. — Она хватает Пэтча за уши. — Все из-за Мика.

— Да, я так и подумала.

Я жду. И Магда ждет. Если бы пес был настоящий, он бы сейчас уже заскулил.

— Он не пришел? — спрашиваю я.

— О, прийти-то он пришел. Ну вот, я смотрела на его игру, весь матч смотрела. Не знаю, сколько часов там простояла. Там было так холодно и так скучно, и мне до смерти хотелось в туалет по-маленькому, но я терпела, и каждый раз, как он подходил к мячу, вопила, как ненормальная.

— Ну? А потом?

— Он там сто лет переодевался вместе со своими приятелями. Я все ждала. Чуть было не потеряла терпение и не ушла домой. Я хочу сказать, я не привыкла болтаться по целому часу около вонючих раздевалок. А они там распевали какие-то детские песенки, ну, ты знаешь. В общем, я все-таки дождалась, в конце концов он вышел, опять же вместе с приятелями. Выглядел просто сказочно, в этой черной кожаной куртке, волосы такие пушистые и блестящие — он успел вымыть голову. Просто нечестно, почему такой подонок выглядит так сногсшибательно?

— Он подонок?

— Самый распоследний! Потому что… в общем, мы пошли в парк.

— Ты и Мик?

— И все его приятели. Я хочу сказать, я их почти всех знаю. Джейми нормальный парень, и с Ларри я тогда ходила. Они все вроде были в хорошем настроении, шутили, немножко ухаживали за мной, ну, ты знаешь.

— Вообще-то на своем опыте не знаю. Но я видела, как себя ведут мальчишки около тебя. Как мухи вокруг горшка с медом.

— Вот и я начала чувствовать, что увязла. У них у всех были банки с пивом, и скоро они малость окосели. Один или два начали вроде как приставать ко мне. Ну, я подумала, это все просто шуточки. Не всерьез. И потом, я была уверена, что мы скоро от них отделаемся. Я намекнула Мику, что пора пойти поесть. Он говорит: "Ребята, Магда проголодалась, пошли в «Макдоналдс». Мне показалось, что это не очень романтично, и еще хотелось избавиться от парней, вот я и спросила, нельзя ли пойти нам с ним вдвоем в нормальный ресторан. Он говорит: "О-о, Магда ждет не дождется, когда мы с ней останемся наедине", и так это глупо подмигивает. Ларри и все остальные давай ржать, а мне все это уже начало надоедать, и я пошла от них. Мик понял, что я не шучу, обнял меня за плечи и вдруг стал такой ласковый. Извинился, спросил, куда мне хочется пойти, говорит, назови любой ресторан, ну, я и назвала «Рубин» — знаешь, тот чудный индийский ресторанчик с мраморными слонами? Я всегда думала, как романтично было бы пойти туда с парнем. Он говорит, ладно, Магда, для тебя — все, что угодно, только будем надеяться, что ты того стоишь… А до меня все никак не доходит, что к чему. О боже…

Магда склоняется над Пэтчем, еле сдерживая слезы.

Я сажусь на кровать рядом с ней, обнимаю ее. Я чувствую, как она дрожит.

— И что было, Магз?

— Я… они…

— Они тебя не изнасиловали?

— Нет! Нет, я просто дурочка, развожу шум из ничего. Они — ничто. Не знаю, что это на меня нашло. Надо было просто рассмеяться им в лицо. Ну, ладно. Пошли мы в «Рубин», Мик и я. Те все остались в парке, я и подумала, что теперь все хорошо. Мик… он был такой нежный, говорил такие слова… Теперь меня тошнит, как подумаю об этом, но тогда мне очень нравилось, и он мне нравился, я подумала: вот оно. Настоящая Любовь. О боже! Ну вот, мы взяли пару пива, Мик сказал официанту, что нам уже восемнадцать, и заказали кэрри. Одну порцию на двоих. Было немножко неловко, официанта это не обрадовало, но я подумала: может, у Мика нет с собой денег. Мне стало совестно, что я потребовала идти в «Рубин». Думаю, предложу заплатить за себя, как-нибудь поделикатнее, чтобы он не обиделся.

Мне уже было трудно соображать. Я на самом-то деле не очень привычная к пиву. Потихоньку удрала в дамскую комнату, умылась холодной водой, стала строить такие дурацкие рожицы перед зеркалом, губки бантиком, и все думала о Мике. Потом выхожу из туалета, а он тут как тут, дожидается. Он меня поцеловал, и сначала это было замечательно, точно так, как я себе представляла, даже лучше, и он сказал, что уже расплатился, и говорит: "Идем отсюда", и повел меня через черный ход туда, где паркуют машины, и я подумала, что это как-то странно, ведь у Мика нет машины, и я стала ему об этом говорить, а он не слушает, взял меня под мышку и тащит к тем деревьям, за домом, а потом… Ну, сначала я была не против, он просто меня целовал, и мне нравилось, только я немножко беспокоилась за свои туфли, потому что мы стояли среди каких-то листьев и грязи, и я ему говорю: давай, отойдем от лужи, — а он не понял, снял куртку и говорит, что я могу на нее лечь. Я говорю: "Ты что, я не собираюсь ложиться", а он: "Ладно, можно и стоя, мне-то что", и прижал меня к дереву, и… В общем, я сначала подумала, он проверяет, много ли я позволю, и сказала, чтобы он перестал, а он не перестает и руками начинает шарить, а потом взялся за мои джинсы, я разозлилась и говорю: прекрати, за кого ты меня принимаешь, а он сказал… Он сказал: "Все знают, какая ты, Магда, так что кончай ломаться" — и полез напролом. Я испугалась — вдруг он меня и правда изнасилует? Дала ему по роже, но он только хуже озверел, ну, тогда я извернулась и как врежу ему коленкой изо всех сил, он повалился, лежит и стонет.

— Молодец, Магда!

— Я побежала от него, подбегаю к автостоянке, а там все его приятели, улюлюкают, все бухие, и один говорит: "Теперь наша очередь, Магда", а тут Мик выходит из-за деревьев, шатается, обзывает меня самыми мерзкими словами, и они все вслед за ним, и тут на стоянке появилась какая-то парочка. Они ужинали в «Рубине», и вот они смотрят на этих парней, на меня, и потом женщина ко мне подошла и спрашивает, не надо ли меня подвезти, а я говорю: да. Они со мной обращались очень по-доброму, но все равно мне было ужасно, я знала, что они наверняка считают меня обыкновенной дешевкой, раз я была одна с этими жуткими пьяными мальчишками. У меня вся губная помада размазалась и джинсы были в грязи. Я выглядела, как настоящая дешевка, и… Может, я такая и есть? Парни меня все время так называли, они думают, что я такая.

— Никакая ты не дешевка, Магда. Не сходи с ума. Ты чудесная, потрясающая девчонка, которая познакомилась с обыкновенным извращенцем, а он вообразил себе невесть что, — говорю я с жаром, крепко обнимая ее. — Надеюсь, у него до сих пор болит там, куда ты его треснула. Как он смеет так с тобой обращаться!

— Он сказал, что я сама напросилась. Сказал, зачем я оделась, как дешевка, если не хочу вести себя соответственно, — всхлипывает Магда.

— Ну, по-моему, он просто больной, и разговаривает, как больной, он просто-напросто больной, ненормальный подонок, — говорю я. — Забудь о нем, Магда. Забудь о нем напрочь.

Глава 7

ДЕВОЧКА-ВЕЛИКАНША

В понедельник утром я иду на плавание. Зои тоже пришла. Я слышу, как две девчонки ахают, когда она снимает в раздевалке свой спортивный костюм. Зои поворачивается к ним спиной и завязывает волосы в хвостик. Хвост уныло свисает — волосы заметно поредели.

— Зои? — неуверенно окликаю я. — Зои, ты так похудела.

— Ничего подобного, — отвечает она, но видно, что ей приятно.

— Сколько ты весишь?

— Точно не знаю, — отвечает Зои. — Но все равно мне нужно еще много сбросить, потому что папа хочет, чтобы я обязательно поехала с ними на Рождество, и там будет напихивать меня едой, так что мне нужно похудеть про запас.

— Зои, ты уже не худая, ты просто как скелет, — говорю я, но слишком нажимать не решаюсь.

Вдруг она подумает, что я завидую. А вдруг я и правда завидую?

— Твоя подружка, Магда, сегодня придет? — спрашивает Зои.

— Нет, — отвечаю я. Стоило вспомнить о Магде, как у меня начинает щемить сердце.

Я уже не думаю о Зои. Не думаю о себе. Я думаю только о Магде, плавая взад-вперед, взад-вперед по бассейну. Я чувствую, как адреналин бежит по жилам. Я плыву быстрее, чем обычно, обгоняю Зои, обгоняю всех девчонок, обгоняю даже некоторых мальчишек.

В мелком конце хохочет какая-то компания. Я плохо их вижу без очков. Я не уверена, есть ли среди них знакомые Мика, которые могли быть с ним в субботу.

Но в кафетерии я безошибочно узнаю самого Мика. Я вхожу туда — волосы еще мокрые, очки запотели, ноги ярко-розовые после плавания, но мне плевать, пусть я выгляжу ужасно. Подхожу прямо к нему. Он сидит со своими дружками с наглой улыбкой во все лицо.

— Кто это к нам пришел?

— Деточка, тебе чего?

— Это подружка Магды.

— А где же Магда?

— Где Дуся-Магдуся? — говорит Мик, и все ржут.

Моя рука взлетает сама собой, и я отвешиваю ему основательную пощечину. От неожиданности голова у него дергается, глаза выпучились, вот-вот выскочат и покатятся на пол.

— Заткнись, подонок, — говорю я. — Магда — не дешевка. Она очень разборчивая, она никогда не стала бы заводить роман на одну ночь ни с тобой и ни с кем другим. Если ты посмеешь обзывать ее или говорить о ней гадости, я скажу ее братьям и их друзьям, они вас, сопляков, в котлету разделают. Так что не вякайте, понятно?

Я бурей проношусь по кафетерию к дверям под изумленными взглядами посетителей. Некоторые мальчишки ухмыляются, другие смеются. Потом они начинают орать мне вслед. Они обзывают меня дешевкой. Обзывают меня «Голова-помело» и «Очкарик». И еще «Жиртрест». А мне все равно. По-честному, все равно. Я рада, что отплатила за Магду. А остальное не важно.

В школе она все такая же тихая и грустная. Надин тоже невеселая — все, естественно, спрашивают у нее, как все прошло на конкурсе, и ей приходится отвечать, что ее не выбрали. Поэтому на большой перемене мы втроем прячемся от всех. Мы устраиваемся на своем любимом крылечке за сарайчиком во дворе и долго, со вкусом жалуемся на жизнь. Магда разливается о том, что мальчишки — свиньи, почему только они ей до сих пор нравятся? Надин разливается о журнале «Спайси» и о том, как скучно и противно все было в субботу, так почему же ей до сих пор так хочется попасть на съемки? Я разливаюсь о том, как плохо быть толстой, и о том, что я знаю, важна только личность человека, а не его внешность, так почему же я до сих пор сижу на диете, как оголтелая?

— Да ты же не толстая, Элли, — говорит Магда.

— От твоей диеты у меня скоро крыша поедет — смотреть, как у тебя текут слюни каждый раз, когда я откусываю шоколадку, а уж ты небось давно от нее спятила, — говорит Надин.

— Ничего себе! Спасибо за сочувствие и поддержку, — говорю я. Я сижу между ними и поэтому могу ткнуть обеих одновременно локтем в бок. — Слушайте, я для вас из кожи вон лезу. Могли бы немножко душевнее отнестись к моей проблеме.

— Нет у тебя никаких проблем, психопатка, — говорит Магда, внезапно оживая.

— Правильно, у тебя просто шарики за ролики заехали, — поддерживает ее Надин. — Смотри, кончишь, как Зои.

— Ну ладно, я понимаю, Зои действительно перестаралась. Но… Если бы я могла только дойти до нормального размера…

— Ты и так нормального размера! Господи, ты себя ведешь, как будто ты какой-то урод природы, великанша, которую показывают в цирке. — Магда хватает прядь моих курчавых волос и прижимает мне к подбородку. — Ты еще могла бы изображать Женщину с бородой, это сколько угодно. Но насчет толщины — забудь!

— Я правда толстая. Гораздо толще вас, девчонки.

— Спорим, мы весим одинаково, — говорит Магда и называет свой вес.

Всего на какой-нибудь килограмм меньше, чем у меня.

— Чепуха. Ты выдумываешь. Ты не можешь так много весить, — говорю я. — Или у тебя другой организм. Тяжелые кости. И большие мускулы от танцев.

— Я у тебя получаюсь прямо какая-то русская толкательница ядра, — говорит Магда. — А ты сколько весишь, Надин?

Надин называет цифру. Намного меньше.

— Вот видишь! А ведь Надин гораздо выше, — говорю я. — А я — толстопузая коротышка.

— Ты — ненормальная психованная коротышка, — говорит Магда. — Но все равно мы ее любим, правда, Надин?

— Наша обожаемая Элли-Толстелли, — говорит Надин и щекочет мне живот.

— Не надо! Перестань! Прекрати! — пищу я, а они обе разом безжалостно меня щекочут.

Я пытаюсь щекотать их в ответ, и все мы скатываемся по ступенькам, визжа и извиваясь.

Две пятиклассницы прошмыгивают мимо с таким видом, как будто нечаянно наткнулись на оргию. От этого мы хохочем еще пуще. Мне так весело, что, когда Надин достает батончик «Твикс», я беззаботно соглашаюсь откусить кусочек. Два кусочка. Полбатончика.

Может, нужно бросить эту диету. Может, это правда сумасшествие — столько суетиться из-за своей внешности. И вообще, все это так глупо. Вот Магда — внешность, как у кинозвезды, но это только наводит разных гадких мальчишек на гадкие мысли. Надин похожа на фотомодель, но в субботу она была всего лишь одной из огромной толпы хорошеньких стройных девочек.

Может быть, не так уж и плохо, что я — это я? Магда и Надин меня любят. И Дэн тоже.

Дэн.

Что с Дэном? На прошлой неделе он прислал мне смешную открытку, но письма все нет. Раньше он присылал мне письма практически каждый день. И звонил. Однажды приехал погостить на уик-энд. Но с тех пор не появлялся.

Правда, я ему сказала, чтобы он не выскакивал, как чертик из табакерки, лучше подождем и встретимся на Рождество. Похоже, он решил поймать меня на слове.

Я спрашиваю Анну, когда мы поедем на дачу на Рождество.

— Я думала поехать на пару дней раньше, хотя бы привести эту ужасную плиту в рабочее состояние, — вздыхает Анна. — Господи, как подумаю про все эти списки, покупки, сборы, а потом мы все сидим закупоренные в сыром домишке…

— Я думала, тебе нравится ездить в Уэльс на праздники.

— Ну, да… Конечно. Просто… Знаешь, я сегодня снова встречалась с Сарой — той моей подругой, модельером, так она проводит Рождество в Нью-Йорке. — Анна завистливо вздыхает. — Я не хочу сказать, что поменялась бы с ней местами — на самом деле нет, но ты только представь: походить по роскошным большим магазинам, таким, как «Блумингдейл», подняться на Импайр-Стейт-Билдинг в канун Рождества…

— Посмотреть рождественские картины в музее «Метрополитен», а потом пойти кататься на коньках в Рокфеллер-центр, — говорю я, потому что видела нечто подобное в кино.

Мы даем волю своей фантазии… и вздыхаем.

— Знаешь что, — говорит Анна, — если когда-нибудь я сумею найти приличную работу, когда Моголь станет постарше (Сара обещала подыскать мне что-нибудь), то я подкоплю денег и мы поедем на Рождество в Нью-Йорк.

— Папа не переносит самолетов. А с Моголем в магазине одна морока.

— Без них. Только мы с тобой. Может быть, к самому Рождеству мы вернемся — не хочется проводить Рождество порознь, но вполне можно удрать на несколько дней: только ты и я.

У меня внутри все как-то странно сжимается. Я понимаю, это просто игра, на самом деле ничего этого не будет, но все равно так удивительно — мы с Анной играем вместе. Мы всегда были по разные стороны баррикады. А теперь мы почти как лучшие подруги.

А я не прочь. Мне нравится Анна. Но вдруг я вспоминаю свою родную маму и чувствую, что поступаю подло по отношению к ней.

— Элли? Что случилось? — спрашивает Анна.

— Ничего, — отвечаю я и быстро убегаю, пока не разревелась.

Что-то у меня в последнее время плаксивое настроение. Последний день в школе всегда напрягает. О, и веселья, конечно, тоже много, потому что шестой класс устраивает специальное представление, жутко нахальное, и мы все помираем со смеху. Но вот наступает последний урок миссис Хендерсон в этом полугодии, и она вдруг достает громадную сумку: оказывается, она каждой ученице купила по маленькому шоколадному Деду Морозу. Они не такие большие, как тот, которого миссис Лилли вручала в виде приза, но зато у каждой девочки свой персональный Дед Мороз. Иногда учителя дарят открытки, но я никогда еще не получала подарка от учителя, а тем более от такой строгой учительницы старого закала, как миссис Хендерсон.

