Джинн Калогридис

Я, Мона Лиза

Посвящается Джорджу

Многое происшедшее много лет тому назад будет казаться нам близким и недалеким от настоящего, а многое близкое покажется стариной — такой же, как старина нашей юности.

Леонардо да Винчи (Атлантический кодекс, 29 об.а)

ИЮНЬ 1490 ГОДА

I

Меня зовут Лиза ди Антонио Герардини Джокондо, хотя знакомые называют мадонной Лизой, а для всех прочих я просто монна[1] Лиза.

Мое изображение выполнено на дереве кипяченым льняным маслом и красками, добытыми из земли или из раздробленных в порошок полудрагоценных камней и нанесенными затем кистями из птичьих перьев и шелковистых ворсинок звериного меха.

Я видела этот портрет. Он совсем на меня не похож. Я смотрю на него и вижу не себя, а лица моих родителей. Я прислушиваюсь и слышу их голоса. Я ощущаю их любовь и печаль. И вновь и вновь становлюсь свидетелем преступления, неразрывно соединившего мать с отцом, а затем так же неразделимо связавшего их со мной.

Ибо история моей жизни начинается не со дня рождения, а с убийства, совершенного за год до того, как я появилась на свет.

Впервые эта истина открылась мне во время встречи с астрологом, случившейся недели за две до празднования моего дня рождения, который нам предстояло отметить 15 июня. Мама объявила, что я сама могу выбрать себе подарок. Она думала, я попрошу новое платье, ведь нигде так рьяно не следовали моде, как в моей родной Флоренции. Отец был одним из богатейших в городе торговцев шерстью, его деловые связи позволяли мне выбирать самые роскошные меха и ткани — шелка, парчу, бархат.

Но не о платье я мечтала. Совсем недавно я побывала на свадьбе у дяди Лауро и его юной избранницы, Джованны Марии. После чествования молодых бабушка кисло заметила:

— Мира в этой семье не жди. Она — Стрелец, под влиянием Тельца. А Лауро — Овен. Они постоянно будут сталкиваться лбами.

— Мама, — мягко упрекнула бабушку моя мама. Если бы вы с Антонио в свое время обратили внимание на эти вещи… — Бабушка осеклась под резким маминым взглядом.

Я была заинтригована. Родители любили друг друга, но не познали семейного счастья. И тут до меня дошло, что они до сих пор ни разу не обсуждали со мной мой гороскоп.

Расспросив хорошенько маму, я узнала, что гороскоп для меня даже не был составлен. Новость меня шокировала: в зажиточных флорентийских семьях, как было заведено, часто советовались с астрологами по всем важным вопросам, а для новорожденных неизменно составляли гороскоп. А я была на особом положении: единственный ребенок в семье, воплощение всех родительских надежд.

И как единственный ребенок я прекрасно сознавала, какой силой обладаю; я хныкала и жалобно канючила, так что, наконец, мама неохотно сдалась.

Знай, я тогда, что за тем последует, ни за что бы так не упорствовала.

Мама не осмеливалась выходить из дома, поэтому мы не пошли к астрологу, а пригласили его к нам.

Из окна коридора, куда выходила моя спальня, я наблюдала, как на задний двор вкатилась золоченая карета с нарисованным на дверце семейным гербом. Двое элегантно одетых слуг помогли астрологу выйти из кареты. На нем была плотно облегающая безрукавка из фиолетового стеганого бархата, а поверх он накинул более темного оттенка парчовый плащ без рукавов. Несмотря на тщедушное тело, впалую грудь, держался астролог величаво.

Встретить его вышла Дзалумма, рабыня моей матери. В этот день она нарядилась, словно фрейлина при дворе. Мама, нежная душа, внушавшая слугам преданность, обращалась со своей рабыней как с любимой подругой. Дзалумма была черкешенка, родом с высоких гор таинственного Востока; ее народ славился красотой, и Дзалумма — рослая, чернобровая и черноволосая, с лицом белее мрамора — не была исключением. Ее тугим локонам, созданным не раскаленной кочергой, а самой природой, завидовали все флорентийские женщины. Временами она бормотала что-то себе под нос на своем родном языке, совершенно не похожем ни на одно наречие, которое я когда-либо слышала.

Дзалумма присела в поклоне, после чего проводила приехавшего в дом. В то утро мама очень волновалась, наверное, из-за того, что астролог был самой известной личностью в городе и однажды, когда предсказатель Папы заболел, с ним даже советовался его святейшество. Мне велели не показываться взрослым на глаза; этот первый визит был строго деловым, а я могла отвлечь астролога своим появлением.

Я все-таки вышла из своей комнаты и на цыпочках прокралась до лестничной площадки, надеясь разобрать хоть что-нибудь из того, что происходило сейчас двумя этажами ниже. Но каменные стены были толстыми, а мама плотно закрыла дверь в гостиную — в общем, мне не удалось услышать даже приглушенных голосов.

Визит продлился недолго. Мама открыла дверь и позвала Дзалумму; до меня донеслись ее быстрые шаги по мраморному полу, затем прозвучал мужской голос.

Я ретировалась с лестницы и поспешила вернуться к окну, из которого можно было увидеть карету астролога.

Дзалумма вывела гостя из дома, а затем, оглянувшись по сторонам, передала ему какой-то маленький предмет, наверное, кошелек. Поначалу он отказывался, но Дзалумма горячо настаивала. После минутной нерешительности он сунул вещицу в карман, сел в карету и уехал.

Я предположила, что она заплатила ему за предсказание, хотя меня удивило, как такой человек согласился предсказывать рабыне. А может быть, мама просто забыла ему заплатить.

Возвращаясь в дом, Дзалумма случайно подняла глаза, и мы встретились с ней взглядами. Испугавшись, что меня застали за таким неприглядным занятием, я поспешила убраться к себе.

Дзалумма любила подразнить меня, когда мне случалось нашкодить; я ожидала, что и на сей раз, она поступит так же, но рабыня почему-то ни словом не обмолвилась об этом случае.

II

Через три дня астролог вновь нанес визит. Я опять наблюдала из окошка верхнего этажа, как он выходит из кареты и Дзалумма приветствует его. Я была взволнована: мама наконец-то согласилась позвать меня в нужный момент. Я решила, что она хочет пригладить неприятную правду.

На этот раз астролог продемонстрировал свое богатство, нарядившись в блестящую желтую тунику из шелкового дамаста, отделанную коричневым мехом куницы. Прежде чем войти в дом, он остановился и бросил украдкой какую-то фразу Дзалумме; она закрыла ладошкой рот, словно в шоке от услышанного. Тогда он явно задал ей вопрос. Она покачала головой и дотронулась до его локтя, видимо о чем-то прося. Предсказатель передал ей свернутые в трубочку листы и, выдернув руку, раздраженный, направился в дом. Рабыня дрожащими руками сунула свиток в карман, скрытый в складках юбки, после чего последовала за гостем.

Я покинула свой пост у окна и вышла на лестницу, где стояла и прислушивалась, нетерпеливо ожидая, когда меня позовут. Меня совершенно сбил с толку таинственный разговор между астрологом и рабыней.

Минут через пятнадцать я вздрогнула от неожиданности: внизу кто-то распахнул дверь с такой силой, что она грохнула о стену. Я подбежала к окну: астролог шел к своей карете один, его никто не провожал.

Приподняв юбки, я бросилась вниз по лестнице, благодаря судьбу за то, что на пути мне не попалась ни Дзалумма, ни мама. Запыхавшись, я подбежала к карете в ту секунду, когда астролог дал сигнал вознице трогать.

Я уцепилась за отполированную деревянную дверцу и взглянула на человека, сидящего в глубине кареты.

— Пожалуйста, постойте, — попросила я.

Он жестом велел вознице придержать лошадей и с кислой улыбкой уставился на меня; в то же время в его взгляде угадывалось любопытство и сострадание.

— Значит, ты и есть хозяйская дочь.

— Да.

Он внимательно оглядел меня.

— Я не стану участвовать в обмане. Поняла?

— Нет.

— Хм. Вижу, что не поняла. — Он помолчал, тщательно подбирая слова. — Твоя мать, мадонна Лукреция, сказала, что тебе потребовались мои услуги. Так?

— Да. — Я раскраснелась, боясь, что мое признание рассердит его еще больше.

— В таком случае ты заслуживаешь узнать хотя бы часть правды — ибо в этом доме всей правды тебе никогда не услышать. — Его высокомерное раздражение постепенно угасло, и он заговорил серьезным, мрачным тоном. — Гороскоп у тебя необычный — некоторые даже сказали бы, что он внушает беспокойство. Я отношусь к своему искусству очень серьезно, к тому же умею применять интуицию — и то и другое говорит мне, что ты угодила в водоворот насилия, крови и обмана. То, что начали другие, должна завершить ты.

Я сжалась от ужаса, но, когда ко мне вновь вернулся голос, решительно заявила:

— Не желаю иметь отношение к подобным вещам.

— Твоя стихия — огонь, — продолжал он. — Твой нрав горяч, как кузнечный горн, в котором выковывается меч правосудия. В расположении твоих звезд я разглядел акт насилия, который связан с твоим прошлым и будущим.

— Но я не способна причинить вред кому бы то ни было!

— Твоя судьба предопределена Всевышним. У Него свои причины так поступить с тобой.

Я хотела расспросить его подробнее, но астролог окликнул возницу, и пара прекрасных вороных унесла его прочь.

Я в растерянности побрела к дому. Случайно подняла взгляд и увидела, что из окна верхнего этажа на меня смотрит Дзалумма.

Когда я вошла к себе в спальню, рабыни там не было. Я просидела в комнате еще полчаса, и только потом меня позвала мама.

Она не покинула большой зал, где принимала астролога. Увидев меня, она улыбнулась, явно не подозревая о моем разговоре с гостем. В руке она держала несколько листов.

— Иди сюда, садись рядом, — весело сказала она. — Сейчас я все тебе расскажу о твоих звездах. Нам давно следовало бы составить для тебя гороскоп, поэтому я решила, что ты все-таки заслуживаешь новое платье. Сегодня отец отвезет тебя в город, чтобы ты выбрала ткань. Но о гороскопе, чур, молчок. Иначе он решит, что мы с тобой транжиры.

Я подошла к ней на негнущихся ногах, села, выпрямив спину, и крепко сцепила руки.

— Взгляни. — Мама разложила листы на коленях и ткнула пальцем в какую-то строчку, выведенную аккуратным почерком астролога. — Ты родилась под знаком Близнецов, значит, твоя стихия — воздух. В это время Рыбы были на подъеме, что означает воду. Твоя луна находится в знаке Овна — это огонь. А, кроме того, в твоем гороскопе много аспектов земли, так что все стихии отличным образом уравновешивают друг друга. Все это указывает на весьма счастливое будущее.

Пока она говорила, во мне вскипал гнев. Последние полчаса она занималась тем, что выдумывала, сочиняла для меня утешительную ложь. Астролог оказался прав: в этом доме не приходилось надеяться на правду.

— У тебя будет длинная хорошая жизнь, богатство и много детей, — продолжала мама. — И тебе не нужно беспокоиться, за кого выходить замуж, ведь расположение твоих звезд столь благоприятно к любому знаку…

Я не дала ей договорить.

— Нет, — сказала я. — По гороскопу у меня огненный знак. Моя жизнь будет отмечена предательством и кровью.

Мама резко вскочила; бумаги с ее колен разлетелись по полу.

— Дзалумма! — прошипела она, в глазах ее пылала ярость, какой я до сих пор в ней не замечала. — Она говорила с тобой?

— Я говорила с астрологом.

Это сразу успокоило маму, и ее лицо стало непроницаемым. Тщательно подбирая слова, она спросила:

— Что еще он тебе сказал?

— Больше ничего.

— Так это все?

— Все.

Она тяжело опустилась на стул, словно обессилев.

В гневе я даже не подумала, что моя добрая, любящая мама хотела всего лишь защитить меня от пугающих известий. Я вскочила со стула.

— Все, что ты до сих пор говорила, — ложь. Что еще ты от меня скрываешь?

Жестоко было бросать такие обвинения. Она взглянула на меня, словно сраженная ударом. Но я все равно повернулась и вышла из зала, а мама так и осталась сидеть, прижимая руку к сердцу.

Вскоре я заподозрила, что мама и Дзалумма серьезно повздорили. Всю жизнь они поддерживали очень теплые отношения, но после второго приезда астролога мама каждый раз, когда Дзалумма входила в комнату, напускала на себя неприступный вид. Она старательно избегала встречаться взглядом с рабыней и ограничивалась немногословными приказаниями. Дзалумма, в свою очередь, помрачнела и замкнулась в себе. Прошло несколько недель, прежде чем они вернулись к прежней дружбе.

О моем гороскопе мама со мной больше ни разу не заговаривала. Я не раз собиралась попросить Дзалумму отыскать бумаги, которые астролог оставил матери, и прочитать правду о своей судьбе. Но каждый раз меня удерживало чувство страха.

Я и без того знала больше, чем мне хотелось бы.

Но прошло еще два года, прежде чем я узнала о преступлении, с которым была неразрывно связана.

ЧАСТЬ I

26 АПРЕЛЯ 1478 ГОДА

III

В огромном холодном соборе Санта-Мария дель Фьоре перед алтарем стоял Бернардо Бандини Барончелли, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. Разумеется, ему это не удалось — как не удалось скрыть от Господа черноту своей души. Он в молитвенном жесте сложил ладони и поднес их к губам. Зашептал срывающимся голосом, моля об успехе рискованного темного дела, в которое оказался замешан, и о прощении в случае успеха.

«Я благочестивый человек. — Барончелли направил все мысли к Всевышнему. — Я всегда желал людям добра. Как же я в это ввязался?»

Ответа не последовало. Барончелли уставился на алтарь из темного дерева и золота. Сквозь витражные окна купола вниз струился утренний свет, отражаясь от золоченых фигур желтыми лучиками, в которых поблескивали пылинки. Это зрелище навеяло на него мысли о незапятнанном Эдеме. Конечно, Бог был там, но Барончелли ощущал не божественное присутствие, а только собственную порочность.

— Прости меня, Господи, самого несчастного грешника, — бормотал он.

Его тихая молитва смешивалась с сотнями других приглушенных молитв, звучавших под сводами кафедрального собора Святой Девы Марии с цветком лилии в руках, называемого горожанами попросту — Дуомо[2]. Это святилище, одно из самых больших в мире, было построено в форме латинского креста. Все сооружение венчало величайшее достижение архитектора Брунеллески — невероятный по своим размерам купол, казалось висящий в воздухе без опоры. Видимый в любой части города, оранжевый кирпичный купол магическим образом господствовал в небе и стал, подобно лилии, символом Флоренции. Он возносился так высоко, что когда Барончелли впервые его увидел, то подумал, что верхушка наверняка достигает Небесных Врат.

Но именно в это утро Барончелли пребывал в царстве, расположенном гораздо ниже. Хотя план вроде бы был настолько прост, что не предполагал никаких осечек, теперь, когда яркий рассвет обещал до боли чудесный день, заговорщика захлестнули дурные предчувствия и сожаление. Последнее чувство сопровождало его, чуть ли не всю жизнь: он родился в одном из самых богатых и знатных семейств города, но, достигнув преклонного возраста, промотал состояние и влез в долги. Кроме своего банковского дела, ничего другого он не знал, поэтому теперь стоял перед выбором: перевезти жену и детей в Неаполь, где просить помощи и покровительства у одного из богатых родственников — участь, с которой его прямодушная супруга, Джованна, никогда бы не примирилась, — или предложить свои услуги одному из двух самых значительных семейств Флоренции, державших банкирские дома: Медичи или Пацци.

Сначала он отправился к самым всесильным банкирам — к Медичи. Они его отвергли, чем он не переставал возмущаться. Зато их соперники, Пацци, приняли его в свою паству; именно по этой причине сегодня он стоял в первом ряду толпы молящихся, рядом со своим работодателем, Франческо де Пацци. Вместе с родным дядей, рыцарем мессером Якопо, Франческо руководил семейным делом в чужих странах. Это был маленький человечек с заостренными чертами лица и узкими глазками под темными, необычайно густыми бровями; рядом с высоким, представительным Барончелли он смотрелся как уродливый карлик. Через какое-то время Барончелли начал презирать Франческо еще больше, чем всех представителей семейства Медичи, ибо его начальник был склонен к вспышкам гнева и часто, не стесняясь в выражениях, напоминал Барончелли колкими словами о его банкротстве.

Чтобы обеспечить семью, Барончелли был вынужден улыбаться, когда оба Пацци — и мессер Якопо, и юный Франческо — оскорбляли его и обращались с ним как с простолюдином, хотя на самом деле он не уступал им в знатности. Поэтому, когда возникла мысль о заговоре, Барончелли оказался перед выбором: рискнуть головой и признаться во всем семейству Медичи или позволить семейству Пацци сделать из него соучастника и добиться тем самым места в новом правительстве.

Сейчас, когда он просил у Бога прощения, он ощущал правым плечом теплое дыхание такого же заговорщика, как он. Человек, молившийся за его спиной, был одет в джутовую робу кающегося грешника.

Слева от Барончелли беспокойно ерзал Франческо и все бросал взгляды вправо, мимо своего работника. Барончелли проследил за его взглядом: оказалось, что Франческо все время смотрел на Лоренцо де Медичи, который в свои двадцать девять лет и был фактическим правителем Флоренции. Номинально Флоренцией правила синьория, совет из восьми приоров и главы городского магистрата, гонфалоньера справедливости[3]; всех этих людей выбирали среди знатных семейств Флоренции. Предположительно выборы проходили справедливо, но что любопытно — большинство избранных неизменно проявляли лояльность к Лоренцо, а гонфалоньер находился в полном его подчинении.

Франческо де Пацци был некрасив, но Лоренцо превзошел его в уродстве. Облик высокого и мускулистого человека, заметного в толпе, портило редкое по своей непривлекательности лицо. Длинный заостренный нос заканчивался вздернутым и свернутым набок кончиком, плоская переносица заставляла Лоренцо заметно гундосить. Нижняя челюсть так сильно выпирала, что, когда он входил в комнату, подбородок его опережал. Это отталкивающее лицо обрамляли темные волосы, закрывавшие уши.

Лоренцо стоял в ожидании мессы; рядом с ним находился его верный друг и работник Франческо Нори, а по другую руку — архиепископ Пизы, Франческо Сальвиати. Несмотря на недостатки внешности, Лоренцо излучал достоинство и самообладание. В темных, слегка навыкате глазах угадывалась необычайная проницательность. Даже в окружении врагов Лоренцо казался спокойным. Сальвиати, родственник Пацци, не был для Лоренцо другом, хотя здоровались они приветливо; старший брат Медичи яростно возражал против назначения Сальвиати архиепископом Пизы и просил у Папы Сикста назначить вместо него ставленника Медичи. Папа не обратил внимания на просьбу Лоренцо, а затем, вопреки традиции, просуществовавшей несколько поколений, отказался от услуг Медичи в качестве банкиров и начал вести дела с Пацци, чем нанес жестокое оскорбление Лоренцо.

Тем не менее, сегодня Лоренцо принял единственного племянника Папы, семнадцатилетнего кардинала Риарио, как почетного гостя. После мессы в главном соборе Лоренцо собирался сопроводить молодого кардинала на пир, устроенный во дворце Медичи, а затем продемонстрировать ему собранную Медичи знаменитую коллекцию произведений искусства. А пока он стоял рядом с Сальвиати и Риарио и время от времени кивал в ответ на их редкие, произнесенные шепотом фразы.

«Улыбаются, а сами затачивают мечи», — подумал Барончелли.

Неброско одетый в простую тунику из серо-голубого шелка, Лоренцо и не подозревал, что через два ряда за его спиной стоят двое священников, облаченных в черные сутаны. Один из них был домашний учитель семейства Пацци, юноша, которого Барончелли знал только по имени — Стефано; рядом с ним стоял мужчина постарше, Антонио да Вольтерра. Барончелли успел перехватить взгляд Вольтерры, когда эти двое только входили в церковь, и тут же отвел глаза; во взоре священника кипела та же ярость, которую Барончелли подметил у кающегося грешника. Вольтерра, присутствовавший на всех тайных встречах, тоже горячо обличал любовь Медичи «ко всему языческому», говоря, что семейство «погубило город» своим растленным искусством.

Как и остальные заговорщики, Барончелли знал, что ни пиру, ни осмотру коллекции не суждено состояться. Грядущее событие должно было навсегда изменить политическое лицо Флоренции.

За его спиной кающийся грешник начал переминаться с ноги на ногу, а затем со вздохом произнес то, что было понятно только Барончелли. Слова грешника заглушал капюшон, надвинутый на лицо, чтобы скрыть его. Барончелли с самого начала был против участия этого человека в убийстве — с какой стати они должны ему доверять? Чем меньше участников, тем лучше… Но Франческо, как всегда, отмахнулся от его мнения.

— Где Джулиано? — раздался шепот из-под капюшона.

Джулиано де Медичи, младший брат, был настолько же красив, насколько уродлив Лоренцо. Его прозвали любимцем Флоренции — такой он был красавчик; говорили, что вслед ему вздыхали не только женщины, но и мужчины. Заговорщики не могли довольствоваться только одним братом, явившимся в собор. Им нужны были оба — иначе пришлось бы все отменить.

Барончелли бросил взгляд через плечо на скрытое капюшоном лицо сообщника и ничего не сказал. Не нравился ему кающийся грешник; этот тип исподволь вносил во все действо столько праведного религиозного фанатизма, причем такого заразительного, что даже сугубо приземленный Франческо начал верить, что сегодня они совершат дело, угодное Богу.

Но Барончелли-то знал, что Бог здесь ни при чем; это был акт, порожденный ревностью и амбициями.

По другую его руку шипел Франческо де Пацци:

— Что такое? Что он сказал?

Барончелли нагнулся и прошептал в миниатюрное ухо своего благодетеля:

— Где Джулиано?

По лицу Франческо он заметил, как тот пытается подавить страх. Барончелли разделял его опасения. Теперь, когда Лоренцо со своим гостем кардиналом заняли предназначенные им места, вот-вот должна была начаться месса; если Джулиано не появится в ближайшие минуты, весь план рухнет. Слишком высока была ставка, слишком велик риск; слишком большое количество людей вовлечено в заговор, слишком много языков могло развязаться и вызвать толки. Уже сейчас мессер Якопо во главе небольшого отряда из пятидесяти перуджианцев-наемников поджидает, когда прозвучит сигнал церковного колокола. С первым звоном он должен захватить правительственный дворец и поднять народ против Лоренцо.

Кающийся грешник протолкнулся вперед и остановился почти вровень с Барончелли, после чего задрал голову и уставился вверх, туда, где прямо над огромным алтарем завис на головокружительной высоте массивный купол. Капюшон из мешковины немного соскользнул назад, открыв профиль. На мгновение лицо грешника исказила гримаса такой ненависти и отвращения, что Барончелли невольно отшатнулся.

Постепенно взгляд грешника смягчился, по лицу его разлился блаженный экстаз, словно он видел самого Господа, а не обшитый гладким мрамором скругленный свод. Франческо тоже обратил внимание на прихожанина в мешковине и теперь взирал на него, как на оракула, готового произнести первое слово. И оно последовало.

— Он все еще в постели.

Тут заговорщик пришел в себя и тщательно надвинул обратно капюшон, вновь скрыв свое лицо.

Франческо вцепился в локоть Барончелли и опять зашипел:

— Мы немедленно должны отправиться во дворец Медичи!

Улыбаясь, Франческо потащил Барончелли за собой, уводя в сторону от растерянного Лоренцо де Медичи и немногочисленной флорентийской знати, составлявшей первый ряд молящихся. Они не воспользовались ближайшим северным порталом, выходившим на виа де Серви, так как их уход, скорее всего, привлек бы внимание Лоренцо.

Вместо этого парочка двинулась по крайнему нефу, проходившему по всей длине огромного храма — мимо коричневых каменных колонн шириной в четыре человеческих корпуса, связанных высокими белыми арками, обрамлявшими огромные витражи. Франческо напустил на себя благожелательный вид, минуя одного знакомого за другим в первых нескольких рядах и кивая каждому в знак приветствия. Барончелли, двигавшийся как в тумане, тоже старался бормотать приветствия тем, кого знал, но Франческо тащил его за собой с такой скоростью, что он едва успевал переводить дыхание.

Сотни лиц, сотни тел. Без людей собор казался бы сооружением, не имеющим границ; но в этот день, пятое воскресенье после Пасхи, забитый до отказа, он стал тесным и душным. В каждом повернутом к нему лице Барончелли чудилось подозрение.

Первая группа прихожан, которую они миновали, состояла из флорентийской знати: мужчины и женщины в блестящих роскошных одеяниях из отороченной мехом парчи и бархата, утяжеленных золотом и драгоценными камнями. От мужчин пахло розмариновой и лавандовой водой, аромат ее смешивался с более летучим запахом розового масла, которым пользовались женщины, во все эти благоухания вплетались нотки дыма и ладана от алтаря.

Франческо быстро перебирал ногами в бархатных туфлях, двигаясь по мозаичному мраморному полу; миновав аристократию, он вновь посуровел. Запах лаванды усилился, когда эти двое шли мимо рядов мужчин и женщин, одетых в шелка и тонкую шерсть, изредка украшенную золотой и серебряной нитью и даже отдельными бриллиантиками. Сохраняя строгость на лице, Франческо раз или два кивнул своим деловым партнерам ниже его по рангу. Барончелли с трудом дышал; глядя на мелькающие перед ним лица сотен невольных свидетелей грядущего события, он не мог подавить растущую панику.

Но Франческо не замедлил шага. Когда они проходили мимо купцов средней руки, кузнецов и пекарей, художников с подмастерьями, аромат трав уступил место запаху пота, а тонкие ткани — грубо сотканной шерсти и шелку. В последних рядах стояли бедняки: чесальщики шерсти, неспособные приглушить свой неуемный кашель, и красильщики тканей с пятнами темной краски на руках. Одеты они были в лохмотья, и пахло от них не духами, а потом и нечистотами. Оба, и Франческо, и Барончелли, невольно зажали себе носы.

Наконец они добрались до огромных распахнутых дверей. Барончелли, всхлипнув, вдохнул полной грудью.

— Не время трусить! — бросил Франческо и потащил его на улицу, мимо попрошаек, расположившихся на церковной лестнице, мимо высокой, изящной колокольни, оставшейся слева.

Они пересекли огромную открытую площадь, пройдя восьмигранный баптистерий Сан-Джованни, казавшийся совсем маленьким рядом с собором. Соблазн перейти на бег был велик, но чересчур опасен, хотя они по-прежнему поддерживали темп, не позволявший Барончелли как следует дышать. После сумеречного собора солнечный свет ослеплял. День обещал быть чудесным, безоблачным, но заговорщику Барончелли он все равно казался зловещим.

Они направлялись на север, на виа Ларга, которую иногда называли улицей Медичи. Невозможно было ступить на ее потертые плиты и не ощутить при этом, какой железной хваткой держал Лоренцо весь город. На широкой улице располагались дворцы его сторонников: Микелоццо, семейного архитектора, Анджело Полициано, поэта и всеобщего любимца. Чуть дальше, в стороне, возвышались церковь и монастырь Сан-Марко. Козимо, приходившийся Лоренцо дедом, в свое время перестроил разваливающийся собор и основал знаменитую монастырскую библиотеку; в ответ монахи-доминиканцы в знак почитания выделили ему отдельную келью, куда он мог удаляться для размышлений.

Козимо даже приобрел сады возле монастыря, а позже Лоренцо преобразовал их в сад скульптуры, роскошную учебную площадку для молодых архитекторов и художников.

Барончелли со своим сообщником подошли к перекрестку с виа де Гори, где купол старейшего флорентийского собора Сан-Лоренцо закрывал собой почти все небо. Этот собор тоже подвергся разрушению, а Козимо с помощью Микелоццо и Брунеллески восстановил его былое величие. Теперь там покоились его кости под мраморной гробницей, установленной перед высоким алтарем.

Наконец эти двое приблизились к своей цели: показалась прямоугольная серая громадина дворца Медичи, строгая и суровая, как крепость, — архитектору Микелоццо было наказано построить дом без изощренных украшений, дабы не вызвать подозрения, что Медичи якобы считают себя выше простых горожан. Тем не менее, в скромном по виду здании угадывалось достаточно величия, чтобы приглашать туда королей и принцев; в большом зале дворца некогда обедал французский король Карл VII.

Барончелли вдруг поразило, что дворец напоминает своего теперешнего владельца: первый этаж сложили из грубоколотого неотесанного камня, второй построили из ровного кирпича, а третий возвели из идеально гладкого камня, увенчанного нависающим карнизом. Лицо, которое Лоренцо показывал миру, выглядело таким же гладким, зато суть этого человека, его душа, была грубой и холодной; он не погнушался бы ничем, чтобы удержать власть над городом.

Заговорщикам понадобилось четыре минуты, чтобы дойти до дворца Медичи, занявшего весь угол на пересечении виа Ларга и Гори. Эти четыре минуты прошли как четыре часа; и в то же время промелькнули так быстро, что Барончелли даже не мог вспомнить, как шел по улице.

К южной оконечности здания, той, что ближе к собору, примыкали лоджии, крытые от непогоды и достаточно широкие, чтобы дарить тень. Здесь жители Флоренции могли встречаться и беседовать между собой, здесь они часто видели Лоренцо или Джулиано; множество сделок заключалось под этим каменным потолком.

В это воскресное утро почти все горожане собрались на мессе; в лоджиях задержались всего лишь двое, о чем-то тихо беседуя. Один из них — в шерстяном плаще, какие обычно носили купцы, — обернулся и бросил хмурый взгляд на Барончелли, а тот втянул голову в плечи, испугавшись, что его узнают и запомнят.

Пройдя еще несколько шагов, заговорщики остановились у массивных, обитых медью дверей палаццо — главного входа с виа Ларга. Франческо решительно забарабанил по металлу; его усилия были в конце концов вознаграждены появлением слуги, который провел их на великолепный двор.

Так начались муки ожидания, пока позовут Джулиано. Не находись в тот момент Барончелли в тисках страха, он, возможно, полюбовался бы окружавшей его картиной. В каждом углу двора стояло по огромной каменной колонне, соединенной с остальными колоннами грациозными арками. Поверху проходил фриз, украшенный медальонами, языческие мотивы которых чередовались с гербом Медичи.

Знаменитые семь шаров, palle, были расположены так, что подозрительно напоминали корону. Послушать Лоренцо, так эти palle символизировали отверстия в щите одного из рыцарей Карла Великого, храброго Аверардо, победившего свирепого великана. Карл Великий был настолько поражен этой победой, что позволил Аверардо создать себе герб из побывавшего в битве щита. Медичи объявили храброго рыцаря своим предком, и семейство владело этим гербом в течение многих веков. Клич «Palle! Palle! Palle!» собирал людей под знамена Медичи. А о Козимо Старшем говорили, что он метил своим гербом даже отхожие места в монастыре.

Барончелли отсутствующим взглядом скользил по медальонам. На одном была изображена Афина, защищавшая город, названный в ее честь; сюжет другого медальона рассказывал об Икаре, взмывшем под небеса.

Потом он опустил взгляд на центральное украшение двора, бронзовую фигуру Давида, выполненную Донателло. Скульптура всегда поражала Барончелли своей женственностью. Из-под соломенной шляпы пастуха выбивались длинные локоны; обнаженное округлое тело было напрочь лишено мужской мускулистости. Одна рука, согнутая в локте, покоилась на бедре совсем по-девичьи.

Однако в этот день Барончелли составил совершенно другое впечатление о скульптуре. Он разглядел холодность взгляда Давида, смотревшего на голову поверженного Голиафа; он увидел, насколько остр огромный меч в правой руке юноши.

«Какая роль уготована мне сегодня? — подумал Барончелли. — Давида или Голиафа?»

Рядом с ним расхаживал Франческо де Пацци, сцепив руки за спиной и устремив свои маленькие глазки вниз, на отполированный мрамор. «Джулиано лучше бы не медлить, — подумал Барончелли, — иначе Франческо начнет изрыгать проклятия вслух».

Но Джулиано все не появлялся. Вернулся слуга, миловидный юноша, всего лишь винтик хорошо отлаженного механизма, каковым являлся дом Медичи; на лице молодого человека застыла отрепетированная маска сочувствия.

— Господа, простите меня. Мне очень неприятно сообщать вам, что хозяин сегодня неважно себя чувствует и потому не может принять гостей.

Франческо едва успел скрыть тревогу под показной веселостью.

— Прошу объяснить мессеру Джулиано, что дело весьма срочное. — Он доверительно понизил тон, словно собираясь сообщить слуге тайну. — Сегодняшний завтрак, видишь ли, устроен в честь молодого кардинала Риарио, и тот будет чрезвычайно разочарован, если младший Медичи не сядет за стол. Кардинал сейчас вместе с мессером Лоренцо находится в соборе. Он спрашивал о твоем хозяине. Из-за него отложили начало мессы, и боюсь, что если мессер Джулиано не пойдет сейчас же с нами, кардинал оскорбится. Мы ведь не хотим, чтобы он по возвращении в Рим сообщил об этом своему дяде, его святейшеству…

Слуга любезно закивал, его лицо выражало легкую тревогу. И все же Барончелли чувствовал, что им не удалось до конца убедить слугу и тот пока не знает, стоит ли еще раз беспокоить хозяина. Франческо почувствовал то же самое, ибо начал наседать.

— Мы здесь по воле мессера Лоренцо, который просит брата незамедлительно прийти, так как мы все ждем…

Юноша вздернул подбородок, давая понять, что вполне сознает важность дела.

— Я передам ваши слова хозяину, не сомневайтесь. Когда слуга повернулся, чтобы уйти, Барончелли уставился на своего сообщника, поражаясь его двуличности.

Вскоре на мраморной лестнице, спускавшейся в сад, раздались шаги, и через несколько секунд перед гостями предстал Джулиано де Медичи. Насколько не идеальна была внешность старшего брата, настолько безукоризненно выглядел младший. Нос хотя и крупный, но прямой, с красиво скругленным кончиком, подбородок волевой; глаза большие, золотисто-карие, в обрамлении длинных ресниц, на зависть всем флорентийкам. Изящные, красивой формы губы, ровные белые зубы, густые вьющиеся волосы, разделенные пробором посредине и зачесанные назад, чтобы не закрывать красивого лица.

Судьба была благосклонна к двадцатичетырехлетнему Джулиано; он мог похвастаться молодостью, живостью, красотой лица и голоса. Тем не менее, его природная доброта и чувствительность никогда бы не позволили ему унизить или оскорбить другого человека. В его обществе любой чувствовал себя легко. И флорентийцы любили этого веселого, щедрого юношу. Пусть он не обладал теми качествами, которые позволили его брату стать блестящим политиком, он был достаточно умен, чтобы использовать свои другие преимущества и завоевать расположение общества. В случае смерти Лоренцо Джулиано без труда принял бы бразды правления.

За последние несколько недель Барончелли изо всех сил старался внушить самому себе презрение к этому человеку, но у него ничего не вышло.

Этим утром слабые лучи солнца, тронувшие основания колонн, высветили начавшую меркнуть красоту Джулиано. Он вышел к ранним гостям с нечесаными волосами, в наспех наброшенной одежде, с налитыми кровью глазами. Впервые на памяти Барончелли юноша не улыбался. Он двигался медленно, как человек, отягощенный массивными латами. «Икар, — подумал Барончелли. — Он воспарил чересчур высоко, а теперь упал, опалив крылья, на землю».

Джулиано заговорил, его мелодичный голос сегодня звучал хрипло.

— Добрый день, господа. Насколько я понял, кардинал Риарио оскорблен моим отсутствием на мессе.

Барончелли вдруг стало трудно дышать, и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Джулиано выглядел как смиренный агнец на заклании. «Он знает. Этого не может быть. И все же… он знает…»

— Простите, что побеспокоили вас, — произнес Франческо де Пацци, виновато сложив руки. — Мы явились по воле мессера Лоренцо…

Джулиано вздохнул.

— Понимаю. Бог свидетель, мы должны делать все, чтобы Лоренцо был доволен. — На секунду он стал прежним, а затем добавил с самой искренней тревогой: — Я только надеюсь, еще не слишком поздно убедить кардинала, что я отношусь к нему с величайшим почтением.

— Да, — неторопливо произнес Барончелли. — Мы все надеемся, что еще не слишком поздно. Месса уже началась.

— Так идемте же! — Джулиано махнул рукой, приглашая двинуться к выходу.

Когда он поднял руку, Барончелли заметил, что младший Медичи, одеваясь в спешке, забыл нацепить меч.

Все трое вышли из дворца на залитую ярким солнцем улицу.

Хмурый человек, поджидавший в лоджии, бросил взгляд на Джулиано, когда тот проходил мимо.

— Мессер Джулиано, — окликнул он юношу. — На одно слово, это очень важно.

Джулиано оглянулся и, видимо, узнал человека.

— Кардинал, — нервно напомнил Франческо, после чего сам обратился к незнакомцу: — Любезный, мессер Джулиано опаздывает на важную встречу и просит отнестись к этому с пониманием. — С этими словами он взял Джулиано за руку и потащил за собой по виа Ларга.

Барончелли не отставал. Его удивляло лишь то, что руки больше не дрожали, сердце перестало бешено колотиться и дыхание восстановилось, хотя страх до сих пор его не покинул. Более того, они с Франческо все время шутили, пересмеивались, изображая хороших приятелей, чтобы развеселить своего спутника. Джулиано слабо улыбался в ответ на их усилия, но продолжал с трудом переставлять ноги, так что заговорщикам пришлось затеять игривую возню и попеременно то толкать его, то тянуть за собой.

— Мы не должны заставлять кардинала ждать, — по крайней мере трижды повторил Барончелли.

— Признайтесь, любезный Джулиано, — сказал Франческо, хватая своего Юного шурина за рукав, что заставляет вас так вздыхать. Неужели ваше сердце украла какая-нибудь недостойная девица?

Джулиано потупился и покачал головой — не в ответ на вопрос, а скорее показывая, что не желает это обсуждать. Франческо не стал настаивать. Тем не менее, он не замедлил шага, и уже через несколько минут они оказались у центрального входа в Дуомо.

Барончелли замешкался. Ему не давала покоя мысль, что Джулиано двигался очень медленно, словно в тяжелых латах. С наигранной импульсивностью он схватил юного Медичи и заключил в крепкие объятия.

— Дружище, — сказал он, — меня волнует, что вы так страдаете. Чем мы можем вас развеселить?

Джулиано снова вымученно улыбнулся и слабо покачал головой.

— Ничем, любезный Бернардо. Ничем. И последовал за Франческо в собор. Барончелли тем временем успокоился хотя бы по одному поводу: под туникой у Джулиано не было кирасы.

IV

В то апрельское утро перед Джулиано стояла ужасная дилемма: ему предстояло разбить сердце одному из двух людей, которых он любил больше всех на свете. Одно сердце принадлежало его брату, Лоренцо, другое — женщине.

Джулиано хоть и был молод, познал многих женщин. Его прежняя возлюбленная, Симонетта Каттанео, жена Марко Веспуччи, считалась первой красавицей Флоренции, пока два года тому назад ее не настигла смерть. Симонетту он выбрал за внешность: изящная блондинка с копной вьющихся золотистых волос, спадавших ниже пояса. Она была так прелестна, что даже в могилу ее понесли с неприкрытым лицом. Из уважения к ее мужу и семье Джулиано наблюдал за похоронами издали, но плакал вместе со всеми.

Даже в ту пору он не отличался постоянством. Развлекался с другими женщинами, иногда бражничал со шлюхами.

Сейчас, впервые в жизни, Джулиано стремился к одной-единственной женщине — Анне. Разумеется, она была красива, но его очаровали ее ум, жизнелюбие и безграничная доброта. Он узнал ее постепенно, общаясь с ней на праздниках и приемах. Она никогда не флиртовала, даже не пыталась завоевать его расположение; более того, она делала все возможное, чтобы отвадить его от себя. Но ни одна из флорентийских аристократок, соперничавших друг с другом и добивавшихся его внимания, не могла с ней сравниться. Симонетта была скучна; Анна обладала святой поэтической душой.

Ее благородство заставило Джулиано посмотреть на свою былую жизнь другими глазами. Он счел прошлые годы отвратительными, покинул всех остальных женщин и искал теперь только общества Анны, стремился доставить удовольствие одной ей. Стоило ему бросить на нее взгляд, и он тут же готов был молить ее о прощении за свои прошлые плотские грехи. Он жаждал ее благосклонности больше, чем Господней благодати.

Ему показалось, что произошло чудо, когда она, в конце концов, призналась в своих чувствах. Она сказала, что Господь создал их друг для друга, но почему-то жестоко пошутил, отдав ее другому мужчине.

Анна страстно любила его, но ее чистота и порядочность победили. Она принадлежала другому мужчине и отказывалась его предать. Она открыла свои чувства Джулиано, но когда тот подстерег ее в укромном углу во время карнавала, устроенного в доме брата, и начал молить о любви, она решительно его отвергла. «Долг, — сказала она, — ответственность». Она говорила совсем как Лоренцо, который всегда настаивал, чтобы брат заключил выгодный союз и женился на женщине, которая смогла бы еще больше укрепить положение семьи.

Джулиано, привыкший получать все, что хотел, попытался добиться своего хитростью. Он начал молить женщину хотя бы прийти к нему на тайное свидание — просто чтобы выслушать. Поначалу она уклонялась, но потом согласилась. Они встретились один раз, в апартаментах первого этажа во дворце Медичи. Она не смогла сопротивляться его объятиям и поцелуям, но большего не позволила. Он предложил ей покинуть Флоренцию, убежать вместе с ним, но она отказалась.

— Он знает. — В ее голосе звучала мучительная боль. — Понимаешь? Он знает, и я не могу больше причинять ему страдания.