Большинство девчонок тут же поедают свои шоколадки: ам — и нет головы вместе с бородой, ам — нет живота, хрум — прощайте, сапоги, и вот уже от Деда Мороза ничего не осталось. Я своего аккуратно заворачиваю в салфетку и убираю в портфель.

— Господи помилуй, Элли, от одной несчастной шоколадки ты не растолстеешь, — говорит Магда.

— Я его хочу сохранить на память, похудение тут ни при чем.

— Смотри не перестарайся, Элли, — говорит миссис Хендерсон — она, как всегда, все слышит. — Слопай несколько пирогов с мясом и рождественский пудинг, оторвись на всю катушку! В случае чего, сможешь все наверстать в январе на моих занятиях по аэробике.

Она такая славная, мне даже становится совестно, что я ей не приготовила подарка.

У меня имеется подарок для миссис Лилли. Точнее, для ее младенца. Я нахожу ее на переменке в кабинете рисования и вручаю ей маленький пакетик в ярко-красной бумаге, чувствуя себя при этом довольно глупо.

— Можно мне посмотреть? — спрашивает миссис Лилли.

— Ладно. Если хотите, — смущаюсь я, жалея, что там нет ничего особенно замечательного.

Я делала подарок в страшной спешке, в течение двух часов прошлой ночью. Это маленький желтый медвежонок в красном джемпере и фиолетовых штанах.

— Я сначала сделала ему глаза из пуговиц, но потом подумала, что малыш может подавиться, и вместо этого вышила глаза. Они получились немножко косые.

— Нет-нет, просто у него чуточку озабоченный вид. Ах, Элли, это просто чудо! — Миссис Лилли заставляет медвежонка шагать на мягких лапках, она сама как маленький ребенок.

Мне так приятно, что мишка ей понравился, и так грустно, что она от нас уходит, что я шмыгаю носом.

— Без вас будет так плохо на рисовании, — бормочу я.

— А! Я думаю, наоборот, вы еще больше полюбите уроки рисования, — говорит она. — На днях я познакомилась с вашим новым учителем рисования. По-моему, вас ждет сюрприз.

— Так она симпатичная? А она молодая? Какая она?

— Ни слова больше не скажу, — хохочет миссис Лилли. — Но я думаю, что уроки будут очень веселыми. Тебе, Элли, не помешает немножко развеселиться. В последнее время ты как-то приуныла. Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, ничего. Просто иногда так хочется измениться, — говорю я.

— В чем измениться?

— Ах, ну, вы знаете… — Я краснею. Зря я это сказала.

Мне бы хотелось рассказать ей, как я мечтаю стать стройной. Но какой смысл? Она начнет меня утешать, говорить, что я и так неплохо выгляжу. Я знаю, глупо столько думать о своей внешности. Я знаю, нужно интересоваться другими вещами. Меня правда волнуют войны, голодающие дети, издевательства над животными и ущерб, который человек наносит природе. Просто, если быть честной на сто один процент, нужно признать, что собственная толщина волнует меня несколько больше.

Раз уж мишка имел такой успех, я решаю вернуться к старой традиции самодельных подарков и делаю всем к Рождеству мягкие игрушки. Первые несколько дней каникул проходят довольно весело: я закупаю разные материалы, потом часами крою, наметываю и шью.

Моголь все время канючит, чтобы с ним поиграли. Это меня отвлекает, и вот я нахожу для него карточку из пачки кукурузных хлопьев и обучаю его вышивать крестиком. Ему очень понравилось, он с удовольствием тычет иголкой, создавая громадные кривые кресты.

Оказывается, за шитьем не так мучает голод, потому что невозможно есть и шить одновременно. Жаль только, что это сидячая работа. Я уже довольно давно не плавала — боюсь, как бы дружки Мика меня не утопили, если сунусь в бассейн. Интересно, Зои еще бывает там или ее уже увезли за границу на каникулы? Можно поспорить, что она в самолете занимается аэробикой в проходе между креслами и наотрез отказывается от бесплатного арахиса. Я не настолько хорошо знакома с Зои, чтобы сделать ей рождественский подарок, а не то я точно знаю, какое животное изготовила бы для нее: насекомое-палочника.

Для Магды я сшила пушистую беленькую кошечку с большими голубыми глазами, очень гордую и словно бы мурлыкающую. На шею киске я повязала красный шелковый бантик. Для Надин я сделала лемура с громадными глазищами, обведенными черной каймой, с черными лапками и длинным полосатым хвостом.

Двадцать второго числа мы устраиваем девичник, чтобы обменяться рождественскими подарками. Магда и Надин хотят встретиться в пиццерии «Пицца-Хат». Я против. Побеждаю не я. Долго мучаюсь с заказом. Мне так хочется пиццу, большущую, на всю сковородку, с сыром и чесночным хлебом, и еще самый большой стакан кока-колы — но я мысленно складываю калории, цифры мелькают с огромной скоростью, как в игральном автомате, 100, 200, 500, 1000, и я так и не могу ни на что решиться.

Магда уже сделала заказ. Надин уже сделала заказ.

— Я подойду через несколько минут? — спрашивает официантка, подняв брови.

— Нет-нет, она тоже возьмет пиццу со всеми приправами, что там у вас есть — ананас, пепперони, все несите, — говорит Магда.

— Нет, не надо! — возражаю я.

— Запишите на мой счет. Тебе пора начать нормально питаться, Элли, а то плохо будет.

— Смотри, как ты похудела, — говорит Надин, оттягивая пояс моей юбки. — Ты просто таешь! Возьми «Особую» пиццу, а?

— Отстань, Надин. Нет. Я возьму моццареллу, салат с помидорами и минеральную воду, — говорю я, хотя сыр «Моццарелла» я пробовала всего один раз в жизни и ощущение было такое, как будто мне набили полный рот мыла.

Я не дотрагиваюсь до сыра. Съедаю помидор и листочки базилика, пью минералку с пузырями. Глядя на Магду и Надин, я испытываю такой бешеный голод, что даже вытаскиваю из стакана лимон и съедаю его до последнего крошечного кусочка.

— Фу, не делай так! — говорит Магда, уписывая пиццу за обе щеки.

— Элли, честное слово, ты — чемпион среди психов, — говорит Надин, вгрызаясь в мощный ломоть чесночного хлеба.

— Девчонки, кончайте меня пилить!

— Да мы же беспокоимся о тебе!

— У тебя просто какой-то бзик с этой диетой.

— Слушайте, вы, у меня все нормально. Просто я не очень проголодалась. Не лезьте вы ко мне!

Мне невольно становится обидно. Я так старалась поддержать Надин. Я так старалась поддержать Магду. Почему бы им для разнообразия не поддержать меня?

От огорчения в животе у меня все завязывается в узел, и я на самом деле теряю аппетит. Я откладываю нож и вилку, жду, пока Магда и Надин кончат есть. А они не торопятся. Они болтают с набитым ртом: масляные губы, раздутые щеки, судорожно глотающие горла.

— Элли, прекрати! — говорит Надин.

— Что такое? Я ничего не делаю.

— Ты на меня так уставилась, как будто я — удав, пожирающий кролика живьем.

— Ладно тебе. Давайте дарить подарки.

— Сначала доедим.

— Вы уже почти доели.

— А сладкое? — говорит Магда. — Я хочу мороженое, а ты, Надин?

Вот утонченная пытка! Я всю жизнь обожала мороженое. Может, они нарочно это делают? Официантка приносит три мисочки клубничного мороженого.

— Спасибо, мне не надо, — отказываюсь я, не осмеливаясь дышать, чтобы не вдохнуть упоительный запах клубники.

— Это я ей показала, что нужно три порции. Ешь, Элли. Не порти нам настроение своим кислым видом, — говорит Магда.

— Ну, если вам мой вид так не нравится, то я могу и уйти. — Я встаю с места.

— Сядь, Элли-слоник, — говорит Магда.

— Не дуйся на нас, Элли-Толстелли, — говорит Надин.

— Неудивительно, что у меня комплекс на почве толщины, — говорю я.

Но сажусь опять: один-единственный разочек лизну клубничное мороженое…

В голове у меня словно взрывается клубничный фейерверк. Лизну еще разик, еще, еще… И мороженое в минуту исчезает. Какой восторг! Я еще чувствую его вкус на языке. Но сердце у меня колотится. Четыреста калорий? Пятьсот? Плюс еще сладкий соус и взбитые сливки?

— Отдохни! — говорит Магда. — Вот, возьми свой рождественский подарок. Открой прямо сейчас.

Она преподносит мне розовый пакет, перевязанный фиолетовой ленточкой. Там что-то мягкое и плоское. Разворачиваю: футболка с изображением знаменитой статуи Венеры Милосской, поедающей шоколадки. У Венеры нет рук, поэтому ее кормят порхающие вокруг маленькие толстенькие амурчики. Над головой у нее текст: "Я — самая прекрасная женщина в мире, а ведь у меня шестнадцатый размер, так что ешь спокойно, деточка!"

Я смеюсь и крепко обнимаю Магду.

— А вот мой, Элли, — говорит Надин.

Ее подарок завернут в черную оберточную бумагу и перевязан серебряной тесьмой. Пакетик совсем маленький. Разворачиваю и вижу крошечного серебряного слоника на узкой черной бархатной ленточке.

— Какой красивый! — Я обнимаю Надин. — Вы, девчонки, — самые лучшие подруги на свете. Ой, господи, вы мне подарили такие роскошные подарки, а я опять впала в детство и приготовила для вас всякую самодельную дребедень.

— Рождество не Рождество без чудесной Эллиной самодельной дребедени, — говорит Магда. — Дай сюда, дай сюда, дай сюда!

— И мне! — говорит Надин.

Я с трепетом вручаю им свои подарки. Слава богу, им, кажется, действительно понравились зверюшки. Магда прижимает к себе киску, а Надин заставляет своего лемура пробежаться по столу и по стульям.

Магда и Надин тоже обмениваются подарками: одна получает супершикарную губную помаду от «Шанель», другая — черные колготки с блеском марки «Уолфорд» — идеальное попадание в обоих случаях.

Прощаясь, все мы крепко-крепко обнимаемся. Я еще больше начинаю жалеть, что придется на Рождество уехать в скучный старый загородный дом.

На следующее утро погрузка вещей в машину продолжается целую вечность. Грузим не только одежду, там еще всевозможные корзинки и коробки с едой, а еще — громадная коробка с подарками. Я пытаюсь подглядеть в щелочку, что же мне собираются подарить. Похоже на книги, хотя имеется еще маленький мягкий пакетик и другой, побольше, в котором что-то гремит.

— Кыш отсюда, Элли! — говорит папа. — Хуже Моголя! — Он быстро целует меня в щеку.

Он так радуется, что мы едем за город. Это раздражает, но в то же время и трогательно. В дороге он заставляет нас петь все эти чумовые рождественские песни, всякую древность, вроде "Мама целовалась с Дедом Морозом", "Джингл Беллз" и "Олененок Рудольф". И вот мы во все горло распеваем жуткие рождественские хиты семидесятых и восьмидесятых. Моголь каждые пять минут спрашивает, скоро ли приедем, но когда мы наконец приезжаем, он уже крепко спит. Не просыпается, даже когда Анна вынимает его из машины и несет, пошатываясь, к парадной двери.

Разумеется, идет дождь и дует шквальный ветер. Чудная уэльская погода. Дом выглядит, как всегда. Хуже. Когда папа отпирает дверь, на нас веет сыростью — как будто мокрым полотенцем по лицу. Папа глубоко вдыхает с блаженной улыбкой.

— Дом родной, ты самый лучший, — декламирует папа без всякой иронии.

Это не наш родной дом, а запах, безусловно, не из лучших. От кухни шарахается даже папа. В прошлый раз мы забыли выбросить мешок с картошкой, и теперь картошка так обросла щупальцами, что стала похожа на злого инопланетянина из фильма «Чужой». Папа выносит мешок с гниющими клубнями на помойку, держа его на расстоянии вытянутой руки от себя.

Анна пытается растопить плиту. Ей мешает Моголь, который хнычет и цепляется за нее, как пиявка, как только она пробует спустить его на пол. Не знаю, сколько часов нам всем приходится трудиться в поте лица, чтобы обеспечить себе минимальные жизненные удобства: отопление, горячую воду, теплую пищу и питье, проветренные постели. Но вот наконец Моголя утихомирили, мы с Анной и папой устраиваемся в унылой гостиной с кружками застарелого растворимого кофе в руках — и тут выясняется, что телевизор дал дуба. Только слышен какой-то рев, похожий на шум водопада, и на экране мелькают мелкие светящиеся крапинки.

— Замечательно, — вздыхаю я. — Спорим, вокруг на сотню километров нет ни одной мастерской по ремонту телевизоров, а если есть, так закрылась на Рождество.

— Старая ворчунья! — Папа отказывается признать поражение. — Я его быстренько починю.

Но телевизор упорно не желает чиниться.

— Ну и ладно, кому нужно смотреть дурацкий телевизор? Будем играть в разные игры, болтать и развлекаться своими силами. Устроим настоящее старинное Рождество в кругу семьи…

— Я завтра утром посмотрю в справочнике, — шепчет мне Анна.

— Конечно, дело, возможно, вовсе не в телевизоре, — говорит папа. — Может быть, испортился передатчик. Или обрыв на линии из-за сильного ветра…

— Того гляди, вообще электричество отключится, — говорю я. — Ни телевизора, ни тепла, ни света, ни еды…

— Ну, об этом тебе нечего волноваться. Ты и так давно уже ничего не ешь, — говорит папа.

Неожиданно он стал серьезным. И Анна тоже смотрит на меня. Господи, я не выдержу допрос в испанской инквизиции на тему питания, особенно сейчас. И тут звонит телефон — какое облегчение! Я бросаюсь к аппарату. Наверное, это Дэн. Интересно, давно они с семейством приехали? Не терпится узнать все его новости. Столько времени прошло! Интересно, его нелепая прическа не стала получше? Хуже-то уже некуда.

Но это вовсе не Дэн. Это какой-то горемыка пытается продать нам по телефону двойные оконные стекла. Он говорит так быстро, что я никак не успеваю его прервать, хотя все это совершенно бесполезно: в нашем коттедже хоть тройные стекла вставь, все равно теплее не станет, а изолироваться от транспортного шума тоже бессмысленно, на эту гнусную грязную гору заберется разве что какой-нибудь случайный трактор.

— Извините, вы зря теряете время, — говорю я и вешаю трубку.

— Что ж ты так с Дэном? — удивляется папа. — Я думал, он тебе вроде как нравится. Думал, может, ты из-за этого впала в меланхолию. Думал, он позвонит, ты и развеселишься.

— Значит, ты ошибся, только и всего, — говорю я. — Между прочим, это был не Дэн. Это какой-то тип, продающий двойные оконные стекла, понятно? Ладно, раз телевизора не будет, пойду спать пораньше.

Я вылетаю из комнаты и слышу, как Анна стонет: "Разве можно быть таким бестактным?", а папа бурчит: "Откуда же я знал, что это не Дэн? И почему, вообще, он не звонит Элли?"

Не знаю я, почему он не звонит. Я думала, в канун Рождества он станет названивать с самого утра, но — ничего подобного. Улучив минуту, когда папа, Анна и Моголь находятся наверху, я быстро поднимаю трубку — проверить, может, телефон тоже накрылся вслед за телевизором. Нет, работает. Позже Анна обзванивает все окрестности в поисках мастера, который согласился бы приехать и починить телик. Безуспешно.

— Не отчаивайтесь. Съезжу, приглашу Деда Мороза, — говорит папа и запрыгивает в машину.

— Я тоже хочу к Деду Морозу, — галдит Моголь, но папа велит ему оставаться с нами.

Сто лет проходит, а папы все нет. За это время вполне можно было сгонять в Исландию и обратно.

— Считается, что за городом готовит папа, — сердится Анна, взбивая яйца для омлета.

Время ланча давно прошло, и Моголь кричит, что умирает с голоду, а мы тихо свихиваемся от его воплей.

Я чувствую, что тоже умираю с голоду. Сегодня я сумела увильнуть от завтрака — просто сунула гренок в карман, когда никто на меня не смотрел, а потом потихоньку выкинула в мусорное ведро. Но омлеты у Анны такие пышные и сочные. Если сунуть омлет в карман, все потечет по ноге прямо в носок. Анна готовит первоклассные омлеты — и ведь от яиц не очень толстеют… Правда, там еще молоко, и масло, и сыр, а к омлету подается хлеб с хрустящей корочкой. Два куска.