Джулиано был настроен твердо. Если он что решил, то ни Господь, ни светские условности не могли заставить его хотя бы задуматься. Ради Анны он без колебаний мог отвергнуть перспективу выгодного брака; ради Анны он был готов вынести неодобрение церкви, даже отлучение и проклятие.

И тогда он нашел убедительный довод: она отправится с ним в Рим и поселится на семейной вилле. У всех Медичи были прочные связи с Папой; Джулиано добьется для Анны аннулирования брака, потом они поженятся, и у них родятся дети.

Она поднесла руки к губам, как будто не давая вырваться крику боли. Но в глазах ее, полных слез, Джулиано прочел не только горе — он увидел искру надежды.

— Не знаю, не знаю, — бормотала она.

Он позволил ей вернуться к мужу, чтобы принять решение.

На следующий день он отправился к Лоренцо. Проснулся он рано и больше не заснул. Было темно — до рассвета еще добрых два часа, — но он не удивился, заметив свет в покоях брата. Лоренцо сидел за письменным столом, подперев щеку рукой, и хмуро читал письмо, которое поднес к самой лампе.

Обычно Лоренцо поднял бы на Джулиано глаза, убрал с лица хмурость и поздоровался бы с улыбкой; в этот день, однако, он был совершенно не в духе. Приветствия не последовало; Лоренцо лишь бросил на брата взгляд и снова принялся читать письмо. Видимо, его содержание и было причиной дурного настроения.

Временами Лоренцо бывал безумно упрям, придавал чрезмерное значение внешнему виду, проявлял холодный расчет, если дело касалось политики, и даже становился диктатором, если речь шла о том, как Джулиано должен себя вести и с кем ему следует водить дружбу. В то же время он мог быть необыкновенно щедрым, снисходительным и чутким к желаниям младшего брата. Хотя Джулиано никогда не стремился к власти, Лоренцо непременно делился с ним своими соображениями по поводу любого политического события. Не вызывало сомнения, что Лоренцо глубоко любил брата и с радостью разделил бы с ним власть над городом, если бы Джулиано когда-нибудь проявил хоть какой-то интерес.

Лоренцо тяжело пережил потерю отца и был вынужден наследовать его власть в совсем юном возрасте. Правда, у него был талант повелевать другими, но Джулиано видел, что властолюбие забирает у брата силы. Спустя девять лет сказалось напряжение. На лбу появились морщины, под глазами пролегли тени.

Отчасти Лоренцо наслаждался властью и влиянием, которое не переставало расти, ведь у банка Медичи теперь были филиалы в Риме, Брюгге, в большинстве крупных городов Европы. С другой стороны, его часто утомляли требования играть роль великого учителя и всеобщего наставника. Временами он жаловался: «Ну, хоть бы один горожанин женился, не прося моего благословения». Он не преувеличивал. Взять хотя бы последнюю неделю — из сельской Тосканы пришло письмо от прихожан местной церкви с нижайшей просьбой дать им совет: отцы церкви решили заказать статую одного святого, теперь два скульптора добивались этого заказа. Не соблаговолит ли Великий Лоренцо высказать свое мнение? Подобные послания каждый день приходили пачками; Лоренцо вставал затемно и отвечал на каждое собственноручно. Он заботился о Флоренции, как о капризном дитяти, и каждую минуту посвящал тому, чтобы упрочить ее процветание в интересах семейства Медичи.

Но он прекрасно понимал, что любили не его самого, а благие дела, которые он мог совершить. Только Джулиано искренне обожал собственного брата, принимая его таким, каков он был. Только Джулиано старался отвлечь Лоренцо от дел; только Джулиано мог его рассмешить. За это Лоренцо любил его безоглядно.

Этой вот безоглядной любви Джулиано и опасался.

Сейчас, глядя на задумавшегося брата, Джулиано расправил плечи и прокашлялся.

— Я уезжаю в Рим, — объявил он довольно громко. Лоренцо взглянул на него, вскинув брови, но сам даже не шевельнулся.

— Развлечься или по делу, о котором я не знаю?

— Я еду с женщиной.

Лоренцо вздохнул и перестал хмуриться.

— Тогда повеселись, как следует и вспоминай, как я здесь страдаю.

— Я еду с мадонной Анной, — сказал Джулиано. Лоренцо резко вскинул голову.

— Ты шутишь, — произнес он своим обычным голосом, но, вглядевшись повнимательнее в Джулиано, изменился в лице. — Наверняка ты шутишь. — Его голос упал до шепота. — Это глупо… Джулиано, она из хорошей семьи. Кроме того, она ведь замужем.

Джулиано не дрогнул.

— Я люблю ее. Без нее мне не жить. Я просил Анну навсегда уехать со мной в Рим.

Глаза Лоренцо расширились от удивления, он уронил письмо на пол и даже не подумал поднять.

— Джулиано… Иногда наши сердца уводят нас на неверную дорогу. Ты захвачен чувством. Верь мне, я понимаю. Скоро все пройдет. Дай себе недели две подумать хорошенько.

Отеческий снисходительный тон Лоренцо лишь укрепил Джулиано в его решении.

— Я уже велел подготовить карету и отослал слугам на виллу письмо, чтобы они нас ждали. Мы будем добиваться признания ее брака недействительным, — сказал он. — Я говорю серьезно. Я хочу жениться на Анне. Хочу, чтобы она родила мне детей.

Лоренцо откинулся на спинку кресла и уставился на брата, словно пытаясь решить, не хитрит ли он. Убедившись, что Джулиано говорит серьезно, Лоренцо горестно хохотнул.

— Аннулирование брака? В порядке любезности от нашего хорошего друга Папы Сикста, надо полагать? Да он скорее вышлет нас из Италии. — Лоренцо отодвинулся от стола, поднялся и шагнул к брату, слегка смягчившись. — Все это фантазии, Джулиано. Я понимаю, она чудная женщина, но… Она давно замужем. Даже если бы мне удалось добиться расторжения ее брака, все равно был бы скандал. Флоренция никогда бы этого не приняла.

Рука Лоренцо потянулась к плечу брата в примирительном жесте, но тот попятился.

— Мне не важно, примет нас Флоренция или нет. Если придется, мы останемся в Риме.

Лоренцо разочарованно вздохнул.

— Расторжения брака от Сикста ты не добьешься. Оставь свои романтические идеалы. Если не можешь жить без нее, то будь с ней — но ради Бога, пусть все остается в тайне.

Джулиано вспыхнул.

— Как ты можешь такое говорить? Ты ведь знаешь Анну, знаешь, что она никогда не снизойдет до обмана. И если я не могу быть с ней, то никакая другая женщина мне не нужна. С этой минуты можешь прекратить все свои хлопоты по устройству моего брака. Если мне нельзя жениться на ней…

Он еще не закончил речь, а уже понял, что его доводы не подействовали. В глазах Лоренцо вспыхнул особый огонек — яростный и жестокий, граничащий с безумством, — огонек, заставивший Джулиано подумать, что его старший брат способен на злодейство. До сих пор он редко видел этот огонь в глазах Лоренцо — и ни разу еще он не был направлен на него, — поэтому сейчас Джулиано почувствовал цепенящий страх.

— И что ты сделаешь? Вообще откажешься жениться? — Лоренцо энергично тряхнул головой, его голос зазвучал громче. — У тебя есть долг, обязательства перед семьей. Думаешь, тебе можно, повинуясь прихоти, отправиться в Рим и наплодить там целый выводок бастардов? Ты готов запятнать нас своим отречением от церкви? Потому что так и случится — причем с вами обоими! Сикст не расположен, проявлять по отношению к нам щедрость души.

Джулиано промолчал; его щеки и шея пылали огнем. Идя сюда, он ожидал не меньшего, хотя надеялся на большее.

Лоренцо продолжал; еще минуту назад он готов был примирительно опустить руку на плечо брата, но теперь гневно тыкал в него пальцем.

— Ты хотя бы представляешь, что будет с Анной? Как станут называть ее люди? Она порядочная, хорошая женщина. Неужели ты, в самом деле, готов ее погубить? Ну, отвезешь ты ее в Рим, но ведь скоро она тебе надоест. Тебе захочется вернуться домой, во Флоренцию. И что останется делать ей?

Гневные слова уже готовы были сорваться с языка Джулиано. Ему хотелось бросить в лицо Лоренцо, что, хотя тот и женился на карге, лично он, Джулиано, предпочел бы умереть, чем жить в несчастном браке без любви, и он никогда бы не снизошел до того, чтобы завести детей с женщиной, которую презирает. Но Джулиано продолжал молчать. Хватит с него несчастий. Не было никакого смысла заставлять и Лоренцо страдать.

— Ты никогда так не поступишь, — прорычал Лоренцо. — Уверен, к тебе вернется благоразумие.

Джулиано смерил его долгим взглядом.

— Я люблю тебя, Лоренцо, — тихо произнес он, — но я все равно уезжаю.

Он повернулся и двинулся к двери.

— Уедешь с ней и можешь забыть, что я твой брат, — раздалась угроза за его спиной. — И не думай, что я шучу, Джулиано. Я больше не буду иметь с тобой никаких дел. Уедешь с ней — и больше меня не увидишь.

Джулиано бросил взгляд через плечо на Лоренцо и неожиданно испугался. Они со старшим братом никогда не шутили, когда речь шла о важных вещах, — и ни одного нельзя было переубедить, если он принимал решение.

— Прошу, не заставляй меня делать выбор. — Лоренцо вздернул подбородок, взгляд его был холоден.

— Тебе придется его сделать.

Позже, тем же вечером, Джулиано поджидал на первом этаже дворца Лоренцо, когда наступит час свидания с Анной. Весь день он размышлял над словами брата о том, что она погибнет, если отправится в Рим. Впервые он позволил себе задуматься, что станет с жизнью любимой женщины, если Папа откажется расторгнуть ее брак.

Она познает позор, порицание, будет вынуждена отречься от семьи, друзей, родного города. Ее детей будут называть ублюдками и откажут им в наследстве семейства Медичи.

Нет, все-таки он повел себя эгоистично. Когда делал предложение Анне, думал только о себе. Слишком легковесно говорил о расторжении брака, надеясь тем самым склонить ее к отъезду с ним. До этой минуты он не думал, что она может отказаться от его предложения; такое решение было бы слишком для него болезненным. Теперь он, однако, понял, что оно могло бы избавить его от мучительного выбора.

Но когда он направился к двери и взглянул на Анну в гаснущем свете, то сразу понял, что его выбор был сделан давным-давно, в ту минуту, когда он отдал свое сердце этой женщине. Ее глаза, лицо, весь облик излучали радость; она сияла даже в этих тенистых сумерках. Все движения, еще недавно такие медленные, словно она жила под грузом несчастий, вдруг стали легкими и живыми. Изящный наклон головы, когда она подняла на него глаза, легкая улыбка, тронувшая ее губы, грация, с которой она приподняла юбки и бросилась к нему, лучше всяких слов послужили ответом.

Одно ее присутствие вдохнуло в него такую надежду, что он быстро подошел к ней, обнял и позволил себе забыться. В ту же секунду Джулиано понял, что не в силах ни в чем отказать Анне, что ни ей, ни ему не избежать колеса, приведенного в движение. И навернувшиеся слезы пролились не от радости; это были слезы горя — по Лоренцо.

Он пробыл с Анной меньше часа. Говорили они мало — Джулиано назвал ей лишь время и место. Других слов не понадобилось.

Когда она снова ушла — забрав с собою свет и уверенность, — он вернулся в свои покои и велел принести вина. Выпил его, сидя на кровати, и вспомнил с необычайной ясностью один случай из детства.

Когда ему исполнилось шесть, он отправился вместе с Лоренцо и двумя старшими сестрами, Нанниной и Бьянкой, на берег Арно. Вместе с рабыней-черкешенкой они поехали в карете по Старому мосту, Понте Веккио, построенному римлянами тысячу лет тому назад. Наннину очаровали выстроившиеся вдоль моста лавочки золотых дел мастеров; вскоре ей предстояло выйти замуж, и она уже сейчас интересовалась украшениями.

Лоренцо в тот день был угрюм и беспокоен. Он только недавно начал потихоньку вникать в дела Медичи; годом раньше к нему стали приходить письма с просьбой оказать покровительство, и их отец, Пьеро, уже несколько раз посылал своего старшего сына в Милан и Рим улаживать политические дела. Он был невзрачный юноша с широко расставленными раскосыми глазами, выпирающим подбородком и светло-каштановыми волосами, аккуратно подстриженная челка падала бледный узкий лоб; тем не менее чувствительность и ум, сиявший в его глазах, делали его привлекательным.

Они держали путь в живописные окрестности Сан-то-Спирито. Джулиано припомнил высокие деревья, широкую лужайку, уходившую под откос к спокойной реке. В этом месте служанка-рабыня расстелила льняную скатерть прямо на земле и достала из корзинки припасы, чтобы накормить детей. Это был теплый весенний день, по небу лениво ползли редкие облачка, хотя накануне прошел сильный дождь. Река Арно отливала серебром, когда светило солнце, и превращалась в свинцовую, стоило ему скрыться за облаком.

Мрачное настроение Лоренцо заставило Джулиано загрустить. Ему казалось, что отец прилагает чересчур много усилий, чтобы сделать из Лоренцо взрослого раньше времени. Поэтому, чтобы рассмешить брата, Джулиано побежал к реке, весело, не обращая внимания на угрозы возмущенной рабыни, и затопал прямо по воде во всей одежде.

Шалость сработала: Лоренцо расхохотался и последовал его примеру, не скинув ни плаща, ни туники, ни обуви. Тут к рабыне присоединились и сестры. Лоренцо пропустил их вопли мимо ушей. Он был отличный пловец и вскоре, оказавшись на приличном расстоянии от берега, нырнул под воду.

Джулиано поплыл было за ним, но отстал. На его глазах Лоренцо набрал в легкие побольше воздуха и скрылся под серой поверхностью. Когда он тут же не вынырнул, Джулиано рассмеялся и принялся шарить в воде руками, оставаясь на месте. Он думал, что брат вот-вот подплывет к нему и схватит снизу за ногу.

Прошло несколько секунд. Джулиано перестал смеяться, внезапно испугавшись, а потом начал во весь голос звать брата. На берегу женщины — из-за тяжелых юбок они не могли войти в воду — ударились в панику.

Джулиано был еще совсем ребенок. Он так и не научился преодолевать страх и нырять под воду, и все же любовь к брату заставила его сделать глубокий вдох и погрузиться в глубину. Тишина под водой ошеломила его; он открыл глаза и уставился туда, где, по его представлениям, должен был находиться Лоренцо.

Река была мутной от прошедшего недавно дождя; у Джулиано мгновенно защипало глаза. Он ничего не увидел, кроме огромной неровной тени где-то там, глубоко под водой. Это не мог быть Лоренцо, но ничего другого он не разглядел, к тому же инстинкт велел ему приблизиться. Он всплыл на поверхность, еще раз глотнул воздуха, после чего вновь заставил себя погрузиться на дно.

Там, на глубине в три человеческих роста лежал корявый ствол дерева.

Джулиано чувствовал, что легкие вот-вот разорвутся, но сознание, что Лоренцо где-то близко, заставляло его плыть дальше в спокойной воде. Наконец он достиг дерева и прижал ладошку к скользкому стволу.

И сразу у него закружилась голова и зашумело в ушах; он закрыл глаза и открыл рот, чтобы глотнуть воздуха. Но вместо воздуха втянул в себя мутную воду. Тут же ее отрыгнул и рефлекторно глотнул еще раз.

Джулиано начал тонуть.

Хоть он и был ребенком, но ясно понимал, что сейчас умрет. Сознание этого заставило его открыть глаза, чтобы в последний раз взглянуть на землю и унести с собой этот образ на небеса.

В это мгновение облако в небе передвинулось, позволив солнечному лучу пронзить реку, так что частички ила, зависшие в воде, ярко замерцали, и Джулиано сумел разглядеть то, что было прямо у него перед глазами.

На расстоянии вытянутой руки, глядя ему в лицо, тонул Лоренцо. Его туника и плащ зацепились за торчащую ветку, а он, стараясь высвободиться, только еще больше запутался.

Обоим братьям суждено было умереть. Но Джулиано взмолился с детской простотой: «Дорогой Боженька, позволь мне спасти брата».

Невероятно, но ему удалось отцепить от ветвей запутавшуюся ткань.

Освобожденный Лоренцо схватил Джулиано за руки и вытянул за собой на поверхность.

Остальное Джулиано помнил обрывками: вот он сам лежит на траве, его рвет, а рабыня стучит ему по спине, вот Лоренцо, мокрый и дрожащий, сидит, закутавшись в льняную скатерть; кто-то кричит: «Братик, скажи хоть слово!» Вот Лоренцо сидит в карете по дороге домой и яростно говорит, глотая слезы: «Не смей больше рисковать из-за меня! Ты чуть не погиб! Отец ни за что бы меня не простил!..» Он не сказал то, что было ясно без слов: Лоренцо сам себя ни за что бы не простил.

Вспоминая этот случай, Джулиано пил вино, не чувствуя вкуса. Он с радостью пожертвовал бы собственной жизнью ради спасения Лоренцо — так же легко и не задумываясь, как Лоренцо принес бы в жертву себя, чтобы спасти младшего брата. Джулиано счел шуткой то, что Господь даровал ему любовь Анны, — только для того, чтобы потребовать от него ранить человека, которого он любил больше всего на свете.

Младший Медичи сидел так много часов, глядя, как тьма за окном сгущается, а затем с приходом рассвета медленно рассеивается, уступая место дню, когда ему предстояло уехать в Рим. Он просидел до прихода настойчивых визитеров — Франческо де Пацци и Бернардо Барончелли. Он представить себе не мог, зачем заезжему кардиналу вдруг непременно понадобилось видеть его на мессе; но если Лоренцо просил его прийти, то одной этой причины достаточно, чтобы так и сделать.

У него неожиданно появилась надежда, что Лоренцо, возможно, передумал, что гнев его прошел.

Такими словами Джулиано уговаривал себя и как послушный брат отправился в собор, исполняя волю старшего.

V

Барончелли замешкался у дверей собора, когда к нему на несколько секунд вернулось благоразумие. Здесь и сейчас появился шанс избежать судьбы; шанс, пока не прозвучал сигнал к действию, убежать домой, в родное поместье, сесть на лошадь и направиться в любое королевство, где его не достанут ни заговорщики, ни их жертвы. Семейство Пацци обладало властью и настойчивостью, совместными усилиями они легко сумели бы его выследить — но у них не было таких хороших связей и такого упрямства, как у Медичи.

Шагавший впереди Франческо обернулся и подстегнул Барончелли убийственным взглядом. Джулиано, все еще погруженный в свои печальные думы, не обратил на это внимания и, шагая рядом с Барончелли, потерявшим уверенность, последовал за Франческо внутрь. Барончелли показалось, будто он только что переступил порог, отделявший разум от безумия.

В соборе витал смешанный аромат — ладана и пота. Святилище было погружено в сумрак, если не считать небольшого островка алтаря, ослепительно сиявшего в утренних лучах, льющихся потоком из длинных скругленных окон купола.

Вновь выбрав самый незаметный путь вдоль северной стены, Франческо направился к алтарю, за ним по пятам следовал Джулиано, шествие замыкал Барончелли. Последний мог бы с закрытыми глазами найти дорогу, вехами которой служили зловоние бедняков в задних рядах, лавандовый аромат купцов и благоухание роз от знати.

Еще не увидев священника, Барончелли уже расслышал слова проповеди, отчего пульс его участился: они пришли как раз вовремя, ибо вскоре должно было начаться причастие.

Барончелли показалось, что они движутся по проходу бесконечно долго. Наконец он и его спутники достигли первых рядов молящихся. Бормоча извинения, они бочком продвинулись на свои места. На мгновение возникла неловкость, когда Барончелли попытался протиснуться мимо Джулиано, чтобы встать, справа от него, как было продиктовано планом. Джулиано не понял намерения Барончелли и прижался к Франческо, который тогда прошептал что-то юноше на ухо. Джулиано кивнул, сделал шаг назад, освобождая путь для Барончелли, при этом он слегка задел плечом кающегося грешника, который стоял за его спиной.

Оба — и Франческо де Пацци, и Барончелли — затаили дыхание, ожидая, что Джулиано обернется, чтобы произнести извинения, и, возможно, узнает того человека. Но младший Медичи был слишком занят собственными несчастиями.

Барончелли вытянул шею, чтобы бросить взгляд в конец ряда и узнать, не заметил ли их Лоренцо; к счастью, старший брат Медичи как раз подставил ухо, выслушивая какой-то комментарий управляющего семейным банком Франческо Нори.

Все действующие лица, как ни удивительно, были на месте. Барончелли оставалось только ждать — и делать вид, что слушает проповедь, хотя на самом деле он был занят только тем, что следил за собой, — иначе рука все время тянулась бы к рукояти кинжала на боку.

Слова священника казались ему лишенными смысла; Барончелли напряженно вслушивался, чтобы их понять.

— Всепрощение, — выводил прелат. — Милосердие. Любите врагов ваших; молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

Когда смысл фраз дошел, наконец, до Барончелли, заговорщика охватил ужас. Лоренцо де Медичи лично выбрал священника для сегодняшней воскресной церемонии. Неужели Лоренцо узнал об их плане? Что, если эти на первый взгляд безобидные слова на самом деле таили в себе предостережение — призыв вовремя остановиться?

Барончелли бросил взгляд на Франческо де Пацци. Если тот и уловил безмолвное послание, то даже виду не подал; он устремил блуждающий взгляд прямо перед собой, на алтарь, его широко распахнутые глаза светились страхом и ненавистью. На напряженно вытянутой шее яростно дергалась жилка.

Проповедь закончилась.

Месса катилась к завершению почти с комической быстротой: пропели запричастный стих. Священник заголосил «Dominus vobiscum»[4] и «Oremus»[5]. Почетного гостя благословили молитвой «Suscipe sancte Pater»[6].

Барончелли сделал вдох и подумал, что уже никогда не сможет выдохнуть. Церемония резко замедлила ход; сердце отчаянно колотилось в груди.

Помощник священника подошел к алтарю, чтобы наполнить вином золотой потир; второй помощник разбавил вино небольшим количеством воды из хрустального кувшина.

Наконец священник взял в руки потир и осторожно вознес к небу, туда, где над алтарем висело огромное деревянное резное распятие.

Барончелли проследил взглядом за чашей. Луч солнечного света попал на золото и ослепительно отразился от металла.

Вновь священник запел дребезжащим тенорком, который сегодня звучал до странного обличительно.

— Offerimus tibi Domine…[7]

Барончелли оглянулся, чтобы взглянуть на юного Медичи, стоявшего рядом. Лицо Джулиано было серьезным, веки прикрыты. Правую руку он сжал в кулак, обхватил его левой и крепко прижал обе руки к губам. Голову склонил, словно готовился встретить смерть.

«Какая глупость», — подумал Барончелли. Он не испытывал личной вражды к этому человеку; более того, Джулиано ему нравился, юноша ведь не виноват, что родился Медичи. Их разногласия носили чисто политический характер и, конечно, не могли служить достаточным основанием для того, что он собирался сделать.

Франческо де Пацци злобно ткнул Барончелли под ребра, ясно давая понять невысказанное словами: «Сигнал дан! Сигнал дан!»

Барончелли неслышно выдохнул и вытянул из ножен кинжал.

VI

Секундой раньше Лоренцо де Медичи был вовлечен в любезный, но чуть приглушенный разговор с кардиналом Раффаэле Риарио. Хотя священник еще не закончил службу, влиятельные лица Флоренции не считали зазорным обсуждать дела или удовольствия — вполголоса — во время мессы. Им не хотелось терять лишнюю возможность пообщаться, да и священники давным-давно привыкли к таким разговорам.

Тощий парнишка, кардинал Риарио, выглядел гораздо моложе своих семнадцати лет; он учился на юриста в Пизанском университете, но зачислили его в студенты явно из-за родства с Папой Сикстом, а не благодаря природному уму.

Сикст называл его племянником. К этому эвфемизму частенько прибегали Папы и кардиналы, говоря о своих незаконнорожденных детях. Нынешний Папа был чрезвычайно умен, но, видимо, этого мальчика ему родила женщина, обладавшая иными достоинствами, нежели красота и ум.

Все равно Лоренцо пришлось принимать молодого кардинала на высшем уровне, пока тот гостил во Флоренции. Риарио заранее изъявил желание встретиться с братьями Медичи и осмотреть их дома и собрания произведений искусств. Лоренцо не посмел отказать. Ведь это был так называемый племянник Папы, и хотя Лоренцо вытерпел от Сикста публичное унижение и даже был вынужден придержать язык, когда Медичи получили отставку в качестве папских банкиров, а на их место пришли Пацци, — этот визит мог быть лишь пробным шаром. Возможно, Сикст пытался пойти на попятную, и это долговязое юное существо в алых одеждах было его эмиссаром.

Лоренцо не терпелось вернуться в семейный дворец и убедиться в правоте собственных предположений; в противном случае визит кардинала чрезвычайно его рассердил бы. Ведь это означало бы, что Сикст всего-навсего бессовестным образом воспользовался щедростью Лоренцо. Это было бы еще одним оскорблением.

Но если все-таки дело обстояло не так, то Лоренцо собирался после мессы устроить великолепное пиршество в честь кардинала. И если юный Раффаэле приехал все-таки, лишь желая насладиться искусством Медичи, то, по крайней мере, он сообщит своему дяде, что Лоренцо принимал его на широкую ногу. Это могло бы послужить дипломатическим началом, которое Лоренцо использовал бы в полной мере, ибо он вознамерился вернуть папские сундуки, вырвав их из цепких рук семейства Пацци.

Поэтому Лоренцо играл сейчас роль радушного хозяина, хотя по другую руку Риарио стоял архиепископ Пизы, Франческо Сальвиати, и натянуто улыбался. Личной вражды с Сальвиати у Лоренцо не было, но он долго и горячо сопротивлялся возведению его в сан архиепископа. Пиза, полностью зависимая от Флоренции, заслуживала архиепископа из клана Медичи, а Сальвиати был связан родством с Пацци, которые и без того успели снискать чересчур большое расположение Папы. И хотя на людях Медичи и Пацци приветствовали друг друга как друзья, в сфере бизнеса и политики не было более яростных противников. Лоренцо тогда отправил Сиксту пылкое письмо, объяснявшее, почему назначение на должность архиепископа одного из Пацци будет гибельным для интересов Папы и Медичи.

Сикст не только не ответил на послание, но сразу сменил банкиров.

Большинство могло бы посчитать просьбу его святейшества принять Риарио и Сальвиати как почетных гостей очередным болезненным ударом по самолюбию Медичи. Но Лоренцо, неизменно дипломатичный, проявил гостеприимство, настояв при этом, чтобы его ближайший друг и управляющий банком Медичи, Франческо Нори, и виду не подал, что оскорблен. Нори, стоявший теперь рядом с Лоренцо, молча поддерживал своего друга и хозяина, готовый, как всегда, отчаянно защищать его. Когда из Рима пришло известие, что папскими банкирами теперь назначены Пацци, а Медичи получили отставку, Нори разбушевался и все никак не мог успокоиться. Лоренцо был вынужден утешать своего работника, хотя сам едва сдерживал гнев и старался, как можно меньше говорить обо всем этом деле. Ему приходилось беречь силы, ведь он сразу начал просчитывать, как снова завоевать благосклонность Сикста.

И вот теперь, в течение всей службы, он обменивался любезностями с молодым кардиналом и приветственно улыбался клану Пацци, явившемуся на мессу в полном составе. Большинство из них держалось вместе в другом конце собора, за исключением Гульельмо де Пацци, прицепившегося к архиепископу, как колючка. Лоренцо искренне любил Гульельмо; они познакомились, когда Лоренцо исполнилось шестнадцать и Гульельмо сопровождал его в Неаполь на встречу с коронованным принцем Федерико. Взрослый мужчина обращался тогда с ним как с собственным сыном, и этого Лоренцо не забыл. Через какое-то время Гульельмо женился на старшей сестре Лоренцо, Бьянке, укрепив свои позиции как друга семейства Медичи.

Когда началась проповедь, мальчик-кардинал улыбнулся странной болезненной улыбкой и прошептал:

— Ваш брат… где он? Я был уверен, что он придет на мессу. Очень надеялся с ним познакомиться.

Вопрос удивил Лоренцо. Хотя Джулиано что-то вежливо мычал насчет появления на мессе, чтобы познакомиться с кардиналом Риарио, Лоренцо знал, что никто, и в первую очередь Джулиано, не воспринял это обещание всерьез. Первый дамский угодник Флоренции, Джулиано прославился тем, что никогда не появлялся на официальных или дипломатических мероприятиях, если только Лоренцо особо на том не настаивал. (Разумеется, на сей раз Лоренцо не стал этого делать.) Джулиано заранее поставил брата в известность, что не сможет появиться на обеде.

Накануне Лоренцо был огорошен признанием Джулиано о том, что тот намерен убежать в Рим с замужней женщиной. До сих пор младший брат не воспринимал своих возлюбленных серьезно; он ни разу не проявлял подобной глупости, но и, разумеется, не заговаривал о женитьбе. И все понимали, что, когда наступит время, Лоренцо выберет для него невесту и Джулиано подчинится.

Но на этот раз Джулиано твердо вознамерился освободить подругу от брачных уз — дело, которое было бы не по плечу даже самому Лоренцо, если бы только не теперешний визит кардинала Риарио, служивший увертюрой к новым отношениям с Папой.

Лоренцо опасался за младшего брата. Джулиано был слишком доверчив, готов видеть в других людях только хорошее. Он не понимал, что у него много врагов, ненавидевших его только за то, что он родился одним из Медичи. Он не понимал, в отличие от Лоренцо, что враги воспользуются этой интрижкой с Анной, чтобы растерзать его на куски.

Джулиано, добрая душа, думал только о любви. Лоренцо был вынужден поступить с ним жестоко и теперь об этом сожалел. К тому же он не мог упрекать Джулиано за его благородное мнение о прекрасном поле. Временами ему тоже хотелось вкусить той свободы, которой наслаждался его младший брат. Этим утром Лоренцо по-особому ему завидовал; он бы с удовольствием понежился в объятиях красавицы, предоставив Джулиано развлекать папского племянника, который продолжал вежливо пялиться на Лоренцо, ожидая услышать, где теперь находится его непутевый брат.

Было бы невежливо сказать кардиналу правду — что на самом деле Джулиано вовсе не собирался появляться на мессе, как и встречаться с Риарио, — поэтому Лоренцо прибегнул к вежливой лжи.

— Должно быть, что-то задержало брата. Уверен, вскоре он появится. Я знаю, ему не терпится познакомиться с вашим святейшеством.

Риарио заморгал, поджав девичьи губки.

«Так-так, — подумал Лоренцо. — Вероятно, интерес юного Раффаэле вызван не только ничтожными дипломатическими соображениями». О красоте Джулиано ходили легенды, за свою короткую жизнь он успел разжечь страсть не только в женских сердцах…

Гульельмо де Пацци перегнулся через архиепископа и похлопал кардинала по плечу.

— Не беспокойтесь, ваше святейшество. Он придет. Медичи всегда принимают своих гостей как подобает.

Лоренцо тепло ему улыбнулся, а Гульельмо поспешно отвел взгляд и коротко в ответ кивнул, но без улыбки. Лоренцо показалось это странным, но его сразу отвлек Франческо Нори, прошептавший:

— Маэстро… только что пришел ваш брат.

— Один?

Нори бросил быстрый взгляд через плечо на северный вход святилища.

— Он пришел с Франческо де Пацци и Бернардо Барончелли. Что-то не нравится мне это.

Лоренцо нахмурился; ему тоже это не понравилось. Когда он только входил в собор, то успел заметить Франческо и Барончелли и даже поздороваться с ними. Однако теперь выучка дипломата взяла верх; он склонил голову к Раффаэле Риарио и тихо произнес:

— Видите, ваше святейшество? Вот и мой брат. — Кардинал Риарио наклонился вперед, посмотрел налево и заметил Джулиано. Он усмехнулся дрожащими губами, едва заметно кивнул и снова перевел взгляд на алтарь, где священник как раз приступил к благословению прихожан.

Поведение гостя было таким необычным, таким нервным, что в душе у Лоренцо шевельнулась тревога. Во Флоренции всегда ходило много слухов, большинство из которых он пропускал мимо ушей; но недавно Нори сообщил о готовящемся против него нападении, считая, что Лоренцо в опасности. Как всегда, никаких подробностей Нори не знал.

— Курам на смех, — презрительно отмахнулся тогда Лоренцо. — Повод для разговоров найдется всегда, но мы Медичи. Сам Папа может нас оскорбить, но даже он не посмеет поднять на нас руку.

Теперь он почувствовал укол сомнения и, нащупав под плащом рукоять короткого кинжала, крепко ее сжал.

Через несколько секунд под сводами раздался мужской голос, прокричавший неразборчиво какие-то слова, полные ярости. Сразу за этим начали звонить колокола на колокольне Джотто.

Лоренцо мгновенно понял, что так называемые слухи, о которых твердил Нори, оказались истинной правдой.

Первые два ряда прихожан разомкнулись, люди бросились врассыпную. Где-то совсем рядом закричала женщина. Сальвиати затерялся в толпе, а юный кардинал бросился на алтарь, преклонил колени и истерично зарыдал. Гульельмо де Пацци, явно напуганный, начал вопить, заламывая руки:

— Я не предатель! Я ничего об этом не знал! Ничего! Клянусь Богом, Лоренцо, я ни в чем не виновен!

Лоренцо не видел руки, протянувшейся сзади и легко опустившейся на его левое плечо, — но ему показалось, что плечо обожгла молния. С грацией и силой, приобретенной за годы выучки, он выскользнул из цепких рук невидимого врага и, вытянув меч, развернулся.

Во время внезапного маневра острое лезвие слегка задело его пониже правого уха; Лоренцо невольно охнул, почувствовав, как разошлась нежная кожа и по шее потекла теплая влага. Но он устоял на ногах и удержал меч, готовый отразить любую атаку.

Перед Лоренцо возникли два священника: один дрожал, прикрываясь маленьким щитом и трусливо сжимая меч, а сам оглядывал мятущуюся вокруг толпу — большинство людей бросились к дверям собора. Но ему тут же пришлось обратить все свое внимание на личного охранника Лоренцо, Марко, мускулистого детину, который хотя и не в совершенстве владел мечом, компенсировал этот недостаток звериной силой и натиском.

Второй священник — с диким взглядом, нацеленным на Лоренцо, — занес оружие для следующего удара.

Лоренцо отбил атаку, потом еще одну. Изможденный, бледный, небритый священник сверкал глазами и кривил рот, как сумасшедший. Да и сила у него была как у лишенного разума, так что Лоренцо едва не рухнул под его ударами. Сталь ударялась о сталь, и звон уносился под высокие своды теперь уже почти опустевшего собора.

Соперники скрестили клинки, рукоять к рукояти, с такой яростью, что рука Лоренцо задрожала. Он взглянул в глаза своему заклятому врагу и на секунду перестал дышать, разглядев, какой ненавистью тот пышет.

Так они и стояли, скрестив оружие, не уступая друг другу. Наконец Лоренцо воскликнул:

— За что ты так меня ненавидишь?

Он искренне не понимал этого. Всю жизнь он желал только самого лучшего для Флоренции и ее жителей, и не мог взять в толк, почему некоторых охватывает отвращение при одном упоминании имени Медичи.

— За Всевышнего, — прохрипел священник. Лицо его находилось на расстоянии ладони от лица ненавистной жертвы. По его бледному лбу стекали струйки пота, дыхание обжигало щеку Лоренцо. У него был длинный узкий нос аристократа; вероятно, церковник происходил из старинного рода. — Именем Господа!

И он резко отвел руку с клинком, отчего Лоренцо, споткнувшись, повалился вперед, едва не напоровшись на лезвие.

VII

Чуть раньше этих событий Барончелли достал длинный кинжал и занес его над головой, вспоминая десятки фраз, которые заготовил для этого мгновения; но ни одна из них не шла с языка, и то, что он, в конце концов, выкрикнул, ему самому показалось смехотворным.

— Получай, предатель!

Церковные колокола начали перезвон. Джулиано поднял взгляд, при виде ножа его глаза округлились от удивления.

Поддавшись, в конце концов, безумию, Барончелли больше не сомневался и нанес удар.

Когда Лоренцо, потеряв равновесие, повалился вперед, из его груди вырвался крик, выражавший презрение к самому себе: он сразу понял, что не успеет поднять меч, чтобы отразить следующий неминуемый удар.

Но прежде чем священнику с дикими глазами удалось еще раз пролить кровь Лоренцо, вперед выступил, загородив собою хозяина, Франческо Нори с мечом наготове. Друзья и сторонники Медичи начали смыкаться вокруг незадачливых убийц. Только сейчас Лоренцо смутно разглядел Анджело Полициано, пожилого и дородного архитектора Микелоццо, семейного скульптора Верроккио, делового партнера Антонио Ридольфо, представителя знати Сиджисмондо делла Стуффа. Эта толпа оттеснила Лоренцо от нападавшего и начала прижимать к алтарю. Лоренцо сопротивлялся.

— Джулиано! — кричал он. — Брат, где ты?

— Мы отыщем его и защитим. А теперь ступай! — приказал Нори, ткнув подбородком в сторону алтаря, где священники в панике уронили полный потир, залив алтарный покров вином.

Лоренцо замер в нерешительности.

— Ступай! — опять прокричал Нори. — Они идут сюда! Скройся в северной ризнице!

Лоренцо понятия не имел, кто были эти «они», но послушался друга. По-прежнему сжимая в руке меч, он перемахнул через низкую ограду и заскочил в восьмиугольную резную деревянную конструкцию, где размещался хор. Ангелоподобные мальчики с визгом бросились кто куда, их белые одежды, развеваясь, трепетали, как крылья испуганных птиц.

Лоренцо, по пятам которого следовали его защитники, протиснулся между хористами и на заплетающихся ногах зашагал к главному алтарю. Едкий дым от ладана смешался с запахом пролитого вина; ярко горела пара высоких канделябров. Священник и два его помощника окружили зареванного Риарио. Лоренцо, не переставая мигать, смотрел на них. В первую секунду он почти ничего не разглядел, ослепнув от яркого пламени свечей. Головокружение вынудило его дотронуться свободной рукой до шеи, а когда он отнял руку, она оказалась окровавленной.

Тем не менее, он усилием воли заставил себя ради Джулиано не терять сознания. Он не мог позволить себе даже секундной слабости — по крайней мере, пока брат не окажется в безопасности.

В ту самую минуту, когда Лоренцо бежал к алтарю, Франческо де Пацци и Бернардо Барончелли протискивались в противоположную сторону, явно не сознавая, что их жертва проскользнула мимо.

Лоренцо остановился на ходу и бросил на них взгляд, чем вызвал столкновения в рядах своей свиты.

Барончелли шел впереди, размахивая длинным кинжалом и что-то неразборчиво выкрикивая. Франческо сильно хромал; у него была окровавлена нога, рубаха забрызгана алыми пятнами.

Лоренцо вытянул шею, чтобы разглядеть среди мечущихся людей то место, где совсем недавно стоял его брат, но ему загораживали вид.

— Джулиано! — закричал он изо всех сил, надеясь быть услышанным в этом гаме. — Джулиано! Ты где? Ответь мне, брат!

Толпа смыкалась вокруг него.

— Все в порядке, — сказал чей-то голос, но так неуверенно, что Лоренцо не успокоился.

Как могло быть все в порядке, если Джулиано исчез. Со дня смерти их отца Лоренцо заботился о Джулиано и как брат, и как отец.

— Джулиано! — вновь закричал Лоренцо. — Джулиано!..

— Его там нет, — раздался приглушенный голос.

Решив, что брат ищет его у южного выхода, Лоренцо повернул назад, туда, где его друзья все еще бились с заговорщиками. Маленький священник со щитом успел удрать, зато безумец остался, хотя и проигрывал битву под натиском Марко. Джулиано нигде не было видно.

Лоренцо обескураженно повернул назад, но блеснувший на мгновение стальной клинок заставил его обернуться.

Оружие находилось в руках Бернардо Барончелли. На глазах у Лоренцо, не подозревавшего прежде, что Барончелли на такое способен, тот вонзил длинное лезвие по самую рукоять в живот Франческо Нори. Раненый выпучил глаза, уставившись на свой живот, его губы округлились, словно он собирался произнести «о», когда повалился назад, соскальзывая с вонзенного в него клинка.

Лоренцо приглушенно охнул. Полициано и делла Стуффа схватили его за плечи и принялись подталкивать к высоким дверям ризницы.

— Не оставляйте Франческо! — просил он друзей. — Кто-нибудь, помогите Франческо. Он все еще жив, я знаю!

Он снова попытался повернуть назад, позвать брата, но на сей раз его доброжелатели не позволили ему даже на секунду замедлить шаг. В груди у Лоренцо возникла боль, причем такая нестерпимая, что ему показалось, будто сердце вот-вот разорвется.

Он нанес Джулиано рану. Причинил ему боль в самое тяжелое для брата время, а когда Джулиано произнес: «Я люблю тебя, Лоренцо… Прошу, не заставляй меня делать выбор», Лоренцо поступил жестоко. Прогнал его прочь, не оказав помощи, которая так была нужна младшему брату.

Ну, как теперь объяснить остальным, что он никогда бы не смог отказаться от Джулиано? Как объяснить, что он чувствовал ответственность за молодого человека, потерявшего отца очень рано и с тех пор считавшего Лоренцо своим наставником? Как он мог объяснить кому-либо то, что пообещал своему отцу, когда тот лежал на смертном одре? Всех ведь беспокоила только безопасность Лоренцо де Медичи, которого считали первым человеком во Флоренции, но они ошибались, все до одного.

Лоренцо затолкали за массивные двери ризницы, которые плотно захлопнулись после того, как кто-то выскочил обратно, чтобы принести раненого Нори.

Внутри, в душном помещении без окон, пахло жертвенным вином и пылью, осевшей на ризах священников. Лоренцо хватал каждого, кто оказывался рядом, за плечи, вглядывался в его лицо, всякий раз испытывая разочарование. Того, кто для него являлся самым важным человеком во Флоренции, здесь не было.

Он вспомнил об огромном ноже в руке Барончелли, о ярких пятнах крови на ноге и рубахе Франческо де Пацци. Эти картины подтолкнули его к дверям, которые он намеревался распахнуть, чтобы возобновить поиски брата. Но делла Стуффа угадал его намерения и мгновенно навалился всем телом на дверь. К нему присоединился старик Микелоццо, затем Антонио Ридольфо, и только под нажимом трех человек дверь оказалась надежно запертой. Лоренцо оттеснили в сторону. Лица его друзей были суровы, выражая то невысказанное, с чем Лоренцо не мог и не хотел смириться.

Он истерично заколотил по холодной резной латунной створке — да так, что кулаки заболели, а потом начали кровоточить. Анджело Полициано пытался перевязать кровоточащую рану на шее Лоренцо куском шерстяной ткани, оторванным от собственного плаща. Лоренцо все время отпихивал руку, но Полициано настаивал, и, в конце концов, рана была плотно перевязана.

Все это время Лоренцо не оставлял своих безумных попыток вырваться на волю.

— Мой брат! — пронзительно кричал он и продолжал метаться, не слушая уговоров друзей. — Я должен пойти и отыскать его! Мой брат! Где мой брат?..

Минутой раньше Джулиано изумленно взглянул на Барончелли, а тот занес огромный нож над головой, нацелив острие прямо в сердце младшего брата Медичи.

Все произошло так быстро, что Джулиано даже не успел испугаться. Он инстинктивно подался назад и наткнулся на чье-то туловище, которое мгновенно крепко к нему прижалось, не оставив сомнений, что это не случайное столкновение, а часть заговора. Джулиано краем глаза заметил человека в одежде кающегося грешника, а через секунду начал хватать ртом воздух, когда обжигающая холодом сталь вонзилась ему в спину чуть ниже ребер.

Рана оказалась серьезной. Джулиано попал в окружение убийц, смерть была совсем близко.

Эта мысль не так сильно его огорчила, как тот факт, что он угодил в ловушку и теперь не может предупредить Лоренцо. Он не сомневался, что брат падет следующей жертвой.

— Лоренцо, — только и успел произнести он, пока нож Барончелли, сверкнув сотней крошечных огоньков, отразившихся в его лезвии от алтарных свеч, двигался вниз. Но его призыв потонул в паническом бессмысленном возгласе Барончелли: «Получай, предатель!»

Удар ножа пришелся между верхней парой ребер. Послышался глухой хруст кости, затем последовал второй приступ боли, такой пронзительной, такой невыносимой, что Джулиано лишился способности дышать.

Гладко выбритое лицо Барончелли, нависшего над Джулиано, блестело от пота. Убийца сопел от усилия, высвобождая нож; лезвие вышло из раны со свистом. Джулиано попытался сделать вдох, снова позвать Лоренцо, но смог лишь прошептать его имя.

И в это мгновение, когда он уставился на нож, которым Барончелли готовился нанести еще один удар, Джулиано перенесся в другое место, в другое время: на берег реки Арно, в давнишний весенний день.

Он уже несколько раз успел позвать брата, но ответа не последовало; Лоренцо исчез под мутной водой. Глаза у Джулиано щипало. Не осталось сил, не осталось воздуха в легких, но он знал, что должен делать.

«Дорогой Боженька, — взмолился он с детской искренностью, — позволь мне спасти брата».

С неизвестно откуда взявшейся силой он оттолкнулся от убийцы в наряде кающегося грешника, заставив того оступиться и упасть, запутавшись в робе.

Теперь Джулиано обрел свободу. Пошатываясь, он двинулся прочь от убийц, но понимал, что их главная цель — Лоренцо.

Время замедлило свой бег, совсем как в тот день на берегу Арно. Джулиано усилием воли приказал себе сделать невозможное, помешать убийцам добраться до Лоренцо. Он понимал, что у него нет сил криком предупредить брата, зато он мог, по крайней мере, задержать убийц.

До него донесся голос Лоренцо:

— Джулиано! Брат, ответь мне!

Он не понимал, звучал ли голос под сводами собора или то было эхо из детства, когда одиннадцатилетний мальчик звал братишку на берегу реки. Он хотел крикнуть брату, чтобы тот бежал, но не смог. Попытавшись вдохнуть, поперхнулся теплой солоноватой жидкостью.

Барончелли собирался обойти его, но Джулиано намеренно преградил ему путь. Франческо де Пацци начал протискиваться мимо своего сообщника. Вид крови довел его до безумия; маленькие черные глазки метали молнии, тщедушное тельце тряслось от ненависти. Занеся над головой кинжал с длинным и тонким лезвием, почти как у стилета, он тоже попытался пройти мимо жертвы Барончелли, но Джулиано его не пустил.

Юноша открыл рот, из которого вырвался мучительный хрип, а ведь он хотел прокричать: «Вам никогда не добраться до моего брата. Я умру первым, но вы и пальцем не коснетесь Лоренцо».

Франческо что-то неразборчиво прорычал и нанес удар. Безоружный Джулиано, защищаясь, поднял руку, нож пронзил его ладонь и предплечье. По сравнению с болью в груди и спине эти новые раны — как укус комара. Напирая на убийц, он оттеснил их назад, давая Лоренцо время убежать.

Франческо, злобный, ничтожный человечек, дал волю всему своему гневу, годами накопленной вражде семейства Пацци к роду Медичи. Каждую фразу он заканчивал ударом кинжала.

— Сыновья шлюх, все до одного! Ваш отец предал моего отца…

Джулиано почувствовал пронзительную боль в плече, в ключице. Он больше не мог защищаться рукой, и она безвольно упала, повиснув у окровавленного бока.

— Твой брат сделал все, чтобы не допустить нас в синьорию.

Раны посерьезнее: снова в грудь, шею, десяток ран в туловище. Франческо — настоящий безумец. Удары следовали с такой скоростью, что оба, жертва и убийца, оказались в облаке алого дождя. Удары дикие и неточные, одним из них убийца ранил себя в бедро и заверещал, когда его кровь смешалась с кровью врага. Боль распалила ярость Франческо; он продолжал кромсать свою жертву.

— Дурно отзывался о нас перед его святейшеством. Оскорблял нашу семью. Подчинил себе весь город.

Джулиано начал тонуть. Подобная клевета в адрес брата при других обстоятельствах разожгла бы в нем гнев, но сейчас он достиг той стадии, когда все чувства молчали.

Воды внутри собора потемнели от крови; он едва различал расплывчатые тени своих убийц на фоне мятущейся толпы. Барончелли и Франческо что-то кричали в два голоса. Джулиано видел их разверзнутые пасти, блеск клинков, приглушенный мутной Арно, но ничего не слышал. Под водой всегда стоит тишина.

Из распахнутых дверей, ведущих на виа де Серви, лился сноп солнечного света. Джулиано шагнул к дверям, не переставая искать Лоренцо, но теперь течение начало тянуть его за собой. Очень трудно идти в бурлящей воде.

А там, вдалеке, куда ему не дойти, рыдает черноволосая Анна, заламывая руки, оплакивая их нерожденных детей; ее любовь не отпускает его. Но крепче всего душу его захватил Лоренцо, чье сердце разобьется, когда он найдет младшего брата. Это больше всего огорчало Джулиано.

«Брат», — хочет произнести Джулиано, падая на колени.

Лоренцо сидит на берегу Арно, кутаясь в одеяла. Он промок насквозь и дрожит, но он жив.

Джулиано облегченно выдохнул — это весь воздух, что остался у него в легких, — а потом начал погружаться на дно все ниже и ниже, где вода совсем черная.

VIII

«26 апреля 1478. Приорам Милана

Досточтимые господа! Убит мой брат Джулиано, над правителями города нависла серьезная опасность. Настал час, синъоры, помочь вашему слуге Лоренцо. Пришлите как можно больше солдат и велите им поторопиться. Они, как всегда, послужат щитом и опорой моему правлению.

Ваш слуга Лоренцо де Медичи».

28 ДЕКАБРЯ 1479 ГОДА

IX

Бернардо Барончелли ехал, стоя на коленях, в маленькой повозке, которая везла его на верную смерть.

Перед ним, на широкой площади перед Дворцом синьории, возвышалось огромное мрачное здание, где заседало правительство Флоренции и сердце ее правосудия. Испещренная бойницами крепость производила внушительное впечатление, это был прямоугольник почти без окон, со стройной башней-колокольней на одном углу. Всего за час до того, как Барончелли повели к повозке, он слышал ее звон, низкий и печальный, собиравший публику на зрелище.

В утреннем мраке каменный фасад дворца выглядел светло-серым на фоне темных облаков. Перед зданием, поднимаясь среди разноцветных богатых и бедных построек Флоренции, стоял наспех сколоченный эшафот с виселицей.

День выдался пронзительно-холодный; Барончелли видел собственное дыхание, зависавшее перед ним туманом. Верхние полы накидки разошлись, но он не мог их запахнуть, так как руки были связаны за спиной.

Вот в таком виде, качаясь всякий раз, когда колесо попадало на камень, Барончелли появился на площади. На его казнь пришли поглазеть не меньше тысячи горожан.

Стоявший с краю толпы мальчонка первым увидел приближающуюся повозку и заголосил детским фальцетом, выводя клич сторонников Медичи:

— Palle! Palle! Palle!

По толпе прошла волна истерии. Вскоре ее единый глас гремел в ушах Барончелли: «Palle! Palle! Palle!»

Кто-то швырнул камень, и тот загремел по булыжникам, не долетев до скрипучей повозки. После этого в заговорщика летели только проклятия. Синьория разместила нескольких конных стражников в стратегических точках, чтобы предотвратить беспорядки; по бокам Барончелли следовала вооруженная охрана.

Это было сделано для того, чтобы как следует провести казнь, иначе толпа могла растерзать приговоренного на части. Он уже слышал истории о мрачной участи других заговорщиков: как наемников-перуджианцев, нанятых семейством Пацци, столкнули вниз с высокой башни Дворца синьории, как они попадали в руки поджидавшей внизу толпы и та изрубила их на куски ножами и лопатами.

Даже старик Якопо де Пацци, всю жизнь пользовавшийся уважением сограждан, не избежал гнева Флоренции. При первых звуках, донесшихся с колокольни Джотто, он сел на коня и попытался поднять народ возгласом: «Popolo е liberta!»[8] Фраза служила бунтовским призывом к свержению правительства — в данном случае клана Медичи.

Но толпа ответила другим призывом:

— Palle! Palle! Palle!

Несмотря на совершенное преступление, Якопо де Пацци после казни похоронили как подобает — правда, так и не сняв с шеи петлю. Но в те дикие дни город переполняла такая ненависть, что он недолго пролежал в покое: синьория решила, что будет лучше перезахоронить его тело за городской стеной, в неосвященной земле. Франческо де Пацци и остальные заговорщики недолго дожидались приговора правосудия; пощадили одного Гульельмо де Пацци, да и то потому, что за него отчаянно просила у Лоренцо его сестра, Бьянка де Медичи.

Только одному настоящему заговорщику удалось бежать: Барончелли спрятался на колокольне собора, когда воздух все еще колыхался от звона колокола. Когда путь очистился, он, не сказав ни слова семье, умчался верхом на восточное побережье, в Сенигаллию. Оттуда он отбыл на корабле в экзотический Стамбул. Король Фердинанд и неаполитанские родственники заговорщика посылали ему достаточно средств, и он вел распутную жизнь. Барончелли скупал рабынь, делал их своими наложницами, предавался удовольствиям, пытаясь стереть из памяти те убийства, которые совершил.

Но во сне ему часто являлся образ Джулиано, окаменевшего в ту секунду, когда он, подняв глаза, увидел сверкающее лезвие ножа. Юноша с темными спутанными локонами, широко распахнутыми невинными глазами, простодушно и слегка недоверчиво смотрит на внезапно появившуюся Смерть.

Барончелли получил больше года на раздумья, чтобы найти ответ на вопрос: пошло бы на пользу городу устранение клана Медичи и замена его Якопо и Франческо де Пацци. Лоренцо отличался уравновешенностью, осторожностью; Франческо обладал взрывным темпераментом, действовал порою необдуманно. Он быстро превратился бы в тирана. У Лоренцо хватало мудрости внушить людям любовь, что было очевидно, судя по толпе, собравшейся теперь на площади; Франческо слишком высокомерен, чтобы думать о подобных вещах.

Но самое главное, Лоренцо был настойчив. В конце концов, его рука дотянулась и до Стамбула. Как только его агенты разведали, где прячется Барончелли, Лоренцо отправил к султану эмиссара, нагруженного золотом и драгоценностями. Таким образом, судьба Барончелли была решена.

Всех преступников повесили на городских воротах, а затем поспешно зарыли в неосвященную землю. После казни Барончелли похоронят в одной дыре с ними — но с учетом серьезности преступления казнь должна была произойти на главной площади Флоренции.

Сейчас, когда маленькая повозка с грохотом катила мимо толпы, приближаясь к эшафоту, у Барончелли вырвался громкий стон. Страх сковал его душу, причиняя муки, не сравнимые ни с какой физической болью; его бросало то в жар, то в холод, порой захлестывала дурнота, словно он тонул. Ему казалось, что еще немного — и он потеряет сознание, но забвение, как это ни жестоко, не приходило.

— Смелее, синьор, — раздался голос. — Бог не покинет вас.

Рядом с повозкой шагал его Утешитель. Этого флорентийца звали Лауро, и он был членом братства Санта-Мария делла Кроче, также известного как орден черных, потому что все его члены носили черные накидки с капюшонами. Цель ордена — дарить утешение и милость нуждавшимся, включая несчастные души, осужденные на казнь.

Лауро находился при Барончелли с первой минуты его появления во Флоренции. Он следил за тем, чтобы с пленным хорошо обращались, как следует кормили и одевали, разрешали посылать письма родным (Джованна так и не откликнулась на его призыв повидаться). Лауро выслушивал слезные покаяния Барончелли и оставался с ним в камере, чтобы за него помолиться. Утешитель взывал к Святой Деве, Христу, Всевышнему и святому Иоанну, покровителю Флоренции, чтобы они даровали Барончелли прощение, покой и позволили его душе попасть в чистилище, а оттуда — на небеса.

Барончелли не присоединялся к нему в молитвах, полагая, что Всевышний воспримет это как личное оскорбление.

Теперь Утешитель под черным капюшоном шагал рядом с ним и во весь голос произносил псалом, или молитву, или церковный гимн — из-за шума толпы Барончелли не мог разобрать ни слова, видел только белый пар изо рта. В ушах у него раздавалось лишь одно слово, оно пульсировало в такт сердцу: «Palle. Palle. Palle».

Повозка подкатила к ступеням, ведущим на виселицу. Утешитель взял Барончелли под локоть и неловко помог ему спуститься на холодный плитняк. У Барончелли от ужаса подкосились ноги; Утешитель опустился на колени рядом с ним и зашептал на ухо:

— Не бойся. Твоя душа воспарит прямо на небеса. Из всех людей один ты не нуждаешься в прощении. То, что ты совершил, было угодно Богу и не считается преступлением. Многие из нас называют тебя героем, брат. Ты сделал первый шаг на пути очищения Флоренции от великого зла.

Голос Барончелли так дрожал, что он с трудом понял сам себя:

— От Лоренцо?

— От распутства. Язычества. От нечестивого искусства.

Барончелли, стуча зубами, злобно взглянул на него.

— Если ты… если другие… верят в это, тогда почему вы не спасли меня раньше? Спасите сейчас!

Мы не смеем действовать открыто. Предстоит еще очень много сделать, прежде чем Флоренция, Италия да и весь мир будут готовы нас принять.

— Безумец, — выдохнул Барончелли. Утешитель улыбнулся.

— Все мы безумны перед Всевышним.

Он помог Барончелли подняться, но тот, вскипев, вырвал локоть и, спотыкаясь, самостоятельно взошел по ступеням.

На эшафоте палач, молодой, стройный мужчина, чье лицо было скрыто под маской, встал между Барончелли и висевшей петлей.

— Перед лицом Господа, — произнес палач, обращаясь к преступнику, — я прошу у тебя прощения за то, что поклялся совершить.

Во рту Барончелли пересохло, язык прилип к нёбу, когда он с трудом заговорил, и все же голос его звучал поразительно спокойно:

— Я прощаю тебя.

Палач облегченно вздохнул. Наверное, прежде обреченные на смерть стремились запятнать его руки в своей крови. Он поймал Барончелли за локоть и подвел к определенной точке на платформе, возле петли.

— Встань здесь.

Голос его звучал до странного нежно. Он вынул из складок плаща белый льняной шарф.

За секунду до того, как ему завязали глаза, Барончелли окинул взглядом толпу. Впереди стояла Джованна с детьми. Она находилась слишком далеко, поэтому Барончелли не был уверен, но ему показалось, что лицо у нее заплаканное.

Лоренцо де Медичи нигде не было видно — но Барончелли не сомневался, что он присутствует на казни. Следит откуда-нибудь с потайного балкона или из окна, а может быть, затаился в самом дворце синьории.

Внизу, у подножия эшафота, стоял Утешитель, на его суровом лице, как ни странно, блуждало довольное выражение. В секунду прозрения Барончелли понял, что он сам, Франческо де Пацци, мессер Якопо, архиепископ Сальвиати — все они поступили как глупцы, их мелкими амбициями воспользовались для того, чтобы осуществить более грандиозный план, внушавший ему теперь почти столько же ужаса, как и неминуемая смерть.

Палач завязал глаза преступника шарфом, затем накинул ему на шею петлю и туго затянул. За секунду до того, как платформа под ним упала, Барончелли прошептал два слова, обращаясь к самому себе:

— Получай, предатель.

X

Как только тело Барончелли перестало дергаться, молодой художник из первых рядов толпы сразу приступил к работе. Трупу предстояло висеть на площади несколько дней, до тех пор, пока он не сгниет и сам не вывалится из веревки. Но художник не мог ждать. Он хотел запечатлеть образ, пока в нем еще не угасло эхо жизни. Кроме того, молодые повесы вскоре затеют забаву — начнут швырять в повешенного камни, а потом непременно пройдет дождь и труп распухнет.

Он набросал эскиз на бумаге, прижатой для жесткости к доске из тополя. Он заранее срезал мягкий пушок со ствола пера, ибо так часто им пользовался, что любые колючки вызывали раздражение на длинных пальцах; острие пера он собственноручно заточил до тончайшего кончика и теперь то и дело погружал его в железный флакончик с чернилами, крепко привязанный к поясу. Рисовать, как следует в перчатках нельзя, поэтому он их и не надевал, и теперь руки ломило от холода, но он не обращал внимания на боль, не тратя зря времени. Точно так же он прогнал прочь грозившую захлестнуть его печаль — зрелище казни вызвало болезненные воспоминания — и сосредоточился на рисунке.

Люди всегда пытаются скрыть свои истинные чувства, но невольно выдают себя выражением лица, позой или голосом. То, что Барончелли испытывал сожаление, было очевидным. Даже в смерти взгляд его был потуплен, словно он лицезрел ад. Голова понурая, уголки тонких губ виновато поникли. Художник видел перед собой человека, переполненного презрением к самому себе, и постарался не поддаться собственной ненависти, хотя у него были все причины возненавидеть Барончелли. Но ненависть была против его принципов — в точности как ноющие от холода пальцы и сердце, — он не обращал на нее внимания и продолжал работать. Кроме того, он считал убийство неэтичным — даже казнь убийцы, такого как Барончелли.

По давней привычке он набросал несколько строк на листе, чтобы не забыть цвета и ткани, ибо ему представился отличный шанс позже сделать из наброска картину. Писал он слева направо, выводя буквы в зеркальном отображении. Несколькими годами ранее, когда он ходил в учениках у Андреа Верроккио, другие художники обвиняли его в неоправданной скрытности: когда он показывал им свои эскизы, они не могли разобрать его заметки. Но он всегда писал именно так, как было для него естественно, и никогда не добивался, чтобы, кроме него, записи никто не мог прочесть, — это получалось случайно.

«Шапочка каштанового цвета, — выводило перо по бумаге. — Куртка из черной саржи, фуфайка на шерстяной подкладке, синий плащ, подбитый лисьим мехом, бархатный воротник с черными и красными крапинами, Бернардо Бандино Барончелли. Рейтузы черные». В предсмертной агонии Барончелли сбросил туфли, на рисунке он был изображен с босыми ногами.

Художник нахмурился, глядя на то, как написал второе имя Барончелли. Он был самоучка, до сих пор не избавился от своего сельского диалекта, и правописание порою ставило его в тупик. Не важно. Лоренцо де Медичи интересовался образами, а не словами.

Внизу листа он сделал быстрый набросок, изображавший голову Барончелли под другим углом, — так, чтобы были видны искаженные черты лица. Довольный достигнутым результатом, он принялся за настоящую работу — рисунки лиц из толпы. Люди, стоявшие впереди — знать и богатые купцы, — начали расходиться, подавленные и угрюмые. Populo minuto, «тощий народ», плебс, задержался, продлевая развлечение, — им хотелось еще обрушить на труп град камней и ругательств.

Художник внимательно вглядывался в людей, покидавших площадь. Делал он это по двум причинам: во-первых, он всегда изучал лица. Те, кто его знал, давно привыкли к внимательным взглядам. Но главная причина была связана с его встречей с Лоренцо де Медичи. Художник искал одно лицо — то самое, которое видел всего несколько секунд чуть более полутора лет назад. Несмотря на талант физиономиста, он смутно помнил те черты, но сердцем чуял, что узнает их. На этот раз он решил не позволить эмоциям взять над собою верх.

— Леонардо!

От неожиданного оклика художник испугался и невольно дернулся, машинально прикрыв ладонью, пузырек с чернилами, чтобы тот не пролился. Старый друг из мастерской Верроккио собрался, было покинуть площадь, но теперь шел ему навстречу.

— Сандро, — сказал Леонардо, когда перед ним остановился его давнишний приятель, — ты выглядишь как приор.

Сандро Боттичелли заулыбался. В свои тридцать пять, будучи на несколько лет старше Леонардо, он находился в расцвете жизненной карьеры. И действительно, костюм на нем был великолепный — алый, подбитый мехом плащ и черная бархатная шапочка, закрывшая почти всю золотистую шевелюру. Он был подстрижен короче, чем диктовала мода: волосы лишь прикрывали уши. Как и Леонардо, он был гладко выбрит. Зеленые глаза под тяжелыми веками смотрели дерзко; впрочем, он всегда держался с вызовом. Тем не менее, он нравился Леонардо. Он обладал огромным талантом и добрым сердцем. За прошедший год Сандро получил несколько весомых заказов от Медичи и Торнабуони, включая огромную картину «Весна», которая должна была стать свадебным подарком Лоренцо его кузине.

Сандро хитро взглянул на эскиз Леонардо.

— Вот, значит, как. Пытаешься украсть у меня работу, понятно.

Он имел в виду недавно выполненную фреску на фасаде здания близ Дворца синьории, частично открывшуюся взору теперь, когда толпа начала редеть. В те ужасные дни, что последовали за смертью Джулиано, он получил заказ от Лоренцо изобразить каждого казненного заговорщика Пацци, когда те будут болтаться на веревке. Выполненные в натуральную величину изображения должным образом внушали ужас, как и было, задумано. Там был Франческо де Пацци, совершенно обнаженный, с запекшейся раной на бедре; был там и Сальвиати в сутане архиепископа. Оба мертвеца были изображены лицом к зрителям — эффектное, но не совсем точное воспроизведение действительности. Как и Боттичелли, Леонардо находился на площади Синьории в тот момент, когда Франческо, вытащенного из постели, выбросили из верхнего окна дворца и повесили на самом здании для всеобщего обозрения. Секундой спустя за ним последовал Сальвиати, который в последнее мгновение успел повернуться к сообщнику-заговорщику и — то ли от сильнейшего непроизвольного спазма, то ли в приступе ярости — впился зубами в плечо Франческо де Пацци. Это было дикое зрелище и столь неприятное, что даже Леонардо, поддавшись эмоциям, не занес его в свой альбом. Изображения остальных казненных, включая мессера Якопо, были частично завершены, но одного убийцы не хватало: Барончелли. Вероятно, в это утро Боттичелли тоже делал эскизы, намереваясь закончить фреску. Но при виде наброска Леонардо он пожал плечами.

— Неважно, — произнес он небрежно. — Если я настолько богат, что одеваюсь как приор, то, безусловно, могу позволить такому бедняку, как ты, завершить работу. Мне предстоят более важные дела.

Леонардо, одетый в тунику до колен, сшитую из дешевого потертого льна, и плащ из тускло-серой шерсти, сунул набросок под мышку и отвесил преувеличенный поклон, изображая благодарность.

— Вы слишком добры, господин. — Он выпрямился. — Ладно, иди. Ты наемный мазила, а я истинный творец, и мне предстоит многое завершить, прежде чем начнутся дожди.

Они расстались с Сандро, обменявшись улыбками и кратким объятием, и Леонардо сразу вновь обратился к изучению толпы. Он всегда был рад встрече с Сандро, но вынужденный перерыв его раздражал. Слишком многое поставлено на кон. Он задумчиво сунул руку в кошелек на поясе и принялся вертеть в пальцах золотой медальон размером с большой флорин. На одной стороне рельефно выступали слова «Всеобщая скорбь». Ниже был изображен Барончелли, занесший над головой длинный нож, в то время как Джулиано удивленно взирал на лезвие. Из-за спины Барончелли выглядывал Франческо де Пацци, держа наготове кинжал. Леонардо создал эскиз, максимально достоверно передав происшедшее и допустив ради зрителей одну-единственную неточность: Джулиано был повернут лицом к Барончелли. Верроккио затем отлил медальон по рисунку Леонардо.

Через два дня после убийства Леонардо отправил записку к Лоренцо де Медичи.

«Мой господин Лоренцо, мне нужно поговорить с Вами с глазу на глаз об одном чрезвычайно важном деле».

Ответа не последовало: Лоренцо, сокрушенный горем, укрылся во дворце Медичи, который превратился в крепость, окруженную десятками вооруженных людей. Визитеров он не принимал, письма с просьбами высказать мнение или оказать благодеяние копились горой, оставаясь без ответа.

Прождав неделю, Леонардо занял золотой флорин и отправился к дверям оплота Медичи. Он подкупил одного из стражей, чтобы тот немедленно доставил второе послание, а сам остался в лоджии в ожидании ответа, наблюдая, как по булыжной мостовой барабанит дождь.

«Мой господин, я пришел не с деловым визитом и благодеяний никаких не ищу. У меня есть важные сведения о смерти Вашего брата, предназначенные только для Ваших ушей».

Несколько минут спустя его пропустили во дворец, предварительно тщательно проверив, нет ли у него с собой оружия, — смехотворная мера предосторожности, ведь он отродясь не держал никакого оружия в руках и понятия не имел, как с ним обращаться.

Лоренцо принял его в своем кабинете — бледный и безжизненный, с забинтованной шеей, одетый в черное, он сидел, окруженный поразительной красоты произведениями искусства. Он взглянул на Леонардо глазами, затуманенными виной и горем, — однако в них все же проглядывал интерес к тому, что предстояло услышать.

Утром 26 апреля Леонардо находился в нескольких шагах от алтаря собора Санта-Мария дель Фьоре. У него накопились вопросы к Лоренцо относительно совместного заказа, полученного им и его бывшим учителем Андреа Верроккио на создание скульптурного бюста Джулиано. Леонардо надеялся перехватить старшего брата Медичи после службы. Художник посещал мессу, только если у него было какое-то дело. Мир природы он считал гораздо более вдохновляющим, чем рукотворный собор. Он был в очень хороших отношениях с Медичи и в последние несколько лет месяцами жил в доме Лоренцо в качестве одного из многочисленных семейных художников.

К удивлению Леонардо, в то утро в собор пришел и Джулиано. Он опоздал к началу службы и, когда, наконец, явился в сопровождении Франческо де Пацци и его работника, выглядел несколько встрепанным.

Леонардо находил и мужчин, и женщин в равной степени прекрасными, в равной степени достойными его любви, но для себя он выбрал жизнь, не освещенную любовью. Художник не мог позволить буре страстей прерывать его работу. Он тщательно избегал женщин, ведь жена и дети сделали бы невозможным изучение искусства, окружающего мира и его обитателей. Он не хотел стать тем, во что превратился его учитель Верроккио: мастер растрачивал свой талант, брался за любую работу, будь то создание масок для карнавала или золочение женских туфелек, — лишь бы накормить голодную семью. Верроккио никогда не хватало времени на эксперимент, наблюдение, самосовершенствование.

Впервые обо всем этом ему рассказал Антонио, приходившийся Леонардо дедушкой. Антонио глубоко любил своего внука, игнорируя тот факт, что он был незаконным отпрыском служанки. Когда Леонардо подрос, только дед подметил в нем талант и подарил внуку чистый альбом и уголек для рисования. Как-то раз семилетний Леонардо сидел на холодной траве, держа в руках серебряное перо и дощечку, — он изучал, как ветер теребит листья в оливковом саду. Антонио — энергичный старик, вечно находивший себе дело, несмотря на преклонный возраст, — остановился возле мальчика и взглянул вместе с ним на блестящие листочки.

Неожиданно, под влиянием минуты, он произнес: — Не обращай внимания на традицию, мой мальчик. Ты в два раза талантливее меня, конечно, но и я когда-то хорошо рисовал и стремился, подобно тебе, разобраться, как все устроено в этом мире. Но я послушался отца. Прежде чем оказаться на ферме, я поступил к нему в ученики в контору нотариуса. Вот кто мы есть — семейство нотариусов. Один породил меня, а я породил другого — твоего отца. Ну и что мы дали миру? Контракты, векселя, заверенные подписи на документах, которые неминуемо обратятся в прах.

Но я не сразу отказался от мечты. Даже изучая профессию нотариуса, я потихоньку рисовал. Наблюдал птиц, движение воды в реках, мне было любопытно, как все устроено. Но потом я встретил твою бабушку Лючию и влюбился. Худшего не могло случиться, ведь я забросил искусство, науку и женился. Потом пошли дети, и уже не было времени разглядывать деревья. Лючия как-то нашла мои наброски и швырнула их в огонь.

Но Бог подарил нам тебя, с твоим поразительным умом, глазами и руками. И твой долг не растерять все это. Обещай, что не повторишь мою ошибку. Обещай мне, что никогда не позволишь сердцу возобладать над разумом.

Юный Леонардо пообещал.

Но когда он попал в милость к Медичи, вошел в круг этого семейства, его потянуло, и физически и духовно, к младшему брату Лоренцо. Джулиано был безгранично прекрасен, и не столько из-за благородной внешности — Леонардо, гораздо более миловидный, часто слышал от друзей в свой адрес эпитет «красавец», — а скорее из-за чистой добродетели его души.

Свои чувства Леонардо держал при себе. Он не желал, чтобы Джулиано, любитель женщин, испытывал неловкость; к тому же ему не хотелось шокировать Лоренцо, его хозяина и патрона.

Когда Джулиано появился в соборе, Леонардо, стоявший всего через два ряда позади него (ибо постарался как можно ближе подобраться к Лоренцо, чтобы потом перехватить его), невольно приклеился к юноше взглядом. Он заметил, как грустен Джулиано, и испытал при этом не сочувствие и любовь, а жгучую ревность.

Накануне вечером художник направился к Лоренцо с намерением поговорить о заказе. Он вышел на виа де Гори, миновал церковь Сан-Лоренцо. Дворец Медичи располагался впереди и чуть левее, и Леонардо шагнул на улицу, ведущую к нему.

Смеркалось. На западе возвышались узкая башня Дворца синьории и огромный скругленный купол Дуомо, четко обрисованного на фоне светящегося кораллового горизонта, который постепенно начинал угасать до лилового, а затем серого цвета. В столь поздний час улица была пустынной, и Леонардо остановился посреди мостовой, наслаждаясь окружающей красотой. Он не мог оторвать взгляд от кареты, катившей в его сторону, любуясь четкими силуэтами лошадей на фоне яркого заката; животные, подсвеченные последними лучами солнца, казались совершенно черными. Закат был для Леонардо любимым временем суток: слабеющий свет придавал предметам и оттенкам цвета особую нежность, мягкую таинственность, которую выжигало полуденное солнце.

Весь уйдя в созерцание игры теней на спинах животных, перекатывающихся под кожей мускулов, любуясь их грациозно поднятыми головами, он даже не обратил внимания, что они оказались совсем близко, но вовремя пришел в себя и быстро убрался с дороги. Перейдя улицу прямо у них под носом, он оказался у южной стены дворца Медичи. Предстояло идти еще меньше минуты до виа Ларга. Возница кареты остановил лошадей на некотором расстоянии от художника, дверца открылась. Леонардо задержал шаг и увидел, что из кареты вышла молодая женщина. Сумерки преобразили белизну ее кожи, придав ей, сизый оттенок голубиного крыла, глаза казались совсем черными. Темное строгое платье и накидка, опущенное вниз лицо — все свидетельствовало о том, что перед ним служанка из богатого семейства. Украдкой бросив взгляд по обеим сторонам, она решительно зашагала к боковому входу во дворец и постучала в дверь.

Через какое-то время дверь открылась с долгим натужным скрипом. Служанка вернулась к карете и нетерпеливым жестом позвала кого-то. Оттуда выбралась женщина и легким шагом грациозно прошла в открытую дверь.

Леонардо невольно произнес ее имя вслух. Она входила в число друзей семейства Медичи и часто бывала во дворце. Несколько раз Леонардо с ней разговаривал. Еще не успев толком разглядеть, он узнал ее по походке, покатым плечам, наклону головы, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он сделал шаг навстречу и, наконец, сумел различить ее лицо.

Длинный прямой нос с трепетными ноздрями, широкий и высокий лоб. Подбородок заострен, но скулы и щеки мягко округлены, как и плечи.

Она всегда была красива, но сейчас сумерки смягчили ее черты, придав им завораживающее очарование. Казалось, она вся растворилась в воздухе, и невозможно было сказать, где заканчивалась тень и начиналась живая женщина из плоти и крови. Ее лицо, открытая шея, руки словно плыли сами по себе в темноте, с которой слились платье и волосы. Она светилась затаенной радостью, в глазах читалась загадка, губы едва заметно изогнулись в улыбке.

В это мгновение она казалась не обычным человеческим существом, а посланницей Господней.

Он протянул руку, почти уверившись, что рука не коснется тела, а пройдет насквозь, словно перед ним привидение.

Женщина отпрянула, и он разглядел, несмотря на сумерки, вспышку страха в ее глазах. Она явно не хотела быть узнанной. Жаль, у него не было в руке пера, иначе он затушевал бы глубокую морщинку между ее бровей и вернул таинственный взгляд.

Он снова пробормотал ее имя, на сей раз вопросительно, но взгляд женщины уже был обращен к распахнутой двери. Леонардо проследил, куда она смотрит, и увидел на мгновение еще одно знакомое лицо — это был Джулиано. Он почти полностью скрывался в тени и сам не видел Леонардо.

Женщина, увидев Джулиано, расцвела.

В то мгновение Леонардо все понял и отвернулся, переполненный горечью. Дверь закрылась.

В тот вечер он не пошел на встречу к Лоренцо. Вернулся домой, в свою крохотную квартирку, и долго не мог заснуть. Уставившись в потолок, он видел, как из темноты выплывают полупрозрачные черты лица той красавицы.

На следующее утро, глядя на Джулиано под сводами собора, Леонардо только и мог думать, что о своей несчастной страсти. Он вновь и вновь вспоминал то болезненное мгновение, когда Джулиано с женщиной обменялись взглядами и он сразу понял, что их сердца принадлежат друг другу. И тогда Леонардо проклял себя за то, что поддался такому глупому чувству, как ревность.

Он весь оказался во власти своих дум, так что неожиданно начавшаяся суматоха перепугала его. Какой-то человек в балахоне из мешковины выступил вперед за секунду до того, как Джулиано обернулся и бросил на него взгляд, после чего раздался короткий крик.

Затем Барончелли что-то хрипло завопил. Леонардо, окаменев, уставился на поднятый блестящий клинок. В мгновение ока перепуганные прихожане бросились врассыпную, оттиснув художника назад. Он яростно сопротивлялся, стараясь выбраться из толпы, чтобы подбежать к Джулиано и защитить его от нового удара, — но все бесполезно, он не то, что не мог продвинуться вперед, ему не удалось даже удержаться на месте.

В этой дикой свалке Леонардо не разглядел, как Барончелли вонзил свой нож в Джулиано, зато он видел последние зверские удары Франческо: его кинжал вновь и вновь погружался в тело юноши — точно так архиепископ Сальвиати немногим позже вопьется в плечо Франческо де Пацци.

Как только Леонардо понял, что происходит, он громко закричал, обратив весь свой гнев на убийц. Наконец толпа рассеялась, уже никто не стоял между ним и убийцами. Он побежал прямо на них, в то время как Франческо, не переставая пронзительно визжать, кинулся наутек. Было слишком поздно защищать добрую, невинную душу Джулиано.

Леонардо упал на колени рядом с поверженным юношей. Тот лежал на боку, чуть подогнув ноги, губы его шевелились, кровь пузырилась у рта и лилась ручьями из ран.

Леонардо прижал ладонь к самой страшной из них, зияющей дыре в груди Джулиано. Он расслышал слабый булькающий хрип — это легкие жертвы пытались освободиться от крови и втянуть в себя немного воздуха. Но все попытки Леонардо остановить кровотечение оказались тщетны.

Из каждой раны на груди Джулиано, облаченного в бледно-зеленую тунику, текла струйка крови. Эти струйки разветвлялись, потом соединялись, образуя решетку на теле юноши, пока, наконец, не собирались в одну расплывшуюся темную лужу на мраморном полу.

— Джулиано, — с трудом произнес Леонардо, по его щекам струились слезы при виде такого страдания, при виде изуродованной красоты.

Но Джулиано его не слышал. Он вообще ничего не слышал и не видел: его полуприкрытые глаза уже смотрели в иной мир. Когда Леонардо склонился над ним, он отрыгнул яркой пенистой кровью, дернулся, и глаза его расширились. Так он умер.

Теперь, стоя перед Лоренцо, Леонардо ничего не сказал о последних страданиях Джулиано — такие подробности только усугубили бы горе старшего брата. Леонардо не говорил ни о Барончелли, ни о Франческо де Пацци. Вместо этого он рассказал о третьем убийце, которого еще предстояло найти.

Леонардо поведал о том, что видел боковым зрением фигуру в балахоне, преградившую Джулиано путь к отступлению. Леонардо полагал, что именно этот человек и нанес первый удар. В тот момент, когда Джулиано попятился от Барончелли, незнакомец вырос за его спиной, как скала, загнав, таким образом, жертву в ловушку. В ту же секунду толпа загородила от Леонардо происходящее — он на короткое время выпустил незнакомца из виду; возможно, тот упал, но тут же снова вскочил на ноги. Он даже не шелохнулся, когда Франческо принялся как безумный орудовать кинжалом, и оставался на месте до тех пор, пока те два убийцы не скрылись.

Когда Джулиано умер, Леонардо поднял взгляд и увидел, что этот третий быстро направляется к выходу, ведущему на площадь. Возможно, он в какой-то момент оглянулся, чтобы убедиться, что его жертва мертва.

— Убийца! — прокричал художник. — Стой!

В его голосе прозвучало столько властной ярости, столько силы, что, как ни удивительно, заговорщик замер на ходу и бросил быстрый взгляд через плечо. Леонардо запомнил его образ, выхватив из толпы цепким глазом художника. На убийце был балахон из грубой мешковины, в какие рядились кающиеся грешники. Гладко выбритое лицо наполовину скрыто капюшоном. Леонардо разглядел только нижнюю губу и подбородок. Рука заговорщика, прижатая к боку, цепко держала окровавленный стилет.

Когда убийца скрылся, Леонардо осторожно перевернул тело Джулиано на бок и обнаружил на спине маленькое, но очень глубокое отверстие.

Все это художник и рассказал сейчас Лоренцо. Но он не признался в том, что терзало его сердце: что он, Леонардо, повинен в смерти Джулиано.

Чувство вины вовсе не было беспричинным. Оно возникло в результате длительных размышлений по поводу всего происшедшего. Если бы он, художник, не поддался чувствам, терзаясь любовью, болью и ревностью, Джулиано мог бы остаться в живых.

У Леонардо давно вошло в привычку изучать толпу — лица, фигуры, осанки, — так он обычно очень многое узнавал о людях. Рассмотрев человека со спины, он мог сказать о нем почти столько же, как если бы изучил его лицо. Если бы только художник не был поглощен мыслями о Джулиано и той женщине, он наверняка обратил бы внимание, насколько напряжен кающийся грешник, стоявший прямо перед ним. Он мог бы приметить нечто необычное в поведении Барончелли или Франческо де Пацци, чего-то ожидавших рядом с Джулиано. Он бы ощутил беспокойство всех троих и мог бы сделать вывод, что Джулиано в большой опасности.

Будь он повнимательнее, он увидел бы, как кающийся грешник украдкой тянется к стилету; он заметил бы, как напряженно рука Барончелли сдавила рукоять ножа.

И у него оставалось бы время сделать один-единственный шаг вперед. Потянуться к руке грешника. Втиснуться между Джулиано и Барончелли.

Вместо этого его собственные страстишки превратили его в безмозглого зеваку, беспомощно стоящего среди мятущейся толпы. И это промедление стоило Джулиано жизни.

Леонардо склонил голову под тяжестью вины, потом снова поднял ее и взглянул на Лоренцо печальным ищущим взором.

— Я уверен, мой господин, что этот человек явился в собор под чужой личиной.

Слова художника заинтриговали Лоренцо.

— С чего ты взял?