Наконец приезжает папа, весь красный, как настоящий Дед Мороз, и точно так же выкрикивает: "Хо-хо-хо!" Он купил новенький переносной телевизор. И четыре порции рыбы с жареной картошкой.

— Мы уже поели, глупенький, — говорит Анна, обнимая его.

— Я тоже перехватил пива с мясным пирогом в пабе. Но ведь сейчас Рождество. Можно позволить себе два ланча, — говорит папа.

Анна замечает выражение моего лица.

— Не хочешь есть — не надо. Ничего страшного, Элли, — быстро говорит она.

Но рыба с картошкой так замечательно пахнет! Папа начинает открывать пышущие жаром пакетики, а у меня начинают течь слюнки. В Лондоне жареная рыба с чипсами часто разочаровывает — какая-то отмокшая, вялая и вся покрыта застывшим жиром, а здешняя, из долины, такая вкуснотища! Белоснежная рыбка в чудном хрустящем тесте и солененькие золотистые чипсы. Я только крошечку попробовала — и пропала. В итоге слопала полностью свою порцию да еще половину порции Моголя, который быстро устал. Два с половиной ланча!

Едва закончив, я прихожу в ужас. Собственное обжорство и безволие мне глубоко противны. Пояс джинсов врезается в туго набитый живот. Мне хочется распороть этот живот, выгрести оттуда всю еду. Ну… Это я как раз могу сделать. Только по-быстрому.

Ванная наверху — слишком рискованно. Домик такой маленький, кто-нибудь обязательно услышит. Но есть еще древняя уборная во дворе, мы ею пользовались, когда только купили дом и папа еще занимался обустройством внутреннего туалета. Я всегда боялась дворовой уборной. Там темно, никогда не знаешь, не шмыгают ли над головой пауки, невозможно толком рассмотреть кошмарное деревянное сиденье и мерзкую вонючую дыру. Я ни разу не решилась сесть там по-человечески — боялась, вдруг внизу бегают крысы и какая-нибудь из них выглянет подышать воздухом да и укусит за попу.

Но одно преимущество у этой доисторической сантехники все-таки имеется. Когда я добираюсь до нее, продравшись через заросли сорняков, от нестерпимой вони меня тут же выворачивает наизнанку, не надо даже совать палец в горло.

Процесс ужасен. Ужас, ужас, ужас. Сердце стучит, как отбойный молоток, слезы льются рекой. Вот уже все кончилось, но мне не полегчало. На подгибающихся ногах выбираюсь на свежий воздух, плещу себе в лицо сомнительной водой из старой ржавой дождевой бочки. Сейчас дождя нет, но можно надеяться, что от резкого ветра щеки у меня снова порозовеют.

Возвращаюсь в дом, но от запаха оберток от рыбы с картошкой, которые Анна сворачивает в комок, тошнота снова подступает к горлу.

— Элли? Тебе нехорошо?

— А? Да нет. Все в порядке.

— Куда ты ходила?

— В ту жуткую уборную во дворе. В нормальном туалете засел Моголь, а мне было срочно нужно, — говорю я. — Так что, папа запустил новый телик?

Я бочком продвигаюсь мимо нее в гостиную, но Анна удерживает меня за локоть.

— Элли, ты ужасно выглядишь.

— Вот спасибо!

— Ты белая как полотно. Тебя тошнило?

— Нет.

— Ты уверена? От тебя пахнет кислым.

— Сколько комплиментов! Сначала ты говоришь, что у меня ужасный вид, потом — что от меня воняет. Потрясающе! — Я пытаюсь шутить, но на глаза наворачиваются нелепые слезы, а губы сами собой начинают лепетать: — Я знаю, что выгляжу ужасно, не обязательно все это размазывать. Я — просто жирная уродина, я знаю. Неудивительно, что Дэн меня разлюбил, ему лень даже прийти повидать меня, когда между нами всего-навсего эта дурацкая гора, считалось, что он с ума по мне сходит, но этого чувства и на пять минут не хватило, правда же, а теперь…

— А теперь? — с нажимом повторяет Анна.

Из гостиной доносится мультяшная музыка и победный вопль Моголя:

— Уоллес и Громит!

— Эй, девчонки, идите смотреть телевизор!

— Пойдем, — говорю я, шмыгая носом. — Папа так старался, ездил за ним.

— Нет. Через минуту. Давай выясним все, не откладывая. — Анна по-прежнему не пускает меня. — Элли. — Она делает глубокий вдох.

— Ну что?

— У тебя будет ребенок?

— ЧЕГО???

Я выпучиваю на нее глаза в полнейшем обалдении.

— Я давно уже собираюсь с духом, чтобы задать тебе этот вопрос. Я говорила себе, что слишком тороплюсь с выводами. Я ничего не сказала папе. Обещаю, что не скажу, пока ты мне не разрешишь. Имей в виду, в этом ничего такого нет. То есть, конечно, никто подобного не планировал и нужно рассмотреть все варианты, но все-таки это не конец света. Мы как-нибудь справимся, что бы ты ни решила. А решать тебе — только тебе, Элли, ведь это твой ребенок.

— Анна. Послушай меня. Не будет у меня никакого ребенка.

— Ну, что ж, если ты так решила…

— Да я не беременна! Анна, у тебя крыша, случайно, не поехала? Ребенок? У меня? — И вдруг у меня перехватывает горло. — Господи, это из-за того, что я такая толстая?

— Нет! В последнее время ты сильно похудела, но я думала, это потому, что ты нервничаешь, ты несчастна оттого, что Дэн не проявляется.

— Дэн? Ой, Анна, ты же не думала, что Дэн — отец ребенка! — Это настолько дико, что я начинаю хохотать.

Анна, не удержавшись, тоже хихикает.

— Слушай, у нас с Дэном вообще ничего такого не было. Ну, целовались там, и больше ничего. Как ты могла подумать?..

— Я понимаю, это кажется невероятным. Но ты должна признать, в последнее время ты замкнулась в себе, грустишь, ничего не ешь, тебя тошнит, ты вдруг стала бояться, не пополнела ли ты… А потом, я не могла не заметить, что ты в этом месяце не прикасалась к своей коробке с «Тампаксами». Я знаю, это у тебя пока нерегулярно, но когда все сложилось вместе… Ах, Элли, ты даже не представляешь, как я рада, что неверно подвела итог!

Она стискивает меня в объятиях и вдруг настораживается:

— Все-таки от тебя пахнет кислым!

— Прекрати! Не заводи все сначала!

Анна отстраняет меня на длину руки, смотрит прямо в глаза.

— В чем дело, Элли?

— Ни в чем.

— Перестань. Ты уже с каких пор сама не своя.

— Ну, ладно. Я себе не нравлюсь. Я хочу стать новым человеком.

— А мне нравилась прежняя Элли, — говорит Анна. — Ты как будто погасла. Такая бледная, измученная. Я, наверное, с ума сошла, что поддержала тебя с той глупой диетой. Ты очень похудела.

— Нет, неправда, даже и не начала. Я все еще жутко толстая, посмотри! — Я с отвращением дергаю свою одежду.

— Сама посмотри. — Анна приподнимает мой толстый джемпер.

— Анна, пусти, — вырываюсь я. — Хватит меня разглядывать.

— Ты очень сильно похудела! Я и не замечала, насколько сильно. Господи, Элли, у тебя не анорексия?

— Конечно, нет. Посмотри, сколько я лопаю. Вот сегодня — целых два обеда.

— Да, наверное… Разве только… Элли, скажи честно, ты не вызвала у себя рвоту?

Сердце гулко стучит, но я заставляю себя смотреть ей прямо в глаза.

— Анна, честно, остановись. То у меня ребенок, то анорексия, теперь булимия!

— Прости, прости. Я совсем запуталась. Насчет Дэна. Ты говоришь, вы больше не дружите?

— Не знаю. Я не знаю, дружим мы или нет, потому что я уже не знаю, сколько времени не видела Дэна.

— Женщины, кончайте вы трепаться в кухне, сколько можно? — Папа просовывает голову в дверь. — Пошли смотреть телевизор, раз уж я его приволок.

— Идем, идем.

— А Дэна ты скоро увидишь, — говорит папа. — Я в пабе встретил его папочку и пригласил все семейство к нам на сегодня, на вечер, выпить по случаю Рождества!

Глава 8

ПРИМЕРНАЯ ДЕВОЧКА

— Что ты сделал?! — спрашиваю я.

— Я думал, ты обрадуешься, — теряется папа. — Тебе ведь до смерти хотелось повидать этого молодого человека или нет?

— Нет! То есть… Дело в том, что мне хотелось, чтобы он сам ко мне пришел. А так он подумает, что это я тебя попросила. Ох, папа, как ты мог?

— Да, как ты мог?! — присоединяется ко мне Анна. — Вот бестолковина! Выпить по случаю Рождества? Что выпить? У нас только вино к завтрашнему обеду и несколько банок пива. А все их детишки! Сколько их там — пять, шесть? А еда? Нужно же их как-то угостить. У меня пакет хрустящей картошки и одна банка зеленого горошка. Они это сметут в один момент!

— Пап, Дэн придет? Мне нравится Дэн! Он играет в интересные игры, с ним весело, — говорит Моголь.

— Да, дружок. Дэн придет. Я рад, что хоть кто-то доволен. — Папа сажает Моголя к себе на плечо, и оба они возвращаются к телевизору.

Я говорю:

— Когда они придут, я уйду.

— Не дури, Элли. Куда тебе идти? Ты же не можешь слоняться в одиночестве по горам в темноте.

— Но ты понимаешь, как все это выглядит? О боже, а я как буду выглядеть? Я совсем не взяла с собой приличной одежды.

— И я тоже. Но родные у Дэна не слишком строги по части одежды.

Мы обе зловредно хихикаем. По части одежды семейка Дэна — полный отстой.

— Так чем же все-таки их кормить? — Анна начинает перебирать коробки на кухне. — Придется поехать в деревню и опустошить магазин. Как будто мне больше нечем заняться, честное слово. Я-то надеялась подготовить овощи и нафаршировать индейку к завтрашнему обеду.

— Я этим займусь, — говорю я.

Я чищу картошку и брюссельскую капусту, набиваю фаршем индейку, пока руки не начинают болеть. Потом ополаскиваю лицо в ледяной ванной и пытаюсь привести в порядок волосы. Натягиваю черные джинсы и черную с серебром блузку. Живот все еще кажется мне раздувшимся, и я очень боюсь, что джинсы не налезут — но они застегиваются с легкостью, и блузка уже не натягивается на груди. Видно, я и правда похудела. Довольно основательно…

Возвращается из магазина Анна. Она по-настоящему благодарна мне, особенно после того, как я пожарила на гриле маленькие сосисочки, запихнула начинку в слоеные пирожки и обернула консервированные побеги аспарагуса тоненькими ломтиками черного хлеба. Я красиво раскладываю все это на тарелке, а для детей сооружаю маленькие рожицы из кусочков сыра, ананасов и оливок, уложенных на крекеры. Сама я ни кусочка не откусила и, хоть от слабости меня слегка качает, ощущаю странное волнение. Я добилась своего. Я худею.

Я ХУДЕЮ!

Но мгновенно начинаю казаться себе все толще и толще, когда слышу подъезжающую машину, хлопанье дверей, звук множества голосов.

Анна, папа и Моголь идут встречать гостей. Я держусь сзади, стараясь выглядеть спокойной.

В комнату вваливаются братья и сестры Дэна, одетые в старые самодельные джемперы и мешковатые штаны. Помнится, их было не так много — некоторые прихватили с собой приятелей. Хорошо, что Анна сгоняла в магазин. Потом входят папа и мама Дэна, они одеты в одинаковые свитера из овечьей шерсти и джинсы, сидящие вкривь и вкось. Они тоже привели с собой друзей — мужчину, тоже в веселеньком джемпере (бредовые вязаные лягушки) и в старых, вонючих вельветовых штанах, и сутулую женщину в лоскутной безрукавке и в индейской юбке с неровным краем.

Затем входит еще одна незнакомая девочка. Примерно моя ровесница. Тоже явно скрывается от "полиции стиля". На ней мужская фуфайка для игры в регби и мешковатые тренировочные штаны. В штанах — основательный зад. Она не то что толстая, просто очень крупная, и к тому же мощная. Под этими полосочками скрывается неслабая мускулатура. У нее длинные волосы, еще курчавее моих, но она заплела их в школьную косичку, да так туго, что кожа натянулась на лбу. Она улыбается:

— Привет, ребята!

Боже, какая непосредственность! Кто же это?

— Я — Гейл, — говорит она и машет толстой ручкой. — Я — подружка Дэна.

Я смотрю на нее во все глаза. В комнате вдруг становится очень тихо. Все ждут. И вот появляется сам Дэн. Он зацепляется ногой за коврик у двери, эффектно покачивается и уже готов растянуться во весь рост, но тут Гейл хватает его за руку и рывком ставит на ноги.

— Оп-ля! — восклицает она.

— Вот уж, действительно, оп-ля, — бормочет папа — он неожиданно оказался рядом со мной. — Элли, солнышко, что ты будешь пить? Кока-колу? Апельсиновый сок? Капельку вина?

Какой он милый — поддерживает меня, даже предлагает залить свое горе.

— Элли, поможешь мне передать тарелки? Это все Элли приготовила. Правда, художественно получилось? — говорит Анна, и всем приходится кивать и восхищаться.

Дэн стоит неподвижно, с красным лицом, но глаза его блестят за запотевшими стеклами очков. Волосы, остриженные чуть ли не наголо, немного отросли, и образовался некий странный подлесок, опрокидывающий все законы земного тяготения. Гейл с широкой улыбкой нежно треплет его щетину.

— Дэнни, ты такой дурак, честное слово.

Дэн и точно стоит дурак дураком. Он тоже одет в мужскую фуфайку для регби. Плечи висят до локтей, подол болтается на уровне коленок. До боли ясно, что эта фуфайка никогда не бывала в деле на грязном спортивном поле. Может, у Гейл на уме совсем другая физкультура? Она все время трогает его руками. Моголь изо всех сил отталкивает ее.

— Привет, Дэн! Привет! Это я, Моголь!

— Привет, Моголь. — Дэн поднимает его, переворачивает вверх ногами и щекочет.

Моголь пищит, извивается и дрыгает ногами. Попадает пяткой прямо Гейл в живот. Другая сложилась бы пополам, но эта, как видно, гуттаперчевая.

— Эй, козявка! Поосторожней брыкайся! — говорит она, забирает Моголя у Дэна и слегка встряхивает.

Это, конечно, в шутку. Сделай так Дэн, Моголь был бы в восторге, но сейчас он яростно выгибается и вопит:

— А ну, пусти! Перестань! Меня сейчас стошнит!

Гейл ставит его на пол, подняв брови.

— Да успокойся ты, все нормально, — говорит она.

Моголь игнорирует ее и обращается к Дэну:

— Это кто?

— Это Гейл. Мы с ней друзья, — говорит Дэн.

— Значит, она твоя подружка?

— Моголь, прекрати, — говорит Анна. — Иди сюда.

Она не может увести его силой, потому что руки у нее заняты — Анна несет сразу три тарелки с едой.

Дэн шаркает своими кедами. Зато Гейл ни капельки не смущается.

— Ну конечно, я подружка Дэна, — заявляет она.

— Неправда! — кричит оскорбленный Моголь. — Это Элли подружка Дэна, а не ты!

— Помолчи, Моголь, — говорю я, пятясь к стене.

Но Моголь не согласен молчать.

— Почему Элли больше не может быть твоей подружкой? Она в сто раз лучше, — не отступается он.

— Закройся, Моголь. — Папа подхватывает его на руки и уносит наверх.

Моголь отказывается закрыться и по дороге орет во все горло. Внизу царит леденящее душу молчание.

О боже. Все очень стараются сделать вид, как будто меня здесь нет.

— Кому еще пирожков? — в отчаянии спрашивает Анна.

— Я принесу, — бормочу я и выскакиваю на кухню.

Прислоняюсь к раковине, наливаю себе стакан воды. Проглатываю залпом, стараясь успокоиться.

— Элли?

Вода попадает мне не в то горло. Дэн притащился за мной на кухню!

— Ты в порядке?

У меня вода течет из носа, а он спрашивает, в порядке ли я! Дэн сильно бьет меня по спине.

— Прекрати!

— Извини, я просто подумал, что ты подавилась.

— Нет, я не подавилась. Между прочим, это я должна тебя побить, а не наоборот.

— Ох, Элли, прости. Я не знал, что делать. Хотел просто незаметно уйти на задний план. Так было бы легче для всех, правда? Я думал, может, ты уже сама все просекла, и вообще, это ведь я по тебе с ума сходил, а ты нет. Я думал, может, мы и не встретимся больше, а тут твой папа нас всех пригласил, и мой папа сказал, будет очень невежливо, если мы с Гейл не придем вместе со всеми. Я чувствовал себя просто ужасно — в смысле, я ведь не собирался хвастаться Гейл перед тобой. Хоть я от нее и балдею, но все-таки ты — моя первая подружка, и… и… и я знаю, нужно было рассказать тебе о ней, но я все откладывал и…

— Дэн, хватит лепетать. У нас с тобой ничего серьезного и не было никогда. Подумаешь, большое дело. Правда.