— Это было видно по осанке. Кающиеся грешники занимаются самобичеванием и носят под балахонами власяницы. Они сутулятся, ступают осторожно — и все из-за боли, которую при малейшем движении причиняет им власяница. Этот человек двигался свободно, держался прямо и уверенно. Но мускулы его были напряжены — от эмоционального бремени. Я также полагаю, что он принадлежит к аристократии, если судить по его жестикуляции, полной достоинства и благородства.

Лоренцо так и впился в него взглядом.

— Ты убежден в своей правоте, хотя толком не разглядел этого человека?

Леонардо твердо ответил на его взгляд. Он судил всех людей одинаково, облеченные властью не наводили на него страха.

— Я бы не пришел сюда, если бы не был уверен.

— Значит, быть тебе моим агентом. — Лоренцо прищурился, в глазах его сверкала ненависть и решимость. — Ты поможешь мне найти этого человека.

Вот почему за прошедший год Леонардо несколько раз вызывали в тюрьму, расположенную в подвале Дворца синьории. Там он внимательно рассматривал губы, подбородки и спины несчастных заключенных. Ни один из них не был похож на кающегося грешника из собора.

Вечером, накануне казни Барончелли, Лоренцо, которого теперь называли Великолепным, велел двум стражникам привести Леонардо во дворец на виа Ларга. Лоренцо почти совсем не изменился, если не считать бледного шрама на шее. И если его душевная рана точно так же успела затянуться, то в этот день она была вновь вскрыта.

Леонардо тоже мучился, раздираемый печалью и чувством вины. Не будь он так подавлен, то, вероятно, позволил бы себе восхититься неповторимыми чертами Великолепного, особенно его носом. Переносица поднималась небольшим горбиком сразу под бровями, затем становилась плоской и резко, без перехода, исчезала, словно Господь провел по носу большим пальцем и примял его книзу. Но нос не сдавался, вновь задиристо поднимался, поражая своей длиной, и сразу клонился влево. Такая форма носа делала его обладателя гундосым и имела еще и другое последствие: за все годы, что Леонардо знал Лоренцо, он ни разу не видел, чтобы тот, выйдя в свой знаменитый сад, насладился ароматом хотя бы одного цветка. Лоренцо ни разу не сделал комплимента женщине, похвалив ее духи, да и вообще не отпускал замечаний по поводу любых запахов, как приятных, так и отвратительных; более того, любое подобное замечание в устах других людей приводило его в недоумение. Напрашивался один-единственный вывод: Лоренцо был лишен обоняния.

В тот вечер на Великолепном была шерстяная туника насыщенного синего цвета с отделкой на рукавах и манжетах белым горностаем. Победитель не праздновал радостно победу, не злорадствовал; казалось, его что-то беспокоит.

— Вероятно, ты уже догадался, зачем я тебя позвал, — сказал он.

— Да. Завтра я должен быть на площади, чтобы высмотреть третьего. — Леонардо замялся. Его тоже что-то беспокоило. — Но сначала мне нужна ваша гарантия.

— Проси о чем угодно. Наконец-то я заполучил Барончелли, но мне не знать покоя, пока не найдется третий убийца.

— Барончелли предстоит умереть. Ходят слухи, что его немилосердно пытали.

Лоренцо поспешил перебить:

— Слухи небезосновательны. Я очень надеялся, что он поможет отыскать еще одного убийцу моего брата. Но он настаивал, что не знает этого человека. Если все-таки знает, то унесет тайну с собою прямо в ад.

Великолепный произнес это с такой горечью, что Леонардо не сразу продолжил:

— Мессер Лоренцо, если я найду этого третьего убийцу, то не смогу с чистой совестью отдать его на растерзание.

Лоренцо отпрянул, словно только что получил пощечину, голос его зазвенел от возмущения.

— Ты готов позволить заговорщику, повинному в смерти моего брата, гулять на свободе?

— Нет. — Голос Леонардо слегка дрожал. — Я ставил вашего брата выше всех людей.

— Знаю, — тихо ответил Лоренцо, давая ясно понять, что ему известны истинные мотивы такого мнения. — Поэтому я также знаю, что из всех людей ты самый верный мой союзник.

Собравшись с силами, Леонардо склонил голову в поклоне, потом снова поднял ее.

— Я бы хотел видеть справедливый суд над этим человеком. Его должны лишить свободы, пусть работает на благо людей и проводит остаток жизни в размышлениях о содеянном преступлении.

Лоренцо выпятил вперед подбородок, слегка оскалившись.

— Такими воззрениями можно только восхищаться. — Он помолчал. — Я благоразумный человек и, как и ты, честен. Если я дам слово, что этот заговорщик, если ты его отыщешь, не будет убит, а сядет за решетку, ты согласишься пойти на площадь и поискать его там?

— Соглашусь, — пообещал Леонардо. — А если меня завтра ждет неудача, то я не прекращу поиска до тех пор, пока он не будет найден.

Лоренцо удовлетворенно кивнул и бросил взгляд в сторону, где на стене висела фламандская картина, выполненная с чарующим мастерством.

— Тебе следует знать, что этот человек… — Он замолк, но потом продолжил: — Речь идет не просто об убийстве моего брата, Леонардо, все гораздо серьезнее. Они хотят нас уничтожить.

— Уничтожить всю семью? — Лоренцо вновь обратил на него взгляд.

— Тебя. Меня. Боттичелли. Верроккио. Перуджино. Гирландайо. Все то, чем является Флоренция.

Леонардо открыл, было, рот, собираясь спросить: «Кто? Кто намерен это сделать?» — но Великолепный поднял руку, призывая его к молчанию.

— Ступай завтра на площадь. Найди третьего убийцу. Я хочу лично допросить его.

Они договорились, что Лоренцо заплатит Леонардо символическую сумму за «заказ» — эскиз повешенного Бернардо Барончелли, так как в дальнейшем, возможно, этот эскиз превратится в картину. Таким образом, Леонардо мог честно отвечать, что пришел на площадь Синьории потому, что Лоренцо де Медичи понадобился рисунок; он совершенно не умел лгать, а увиливать от ответа было ему не по душе.

Стоя на площади холодным декабрьским утром, когда Барончелли принял смерть, Леонардо внимательно всматривался в лицо каждого мужчины, проходящего мимо, а сам все никак не мог забыть слов Великолепного: «Они хотят нас уничтожить…»

ЧАСТЬ II

ЛИЗА

XI

Я всегда буду помнить тот день, когда мама рассказала мне историю убийства Джулиано де Медичи.

Произошло это декабрьским днем через тринадцать с половиной лет после события. Мне тогда было двенадцать. Я впервые в жизни оказалась внутри великого собора и, запрокинув голову, любовалась великолепным куполом Брунеллески, пока моя мама, молитвенно сложив руки, шепотом рассказывала мне мрачную историю.

Середина недели, утренняя месса давно закончилась. В этот час собор был безлюден, если не считать всхлипывающую вдову, что стояла на коленях у самого выхода, да священника, менявшего сгоревшие свечки на алтарном канделябре. Мы с мамой остановились прямо перед главным алтарем, где когда-то произошло убийство. Я любила слушать рассказы о приключениях и тут же нарисовала в своем воображении картину: молодой Лоренцо де Медичи с мечом наперевес взбегает на хоры и мчится мимо священников туда, где безопасно.

Я повернулась, чтобы взглянуть на маму, Лукрецию, и потянула ее за вышитый парчовый рукав. Она была темноволосая, темноглазая, с такой безукоризненной кожей, что невольно вызывала мою зависть; она же сама, видимо, не сознавала, насколько прекрасна. Мама любила жаловаться на упрямые волосы, не желавшие завиваться, на слишком смуглую кожу и как будто не хотела замечать хрупкость фигуры, изящество рук, хорошие ноги и зубы. Я была не по годам развита, крупнее, чем она, с грубыми, тусклыми каштановыми волосами и не слишком гладкой кожей.

— Что случилось после того, как Лоренцо убежал? — прошептала я. — Что стало с Джулиано?

Глаза мамы наполнились слезами, она была, как часто повторял отец, слишком чувствительна, и расплакаться ей ничего не стоило.

— Он умер от ужасных ран. Флоренция обезумела, каждый жаждал крови. Потом начались казни заговорщиков… — Она вздрогнула от воспоминания, не в силах договорить до конца.

Дзалумма, стоявшая по другую руку от матери, перегнулась через нее и предостерегающе посмотрела на меня.

— Кто-нибудь пытался помочь Джулиано? — спросила я. — Или он уже был мертв? Я бы, по крайней мере, подошла к нему посмотреть — вдруг он еще дышит.

— Тихо, — цыкнула на меня Дзалумма. — Разве не видишь, что она расстроена?

Рабыня разволновалась не напрасно. Моя мама была больна, а волнение только усугубляло ее состояние.

— Она сама решила рассказать мне эту историю, — возразила я. — Я ни о чем не просила.

— Тихо! — приказала Дзалумма.

Я была упряма, но она еще упрямее. Рабыня взяла маму за локоть и мягко обратилась к ней:

— Мадонна, пора идти. Вы должны вернуться домой, прежде чем вас хватятся.

Она имела в виду моего отца, который в тот день, как, впрочем, и во все остальные, занимался своим делом. Он пришел бы в ужас, если бы, вернувшись домой, не нашел жену. Сегодня, впервые за много лет, мама осмелилась надолго покинуть дом и уехать так далеко.

Мы давно уже втайне готовились к этой прогулке. Я до сих пор не бывала в Дуомо, хотя выросла, глядя на его огромный кирпичный купол с противоположного берега Арно, где стоял наш дом на виа Маджио. Всю свою жизнь я ходила в нашу местную церковь Санто-Спирито и считала это здание с классическими колоннами и арками из бледно-серого камня великолепным. Наш главный алтарь тоже находился прямо под куполом, сконструированным великим Брунеллески, его последним детищем. Санто-Спирито с ее многоугольными алтарями казалась мне невероятно пышной и огромной церковью — до тех пор, пока я не очутилась внутри грандиозного собора. Купол поражал воображение. Глядя на него, я поняла, почему, когда его только сконструировали, люди неохотно становились под ним. Я также поняла, почему некоторые, услышав крики в тот день, когда убивали Джулиано, бросились к выходу: они подумали, что огромный купол начал рушиться.

То, что такое объемное сооружение находилось на огромной высоте без видимых опор, казалось чудом.

Мама привела меня на Соборную площадь не просто полюбоваться куполом, а утолить мою жажду прекрасного, а заодно и свою. Родившись в знатной семье, она получила хорошее образование, читала на итальянском и латыни (по ее настоянию и меня обучили обоим языкам) и обожала поэзию. Она прекрасно знала все культурные сокровища города и очень мучилась оттого, что болезнь не позволяет ей разделить эти знания со мной. Поэтому, когда ярким декабрьским днем представилась возможность, мы взяли карету и, проехав по Старому мосту, Понте Веккио, направились в сердце Флоренции.

Было бы правильнее проехать по виа Маджио до ближайшего моста, Санта-Тринита, но я бы тогда не смогла полюбоваться чудесным зрелищем. Понте Веккио обрамляли бесчисленные лавочки золотых дел мастеров и художников. Каждая из них открывалась на проезжую часть, и владелец выставлял перед входом свой товар. Мы нарядились в плащи, отороченные мехом, чтобы не замерзнуть, а Дзалумма, кроме того, закутала мать в несколько толстых шерстяных одеял. Но я была чересчур возбуждена, чтобы ощущать холод. Высунув голову из окошка кареты, я с открытым ртом рассматривала золоченые брошки, статуэтки, пояса, браслеты и карнавальные маски. Я глазела на мраморные бюсты богатых флорентийцев, на незавершенные портреты. Раньше, как рассказывала мать, этот мост служил домом для дубильщиков и красильщиков тканей, которые сбрасывали ядовитые отходы прямо в реку Арно. Медичи воспротивились такому порядку. В результате река почти совсем очистилась, а дубильщики и красильщики теперь работали в специально отведенном для них районе города.

По дороге к собору наша карета остановилась ненадолго на широкой площади перед внушительной крепостью, называвшейся Дворцом синьории, где встречались приоры Флоренции. На выступающей стене соседнего здания была нарисована гротескная фреска, изображавшая повешенных. Я ничего о них не знала, кроме того, что их называли заговорщиками Пацци и они воплощали зло. Один из заговорщиков, маленький голый человечек, уставился выпученными и ничего не видящими глазами на меня — мне даже стало не по себе. Но больше всех меня заинтриговало изображение последнего из повешенных. Оно отличалось от остальных тонкостью исполнения и убедительностью; полупрозрачное затенение передавало горе, и раскаяние измученной души. И оно не выглядело плоским, как остальные, обладая тенью и реальной глубиной. Казалось, если протянуть к стене руку, то дотронешься до остывающей плоти.

Я повернулась к маме. Она не сводила с меня внимательных глаз, хотя ни словом не обмолвилась ни о фреске, ни о причине, по которой мы здесь задержались. Я впервые оказалась на площади, впервые мне было позволено так близко увидеть повешенных.

— Последнего нарисовал другой художник, — сказала я убежденно.

— Леонардо из Винчи, — ответила мама. — Его мастерство потрясает своей утонченностью. Он, как Бог, вдохнул в камень жизнь. — Она кивнула, явно довольная моей способностью распознать истинное в искусстве, и махнула вознице, чтобы тот трогал.

Мы отправились на север, на Соборную площадь.

Прежде чем войти в собор, я внимательно рассмотрела барельефы Гиберти на дверях восьмиугольного баптистерия, стоявшего рядом. Здесь, рядом с южным входом в здание, стены были покрыты сценами из жизни покровителя Флоренции, Иоанна Крестителя. Но в больший трепет привели меня Врата Рая, расположенные на севере. Там, выполненный в золоченой бронзе, оживал Ветхий Завет. Я приподнялась на цыпочки, чтобы потрогать пальцем крыло ангела, объявившего Аврааму, что Господь пожелал себе в жертву его сына Исаака; наклонившись, я залюбовалась тем, как Моисей получает из божественной руки скрижали. Но больше всего мне захотелось дотронуться до тщательно выполненных на самой верхней пластине голов и мускулистых загривков быков, которые выходили из металла, чтобы вспахать поле. Я знала, что кончики рогов окажутся острыми и холодными, но так и не смогла до них дотянуться. Пришлось довольствоваться многочисленными крошечными головками пророков и гадалок, обрамлявших двери в виде гирлянд; бронза на ощупь обжигала как лед.

Внутри баптистерий показался мне менее примечательным. Только один предмет привлек мое внимание: темная деревянная скульптура Марии Магдалины, выполненная Донателло. Жуткое, неприятное существо, бывшая соблазнительница: скульптор изобразил ее в преклонном возрасте, с длинными нечесаными космами, в которые она завернулась точно так, как святой Иоанн заворачивался в шкуры животных. Впалые щеки, поникшее лицо из-за десятилетиями переживаемого раскаяния и сожаления. Что-то в ее обреченности напомнило мне собственную мать.

Затем мы все трое прошли в собор, и, как только оказались перед алтарем, мама тут же начала рассказывать об убийстве, случившемся на этом месте почти четырнадцать лет назад. Я лицезрела поразительный купол всего лишь несколько минут, а потом Дзалумма забеспокоилась и сказала матери, что пора уходить.

— Да, наверное, — неохотно согласилась мама, — но сначала я должна поговорить с дочерью наедине.

Это расстроило рабыню. Она нахмурилась так, что черные брови сошлись на переносице в одну толстую линию, но ее положение обязывало спокойно произнести:

— Конечно, мадонна.

После чего она отошла назад, но недалеко.

Как только мама удостоверилась, что Дзалумма не следит за нами, она вынула из-за пазухи маленький блестящий предмет. «Монетка», — подумала я, но, когда она сунула мне ее в ладонь, я увидела, что это золотой медальон с выбитыми словами «Всеобщая скорбь». Ниже надписи двое мужчин с ножами в руках приготовились напасть на изумленно взиравшую на них жертву. Несмотря на небольшой размер, изображение было выполнено детально и очень жизненно — тонкая работа, достойная Гиберти.

— Возьми себе, — сказала мама, — и пусть это будет нашей тайной.

Я с жадностью и любопытством разглядывала подарок.

— Неужели Джулиано де Медичи и вправду был так красив?

— Да. Портрет точный. Это редкая вещь. Ее создал тот же художник, что нарисовал Барончелли.

Я сразу сунула медальон за пояс. Мы с матерью любили такие безделушки, как любили искусство, хотя отец не одобрял, если у меня появлялись непрактичные вещи. Он много работал, чтобы стать состоятельным купцом, и терпеть не мог, когда деньги растрачивались на что-то бесполезное. Но я ликовала, я обожала такие вещи.

— Дзалумма, — позвала мать. — Я готова ехать. Рабыня тут же подошла к нам и взяла маму под руку. Но стоило маме отвернуться от алтаря, как она замерла и наморщила нос.

— Свечи…— пробормотала она. Алтарные покровы загорелись? Что-то горит…

Дзалумма от страха переменилась в лице, но почти сразу взяла себя в руки и спокойно, словно это была самая обычная вещь, произнесла:

— Ложитесь, мадонна. Прямо здесь, на полу. Все будет хорошо.

— Все повторяется, — сказала мама тем самым странным голосом, которого я боялась.

— Ложитесь! — строго велела Дзалумма, словно говорила с ребенком.

Мама как будто не слышала ее, а когда Дзалумма силой попыталась уложить ее на пол, начала сопротивляться.

— Все повторяется, — как безумная бормотала она. — Неужели ты не видишь, что это вновь происходит? Здесь, в этом святом месте.

Я присоединилась к Дзалумме, вместе мы пытались уложить маму, но это было все равно, что пытаться сдвинуть скалу.

Мама вытянула вперед напряженные руки, скрестила ноги.

— Здесь снова творится убийство и замышляется убийство! — пронзительно закричала она. — Снова плетутся интриги и заговоры!

Ее крики стали бессвязными, и она повалилась на пол. Мы с Дзалуммой едва успели поддержать ее, чтобы она не сильно ударилась. Мама корчилась на холодном полу собора, ее синяя накидка распахнулась, серебристые юбки обмотались вокруг ног. Дзалумма плашмя легла на нее сверху, а я вложила носовой платок между ее зубами, затем принялась поддерживать голову.

Я едва успела. Глаза у мамы закатились, так что были видны белки с кровеносными сосудами, а затем начались судороги. Голова, торс, конечности — все беспорядочно и быстро задергалось.

Дзалумме кое-как удалось удержаться на месте, она колыхалась уже на бьющемся под ней теле и хрипло бормотала на своем варварском языке странные слова, которые сыпались так быстро и привычно, что я сразу поняла: Дзалумма молится. Я тоже начала молиться на таком же древнем языке:

Ave Maria, Mater Dei, ora pro nobis pecatoribus, nunc et in hora mortis nostrae…[9]

Я, не отрываясь, смотрела на льняной платок во рту матери — она скрежетала зубами, и на платке выступили мелкие капли крови, — на ее дергающуюся голову, которую я теперь переложила себе на колени, поэтому вздрогнула от испуга, когда кто-то рядом с нами начал громко молиться тоже на латыни.

Подняв взгляд, я увидела священника в черной сутане, который ухаживал за алтарем. Он попеременно кропил маму водой из маленького флакончика и крестился над ней, не переставая молиться.

Наконец настала минута, когда мама издала последний душераздирающий стон и вся обмякла, веки ее, вздрогнув, закрылись.

Священник, стоявший рядом, — молодой рыжеволосый человек с покрытым оспинами розовым лицом — выпрямился.

— Она совсем как та женщина, из которой Иисус изгнал девятерых дьяволов, — со знанием дела заявил он. — Она одержима.

Измученная борьбой Дзалумма тем не менее поднялась с пола и расправила плечи — она оказалась выше священника на полголовы.

— Это болезнь, — сказала она, злобно глядя на него, — о которой вы ничего не знаете.

Молодой священник съежился и уже не так уверенно произнес:

— Это дьявол.

Я смотрела то на лицо священника, то на суровую Дзалумму. Я была не по годам развита и уже знала, что такое долг: бесконечные приступы маминой болезни рано сделали меня хозяйкой дома — я принимала гостей, когда того требовал этикет, сопровождала отца, заняв место матери. Последние три года я даже ходила на рынок вместе с Дзалуммой. Но по всем понятиям, и мирским, и Божьим, я была еще слишком молода. Я все никак не могла решить, не наказывает ли ее Бог за какой-то прежний грех, не являются ли ее приступы расплатой за что-то зловещее. Я знала только, что люблю ее, жалею, и мне сразу не понравилось высокомерие, с каким отнесся к ней священник.

Белые щеки Дзалуммы слегка порозовели. Я хорошо ее знала: она уже придумала едкий ответ, и он готов был сорваться с ее напомаженных губ, но так и не прозвучал. Священник мог еще ей пригодиться. Она вдруг перешла на елейный тон.

— Я бедная рабыня и не имею права возражать ученому человеку. Мы должны перенести мою хозяйку в карету. Вы поможете, отец?

Священник взглянул на нее подозрительно, что было вполне естественно в данной ситуации, но не смог отказать. Я побежала на поиски возницы; он подкатил карету к входу в собор, а потом вместе со священником отнес в нее маму.

Обессилев, она спала, положив голову на колени Дзалуммы. Я придерживала ее ноги. Домой мы возвращались коротким путем, через Санта-Тринита, невзрачный каменный мост, на котором не было лавочек.

Наш палаццо на виа Маджио не отличался ни размерами, ни убранством, хотя отец мог бы позволить себе получше украсить фасад. Дом был построен его прапрадедом сто лет тому назад из светло-серого мрамора, дорогого камня. Отец не сделал никаких пристроек, не добавил скульптур, даже не заменил простых изношенных полов или поцарапанных дверей; он избегал излишнего украшательства. Мы заехали в ворота, после чего Дзалумма с возницей вынули маму из кареты.

К нашему ужасу, в лоджии стоял мой отец и наблюдал за происходящим.

XII

В тот день отец вернулся домой рано. Одетый, как всегда, в темную безрукавку, алую накидку и черные рейтузы, он стоял, сложив руки на груди, у входа в лоджию, чтобы не пропустить наш приход. У него были золотисто-каштановые волосы, чуть темнее на макушке, резкие черты лица, узкий крючковатый нос и грозные густые брови над светло-карими глазами. Свое презрение к моде он не скрывал — носил бороду и усы, в то время когда мужчины брились или отращивали аккуратную маленькую эспаньолку.

Тем не менее, по иронии судьбы никто во всей Флоренции лучше, чем он, не разбирался в текущих стилях и фасонах. Отец держал лавку в районе Санта-Кроче, возле старинной гильдии шерстянщиков. Он поставлял богатейшим семействам города самые лучшие шерстяные ткани. Часто бывал во дворце Медичи на виа Ларга, нагрузив доверху карету тканями, выкрашенными в кармине, самом дорогом красителе, изготовляемом из сушеных оболочек насекомых и придававшем ткани изумительный алый цвет, и алессандрино — красивом синем.

Иногда я ездила с отцом и ждала в карете, пока он встречался с самыми важными клиентами в их дворцах. Мне нравились эти прогулки, а ему, видимо, нравилось посвящать меня в детали сделок, когда он говорил со мной как с равной. Иногда меня посещало чувство вины за то, что я родилась девочкой и не могу перенять семейное дело. Я была его единственной наследницей. Видимо, Бог рассердился на моих родителей, в нашем доме считалось, что во всем повинна болезнь матери.

И теперь мы не могли скрыть тот факт, что наша тайная эскапада только что заставила Лукрецию пережить еще один мучительный приступ.

Отец почти всегда сохранял самообладание. Но определенные вещи могли вывести его из себя и вызвать неуправляемую ярость — одной из них была болезнь матери. Когда я выползла из кареты и, спрятавшись за спиной Дзалуммы, пошла к дому, я прочла в его глазах угрозу и виновато потупилась.

На какую-то секунду тревога о маме заставила отца позабыть свой гнев. Он подбежал к нам и занял место Дзалуммы, нежно поддерживая маму. Вместе с возницей он отнес ее в дом. Переступив порог, он бросил взгляд через плечо на нас с Дзалуммой. Говорил он тихо, чтобы не расстраивать маму, пребывавшую в полусознании, но я слышала в его голосе озлобленность, которая так и рвалась наружу.

— Женщины, уложите ее в постель, а потом я с вами поговорю.

Худшего быть не могло. Не случись с мамой этого приступа, мы могли бы возразить отцу, заявив, что она слишком долго просидела дома взаперти и заслужила прогулку. А так я чувствовала ответственность за все произошедшее и готовилась выслушать заслуженное порицание. Мама только потому повезла меня в город, что хотела доставить мне удовольствие, показав сокровища Флоренции. Отца просить было бесполезно: он презирал собор, считая, что с самого начала строительство его было «нечестивым замыслом», и говорил, что для нас вполне сгодится церковь Санто-Спирито.

Итак, отец понес маму наверх, в ее спальню. Я закрыла ставни, чтобы не пустить в комнату солнце, затем помогла Дзалумме раздеть маму до сорочки из вышитого белого шелка, такой тонкой, что ее вряд ли можно было назвать одеждой. Когда Дзалумма убедилась, что хозяйка удобно устроена, мы тихо вышли в соседнюю комнату и прикрыли за собой дверь.

Отец уже ждал нас. Он вновь сложил руки на груди, его слегка веснушчатые щеки пылали, а от взгляда могли засохнуть ближайшие розы.

Дзалумма даже не поежилась. Она смотрела ему прямо в лицо, держалась вежливо, но не подобострастно и ждала, пока он заговорит первым.

Голос его был, тих, но слегка дрожал.

— Ты знала, что хозяйке опасно покидать дом. Знала и все же позволила ей уйти. И это называется преданность? Что мы будем делать, если она умрет?

Дзалумма отвечала совершенно спокойно, в уважительном тоне.

— Она не умрет, господин, приступ прошел, сейчас она спит. Но вы правы — я виновата. Без моей помощи она никуда бы не отправилась.

— Я тебя продам! — С каждой секундой голос отца звучал все громче. — И куплю более ответственную служанку!

Дзалумма потупилась, на ее скулах заиграли желваки от усилия сдержаться и ничего не ответить. Но я-то знала, какие слова она могла сейчас произнести. «Я рабыня хозяйки, жила в доме ее отца. Я принадлежала ей еще до того, как мы вас увидели, и только она может меня продать». Но Дзалумма молчала. Мы все знали, что отец любит маму, а мама любит Дзалумму. Поэтому он ни за что ее не продаст.

— Ступай вниз, — велел отец.

Дзалумма секунду помедлила. Ей не хотелось оставлять маму одну, но и перечить хозяину она не могла и прошла мимо, прошелестев юбками по каменному полу. Мы с отцом остались вдвоем.

Я вздернула подбородок, причем сделала это с вызовом. Я такой родилась, у нас с отцом одинаковый темперамент.

— А все из-за тебя, — сказал он, и щеки его стали еще багровее. — Ты со своими идеями. Твоя мать сделала это, чтобы доставить тебе удовольствие.

— Да, все случилось из-за меня. — Голос мой дрожал, и мне это не нравилось. Я с большим трудом старалась говорить спокойно. — Мама пошла на это, чтобы доставить мне удовольствие. Неужели ты думаешь, меня радует ее приступ? Она ведь и раньше выезжала, и все проходило гладко. Ты считаешь, что я нарочно увезла ее из дому?

Он покачал головой.

— Такая юная особа и столько бесстыдного неуважения. Послушай меня: будешь сидеть дома и не ступишь за порог всю неделю. Никаких месс или рынка. Ты хотя бы понимаешь, насколько серьезен твой проступок? Представляешь, какой ужас я испытал, когда вернулся домой и обнаружил, что она ушла? Неужели тебе совсем не стыдно, что из-за собственного эгоизма ты подвергла мать такой опасности? Или, быть может, тебя совсем не волнует ее жизнь?

Он говорил все громче, так что к концу вообще перешел на крик.

— Конечно… — начала я, но сразу замолкла, так как открылась дверь в спальню и на пороге появилась мама.

Мы с отцом вздрогнули и уставились на нее. Она была похожа на призрак. Ее покачивало, поэтому она цеплялась за косяк, лицо выглядело изможденным. Перед тем как уложить маму в постель, Дзалумма распустила ей волосы, и теперь они темной волной окутали плечи и грудь Лукреции, спускаясь до пояса. На ней ничего не было, кроме длинной сорочки с пышными рукавами.

Говорила она шепотом, но он прекрасно передавал ее чувства.

— Оставь девочку в покое. Это была моя идея, от начала до конца. Если тебе обязательно нужно кричать, то кричи на меня.

— Тебе нельзя вставать, — пролепетала я, но мои слова заглушил злобный голос отца.

— Как ты могла пойти на такое, когда знаешь, что это опасно? Почему ты меня так пугаешь, Лукреция? Ты ведь могла умереть!

Мама уставилась на него измученным взглядом.

— Я устала. Устала от этого дома, этой жизни. Умру так умру, мне все равно. Я хочу выходить из дома, как это делают обычные люди. Я хочу жить, как любая нормальная женщина.

Она сказала бы больше, но отец прервал ее.

— Да простит тебя Всевышний за то, что ты так легко говоришь о смерти. Это Его воля, что ты живешь так, Его решение. Ты должна покорно смириться.

Прежде я никогда не слышала, чтобы моя нежная мама говорила с такой язвительностью, не видела, чтобы она презрительно усмехалась. Но в тот день я услышала и увидела и то и другое. Ее рот скривился в усмешке.

— Не смеши Бога, Антонио, мы ведь оба знаем правду.

И тут он подлетел к ней, словно ничего не видя перед собой, и поднял руку, чтобы ударить. Мама отпрянула. Я с не меньшим проворством загородила ее собой и заколотила по плечам отца, отталкивая его от мамы.

— Как ты смеешь! — кричала я. — Как ты смеешь! Она добрая и хорошая, а вот ты — нет!

Его светлые глаза расширились, вспыхнув от гнева. Он ударил меня наотмашь, я отпрянула и сама не знаю, как оказалась на полу.

Отец вылетел из комнаты. Я начала, как безумная, озираться в поисках какого-нибудь предмета, чтобы швырнуть ему вслед, но единственное, что мне попалось под руку, — накидка из тяжелой синей шерсти, все еще лежавшая на моих плечах, это был отцовский подарок.

Я скомкала ее двумя руками и швырнула, но она отлетела всего лишь на расстояние вытянутой руки и беззвучно упала на пол — тщетный жест.

Затем я пришла в себя и побежала в комнату мамы, где нашла ее на коленях возле кровати. Я помогла ей улечься, накрыла одеялом, а потом держала ее руку, пока она, снова впав в полудрему, тихо плакала.

— Не расстраивайся, — говорила я. — Мы ведь не всерьез. Скоро помиримся.

Она принялась шарить вокруг себя, как слепая, пытаясь найти мою руку, я ей помогла.

— Все повторяется, — простонала она, наконец, закрывая глаза. — Все повторяется…

— Успокойся, — убеждала я ее, — и поспи.

XIII

Остаток дня я провела у постели мамы. Когда солнце начало клониться к горизонту, я зажгла свечу. Вошла служанка, передала просьбу отца, чтобы я спустилась вниз и поужинала с ним, но я отказалась. Мне пока не хотелось мириться.

Однако, сидя в темноте и глядя на мамин профиль, освещенный мерцающей свечой, я почувствовала, как во мне шевельнулось сожаление. Я была ничуть не лучше своего отца, из любви к матери и желания защитить ее я позволила гневу взять над собою верх. Когда отец поднял руку, угрожая ей, — хотя я не верю, что он на самом деле ударил бы маму, — я первая ударила его, и не один раз, а несколько. А ведь знала, что такой поступок разобьет маме сердце. Я была плохой дочерью. Одной из худших, ибо отличалась мстительностью и не прощала тех, кто причинял вред моим родным. Когда мне было десять лет, у нас появилась новая служанка, Иванджелия, дородная женщина с черными волосками на подбородке и широким красным лицом. Впервые увидев один из маминых приступов, она заявила — совсем как священник в соборе, — что моя мама одержима дьяволом и нуждается в молитве.

Одно это заявление пробудило во мне не ненависть, а всего лишь неприязнь: как я уже говорила, я все еще не могла решить, где тут истина, зато знала, что такие утверждения смущали и ранили маму. Но Иванджелия никак не могла успокоиться. Стоило ей оказаться в одной комнате с мамой, она тут же начинала креститься и по-особому складывала пальцы, чтобы избежать сглаза. Она начала носить амулет в кисете, висевшем на шее, и, наконец, сделала непростительное: второй амулет повесила на двери маминой комнаты. Он должен был не позволить маме выйти оттуда за порог. Когда другие слуги рассказали маме о назначении этой вещицы, она расплакалась. Но мама была слишком добра и стеснялась что-то сказать Иванджелии.

Тогда я взяла дело в свои руки. Я не могла позволить, чтобы кто-то заставлял плакать мою маму. Тайком пробравшись в материнскую спальню, я взяла лучшее кольцо: огромный рубин в тонкой золотой оправе, свадебный подарок отца.

Спрятав кольцо среди вещей Иванджелии, я принялась ждать. Далее случилось неизбежное: кольцо нашли, к всеобщему ужасу — особенно к ужасу Иванджелии. Отец сразу ее уволил.

Поначалу я чувствовала удовлетворение: справедливость восторжествовала, маме больше не придется плакать от стыда. Но прошло несколько дней, и во мне заговорила совесть. Почти все в городе узнали о мнимом проступке Иванджелии, а она была вдова, с маленькой дочкой. И теперь ни одна семья не брала ее к себе на работу. На что ей было жить?

Я призналась в своем грехе священнику и Господу, но легче мне не стало. Наконец я отправилась к матери и, рыдая, рассказала ей правду. Мама говорила со мной очень строго, с ходу заявив то, что я уже знала, — я сломала этой женщине жизнь. К моей огромной радости, отцу она не стала говорить всего, упомянула лишь, что произошла ужасная ошибка, и умолила его разыскать Иванджелию и вернуть ее в дом, чтобы имя ее больше не считалось запятнанным.

Но все усилия отца ни к чему не привели. Иванджелия успела покинуть Флоренцию, не сумев найти другую работу.

С той поры меня не покидало чувство вины. В ту ночь, сидя возле спящей мамы, я припомнила все злобные выплески своего детства, каждый мстительный поступок. Их было много, и я просила Господа, того самого Господа, который любил мою маму и не желал, чтобы у нее повторялись приступы, избавить меня от моего ужасного характера. Глаза у меня налились слезами. Я знала, что каждый раз, когда мы с отцом устраиваем стычки, мы приносим маме еще большее страдание.

Когда первая слезинка потекла по моей щеке, мама зашевелилась во сне и пробормотала что-то неразборчивое. Я легко коснулась ее руки.

— Успокойся. Я рядом.

Не успела я произнести эти слова, как дверь тихо открылась. Я подняла глаза и увидела Дзалумму с бокалом в руке. Она успела снять головной убор и заплести непослушные волосы в косу, но ореол неукротимых завитков все равно обрамлял ее бледное лицо.

— Я принесла лекарство, — тихо сказала она. — Когда синьора Лукреция очнется, оно позволит ей спокойно проспать до утра.

Я кивнула и попыталась незаметно вытереть мокрые щеки, надеясь, что Дзалумма ничего не заметит. Разумеется, она все увидела, хотя, когда ставила бокал на столик возле маминой кровати, повернулась ко мне спиной. Потом она обернулась и так же тихо произнесла:

— Ты не должна плакать.

— Но это моя вина. — Дзалумма вспыхнула.

— Нет, не твоя. И никогда не была твоей. — Она горестно вздохнула, глядя на спящую хозяйку. — Все, что говорил священник в соборе…

Я наклонилась вперед, ловя каждое слово. Мне очень хотелось услышать ее мнение.

— Так что?

— Это низость. Невежество. Понятно? Твоя мама самая искренняя христианка, каких я только знала. — Она помолчала. — Когда я была совсем маленькой…

— Когда ты жила в горах?

— Да, когда я жила в горах, у меня был брат. Даже больше чем брат. Мы с ним были двойняшки. — Она слегка улыбнулась, вспоминая прошлое. — Упрямец и озорник. Наша мама не знала с ним покоя. А я всегда ему помогала. — Улыбка исчезла бесследно. — Однажды он вскарабкался на очень высокое дерево. Сказал, что хочет добраться до неба. Я полезла за ним, но он забрался так высоко, что вскоре я испугалась и остановилась. Он пополз но ветке… — Голос ее слегка дрогнул, она помолчала немного, но потом продолжила уже спокойно: — Слишком далеко. И упал.

Я в ужасе выпрямилась на стуле.

— Он умер?

— Мы думали, он умрет. Брат разбил себе голову, было много крови. Когда ему стало лучше, и он начал ходить, мы пошли с ним поиграть. Отошли от дома совсем недалеко, и вдруг он упал и начал трястись, совсем как твоя мама. После он какое-то время не мог говорить и заснул. Потом ему стало лучше, но только до нового приступа.

— Совсем как мама. — Я помолчала. — А эти приступы… они когда-нибудь… он не…

— Ты хочешь спросить, не умер ли он от приступа? Нет. Я не знаю, что с ним стало, после того как нас разлучили. — Дзалумма внимательно посмотрела на меня, пытаясь решить, уловила ли я суть ее рассказа. — У брата никогда не было приступов до того, как он ушиб голову. Приступы начались после падения. Оно и было причиной болезни.

— Выходит… мама ударилась головой?

Дзалумма отвела взгляд — возможно, она мне рассказала об этом, только чтобы успокоить, — но кивнула.

— Думаю, да… Неужели Господь столкнул маленького мальчика с дерева в наказание за какие-то грехи? Или он оказался таким трусливым, что в него вселился дьявол и заставил прыгнуть вниз?

— Нет, конечно, нет.

— Есть люди, которые с тобой не согласятся. Но я знаю, какая душа у моего брата, и знаю, какая душа у твоей матери. И я уверена, что Бог никогда бы не поступил так жестоко сам и дьяволу бы не позволил поселиться в их душах.

В ту секунду, когда Дзалумма произнесла эти слова, мои сомнения рассеялись. Что бы там ни говорили Иванджелия или священник, моя мать не была одержима демонами. Она ежедневно посещала мессу в нашей личной часовне, все время молилась и в своей комнате устроила место поклонения Деве с цветком — лилией, символом возрождения и символом Флоренции. Она была щедра к беднякам и ни разу ни о ком не сказала дурного слова. Я считала ее такой же благочестивой, как любого святого. Это открытие принесло мне огромное облегчение.

Но одна вещь все-таки меня беспокоила.

«Здесь снова творится убийство и замышляется убийство. Снова плетутся интриги и заговоры».

Я не забыла, что сказал мне астролог два года назад: что меня окружает обман, что я обречена, завершить кровавое дело, начатое другими.

«Все повторяется».

— Мама выкрикивает странные слова, — сказала я. — У твоего брата тоже так было?

На фарфорово-белом лице Дзалуммы отразилась нерешительность, но она все-таки была вынуждена сказать правду.

— Нет. Она всегда говорила странно, с самого детства, еще до того, как начались приступы. Она… она видит и знает то, что скрыто от остальных. Многое из того, о чем она говорила, свершилось. Я думаю, Господь коснулся твоей матери своей дланью, наделив ее чудесным даром.

«Убийство и замыслы убийства». На этот раз мне не захотелось поверить Дзалумме, поэтому я предпочла убедить себя, что в данном случае служанка стала жертвой предрассудков.

— Спасибо, — сказала я.

Она улыбнулась и, наклонившись, обняла меня за плечи.

— Больше не будешь дежурить. Теперь моя очередь. Иди и поешь.

Я бросила неуверенный взгляд на маму, по-прежнему чувствуя себя ответственной за то, что случилось утром.

— Ступай, — произнесла Дзалумма тоном, не допускавшим возражения. Теперь я с ней посижу.

Я поднялась и вышла из комнаты. Но не отправилась на поиски кухарки, а спустилась вниз с намерением помолиться. Прошла на задний двор, пересекла сад. За садом находилось небольшое строение — наша часовня. Ночь была холодной, облака, затянувшие небо, закрыли и звезды, и луну, но я захватила с собой фонарь, чтобы не споткнуться на ступеньках, наступив на край собственной юбки.

Открыв тяжелую деревянную дверь часовни, я скользнула внутрь. Там было темно и мрачно, горели лишь ладанки перед небольшими изображениями наших семейных святых покровителей: Иоанна Крестителя, Девы с лилией — любимой святой моей матери, именем которой был назван собор Санта-Мария дель Фьоре, и святого Антония, в честь которого назвали отца; на руках у святого сидел младенец Христос.

Большинство частных семейных часовен во Флоренции были расписаны огромными фресками, часто изображавшими членов семейства, лики святых или мадонн. В нашей часовне не было подобных украшений, если не считать изображений трех святых. Главное украшение было подвешено над алтарем — большая деревянная статуя распятого Христа с таким же скорбным выражением, как у пожилой кающейся Магдалины в баптистерии собора.

Войдя, я услышала тихий низкий стон. Подняла лампу, посветила туда, откуда он доносился, и увидела темную коленопреклоненную фигуру у алтарного ограждения. Отец самозабвенно молился, прижавшись лбом к костяшкам крепко сцепленных пальцев.

Я опустилась на колени рядом с ним. Он повернулся ко мне, в его янтарно-светлых глазах блеснули непролитые слезы.

— Прости меня, дочка, — сказал он.

— Нет, — возразила я. — Это ты должен меня простить. Я тебя ударила. Самый ужасный проступок, какой только может совершить ребенок, — ударить собственного отца.

— Я тоже тебя ударил, без всякой причины. Ты ведь только хотела защитить свою мать. Я тоже этого хотел, а совершил прямо противоположное. Я старше тебя и должен быть мудрее. — Он поднял глаза на образ страдающего Христа. — После стольких лет мне следовало бы научиться держать себя в руках… — Мне хотелось, чтобы он перестал себя упрекать. Я опустила ладонь на его руку и сказала, как ни в чем не бывало:

— Вот, значит, как — я унаследовала твой дурной характер.

Он вздохнул и нежно провел подушечкой большого пальца по моей щеке.

— Бедное дитя. В том нет твоей вины.

Мы обнялись, по-прежнему стоя на коленях. В это мгновение медальон выскользнул у меня из-за пояса. Ударившись о мозаичный мраморный пол, он описал на ребре идеальный круг и, наконец, упав плашмя, остановился.

Я смутилась. Отец из любопытства потянулся к круглому диску, поднял его и рассмотрел — глаза его тут же прищурились, он слегка дернул головой, словно уклоняясь от удара. После долгой паузы он произнес:

— Вот видишь, к чему приводит гнев. К бессмысленному насилию. — Голос его звучал тихо и печально.

— Да, — эхом повторила я, мечтая поскорее заговорить о другом, и вернуться к теплому чувству примирения. — Мама рассказывала мне об убийстве в соборе. Это было ужасно.

— Ужасно. Нет оправдания убийству, каковы бы ни были его мотивы. Такое насилие отвратительно и людям, и Всевышнему. — Золотой диск сверкнул, поймав тусклый лучик света. — Она рассказала тебе о другой стороне?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Подумала, что речь идет о медальоне.

— О другой стороне?

— Лоренцо. Любовь к убитому брату чуть не довела его до сумасшествия. — Отец прикрыл глаза, вспоминая. — Восемьдесят человек за пять дней. Некоторые из них действительно были виновны, но большинству просто не повезло, поскольку они состояли не в том родстве. Их безжалостно пытали, привязывали к хвостам лошадей и пускали животных вскачь, их четвертовали, а потом искромсанные, окровавленные тела вывешивали из окон Дворца синьории. А уж как поступили с трупом бедного мессера Якопо…— Он вздрогнул от ужаса и не стал продолжать. — Все напрасно, ибо даже целая река крови не могла вернуть Джулиано к жизни. — Отец открыл глаза и пристально посмотрел на меня. — Есть в тебе мстительная жилка, дитя мое. Попомни мои слова: месть никогда не приводит к добру. Молись, чтобы Господь избавил тебя от этой греховной наклонности. — Он вложил холодный медальон мне в ладонь. — Вспоминай о том, что я сказал, каждый раз, как взглянешь на него.

Я потупилась, покорно выслушав наставление, но сама в то же время проворно спрятала свое сокровище.

— Обязательно.

К моей радости, отец, наконец, поднялся с пола, а я вслед за ним.

— Ты ужинал? — спросила я. Он покачал головой.

— Тогда давай разыщем кухарку.

Выходя из часовни, отец подобрал с пола мой фонарь и вздохнул.

— Помоги нам, Господи. Помоги нам, Господи, вновь не поддаться гневу.

— Аминь, — произнесла я.

XIV

Той ночью, прежде чем Дзалумма ушла к себе, я разыскала ее и зазвала в свою маленькую комнату. Закрыв за нами дверь, я прыгнула на кровать и обхватила руками колени.

Еще больше непослушных жестких прядок выбилось из кос Дзалуммы, поблескивая при свете одной-единственной свечи у нее в руке; пламя отбрасывало на лицо какой-то зловещий мерцающий свет, создавая идеальную атмосферу для той мрачной истории, что я хотела услышать.

— Расскажи мне о мессере Якопо, — попросила я. — Отец говорил, тело мессера осквернили. Я знаю, он был казнен, но хочу услышать все подробности.

Дзалумма заупрямилась. Обычно она с удовольствием рассказывала о таких вещах, но на сей раз, предмет разговора явно ее встревожил.

— Это ужасная история, совсем не для детских ушей.

— Все взрослые ее знают. Если ты мне ничего не расскажешь, я стану выведывать у мамы.

— Нет, — выпалила она так резко, что чуть не задула пламя свечи. — Не смей беспокоить ее. — Нахмурившись, она поставила свечу на ночной столик. — Что ты хочешь узнать?

— Что они сделали с телом мессера Якопо… и почему. Он ведь не убивал Джулиано… Так почему его казнили?

Рабыня присела на край моей постели и вздохнула.

— На эти вопросы есть много ответов. Старый Якопо де Пацци был патриархом семейного клана. Образованный человек, его все уважали. А, кроме того, как ты знаешь, он был рыцарем. Не он организовал заговор с целью убить братьев Медичи. Думаю, он поддался уговорам и решил принять в нем участие только тогда, когда стало ясно, что другие пойдут до конца, с ним или без него. Тебе мама рассказывала, что, когда был убит Джулиано, заговорщики начали звонить в колокола на колокольне рядом с собором?

— Да.

— Так вот, это был сигнал для мессера Якопо. Он выехал верхом на площадь Синьории и закричал: «Народ и свобода!», призывая народ подняться против Медичи. Он нанял почти сотню солдат-перуджианцев, чтобы они помогли ему взять штурмом Дворец синьории, и надеялся, что горожане поддержат его. Но все случилось не так, как он задумал. Приоры принялись швырять из окон дворца камни на голову его армии, да и народ повернул против него с криками: «Palle! Palle!» Поэтому когда его поймали, то повесили из окна дворца — точно так, как поступили с Франческо де Пацци и Сальвиати. Но все-таки он был благородного происхождения, и люди питали к нему уважение, поэтому сначала ему даже позволили исповедаться и причаститься перед смертью. После казни его похоронили в семейной гробнице в Санта-Кроче. Но тут разнесся слух, что перед смертью Якопо вверил душу дьяволу. Монахи Санта-Кроче перепугались, вырыли тело и закопали его за городскими воротами, в неосвященной земле. Спустя три недели после смерти мессера Якопо какие-то безобразники достали тело из могилы. Когда его хоронили, то не сняли петлю с шеи. И вот тогда молодчики протащили труп за веревку по всему городу. — Она закрыла глаза и покачала головой, вспоминая. — Они насмехались над ним несколько дней, словно труп был марионеткой. Приволокли тело к дому мессера Якопо и принялись стучать головой в дверь, изображая, что он требует впустить его. Я… — Дзалумма замолкла и открыла глаза, но смотрела не на меня, а куда-то в прошлое. — Я видела этих парней, когда возвращалась с рынка домой. Они прислонили труп к фонтану и вели с ним разговор. «Добрый день, мессер Якопо!», «Прошу вас, мессер Якопо, проходите», «Как поживает ваше семейство, мессер Якопо?» Потом они принялись закидывать труп камнями. До сих пор помню тот ужасный звук — глухие удары. Когда он лежал в земле, то дожди шли, не переставая четыре дня, и он очень сильно разбух. В день казни на нем была красивая пурпурная туника — я сама видела, стоя в толпе. От сырости туника сгнила, покрылась зеленовато-черной слизью, а лицо и руки были белые, совсем как рыбье брюхо. Рот раскрыт, распухший язык высунут. Один глаз у него закрылся, а второй, затянутый серой пленкой, глядел как будто прямо на меня. Мне показалось, что он молит о помощи откуда-то из могилы. Я тогда помолилась за его душу, хотя в те времена все боялись произнести доброе слово о семействе Пацци. Парни поиздевались над его телом еще несколько дней, потом им это надоело, и они швырнули труп в Арно. Люди видели, как его уносило в море аж в самой Пизе. — Она помолчала, потом посмотрела на меня. — Ты должна понять: Лоренцо совершил для города много добрых дел. Но он не давал угаснуть людской ненависти к семейству Пацци. Не сомневаюсь, по крайней мере, один из тех парней положил в карман флорин, а то и два, полученных от самого Лоренцо. Его месть не знала границ, и за это Господь однажды заставит его заплатить.

На следующий день в знак примирения отец взял меня с собой на виа Ларга, во дворец Медичи, куда доставил в карете свои лучшие шерстяные ткани. Мы заехали в огромные кованые ворота. Как всегда, я осталась ждать в карете. Слуги привязали лошадей, и отец вошел в дом через боковую дверь в сопровождении домашней прислуги, нагруженной его товаром. Он пробыл в доме больше, чем обычно, — почти три четверти часа. Я начала терять терпение, успев запомнить до малейших деталей фасад здания и истощить собственное воображение, представляя, что находится внутри.

Наконец охрана у боковых дверей разомкнула ряды, и появился отец. Но вместо того, чтобы сразу сесть в наш экипаж, он отступил в сторону и принялся чего-то ждать. Вслед за ним из дверей вышел целый отряд стражников с длинными мечами. Секундой позже показался какой-то человек, тяжело опиравшийся на мускулистую руку своего помощника; одна нога у него была разута и обернута по самую щиколотку мягчайшей шерстью, которая шла на одеяльца для младенцев.

Он был слегка сутул, с болезненным цветом лица и непрестанно мигал на ярком солнце. Он посмотрел на моего отца, тот указал ему на нашу карету.

Я сидела не шевелясь, как зачарованная. Мужчина — некрасивый, с огромным крючковатым носом и сильно выпирающей нижней челюстью — скосил глаза в мою сторону. Бросив слово своему помощнику, он начал приближаться, морщась при каждом шаге — видимо, ему было невыносимо ступать на больную ногу. Тем не менее, он упорно продолжал идти, пока не оказался на расстоянии в два человеческих роста от меня. Но и тогда ему пришлось вытянуть шею, чтобы взглянуть на меня.

Мы довольно долго беззастенчиво разглядывали друг друга. Он внимательно меня оценивал, но что выражал его взгляд, я так и не смогла понять. Казалось, воздух, нас разделявший, колеблется, как после удара молнии: этот человек знал меня, хотя мы никогда не встречались.

Потом он кивнул моему отцу и скрылся в своей крепости. Отец забрался в карету и сел рядом со мной, не говоря ни слова, словно не случилось ничего необычного. Что касается меня, то я тоже молчала, лишившись дара речи.

Я только что впервые встретилась с Лоренцо де Медичи.

XV

Новый год принес лютый холод. Несмотря на погоду, отец оставил наш приход в Санто-Спирито и начал ежедневно ездить через мост по обледенелым улицам на мессу в собор Сан-Марко, который называли собором Медичи. Старик Козимо не жалел денег на его восстановление и содержал там личную келью, которую посещал все чаще, чувствуя приближение смерти.

С недавних пор там начал проповедовать новый настоятель, некто фра Джироламо Савонарола. Фра Джироламо, как называли его люди, приехал во Флоренцию из Феррары за два года до этого. Близкий друг Лоренцо Медичи, граф Джованни Пико, проникся учением Савонаролы и упросил Лоренцо, неофициального главу Сан-Марко, послать за монахом. Лоренцо уступил просьбе.

Но как только фра Джироламо получил господство в доминиканском монастыре, он обратился против своего хозяина. Не важно, что деньги Медичи когда-то возродили Сан-Марко из забвения — фра Джироламо поносил Лоренцо, правда, не называя его имени. Карнавалы, организуемые Медичи, были объявлены греховными; языческие древности, усердно коллекционируемые Лоренцо, — святотатством; богатство и политическая власть Лоренцо и его семьи — оскорблением Богу, единственному праведному владетелю временной власти. В общем, фра Джироламо нарушил традицию, которой следовали все настоятели Сан-Марко: он отказался проявлять уважение к благодетелю монастыря, Лоренцо.

Такое поведение понравилось врагам Медичи и завистливым беднякам. А моего отца околдовали предсказания Савонаролы о грядущем апокалипсисе.

Как многие жители Флоренции, мой отец был благопристойным гражданином, стремившимся понять и ублажить Всевышнего. Как образованный человек он также сознавал важность астрологического события, происшедшего несколькими годами ранее: пересечения Юпитера и Сатурна. Все считали это знаком огромной важности. Некоторые говорили, что звезды, таким образом, возвещают о приходе антихриста (широко господствовало мнение, будто этот антихрист — турецкий султан Мехмед, завоевавший Константинополь и теперь угрожавший всему христианскому миру), другие утверждали, что звезды предрекают духовное очищение церкви.

Савонарола предполагал и то и другое. Однажды утром отец вернулся с мессы в чрезвычайном волнении. Во время проповеди фра Джироламо признался, что с ним говорил сам Бог.

— Он утверждает, что церковь сначала понесет наказание, затем пройдет очищение и возрождение, — сказал отец, весь сияя. — Мы приближаемся к концу света.

Он был настроен взять меня с собой в следующее воскресенье послушать речь монаха. И упрашивал маму поехать с нами.

— Его коснулась десница Божья, Лукреция. Клянусь, если бы ты только услышала речи этого человека собственными ушами, твоя жизнь изменилась бы навсегда. Он святой, и если мы убедим его помолиться за тебя…

Обычно мама не отказывала отцу ни в одной просьбе, но в данном случае она не уступила. Слишком холодно, чтобы уезжать из дома, да и в толпе она может переволноваться. Если она и пойдет на мессу, то только в нашу церковь Санто-Спирито, до которой рукой подать, — и там Господь выслушает ее молитвы точно так же, как слушает речи фра Джироламо.

— А, кроме того, — добавила мама, — ты всегда можешь, придя, домой, пересказать нам все, что услышал.

Отец был разочарован и, как мне кажется, рассержен, хотя постарался скрыть это. Он был убежден, что если мама поедет послушать фра Джироламо, ее здоровье улучшится как по волшебству.

На следующий день после размолвки родителей к нам в дом явился визитер: граф Джованни Пико делла Мирандолло, тот самый человек, который убедил Лоренцо де Медичи пригласить Савонаролу во Флоренцию.

Граф Пико был умным, тонким человеком, знатоком классики и иудейской Каббалы. Кроме того, он был красив — золотистые волосы, ясные серые глаза. Родители приняли его сердечно — ведь он входил как-никак в близкий круг Медичи… и знал Савонаролу. Мне позволили присутствовать при разговоре взрослых. Дзалумма прислуживала за столом, подгоняя остальных слуг и внимательно следя, чтобы бокал графа Пико был все время наполнен нашим лучшим вином. Мы собрались в большом зале, где мама когда-то принимала астролога; Пико сидел рядом с отцом, напротив меня и мамы. А за окном небо было затянуто свинцовыми тучами, грозившими пролиться дождем; холодный и сырой воздух пронизывал до костей — типичный флорентийский зимний день. Но огонь в камине наполнял комнату теплом и оранжевым светом, окрасившим бледное лицо моей мамы и бросающим блики на золотистую шевелюру Пико.

Больше всего в мессере Джованни (как он пожелал, чтобы к нему обращались) меня поразили его теплота и полное отсутствие высокомерия. Он разговаривал с моими родителями — и что самое удивительное, со мной — как со своей ровней, словно он был обязан нам за теплый прием.

Я предположила, что это исключительно светский визит. Как близкий друг Лоренцо де Медичи мессер Джованни несколько раз встречался с отцом, когда тот предлагал правителю Флоренции свой товар. И действительно, разговор начался с серьезного обсуждения здоровья Великолепного. В последнее время Лоренцо начал сдавать; как и отец, Пьеро Подагрик, он ужасно страдал от этой болезни. Сейчас боли стали настолько сильными, что он уже не покидал постели и не принимал визитеров.

— Я молюсь за него, — со вздохом произнес мессер Джованни. — Тяжко наблюдать его муки. Но я верю, что он поправится. Он черпает силы от своих трех сыновей, особенно младшего, Джулиано, который старается проводить все свободное от учебы время рядом с отцом. Радостно видеть такую преданность в юноше.

— Я слышал, Лоренцо все еще не отказался от намерения добыть кардинальскую шапочку для своего второго мальчика.

В голосе отца прозвучали нотки неодобрения. При этом он все время оглаживал бороду, как делал обычно, когда нервничал.

— Да, для Джованни. — На лице Пико промелькнула улыбка. — Моего тезки.

Мне приходилось видеть этих мальчиков. Джулиано обладал красивым лицом и фигурой, но Джованни напоминал жирную сосиску на тонких ножках. Самый старший брат, Пьеро, пошел в мать, его воспитывали как преемника отца, хотя, по слухам, он был туповат и совершенно не годился на роль правителя.

Пико долго не решался продолжить, по лицу этого человека было видно, что его раздирают сомнения.

— Да, Лоренцо давно вынашивает эту идею… хотя, конечно, Джованни еще слишком молод. Понадобилось бы… действовать вопреки каноническому праву.

— Ну, Лоренцо в этом преуспел, — небрежно бросил отец.

Даже я много наслушалась об этом деле и знала, какой гнев оно вызвало у большинства флорентийцев. Лоренцо проталкивал идею о повышении налогов для того, чтобы оплатить кардинальскую должность для Джованни. Отец вдруг ни с того ни с сего развеселился.

— Расскажите мадонне Лукреции, как он отзывается о своих мальчиках.

— А-а. — Пико слегка наклонил голову и заулыбался. — Вы должны понять, что он, разумеется, не говорит это при сыновьях. Лоренцо слишком любит их и всегда проявляет к ним доброту. — Он впервые за вечер поднял глаза на маму. — Точно так, как вы, мадонна, относитесь к своей дочери.

Я не поняла, почему мама вспыхнула. До этой минуты она все отмалчивалась, что было совершенно не в ее характере, хотя мы все, и она в том числе, попали под обаяние графа.

Пико, по-видимому, не заметил ее смущения.

— Лоренцо всегда говорит: «Мой старший сын — глуп, средний — умен, а самый младший — просто хорош».

Мама напряженно улыбнулась и, слегка кивнув, сказала:

— Я рада, что молодой Джулиано служит отцу утешением. И мне жаль, что мессер Лоренцо болен.

Пико снова вздохнул, на сей раз с легкой грустью.

— Все это тяжело наблюдать, мадонна. Особенно потому, что я, как наверняка вам рассказывал муж, последователь учения фра Джироламо.

— Савонарола, — тихо произнесла мать, мгновенно напрягшись при упоминании этого имени.

Я вдруг поняла причину ее сдержанности. Мессер Джованни продолжал говорить, словно ничего не услышал.

— Я несколько раз умолял Лоренцо послать за фра Джироламо, но Великолепный все еще сердит на нового настоятеля Сан-Марко. Я искренне верю, мадонна Лукреция, что если бы фра Джироламо позволили возложить руки на Лоренцо и помолиться за него, вся болезнь тотчас бы прошла.

Мама отвернулась. Пико заговорил другим тоном, с каждой секундой все больше теряя терпение.

— Добрейшая мадонна, не отворачивайтесь от правды. Я видел, как фра Джироламо творил чудеса. За свою жизнь я не знал более искреннего, более преданного Богу человека. Простите за такую прямоту, но все мы не раз встречали священников, которые знаются с женщинами, позволяют себе излишества в еде и вине и всячески грешат. Молитвы же фра Джироламо имеют силу, потому что его жизнь чиста. Он живет в бедности, он постится, он искупает свои грехи бичом. Когда он не проповедует, то помогает бедным или на коленях возносит молитвы. И Господь говорит с ним, мадонна. Господь посылает ему видения.

Мессер Джованни воспламенился от собственных слов, глаза его сияли ярче пламени. Он наклонился вперед и взял мамину руку с такой нежностью и заботой, что не было в этом жесте и намека на неприличие. Отец тоже наклонился к ней, балансируя на самом краешке стула и рискуя слететь. Ясно, что именно для этой цели он и привел в дом Пико.

— Прошу простить меня за дерзость, но ваш супруг, мадонна Лукреция, рассказал мне о вашем недуге. Невыносимо думать, что такая молодая и красивая женщина лишена возможности жить нормальной жизнью — особенно если я знаю и абсолютно в этом уверен, что молитвы фра Джироламо могли бы вас излечить.

Мама сникла от горя и гнева, не в силах поднять глаза на Пико. И хотя в душе ее бушевала буря, когда она заговорила, голос ее звучал спокойно:

— За меня молились другие святые отцы. Мы с мужем тоже все время молимся, и мы добропорядочные христиане. Но Бог все же не счел нужным излечить меня. — Наконец она заставила себя взглянуть в лицо Пико. — Если вы так уверены в действенности молитв фра Джироламо, почему вы не попросите его помолиться за меня на расстоянии?

Мессер Джованни порывисто вскочил со стула и опустился на колено перед мамой в позе, полной смирения; он заговорил так тихо, что мне тоже пришлось нагнуться, иначе я бы ничего не услышала из-за треска поленьев в камине.

— Мадонна… вы, безусловно, слышали о пророчестве, касающемся ангельского Папы?

Каждый во Франции и Италии знал о древнем пророчестве насчет ангельского Папы — избранного не кардиналами, а самим Господом; он придет, очистит церковь от скверны и объединит ее незадолго до второго пришествия Христа.

Мама едва заметно кивнула.

— Так вот, это и есть фра Джироламо. В глубине души я в этом убежден. Он необыкновенный. Мадонна, чем вам может повредить одна-единственная поездка? Если захотите, я договорюсь с ним, чтобы он принял вас наедине после мессы в ближайшее воскресенье. Подумайте хорошенько: Господь вас излечит через руки фра Джироламо. Вам больше не придется быть пленницей собственного дома. Согласитесь, мадонна…

Она взглянула на моего отца. Поначалу в ее взгляде читался упрек, ведь именно из-за мужа она испытывала сейчас огромную неловкость, но стоило ей увидеть его лицо, как от упрека не осталось и следа.

Не было в лице отца ни коварства, ни торжества победы, ни самодовольства. Как и у Пико, лицо его светилось, но вовсе не отраженным светом пламени или божественным вдохновением, оно светилось самой отчаянной, чистой любовью, какую я только видела.

Именно эта любовь, а вовсе не настоятельные уговоры Пико заставила ее сдаться, а когда мама наконец ответила графу, она смотрела на отца со всей любовью и болью, так долго таившимися в ее сердце. В ее глазах сверкнули слезы и пролились, стоило ей заговорить.

— Только один раз, — сказала она, обращаясь к отцу, а не к Пико, стоявшему на коленях. — Только один раз.

В то воскресенье небо было голубым, но яркое солнце не смогло рассеять цепенящий холод. Моя самая теплая накидка из алой шерсти, подбитая кроличьим мехом, не согревала меня. От холода слезились глаза. В карете, между мною и Дзалуммой, сидела мама, прямая как струна, с бесстрастным выражением лица; ее волосы и глаза казались особенно черными, оттененные белой горностаевой накидкой, которую она набросила на изумрудное бархатное платье. Напротив нас сидел отец, заботливо глядя на жену, надеясь уловить какой-нибудь знак одобрения или любви, но мама смотрела куда-то мимо, словно его тут и не было. Дзалумма, наоборот, вперилась в отца и даже не пыталась скрыть ярость, переживая за свою хозяйку.

Граф Пико ехал с нами и всячески старался отвлечь меня и отца приятным разговором, но лично я не смогла забыть об унижении мамы, таком же ледяном и пронзительном, как ветер на улице. Граф позаботился о нашей встрече с фра Джироламо сразу после службы, без свидетелей, чтобы он мог возложить на маму руки и помолиться за нее.

Я невольно охнула, когда мы подъехали ко входу в церковь Сан-Марко. Мое изумление было вызвано вовсе не великолепием здания, напоминавшего своей простотой и стилем нашу церковь Санто-Спирито, а скорее количеством людей, не сумевших попасть внутрь святилища, а потому теснившихся в дверях, на ступенях, на всем пути к площади.

Не будь с нами графа Пико, мы бы вообще не попали в церковь. Он кого-то позвал, выйдя из кареты, и сразу как из-под земли возникли три здоровяка доминиканца, которые и проводили нас внутрь. Монахи действовали на толпу самым чудесным образом: она растекалась, как воск от пламени. Через минуту я вместе с родителями оказалась перед кафедрой и главным алтарем, под которым покоился Козимо де Медичи.

По сравнению с величественным Дуомо церковь Сан-Марко была ничем не примечательна — спокойное убранство, колонны из светлого камня и простой алтарь. Тем не менее, атмосфера в святилище царила раскаленная; несмотря на леденящий холод, женщины обмахивались веерами и взволнованно перешептывались. Мужчины топали ногами — но не для того, чтобы согреться, а от нетерпения, а монахи стонали, молясь вслух. Мне показалось, что я попала на праздник, где все ждут, не дождутся начала рыцарского поединка.

Запел хор, и служба началась.

Прихожане обратили восхищенные лица к процессии. Первыми выступали молодые псаломщики, один из них нес огромный крест, второй размахивал кадилом, разнося по воздуху аромат ладана. За ними следовал дьякон, а затем и сам священник.

Последним выступал фра Джироламо, заняв самое почетное место. При виде его люди в толпе закричали: «Фра Джироламо! Помолись за меня!», «Да благословит тебя Господь, брат!» Громче всех раздавался крик: «Babbo!» — милое словечко, с которым только самые маленькие ребятишки обращаются к своим отцам.

Я привстала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь хоть одним глазком взглянуть на прославленного монаха. Мне удалось увидеть только поношенную коричневую сутану, болтавшуюся на тощей фигуре; фра Джироламо поднял капюшон и склонил голову. «Гордость не его грех», — решила я.

Он уселся, затравленно съежившись в комочек, рядом с псаломщиками; только тогда народ в церкви постепенно стих. Месса шла своим чередом, и беспокойство вновь стало нарастать. Когда хор запел: «Gloria in excelsis»[10], толпа заволновалась. Пропели отрывок апостольского послания и молитвы из Писания; когда священник зачитывал Евангелие, люди уже не переставая бормотали — обращаясь к самим себе, друг к другу, к Богу.

И к фра Джироламо. Так летней ночью стоит монотонный гул насекомых и ночных созданий — звук громкий и неразборчивый.

В ту секунду, когда монах взошел на кафедру, под сводами церкви воцарилась такая глубокая тишина, что было слышно, как по булыжной мостовой виа Ларга грохочут деревянные колеса кареты.

Над нами, над прахом Козимо, стоял маленький костлявый человечек с впалыми щеками и огромными темными глазами навыкате; он откинул капюшон, открыв жесткую черную шевелюру.

Он был еще невзрачнее, чем его антипод, Лоренцо де Медичи, с низким выпуклым лбом, а носом таким, что могло показаться, будто кто-то взял большой кусок плоти, отрубленной топором, и прижал к лицу; переносица начиналась сразу у бровей по перпендикуляру, а затем линия резко уходила вниз под прямым углом. Нижние кривые зубы монаха так сильно выпирали, что полная губа выпячивалась вперед.

Свет еще не видел такого непривлекательного мессию. И все же тот робкий человечек, которого я видела в процессии, и тот, кто взошел на кафедру, отличались как день и ночь. Этот новый Савонарола, этот хваленый «ангельский Папа», чудесным образом стал как будто выше ростом, глаза его сияли, а костлявые руки обхватили края кафедры с божественной властностью. Этого человека преобразила невероятная сила, она излучалась из его тщедушного тела и насытила холодный воздух вокруг нас. В первый раз за все время, что пробыла в церкви, я забыла о холоде. Даже мама, робко молчавшая в течение всего ритуала, тихо вздохнула в изумлении.

Граф, стоявший по другую руку отца, поднял сцепленные ладони в молящем жесте.

— Фра Джироламо, — воскликнул он, — даруй нам свое благословение, и мы исцелимся!

Я взглянула на обращенное вверх лицо графа, сиявшее преданностью, и увидела, что глаза его внезапно наполнились слезами. Я сразу поняла, почему Савонаролу и его последователей в насмешку называют «плаксами». А вокруг нас бушевали подлинные страсти — дикие и безграничные. Мужчины и женщины протягивали к проповеднику руки, раскрыв ладони и о чем-то моля.

И фра Джироламо ответил. Он обвел нас взглядом, и, казалось, увидел каждого и воспринял любовь, идущую к нему. Едва сдерживая чувства, он осенил толпу крестным знамением, и тогда под своды понеслись вздохи облегчения, и в церкви, наконец, вновь воцарилась тишина.

Савонарола прикрыл глаза, собираясь с силами, а затем изрек:

— Наша проповедь сегодня будет посвящена двадцатой главе книги Иеремии. — Он говорил на удивление высоким и гундосым голосом, громко звенящим под сводчатым потолком.

Монах сокрушенно покачал головой и опустил лицо, словно устыдившись.

— Я ежедневно подвергаюсь насмешкам, многие надо мной смеются… И все оттого, что слово Всевышнего было вложено мне в уши с упреком…— Он обратил лицо к небу, словно глядел прямо на Бога. — Его слово проникло мне в сердце горящим пламенем, Его слово вошло в мои кости, и я не могу больше молчать…

Теперь он смотрел прямо на нас.

— Жители Флоренции! Пусть другие смеются надо мной, я долее не в силах скрывать слово Божье, вложенное в мои уста: оно горит во мне так ярко, что я должен высказаться, или меня поглотит это пламя. Слушайте же слово Господа: хорошенько призадумайтесь, вы, богатеи, ибо вас поразит несчастье! Этот город больше не будет называться Флоренцией, а станет убежищем воровства, блуда и средоточием кровопролития. Вы все обеднеете, превратитесь в ничтожества… Близятся неслыханные времена.

Он говорил, и голос его креп с каждой секундой. Воздух вибрировал от гулких фраз, дрожал от присутствия, наверное, самого Бога.

— О вы, прелюбодеи, вы, содомиты, вы, погрязшие в скверне! С вашими детьми поступят грубо и жестоко — выволокут на улицы и покалечат. Их кровь наполнит Арно, но Бог не обратит внимания на их жалобные крики!

Я вздрогнула, когда женщина за нашей спиной завыла, по церкви разнеслось эхо душераздирающих рыданий. Переполненный раскаянием, мой собственный отец закрыл лицо руками и принялся рыдать вместе с графом Пико.

Но мама застыла, а потом схватила мою руку и быстро заморгала, рассердившись, и с вызовом вздернула подбородок, глядя на фра Джироламо.

— Да как он смеет! — произнесла она, сверля взглядом монаха, который замолчал, давая время своим словам возыметь действие. Заговорила она довольно громко, так что ее услышала воющая толпа. — Бог слышит крики невинных детей! Как он может говорить такие ужасные вещи?

Как только мама вцепилась в мою руку, словно стараясь меня защитить, Дзалумма тут же взяла другую руку мамы.

— Тише, мадонна. Вы должны успокоиться… Наклонившись, она зашептала маме в ухо. Мама возмущенно мотнула головой и обвила мои плечи рукой. Она крепко прижалась ко мне, словно я была маленьким ребенком. Дзалумма уже не обращала внимания ни на проповедника, ни на его «плакс», она не сводила настороженного взгляда с хозяйки. Я тоже начала беспокоиться, чувствуя, как взволнованно дышит мама, как крепко держит меня за плечи.

— Это неправильно, — хрипло прошептала она. — Это неправильно…

Но вокруг так много людей рыдало и стенало, обращаясь к фра Джироламо и Богу, что даже отец не обратил на маму внимания; он и Пико как завороженные слушали речи проповедника.

— О Всевышний! — пронзительно завопил фра Джироламо. Он прижал лоб к сложенным рукам, горестно всхлипнул, после чего воздел заплаканное лицо к небу. — Всевышний, я всего лишь ничтожный монах. Я не просил, чтобы Ты посетил меня, я не жаждал говорить с тобою или лицезреть видения. И все же я смиренно подчиняюсь Твоей воле. Твоим именем я готов, как Иеремия, вынести страдания, выпадающие на долю пророков из-за деяний нечестивых.

Он бросил взгляд на нас, неожиданно смягчившись.

Меня душат рыдания… Я лью слезы, как и вы, оплакивая ваших детей. Я оплакиваю Флоренцию, ведь ее ожидает кара. И все же, как долго мы можем грешить? Как долго мы можем оскорблять Господа, прежде чем Он будет вынужден дать волю своему праведному гневу? Как любящий отец Он до сих пор сдерживался. Но когда Его дети продолжают тяжко грешить, когда они высмеивают Его, Он должен ради их же блага назначить им суровое наказание. Взгляните на своих женщин: они увешаны сверкающими каменьями. Если бы только одна из вас — всего лишь одна — раскаялась в грехе тщеславия, скольких бедняков можно было бы накормить? Взгляните на весь этот шелк, парчу, бархат и бесценное золотое шитье, которым вы украшаете свои бренные тела. Если бы только одна из вас оделась просто, чтобы угодить Господу, то скольких людей это спасло бы от голодной смерти. А вы, мужчины, погрязшие в блуде, содомии, обжорстве и пьянстве, если бы вы довольствовались объятиями только своих жен, то в царстве Всевышнего было бы больше детей. Если бы вы отдали половину со своей тарелки бедняку, то во Флоренции не было бы голодных. Если бы вы отказались от вина, то в городе не было бы пьянок и кровопролитий. А вы, богачи, любители искусства, что копите в своих домах бесполезные вещи, — вы оскорбляете Всевышнего тем, что прославляете земное, а не божественное, тем, что выставляете напоказ свое богатство, тогда как вокруг умирают люди, которым не хватает хлеба и тепла! Отрекитесь от своих земных богатств и вместо них обратитесь к вечным ценностям. Всемогущий Господь! Отврати наши сердца от греха, обрати наши взоры к себе. Избавь нас от муки, которая неминуемо ждет тех, кто попирает Твои законы.

Я взглянула на маму. Она смотрела неподвижно и яростно не на проповедника, а куда-то гораздо дальше, проникая взглядом сквозь каменные стены Сан-Марко.

— Мама, — позвала я, но она меня не слышала. Я попыталась выскользнуть у нее из-под руки, но она сжимала меня все крепче, так что я даже взвизгнула. Она вся обратилась в камень, так и не выпустив меня.

Дзалумма сразу догадалась, что будет дальше, и ласково заговорила с ней скороговоркой, пытаясь убедить, чтобы она отпустила меня, легла на пол и больше ни о чем не думала.

— Вот слово Господа! — с такой силой закричала мама, что я попыталась заткнуть руками уши, но не смогла поднять руки.

Фра Джироламо ее услышал. Услышали прихожане, что были рядом, и вопросительно взглянули в нашу сторону. Отец и Пико взирали на маму с ужасом.

Дзалумма взяла маму за плечи и попыталась пригнуть к полу, но та стояла как скала, голос ее настолько изменился, что я его больше не узнавала.

— Слушайте меня! — властно прозвенели ее слова, так что умолкли все плачущие. — Пламя поглотит его, отрезав от тела руки и ноги, и те провалятся прямо в ад! Его свергнут пятеро обезглавленных!

XVII

Мама тяжело навалилась на меня, и я рухнула под ней, столкнувшись с отцом. Падая, я успела заметить, как Пико оттянул его в сторону и потом повалился на холодный твердый мрамор. Я упала на бок, одновременно ударившись головой, плечом и бедром. Передо мной замелькали белые горностаевые и зеленые бархатные пятна, подолы женских юбок и мужские сапоги. Я услышала шепот, восклицания и крики Дзалуммы.

Мама лежала поверх меня, молотя руками и ногами, локоть одной ее руки, скрюченной в спазме, вонзился мне под ребра. Все это время она щелкала зубами, со свистом дыша мне в ухо. Этот звук вселил в меня ужас. Мне ведь следовало придерживать ей голову, чтобы она не прикусила себе язык и не поранилась еще как-то.

Громкие команды Дзалуммы неожиданно обрели четкость.

— Хватайте ее за руки! Вытягивайте!

Сильные пальцы обхватили мои запястья и подняли мне руки над головой. Меня перевернули на спину. Мама громко щелкнула зубами и намертво их сцепила; тем временем она продолжала колотить по мне руками и ногами, одна ее рука прошлась мне под подбородком, глубоко расцарапав.

А у моих ног, пока невидимая, вопила Дзалумма:

— Вытягивайте ее сюда!

Отец сразу пришел в себя. С невесть откуда взявшейся силой он обхватил мои поднятые руки и выволок меня из-под извивающегося тела матери. От этого рывка мучительно заболели ребра.

Но как только я оказалась на свободе, сразу позабыла о боли. Даже не поблагодарив отца, я встала на колени и повернулась к маме. Дзалумма уже успела подползти поближе и навалиться всем телом на ноги хозяйки.

Я отыскала подбитый мехом край материнской накидки и всунула его между ее скрежещущих зубов. Но я опоздала: мама успела прокусить язык, и последствия были ужасны. Кровь была у нее на губах и зубах, щеке и подбородке; белый горностай вокруг лица был в алых пятнах. И хотя я крепко прижала ей голову, она так сильно дергалась в моих руках, что шапка свалилась и закатилась под тело. Вскоре мои пальцы запутались в ее мягких темных волосах. Аккуратные локоны, еще сегодня утром уложенные Дзалуммой, растрепались, превратившись в спутанные пряди.

— Это дьявол!

Вперед выступил какой-то человек — молодой, рыжеволосый, с оспинами на лице. Я узнала в нем священника из Санта-Мария дель Фьоре.

— Я видел, как она проделывала это и раньше, в соборе. Она одержима. Зло, таящееся в ней, не может вытерпеть ее присутствие в Божьем храме.

Ропот вокруг нас перерос в громкий гул, наконец, Савонарола, возвышавшийся над всеми, воскликнул:

— Тихо!

На него обратились все взгляды. Брови его сошлись на переносице в грозной мине возмущения при виде такого оскорбительного действа. Рыжеволосый священник отступил назад и скрылся в толпе; остальные с молчаливой покорностью зашаркали на свои места.

— Дьявол желает только одного — прервать слово Господа, — провозгласил фра Джироламо. — Но мы не должны позволить, чтобы нас отвлекали. Господь победит.

Он сказал бы больше, но тут мой отец шагнул к кафедре. Не сводя взгляда с монаха, он жестом указал на свою жену, повергнутую недугом, и в отчаянии воскликнул:

— Фра Джироламо, помогите ей! Исцелите ее сейчас!

Я все еще удерживала голову мамы, но, как и остальные, следила, затаив дыхание, за настоятелем церкви Сан-Марко.

Он перестал хмуриться и быстро заморгал глазами от неуверенности, но вскоре к нему вернулось чувство полной власти над прихожанами.

— Ей поможет Бог, не я. Служба продолжится. — Отец поник головой, а фра Джироламо подал сигнал графу Пико и двум доминиканским монахам, находившимся среди прихожан.

— Займитесь женщиной, — тихо сказал он. — Отведите ее в ризницу, пусть там меня подождет.

Затем он снова начал громко молиться.

— Дети Всевышнего! Такие недобрые предзнаменования будут только учащаться, до тех пор, пока все в нашем городе не покаются и не обратят свои сердца к Господу. А иначе наступит кара, какой земля еще не видывала…

С этой секунды я слышала лишь его интонации, но смысла сказанного не понимала, так как рядом с мамой возникли два монаха в коричневых сутанах. Руководил ими Пико.

— Фра Доменико, — обратился он к тому, что был повыше, с огромной квадратной головой и взглядом тупицы, — я велю женщинам отпустить мадонну Лукрецию, а затем вы поднимете ее, — он показал на мою маму, все еще содрогающуюся под властью приступа, — и отнесете в ризницу. Фра Марчиано, помогите ему, если понадобится.

Мы с Дзалуммой не сдвинулись с места.

— Мадонну Лукрецию нельзя трогать — это может ей навредить, — возмутилась я.

Фра Доменико молча меня выслушал, после чего спокойно и решительно отвел руки Дзалуммы и, обхватив маму за талию, легко поднял, заставив рабыню отпрянуть. Напрасно я старалась поддерживать голову мамы, когда ее подняли с моих колен. Доменико лишь слегка поморщился от ударов, перекидывая маму на плечо, словно мешок с мукой. Мама продолжала бить его руками и ногами, а он, казалось, ничего не чувствовал.

— Постой! — закричала Дзалумма монаху. Вид у нее был не лучше, чем у хозяйки: шарф под головным убором сбился набок, из-под него вылезли непослушные пряди, но что еще хуже, мама нечаянно ударила ее в глаз, и теперь он распух и закрылся наполовину, скула под ним покраснела, предвещая скорое появление огромного синяка.

— Оставьте ее в покое! — кричала я на фра Доменико.

Я попыталась встать, но зеваки вокруг стояли на моей юбке, и я снова упала.

— Дайте ей подняться! — раздался повелительный мужской голос у меня над головой.

Люди разошлись в стороны, хотя свободного места не было. Чья-то сильная рука обхватила мое запястье и рывком подняла меня с пола. Я выпрямилась и, охнув, уставилась в глаза незнакомцу — высокому худому мужчине, одетому, как одевалась знать. Это был один из двенадцати советников, избираемых раз в два месяца в помощь восьми приорам. Он как-то странно смотрел на меня, словно узнал, хотя прежде мы никогда не встречались.

Я сразу отпрянула от него и последовала за несгибаемым Доменико, который с легкостью проходил сквозь толпу. Позабыв о том, что находится в Божьем храме, отец семенил за монахом, требуя, чтобы тот осторожнее обращался с мадонной Лукрецией.

Напарник Доменико, фра Марчиано, предложил нам с Дзалуммой опереться на его руку. Разъяренная Дзалумма молча отвергла помощь, хотя заметно прихрамывала. Я тоже отвела в сторону его руку. Но фра Марчиано по-прежнему излучал доброту и заботу. Тщедушный лысеющий старичок смотрел на нас с искренней нежностью.

— Будьте уверены, — сказал он нам, — женщина находится в руках самого Господа, а уж Он не допустит, чтобы с ней случилась беда.

Я ничего не ответила, а продолжала идти молча, как и остальные, за фра Доменико, который нес на плече свою ношу. Наконец мы оказались у ризницы.

В этой маленькой комнатушке было гораздо холоднее, чем в соборе, согретом сотней тел; здесь изо рта вырывался пар. Фра Доменико отнес маму к узкому деревянному столу, который мой отец успел накрыть мягким меховым плащом, — больше положить ее было некуда. Как только монах опустил ее на стол, отец оттолкнул его с такой горячностью, что я даже перепугалась. Оба мужчины, тяжело дыша, обменялись взглядами, в которых горела настоящая ненависть; я подумала, что еще немного — и они затеют драку.

Но тут Доменико заморгал, потупился, повернулся и тяжело зашагал прочь. Фра Марчиано оставался с нами — видимо, надеялся, что может еще нам помочь.