Я это только говорю или действительно так думаю? Дэн — хороший товарищ, но надо было совсем свихнуться, чтобы думать, будто у меня могло быть к нему большое чувство. Или маленькое чувство. Или вообще хоть какое-нибудь чувство.

Будь Гейл стройной и стильной — вот тогда мне было бы ужасно. Но она — словно карикатура на меня, только еще толще. Сказать по правде, настоящий танк. И такая же способность давить людей своими гусеницами. Она бодро входит на кухню, хотя совершенно очевидно, что нам с Дэном нужно пять минут побыть наедине, чтобы выяснить отношения.

— Ну что, Элли, без обид? — Она хлопает меня по плечу.

Завтра на этом месте будет синяк. Ей непременно нужно рассказать мне длинную и безумно скучную историю о том, как они познакомились. Она была участницей женской школьной команды по регби, они приехали на игру в школу Дэна, он отвечал за доставку апельсинов в перерыве. Я вас умоляю, где же тут романтика? Потом они встретились в автобусе, и Дэн, видимо, был сражен наповал. Да мне-то какое дело?

Нет мне до этого никакого дела. И все-таки… Пусть Дэн чудной и бестолковый, как-то странно думать, что теперь у меня совсем никого нет. Сначала я просто придумала наши отношения, чтобы показать Магде и Надин, что у меня наконец-то появился поклонник. А когда они обо всем догадались, я начала думать: а может, Дэн все-таки мой поклонник? Он выглядит полным идиотом и ведет себя соответственно, но он умеет быть и веселым, и забавным, и остроумным. Иногда. И одно в нем искупало все недостатки: ко мне он относился так, словно я — Джульетта, а он — Ромео.

А оказывается, я была всего лишь Розалина. А Джульетта — Гейл. Вот сейчас на моих глазах они разыгрывают бессмертную любовную сцену. Конечно, они не Леонардо Ди Каприо и Клэр Дейнс. Но когда они смотрят друг другу в глаза и смеются, кажется, что они в каком-то своем мире, а вся толпа, набившаяся в наш дряхлый, замшелый коттедж — в другом. А мне вдруг становится очень одиноко, потому что я в своем, отдельном мире, и у меня никого нет — даже Дэна.

Одно хорошо. Я чувствую себя настолько отрешенной, что даже есть не хочется. Я разношу тарелки, передаю стаканы, а сама весь вечер только пью воду из-под крана. Никаких калорий.

Анна заглядывает на кухню, подходит ко мне.

— По-моему, ты держишься замечательно, Элли.

— Хорошо, что ты больше не думаешь, что я жду ребенка, — говорю я. — Ох, Анна, только представь себе Дэна папой. Он младенцу подгузник напялит на голову, а нагрудник — на попку!

Мы с Анной смеемся — между нами, девочками. Полчаса спустя я вижу, как папа поднимает над ними пошлую ветку омелы,[6] и они целуются — сплошные "грезы любви". Мне снова становится так одиноко, что светская улыбка примерзает к лицу, и слезы щиплют глаза.

Я знаю, чего мне сейчас хочется. Позвонить подружкам. Но телефон стоит в гостиной, а там толчется столько народу, и дети носятся, все это просто невозможно.

— Элли? — Папа отходит от Анны и приближается ко мне. — Элли, ты в порядке?

— Нет. Я в полном беспорядке.

Папа роняет омелу на ковер.

— Прости. Это все я виноват. Я тупой. Чем я могу искупить свою вину?

— Сделай так, чтобы все исчезли и я могла позвонить Магде и Надин.

— М-м-м. Попробую, — говорит он. Морщит нос, закрывает глаза и бормочет: — Фокус-покус-чехарда, исчезайте без следа.

— Не получилось, папочка.

— Действительно. Тебе правда очень хочется позвонить Магде и Надин?

— Да. Но я не могу. Не при всех же.

— Ну что ж, я ведь — Дед Мороз. Натягивай куртенку, поедем кататься на саночках.

Папа берет меня за руку, и мы тихонько выскальзываем из дома. Он везет меня в деревню, останавливает машину около телефона-автомата и вручает мне свою телефонную карточку.

— Ой, пап! Миленький ты мой Дед Мороз! Спасибо, спасибо! — Я изо всех сил обнимаю его.

Сначала звоню Надин.

— Ой, Элли, я уже совсем очумела, — шепчет Надин. — Пришли дядя с тетей и бабушка, и наша кудрявая малютка так выкомаривается, что просто с души воротит, а все мне талдычат: развеселись, ведь сейчас Рождество. Полный отстой.

Я по-сестрински утешаю ее, рассказываю, что мне еще хуже: бывший поклонник явился в гости с новой подружкой.

Потом звоню Магде. У нее дома тоже гости.

— Только я не в настроении, — говорит Магда. — Пришли несколько стильных мальчиков, знакомые моих братьев. Мне бы сейчас скакать и резвиться, но после того жуткого вечера с Миком у меня появился какой-то страх. Все боюсь, вдруг другие тоже подумают не то, вот и сижу тише воды, ниже травы, почти ни с кем не разговариваю, а все мне говорят: развеселись, ведь сейчас Рождество, — представляешь?

— Я только что звонила Надин, у нее точно то же самое.

— Ну, хоть ты в порядке, Элли. У тебя есть Дэн, он-то не станет набрасываться на девушку, а потом распускать гнусные сплетни. Он просто лапочка, хоть и придурок. Ой, извини, я не то хотела сказать!

— Можешь его оскорблять, сколько твоей душе угодно, Магда.

И я рассказываю ей про Дэна и его новую любовь.

Мы с ней дружно смеемся, пока на папиной карточке не заканчивается кредит.

— Вот это замечательный рождественский подарок! — говорю я.

На следующий день я получаю еще несколько замечательных подарков: книгу о Фриде Кало, "Под стеклянным колпаком" американской поэтессы Сильвии Плат, "Цвет пурпура" Элис Уокер, стильный черный купальник от известного модельера и большую коробку с пастелью — все это от папы и Анны. Моголь дарит мне новый альбом для рисования. Почти все рождественское утро я рисую их портреты.

Мы играем в Счастливое Семейство.

И вдруг все рушится.

Около двух мы садимся за рождественский обед. Я предупредила Анну, чтобы положила мне поменьше, но на всех тарелках — целые горы еды. Она замечает мой тревожный взгляд.

— Что не доешь, Элли, оставь на тарелке, — говорит Анна, стараясь сохранить мир.

Но все не так просто. Раз принявшись за работу, мои челюсти уже не хотят останавливаться. Еда бесподобна: золотистая поджаристая индейка, фаршированная каштанами, с клюквенным соусом, малюсенькие булочки с сардельками «чиполата» и беконом, жареная картошка, брюссельская капуста, пастернак, фасоль. Я ем, ем, ем, и все так вкусно, что я просто не в силах положить нож и вилку, я режу, накалываю, жую, пока не исчезает последний кусочек. Я даже собираю пальцем остатки подливки.

— Элли! Ты еще тарелку оближи, — говорит папа, но при этом улыбается. — Приятно видеть, что к тебе вернулся аппетит.

Я и на этом не остановилась. Пирожки с мясом гости вчера подъели, но еще остался рождественский пудинг с коньячным кремом, а потом я беру мандарин и еще три шоколадных конфеты к кофе.

— Ням-ням, — приговаривает Моголь, засовывая в рот конфету с начинкой из шерри-бренди.

— Господи! — вскрикивает Анна. — Выплюнь ее сейчас же, Моголь!

Моголь глотает, плутовато блестя глазами.

— Я теперь пьяный? Ой, здорово! Я буду петь глупые песни, как папа Дэна вчера вечером?

— Ты и так постоянно поешь глупые песни, — говорит Анна. — Не смей больше трогать конфеты с ликером!

— Так нечестно! А Элли можно?

— Элли уже почти взрослая.

Я в этом не так уверена. Не пойму, то ли действует полбокала шампанского, выпитого в начале обеда, то ли три конфеты, съеденные в конце, но мне становится серьезно не по себе. Побаливает туго набитый живот. Я осторожно прикладываю к нему руку. Он огромен, как будто я на шестом месяце.

Вдруг на меня нападает паника. Что я наделала, напихала в себя такое количество еды? Наверняка набрала несколько килограммов. Недели строжайшей диеты пошли насмарку!

Нужно что-то делать, и немедленно.

— Пойду подышу воздухом, — говорю я, выбираясь из-за стола.

— Подожди, мы быстренько сполоснем посуду и пойдем все вместе, погуляем, — говорит папа.

— Нет, мне что-то нехорошо. Я выйду на минуточку. Оставьте посуду, я потом помогу ее вымыть, — говорю я.

Выскакиваю из дома, даже не захватив куртку.

— Элли? — окликает папа.

— Она пьяная! — радостно объявляет Моголь. — Фу! Элли пьяная!

Я и правда чувствую себя пьяной, оказавшись на ледяном ветру. Гора качается, деревья колышутся, маленький кирпичный домик — уборная — то появляется, то пропадает. Меня тошнит. Слава богу, будет легко.

Войдя в уборную, делаю глубокий вдох. Немедленная реакция на запах — рвотный позыв. Я приготовляюсь, заправляю волосы за уши, сую два пальца в рот.

Все происходит быстро и бурно. Глаза у меня крепко зажмурены, слезы бегут по щекам. Вдруг я слышу — кто-то ахнул. Я открываю глаза и вижу, что Анна заглядывает в дверь.

— Анна! Уйди! — с трудом выговариваю я.

Когда я на нетвердых ногах выхожу на улицу, Анна поджидает меня.

— Элли, черт побери, что ты с собой вытворяешь?

Сердце у меня колотится. Я держусь за шею. Горло до сих пор болит. Меня трясет.

— Просто затошнило, только и всего. Не надо на меня так смотреть. Я не виновата. Это оттого, что я так объелась. Наверное, конфеты оказались последний каплей.

— Элли, не ври! Я пошла за тобой и видела, что ты сделала.

— Ты пошла за мной в уборную? Как не стыдно подсматривать!

— Я беспокоюсь о тебе, Элли. Я позволила тебе усыпить мою бдительность на несколько недель, но теперь нужно наконец разобраться. Обсудим все это вместе с папой.

— Сейчас? Господи, Анна, ведь сегодня Рождество!

— Да-да, и я целое утро готовила рождественский обед на этой кошмарной плите, и все удалось, я так радовалась, что вы все ели с удовольствием, все было так хорошо, а потом ты взяла и все испортила.

— Я не виновата, что меня стошнило.

— Вранье! Я видела, как ты сунула себе два пальца в рот.

— Да ладно тебе, меня тошнило, нужно было только немножко помочь…

— Элли, у тебя булимия. Вчера ты сделала то же самое. Я догадалась, но ты меня обманула. Зачем ты это делаешь? Какое-то безумие! Не понимаю, как человек может добровольно вызывать у себя рвоту.

— Мне это не доставляет удовольствия! Это ужасно. А что же мне делать, если у меня такая слабая воля и я все время обжираюсь? Мне необходимо избавиться от лишней еды, пока я от нее еще больше не растолстела.

— Да ты совсем не толстая!

— Нет, толстая. Ужасно толстая.

— Да нет же, нет!

— Девочки, что вы там делаете? — зовет папа, распахнув кухонную дверь. — Почему вы кричите друг на друга? Войдите в дом, вы обе дрожите. Что такое? Что случилось?

Мы входим в дом. Анна начинает рассказывать. Я прошу ее отложить до другого раза. Папа пытается обратить все в шутку, но Анна требует, чтобы он ее выслушал. Она рассказывает обо мне всякие глупости, причем ужасно преувеличивает. Нет у меня никакой булимии. Три раза вызывала у себя рвоту, подумаешь, большое дело. И анорексии у меня тоже нет, хотя Анна утверждает, что и это есть.

— Эта штука бывает у худых, которые на диете, — говорит Моголь. — А Элли не худая, она толстая!

— Вот видите! — И я начинаю плакать.

Анна говорит, что Моголь не то имел в виду. Моголь настаивает, что именно то. Анна велит Моголю замолчать. Моголь кричит, что это нечестно. Теперь уже он начинает плакать. Папа говорит, что все это просто смешно, что сегодня Рождество, он купил новый телевизор, а никто его не смотрит, и зачем Анне нужно было затеять этот глупый скандал. Анна говорит, что она до смерти беспокоится за меня, что папа — плохой отец, что ей уже надоело переживать из-за меня, и тоже начинает плакать. Папа говорит, что мы все расстраиваемся по пустякам — конечно же, у Элли нет ни булимии, ни анорексии, и она не толстая, и вообще не о чем беспокоиться, давайте прекратим всю эту ерунду и постараемся все-таки отпраздновать Рождество.

И мы стараемся.

Господи, спасибо Тебе за телевизор! Идет хороший фильм, и, пошмыгав некоторое время носом и обиженно повздыхав, мы все увлекаемся. Мы почти начинаем снова играть в Счастливое Семейство — но тут наступает время чая.

Я не смею снова начать есть — боюсь, что не смогу остановиться. Так что я просто тихо сижу, пью чай "Эрл Грей" с лимоном, никому не мешаю.

— Элли! Ты ничего не ешь, — говорит Анна.

— Меня еще немножко тошнит.

— Не начинай все сначала!

— Нет, правда.

— Возьми этого вкусненького рождественского торта. Смотри, какая глазурь, — уговаривает папа, как будто я не старше Моголя.

— Не надо мне никакого торта, спасибо, — говорю я, хотя от густого фруктового запаха рот мгновенно наполняется слюной. Я особенно люблю глазурь, как она чудесно похрустывает на зубах, а потом по языку растекается сладость с неповторимым миндальным привкусом.

— Если у тебя действительно нет аппетита, может, возьмешь тонюсенький ломтичек? — говорит папа.

Я могла бы съесть толстенный ломоть. Два. Весь торт могла бы съесть в один присест, господи боже!

— Мне правда не хочется.

Анна вздыхает.

— Ладно, не ешь торт. Но у тебя сейчас в животе абсолютная пустота. Тебе обязательно нужно что-нибудь съесть. Кусочек хлеба с маслом, свежих фруктов и лепесточек сыра.

Она красиво раскладывает на тарелочке тоненький кусочек хлеба, яблоко, несколько зеленых виноградинок и ломтик сыра бри.

— Почти без калорий, полезно и питательно, — говорит она.

Соблазн велик, но после своего срыва за обедом я не решаюсь есть. Начну, а потом не смогу остановиться. Возьму еще кусок хлеба, потом еще, добавлю фруктов, прикончу бри, возьмусь за стилтонский сыр…

— Нет, спасибо, — сдержанно отвечаю я, отодвигая от себя тарелку.

— Элли, Господь с тобой, — говорит папа. — Ешь, черт подери!

— Нет.

— Да что же это, детство какое-то! Ешь, и все.

— Не хочу.

— Тогда выйди из-за стола и не порти нам рождественское чаепитие, — говорит папа.

— Пожалуйста. — И я строевым шагом выхожу из комнаты.

Анна опять плачет. Я чувствую себя виноватой. Она хотела мне помочь. Но я же не нарочно! Я все Рождество была просто как святая, помогала готовить, не устроила скандала, когда Дэн притащил к нам свою подружку. Я не требую особого отношения к себе, не прошу, чтобы для меня отдельно готовили. Когда меня рвало, старалась делать это незаметно для окружающих. Не моя вина, что Анна явилась подглядывать. Почему они не могут оставить меня в покое?

Папа приходит поговорить со мной.

— Уйди.

Анна приходит поговорить со мной.

— Уйди.

Они уходят, и я провожу вечер в одиночестве. Слышно, как они внизу смотрят телевизор и смеются. Я беру новые пастельные мелки и новый альбом, рисую стол, прогибающийся под тяжестью рождественского угощения. Но вся еда испорчена: сандвичи обросли мохнатой плесенью, фрукты разлагаются в вазе, сыр обгрызают мышки, мухи ползают по торту с белой глазурью.

Глава 9

ДЕВОЧКА С ПРОБЛЕМАМИ

У нас установился новый распорядок дня. Я не ем. Анна плачет. Папа кричит. Я ухожу к себе в комнату и рисую. Я не ем. Анна плачет. Папа кричит.

Я ухожу к себе в комнату и рисую…

Моголь наблюдает за ходом игры со зрительской трибуны.

— Элли, ты сумасшедшая, — говорит он, чавкая шоколадкой у меня на глазах.

— Она всех нас сведет с ума, — говорит папа. — Господи, Элли, как ты можешь быть такой эгоисткой, так зациклиться на себе? Ты просто-напросто добиваешься внимания.