Пока мы шли в ризницу, приступ у мамы прошел. Теперь она лежала неподвижная и обмякшая, а отец снял свою алую накидку и укрыл маму. Граф Пико опустил руку на его плечо. Отец попытался ее сбросить.

— Как мог Господь допустить такое? — с горечью спросил он. — И почему фра Джироламо поручил ее заботам этого зверя?

Пико заговорил тихо, но тон его был до странности суров.

— Фра Доменико всегда рядом с фра Джироламо, ты сам знаешь, Антонио. Вероятно, Господь позволил мадонне Лукреции испытать такое унижение, с тем, чтобы потом Он мог поднять ее еще выше. Ее исцеление явится чудесным откровением для всех. Верь, Господь велик. Не для того он привел нас в такую даль, чтобы разочаровывать.

— Молюсь, чтобы это было так, — ответил отец, закрыв глаза руками. — Невыносимо видеть ее такой. Когда она узнает о том, что случилось… то не вынесет стыда.

Он опустил руки и уставился на спящую маму — ее бледное лицо, казалось, было отлито из воска, но забрызганного темнеющей кровью. Очень нежно он отвел с ее лба растрепанный локон; тут я случайно взглянула на Дзалумму, стоявшую напротив отца, и меня поразило, с какой нескрываемой ненавистью она на него смотрела. Так рабыням смотреть не полагалось, но я все поняла. Она любила мою маму как сестру и с тем же пылом презирала отца. До этой минуты, однако, ей удавалось скрывать свои чувства.

Я встревожилась. Только совсем недавно я перестала терзаться мыслями о причинах маминой болезни. Рассказ Дзалуммы о брате и о травме, которую он получил, убедил меня, что причина маминых приступов была естественной. Теперь же, после ее ужасающих слов в присутствии Савонаролы, я больше не была в этом уверена. Неужели такая набожная и нежная душа, как у мамы, могла попасть во власть дьявола?

Добрых четверть часа наша несчастная компания прождала в нетопленой ризнице. Я плотно завернулась в плащ, но не согрелась. Испарина, покрывшая меня от предыдущих усилий, теперь проморозила насквозь. Дыхание превращалось в пар и оседало инеем на шерстяном воротнике. Бедняжка мама, впавшая в забытье, дрожала от холода, несмотря на отцовскую накидку и меховой плащ, на котором лежала.

Наконец со скрипом открылась тяжелая дверь, мы обернулись. На пороге стоял Савонарола. Оттого что рядом с ним возвышался фра Доменико, он казался еще меньше, чем за кафедрой.

Отец шагнул к маме и опустил ладонь на ее руку. Лицо его было суровым, и, заговорив с Савонаролой, он не сводил взгляда с фра Доменико.

— Здесь он не нужен. — Он указал подбородком на здоровяка.

— Он моя правая рука, — ответил фра Джироламо. — Если он не переступит порог, я тоже этого не сделаю.

Отец заморгал и потупился, признавая поражение. Оба монаха вошли в ризницу, Доменико глядел настороженно.

За их спинами в открытых дверях показался рыжеволосый рябой священник из Дуомо.

— Сам Господь прислал вас во Флоренцию, фра Джироламо! — воскликнул он, сияя лучезарной улыбкой. — Каждый день благодаря вам все больше грешников приходят к покаянию. Вы истинное спасение этого города!

Фра Джироламо постарался не поддаться льстивым речам. Его лицо и взгляд слегка изменились в искренней попытке сохранить смирение, и все же было видно, что слова рыжего священника доставили ему удовольствие.

— Это Господь спасет Флоренцию, не я, — возразил он высоким, писклявым голосом. — Проявляй свою преданность Господу, а не простому смертному. — Он помолчал, а затем продолжил более твердо: — Теперь мне предстоит другое дело.

Последние слова он произнес, чтобы отделаться от священника, который загородил ему дорогу, словно не желая пускать Савонаролу дальше, пока не добьется от него благословения. Но вместо того, чтобы уйти, молодой священник заглянул в ризницу.

— А, да это же та самая женщина, одержимая дьяволом!

Фра Джироламо бросил на него резкий взгляд.

— Позволим Господу судить о ее недуге. — Он многозначительно посмотрел на фра Доменико, сочувственно склонившемуся над ним, и верзила-монах неохотно шагнул к двери.

Священник ловко обошел огромного монаха бочком и оказался в ризнице, прежде чем Доменико успел его перехватить.

— Но, фра Джироламо, вы ведь сами сказали: дьявол попытался не позволить людям выслушать послание, вложенное в ваши уста самим Господом. Никто бы никогда не произнес тех слов, что произнесла она, если бы они не принадлежали дьяволу. — В его бесцветных глазах сверкнула тревога и в то же время убежденность. — Точно так она вела себя и в Дуомо — выкрикивала слова, продиктованные дьяволом.

Фра Доменико слушал как завороженный; даже робкий фра Марчиано отошел от нашей компании, чтобы послушать удивительные речи молодого священника.

Это правда, Babbo, — обратился к своему хозяину Доменико. — Ваше присутствие может спровоцировать дьяволов. Какой злобой, должно быть, они исходят! Как напуганы! Вот вам случай показать истинную силу Всевышнего.

Недовольный тем, какой оборот принял разговор, тем не менее не в силах отмолчаться, Савонарола прошел мимо Доменико и священника и остановился рядом с мамой, как раз напротив моего отца и Пико.

— Это правда? — тихо спросил фра Джироламо у моего отца. — Она произносила странные слова в соборе перед самым приступом?

Отец настороженно взглянул на нас с Дзалуммой и ничего не ответил. Рабыня держалась дерзко, с вызовом, она успела снять шапку, и ее непокорные ис-синя-черные локоны вились над головой, как змеи у Медузы Горгоны.

— Нет, — солгала она. — Хозяйка страдает приступами с тех пор, как получила травму головы. Дьяволы здесь ни при чем.

Савонарола передвинулся к голове мамы и осторожно положил руки ей на плечи. Его робость испарилась, и он сказал с уверенностью:

— Давайте молча помолимся.

Мы все подчинились, склонив головы. Я даже не осмеливалась кинуть взгляд из-под полуприкрытых век. К нам присоединились священник и Доменико, который предварительно плотно закрыл большую, обитую медью дверь. Оба поспешили занять места рядом с фра Джироламо. Протиснувшись, они встали у правого бока мамы, как можно ближе к предмету своего обожания, при этом мы с Дзалуммой оказались отодвинуты к маминым ногам.

Отец опустил голову, но не закрыл глаза и по-прежнему смотрел сурово и яростно. Он стоял с левой стороны от мамы, рядом с графом Пико.

После длинной паузы Савонарола насупил брови.

— Господь сказал мне свое слово. Болезнь этой женщины вызвал неискупленный грех, слишком долго державшийся в тайне, слишком долго захороненный. Он запятнал ее душу. Я буду молить Господа о том, чтобы он открыл ее сердце, избавил от бремени, чтобы она освободилась от любого влияния дьявола. — Он поднял голову и тихо обратился к отцу: — Вам известно о каком-либо тяжком грехе, в котором она, возможно, не пожелала признаться?

Отец взглянул на него с неподдельным удивлением. Его так переполняли чувства, что он не мог говорить, только горестно всхлипнул. К нему повернулся Пико.

— Антонио, друг мой, доверься фра Джироламо. Господь привел нас сюда с определенной целью. Все это на благо мадонны Лукреции.

— Может быть, кому-то не хватает веры? Может быть, кто-то хочет уйти? — Фра Джироламо обвел каждого внимательным взглядом.

— Я буду молиться с вами! — взволнованно воскликнул молодой священник.

Савонарола бросил на него предостерегающий взгляд.

— Те, кто желает, могут наложить на нее руки вместе со мной и молча следить за моей молитвой.

— Только молитесь о том, чтобы ей не стало хуже, — горячо потребовал отец. — Молитесь, чтобы Господь исцелил ее!

Савонарола ответил ему таким взглядом, что отец сразу затих. Священник и фра Доменико возложили ладони на предплечья и талию мамы, отец вместе с Пико положил ладонь на ее правую руку. Нам с Дзалуммой ничего не оставалось, как положить руки на мамины лодыжки.

Маленький монах крепко взялся за плечи мамы и зажмурился.

— О Всевышний! — воскликнул он тем громовым голосом, которым недавно проповедовал с кафедры. — Ты лицезришь пред собою женщину, несчастную грешницу…

Под его руками мама зашевелилась. У нее затрепетали веки. Она хрипло прошептала:

— Антонио!

Отец взял ее за руку и заговорил с нежностью:

— Я здесь, Лукреция. Все будет хорошо. Фра Джироламо молится о твоем исцелении. Отдыхай и не теряй веры.

Во время их тихого разговора монах продолжал молиться.

— …Здесь захоронена тьма, служащая выходом для сатаны. Всевышний! Он покинул ее украденное тело, вырвался из нее…

У мамы от испуга расширились глаза. Она хоть и пребывала в полусне, но чувствовала, как все крепче впиваются пальцы Савонаролы в ее плечи. Она слабо пошевелилась, словно пытаясь стряхнуть с себя, его руки.

— Антонио! Что он говорит? Что случилось?

В эту самую секунду священник, который начал дрожать от праведного пыла, закричал:

— Она во власти дьяволов, о Всевышний!

— Да! — пробасил Доменико. — Дьяволов, Всевышний!

— Перестаньте, — прошептала мама.

Тут всех перебила Дзалумма, адресовав свою резкую скороговорку в основном священнику, но также и Савонароле. Она прижалась к огромной, широкой спине Доменико, пытаясь дотронуться до хозяйки.

— Хватит! Вы ее пугаете! Ей нельзя волноваться!

— Все будет хорошо, Лукреция, — заговорил отец, — все будет хорошо…

Савонарола не обращал ни на кого внимания, продолжая вести разговор с Богом.

— О Всевышний! Никто не может спасти ее, кроме Тебя. Я недостоин обращаться к тебе, но смиренно молю: спаси эту женщину от ее грехов. Исцели ее…

Рябой священник, погрязнув в собственном безумии, продолжал молитву как свою собственную.

— Избавь ее от власти сатаны! Слышишь меня, дьявол! Это не я, а Господь приказывает тебе: оставь эту женщину! Именем Иисуса Христа, покинь ее тело навсегда!

Фра Доменико, доведенный словами священника до праведного экстаза, наклонился над мамой и схватил ее за руки с непомерной силой. Брызгая слюной, он проорал ей прямо в лицо:

— Изыди, дьявол, именем Христа!

— Помоги мне, — подала слабый голос мама. — Антонио, ради Бога…

Отец тут же схватил толстые запястья монаха Доменико и закричал:

— Отпусти ее! Отпусти!

Савонарола резко повысил тон, словно упрекая священника, Доменико и моего отца.

— Мы просим, Всевышний, об исцелении, о прощении ее греха. Только тогда дьявол отпустит ее от себя…

— Прекратите! — закричала Дзалумма, перекрывая какофонию. — Неужели вы не видите, что с ней творится?

Все тело мамы снова свело судорогой. Она сжимала и разжимала зубы, непроизвольно колотила по деревянному столу, голова ее при этом дергалась из стороны в сторону, кровь из прокушенного языка окропила мужчин.

Мы с Дзалуммой попытались переместиться, чтобы поддержать ей голову, но монахи и священники нас не пустили. Тогда Дзалумма и я улеглись поперек ног мамы, но фра Доменико одним широким взмахом руки столкнул нас со стола, даже не взглянув в нашу сторону. Отец склонился над мамой и подложил руку под ее плечо.

— Вот видишь, Babbo, дьявол обнаружил свое присутствие! — торжествующе закаркал Доменико, а потом рассмеялся. — Прочь! Ты здесь бессилен!

— Помолимся Всевышнему, — грохотал Джироламо. — Господь, мы взываем к Тебе, освободи эту женщину от греха, от влияния дьявола. Мы молим о ее исцелении. И если есть тому препятствие, яви его теперь, Всевышний!

— Прочь, сатана, — не менее громко и пылко вещал священник. — Сгинь, именем Святого Отца!

Фра Доменико, чья тупая физиономия пугающе светилась озарением, запутался в призывах настоятеля и священника. Вторя словам своего хозяина, он закричал:

— Яви его теперь, Всевышний! Прочь, сатана, именем Святого Сына!

Как только он произнес эти слова, тело мамы дернулось в таком сильном спазме, что вырвалось из рук мужчин. Наступила странная тишина: священник и Савонарола в испуге перестали молиться. Тогда Доменико опустил свои мощные ладони и нажал изо всей силы на грудную клетку матери, там, где было сердце.

— Сгинь, именем Святого Духа!

В неожиданной тишине я услышала тихий, но ужасный звук: хруст, приглушенный плотью, — это сломалась кость грудной клетки. Я закричала, почти не слыша пронзительных воплей Дзалуммы и яростного рева отца.

Глаза у мамы выкатились, кровь хлынула из уголков рта, залив щеки и попав в уши. Она попыталась прокашляться, но вдохнула кровь. Послышалось душераздирающее бульканье, как будто кто-то отчаянно хотел глотнуть воздуха, но вокруг него была только жидкость. Она захлебывалась.

Отец оторвал Доменико от матери и сразу вернулся к ней. Не в силах ни о чем думать, я кинулась на здоровенного монаха и осыпала его ударами кулачков, почти не сознавая, что Дзалумма в эту минуту тоже бьет его.

Придя в себя, я бросилась к маме, низко наклонилась, опершись локтями о стол, к самому ее лицу. Рядом были отец и Дзалумма, прижавшаяся ко мне плечом.

Монахи разом покинули больную. Фра Джироламо убрал руки и взирал на нее с искренним смущением и расстройством, священник тоже в страхе отошел, не переставая креститься. Пико, державшийся поодаль, пытался осознать страшный поворот событий.

Только отец оставался рядом с мамой.

— Лукреция! — причитал он. — О Господи, Лукреция, скажи хоть слово!

Но мама ничего не могла сказать. Она все слабее и слабее шевелила руками и, наконец, застыла. Ее лицо приобрело сизый оттенок, кровь пузырилась изо рта от усилия вздохнуть. Я попыталась помочь единственно известным мне способом: прижалась лицом к ее щеке и пробормотала, что люблю ее, что все будет хорошо.

Я смотрела, как ужас уходил из ее взгляда вместе с самой жизнью, и увидела то мгновение, когда ее глаза потускнели и неподвижно уставились в никуда.

XVIII

Не обращая внимания на кровь, я опустила голову на грудь матери. Дзалумма взяла ее руку и прижала к своим губам, отец приложился щекой к ее щеке. Мы все трое оплакивали ее какое-то время, а затем меня захлестнул гнев. Я подняла влажное от слез лицо и повернулась к Доменико. Но не успела я открыть рот, чтобы выпалить обвинение, как отец душераздирающе закричал:

— Ты убил ее! — Он набросился на Доменико, пытаясь дотянуться до горла здоровяка. — Ты убил ее, и я добьюсь, чтобы тебя за это повесили.

Лицо монаха потемнело, он поднял руку, пытаясь защититься. Пико и рыжеволосый священник бросились к отцу и едва сумели оттащить его.

Мы с Дзалуммой кричали во все горло, давая выход нашей ярости.

— Убийца!

— Душегуб!

Савонарола держался в стороне, но как только графу Пико и священнику удалось усмирить отца, фра Джироламо подошел к Доменико — тот сразу съежился.

— Да простит меня Господь, — захныкал он. — Я не способен намеренно причинить вред. Это была случайность, ужасная случайность… Прошу, поверь мне, Babbo!

За моей спиной раздался голос отца, тихий и суровый.

— Никакая это не случайность. Ты хотел убить ее…

— Хватит, — твердо заявил Пико. — Это была случайность, ничего другого. Фра Джироламо и фра Доменико оба пришли сюда с благочестивым намерением исцелить женщину.

Савонарола выступил вперед, снова превратившись в того уверенного человека, что взошел на церковную кафедру.

— Вот слова, сказанные мне Всевышним: мадонна Лукреция освободилась от своего недуга. В свой смертный час она покаялась в грехе и пребывает теперь в чистилище. Так возрадуемся новости, что душа ее скоро будет с Господом.

Его слова разорвали сердце отца.

— Это правда, — прошептал он. — Но, правда также и то, что Доменико убил ее.

Фра Джироламо был неумолим.

— То, что здесь случилось, было деянием Господа. Фра Доменико стал всего лишь исполнителем. Женщины! — Он обратился к нам двоим. — Утрите ваши слезы! Возрадуйтесь, ведь мадонна Лукреция вскоре окажется на небесах.

Дзалумма грозно сверкнула глазами и плюнула в его сторону, после чего вновь принялась оплакивать хозяйку.

— Господь видит виновных, — сказала я Савонароле. — Господь знает, что здесь произошло преступление, и ни одно из ваших красивых слов не скроет от Него истину. Всевышний проследит, чтобы над вами и фра Доменико свершилось правосудие. Все в свое время. — А потом, на удивление самой себе, я вдруг добавила, проявив практичность: — Если желаете хоть как-то искупить вину, то побеспокойтесь отнести ее в нашу карету.

— Это будет сделано, — ответил фра Джироламо. — А после я стану молиться, чтобы Господь простил твои слова, полные ненависти. Со временем ты примешь то, что произошло. Но сначала мы помолимся за мадонну Лукрецию, чтобы ее пребывание в чистилище было кратким. А затем я приглашу священника, — последнюю фразу я восприняла как намеренное оскорбление тому, кто находился среди нас, — чтобы он совершил обряд помазания.

Он говорил со всеми нами, но взгляд его был обращен на моего отца, который все еще не успокоился, несмотря на старания Пико утешить друга.

— Давайте преклоним колени, — сказал Савонарола.

Пико, священник и оба монаха подчинились. Мы с Дзалуммой остались стоять возле матери. Отец тоже стоял, полный неукротимого гнева.

— Он убил ее.

— Он был десницей Господа, — яростно возразил Савонарола. — Всевышний ответил на наши молитвы, забрав к себе твою Лукрецию. Вскоре она будет с Ним, свободная от всех страданий. Это благословение по сравнению с той жизнью, которую она вела… Исход более благоприятный, чем даже исцеление здесь, на земле. Тебе следует быть благодарным. — Он помолчал, затем снова потребовал: — Преклони колени. Преклони колени и помолись вместе с нами, чтобы душа твоей жены попала в рай.

Отец всхлипнул так, что это было похоже на звериный рык, и остался стоять, грозно глядя на Доменико. Тот опустился на колени позади своего хозяина и, открыв глаза, встретился со взглядом отца. На его лице безошибочно читалось торжество. В этом злорадном выражении не было ничего от Бога, не было в нем праведности — один расчет, настолько порочный, что я, заметив это, перестала дышать.

Фра Доменико, по-прежнему сверля глазами отца, слегка качнул головой в сторону стола, где лежала моя мама, а затем медленно наклонил голову, указывая на меня.

Отец все видел и отпрянул.

— Преклони колени, — тихо вторил хозяину Доменико.

Грудь отца так высоко вздымалась, что мне показалось, могла лопнуть. А затем, закрыв лицо руками, он опустился на колени рядом с Пико.

Доменико улыбнулся, прикрыв веки.

Но я не склонила головы. И Дзалумма тоже. Я не поняла, что произошло между громилой-монахом и моим отцом. Я только знала, что отец позволил сломить себя.

В то мгновение, припав к телу мамы, я презирала отца так сильно, как никогда. Я даже не могу сказать, кого я тогда больше ненавидела: Всевышнего, Савонаролу, фра Доменико или отца. Поэтому я решила ненавидеть всех вместе.

XIX

После того как священник из Сан-Марко совершил над мамой последний обряд, ее отнесли в нашу карету. К этому времени почти вся толпа разошлась. Но, несмотря на горе, я все же заметила, что незнакомец, который помог мне подняться с пола, стоит на ступенях церкви и наблюдает.

Обратно мы поехали по мосту Санта-Тринита. Всю дорогу маму, закутанную в окровавленный горностай и изумрудный бархат, держал на руках отец. Он никому не позволил дотронуться до нее. Пико навязался в провожатые. Лично меня присутствие графа оскорбляло, но горе мессера Джованни было неподдельным. То, чем все обернулось, на самом деле опустошило его.

Но отец даже не смотрел в сторону Пико и всю дорогу просидел не шевелясь, так, чтобы даже случайно не дотронуться до него коленом или локтем. Он тихо молился за душу усопшей, попеременно произнося то «Отче наш», то «Аве Мария». Когда Пико присоединился к молитве, отец на секунду запнулся, словно не желая принимать помощь от друга, но потом смягчился и продолжил.

Не в силах выносить зрелища в карете, я начала смотреть в окошко. Меня оскорбляло, что Сан-Марко снаружи и виа Ларга выглядели как всегда. Люди осторожно шагали по скользким улицам, закутавшись от холода по самые глаза, но не было и признака скорби, никакого уважения к всесилию смерти.

Я и жалела отца, и гневалась на него. В то же самое время меня переполняло чувство ответственности, и именно оно руководило моими действиями, когда мы наконец прибыли домой. Карета подкатила к черному ходу, и я первая поднялась.

— Мессер Джованни, — обратилась я к графу Пико, словно мы оба были взрослыми, причем я была его наставницей. — Сегодня нужно договориться с могильщиком и пригласить священника на завтра. Ей хотелось быть похороненной на Санто-Спирито. Не могли бы вы оказать любезность…

Не успела я договорить, как Пико торжественно ответил:

— Почту за честь, мадонна Лиза. А пока… — Он повернулся к отцу, все еще державшему на руках тело моей матери. — Давайте вместе отнесем ее в дом.

— В ее покои, — сказала я. — Дзалумма, ступай вперед и накрой кровать чем-то, чтобы не испачкать, а затем вели слугам принести полотенца и воду.

Отец крепко прижал к груди мертвую жену.

— Я сам ее отнесу.

— Полно, — попробовал отговорить его Пико. — Тебе понадобится помощь. Хотя бы для того, чтобы вынести ее из кареты.

Отец упорствовал, отказываясь смотреть ему в глаза, но, наконец, кивнул. Мужчины вынесли маму из кареты, но сразу после этого отец забрал тело у графа.

— Теперь я сам.

И никакие уговоры не могли его разубедить, поэтому Пико сразу отправился в Санто-Спирито.

Дзалумма уже скрылась в доме. Я шла впереди отца на несколько шагов, он, как безумный, бормотал:

— Ave Maria, gratia plena Dominus tecum, bene-dicta tu…[11] Всемогущий Господь, позволь ее душе подняться к тебе. Такая мука, это я был виноват, с самого начала…

Горе придавало ему силы. Он вошел в дом, не умеряя шага, и преодолел высокую узкую лестницу.

Наверху, в покоях матери, уже ждала Дзалумма, заплаканная, но собранная.

— Воду сейчас принесут, — сказала она, — а кровать я уже подготовила.

Отец очень осторожно опустил маму на ложе, укрытое множеством старых простыней.

— Ну вот, — сказала я, — давай-ка это снимем.

Я потянулась к роскошной бархатной накидке изумрудного цвета, на горностаевой отделке которой застыли темные пятна крови. Дзалумма помогла мне вытащить ее из-под тела.

Когда мы это сделали, отец опустился на колени, схватил руку жены и поцеловал. Снизу донеслись скорбные крики — это возница начал рассказывать остальным слугам о том, что случилось. Скоро принесли воду и полотенца.

— Ты должен теперь уйти, — сказала я отцу, так и не вставшему с колен. — Мы будем омывать ее.

Он покачал головой, припадая к телу мамы.

— Мы должны молиться за нее. Молиться до тех пор, пока не получим знак от Всевышнего, что она на небесах и больше не страдает. Adveniat regnum tuum. Да приидет Царствие Твое.

— Хватит на сегодня молитв! Уходите! — В глазах Дзалуммы бушевала ярость.

Я встала между ними.

— Отец, если хочешь, то можешь продолжить в соседней комнате. — Я мягко оторвала его руку от маминой и, схватив покрепче, помогла ему подняться с пола. — Мы быстро, — сказала я, подвела его к порогу и, выпроводив, плотно прикрыла за ним дверь.

Потом я обернулась к кровати. Мельком взглянула на Дзалумму и увидела, что она смотрит на хозяйку взглядом, в котором горе смешалось с чистейшей любовью. Через мгновение мы оказались в объятиях друг друга, дав волю слезам.

— Как могло такое случиться? — всхлипывала я, прижавшись подбородком к ее плечу. — Как Господь допустил такой ужас?

— Бог дарует людям право выбора — делать добро или зло, — пробормотала Дзалумма. — Слишком часто люди выбирают второе.

Я любила маму больше всех на свете. Что до отца, то моя любовь к нему теперь сильно уменьшилась. Оставалась Дзалумма, только она. Нас всегда объединяла моя мама и необходимость ухаживать за ней; теперь нам с рабыней предстояло найти новую цель.

Дзалумма мягко похлопала меня по спине, словно я была младенцем.

— Ну, будет, будет, — вздохнула она.

Я разжала объятия и постаралась успокоиться.

— Взгляни на себя, — сказала я с внезапным и неуместным приливом веселья, разглядывая венчик непокорных волос, выбившихся из прически, красно-коричневые разводы на ее лице. — Твой вид испугает самого бесстрашного героя.

— То же самое я могу сказать и о тебе, — произнесла Дзалумма со слабой улыбкой. — Сначала нам нужно вымыть руки, а потом придется поторопиться. — Она снова помрачнела, борясь со слезами. — Тело скоро совсем окоченеет.

Мы разошлись по разные стороны кровати и принялись за работу. Перво-наперво расшнуровали роскошные парчовые рукава, расшитые золотом, затем настала очередь тяжелого платья, также из зеленого бархата. Следующей была гамурра, плотно облегающее платье, а последней — забрызганная пятнами крови шелковая сорочка цвета слоновой кости. Мы сняли всю одежду, после чего Дзалумма стянула у мамы с пальца кольцо с изумрудом и торжественно передала мне. Серьги и ожерелье тоже нужно было снять — украшения не разрешались.

Из уважения Дзалумма вручила мне одно из полотенец и позволила стереть кровь с маминого лица. Я несколько раз погружала полотенце в чашу, пока вода в ней не стала совсем мутной. Дзалумма заметила это.

— Я принесу еще воды, — сказала она.

Когда рабыня ушла, я вынула из шкафа лучшую белую шерстяную сорочку мамы и белую хлопковую шаль — по законам ее позволялось обрядить только в простую белую одежду, причем допускались лишь шерстяные и хлопковые ткани. Потом я нашла мамину расческу и попыталась сделать, что можно со спутанными волосами. Я очень нежно действовала, расчесывая сначала концы прядей и постепенно поднимаясь выше. Волосы у нее пахли розовой водой.

Распутывая пряди, я переложила голову мамы на одну руку, чтобы добраться до локонов на затылке. Продолжая свое дело, я осторожно меняла положение ее головы и тут вдруг почувствовала, как зубцы расчески провалились в углубление на черепной кости, а потом снова вынырнули.

Мне это показалось таким странным, что я отложила расческу в сторону и дрожащими пальцами нащупала на голове мамы впадину между виском и левым ухом. Раздвинув в том месте волосы, я увидела вмятину и шрам.

Мама всегда настаивала, чтобы ее причесывала только Дзалумма, никто из других служанок не допускался до волос. Даже мне ни разу не разрешили дотронуться до ее прически.

В эту минуту вернулась Дзалумма. Она шагала осторожно, чтобы не расплескать воду. Увидев мое лицо, она поняла, как я поражена, и тотчас, поставив чашу на ночной столик, поспешила закрыть дверь.

— У нее на голове рана, — взволнованно произнесла я. — Рана и шрам.

Под моим взглядом Дзалумма намочила в воде два полотенца, выжала их и, подойдя к кровати, вручила мне одно.

— Ты знала, — догадалась я. — Ты всегда знала. Так почему же ничего мне не рассказала? Ты ведь только намекнула… хотя сама знала точно.

Рука с полотенцем безвольно повисла, Дзалумма опустила голову, пытаясь справиться с чувствами. Когда, наконец, она подняла лицо, на нем читалась горестная решимость. Но не успела рабыня открыть рот и произнести хотя бы слово, как раздался стук в дверь.

Так и не дождавшись разрешения, в комнату шагнул отец. При виде мертвой жены он поморщился и отвел глаза.

— Прошу вас, — сказал он, — позвольте мне помолиться за нее здесь. Я хочу побыть с ней сейчас, прежде чем она навсегда исчезнет.

Дзалумма повернулась к нему, сжав кулаки, словно готовилась ударить.

— Как вы смеете! — вскипела она. — Как вы смеете, когда именно вы во всем виноваты!

— Дзалумма, — предостерегающе произнесла я. — Отец поступил глупо и неправильно, отвезя ее к Савонароле, но ведь он все-таки хотел как лучше.

— Это так! — прошипела рабыня. — Вы только что завершили начатое давным-давно. Поэтому уходите… уходите сейчас же и позвольте нам о ней позаботиться!

Отец вышел из комнаты, затворил за собой дверь, не говоря ни слова.

Дзалумма, дрожа всем телом, продолжала смотреть на дверь. Я опустила ладонь на ее плечо, она смахнула мою руку, однако потом все-таки обернулась ко мне. Накопленная за многие годы ненависть прорвалась наружу:

— Он ударил ее! Понимаешь? Он ударил ее, а я была обязана молчать до тех пор, пока она жива!

XX

Меня, словно святого Себастьяна, пронзила сотня стрел, и казалось, мне не выжить. Я не смогла ничего ответить. Вместо этого я молча, с трудом передвигаясь, помогла Дзалумме завершить омовение и обрядить маму в шерстяную сорочку и прикрепить к ее распущенным волосам хлопковую шаль.

Мы вышли из комнаты, и я позвала слуг проститься с хозяйкой, но какими словами — не помню.

Во время погребения на церковном дворе отец громко заявил, что Савонарола прав, конец света близок, и это хорошо — значит, скоро он и его возлюбленная Лукреция снова будут вместе.

Позже, когда настал вечер, отец зашел ко мне.

Я была одна в покоях мамы, преисполненная странной решимости переночевать на ее кровати, когда раздался стук в дверь.

— Войди, — сказала я, ожидая, что это Дзалумма снова пришла уговаривать меня поесть.

Но в дверях возник отец, все еще не снявший черного траурного плаща.

— Дзалумма очень сердита…— произнес он робко. — Она что-нибудь тебе рассказывала? Обо мне и твоей матери?

— Она достаточно рассказала, — с презрением ответила я.

— Вот как? — Тревога в глазах отца заставила меня еще больше его возненавидеть.

— Да, — подтвердила я, — достаточно, чтобы я пожалела о том, что родилась твоей дочерью.

Он вздернул подбородок и быстро заморгал.

— Ты все, что у меня теперь осталось, — сказал он хриплым шепотом. — Единственная причина, по которой я еще дышу.

Моя жестокая фраза, видимо, и была тем ответом, который искал отец, потому что он повернулся и быстро ушел.

В ту ночь я спала урывками, просыпаясь оттого, что мне снилась мама: мы как будто совершили ошибку, мама вовсе не умерла, фра Доменико ее не убил. Где-то среди ночи я проснулась не от сна, а от какого-то шороха в комнате. Я подняла голову с подушки и разглядела в темноте знакомые очертания. Дзалумма шла к тюфяку, расстеленному на полу возле маминой кровати, где всегда спала. Увидев, что я проснулась и смотрю на нее, она сказала:

— Теперь я твоя рабыня.

С этими словами она улеглась на полу возле меня и приготовилась спать.

XXI

Из нашего дома ушло счастье. Мы с Дзалуммой стали неразлучны, и все время посвящали домашним заботам, пустым и ненужным. Я придерживалась заведенного порядка: вместо мамы отправлялась серыми зимними днями на рынок, закупала мясо у мясника, занималась другими делами, чтобы поддерживать гладкое течение жизни, и всегда со мной рядом находились Дзалумма и наш возница. Теперь некому было меня наставлять, все решения я принимала сама.

Отца я старалась избегать. Иногда нам случалось вместе ужинать в неловкой тишине, но чаще всего он под предлогом работы задерживался в городе допоздна, и поэтому я одна садилась за стол. Я стремилась быть любящей, всепрощающей, какой была мама, но не могла скрыть презрение. У меня не получалось быть доброй. И ни разу мне не пришло в голову попросить прощения за ту свою злобную фразу, ибо это была правда.

В своем несчастье отец ухватился за учение Савонаролы: он часто повторял заявление монаха, что конец света близок, ведь только это — или смерть — могло приблизить его к Лукреции, возлюбленной жене. Наверное, у него не было другого выбора, как поверить в то, что Господь забрал у него жену для избавления ее от страданий; иначе ему пришлось бы принять на себя огромную долю вины в ее смерти. И еще пришлось бы считать Савонаролу и тупицу Доменико убийцами. Дважды в день он посещал мессу в Сан-Марко в неизменной компании Джованни Пико.

Граф стал часто захаживать в наш дом. Они с отцом даже одеваться начали одинаково — в черные одежды, которые могли бы сойти за сутаны, если бы не были так отлично сшиты из самой лучшей ткани. Хотя отец встречал графа с величайшим гостеприимством — всегда заботился, чтобы тот получал самые лакомые куски со стола и пил только лучшее вино, — в нем чувствовалась сдержанность, некая прохладца по отношению к Пико, которой раньше, до смерти мамы, не было.

За ужином отец обычно повторял проповеди фра Джироламо. Он вовсю старался так сформулировать фразу, чтобы вызвать во мне именно то чувство, которое подтолкнет меня к прощению и заставит в следующий раз отправиться в Сан-Марко вместе с ним. Я ни разу не откликнулась на все его увещевания и лишь молча смотрела в тарелку.

Мы с Дзалуммой дважды в день, и в солнце, и в дождь, ходили в нашу близлежащую церковь, Санто-Спирито. Я поступала так не из набожности — во мне все еще жила затаенная злоба к Всевышнему, — просто мне хотелось быть поближе к маме. Церковь Санто-Спирито была ее любимым убежищем. Я опускалась на колени в холодной церкви и устремляла взгляд на фигуру распятого Христа, искусно вырезанную из дерева. На лице Его читалось не страдание, а глубокий покой. Я надеялась, что мама нашла такое же умиротворение.

Так прошли первые три горестные недели. Затем однажды вечером, после того как я поужинала одна, из-за того, что отец задерживался, раздался стук в мою дверь.

Я как раз читала бесценную книгу Данте, доставшуюся мне от мамы, и пыталась решить, в какой круг небес фра Джироламо мог поместить самого себя, и в какой круг ада поместила бы его я.

Дзалумма была со мной. Она горевала потихоньку, скрывая от всех, насколько удавалось, свои слезы, но ведь она знала маму дольше, чем я. Часто ночью, просыпаясь от тревожных снов, я видела, что она неподвижно сидит в темноте. В течение дня рабыня рьяно занималась только мной. Когда в тот вечер раздался стук в дверь, она сидела, склонившись над масляной лампой, и вышивала носовой платок для моего приданого.

— Войди, — неохотно откликнулась я, узнав по стуку, кто там за дверью, и не имея ни малейшего желания разговаривать с пришедшим.

Отец открыл дверь наполовину. Он до сих пор носил тяжелую черную накидку и траурный головной убор. Привалившись к косяку, он устало произнес:

— В большом зале приготовлены для тебя ткани. Я велел слугам их разложить. Сюда поднимать не стал, а то их слишком много. — Он повернулся, чтобы уйти, словно этих слов было достаточно.

— Что еще за ткани?

Мой вопрос заставил его остановиться.

— Выбирай что хочешь, а портного я приведу. Тебе понадобится новое платье. О затратах не думай. Главное, чтобы платье было тебе к лицу.

Дзалумма, сидевшая рядом — после смерти мамы она всячески старалась избегать отца, — оторвалась от рукоделия и впервые бросила на него недовольный взгляд.

— Зачем все это?

Мне ничего на ум не приходило, кроме того, что он вдруг решил вернуть мое расположение. Но такое поведение совершенно не вязалось с учением Савонаролы: монах неодобрительно относился к увлечению модой.

Отец вздохнул. Видимо, вопрос его раздосадовал. Отвечал он весьма неохотно.

— Тебе предстоит посетить прием в доме Лоренцо де Медичи.

Лоренцо Великолепный — главная мишень речей Савонаролы, направленных против богатства и излишества. От изумления я на секунду лишилась дара речи.

Отец повернулся и ушел, быстро спустившись по лестнице, и никакие мои оклики вслед не смогли его вернуть.

Мы с Дзалуммой спустились вниз в тот же вечер, но чтобы как следует рассмотреть отцовский подарок, вернулись утром, когда было светло.

В гостиной нас ждало невероятное количество умопомрачительных тканей — отец, как ни удивительно, бросил вызов городским законам, регулирующим расходы на предметы роскоши. Лучшие отрезы, какие только нашлись во Флоренции, были аккуратно свернуты и разложены для обозрения. И среди них ни единого темного по цвету, подходящего для дочери одного из плакальщиков Савонаролы. Там были ткани переливчатых синих тонов, бирюзовые, голубовато-фиолетовые и яркие желто-оранжевые, насыщенные зеленые и розовые; увидела я и более тонкие оттенки, носившие названия «персиковый цвет», «волосы Аполлона» и «розовый сапфир». Для сорочки был огромный выбор тончайшего белого шелка, легкого, как воздух, и расшитого серебром и золотом; рядом стояло целое блюдо мелкого жемчуга, чтобы украсить готовую вещь. Блестящий дамаст лежал рядом с роскошной парчой, а дальше — гладкий бархат, ворсистый бархат и совсем тонкий шелковистый бархат с вплетенными в него золотыми и серебряными нитями. Мой взгляд приковал к себе шанжан, переливчатый шелк с жесткой вставкой из тафты. Если поднести его к свету, то сначала он казался алым, но стоило пошевелить тканью, как цвет менялся до изумрудного.

Тут меня поразила одна мысль, сразу испортившая настроение. Ведь я так до сих пор и не догадалась, с чего вдруг мой набожный отец решил позволить мне посетить прием во дворце Медичи. Во-первых, после смерти матери прошло слишком мало времени, чтобы я могла, разодевшись, заявиться на вечер; во-вторых, отец из-за своей преданности Савонароле считался теперь врагом Медичи (деловые отношения, разумеется, никоим образом не касались дел духовных, поэтому он продолжал поставлять товар этому семейству). Существовало только одно объяснение, почему он вдруг пожелал послать свою дочь повидать Великолепного: Лоренцо служил неофициальным сватом для всех богатых семейств Флоренции. Ни один знатный отпрыск не осмеливался вступить в брак без его одобрения, и большинство семейств предпочитали, чтобы именно Лоренцо выбирал для их детей достойную пару. Значит, меня будут рассматривать со всех сторон, как теленка перед закланием, потом вынесут свой приговор. Но большинство невест все-таки достигали пятнадцатилетнего возраста.

Мое пребывание в родном доме служило отцу упреком, постоянным напоминанием того, как он погубил жизнь мамы.

— Мне еще нет и тринадцати, — сказала я, небрежно скомкав обворожительный шанжан у себя на коленях. — А он ждет не дождется, как бы поскорее от меня избавиться.

Дзалумма разложила отрез прекрасного бархата и, погладив его рукой, внимательно посмотрела на меня.

— Ты действительно еще слишком молода, — сказала она. — Но мессер Лоренцо очень болен. Возможно, твой отец всего лишь желает спросить его совета, пока тот с нами.

— Да зачем отцу вообще к нему обращаться, если только он не хочет побыстрее сбыть меня с рук? — возразила я. — К чему советоваться с Медичи? Почему не подождать и спокойно не выдать меня замуж за одного из «плакс»?

Дзалумма подошла к роскошному отрезу зеленого дамаста и принялась рассматривать ткань. Солнце заиграло на блестящей материи, высветив узор в виде цветочной гирлянды.

— Ты могла бы отказаться, — сказала рабыня, — и, как ты говоришь, подождать еще несколько лет, а затем выйти замуж за одного из «плакс» Савонаролы. Или…— Она наклонила свою прелестную головку, внимательно вглядываясь в меня. — Ты могла бы позволить Великолепному сделать выбор. Будь я невестой, я бы, безусловно, предпочла второе.

Я подумала над ее словами и отложила шанжан в сторону. Игра оттенков, конечно, завораживала, но сама ткань была чересчур жесткой, а красный и зеленый казались слишком яркими для моего цвета лица. Я поднялась, взяла из рук Дзалуммы светло-зеленый дамаст и положила его рядом с сочным сине-зеленым бархатом, сквозь густой ворс которого вились атласные плети плюща.

— Вот, — сказала я, ткнув пальцем в бархат, — это пойдет на лиф и юбку, отороченную дамастом. А парча с фиалками и зелеными листочками — на рукава.

Платье сшили за неделю, а потом мне пришлось ждать. Здоровье Великолепного все время ухудшалось, и было неясно, когда состоится прием, если вообще ему суждено состояться. Я, как ни странно, почувствовала облегчение. Хотя мне не доставляло особого удовольствия жить под одной крышей с отцом, еще меньше меня радовала мысль переехать в скором будущем под чужой кров. Я теперь расположилась в маминых покоях — хотя это вызывало болезненные воспоминания, но в то же время дарило непонятное утешение.

По прошествии двух недель, однажды за ужином, отец удивил меня тем, что хранил не свойственное ему молчание. Он частенько повторял утверждение монаха, что Господь забрал мою маму на небеса из сострадания, но его взгляд выдавал неуверенность и чувство вины, особенно в тот вечер.

Мне было невыносимо смотреть на него, поэтому я побыстрее покончила с едой, но, когда собралась выйти из-за стола, отец меня остановил.

— Великолепный приглашает тебя к себе. — Его тон был резок. — Завтра, ближе к вечеру, я должен отвезти тебя во дворец на виа Ларга.