— Не надо мне внимания. Мне надо только одно: оставьте меня в покое.

— Это все я виновата, — говорит Анна.

— Почему?

— Это я предложила попробовать диету. Куда девался мой разум? Элли и так было трудно: она лишилась матери, была вынуждена свыкаться с мачехой. Отчасти это символично. Мы с Элли в последнее время немного сблизились, и это ее тревожит. Ей, видимо, кажется, что она предает память своей мамы. Поэтому она отвергает еду, которую я готовлю. Тем самым она отвергает мою заботу в целом.

— В жизни не слышал подобной чепухи, — говорит папа. — Не перевариваю этой психологической болтовни. Прекрати обвинять себя, Анна! Ты замечательно относишься к Элли. Просто она села на диету и зациклилась на этом. Пока мы находимся здесь, ей больше не о чем думать. И наверное, она расстраивается из-за Дэна — тут уж и я подсуропил, я понимаю.

Как они оба неправы! Все это, конечно, не имеет никакого отношения к Дэну. Мы встретили их, когда вышли погулять в очень дождливую погоду. Дэн и Гейл были одеты в одинаковые оранжевые непромокаемые куртки с капюшонами, надвинутыми на самый лоб. Они держались за руки в шерстяных перчатках и шагали в ногу: левой, правой, левой, правой. Похоже, они созданы друг для друга. Я, видно, сошла с ума, если хоть на минуту могла подумать, что Дэн создан для меня.

И Анна тоже ни при чем, хотя ее слова проникают глубже папиных. Меня мучает совесть из-за Анны. Я не хотела, чтобы она так волновалась из-за меня. Я не знала, что она может так изводить себя по моему поводу. А то, что она сказала про мою настоящую маму! Я никогда ни с кем не разговариваю про маму. Папа думает, я ее забыла.

Но я никогда не забуду. Я до сих пор иногда мысленно разговариваю с ней. Дома я держу ее фотографию на столике у кровати, только не привезла ее с собой в коттедж. Вдруг мне страшно хочется ее увидеть. Я пробую нарисовать маму по памяти, но у меня плохо получается. Линия начинает дрожать и прерывается, когда я пытаюсь нарисовать очертания ее груди, талии, бедер. Я всегда считала свою маму красавицей: длинные темные вьющиеся волосы, не то что мои мелкие кудряшки. Большие темные глаза, лицо в форме сердечка, нежные щеки, нежные мягкие руки, мягкая пышная грудь — я до сих пор помню, как уютно было прижаться к ней, когда она укладывала меня спать. Но сейчас я вспоминаю ее мягкую, округлую фигуру и думаю: не была ли моя мама немножечко полной? Конечно, не такой толстой, как я, но все-таки довольно пухленькой?

Я пытаюсь вспомнить, как она выглядела без одежды. Наверное, я видела ее в ванной или в спальне, в трусиках и лифчике? Мне становится стыдно, как будто я подглядываю за ней в замочную скважину. Да какая разница, худая она или толстая? Господи, это же моя умершая мамочка!

Я не верю в рай, но сейчас рисую его, как рисуют маленькие дети: облачка, похожие на сугробы, золотые врата. Я усаживаю маму на сверкающем звездном троне, одеваю ее в мерцающее платье и крылья цвета заката. На мгновение ее милое, нарисованное мелками лицо смягчает улыбка, и мама говорит: "Какая разница, Элли, толстая ты или худая?"

Я знаю, что она права, и цепляюсь за это сознание. Может быть, если бы мы с ней были вдвоем в коттедже, мы бы вместе сели за стол, смеялись бы, болтали и ели, и не было бы никаких проблем. Но когда папа требует, чтобы я спустилась обедать, его командирский тон больно задевает меня.

— Немедленно прекрати валять дурака, Элли. Ты должна очистить свою тарелку, слышишь?

Анна чуть не плачет.

— Я приготовила для тебя специальный салатик, Элли, и к нему творожок, совсем никаких калорий. На сладкое возьми мандаринчик. Лишь бы ты хоть что-нибудь съела!

Моголь всеми силами изводит меня.

— Я съем до конца пирожок с индейкой, и пюре, и кукурузу, и потом еще съем до конца мороженое, потому что это вкуснятина, я хочу, чтобы все это было у меня в животике. Я хороший, правда? Не такой, как противная вонючая Элли-Толстелли, она все равно толстая, при всей своей противной диете.

Разве тут можно расслабиться и сказать: "Ладно, ребята, драмы закончились, я опять нормально ем"?

И вот я не ем (если не считать нескольких кусочков, которые я долго-долго жую и иногда ухитряюсь выплюнуть в носовой платок). Анна плачет, папа кричит, я ухожу к себе в комнату и рисую.

— Спасибо тебе, Элли, за то, что испортила нам всем Рождество, — говорит папа, когда мы едем в машине домой. Он так свирепо сжимает руль, что, кажется, вот-вот оторвет его напрочь.

— Я ничего не сделала. За что вы на меня набросились?

— Послушайте-ка меня, юная леди. Как только приедем домой, я в ту же минуту запишу тебя на прием к врачу, слышала, что я сказал?

— Ты так орешь, что тебя слышно по всему шоссе.

— У меня уже вот где сидят твои остроумные реплики, и твое обиженное лицо, и поджатые губы за обедом, и твое проклятое бессмысленное упрямство. Не знаю, сколько дней ты не питалась нормально. Недель! Ты заболеешь. Терять так быстро вес опасно. Ты уже выглядишь настоящей доходягой: осунувшаяся, бледная, как привидение, словно в последней стадии какой-нибудь неизлечимой болезни.

Неужели я действительно выгляжу осунувшейся? Я заглядываю в зеркальце заднего вида, с надеждой втягивая щеки, но все бесполезно. Я такая же кругленькая, как и всегда, словно ванька-встанька, с младенческими щеками и ямочкой на подбородке.

— Ты, наверное, думаешь, что у тебя одухотворенное лицо с интересной бледностью, — говорит папа, поймав мой взгляд в зеркале. — Так вот, ничего подобного, вид у тебя ужасный. И прыщи пошли от недоедания.

— Спасибо большое, папочка. — Мне тут же начинает мерещиться, будто все лицо покрылось гнойными волдырями.

Мне правда было немножко совестно, потому что я знаю, как много значит для папы поездка за город на Рождество, и он так старался всех порадовать, купил маленький телевизор, возил меня к телефону-автомату, чтобы я могла поболтать с Магдой и Надин, но сейчас он такой противный, что мне становится все равно, пусть себе считает, что я испортила ему Рождество. Очень хорошо! Ненавижу его. Он не может меня заставить идти к доктору. Мое тело, могу с ним делать, что захочу.

Приехали. Я не желаю участвовать в распаковке и прочей скучной суете. Почему я должна помогать папе и Анне, если они меня постоянно пилят, и только? Я убегаю в ванную, снимаю туфли, джинсы, тяжелый браслет и взвешиваюсь. Ого! Я действительно похудела. Конечно, я все еще толстая. Я смотрю на себя сбоку в зеркало, задрав блузку, чтобы как следует разглядеть живот и попу. Ну, может, я стала самую чуточку тоньше, но все равно я необъятная. Но уже не настолько необъятная, как было раньше. Все-таки значительно толще Магды и уж совсем жирдяйка по сравнению с Надин. Но есть улучшение. Интересно, заметят ли Магда и Надин?

Я звоню им. Сначала Магде.

— Давай встретимся, а? Не у меня, у нас дома полный мрак, — шепчу я. — Например, в "Сода Фаунтэн".

Нет проблем, я могу взять себе минеральной воды.

— Нет, только не в "Сода Фаунтэн", — поспешно отвечает Магда. — Пойдем куда-нибудь… в тихое место. Может, наверху у "Джона Уилтшира"?

— Что?! — "Джон Уилтшир" — унылый дряхлый универмаг, где встречаются разные бабульки за чашкой чая. — Ты шутишь, Магда?

— Нет. У них роскошные пирожные. Или ты все еще на диете?

— Ну, вроде того, — отвечаю я осторожно. — Ладно, можно и к "Джону Уилтширу", если хочешь. В четыре? Я позвоню Надин, хорошо?

Голос Надин тоже звучит как-то странно. Как-то очень тихо.

— У тебя все в порядке, Над?

— Нет, — отвечает Надин.

Слышно, как где-то рядом пищит и хихикает Наташа, а мама Надин хлопает в ладоши и кудахчет над нею.

— Семейная жизнь достала?

— Это еще очень мягко сказано, — говорит Надин. — Ах, Элли, подожди, пока услышишь. Я уже больше не могу!

— В чем дело?

— Нет, я сейчас не могу разговаривать, пока рядом сама знаешь кто. Расскажу, когда встретимся, ладно? Только, пожалуйста, не говори: "Я тебя предупреждала".

— Обещаю. В четыре, у "Джона Уилтшира". Жду не дождусь!

Но когда мы наконец собираемся вместе, глядя на Магду, я забываю про откровения Надин. Мое похудение остается незамеченным. Облик Магды так нас поразил, мы никак не можем опомниться.

В первую минуту я ее даже не узнала. Я вижу, что Надин сидит за одним из крошечных столиков с розовыми скатертями, а рядом с ней — какая-то коротко стриженная девочка, похожая на мышку, в серой кофточке. Потом эта самая девочка слабо улыбается мне. У меня перехватывает дыхание.

— Магда! Что ты с собой сделала?

Надин отчаянно семафорит мне бровями.

— Ты так изменилась, но выглядишь… замечательно, — судорожно вру я.

— Выгляжу омерзительно, и на душе не лучше, — говорит Магда и заливается слезами.

— Ой, Магз, не надо. — Я обнимаю ее.

Смотрю на ее бедненькую, обкорнанную голову. Дело не только в зверской новой стрижке. Цвет! С одиннадцати лет, с нашего первого дня в пятом классе Магда была яркой блондинкой. Я и представить ее не могла как-нибудь по-другому. А сейчас она, видимо, восстановила свой естественный светло-каштановый оттенок. Только у Магды он выглядит неестественно. Как будто она сняла с себя кокетливую соломенную шляпку с цветами и одолжила шапокляк у какой-то старухи.

Надин заказывает нам всем по чайничку "Эрл Грей" с лепешками. Я так расстроилась из-за Магды, что рассеянно прожевываю лепешку. Только уже облизывая масло с губ, я вдруг осознаю, что только что умяла несколько сотен лишних калорий. Боже мой! Не сбегать ли по-быстрому в туалет? Но в кабинках все слышно, и к тому же я не хочу ничего пропустить из рассказов Магды и Надин.

— Извините, девчонки, что я так расхлюпалась, — говорит Магда, вытирая глаза. На ней нет никакой косметики, и от этого у нее какой-то недоделанный вид, как будто у нее стерли половину лица.

— Прическа у тебя правда вполне… пикантная, когда к ней привыкнешь, — делаю я еще одну попытку.

— Вообще, такой стиль «беспризорник» — это последний писк, — говорит Надин.

— Врете вы все, — говорит Магда. — Вид кошмарный. А раскраска — конец света! Это даже не мышь, скорее, издыхающий хомяк. Я хочу опять покраситься к школе, но как, черт возьми, отрастить их за неделю?

Она в отчаянии дергает жалкую коротенькую прядку.

— Так почему, Магда? — спрашивает Надин. — Краска плохо подействовала, и тебе пришлось все отстричь или что?

— Или что, — отвечает Магда. — Нет, просто… А, глупость какая! Я думала, что покончила с Миком в тот вечер, ну, вы знаете, но в прошлую субботу я поехала в город — помнишь, Надин, я тебе позвонила и позвала с собой, но ты сказала, что занята?

— Не вспоминай! — стонет Надин. — Господи, как я жалею, что не поехала с тобой! Ну ладно, рассказывай дальше.

— А ты, Элли, еще была в Уэльсе, но я подумала, ничего страшного, все равно пройдусь по магазинам, потому что мне на Рождество подарили кучу денег, надо же было потратить. Я пошла со своим братом Стивом, потому что его подружка, Лиза, работает в музыкальном магазине «Вирджин» и по субботам занята, и вот мы со Стивом походили по торговому центру, я купила себе новые туфли, он тоже купил себе ботинки, а потом мы пошли в "Ла Сенца" — знаете, такой миленький магазинчик, где продают ночные рубашки, — и я купила себе такую чудную ночную рубашку с игрушечными мишками, а Стив — кремовый кружевной пеньюар для Лизы, она давно уже говорила, что ей очень нравится, а сейчас на него снизили цену в два раза. В общем, мы уже немножко устали, и я надела новые туфли, а они немножко натерли мне ноги, так что Стив предложил зайти выпить по молочному коктейлю в "Сода Фаунтэн", а там…

— Там был Мик с дружками?

— Не сам Мик, кое-кто из его приятелей, Ларри, и Джейми, и еще несколько. Мы со Стивом сели с другой стороны и давай прикалываться. Ты знаешь, как Стив умеет валять дурака. Он достал из сумки Лизин пеньюар, приложил его к себе, я хохотала, как безумная, и вдруг подняла глаза, вижу: все эти мальчишки смотрят на меня, а потом начали мне показывать одними губами: «Дешевка». Я чуть не умерла.

— Ой, Магда, да не обращай ты на них внимания. Они — просто мразь, и больше ничего, — говорю я с жаром.

— Я не могла вынести, как они смотрели на нас со Стивом. Очевидно, они все не так поняли.

— Надо было сказать Стиву.

— Ага, и через пять минут его бы посадили за нанесение тяжких телесных повреждений. В общем, я пыталась понять, почему вообще у мальчишек складывается неверное представление обо мне.

— Все очень просто, придурочная. Ты выглядишь на миллион долларов!

Раньше выглядела на миллион. Сейчас, может, на тысячу. На сотню. На пару долларов.

Магда совершенно правильно истолковала выражение моего лица.

— В том-то и дело. Крашеные волосы, косметика, броская одежда. Вот я и решила: ладно, не буду больше блондинкой. Пошла в парикмахерскую с остатком рождественских денег и попросила все мне отстричь и восстановить естественный цвет. Они считали, что это неудачная мысль, но я настояла. Господи, ну почему я такая дура? Вот, посмотрите! — Она проводит рукой по волосам.

— Отрастут, — говорит Надин. — Через месяц-другой будет роскошный вид, не сомневайся. И может, ты снова покрасишься. Никак не привыкну видеть тебя брюнеткой, Магда.

— А что это за старая серая кофта? У тебя есть красный меховой жакет, за который умереть не жалко, — говорю я. — Честное слово, Магда, по-моему, ты себе вместе с волосами половину мозгов отстригла. Как можно менять свой облик из-за того, что болтают какие-то сопливые мальчишки?

— Здравствуйте! — говорит Надин. — Ты хоть слышишь, что говоришь, Элли? Одна-единственная сопливая девчонка на конкурсе обозвала тебя жирной, и ты тут же, не сходя с места, ударилась в анорексию.

— Чепуха, — говорю я, отчаянно краснея. Я и не знала, что Надин тогда услышала. — И нет у меня никакой анорексии. Вот, только что я съела здоровенную масляную лепешку. Спорим, в ней не меньше четырехсот калорий.

— Ты только подтверждаешь то, что я сказала, — говорит Надин. — Да ты посмотри на себя, Элли! Ты так похудела. — Она разглаживает джемпер у меня на животе. — Посмотри, Магда, смертельный номер: девочка, исчезающая на глазах у изумленной публики.

— Ой, Элли. Ты сама ненормальная. Тебе совсем не идет быть такой тощей, — говорит Магда.

Тощая! Ого! ТОЩАЯ! Я, конечно, не тощая. Мне до этого еще худеть и худеть, но все-таки…

— Вы себе не представляете, как это страшно, — говорит Надин. — Как будто в моих лучших подружек вселились инопланетяне. В "Секретных материалах" и то не найдешь ничего подобного.

— Ты сама изменила свой облик, когда пошла на конкурс журнала "Спайси".

— Не напоминай! — Надин бросает в меня недоеденный кусочек лепешки.

— Кстати, что за ужасная вещь с тобой случилась, Надин?

— О боже, — говорит Надин. — Обязательно надо рассказывать?

— Да!

— Ну, просто… В прошлую субботу, когда я не могла пойти с тобой, Магда, я на самом деле поехала в город, в то место.

— Какое место?

— В студию.

— Ой, да ты что! В фотостудию? Поехала к тому скользкому типу, который дал тебе свою визитку? Ой, Надин, ну, ты совсем чокнутая! И что, он хотел снимать тебя в непристойном виде?

— Да нет, умница ты наша. Он сделал вполне приличные снимки, в одетом виде, — говорит Надин. — У меня теперь есть портфолио. И взял только полцены. Правда, я не догадывалась, как это много — полцены. Пришлось потратить все деньги, которые мне подарили на Рождество.