XXII

Отец несколько раз твердо повторил, что я не должна говорить об этом со слугами, исключая Дзалумму. Даже наш возница ничего не должен был знать; отец сказал, что сам отвезет меня в экипаже для деловых поездок.

На следующий день я умирала от волнения. Мне предстояло выйти в свет на всеобщее обозрение, во дворце будут отмечать мои достоинства и недостатки и определять мое будущее. Лоренцо и, как я предполагала, целая толпа тщательно отобранных высокородных дам, станут меня рассматривать со всех сторон и критиковать. Окончательно меня сразило известие, что Дзалумма останется дома и не будет меня сопровождать.

Платье, хитро скроенное так, чтобы создать видимость форм, которых у меня еще не было, выглядело восхитительно — я таких до сих пор не носила. Пышные юбки с коротким шлейфом из сочного сине-зеленого бархата с атласным узором в виде побегов плюща; лиф из того же бархата со вставками светло-зеленого дамаста, выбранного Дзалуммой; сорочка — из выбранного мною тончайшего белого шелка с серебряным отливом. Завышенная талия затянута серебряным поясом тонкой работы. Парчовые рукава с разрезами были сшиты из ткани, в которой переплелись бирюзовые, зеленые и пурпурные нити вперемежку с чистым серебром; Дзалумма вытянула из разрезов рукава сорочки и взбила их по моде.

Зато с волосами было сплошное расстройство. Я надела парчовую шапочку, отделанную мелким жемчугом, а так как я была незамужняя, то мне позволялось распустить волосы по плечам. Но жесткие локоны лежали неровно и нуждались в укрощении; Дзалумма сражалась с ними с помощью раскаленной кочерги, пытаясь закрутить пряди колечками. Но локоны не держались, и все ее усилия создавали лишь еще больший хаос.

На дворе стоял конец февраля, поверх платья я надела длинную безрукавку из парчи, окаймленную широкими полосами дамаста и белого горностая. Полы безрукавки расходились, не скрывая великолепного платья. Шею я украсила маминым ожерельем из мелкого жемчуга с большой аквамариновой подвеской, достигавшей края лифа, так что я чувствовала кожей ее прохладу.

Наконец Дзалумма подвела меня к большому зеркалу. У меня перехватило дыхание. Никогда в жизни я не выглядела такой привлекательной, никогда в жизни еще не была так похожа на маму.

Когда служанка отвела меня вниз, где ждал отец, мне показалось, что он сейчас расплачется.

Я села в экипаж рядом с отцом, как делала всякий раз, сопровождая его в деловых поездках, когда он посещал дома знати. Я скрыла свой наряд под темно-синим шерстяным плащом, чтобы не нарушать городских законов.

Отец правил лошадью, мрачно разглядывая зимний пейзаж и щурясь от яркого послеполуденного солнца. На нем был обычный наряд: черный плащ, туника из простой черной шерсти и поношенные рейтузы — совсем не подходящий вид для приема, на который мы собрались.

Воздух был приятно свеж и только слегка сдобрен дымком от многочисленных каминов. Сначала мы следовали вдоль берега Арно, а потом выехали на Понте Веккио, на котором было открыто еще много лавочек. Я вспомнила, как переполняли меня чувства в прошлый раз, когда я ехала по Старому мосту с Дзалуммой и мамой, как любовалась я великолепными произведениями художников и ювелиров; сейчас, сидя рядом с отцом, я не почувствовала даже крупицы радости .

Когда мы проехали мост и оказались на широкой виа Ларга, я поняла, что если мне хочется задать вопрос, давно не дававший мне покоя, то нужно сделать это сейчас, причем очень быстро, так как скоро мы доедем до места.

— Фра Джироламо не одобряет семейства Медичи, — сказала я. — Почему же ты везешь меня к Лоренцо?

Отец, не глядя в мою сторону, потер подбородок.

— Я обещал. Давно дал слово.

Итак, возможно, Дзалумма оказалась права. Вероятно, мама желала, чтобы мужа для ее дочери выбрал мудрейший сват города, и отец, влюбленный тогда в свою жену, а не очарованный Савонаролой, согласился уважить ее просьбу. Зная о слабом здоровье Лоренцо, отец решил побеспокоиться заранее и выбрать для меня жениха.

Вскоре наш экипаж подкатил к воротам дворца. Их отворил вооруженный стражник, мы въехали во двор и остановились возле конюшен. Я ждала, что отец поможет мне спуститься, а затем под руку отведет во дворец. Впервые за несколько лет я была рада его присутствию. Но отец удивил меня.

— Погоди, — сказал он, предостерегающе вытянув руку, когда я собралась выходить. — Еще не время.

Я сидела, мучаясь предчувствиями, и вот, наконец, несколько минут спустя, распахнулась боковая дверь и из нее медленно вышел человек в сопровождении двух стражников. Он двигался очень осторожно, опираясь на отделанную золотом резную трость изумительной работы.

За то время, что я не видела Лоренцо, он сильно постарел: ему было всего немногим более сорока, но выглядел он гораздо старше. Кожа на его лице обвисла и пожелтела, как у глубокого старца. Только одно указывало на относительную молодость: иссиня-черные волосы без единого проблеска седины.

Но, даже опираясь на трость, Великолепный двигался с грацией, достоинством и уверенностью человека, ни разу, не усомнившегося в собственной значимости. Бросив взгляд через плечо на одного из своих стражников, он коротко кивнул — тот поспешил вперед и протянул мне руку. Я приняла ее и позволила ему помочь мне выйти из экипажа.

За мной последовал отец, он почтительно склонился перед хозяином дома.

— Да пребудет с вами Всевышний, любезный Антонио, — произнес Великолепный, подходя к нам.

— И с вами, мессер Лоренцо, — ответил отец.

— Это и есть ваша Лиза?

— Да, это она.

— Мадонна Лиза. — Лоренцо с трудом поклонился. — Простите, что не могу преклонить колено, как подобает, перед такой красивой юной особой.

— Мессер Лоренцо. — Я присела в глубоком поклоне.

— Лиза, — быстро и тихо заговорил отец, — оставляю тебя заботам мессера Лоренцо. Я буду здесь, в церкви, на вечерней службе. После я тебя заберу.

— Но, отец… — начала я, но, прежде чем успела продолжить, он снова отвесил поклон Великолепному, после чего проследовал за одним из стражников во дворец.

Я осталась одна. Поведение отца для меня не было загадкой: никто, кроме самих участников событий, никогда не узнает, что он привел меня сюда. Даже те, кто мог нас видеть при въезде в ворота, скорее всего, подумают, что он приехал по делу, как всегда привез ткани для семейства Медичи, а дочь просто его сопровождала.

В панике я оглянулась на Великолепного.

Он сочувственно улыбался. У него был поразительный взгляд — добрый и участливый, но за ним скрывалась острота ума, потрясающая проницательность и чувствительность.

— Не бойтесь, юная мадонна, — сказал он слабым гнусавым голосом. — Ваш отец по чисто личным и религиозным причинам испытывал бы неловкость, присутствуя на нашем собрании. Будет гораздо гуманнее освободить его от такой обязанности, вы согласны?

Хозяин дома протянул мне свободную руку, и я обвила его локоть рукой, дотронувшись пальцами до запястья. Руки у него были шишковатые, пальцы настолько искорежены, что с трудом удерживали набалдашник трости. Я подумала, что, наверное, уже несколько лет он не держал в руке пера.

Мы начали наш путь. Я почувствовала, что Лоренцо почти всем весом опирается на трость, и попыталась быть для него больше опорой, нежели помехой.

— Да, — сказала я довольно тупо, ибо все мое остроумие куда-то улетучилось. — Он никогда не любил званых приемов. Я даже не припомню, когда он в последний раз посещал нечто подобное.

— К сожалению, в этот вечер вам придется довольствоваться такой обузой в качестве кавалера, как я, — произнес Лоренцо, пока мы шли до дверей. — Мне очень жаль. Все молодые особы, переступавшие впервые порог моего дома, чтобы быть представленными обществу, сильно нервничали. Но для них, по крайней мере, могло служить утешением присутствие семьи.

— Их матерей и сестер, — добавила я, подумав, что теперь у меня нет никого.

Он кивнул и тихо добавил:

— Надеюсь, дорогая Лиза, что вы не испытываете чересчур большой неловкости.

— Я просто в ужасе, — честно ответила я и вспыхнула от такой невольной прямоты.

Он поднял лицо к угасавшему солнцу и рассмеялся.

— Мне нравится ваша честность и откровенность, мадонна. Вы преуспеете лучше остальных.

Мы прошли мимо вооруженных стражников и оказались в широком коридоре с блестящими мраморными полами, где было выставлено старинное оружие и доспехи; оттуда мы проследовали в другой коридор, увешанный картинами в золоченых рамах.

— Я уже выразил вашему отцу свои соболезнования по поводу утраты, — сказал Лоренцо. — Теперь мне хотелось бы то же самое сказать и вам. Мадонна Лукреция была чудной женщиной, огромной красоты и ума. Второй такой благородной души не найти.

Я бросила на него искоса внимательный взгляд.

— Так вы ее знали? — Он грустно улыбнулся.

— Когда она была молода и здорова.

Больше он ничего не сказал, так как мы дошли до конца коридора и оказались у высоких сводчатых дверей; двое слуг, по одному с каждой стороны, бросились их распахивать.

Я ожидала увидеть зал скромных размеров, заполненный самое большее десятком флорентийских аристократок. И увидела нечто совсем другое.

В этом зале легко могли бы разместиться более сотни людей — он был высокий и просторный, как храм. Хотя солнце еще не скрылось за горизонтом, здесь пылали фонари и канделябры всевозможных видов. Несмотря на огромные размеры зала, в нем было тепло благодаря трем большим каминам, в которых горело много дров. Здесь снова были выставлены на всеобщее обозрение старинные доспехи и оружие, мраморные бюсты на пьедесталах, умопомрачительные гобелены — один из них, с гербом семейства Медичи, был выполнен в цветах Флоренции, синем и золотом. На стенах висели картины с языческими сюжетами, простенки были украшены гирляндами и карнавальными масками.

Банкетные столы, заваленные снедью — жареной бараниной и свининой, всевозможной дичью, а также орехами, фруктами, хлебом, сыром и сластями, — были сдвинуты к стенам. Официального застолья не предполагалось, любой из присутствовавших мог угоститься, когда только ему вздумается. Слуги тотчас поднесли бы ему тарелки, приборы, бокалы и вино. Гости сами накладывали себе закуски, а потом разговаривали стоя или усаживались на стулья, расставленные небольшими группами.

Я прибыла последней: очевидно, вино уже давно лилось рекой, потому что разговор был оживленным и довольно громким, порой даже заглушал музыкантов. Я слишком волновалась, чтобы вести счет, но у меня создалось впечатление, что в зале собралось не меньше тридцати человек.

И женщин среди них не было.

Я ждала, что все замолчат при моем появлении, повернутся и выслушают Лоренцо, который представит новую гостью. Я предполагала, что все начнут меня внимательно рассматривать, что не шло вразрез традиции, когда в свет выводят девушку, готовящуюся к браку.

Но Лоренцо ничего не сказал, а мужчины, разделившиеся на несколько небольших компаний — кто смеялся, кто спорил, кто рассказывал истории, — даже не взглянули на меня.

Я продолжала разглядывать толпу в надежде увидеть хоть одно женское лицо — возможно, мадонну Альфонсину, невестку Лоренцо, — но тщетно. Это было исключительно мужское собрание, и я невольно задалась вопросом, не находится ли среди них и мой будущий муж.

— Это мои друзья, — перекрывая шум, прогнусавил Лоренцо. — Я давно не наслаждался их обществом. Так как наступило время карнавала, то я подумал, что они не откажутся от небольшого развлечения. — Он склонил ко мне голову и улыбнулся. — Надеюсь, и вы тоже.

Я не стала отказываться, когда он подозвал слугу и тот принес бокал — изысканно украшенный золотом и таким темным лазуритом, какого мне еще не приходилось видеть. В бокале было вино, разбавленное водой, — изумительного, неведомого мне до сих пор вкуса. Я сделала глоток и смутилась, поняв, насколько полон бокал.

— Мне столько не выпить, — сказала я и тут же молча себя ругнула.

— Возможно, вам оно понадобится, — хитро и даже игриво заметил Лоренцо.

В этом я не сомневалась.

— А вы не выпьете со мной?

Он покачал головой и как-то пристыженно улыбнулся.

— Мое время для подобных излишеств, к сожалению, давно прошло. А, вот они. — Он указал острым подбородком на небольшую группу мужчин, сидящих в центре зала. — Я бы хотел представить вас моим самым дорогим друзьям.

Я поспешно сделала еще глоток вина. Значит, все-таки я буду представлена суду, причем самых близких друзей Медичи. Я изобразила скромную улыбку и пошла рука об руку с хозяином дома.

Великолепный подвел меня к группе из четырех мужчин, трое из них сидели, а четвертый стоял возле стола с тарелками и винными бокалами. Мужчине, державшему речь, было около пятидесяти — светлые волосы, тронутые сединой, пухлое тело, гладко выбритое одутловатое лицо; но не возникало сомнений, что в молодости он отличался красотой благодаря полному чувственному рту и огромным глазам. Видимо, и состоянием он обладал немалым: на нем была бархатная безрукавка сапфирового цвета, а поверх — умело задрапированный небесно-голубой плащ. В одной руке он держал небольшую тарелку, наполненную снедью, а в другой — крошечную ножку жареной перепелки, к которой сейчас и обращался, словно та могла его слышать.

— Увы, птичка моя, — насмешливо говорил он, — трагично, что тебя не успел освободить наш друг, и удачно для меня, что ты сперва познакомилась со мной, а не с ним!

Сбоку сидел темноволосый темноглазый юноша лет восемнадцати. У него был огромный высокий лоб, так неуклюже нависший над укороченным подбородком, что казалось, будто у него вовсе нет зубов. Привлекательности ему не добавляли ни глаза навыкате, ни угрюмый вид. Он потягивал вино, пока остальные вели дружескую беседу. Вторым был старик, иссохший и лысый, не считая нескольких клоков волос на висках. А третий…

Да, этот третий. Третьему, тому самому «другу», о котором говорил выступавший, было где-то, на мой взгляд, между тридцатью и сорока — вернее, он был без возраста, ибо одежда и манеры, абсолютно не модные, более подходили бы Древней Греции или Риму. Его розовая туника, такая длинная, что достигала колен, и ничем не украшенная, видимо, не знала портновской иглы и была просто вырезана из куска ткани. Светло-каштановые волосы, отливавшие золотом и серебром, лежали идеальными волнами, почти достигая пояса, а борода, тоже волнистая, не уступала шевелюре по длине. Несмотря на странный костюм и внешность, он являлся, безусловно, самым красивым во всем зале. Белые и ровные зубы, узкий прямой нос, а глаза… Если Лоренцо можно было сравнить с бриллиантом, то этого человека — с солнцем. Его взгляд отличался удивительной чувственностью и острой прозорливостью.

Я принялась молиться про себя: «Господи, если мне суждено выйти за флорентийца, одного из тысяч, пусть это будет он».

Лоренцо не спешил подходить к друзьям близко, не желая прерывать их беседу. Когда первый закончил говорить, старик, сидевший рядом с красивым философом, нахмурился, глядя на него, и спросил:

— Значит, это правда, что говорят? Ты действительно ходишь на рынок, скупаешь там птиц в клетках и выпускаешь на свободу?

Красавец лишь очаровательно улыбнулся, а тот, что стоял с перепелкой в руке, ответил за него:

— Я несколько раз сопровождал его в этих экспедициях. — С этими словами он сунул жареную ножку в рот и вытянул обглоданную косточку. Потом добавил, не переставая жевать: — Он так поступал еще тогда, когда был зеленым юнцом.

Старик недоверчиво уставился на философа.

— Значит, ты вообще не ешь мяса?

Красавец ответил просто, не пытаясь ни извиниться, ни осудить собеседника:

— Это так. Не ем с тех пор, как вступил в разумный возраст.

Старик отпрянул.

— Неслыханная идея! Как же ты умудряешься выжить?

— Благодаря уму, да и то с трудом, дорогой Марсилио. Ум плюс суп, хлеб, сыр, фрукты и хорошее вино. — Он поднял свой бокал и сделал глоток.

— Но ведь это наверняка укоротит твою жизнь! — упорствовал Марсилио, искренне встревожившись. — Мужчина должен есть мясо, чтобы быть сильным!

Философ отставил бокал и призывно наклонился вперед.

— Не хочешь побороться, чтобы найти истину? Может быть, не ты, Марсилио, учитывая твое хрупкое сложение, а наш Сандро? Думаю, он с радостью займет твое место. — Он бросил взгляд на солидный живот поглотителя куропаток. — Вот уж кто точно уничтожил львиную долю всех мясных запасов Флоренции. Да что там говорить, он только что умял еще одну. Сандро! Скидывай плащ! Давай, разрешим наш спор эмпирическим путем!

Старик рассмеялся такой глупости.

— Это будет несправедливое состязание, — отвечал Сандро с насмешливой скукой. — Ты ехал всю ночь из Милана, чтобы повидать Лоренцо, и сейчас устал. А во мне слишком много сострадания к старому другу, чтобы воспользоваться своим преимуществом. Ты бы все равно проиграл, даже если бы хорошо отдохнул.

Наступила пауза. Вперед шагнул Лоренцо, по-прежнему не отпуская моей руки.

— Господа.

Они повернулись. Все, кроме красивого философа, очень удивились, увидев какую-то девчонку в своей компании.

— Я хочу познакомить вас с молодой дамой. — Лоренцо отступил на шаг и указал на меня рукой, словно я была ценным призом. — Это мадонна Лиза ди Антонио Герардини, дочь торговца шерстью.

Любитель куропаток поставил на стол тарелку, прижал руку к груди и отвесил величественный поклон.

— Сандро Боттичелли, скромный художник. Счастлив нашему знакомству, мадонна.

— А это мой дорогой друг Марсилио Фичино, — продолжал Лоренцо, указав на престарелого господина, который счел разумным не подниматься со стула и приветствовал меня равнодушным кивком. — Наш Марсилио глава Флорентийской академии, а также известный переводчик «Corpus Hermeticum»[12], а потому мы все его безгранично уважаем.

— Для меня это большая честь, господа, — обратилась я к обоим и присела в поклоне, надеясь, что великий Боттичелли не услышал дрожи в моем голосе. К этому времени он уже создал свои величайшие шедевры: «Весну» и, разумеется, «Рождение Венеры», они украшали стены виллы Лоренцо в Кастелло.

— Этот молодой человек, — Лоренцо понизил голос и слегка улыбнулся, глядя на темноволосого хмурого юношу, который и глаз не мог поднять, — талантливый Микеланджело, он живет в нашем доме. Возможно, вы слышали о нем.

— Слышала, — ответила я, немного осмелев, скорее всего оттого, что юноша так смущался. — Я хожу в церковь Санто-Спирито, где находится красивейшее деревянное распятие его работы. Мне оно всегда очень нравилось.

Микеланджело опустил голову и заморгал — что, наверное, и было ответом, хотя, может быть, и нет, но я восприняла это как ответ, да и другие, видимо, посчитали его поведение нормальным.

Тут поднялся мой философ. Он был высок, строен и пропорционально сложен. Взглянув на меня, он слегка поежился, словно от беспокойства, но потом его тревога исчезла, сменившись какой-то странной и нежной меланхолией.

— Меня зовут Леонардо, — тихо произнес он. — Я родом из маленького городка Винчи.

XXIII

Я подавила возглас удивления. Мне вспомнилось, как мы с мамой вместе рассматривали на стене Дворца синьории фреску, где в уверенной изящной манере был изображен убийца Бернардо Барончелли. Сейчас передо мной стоял ее создатель.

— Для меня огромная честь познакомиться с таким великим художником, — запинаясь, проговорила я и краем глаза увидела, как Боттичелли пнул Леонардо локтем, в шутку изображая ревность.

Леонардо взял меня за руку и так внимательно вгляделся в мое лицо, что я покраснела. В его взгляде читалось нечто большее, чем любопытство художника. Я увидела глубокое восхищение, смешанное с симпатией, которой пока не заслужила.

— А для меня большая честь, мадонна, познакомиться с живым произведением искусства. — Он склонился к моей руке и слегка дотронулся до нее губами, его борода оказалась мягкой, словно локоны ребенка.

«Умоляю, — повторила я про себя, — пусть это будет он».

— Мне казалось, вы теперь связаны с Миланом, — сказала я, не понимая, почему он здесь.

— Верно, теперешний мой покровитель — герцог Милана, — дружелюбно ответил он, выпуская мою руку. — Хотя я полностью обязан своей карьерой великодушию Великолепного.

— Наш Леонардо настоящий гений, — сухо заметил Боттичелли. — В Милане он рисует, занимается скульптурой, разрабатывает планы великолепных дворцов, руководит строительством дамб, играет на лютне и поет… — Сандро взглянул на старого друга. — Скажи мне, есть ли то, чего ты не делаешь для герцога?

Вопрос был задан не без лукавства. Старик Фичино захихикал, но тут же оборвал смех, словно неожиданно вспомнил о присутствии хозяина дома с гостьей. Лоренцо бросил на эту пару предостерегающий взгляд.

— Ты все перечислил, — спокойно ответил Леонардо. — Хотя я действительно задумал в недалеком будущем изменить ход солнца.

Раздался смех — хохотали все, кроме Микеланджело, который лишь крепче вцепился в свой бокал, словно испугавшись шума.

— Если кто и способен на это, то только ты, — съязвил Фичино.

— Любезный Леонардо, — заговорил Лоренцо, неожиданно став серьезным. — Я бы хотел показать мадонне Лизе свой двор, но мне нужно немного отдохнуть, к тому же настал час принимать прописанную лекарем отраву. Не будете ли вы столь добры, заменить меня?

— Я и мечтать не мог о таком счастье. — Художник протянул мне руку.

Я приняла ее, окончательно оробев, но изо всех сил стараясь этого не выдать. Неужели это знак того, что Великолепный счел его самым подходящим кандидатом на роль моего мужа? Перспектива жизни с этим очаровательным, талантливым, знаменитым незнакомцем — пусть даже в далеком Милане, при дворе герцога Лодовико Сфорца — казалась приятной, даже если я пока была слишком молода.

— В таком случае, я удалюсь на минуту. — Коротко поклонившись, Лоренцо покинул компанию.

— Как это несправедливо, — заметил Боттичелли, глядя вслед хозяину дома, — что только одному из нас даровано удовольствие вас сопровождать.

Мы с Леонардо двинулись по залу. Он повел меня к дальним дверям, при нашем приближении слуги, стоявшие по обе стороны двери, тут же ее открыли.

Переступая порог, Леонардо сказал мне:

— Вам ни к чему так нервничать, Лиза. Вы умны и чувствительны, как мне кажется, и вы здесь среди равных, а не среди тех, кто вас выше.

— Вы очень добры, что так говорите, но я бесталанна и могу лишь восхищаться красотой, созданной другими.

— Вкус к прекрасному уже сам по себе дар. Лоренцо Великолепный обладает таким талантом.

Воздух на дворе оказался прохладным, но там горели несколько факелов и небольшой костер, обложенный со всех сторон камнями.

— Мадонна, позвольте предложить вам плащ. — Леонардо повернул ко мне свое идеальное лицо, и свет заходящего солнца придал его коже теплый коралловый оттенок.

Я взглянула с улыбкой на протянутый кусок материи, это была тонкая темная шерсть, поношенная и кое-где залатанная.

— Мне не холодно, благодарю вас.

— Тогда разрешите мне провести краткую экскурсию.

Он подвел меня к костру. Рядом на высоком пьедестале я увидела бронзовую статую обнаженного юноши с округлым женственным телом и длинными волосами, вьющимися из-под соломенной пастушьей шляпы. Он стоял, упершись кокетливо одной рукой себе в бедро, а второй держал эфес меча, вонзив его острый конец в землю. У его ног лежала огромная отрубленная голова великана.

Я подошла поближе, пламя отбрасывало отблески на темный металл.

— Это Давид? — спросила я. — Он похож на девушку!

Я зажала рот ладошкой, сразу смутившись от собственных необдуманных слов. Кто я такая, чтобы отпускать подобные неучтивые замечания?

— Да, — слегка рассеянно пробормотал мой провожатый. Я посмотрела на него, и оказалось, что он все это время не сводил с меня глаз, словно впервые видел перед собою женщину. — Давид, созданный великим Донателло. — После долгой, но лишенной неловкости паузы он пришел в себя и продолжил: — Он всегда здесь. Охраняет этот двор еще с тех пор, как Лоренцо был ребенком. Но здесь собраны и другие вещи для вашего удовольствия.

Для «моего» удовольствия? Я задумалась, но потом решила, что Леонардо просто хотел мне польстить.

Мы перешли к двум бюстам, каждый на собственном пьедестале и каждый такой старый, что я не поняла, из какого они сделаны камня.

— Похоже на древность.

— Так и есть, мадонна. Это голова императора Августа, а вторая — полководца Агриппы, их создали во времена Древнего Рима.

Я дотронулась пальцем до бюста Августа. Для меня было обычным делом проехаться по Старому мосту, построенному давным-давно римскими рабами, но лицезрение произведения искусства, которое запечатлело человека, умершего более тысячи лет тому назад, наполняло меня благоговением. Леонардо отпустил мою руку и позволил осмотреть работу.

— Лоренцо любит древности, — сказал он. — В его доме находится самое большое в мире собрание искусства — как современного, так и древнего.

Я перешла еще к одному бюсту, тоже из белого камня, — это был старик с округлым носом-картошкой и окладистой бородой, хотя не такой впечатляющей, как у Леонардо.

— А это кто?

— Платон.

До этого бюста я тоже нежно дотронулась, чтобы ощутить под пальцами прохладу камня и представить живого человека, послужившего моделью. Была там еще одна статуя — современная — мускулистого здоровяка Геракла, считавшегося основателем Флоренции. В какое-то мгновение я так увлеклась, что отставила свой бокал и совершенно о нем забыла.

Несмотря на возбуждение, в котором пребывала, я успела замерзнуть и уже была готова попросить, чтобы мы вернулись в дом, когда мой взгляд упал еще на один бюст, терракотовый, в углу двора. Это был современный мужчина, красивый, с выразительными чертами лица, в расцвете жизни. Большие, широко распахнутые глаза, легкая улыбка на устах, словно он только что увидел дорогого друга. Мне он сразу понравился.

— Знакомое лицо. — Я нахмурилась от усилия вспомнить, где я могла его видеть.

— Вы никогда не встречались, — возразил Леонардо, и, хотя он пытался сохранить беспечный тон, я услышала в его голосе отзвук печали. — Он умер еще до вашего рождения. Это Джулиано де Медичи, брат Лоренцо, погибший от руки убийцы.

— Он выглядит таким жизнелюбивым.

— Он таким и был, — ответил мой провожатый, уже не скрывая своей печали.

Значит, вы его знали.

— Знал. Мы подружились в то время, когда я был близко связан с домом Медичи. На свете не рождалось еще более доброй души.

— Это видно и по скульптуре. — Я повернулась лицом к Леонардо. — Кто ее создал?

— Мой учитель Верроккио начал работать над ней, когда Джулиано был еще жив. Я завершил скульптуру… уже после его смерти. — Он помолчал, вспоминая то далекое горе, затем заставил себя думать о другом. Привычным движением потянулся к альбому и перу, прикрепленным к поясу под плащом, и заговорил оживленно: — Мадонна, не окажете ли мне любезность? Вы позволите набросать с вас быстрый эскиз прямо сейчас, когда вы смотрите на бюст?

Я была сражена, потеряла дар речи от одной мысли, что великий художник из Винчи задумал рисовать меня, незначительную особу, дочь какого-то торговца шерстью. Я так и не нашла слов, но Леонардо этого даже не заметил.

— Встаньте здесь, мадонна Лиза. Не могли бы вы сдвинуться вправо? Совсем чуть-чуть… Вот так. А теперь посмотрите на меня и расслабьте лицо. Думайте об Августе и Агриппе, вспоминайте, что чувствовали, когда дотрагивались до их бюстов. Прикройте веки, глубоко вдохните и медленно выдохните. А теперь откройте глаза, но смотрите не на меня, а на Джулиано и вспоминайте, что испытали, когда впервые его увидели.

Я попыталась выполнить все, что было велено, хотя мне так и не удалось забыть лицо Леонардо — его страстный и пронзительный взгляд, когда он быстро поднимал на меня глаза, а потом снова смотрел в альбом. Перо громко царапало бумагу.

На какую-то секунду он засомневался, и перо замерло в его руке над бумагой. Он уже не был художником, а превратился в обычного мужчину, который смотрел на меня с желанием, окрашенным печалью. Затем он взял себя в руки и снова принялся за дело, еще громче заскрипев пером.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя серую мглу, которая быстро превращалась в темноту; факелы запылали ярче.

— Дышите же, — велел художник, только тут я с испугом поняла, что уже давно затаила дыхание.

Было трудно, но я нашла в себе силы расслабиться, смягчиться, отрешиться от страха. Я подумала об улыбке Джулиано и о том, как по-доброму смотрел он на художника, попросившего его позировать.

А когда я, наконец, забылась, то случайно взглянула за плечо Леонардо, на окна большого зала, где продолжался праздник. Тяжелая портьера на одном из них была отодвинута в сторону, там стоял и смотрел на нас человек, освещенный со спины.

Хотя лицо его было скрыто тенью, я узнала наблюдателя по сутулой фигуре и напряженной позе: это был Лоренцо де Медичи.

XXIV

Вскоре после этого мы с художником присоединились к празднику. Леонардо хватило времени лишь на то, чтобы сделать этюд, как он его назвал, — быстрый набросок чернилами основных черт лица. Я почувствовала некоторое разочарование: по своей наивности я ожидала, что через несколько минут он преподнесет мне полностью готовый портрет. И все же лицо на наброске, бесспорно, было мое, хотя художник и не успел подробно выписать великолепное платье и чудесную шапочку.

С противоположной стороны зала к нам приближался Великолепный в сопровождении мальчика на год или два меня старше и молодого человека лет двадцати. Несмотря на слабость и необходимость опираться на трость, Лоренцо передвигался с неожиданным проворством, а когда поравнялся со мной, то взял мою руку в свои и сжал ее с теплотой, которая меня изумила.

— Лиза, дорогая моя, — сказал он, — полагаю, вам понравилось то, что вы увидели во дворе?

— Да, очень.

— Это ничто по сравнению с тем, что вы увидите сейчас. — Он повернулся к молодым людям, стоявшим рядом. Но сначала позвольте представить вам моих сыновей. Это старший, Пьеро.

Пьеро тихо вздохнул и поклонился с еще более надменной скукой, чем Боттичелли. Высокий, широкоплечий, он унаследовал от своей покойной матери высокомерие и дурной нрав, но ни толики отцовского обаяния и остроумия. Как знали все во Флоренции, Лоренцо избрал его в качестве своего преемника, и все по этому поводу горевали.

— А это мой младший, Джулиано. — Тон Великолепного слегка потеплел.

Это имя было дано удачно. Младший сын почти не походил на отца, ибо черты лица у него были правильные и те же широко распахнутые глаза, как и у его погибшего дяди, пытливо смотрели на мир. А от отца он унаследовал грацию и стать.

— Мадонна Лиза, — произнес Джулиано. — Несказанно рад. — Он низко поклонился, как Леонардо, и поцеловал мне руку, а когда выпрямился, не сразу ее отпустил, глядя в мои глаза, — я даже смущенно потупилась.

Мне показалось, что Лоренцо бросил на своего младшего предостерегающий взгляд, прежде чем продолжить.

— Мой средний сын, Джованни, не смог посетить праздник. — Он помолчал. — Мальчики, ступайте и позаботьтесь, чтобы нашего дорогого Леонардо хорошо накормили и устроили после его долгого путешествия. А вы, юная мадонна…— Он подождал, пока остальные отошли на почтительное расстояние, и только потом продолжил: — Окажете мне большую честь, если согласитесь осмотреть произведения искусства в моих личных покоях.

В его тоне не было и намека на неприличие, это было предложение рыцаря. Но я все же была изумлена. Мне не хватало знатности, чтобы быть подходящей партией для его младшего сына (Пьеро был уже женат на представительнице рода Орсини, мадонне Альфонсине), и поэтому я не понимала, зачем мне представили его сыновей, разве что только из вежливости. А если я здесь для того, чтобы меня оценили потенциальные женихи — в частности, как я надеялась, Леонардо, — то зачем уводить меня из общего зала?

Вероятно, проницательный Великолепный пожелал поближе рассмотреть мои достоинства и недостатки. Несмотря на смущение, я была чрезвычайно возбуждена. Я ведь даже не мечтала, что когда-нибудь увижу знаменитую коллекцию Медичи.

— Я буду в восторге, — прозвучал мой искренний ответ.

Лоренцо крепко сжал мои руки своими шишковатыми пальцами, словно я была его собственной дочерью; что бы там ни случилось во время моей отлучки из зала, это глубоко его взволновало, и теперь он пытался скрыть от меня свои чувства.

Я снова взяла его под руку, и мы покинули праздник, вернулись в коридоры, украшенные картинами и скульптурами, затем поднялись на один лестничный пролет. Мой спутник испытывал боль и тяжело дышал, но, решительно сцепив зубы, шел медленным, размеренным шагом. Сунув трость под мышку, он тяжело опирался на перила, а я тем временем крепко держала его под локоть, стараясь изо всех сил ему помочь.

Наконец мы поднялись на последнюю ступень. Лоренцо тяжело выдохнул и постоял минуту, собираясь с силами.

— Отнеситесь ко мне снисходительно, — переводя дух, произнес он. — В последнее время у меня почти не было возможности для физических упражнений. Но теперь я стараюсь, и после каждого моего усилия ноги становятся все крепче.

— Разумеется, — пробормотала я, и мы подождали еще немного, пока он не начал дышать свободнее.

Затем он подвел меня к огромной деревянной двери, тоже охраняемой; слуга, стоявший на часах, сразу открыл ее при нашем приближении.

— Вот мой кабинет, — сказал Лоренцо, когда мы вошли.

Как мне описать эту комнату? Ничего примечательного с точки зрения архитектуры: скромные размеры, низкий потолок — гостиная в нашем доме и то была внушительнее. И, тем не менее, куда бы я ни кинула взгляд — на стену, на мозаичный мраморный пол, на полку или тумбу, — я везде видела произведение древнего искусства, изумительное творение какого-нибудь величайшего мастера.

У меня даже голова закружилась от обилия красивых предметов, собранных в одном месте. Мы прошли мимо пары керамических напольных ваз, чуть ли не с меня ростом, разрисованных восточными узорами. Лоренцо небрежно кивнул в их сторону.

— Подарок султана Каит-бея, — сказал он и показал на стену. — Портрет моего старого друга, Галеаццо Мария Сфорца, герцога Миланского, написанный еще до того, как он умер и Лодовико занял его место. А здесь картины Уччелло и Поллайоло, мои любимые. — Эти имена знал каждый образованный флорентиец, хотя не многим выпадала удача увидеть их работы собственными глазами. — А вот прелестная картина фра Анджелико.

Фра Анджелико, тот самый известный монах-доминиканец, который создал превосходные фрески на стенах монастыря Сан-Марко и даже расписал кельи, по воле Козимо де Медичи. Разглядывая картину, я невольно задалась вопросом, одобряет ли Савонарола такое ненужное украшательство. На картине был изображен святой Себастьян, наш защитник от чумы, в минуту мучительной смерти; его безмятежный взгляд был устремлен в небо, хотя сам он, привязанный к дереву, повис на веревках и его тело и даже лоб пронзали многочисленные стрелы.

Не успела я насладиться чудесными картинами, как Лоренцо снова отвлек мое внимание. Он подвел меня к длинному столу, где была разложена «небольшая часть коллекции монет и камней». Как раз над ней висела настенная лампа, так что свет отражался от сияющего металла и драгоценных камней, делая их ослепительными. Я увидела, по меньшей мере, две сотни предметов. Никогда не думала, что во всем мире найдется столько богатства, не говоря уже об одной Флоренции.

— Эти монеты дошли до нас со времен Цезарей. — Лоренцо показал рукой на ряд тусклых стертых монет, многие из которых были даже неправильной формы. — Другие попали сюда из Стамбула и с Востока. Вот. — Он неловко взял в руку рубин размером в половину мужского кулака и протянул мне, а потом рассмеялся, увидев мою нерешительность. — Все в порядке, дитя мое. Он не кусается. Поднесите камень к свету, вот так, и поищите недостатки — трещинки или пузырьки. Не найдете ни одного.

Я сделала, как он сказал, стараясь не дрожать от сознания, что держу в руках богатство большее, чем принадлежало всей моей семье, и принялась рассматривать сквозь камень лампу, казавшуюся теперь алой.

— Какая красота.

Он кивнул, довольный, а я вернула ему камень.

— Здесь также много медальонов, созданных по эскизам наших лучших художников. Вот один из них, отлитый давным-давно по рисунку Леонардо. Довольно большая редкость, таких изготовили совсем немного. — Он почти небрежно вернул рубин на место и с гораздо большей почтительностью потянулся за золотой монетой, впав в легкую меланхолию.

Я взяла медальон и прочла надпись: «Всеобщая скорбь». Там был изображен Джулиано, поднявший руки в безуспешной попытке защититься от кинжалов в руках убийц. Восхищаясь красотой изделия, я внутренне содрогнулась, вспомнив рассказ Дзалуммы о трупе мессера Якопо. «Восемьдесят человек за пять дней», — сказал как-то отец. Неужели этот мягкий человек был способен на такую жестокость?

— Прошу вас, — сказал он, — примите это в дар.

— У меня уже есть такой медальон, — ответила я и сразу смутилась из-за своей необдуманной реакции на такое неслыханно щедрое предложение. — Мама подарила.

Он долго всматривался в меня острым взглядом, который постепенно смягчился.

— Разумеется, — сказал Медичи. — Я совсем забыл, что раздал несколько таких медальонов своим друзьям.

Он протянул мне другой медальон с изображением его дедушки, Козимо, и семейного герба. Сразу было видно, что это создал другой художник — ему не хватало тонкости Леонардо. Но меня все равно поразила щедрость Великолепного.

Он, казалось, совсем устал, но все же решил показать мне еще одну коллекцию — собрание резных камней, халцедонов, от белейших до темно-серых, а также сердоликов, ярко-красных и оранжевых. Большинство из них представляли собой инталии с красивыми углубленными изображениями, некоторые геммы были инкрустированы золотом знаменитым Гиберти.

На всеобщее обозрение была выставлена и коллекция резных кубков, украшенных драгоценными камнями, серебром и золотом. Но к этому времени силы хозяина дома иссякли, и он не стал выделять особо какие-то предметы. Вместо этого он подвел меня к тумбе, на которой стояла лишь одна неглубокая чаша, чуть больше той, что ставили передо мной за ужином.

— Это тоже халцедон, красновато-коричневый, — объяснил Лоренцо хриплым шепотом. На темном фоне были изображены несколько фигур в виде молочно-белых камей. — Это мое единственное редчайшее сокровище. Тот, что держит рог изобилия, — Осирис, а это сидит его жена, Исида. Их сын Гор пашет землю. — Великолепный замолчал, но почти сразу продолжил с гордостью: — Этой чашей пользовались для своих ритуалов правители Египта. Из нее пила сама Клеопатра. После того как Октавиан одержал над царицей победу, чаша исчезла на какое-то время, а потом снова всплыла в Константинополе. Оттуда она попала на двор неаполитанского короля Альфонса и, в конце концов, оказалась в Риме, где я ее и приобрел. — Он угадал, что мне не терпится прикоснуться к ней, и улыбнулся. — Смелее. Потрогайте.

Я так и сделала, поражаясь изяществу древнего изделия. Еще до рассказа Лоренцо я решила, что это флорентийское творение. Края у чаши были холодные и идеально гладкие. Я повернулась с улыбкой к сэру Лоренцо и увидела, что он смотрит с огромным удовольствием и радостью не на чашу, а на меня.

Мой восторг был прерван чьими-то шагами. Я оглянулась и увидела Джованни Пико. Он держал в руке бокал, наполненный темной жидкостью. При виде меня он поразился, я же сжалась, застигнутая врасплох. Он вежливо улыбнулся, а я не сумела выдавить из себя улыбку.

— Ба, да это же дочь Антонио Герардини, — произнес он. Наверное, не смог вспомнить моего имени. — Как вы, моя дорогая?

Лоренцо устало повернулся к нему.

— А вы, Джованни, оказывается знакомы с нашей мадонной Лизой.

— Я близкий друг Антонио.

Пико кивнул мне, что было невежливо, но я промолчала. Мы не виделись с графом со дня похорон моей матери. Он часто навещал отца, но я всякий раз отказывалась принимать его и не выходила из своей комнаты. Сейчас он и виду не подавал, хотя, конечно, знал, как я его ненавижу.

Пико отличала сдержанность, но он все-таки не сумел скрыть, что ему любопытно, как я здесь оказалась. Он хоть и считался своим в доме Медичи, его, видимо, не пригласили на этот праздник, и он даже не знал, по какому случаю собрались гости.

— Я давно тебя ищу, Лоренцо, — дружелюбно принялся выговаривать он хозяину дома. — Ты еще не принял сегодня лекарства. — Он с пониманием улыбнулся, глядя на меня. — Наш хозяин слишком занят делами других, а о себе побеспокоиться ему некогда.

Лоренцо слегка скривился.

— Мессер Джованни уже много лет вхож в наш дом как самый дорогой гость. Мы расходимся во взглядах по некоторым вопросам… Но при этом остаемся друзьями.

— Мне еще удастся его переубедить, — шутливо ответил Пико. И все же между ними ощущалась напряженность, словно этот союз держался только из соображений удобства и желания быть в курсе того, чем занимается другой. — Простите, что прервал ваш разговор. Прошу вас, продолжайте. Я подожду, пока вы закончите. Но в то же время, дорогой Лоренцо, не забывай о своем здоровье.