— Тогда в чем дело? — спрашивает Магда. — Это же хорошо, правда?

— Это-то хорошо. Плохо то — мало сказать, плохо — ужасно, чудовищно! — что моя мамуля и кошмарная выпендрежница-сестричка поехали со мной. Мамуля заметила, что я собираюсь удрать в субботу утром, и пожелала узнать, куда я направляюсь и зачем я себя изуродовала, оделась во все черное, сделала готический макияж, просто курам на смех. Она так меня довела, что я сама не заметила, как выболтала, что меня пригласили на персональную фотосессию. Я хотела просто утереть ей нос, чтобы она заткнулась, и очень зря, потому что, когда она мне наконец поверила, то начала добиваться, чтобы ей тоже ехать со мной. Она сделала поспешные выводы, точно так же, как и вы, девчонки. Сказала, что должна присутствовать, а иначе она меня не отпустит. Пришлось согласиться, но это значило, что нужно тащить с собой еще и Наташу, потому что папа отправился на свой дурацкий гольф…

— И что, Наташа принялась изображать из себя Ширли Темпл[7]7 и опозорила тебя в студии?

— Хуже. Гораздо хуже, — говорит Надин. — Сперва-то ее тошнило после автобуса, так что она приткнулась к маме и помалкивала, как будто стесняется, такой милый ребенок. И все смотрит на меня своими крошечными глазками. Такое странное ощущение, когда стоишь под этими раскаленными прожекторами. И тушь потекла. Я и правда немножко перестаралась, видели бы вы мои веки, но и тут тоже вышла ошибка. Он сказал, что я, пожалуй, зря сделала такой упор на готический стиль.

— Но он же сам тебе сказал держаться готического стиля.

— Да, но он сказал, что я поняла его слишком буквально, и вообще, мода меняется. Одно время в журналах приветствовали всякие завихрения и странности, а теперь ключевое слово — "здоровый образ жизни". Можете себе представить, как я себя чувствовала, но не могла же я стереть макияж, сорвать с себя одежду и все переделать заново. Он сказал, ничего страшного, у меня все равно эффектный вид, и стал фотографировать, но толку все равно не вышло. Он мне все говорил: "Бэби, сделай-ка, чтобы было УХ!".

— Вот дебил!

— Нет, я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Такой особый, искрящийся взгляд, как будто у тебя внутри вдруг включили электрическую лампочку, но у меня лампочка все время гасла. Ну подумайте, разве возможно сексуально изгибаться и зазывно улыбаться на глазах у собственной матери и младшей сестренки? Чувствуешь себя полной дурой. Тем более что и вид у меня был совсем неподходящий. Наверное, выйдут не фотографии, а ужас что.

— Значит, он сам и виноват, — возражаю я.

— Нет, подождите. Под конец, когда он понял, что ничего у нас не получается, он сказал, можно и заканчивать, но у него еще оставалось несколько кадров. Он спросил мамулю, не хочет ли она получить в придачу несколько семейных снимков или, может быть, пару фотографий малышки, раз уж она так хорошо себя вела.

— Ага, — говорю я. — Догадываюсь, что будет дальше.

— Правильно догадываешься. Наташа встала перед камерой, и тут не то что лампочка, включился целый маяк, а из ушей посыпались фейерверки. Она и улыбалась, и губки надувала, и дрыгалась, и вихлялась, и фотограф совершенно обезумел. Про меня он моментально забыл. Начал новую кассету с пленкой, снимал Наташу без конца, сюсюкал с ней и ни разу не напомнил, что надо сделать УХ! У нее и так этого добра столько, что меня просто размазало по стенке.

— Ой, Над, наверняка твои снимки выйдут не хуже. Лучше!

— Чепуха, Элли. Мамуля, конечно, была на седьмом небе от счастья и тут же выложила денежки за Наташин портфолио — по-моему, это нечестно. Фотограф сказал, что знаком с одной женщиной, которая руководит агентством для детей-фотомоделей, он ей передаст несколько снимков, и она наверняка заинтересуется Наташей.

— Бр-р-р!

— Три и четыре раза бр-р-р, — говорит Надин.

— Ладно вам, девчонки, хватит хаять бедную маленькую Наташечку, — говорит Магда.

Мы с возмущением тычем ее в бок. У Магды всегда была какая-то дурацкая слабость к Наташе и Моголю. Она, видно, не представляет, что младший брат или сестра способны довести тебя до ручки. Она считает, что они миленькие.

— Знаете, что он еще сказал? Сказал, мало того, что приятно встретить такую естественную красоту, как у Наташи, — естественную! Мама ей каждый вечер закручивает волосы в узелки, чтобы днем она могла трясти своими ужасными кудерьками, — но она к тому же такая неиспорченная, такая сверхпослушная, любое агентство с радостью согласится с ней работать.

— А тебя он не предлагал устроить в агентство, Над?

— Черта с два! И вот, моя блестящая карьера сдохла, не успев начаться.

— С самого Рождества у нас никакой радости в жизни, — говорю я. — Магда утомилась от внимания мальчиков и теперь пытается сама выглядеть, как мальчишка…

— Неправда! — говорит Магда. — А тебе, Элли, видно, не хватает внимания, вот ты и моришь себя голодом, лишь бы вызвать к себе интерес.

— Ты еще будешь мне разводить психологию! Хватит с меня, что Анна придумывает самые невероятные причины, почему я это делаю. Никак не может понять, что я просто хочу немножко похудеть. И точка. Почему вокруг этого поднимают такой шум?

К моему ужасу, папа тоже вдруг начинает увлекаться психологией. Он покупает книжку в бумажной обложке о проблемах, которые у подростков бывают с едой, и теперь сидит, уткнувшись в нее носом, и мрачнеет, переворачивая одну страницу за другой. Время от времени он тихонько стонет.

Я стараюсь по возможности не обращать внимания, но он подходит ко мне со страдальческим выражением лица.

— Элли, давай поболтаем.

— Ой, папа, пожалуйста, не начинай все сначала! Вот, смотри, я сегодня напилась чая, съела громадную тарелку яичницы с гренками, так что нечего меня грызть.

— Ты съела примерно три ложки. А оба гренка оставила на тарелке.

— Ну, они отмокли — ты же знаешь, я терпеть не могу размокшие гренки.

— У тебя на все готов ответ, да? Именно так и сказано в книжке.

— Ох, папа! Что ты можешь вычитать в дурацкой книжонке?

— Я беспокоюсь, Элли. У тебя действительно проявляются все классические признаки личности, подверженной анорексии. Ты умница, во всем стремишься к совершенству, очень целеустремленная, ты способна самозабвенно врать, ты в детстве перенесла травму… Так рано потеряла мать. — Голос у папы дрожит. Он не может говорить о маме, даже сейчас. И еще что-то его беспокоит.

— Элли, как по-твоему, мы с тобой ладим? — хрипло спрашивает он.

— Нет! Мы постоянно спорим, — отвечаю я.

У него становится беспомощное лицо. Мне делается стыдно.

— Ой, папа, не смотри так! Я же не всерьез. Слушай, все девочки-подростки спорят со своими отцами. Наверное, в основном мы ладим.

— Как по-твоему, я тиран? Ты же так не думаешь, правда? Я хочу сказать, в целом я довольно-таки классный папка, а? Я тобой не так уж командую, правда, Элли? Ради бога, положи свои мелки и посмотри на меня! Я не тиран?

— Послушай себя, пап, — говорю я.

— Ох, ты меня совсем запугала, — говорит папа. Но он еще не закончил. Он прокашливается. — Элли…

— Ну?

— Элли… В книжке сказано, что анорексия может проявиться как ответ на плохое обращение.

— Что?

— Бывает, что ужасные, бессердечные отцы обижают несчастных девочек.

— Ой, папа. Ты совсем не ужасный и не бессердечный! Не барахли!

— Помнишь, когда Моголь только начал ходить, ты однажды его толкнула так, что он упал и стукнулся головой, а я это увидел? Я тебя тогда отшлепал. Ты так плакала, помнишь, а я чувствовал себя ужасно, потому что никогда раньше и пальцем тебя не тронул.

— Пап, это когда было? Сто лет назад! Слушай, если я села на диету, это не имеет никакого отношения к тебе или еще к кому-нибудь.

— Но это не просто диета, Элли. Сколько веса ты потеряла с тех пор, как зациклилась на похудении?

— Я не зациклилась! И вообще, всего-то пару килограммов…

— Я разговаривал с доктором Вентворт…

— Пап! Я же тебе говорила, что не пойду к ней. У меня все в порядке.

— Она спросила, потеряла ли ты десять процентов своего веса, а я и не знаю, — говорит папа.

— А я знаю, — уверенно отвечаю я. — Столько я не потеряла, честное слово, папа.

Какое уж там честное… Я, видно, действительно наконец-то овладела искусством диеты. Я по-прежнему постоянно умираю от голода, и живот все время болит, и без конца приходится бегать в туалет по-маленькому, и когда я быстро встаю или ускоряю шаг, мне становится дурно, и голова почти не перестает болеть, и тошнота, и противный вкус во рту, и волосы как-то обвисли, и прыщи на лице, и на спине тоже, — но зато я худею, а значит, все не зря. Правда? У меня нет анорексии. Я не такая, как Зои.

Интересно, как у нее дела. Можно поспорить, что ее папа тоже ее пилит!

В первый учебный день мне не терпится увидеть Зои. Поправилась она или еще больше похудела?

Многие наши девчонки замечают, что я похудела.

— Ой, Элли, как ты изменилась!

— Юбка на тебе просто болтается!

— Ты что, болела, Элли?

— Что с тобой случилось, Элли?

— Ничего не случилось. Просто я села на диету, только и всего.

— Диета? На Рождество? С ума сошла!

— Уж я-то не сяду на диету, не заманите! Мы ездили в гости к бабушке, она так замечательно печет! О, ее рождественский пирог! А пирожки с мясом, я за один день съела пять штук!

Они треплются о еде, меня это так раздражает! Я открываю парту и начинаю перекладывать учебники, стараясь их не слушать.

Вдруг пронзительный визг, вопли, целый хор, как в опере.

— Магда!

— Посмотрите на Магду!

— Магда, ну и прическа!

Господи, бедная Магда. Неудивительно, что они все с ума посходили. Может быть, новая, остриженная мышка-Магда не сумеет заткнуть им рты. Я выглядываю из-за парты, готовая броситься на защиту Магды.

Вижу Магду.

И издаю тихий писк.

Это не прежняя жизнерадостная блондинка. Но и не тихая, незаметная мышка. Это абсолютно новая, сверкающая, ослепительно алая Магда!

Волосы у нее запредельного, пронзительно-красного цвета, точно того же оттенка, что и знаменитый меховой жакет. Они острижены еще короче, но «ступеньками», блестящими панковскими прядями, похожими на пламенеющие перья.

Магда выглядит просто невероятно и прекрасно знает об этом. Она улыбается мне во весь рот.

— Мне жутко не понравился новый стиль, вот я и решила поменять его на другой, еще новее, — говорит она. — Как ты была права, Элли! Почему это я должна шмыгать вдоль стенки, как какая-то бесцветная вошь, из-за тех ущербных уродов. Я хочу снова быть собой!

— Ну, ну, Магда! — говорит миссис Хендерсон, входя в класс. — Видимо, мне придется надевать темные очки, глядя на твою новую прическу. Совсем неподходящий цвет для школьницы. Если бы я была в плохом настроении, обязательно заставила бы тебя прикрыть все это безобразие платочком, но, к счастью, сегодня я добрая. — Она милостиво улыбается. — Хорошо отпраздновали Рождество, девочки? — Она замечает меня. — Боже мой, Элли. Ты, как вижу, плохо отпраздновала Рождество. Все ясно, ты морила себя голодом, дуреха!

— Я просто хотела прийти в форму, миссис Хендерсон. Думала, вы меня похвалите, — говорю я, втайне страшно довольная.

Миссис Хендерсон хмурится.

— Мы с тобой потом отдельно поговорим, Элли.

Тут в класс входит Надин, и миссис Хендерсон отвлекается от меня. У нее буквально отваливается челюсть. Весь класс смотрит на Надин, раскрыв рты.

Надин не изменила прическу.

Не изменила фигуру.

Она изменила свое лицо.

Она стоит в дверях в небрежной позе, зимнее солнце светит ей прямо в лицо. У нее татуировка! Длинная черная змея начинается на виске, извивается через весь лоб и спускается по щеке, хвост змеи заканчивается завитком на подбородке.

— Боже правый, деточка, что ты с собой сделала? — ахает миссис Хендерсон.

— Надин! Вот это да!

— Потрясающе!

— Кошмарно!

— Отвратительно!

— Невероятно!

— Суперклево!

Надин, потрясающая, кошмарная, отвратительная, невероятная, суперклевая женщина со змеей, широко улыбается нам всем, подносит руку ко лбу, дергает — и змея отделяется от ее лица, бессильно повисает в руке.

Мы все визжим от восторга, а она говорит:

— Дед Мороз положил мне в чулок шуточную татуировку.

— Ах ты, скверная девчонка! — говорит миссис Хендерсон. — Моя доброта быстро истощается. Чувствую, мне уже снова нужны каникулы!

Все-таки она молодец, но я постараюсь в ближайшие дни не попадаться ей на глаза. Что-то мне не нравится идея отдельного разговора.

По случаю начала полугодия проходит собрание школы. Я вытягиваю шею, ищу Зои, но ее нигде не видно. Может быть, она с семьей еще не вернулась из-за границы?

Магда подталкивает меня локтем.

— Слушай, что это за подарок судьбы на сцене? — спрашивает она.

У нас в школе уже имеется трое учителей-мужчин. Мистер Прескотт преподает историю. И вид у него такой, словно он только что вышел из викторианской эпохи, и держится он соответственно. Он строгий, сдержанный и жутко старый. Мистер Дэйлфорд — учитель информатики — отличается душевной теплотой и обаянием, присущими его обожаемым компьютерам. Он даже разговаривает точь-в-точь как робот Далек из детской телепередачи. А мистер Парджитер преподает французский язык. Он довольно милый, но уже лысеет, толстеет, в общем — пожилой, так что подарком судьбы его назвать сложно.

А мужчина на сцене — совсем молодой, наверняка ему нет еще тридцати. У него взлохмаченные русые волосы, к которым очень идет черная одежда: черная рубашка на пуговицах, узкий черный галстук, черные джинсы, черные ботинки.

— Девочки, это мистер Виндзор, наш новый учитель рисования, — объявляет директриса.

Мистер Виндзор застенчиво склоняет русую голову. Все девчонки в зале, как одна, смотрят на него, не дыша. Bay!

Глава 10

ДЕВОЧКА НА ПОРТРЕТЕ

Мы еле-еле дождались первого урока рисования.

Мистер Виндзор долго рассказывает нам об искусстве, с горящими глазами (глаза у него темно-карие, потрясающий контраст со светлыми волосами). Он показывает нам репродукции своих любимых картин, проносясь через века, рассказывает о разных стилях, о разных художественных приемах. В придачу мы узнаем много интересного о жизни самих художников.

— Да-а, им-то хорошо, художникам-мужчинам, — говорит Магда. — А как же женщины-художницы? Что-то про них ничего не слышно, а? В смысле, вот вы говорите — старые мастера, а где же старые мастерицы?

— А! Очевидно, ты ярая феминистка, и, нужно сказать, ты во многом права, — говорит учитель, улыбаясь огненно-красной обновленной Магде.

Никакая она не феминистка. И искусство, по-моему, ей нужно, как рыбке зонтик. Просто она хочет, чтобы мистер Виндзор обратил на нее внимание, и это ей, безусловно, удалось.

И вот он начинает просвящать нас по поводу роли женщин-художниц на протяжении веков, начиная с монахинь, корпевших в монастырях над иллюминированными[8] рукописями. Потом рассказывает про художницу по имени Артемизия Джентилески, которая подверглась изнасилованию, и показывает потрясающую картину ее работы, где изображено, как Юдифь отсекает голову тому мужику, и кровь хлещет фонтаном. Многие девчонки вздрагивают и бормочут «Бр-р-р», только Надин подается вперед, чтобы посмотреть поближе, — она обожает кровищу. Свою поддельную татуировку она теперь налепила на руку, так что змеиная голова с раздвоенным языком высовывается из рукава и тянется к запястью.

Мистер Виндзор заметил змею, и ему явно понравилось. Он перелистывает толстенную книжищу по поп-арту шестидесятых и показывает нам картину с изображением удивительной натурщицы по прозвищу Женщина-Змея. У нее змеи обвились вокруг головы, словно живые шарфики, а все тело в чешуе.

— И автор картины, между прочим, женщина, — говорит он, улыбаясь Магде.

Я чувствую, что осталась совершенно в стороне. Это ведь я, а не они, обожаю живопись, но почему-то не нахожу, что сказать, в голову не приходит ни одной мысли. Мистер Виндзор показывает нам портрет Фриды Кало — точно такой же я повесила на стенку у себя в комнате. Но не могу же я поднять руку и сообщить всем об этом — буду выглядеть глупо. И вот я молча слушаю, как он рассказывает о Фриде и о ее бунтарской южно-американской живописи. Я все время киваю, страстно соглашаясь с тем, что он говорит. В конце концов он замечает это и выжидательно смотрит на меня.

— Тебе нравится творчество Фриды Кало?

Вот он, мой шанс! Я сглатываю, приготовляюсь что-то сказать, все равно что… И тут среди общего молчания у меня громко бурчит в животе. Все это слышат. Девчонки ехидно хихикают. Лицо у меня становится таким же красным, как Магдины волосы.

— Похоже, тебе уже пора на обед, — говорит мистер Виндзор.

Он ждет, чтобы я высказалась. Но я не могу. Тогда он начинает рассказывать о португальской художнице по имени Паула Риго. Я готова умереть на месте. Дурацкое урчание в животе все продолжается. Я ничего не могу с этим поделать. Почему проклятое пузо не может помолчать? Он подумает, что я — просто жуткая обжора, которой необходимо лопать каждые пять минут. Это нечестно! Я в последнее время так старалась, постоянно следила за собой, ела не больше нескольких глотков за раз. Сегодня утром даже не завтракала да и вчера вечером не ужинала.

Потому-то у меня и бурчит в животе.

Потому меня все время тошнит.

Потому эта постоянная усталость, из-за которой я не в состоянии придумать, что сказать.

Потому я не могу сосредоточиться на том, что говорит мистер Виндзор. А он рассказывает ужасно интересные вещи. Я раньше не слышала про эту Паулу Риго. Она делала удивительные рисунки мелками. Судя по оттенкам на репродукции, это были точно такие же мелки, как та пастель, которую мне подарили на Рождество. Она рисует женщин. Я никогда раньше не видела таких женщин! Они крупные, некрасивые, в каких-то странных, искривленных позах.

— Почему она так рисует женщин? Они такие страшные, — говорит Магда.

— Я не считаю, что они страшные. По-моему, они изумительные, — говорит мистер Виндзор. — Может быть, тебе они кажутся безобразными, потому что мы привыкли представлять себе женскую красоту определенным образом. Вспомни все известные женские портреты. Женщины на них словно окаменели в пассивных позах, линии тела сглажены, лицо чаще всего — пустая безжизненная маска, ни ярких черт, ни сильных чувств, ни индивидуальности. А тут — живые, выразительные, реальные женщины, они стоят, не заботясь о том, изящная ли у них поза, они потягиваются, танцуют, они живут!

— Но они все толстые, — шепчу я.

Мистер Виндзор читает у меня по губам.

— Эх, девчонки! Всем вам словно сделали промывание мозгов. Это крупные, сильные женщины с крепкими ляжками, с настоящими мускулами в руках и ногах. Но в то же время они мягкие, уязвимые, они отважные. Они не красавицы. Ну и что? Красота — это всего лишь мода. На протяжении веков художники-мужчины рисовали красивых женщин, но критерии красоты постоянно менялись. Если ты — Джованни Аннольфини, средневековый художник, то у твоего идеала высокий лоб, миниатюрная грудь и большой выпирающий живот. Столетие спустя Тициан предпочитал крупных крепких женщин с мощным задом. Рубенс любил женщин тоже крупных, но дряблых. Женщины Гойи — бледные и хрупкие, а у Ренуара они пышные и розовые.

— А Пикассо нравились женщины с глазами на боку! — говорит Магда, и мы все смеемся.

Мистер Виндзор тоже хохочет.

Ну почему не я заставила его смеяться? Я ломаю голову, ищу, что бы такое сказать… Но времени уже не осталось. Звонок прозвенел прежде, чем я успела что-нибудь надумать.

Мистер Виндзор дает нам домашнее задание.

— Я хочу, чтобы каждая из вас нарисовала автопортрет. Можете работать в любой технике. Не забудьте принести автопортрет на следующий урок, хорошо? Когда мы с вами снова встречаемся?

В следующую пятницу. Скорее бы! Весь следующий урок мы шепотом обсуждаем потрясающего мистера Виндзора.

— Фантастика, правда? — говорит Магда.

— И такое бесподобное чувство юмора, — говорит Надин.

— Вам-то хорошо, девчонки, вы обе произвели на него впечатление. А я только показала себя полной идиоткой, — жалуюсь я.

— Надо было выступать поактивнее, — говорит Магда.

— Сказала бы ему, что это вы с Зои расписывали стену. Он бы оценил, — говорит Надин.

— Не могла я взять и объявить об этом! Получилось бы, что я хвастаюсь, — говорю я.

Я задумываюсь: может, мистер Виндзор захочет, чтобы мы с Зои выполнили для него какую-нибудь особую художественную работу, как для миссис Лилли? Я все еще не видела Зои. В большую перемену я отправляюсь к миссис Хендерсон, на занятие аэробикой, надеясь перехватить там Зои.

Девчонки в шортиках из лайкры бодро прыгают вверх-вниз, но Зои среди них нет. Я все равно включаюсь в занятие, хотя дело идет мучительно трудно. Несколько раз мне приходится останавливаться и переводить дух, привалившись к стене. Что-то я по-прежнему в плохой физической форме. Это потому, что я все еще слишком толстая? Или потому, что я слишком резко похудела? Голова у меня кружится, мысли путаются.

— Элли, как ты себя чувствуешь? — спрашивает миссис Хендерсон в конце занятия.

— Нормально… — задыхаюсь я.

— Кого ты хочешь обмануть, саму себя? Потому что меня ты, во всяком случае, не обманешь, — говорит миссис Хендерсон. — Элли, ну как мне заставить тебя одуматься? Я так беспокоюсь за тебя. Наверное, нужно поговорить с твоими родителями.

— Нет, пожалуйста, не надо! У меня все нормально, миссис Хендерсон, честное слово.

— Совершенно очевидно, что ты голодаешь.

— Нет-нет, я очень много ем, правда.

— Ах, Элли, это какой-то кошмар! Снова повторяется ситуация с Зои. Вот, она не хотела слушать доводов разума, и теперь она в больнице.

— Почему? Что с ней случилось?

— Ты прекрасно знаешь, что у нее анорексия.

— Но это же не болезнь!

— Конечно, это болезнь. И теперь Зои довела болезнь до такой опасной стадии, что пришлось ее госпитализировать. На Рождество она потеряла сознание. Она чуть не умерла от сердечного приступа.

Это так страшно, что мое сознание отказывается воспринимать то, что я слышу. Я спрашиваю миссис Хендерсон, в какой больнице находится Зои, и после уроков звоню Анне, говорю ей, что пойду навестить больную подругу и поэтому вернусь домой попозже.

Я ненавижу больницу. Сердце у меня начинает колотиться, как только я схожу с автобуса и вижу перед собой большое красное здание с башенкой, трубой и всевозможными дурацкими надстройками — как будто пародия на сказочный замок. Все вечно распространяются насчет больничного запаха, а вот я не переношу цвет больницы. В коридорах стоят омерзительные оранжевые стулья из пластмассы. Я помню, как сидела, съежившись, на таком стуле целыми часами, сжевала целый пакет фруктовой жвачки и все время просилась к маме, а меня не пускали. Она в это время умирала где-то вдали.

Считается, что оранжевый — радостный цвет, а мне от него всегда хочется плакать. И сейчас подступают слезы, но это глупо, потому что мама умерла много лет назад. А Зои не умрет, ведь правда? Мы с ней не так уж хорошо знакомы, не то что с Магдой и Надин. Наверное, в ней я вижу саму себя. Может быть, я боюсь, что я тоже умру? Но это уже полный бзик! Я не худая, я все еще безобразно толстая.

Долго-долго отыскиваю Зои. Сначала мне сказали, что она в отделении «Скайларк», но, добравшись туда и проходя на цыпочках мимо бледных пациентов, безжизненно лежащих по кроватям, я нигде не могу ее найти. Вижу одну пустую кровать и впадаю в панику — вдруг она в самом деле умерла? Но когда я наконец нахожу медсестру, она мне говорит, что с сердцем у Зои стало получше, состояние стабилизировалось, и ее перевели в отделение «Найтингейл», в другом корпусе, через дорогу.

Я слышала о «Найтингейл». Это — отделение психиатрии. Если какая-нибудь ученица в школе ведет себя по-дурацки, о ней говорят: она, мол, скоро загремит в «Найтингейл». Это наш местный сумасшедший дом. Однажды мы проезжали в машине мимо больницы, и я увидела, как какая-то женщина с дикими глазами бежала по дороге в нейлоновой ночной рубашке и в пушистых тапочках, и папа сказал, что она, видно, сбежала из "Найтингейл".

Помню, у нее было красное потное лицо и слюна стекала по подбородку. Зачем это Зои поместили к сумасшедшим? Она же не сумасшедшая!

Я боюсь идти в корпус «Найтингейл». Я даже не уверена, что меня туда пустят. Может быть, там не разрешают навещать больных.

Но я заставляю себя пойти и проверить. По территории корпуса ходят люди. Они все одеты нормально. Никто не кажется особенно безумным. Может быть, это не пациенты, может, это посетители или персонал больницы? А может, в «Найтингейл» уже не психиатрия? Двери не заперты, я свободно прохожу в корпус.

Какой-то старик стоит, прислонившись к стене. Он что-то говорит, но, когда я оглядываюсь на него, он закрывает лицо руками и продолжает что-то бормотать сквозь пальцы. Мимо проходит женщина. Она идет слишком быстро и кусает себе тыльную сторону ладони. О боже! Тут и впрямь отделение психиатрии.

Я озираюсь, ожидая, что из-за всех углов вот-вот начнут выскакивать маньяки с безумными глазами и в смирительных рубашках, но люди здесь кажутся скорее жалкими, а не бешеными. Они совсем не страшные. Я нервно продвигаюсь дальше по коридору и прихожу к посту медсестры.

— Чем могу помочь? — спрашивает женщина в футболке и джинсах.

Я не могу понять — то ли это пациентка, то ли медсестра без медицинской формы. Я лепечу имя Зои.

— Ах, да. Она на верхнем этаже, палата в самом конце. Не знаю, как она сейчас относится к посетителям. Возможно, к ней пускают только членов семьи.

— Все нормально, я ее сестра, — вру я без запинки и сама на себя удивляюсь.

— А, ну, тогда, наверное, все в порядке, — говорит она с сомнением. — Тебе ведь больше четырнадцати?

— Да-да, — отвечаю я и бросаюсь к лестнице, пока она не успела меня остановить.

Поднявшись наверх, я понимаю, почему Зои именно здесь. Тут как будто другая планета, населенная особыми людьми. До боли худые девчонки сидят, смотрят телевизор, дергаются под звуки поп-музыки, делают гимнастику, одевшись в мешковатые тренировочные костюмы, листают журналы, просто сидят в джемперах с высоким воротом, тихонько плачут по углам. Они похожи друг на друга не только своим скелетообразным видом. У них у всех отрешенные лица, словно они смотрят телевизор, спрятанный у них в голове. Даже когда разговаривают друг с другом, у них все равно взгляд, как у зомби. Словно все они находятся под властью каких-то злых чар.

На мгновение эти чары завладевают и мной. Я с завистью смотрю на их выступающие скулы, хрупкие запястья и тонкие, как у жеребенка, ноги. Рядом с ними я чувствую себя громадной и неповоротливой. Но тут мимо проходит медсестра с подносом — живая, веселая, молодая женщина с блестящими пушистыми волосами, гибкой талией и пружинистой походкой. Она не худая и не толстая, она просто нормальная, здоровая девушка. Я смотрю на нее, на истощенных пациенток…

Я вдруг ясно вижу их. Вижу их тусклые, бессильно обвисшие волосы, бледную кожу в прыщах, запавшие щеки, вижу руки и ноги, похожие на палки, выступающие кости таза, как у скелета, уродливые острые локти, сутулые плечи. Я вижу их болезнь во всем ее безмерном ужасе.

— Кого ты ищешь? — спрашивает медсестра.

— Зои. Э-э… я ее сестра.

— Соври что-нибудь получше, — говорит медсестра, но при этом улыбается. — Она сейчас в не очень приветливом настроении, так что, в принципе, к ней пока не пускают посетителей, но, может быть, ей будет полезно с тобой пообщаться. Она в последнем боксе.

Я со страхом приближаюсь к задернутой занавеске. В занавеску не постучишь. Вместо этого я кашляю, потом зову:

— Зои!

Ответа нет.

— Зои! — повторяю я чуть громче.

Заглядываю за занавеску. Зои лежит на кровати, свернувшись, как младенец, уткнувшись подбородком в грудь. Косточки на спине пугающе выпирают. Она еще больше похудела. Она такая маленькая, жалкая и больная, что я окончательно перестаю бояться.

— Привет, Зои! — Я сажусь на краешек ее постели.

Она вздрагивает, оглядывается. Увидев меня, хмурится.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она со злостью.

— Я… просто пришла тебя проведать, — говорю я, растерявшись от ее агрессивности.

— Как ты узнала, куда меня засунули?

— Миссис Хендерсон сказала.

— Старая проныра! Небось всем разболтала, что меня посадили в психушку.

— Нет! Только мне. Потому что… потому что мы с тобой подруги.

— Не такие уж мы подруги. Слушай, я никого не хочу видеть. Не сейчас. Я так ужасно выгляжу. Тут практически насильственное кормление. Я знаю, я набрала бог знает сколько с тех пор, как меня сюда положили. Я так разжирела… — Она сжимает кулачок и тычет в свой несчастный впалый живот.

— Зои! Не сходи с ума! Ты худая, ужасно худая.

— Не такая, как была.

— Гораздо худее! Поэтому тебя сюда и положили. Зои, ты же чуть не умерла! У тебя был сердечный приступ или что-то в этом духе.

— Это просто оттого, что я принимала слишком много слабительного. Сейчас уже все нормально. Было бы нормально, если бы только меня отсюда выпустили. Мне поставили задачу — набрать вес до совершенно невозможной цифры. Хотят раскормить меня, как слона.

— Они хотят, чтобы ты выздоровела.

— Тебе хорошо говорить. Ты такая худенькая, Элли. Тебя не заставляют сжирать целые горы картофельного пюре и пить молоко громадными кружками.

— Брось! По сравнению с тобой я — громадина. Как и все остальные. Зои, да ты посмотри на себя! — Я беру ее руку-палочку — страшно, как бы не прорвать тонкую, словно бумажную, кожу. — От тебя в буквальном смысле остались кожа да кости! Ты заморишь себя до смерти.

— Вот и хорошо. Я не хочу жить. Нет смысла, когда все против меня, и собственные родители на меня орут или плачут, и никак не хотят понять, и все эти медсестры шпионят за мной, не прячу ли я еду, и даже воду мне ограничивают, потому что я много пила перед тем, как взвешиваться. Что это за жизнь, если за мной даже в туалет тащится медсестра и подслушивает?

— Так почему тебе не поесть какое-то время? Тогда ты сможешь выйти из больницы и вернуться в школу. Слушай, Зои, у нас новый учитель рисования — просто сказка, его зовут мистер Виндзор, он молодой, красавец и так интересно рассказывает об искусстве. Знаешь, на первом уроке рисования я сваляла такого дурака, мне было жутко неловко…

Но Зои не слушает. Ее не интересуют ни новый учитель, ни искусство, ни мои проблемы. Она не может думать ни о чем, кроме своего голодания.

Она снова сворачивается в комочек, крепко закрыв глаза.

— Мне уйти, Зои?

Она кивает.

Я протягиваю руку, дотрагиваюсь до кошмарно выступающей под кожей тазобедренной кости. Зои вздрагивает от моего прикосновения.

— До свидания, Зои. Если ты не против, я скоро еще приду, — говорю я и ласково глажу ее.

Из-под закрытых век выбегает слезинка. Я и сама плачу, идя по коридору. Медсестра сочувственно смотрит на меня.

— Она встретила тебя в штыки? Не обижайся, бедная Зои сейчас думает, что все вокруг в заговоре против нее.

— Она поправится?

Медсестра вздыхает.

— Надеюсь. Не знаю. Мы стараемся довести вес девочек до более здорового уровня, проводим групповую терапию, индивидуальные беседы, но очень многое зависит от них самих. Некоторые полностью выздоравливают. Другим временно становится лучше, но потом их состояние резко ухудшается. А некоторые…

— Они… умирают?

— На определенной стадии процесс становится необратимым. Организм сжигает все жиры и принимается за мышечную ткань. Девочки знают, что происходит, но не могут остановиться.

Я могу остановиться. Я не могу остановить Зои. Но я могу остановиться сама, не дать себе сделаться такой, как она.

Мне по-прежнему кажется, что я толстая, хотя и сбросила вес. По-прежнему хочется стать по-настоящему стройной. Но я не хочу заболеть. Не хочу умереть от голода.

Я иду домой. Анну переполняют вопросы, но она видит, что я не в состоянии об этом говорить. На ужин она приготовила салат.

— Фу, гадость. Я хочу чипсы, — говорит Моголь.

— Можешь взять чипсы к салату, — говорит Анна.

Она ничего больше не добавляет, но ужин явно приготовлен специально для меня: обезжиренный творог, клубника, авокадо, салаты — рокет и радиччо. Анна исподтишка с опаской поглядывает на меня. Я кусаю губы. В голове уже защелкало: я подсчитываю калории, ужасаюсь по поводу авокадо. Я прижимаю руку ко лбу — надо остановиться! Я смотрю на тарелку с любовно приготовленной едой, аккуратно разложенной красно-зелеными кольцами вокруг белоснежной творожной горки.

— Анна, как красиво! — говорю я. — Спасибо тебе большое.

Я начинаю есть. Откусываю. Жую. Глотаю. Моголь болтает без умолку, но Анна с папой молчат. Они смотрят на меня, затаив дыхание.

— Все нормально, — говорю я. — Я больше не буду прятать куски по карманам. Не буду выплевывать еду в носовой платок. Не буду вызывать у себя рвоту.

— Слава богу! — говорит папа. — Ах, Элли, даже не верится — ты опять ешь!

— Я тоже ем! — говорит Моголь. — Я все время ем, а меня никто не хвалит. Мы же не будем каждый день готовить салат специально для Элли, правда?

— Будем, а как же, — говорю я, но в то же время подмигиваю Анне, чтобы показать, что я шучу.

После ужина я сразу направляюсь к себе в комнату. Папа тут же начинает трепыхаться.

— Куда ты собралась?

— Иду делать уроки. Честное слово, папа.

И это правда. Ну, честно говоря, домашнее задание по французскому меня не слишком вдохновляет. А математику завтра спишу у Магды — придется ее подкупить. Весь вечер я провожу за домашним заданием по рисованию, пытаюсь изобразить автопортрет.

И не один. Я нарисовала полдюжины автопортретов, но все они безнадежны. Я смотрю в зеркало и по-прежнему вижу там толстую девочку в мелких кудряшках, которая сердито смотрит на меня. На рисунке она получается еще толще и хмурится, как будто вот-вот заплачет.

Стук в дверь. Анна.

— Можно, Элли? Я только что уложила Моголя. Мы с папой хотим попить кофе. Ты будешь?

— Да, спасибо.

Она слышит мой вздох и заходит в комнату.

— Что случилось? Ой, Элли, какая прелесть!

— Нет, не прелесть. Я просто уродина.

— Ты нарисовала себя гораздо толще, чем на самом деле… И вид у тебя не очень счастливый.

— Ничего удивительного. Я не способна рисовать даже за конфетку, — говорю я и безжалостно комкаю рисунки.

— Ой, не надо! Они были такие хорошие. Покажи папе.

— Нет. Я завтра еще попробую. — Я протираю глаза. — Устала…

— Я тоже.

— Анна… Спасибо тебе, что ты такая милая.

"Милая" — дурацкое, пошлое слово. Наша учительница английского просто рвет и мечет, если увидит его в сочинении. Но Анна улыбается, как будто услышала высшую похвалу.

Она и правда милая. Я никогда не смогу полюбить ее так, как я люблю свою родную маму. Но раз мамы со мной нет, может, Анна — лучшая возможная замена?

Спускаюсь вниз пить кофе. Беру к нему испеченное Анной печеньице и наслаждаюсь каждым кусочком. Мне становится страшно — вдруг захочу еще и еще, буду лопать, пока банка не опустеет…

Нет. Никто не заставляет меня обжираться. Никто не заставляет меня голодать. Я не хочу стать такой, как те несчастные девчонки в отделении вместе с Зои. Я буду есть, что хочу и когда хочу. Я могу это сделать. Я могу!

Я сплю крепко в первый раз за долгое-долгое время и просыпаюсь рано, полная сил. Мне хочется поплавать, но нельзя — из-за Мика и его ужасных дружков.

Нет, можно! Я не позволю этим идиотам помешать мне делать то, что я хочу.

Я надеваю под школьную форму купальник, хватаю полотенце. Анна в кухне намазывает маслом булочки.

— Анна, я не буду завтракать.

— Что? — пугается Анна.

— Просто я иду плавать. Я возьму булочку с собой и съем ее после плавания, ладно?

— Ладно, — говорит Анна.

Похоже, она мне не совсем доверяет. Я и сама не знаю, можно ли мне доверять. Я шагаю к бассейну, но, когда подхожу ближе, меня начинает подташнивать. Скорее всего, Мик с дружками тоже здесь. Я не знаю, что они мне скажут, что они мне сделают. В тот раз я дала ему пощечину. В бассейне дежурит спасатель, так что они не смогут меня по-настоящему утопить, но гадостей наговорить могут.

Если они Магду называли дешевкой, так для меня придумают что-нибудь похуже. Меня бьет дрожь. Нет, я точно сошла с ума! Я не могу идти в бассейн!

Могу, могу, могу.

Я покупаю билет, вхожу в раздевалку, раздеваюсь. Судорожно хватаюсь за новый купальник, натягиваю до пояса, потом до груди, спешу и дергаю. Я все еще кажусь себе толстой, хотя никогда еще я так сильно не худела. Я ощупываю себя в темной кабинке. Вспоминаю бедную Зои — ей тоже все мерещилось, что она толстая, хотя от нее остался один скелет весом в тридцать два килограмма.

— Я не толстая, — шепчу я. — Мне кажется, что я толстая, а на самом деле нет, а если даже и толстая, то это не важно, из-за этого не стоит умирать. А сейчас я выйду из раздевалки. Какое мне дело, если кто-то будет хихикать, увидев меня в купальнике? Пусть дружки Мика обзывают меня самой жирной дурой и дешевкой на свете, я просто не буду обращать на них внимания.

Я решительно выхожу на свет, целеустремленно шагаю, высоко подняв голову. Эффект несколько портит то, что я спотыкаюсь о чьи-то шлепанцы и чуть не падаю носом. Прыгаю в воду и быстро плыву, пока никто не успел меня рассмотреть. Без очков я почти ничего не вижу. Понятия не имею, здесь Мик с дружками или нет. Постепенно я попадаю в ритм и перестаю волноваться. Так приятно вытягиваться в воде, отталкиваться и скользить вперед.

Какие-то мальчишки громко ржут в другом конце бассейна. Я не уверена, не они ли это и не надо мной ли они потешаются. Но я доплываю до конца, поворачиваю обратно, и никто не хватает меня, не толкает под воду, не тянет за купальник. Они даже не приближаются ко мне. Наверное, это совсем другие мальчишки. Слава богу!

Я не хочу рисковать понапрасну. Быстро выскакиваю из воды, бегу в душевую, ополаскиваюсь. Все во мне словно звенит, и на душе так хорошо! Я насвистываю, вытираясь, натягиваю одежду на влажное тело. В кармане блейзера нащупываю Аннину булочку в целлофановом пакетике. Вынимаю ее и с удовольствием съедаю, пока сушатся волосы.

Теперь бы еще попить. У меня есть при себе деньги. Можно пойти, перехватить горячего шоколада в кафетерии. Мальчишки все еще резвятся в воде, они не скоро выйдут.

Боже мой, горячий шоколад! Просто слюнки текут.

Я вхожу в кафетерий, заказываю горячий шоколад со взбитыми сливками. От одного запаха на меня нападает слабость. Зачерпываю ложечкой сливочную пену, кладу в рот, смакую ее сладость. Потом отпиваю теплый густой шоколад. Как вкусно, лучшее питье на свете! Допиваю последнюю восхитительную капельку и встаю. Подхожу к выходу из кафетерия — и сталкиваюсь с Миком.

Караул! Скорее бежать! Я бросаюсь вперед, он пытается увернуться.

Ого! Он думает, что я снова хочу его побить!

— Осторожней, ты, — бурчит он угрюмо, стараясь держаться от меня на безопасном расстоянии.

— Сам поосторожней! — отвечаю я.

Он оглядывается — нет ли дружков поблизости? Нет. Только мы двое, один на один. И, похоже, он меня действительно боится!

С победной улыбкой я выхожу на улицу. Мне хочется петь, плясать, размахивать руками. Да, я победила! Не позволила себя запугать. Я сама его запугала!

Я чувствую в себе такую силу!

Вот такой я нарисую себя на автопортрете. Для седьмой попытки я беру темную пастель, работаю смелыми, широкими штрихами. На рисунке волосы у меня завиваются от избытка жизни, плечи расправлены, грудь вперед, кулаки сжаты, ноги расставлены. Я тружусь изо всех сил, там прибавлю блик, тут разотру, там смягчу. Глаза у меня болят, руку сводит, но я наконец-то довольна рисунком.

Это — мое лучшее произведение.

Надеюсь, мистеру Виндзору понравится. А если даже не понравится, главное — оно нравится мне. Так, по крайней мере, я себе говорю. Но когда приходит урок рисования, я все равно по-дурацки волнуюсь.

Для начала мистер Виндзор рисует для нас свой собственный автопортрет — набрасывает черным фломастером за считанные секунды. Увидев его рисунок, мы все дружно хохочем. Он нарисовал большую картонную фигуру суперклевого чувака в черном, но этой фигурой прикрывается, словно щитом, нервный молодой человек, почти мальчишка, со смущенным лицом и дрожащими коленками.

Потом он приглашает нас показать свои работы. Магда первая, она машет своей картинкой прямо у него перед носом. Она срисовала фигуристую дамочку Бетти Буп из черно-белого мультфильма, а к ней приделала собственное лицо с новой потрясающей прической.

— Мне нравится, Магда, особенно голова, — говорит мистер Виндзор. — Но тебе необходимо прибавить цвета. Краски!

Он берет баночку с алой гуашью, обмакивает кисточку.

— Можно, Магда? — спрашивает он.

— Да пожалуйста!

Несколько ловких прикосновений самым кончиком кисти — и вот уже у нарисованной Магды распушились фантастические огненно-красные волосы.

— Здорово! А ногти и помада в тон? — спрашивает Магда.

Мистер Виндзор раскрашивает ее до полного совершенства. Даже украшает платье алыми сердечками. Затем разводит красную краску до нежнейшего розового тона и показывает нам, как добиться естественного телесного оттенка.

— Впрочем, Магде только что кто-то сделал комплимент по поводу ее прически, так что она слегка покраснела, — говорит мистер Виндзор и прибавляет румянца на щеки.

У самой Магды щеки тоже розовеют от удовольствия, когда он возвращает ей ее портрет.

— Кто следующий? — спрашивает мистер Виндзор.

Все галдят, машут портретами, как флагами. Мистер Виндзор выбирает наугад.

Не меня.

Не меня.

Не меня.

Надин. Ее очередь. Она нарисовала себя очень высокой, очень стройной — настоящая королева готики.

— Да, Надин, в твоем рисунке очень изысканная линия — практически Обри Бердслей,[9] — говорит мистер Виндзор. — Думаю, сюда мы не будем добавлять цвет. Ты — девочка в черно-белом стиле. Ага, это у тебя была тогда татуировка? Позволим себе небольшую дозу боди-арта?

— Да, пожалуйста!

Мистер Виндзор берет свой черный фломастер, покрывает руки нарисованной Надин стремительными завитками татуировок, затем особым серебряным фломастером изображает сверкающую заклепку в носу и еще целый ряд по краю уха, до самой мочки.

— Мечты, мечты! — говорит Надин, которая давно уже ведет отчаянную борьбу со своей мамулей на почве пирсинга.

Время на исходе. Я не успею дождаться своей очереди!

В отчаянии я поднимаю свой рисунок повыше, но учитель смотрит в другую сторону, сейчас он кого-то выберет…

— Посмотрите у Элли! — говорит Магда.

— Да, обязательно посмотрите портрет Элли, — говорит Надин.

— Элли — это которая? — спрашивает мистер Виндзор.

— Я, — шепчу я.

Он смотрит на меня, потом на портрет. Смотрит на него долго-долго, и все это время я молчу, а сердце гулко колотится.

— Замечательно, — говорит он. — Я вижу, ты действительно прочувствовала то, что я говорил в прошлый раз, верно? Просто фантастика!

— Что вы к нему прибавите, мистер Виндзор? — спрашивает Магда.

— Я ничего к нему не прибавлю, — отвечает он. — Здесь и так все идеально. Такой мощный портрет… Ты настоящий художник, Элли.

Его слова отдаются в моих ушах, словно звон небесных колоколов. Но тут звонит настоящий звонок, все начинают собирать свои вещи.

— Можно тебя на одно словечко, Элли? — спрашивает мистер Виндзор.

Магда и Надин поднимают брови, подталкивают друг друга локтями.

— Учительская любимица! — шепчет Надин.

— Я тоже не прочь стать его любимицей, — хихикает Магда.

— Цыц, козявки! — отвечаю я.

Они убегают, а я подхожу к мистеру Виндзору.

— Можно я оставлю у себя твой портрет, Элли? Я хотел бы повесить его на стену, если ты не против?

— Конечно.

— Это ты делала роспись?

— Я участвовала. Вместе с Зои.

— Которая это — Зои? Может быть, вы с ней захотите приходить в большую перемену, заниматься дополнительно?

— Она из другого класса. Старше. Только… Она сейчас в больнице.

— А! Это та девочка с анорексией? О ней говорили в учительской.

— Да.

— Как грустно. Похоже, у нее были способности. Не понимаю, отчего девчонки вот так морят себя голодом.

— Наверное, они и сами не понимают, — тихо говорю я.

— Ну, что ж. Будем надеяться, что она выздоровеет, — говорит мистер Виндзор.

Я киваю. Я молюсь и надеюсь, что бедненькая Зои на самом деле выздоровеет.

— А ты приходи в кабинет рисования, когда захочешь, Элли. Вместе с подружками, если они тоже захотят. Ты еще не работала масляными красками? Тебе должно понравиться. Как-нибудь попробуем, хорошо?

— Хорошо! — отвечаю я.

Новая, мощная, художественно одаренная, я одним прыжком вылетаю из класса и мчусь по коридору — идти вместе с Магдой и Надин завтракать.

Литературно-художественное издание

ДЛЯ СРЕДНЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Перевод с английского М. Лахути

Оформление обложки К. Зон-Зам и Н. Торопицыной

Иллюстрации Н. Колпаковой

Ответственный редактор Т. Н. Кустова

Художественный редактор Н. В. Челмакова

Корректор Л. А. Лазарева

"Издательство «РОСМЭН-ПРЕСС», 2004.

Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера

Примечания

1

Вот так! (фр.) (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Вид сладкого пудинга с бананами и взбитыми сливками; за последние несколько лет завоевал широкую популярность.

3

Вирджиния Вульф (1882–1941), Джейн Остин (1775–1817), сестры Бронте — Шарлотта (1816–1855), Эмилия (1818–1848) и Анна (1820–1849) — известные английские писательницы. Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия, основала первую в мире школу медицинских сестер в Лондоне. Билли Холидей (1915–1959) — джазовая певица, исполнительница блюзов. Мерилин Монро (1926–1962) — знаменитая киноактриса. Фрида Кало (1907–1954) — американская художница, работавшая в Мексике.

4

Английская манекенщица, прославившаяся своей худобой.

5

Жареный цыпленок со специями, индийский рецепт.

6

В Англии существует обычай — на Рождество девушку, оказавшуюся под веткой омелы, разрешается поцеловать.

7

Ширли Темпл (1928) — американская киноактриса, в тридцатые-сороковые годы стала одной из первых детей-кинозвезд. Играла невинных маленьких девочек с кудряшками.

8

Иллюминация — особый вид книжной миниатюры, распространенной в Средние века.

9

Обри Бердслей (1872 — 1898) — знаменитый английский художник-график, прославившийся своими изысканными черно-белыми рисунками.

Content

Жаклин Уилсон (Jacqueline Wilson)
ДЕВЧОНКИ В ПОГОНЕ ЗА МОДОЙ (GIRLS UNDER PRESSURE)
Перевод с английского М.Лахути

Глава 1 ДЕВОЧКА-ФОТОМОДЕЛЬ

Глава 2 ДЕВОЧКА-СЛОНИК

Глава 3 ДЕВОЧКА-ЦЕНИТЕЛЬНИЦА ПРЕКРАСНОГО

Глава 4 ДЕВОЧКА-КИТ

Глава 5 ДЕВОЧКА-ИНДЮШКА

Глава 6 ДЕВОЧКА-КУКОЛКА

Глава 7 ДЕВОЧКА-ВЕЛИКАНША

Глава 8 ПРИМЕРНАЯ ДЕВОЧКА

Глава 9 ДЕВОЧКА С ПРОБЛЕМАМИ

Глава 10 ДЕВОЧКА НА ПОРТРЕТЕ

Примечания