Лоренцо заметил мое удивление, когда я услышала о лекарстве; он ведь оставлял нас с Леонардо одних, сославшись на то, что должен выпить снадобье.

— Меня отвлекло… другое дело, — пробормотал он так, чтобы слышала я одна.

— Вы были очень любезны, мессер Лоренцо, — произнесла я, думая только о том, как бы удрать. Присутствие Пико заставляло меня нервничать; во мне еще были свежи воспоминания о смерти мамы. — Но, я думаю, вам нужно теперь отдохнуть. С вашего разрешения я бы хотела удалиться.

Возможно, он понял по моему голосу, что я расстроена, а может быть, его покинули силы — во всяком случае, он не возражал.

— Оставь лекарство, — велел он Пико. — Пойди и убедись, что мессер Антонио готов ехать, и скажи, что его дочь сейчас выйдет. Ты найдешь его в часовне. Затем разыщи Пьеро и пришли ко мне.

Я почувствовала огромное облегчение, стоило Пико уйти. Как только за ним закрылась дверь, Великолепный сказал:

— Присутствие мессера Джованни расстраивает вас.

Я уставилась на блестящий мраморный пол.

— Он был там, когда умерла моя мама.

— Да, я помню, он говорил об этом. — Лоренцо собрался с мыслями. — Нет ничего горестнее, чем потеря тех, кого мы больше всего любим. Ранняя смерть, которой не должно быть, — огромное горе для близких. И сердце тогда легко обращается к ненависти. — Он опустил взгляд. — Когда умер мой брат, я мстил направо и налево без разбора. Теперь это меня преследует. — Он помолчал, уставившись в одну точку, где еще совсем недавно стоял Пико. — Мессер Джованни легко впадает в крайности. Более образованного человека я не знаю, и все же его сердце теперь принадлежит монаху Джироламо. Мир лишился одного из величайших философов. Вы слышали о его теории синкретизма?

Я покачала головой.

— В ней утверждается, что все философии и религии содержат зерно истины — и в то же время все они содержат ошибки. Наш Джованни уверяет, что все это следует изучить, чтобы определить общую истину и отбросить заблуждения. — Он устало улыбнулся. — За одно это Папа хочет сжечь его на костре. Он приехал сюда два года назад, под мою защиту. А теперь поддерживает человека, жаждущего только одного — свергнуть меня.

Его лицо внезапно омрачилось, и он тяжело вздохнул.

— Дитя мое, я должен поступить невежливо и просить позволения присесть в вашем присутствии. Этот вечер отнял у меня больше сил, чем я ожидал.

Я помогла ему дойти до кресла. На этот раз он тяжело опирался на мою руку, уже больше не в состоянии создавать видимость, будто почти здоров. Лоренцо опустился на кресло с тихим стоном, прямо под картиной с изображением умирающего святого Себастьяна, и откинулся на спинку, прикрыв веки; горящая лампа отбрасывала на него тень, отчего он выглядел в два раза старше.

— Принести вам лекарство? — испуганно спросила я.

Он едва заметно улыбнулся, открыл глаза и ласково посмотрел на меня.

— Нет. Но вы не подержите руку старика, дорогая, чтобы утешить меня, пока не придет Пьеро?

— Конечно. — Я наклонилась и взяла его руку, холодную и очень худую, одна кожа да кости.

Мы помолчали немного, а потом Великолепный тихо спросил:

— Если я снова позову вас, Лиза, вы придете?

— Конечно, — ответила я, хотя даже не смела, вообразить, что могло повлечь подобную просьбу.

— Наш Леонардо вами совершенно очарован, — продолжал Лоренцо. — Должен признаться, я видел, как он рисовал вас во дворе. Как только он сумеет оставить свою службу в Милане, хотя бы ненадолго, я закажу ему ваш портрет. Не станете возражать?

Я онемела от изумления. Первая мысль была об отце: такая честь придаст ему еще больше престижа и поспособствует его делам, хотя я сомневалась, что она перевесит его фанатическую преданность учениям Савонаролы. Отношения отца с семейством Медичи укрепятся, что наверняка вызовет неодобрение его новых друзей.

Но сейчас было не время высказывать подобные сомнения вслух. Как только я вновь обрела дар речи, я сказала:

— Не только не стану возражать, маэстро, я в восторге от подобного предложения.

— Хорошо. — Он коротко кивнул. — Значит, решено.

Больше мы ни о чем не говорили, а вскоре открылась дверь, и вошел младший сын Лоренцо.

— Джулиано, — раздраженно произнес Великолепный. — Я ведь посылал за твоим братом. Где Пьеро?

— Он неважно себя чувствует, — быстро ответил Джулиано. Лицо его раскраснелось, словно он торопился на зов отца. При виде меня он просиял. — Тебе нехорошо, отец? — Он оглядел комнату и увидел кубок с нетронутым снадобьем. — Давно пора было принять лекарство. Позволь, я его поднесу.

Лоренцо отпустил мою руку и отмахнулся от предложения.

— Мой младший, — с явной любовью сказал он, обращаясь ко мне, — так же быстро потакает моим желаниям, как мой старший забывает о них.

Джулиано улыбнулся, напомнив мне терракотовый бюст в саду.

— Сожалею, что не в состоянии сопроводить вас к отцу, — продолжал Лоренцо. — Но Джулиано ответственный молодой человек. Могу гарантировать, он доставит вас в целости и сохранности. — Он снова потянулся к моей руке и сжал ее на удивление сильно. — Да пребудет с вами Господь, моя дорогая.

— И с вами тоже. Спасибо, что пригласили меня в свой дом. И за будущий портрет…

Мы неохотно разжали руки. Меня охватила странная печаль, когда я оперлась на локоть молодого Джулиано и покинула его отца, больного и некрасивого человека, окруженного богатством и красотой веков.

XXV

В коридоре мы с Джулиано проходили мимо других скульптур, портретов и тонких фарфоровых ваз в половину моего роста, все эти сокровища были освещены свечами в красиво отлитых канделябрах из бронзы, серебра и золота. Мы шли в неловком молчании, я опиралась одеревеневшей рукой на его локоть, а он смотрел прямо перед собой и двигался с врожденным достоинством, более подходящим кому-то лет на десять старше его. Как и Лоренцо, он был в одежде темных, торжественных цветов, на нем была хорошо сшитая туника из тончайшей шерсти, какую продавал мой отец.

— Простите, мадонна Лиза, что недуг моего отца прервал ваш визит.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — сказала я. — Мне жаль, что мессер Лоренцо все еще болеет.

В мерцающем свете свечей я разглядела, как Джулиано помрачнел.

— Отец храбрится перед гостями, но последние несколько месяцев он очень сильно хворал, мы боялись, что он умрет. И слабость до сих пор его не оставила. Доктора велели не приглашать никаких гостей, но он твердо решил вновь повидаться с друзьями. Особенно ему хотелось увидеть Леонардо. А еще… Он мне ничего не говорил, но я смею предположить, что он хотел увидеть вас с целью впоследствии устроить брак.

— Да, — ответила я. Упоминание художника из Винчи, который специально приехал издалека на этот прием, воскресило мои надежды. — Ужасно, что ваш отец так болен. Что с ним?

— Сердце. — Джулиано расстроенно пожал плечами. — По крайней мере, так говорят доктора, но мне кажется, они сами не очень разбираются в том, что утверждают. Он всю жизнь страдает от подагры — иногда ему так плохо, что он кричит от боли в суставах. Но в последнее время его одолели с десяток других болезней, ни одну из которых его лекарь, видимо, не способен вылечить. Он слаб, почти ничего не ест и плохо спит… — Он покачал головой и остановился. — Я очень за него беспокоюсь. Ему всего сорок три, а выглядит он как глубокий старик. Помню, раньше, в моем детстве, он был такой сильный, бегал с нами, ребятишками, играл на равных. Часто сажал меня к себе в седло, и мы с ним катались верхом…— Голос Джулиано дрогнул, и юноша замолк, чтобы взять себя в руки.

— Мне очень жаль. — Я недавно потеряла мать и понимала страх, который охватил теперь младшего Медичи. — Но ведь сейчас он пошел на поправку, разве нет?

— Да… — Джулиано поспешно кивнул, не поднимая глаз.

— Значит, ему и дальше будет лучше. Не теряйте надежды.

Джулиано вдруг пришел в себя.

— Простите меня, мадонна! Вы наша гостья, а я тут стою и жалуюсь. Мне не следовало обременять вас своими заботами…

— Но я хочу знать такие вещи. Мессер Лоренцо был очень добр ко мне. Он показывал свою коллекцию, несмотря на усталость.

Джулиано печально улыбнулся.

— Это на него похоже. Он любит собирать красивые вещи, но они приносят ему настоящее удовольствие только тогда, когда он может показать их другим людям и понаблюдать за восторгом гостей. Я слышал, как некоторые говорят, будто он бывает жесток, если дело касается политики или финансов, но лично я вижу в нем только хорошее. — Он помолчал, а потом заговорил уже более беспечным тоном: — Вам понравилась экскурсия, мадонна?

— Чрезвычайно.

— Я знаю, отцу хотелось бы продемонстрировать вам всю свою коллекцию. Вы позволите мне попросить его о том, чтобы вы еще раз приехали и осмотрели другие произведения? Мы могли бы устроить ваш визит на виллу Медичи в Кастелло. Там много чудесной живописи, прекрасные сады.

— Я бы с удовольствием.

Меня охватил радостный трепет от одной этой мысли, но отвечала я не без сомнения. Отец, скорее всего, не даст мне второго шанса посетить семейство Медичи. Я до сих пор не была уверена, пустит ли он на порог нашего дома художника, пусть даже такого знаменитого, как Леонардо.

Джулиано улыбнулся, услышав мой ответ.

— Это было бы чудесно, мадонна Лиза! Так как отец сейчас нездоров, он, наверное, позволит мне быть вашим спутником.

Только тут я осознала, что он очарован мною, и это меня встревожило. Не приходилось сомневаться, что Лоренцо пригласил меня в дом вовсе не как возможную невесту для своего сына — Джулиано пока не достиг того возраста, когда мужчины вступают в брак, ему оставалось еще несколько лет. А когда он все-таки женится, то его избранницей будет девушка какого-либо из самых знатных родов Италии, а не дочь торговца шерстью.

Я так и не нашла достойного ответа. К счастью, в эту минуту мы подошли к боковому входу во дворец. Слуг у дверей не оказалось. Я смутно вспомнила, что охрана выставлена снаружи, на холоде. Джулиано остановился.

— Я покину вас всего лишь на мгновение, мадонна. Хочу удостовериться, что ваш отец уже ждет. Я сразу вернусь и провожу вас.

Он порывисто наклонился и поцеловал меня в щеку. Затем исчез так же быстро.

Я была рада его уходу, а также отсутствию свидетелей. Судя по тому, как запылали мое лицо и шея, должно быть, я покрылась малиновым румянцем.

Меня раздирали противоречия. Я встретила доброго, приятного юношу, к тому же красивого — я даже не надеялась поймать в свои сети такого. От одного его поцелуя у меня закружилась голова. В то же самое время я напоминала себе, что сражена художником, Леонардо да Винчи. Надежды на брак с ним были более реальны. Леонардо был незаконнорожденным сыном одного из самых известных нотариусов Флоренции, вступившего в связь со служанкой. По отцовской линии он происходил из семейства, почти равного по богатству и знатности семейству моего отца.

Вскоре Джулиано вернулся, но я по-прежнему была чересчур сконфужена, чтобы поднять на него глаза. Он вывел меня из дома в холодную ночь, проведя мимо стражников с огромными мечами на боку, и помог сесть в экипаж, ничем не напомнив о сорванном поцелуе. А когда я уселась рядом с отцом, сказал просто:

— Доброй ночи, мадонна. Доброй ночи, мессер Антонио. Да пребудет с вами Господь.

— И с вами, — ответила я.

Пока мы выезжали на виа Ларга, отец держал себя отчужденно. Видимо, молитва и размышления не успокоили его, не умерили боли от того, что пришлось передать свое единственное дитя в руки врага Савонаролы. Он заговорил сдержанно, не глядя мне в глаза:

— Как все прошло? Что там с тобой делали, выставили напоказ перед женским обществом?

— Там не было женщин. Только мужчины.

— Одни мужчины? — Он впервые повернул голову, чтобы посмотреть на меня.

— Друзья Великолепного. — Боясь вызвать неодобрение отца, я не хотела вдаваться в подробности, но любопытство не давало мне покоя. — Было много художников. Среди них Леонардо да Винчи.

Я не стала упоминать о том, что Лоренцо заказал ему мой портрет. Такие переговоры лучше было предоставить более умелым дипломатам. Я помолчала, внезапно оробев.

— У него есть жена?

— У Леонардо? — Отец рассеянно нахмурился, глядя на темную дорогу. — Нет. Он один из наших самых известных содомитов. Много лет назад против него даже возбудили дело, а потом отказались от обвинений. Но он уже несколько лет живет со своим «учеником», юным Салаи, который наверняка его любовник. — Он говорил на удивление спокойно, и это было странно, учитывая, что обычно такие мужчины вызывали в нем праведный гнев.

Сделав над собой явное усилие, отец принялся расспрашивать меня, задавая уместные в данной ситуации вопросы о гостях Великолепного. Намекнул ли мессер Лоренцо, кого из присутствовавших он считал подходящей партией? Что я там делала?

Я отвечала немногословно. Отец, видимо, не заметил, что его неучтивый отзыв о Леонардо больно меня задел. Наконец он умолк, погрузившись в какие-то мрачные мысли, и мы ехали, не говоря ни слова, по холодному, темному городу. Я поплотнее завернулась в подбитую мехом накидку, когда мы пересекали безлюдный мост Санта-Тринита, направляясь домой.

XXVI

Всю следующую неделю я каждый вечер с нетерпением ждала отца к ужину — вдруг он получил весточку от Лоренцо. Мне все еще не давала покоя новость, что Леонардо предпочитает мужчин. Во мне жила надежда, что отец ошибся или, возможно, специально солгал, чтобы отговорить меня от брака с художником, ведь из людей искусства, по общепринятому мнению, получались ненадежные мужья. Но я-то знала по взгляду Леонардо, что он нашел меня привлекательной.

За это время я получила короткое письмо от так называемого содомита, доставленное мне тайком. Когда я сломала печать, на пол выскользнули два листочка.

«Приветствую Вас, мадонна Лиза, из Милана.

Наш любезный Лоренцо заказал мне написать Ваш портрет. Для меня нет ничего приятнее. Ваша красота должна быть увековечена на все времена. Как только я выполню определенные обязательства перед уважаемым герцогом Лодовико, тотчас же приеду во Флоренцию с долгим визитом.

Прилагаю к письму два грубых наброска. Может быть, они Вас порадуют. Один выполнен чуть более тщательно, на основе эскиза, который я сделал в тот вечер во дворце Медичи. Второй скопирован из моего собственного альбома и представляет особый интерес для тех, кто входит в ближний круг семейства Медичи.

Жду не дождусь, когда начну работать над Вашим портретом, и не могу выразить, как мне не терпится вновь Вас увидеть.

Ваш добрый друг, Леонардо».

Я собрала листы с пола и с благоговением начала рассматривать. Только теперь я до конца поняла, почему именно к Леонардо обратились, чтобы он завершил скульптуру Джулиано де Медичи после его гибели: меня поразило, как точно он запомнил черты моего лица. Пользуясь лишь приблизительным наброском, сделанным чернилами во дворе дворца, он позже создал тонким серебряным карандашом на кремовой бумаге мой портрет, изумительно передав и лицо, и шею, и плечи — правдивее и гораздо глубже, чем являло мое собственное зеркало. Он нарисовал меня не в той позе, о которой просил, а в другой момент, когда я, рассмотрев терракотовый бюст Джулиано, обернулась через плечо и посмотрела на художника. Лицо в три четверти было тщательно прорисовано, со всеми тенями, а волосы и плечи переданы лишь несколькими быстрыми линиями. На прическу дан только намек несколькими штрихами — то ли валик из волос, то ли сеточка, поддерживающая локоны. Веки, подбородок, скулы были подчеркнуты тонкими мазками свинцовых белил.

Уголки губ слегка изогнуты — это еще не улыбка, а скорее обещание улыбки. А в глазах сияет та же добродетель, что и во взгляде погибшего Джулиано; я могла бы сойти за ангела.

Я в восторге долго рассматривала рисунок, а потом, наконец, обратила внимание и на другой листок.

Второй рисунок был сделан не столь тщательно, но я сразу поняла, что где-то видела подобное раньше, и не сразу вспомнила, что это фреска со стены возле Дворца синьории, которую мы разглядывали вместе с мамой.

На рисунке был изображен мужчина, висящий в петле — голова опущена, руки связаны за спиной. Под ним рукою художника было выведено: «Казнь Бернардо Барончелли».

Мрачная картинка совсем неподходящего сюжета, чтобы отсылать ее юной девушке. Я не могла представить, что заставило Леонардо так поступить. Какое отношение ко мне имел Барончелли?

Да и само письмо меня смутило. «Не могу выразить, как мне не терпится вновь Вас увидеть…» Не было ли здесь намека на любовь? Хотя, с другой стороны, письмо подписано: «Ваш добрый друг». Друг, и больше ничего. В то же самое время послание вызвало во мне трепет: значит, Лоренцо всерьез говорил о портрете, а не из праздного желания польстить мне.

Вот почему я каждый вечер ждала отца, надеясь услышать хоть слово о портрете или, что более важно, о приглашении на виллу в Кастелло.

И каждый вечер меня постигало разочарование. Отец ни слова не говорил о том, что меня волновало, и лишь бурчал в ответ, если я осмеливалась спросить, не было ли вестей от мессера Лоренцо по поводу возможного брака.

Но однажды, после очередного унылого ужина, когда я пошла к себе, Дзалумма встретила меня в коридоре с лампой в руке и, войдя за мною в комнату, плотно прикрыла дверь.

— Только не спрашивай, откуда это у меня. Чем меньше будешь знать, тем лучше, — сказала она и достала из лифа запечатанное письмо.

Я тотчас схватила его, полагая, что оно от Лоренцо. На восковой печати был герб Медичи, но содержание письма оказалось неожиданным. При свете лампы я прочла:

«Высокочтимая мадонна Лиза!

Простите мне вольность, которую я себе позволил, когда Вы недавно посетили дворец моего отца, и простите меня за то, что я теперь пишу Вам это письмо. Я слишком дерзок, я знаю, но меня подстегивает желание вновь Вас увидеть.

Отец очень болен. Но, несмотря на это, он позволил мне отвезти Вас на нашу виллу в Кастеллов надлежащем сопровождении по его выбору и выбору Вашего отца. Сегодня же мой брат Пьеро напишет письмо мессеру Антонио, спрашивая разрешения, чтобы Вы поехали с нами.

С радостью и волнением жду новой встречи с Вами. А до тех пор остаюсь

Вашим преданным слугой,

Джулиано де Медичи».

XXVII

Следующие несколько дней я гнала прочь все мысли о Леонардо да Винчи, хотя в глубине души пыталась решить загадку рисунка, на котором был изображен Бернардо Барончелли. И я нашла средство, как не думать о Леонардо, — все время вспоминала тот момент, когда Джулиано наклонился и поцеловал меня в щеку. Я мечтала о «Венере» и «Весне» Боттичелли. Я только слышала об этих картинах и теперь пыталась представить, как они выглядят на стенах в Кастелло. Я даже воображала, как будет смотреться рядом с ними мой собственный портрет. Я жаждала еще раз погрузиться в мир красоты, как случилось, когда моим доброжелательным наставником был Лоренцо Великолепный. Ночью я лежала в кровати и впервые за все время со дня смерти мамы уносилась мысленно за пределы отцовского дома, забывая все свои горести.

В последнее время отцовское дело расширилось, и он начал возвращаться еще позже обычного. Я перестала ждать его к ужину и поднималась к себе, не перемолвившись с ним ни словом до самого утра. Он часто приводил домой Джованни Пико, они пили вино и разговаривали, не обращая внимания на накрытый стол.

Но теперь я была преисполнена особой решимости: упрямо ждала, несмотря на урчание в животе, часами просиживала за столом до самого прихода отца. Вопросов я не задавала — просто сидела и ела, каждый вечер, надеясь, что он наконец-то заговорит о приглашении Лоренцо. Так прошло четыре вечера, на большее мне не хватило терпения.

Я велела кухарке подержать ужин на плите, чтобы не остыл, затем уселась за стол с расставленными приборами. Так я провела три часа, может быть, больше. Свечи успели почти догореть, а голод так сильно давал о себе знать, что я почти решилась поужинать одна.

Наконец вошел отец, к счастью, один, без графа Пико. При свете свечей он казался осунувшимся и взъерошенным. После смерти жены отец ни разу не удосужился подправить ножницами свою золотистую бороду. То там, то здесь выбивались из общей массы непослушные кольца волос, а усы отрасли такие длинные, что достигали нижней губы.

Увидев меня, он не удивился, но вид у него был разочарованный.

— Проходи, садись, — сказала я, показывая на стол, а сама отправилась распорядиться, чтобы подавали ужин.

Вернувшись, я увидела, что отец сидит на своем месте, даже не сняв плаща, хотя огонь в камине горел жарко.

Мы молчали, пока кухарка не принесла суп. Когда она ушла, я выждала минуту, чтобы отец начал есть, а затем спросила, тщетно пытаясь не выдать волнения:

— Ты не получал недавно никакого письма, где бы шла речь обо мне?

Он медленно отложил ложку и уставился на меня через стол своими янтарными глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Ответа не последовало.

— От Лоренцо де Медичи, — настойчиво продолжила я, — или, возможно, от Пьеро?

— Получал, — ответил отец и, опустив голову, поднес ко рту еще одну ложку супа.

Неужели ему нравилось мучить меня? Я была вынуждена спросить:

— И что ты ответишь?

Он замер над тарелкой, а затем, еле сдерживая свирепость, от которой я ужаснулась, грохнул ложкой по столу.

— Ничего, — сказал он. — Я сдержал слово, данное твоей матери: позволил Лоренцо стать твоим сватом. Но пусть выберет благочестивого жениха… Если, конечно, успеет принять решение при жизни.

Его гнев не мог не вызвать во мне такого же чувства.

Почему мне нельзя поехать? Что в этом дурного? Я пережила столько горя! Единственное, что могло бы как-то утешить меня, — это поездка.

— Ты больше никогда не переступишь порога дома Медичи. — В глазах отца вспыхнула ярость. — Их время скоро кончится. Господь низвергнет это семейство, их падение будет сокрушительным. Наслаждайся воспоминанием о всех прекрасных сокровищах, что тебе показали, ибо вскоре они исчезнут, превратившись в пепел.

Я решила, что он, как попугай, повторяет слова своего нового спасителя, и поэтому не обратила на них внимания. Но одно в его речи меня все-таки задело.

— Откуда ты знаешь, что мне показывали сокровища? Откуда? — вспылила я.

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Я был с тобой терпелив из любви и уважения к твоему горю. Но я боюсь за твою душу. Завтра ты отправишься со мной послушать проповедь Савонаролы. И попросишь Господа, чтобы он отвратил твои мысли от земного и направил их к небесному. А еще будешь молить о том, чтобы тебе простился твой гнев на фра Джироламо.

Я сжала кулачки и уперлась ими в стол, с горечью осознав, что скоро буду лишена яркого и прекрасного мира — мира, где живет искусство, и Медичи, и Леонардо, способный тонкими мастерскими штрихами передать мой собственный образ.

— Это тебе следует вымаливать у Господа прощение. Это ты виноват в болезни своей жены, это ты довел ее до смерти. Это ты теперь водишь дружбу с ее убийцами и остаешься слеп к их вине только потому, что желаешь умерить свою собственную вину.

Он так стремительно вскочил, что ножки стула со скрипом проехались по каменному полу. Глаза его наполнились злыми слезами, правая рука задрожала, пока он пытался сдержать свой гнев, не ударить меня, за то, что я вызвала в нем эту ярость.

— Ты ничего не знаешь… Ты ничего не знаешь. Я прошу об этом только потому, что люблю тебя! Да простит тебя Господь.

— Да простит тебя Господь, — ответила я и, выйдя из-за стола, повернулась, взметнув юбками.

Я покинула комнату раньше отца, и это был повод для маленького торжества.

Позже, той ночью, лежа в кровати и прислушиваясь к тихому размеренному дыханию Дзалуммы и к бурчанию в собственном животе, я упивалась своим разочарованием. Невозможность встречи с Джулиано только больше распалила во мне желание увидеть его еще раз.

В те краткие мгновения, когда я не тонула в собственной жалости, я размышляла над словами отца. Что это было — простое предположение, что Великолепный не устоит перед соблазном показать сокровища своего кабинета новой знакомой, пусть даже незнатной девушке? Или в отцовских словах скрывалось нечто большее?

Сон мой был прерывистым и беспокойным. Когда небо начало светлеть, я в очередной раз проснулась, но теперь уже с ясной головой, и передо мной возник один-единственный образ. Это был Джованни Пико во всем черном, осторожно несший в руках прописанное лекарем снадобье.

XXVIII

На следующее утро, когда Дзалумма помогала мне одеться для поездки на рынок, раздался стук в дверь.

— Лиза, — позвал отец, — поторопись. Возница готов отвезти нас на мессу.

Вот, значит, как. Он вознамерился осуществить свою вчерашнюю угрозу. Сердце начало громко стучать. Дзалумма почему-то нахмурилась, глядя на меня.

— Он хочет отвезти меня послушать Савонаролу, — прошептала я служанке. — Клянусь Богом, я никуда не поеду!

Дзалумма, как всегда сразу принявшая мою сторону, перестала шнуровать мне рукава и отозвалась:

— Она сегодня поздно проснулась и будет готова через несколько минут, господин. Не могли бы вы прийти чуть позже?

— Не могу, — заявил отец непреклонным тоном. — Я буду стоять здесь до тех пор, пока она не выйдет. Вели ей поторопиться. Нам скоро выезжать.

Дзалумма посмотрела на меня и поднесла палец к губам, после чего на цыпочках подошла к стулу и жестом попросила меня помочь. Вместе мы тихонько отнесли стул к двери. Дзалумма установила его так, что он преградил вход, а потом бесшумно задвинула засов.

Никакого преступления мы не совершили, поэтому я спокойно стояла и ждала, пока Дзалумма закончит шнуровать мои рукава.

После долгой паузы отец вновь громко принялся стучать.

— Лиза! Я не могу больше ждать. Дзалумма, выведи ее оттуда.

Мы переглянулись с рабыней, обе немного напуганные, но полные решимости. Наступившая тишина несколько раз прерывалась: отец сначала дергал ручку двери, потом ворчал, потом снова забарабанил в дверь.

— Ты смеешь мне противоречить? Да как же ты предстанешь перед Господом, когда не слушаешься отца? Я думаю только о твоем благополучии!

У меня готовы были сорваться с языка злые слова, но я сдержалась, плотно сжав губы.

— Лиза, отвечай! — Но ответа не последовало, и он закричал: — Так что мне делать? Принести топор?

Я по-прежнему молчала, хотя гнев так и рвался наружу. После затишья я услышала, что он плачет.

— Ну, как ты не поймешь? — простонал отец. — Дитя мое, я так поступаю не из жестокости, а из любви к тебе. Из любви к тебе! Неужели столь ужасно поехать и послушать фра Джироламо, зная, что это доставит мне удовольствие?

Он говорил так жалобно, что я чуть было, не поддалась, но, тем не менее, ему не ответила.

— Это конец света, дитя мое, — скорбно произнес отец. — Конец света, когда Господь придет, чтобы вершить свой суд. — Он умолк, но тут же душераздирающе всхлипнул. — Я чувствую, будто уже все кончено… Лиза, умоляю, я не могу и тебя потерять…

Я опустила голову и затаила дыхание. Потом услышала, как он уходит, вскоре его шаги раздались с лестницы. Мы подождали еще немного, опасаясь подвоха. Наконец я подала знак Дзалумме, чтобы та отодвинула засов. Она так и сделала, выглянула на секунду за дверь и, убедившись, что отца там действительно нет, подозвала меня к окну.

Отец как раз шел по двору к карете, где ждал возница.

Мое торжество было недолгим, я знала, что не смогу избегать его вечно.

В тот вечер я не спустилась к ужину. Дзалумма тайком пронесла ко мне в комнату тарелку, но у меня не было аппетита, и я почти ничего не съела.

Позже снова раздался стук, как я и ожидала. И опять отец принялся толкать дверь, которую я заранее закрыла на засов. На этот раз он не звал меня, просто постоял тихо какое-то время, после чего обреченно вздохнул и удалился.

Так продолжалось больше двух недель. Я вообще перестала спускаться в столовую, ела только в своей комнате, а выходила, когда знала, что отца нет дома; очень часто Дзалумма вместо меня отправлялась на рынок. Вскоре отец перестал подходить к моим дверям, но, испытывая глубокое недоверие, я продолжала избегать его и по-прежнему сидела взаперти. Когда он отправлялся на мессу, я быстренько бегала в Санто-Спирито, появлялась в церкви с опозданием, недолго молилась и уходила домой до окончания службы. Я, как и моя мать, превратилась в пленницу в родном доме.

Прошло три недели. Наступил Великий пост, а с ним увеличилось рвение отца. Он часто стоял перед моей дверью и проповедовал об опасностях, которые несут с собою тщеславие, чревоугодие и богатство, о зле карнавалов и праздников в то время, когда бедняки голодают. Он умолял посетить с ним мессу. Так велики были толпы тех, кто приходил послушать пламенные проповеди Савонаролы (слава его быстро распространялась, так что люди стекались из окружающих Флоренцию деревень), что монаху пришлось перебраться из небольшой церкви Сан-Марко в более вместительный храм Сан-Лоренцо, тот самый, где покоился прах убитого Джулиано. Но все равно, говорил отец, здание не могло вместить всех верующих; они располагались на лестнице и даже заполняли улицу. Сердца флорентийцев обращались к Всевышнему.

Я хранила молчание, защищенная разделявшей нас толстой деревянной дверью. Иногда я закрывала уши ладонями, стараясь заглушить звук его голоса.

Жизнь становилась такой неприятной, что я начала отчаиваться. Единственным выходом для меня было замужество, но я давно уже не возлагала никаких надежд на художника из Винчи, а Джулиано при своем высоком положении был для меня недосягаем. Тем временем Лоренцо — только он один мог назвать имя подходящего мне жениха — слег от недуга.

И все же я слегка воспрянула духом, когда однажды, вернувшись с рынка, Дзалумма, улыбаясь, сунула мне в руки еще одно письмо с печатью Медичи.

«Моя дражайшая мадонна Лиза,

я искренне разочарован, что Ваш отец до сих пор не ответил на наше послание с просьбой позволить Вам посетить Кастелло вместе с нами. Мне остается только предполагать, что это не простое упущение с его стороны, а молчаливый отказ.

Простите, что не написал Вам раньше. Отец так серьезно болен, что надежда начинает меня оставлять. Прописанные лекарями драгоценные камни, растворенные в вине, оказались бесполезными. Я не беспокоил отца по причине его плохого самочувствия, однако переговорил с моим старшим братом, Пьеро, и он согласился написать от моего имени второе письмо мессеру Антонио. Он спросит у Вашего отца, если тот счел визит в Кастелло неподобающим, нельзя ли мне навестить Вас в Вашем доме — разумеется, в присутствии Вашего отца и моего брата.

Если и на это последует отказ, то я должен спросить: нет ли в городе такого места, где мы могли бы случайно встретиться?

Прошу простить мою дерзость. Это из-за отчаянного желания снова увидеть Вас я стал таким.

Остаюсь Вашим преданным слугой,

Джулиано де Медичи».

Письмо еще долго лежало у меня на коленях, пока я сидела и думала.

Самое подходящее место — рынок. Я часто туда ходила, поэтому очередной поход никому не покажется странным. И все же я могла случайно столкнуться там с соседкой, или другом семьи, или женой какого-нибудь отцовского знакомого. Это было место людное — но недостаточно людное, чтобы скрыться от острого взгляда нашего возницы, и там я рисковала встретить знакомых. Свидание сына Медичи с юной особой наверняка не останется незамеченным. А больше я никуда не ездила. Если я вдруг сверну с привычного маршрута, возница, конечно, сразу доложит отцу.

Рядом стояла Дзалумма, умирая от любопытства. Положение, однако, заставляло ее молча ждать, пока я поделюсь с ней содержанием письма, если вообще захочу поделиться.

— Как скоро, — наконец поинтересовалась я, — Джулиано получит ответ?

— К завтрашнему дню.

Дзалумма улыбнулась, словно мы были с ней в сговоре. О моем визите во дворец Медичи она знала в подробностях: о доброте Лоренцо и его болезни, о дерзком поступке молодого Джулиано, о благородстве и красоте Леонардо. Она, как и я, понимала невозможность моего союза с Джулиано, и все же, я думаю, в глубине души с удовольствием о нем мечтала. Наверное, она тоже была одержима несбыточной надеждой, что невозможное иногда все-таки случается.

— Принеси мне перо и бумагу, — сказала я, а когда все было доставлено, написала ответ. Сложив и запечатав письмо, я передала его Дзалумме.

Потом я поднялась, сняла с двери засов и пошла вниз искать отца.

XXIX

Отец обнял меня, когда услышал, что я согласна посетить с ним мессу.

— Два дня, — сказала я. — Дай мне лишь два дня, чтобы помолиться и подготовить душу, а потом я поеду с тобой.

Он с радостью разрешил.

На следующий день, как и обещала Дзалумма, мое письмо попало в руки Джулиано. Он заставил посыльного подождать и сразу написал ответ. Вечером, запершись у себя в спальне, я читала и перечитывала его письмо, пока Дзалумма в конце концов не заставила меня задуть свечу.

Хотя, накануне не переставая, лил дождь, вечер следующего дня был прекрасен, как только бывают, прекрасны вечера в начале апреля. Когда мы подъезжали к церкви Сан-Лоренцо, солнце светило почти над горизонтом и прохладный ветер рассеивал его тепло.

Отец не преувеличивал, когда рассказывал, какие толпы собираются послушать проповеди монаха. Люди стояли на ступенях церкви и даже на площади, но в настроении собравшихся не чувствовалось ни оживления, ни взволнованности, ни радости. Толпа была тихая, как на похоронах, лишь изредка кто-то вздыхал и едва слышно принимался бормотать молитву. Все оделись строго и неброско, даже среди женщин не нашлось ни одной модницы, привлекавшей взгляд ярким нарядом, блеском драгоценностей и золота. Словно слетелась огромная стая усмиренных воронов.

Мы не смогли бы пробраться сквозь толпу в собор. На секунду я даже похолодела от страха: неужели отец собирается остаться здесь, на площади? Если так, все потеряно…

Но когда он помог мне выбраться из экипажа, появился Джованни Пико — очевидно, поджидавший нас. От одного взгляда на него я невольно поморщилась.

Отец обнял Пико, но я слишком хорошо его знала, чтобы заметить — радушие было наигранным. В улыбке проглядывала холодность, да и сама улыбка мгновенно померкла, стоило отцу отстраниться.

Положив руку на плечо друга, граф повернулся и повел нас в церковь. Толпа перед ним расступилась, большинство узнавало его и кланялось, отдавая дань уважения тому, кто был тесно связан с фра Джироламо. Граф бочком вошел под своды церкви, направляя отца, который держал меня за руку и тащил за собой, Дзалумма не отступала от меня ни на шаг.

Прошлый раз, когда я присутствовала на проповеди Савонаролы, церковь Сан-Марко была заполнена до отказа, и здесь, в Сан-Лоренцо, люди, позабыв обо всех условностях, сидели, тесно прижавшись друг к другу, плечо к плечу, и едва могли поднять руку, чтобы перекреститься. Вечер был прохладный, но церковь согревали людские тела, в душной атмосфере стоял запах пота, и было слышно, как вокруг дышат, вздыхают, молятся.

Пико повел нас к алтарю, где здоровяк Доменико придерживал нам места. Я отвернулась, чтобы ни он, ни другие не заметили ненависти в моем взгляде.

Он проковылял мимо нас, бросив на ходу несколько слов графу, и исчез в толпе. Только тогда я огляделась и заметила знакомое выразительное лицо долговязого молчаливого юноши. Через секунду я вспомнила, где его видела: во дворце Медичи, тогда он молча сидел рядом с Боттичелли и Леонардо да Винчи. Это был скульптор, Микеланджело.

Началась служба. Месса была короткой, урезанной до минимума в подтверждение того факта, что люди явились сюда вовсе не для того, чтобы принять причастие, — они пришли послушать речь Савонаролы.

И он ее произнес. Вид невзрачного маленького монаха, вцепившегося в края кафедры, пронзил меня гораздо больнее, чем присутствие Пико или даже убийцы Доменико.

Когда проповедник открыл рот и собор наполнился его хриплым голосом, я не смогла сдержать навернувшихся слез. Дзалумма сидела, крепко держа меня за руку. Отец заметил мои слезы, но, наверное, подумал, что моя печаль порождена раскаянием. В конце концов, многие прихожане — по большей части женщины, но и некоторые мужчины — начали плакать, как только Савонарола закончил первую фразу.

Я не могла сосредоточиться на его словах, улавливала лишь отдельные обрывки проповеди.

«Сама Святая Матерь явилась передо мной и заговорила. ..

Кара небесная приближается… Цепляйся за содомский грех, о Флоренция, за ту грязь, когда мужчины любят мужчин, и Господь покарает тебя. Цепляйся за любовь к богатству, драгоценностям и никчемным сокровищам, в то время как бедные плачут, не имея хлеба, и Господь покарает тебя. Цепляйся за искусство и украшательство, восхваляющее все языческое и отвергающее прославление Христа, и Господь покарает тебя. Цепляйся за земную власть, и Господь покарает тебя».

Я подумала о Леонардо, который к этому времени наверняка поступил мудро, вернувшись в Милан. Затем мне в голову пришла мысль о Лоренцо, который был вынужден остаться, хотя его собственный народ настраивали против него, отравляя людские души.

И, наконец, вспомнив о Джулиано-старшем, чьи бренные останки покоились здесь, я спросила у самой себя, не слушает ли он в ужасе все это с небес.

«Кара небесная падет на тебя, Флоренция. Возмездие близко.

Час настал. Час настал».

Я повернулась и прошептала Дзалумме несколько слов. Поднесла руку ко лбу и покачнулась, словно у меня закружилась голова. Сильно притворяться мне не пришлось.

Рабыня всполошилась. Перегнувшись через меня, она обратилась к отцу:

— Мессер Антонио, ей плохо. Боюсь, она сейчас потеряет сознание. Это из-за духоты. С вашего позволения, я выведу ее ненадолго подышать свежим воздухом.

Отец закивал и нетерпеливо махнул рукой, позволяя нам уйти; он смотрел широко раскрытыми сияющими глазами, но не на нас, а на человека за кафедрой.

Пико тоже был настолько захвачен словами фра Джироламо, что не обратил на нас внимания. Я обернулась и увидела прямо за собой высокого и худого мужчину с заостренным подбородком, чье лицо вызвало смутное и неприятное воспоминание. Он поздоровался кивком, я испуганно ответила тем же, хотя так и не вспомнила, где его видела.

Мы с Дзалуммой проталкивались сквозь толпу прихожан — сначала, чтобы пробраться к огромным открытым дверям, затем спуститься с лестницы, затем пересечь площадь, где натиск толпы ощущался особенно сильно: люди стремились приблизиться к церкви в надежде уловить хоть слово великого проповедника, увидеть его хоть одним глазком.

Как только мы оказались на свободе, я вытянула шею, поискала глазами нашего возницу и, не найдя его, испытала облегчение. Я кивнула Дзалумме, и мы поспешили к церковному кладбищу, огороженному стеной с воротами.

А там, позади каменных надгробий, на тропе, обсаженной колючими розовыми кустами, не начавшими цвести, под ветвями распускающегося дерева стояли двое закутанных в плащи мужчин — один высокий, а второй среднего роста. Уже смеркалось, но когда тот, что пониже, откинул капюшон, я сразу его узнала.

— Джулиано!

Мы кинулись стремглав друг к другу. Наши спутники приотстали шага на два. Джулиано пришел с каким-то хмурым типом, у которого на боку висел длинный меч.

Юный Медичи взял мою руку — на этот раз с некоторым смущением — и, склонившись, поцеловал ее. У него были длинные, тонкие пальцы — когда-то такие же, наверное, были и у его отца, прежде чем возраст и болезнь искорежили их. Мы смотрели друг на друга, растеряв все слова. По его пылающим щекам струились слезы.

С трудом, вернув себе самообладание, Джулиано произнес:

— Отец так болен, что говорит с трудом. Сегодня он вообще меня не узнал. Лекари встревожены. Я боялся отойти от него.

Я стиснула его руку.

— Мне жаль. Очень жаль… Но он и раньше сильно болел и всегда выздоравливал. Я буду молиться, чтобы Господь исцелил вашего отца.

Джулиано мотнул подбородком в сторону храма.

— Это правда, что все говорят? Что Савонарола проповедует против него? Что произносит недобрые слова?

Я отвечала неохотно.

— Он пока ни разу не назвал его имени. Но клеймит всех, кто обладает богатством, властью и предан искусству.

Джулиано опустил голову, и вьющиеся каштановые волосы упали ему на лицо.

— Почему он ненавидит отца? Отец сейчас так страдает… Мне невыносимо слышать его стоны. Почему кому-то хочется уничтожить все то, что сделала моя семья для Флоренции? Всю красоту, картины, скульптуры, философию… Отец добрый человек. Он всегда щедро одаривал бедных… — Юноша снова поднял голову и взглянул мне в глаза. — Вы ведь не верите всему этому, мадонна? Или вы теперь тоже примкнули к «плаксам»?

— Разумеется, нет! — Я так возмутилась, что мой гнев сразу убедил его. — Меня бы вообще здесь не было, если бы не возможность повидать вас. Я презираю фра Джироламо.

Он облегченно вздохнул, успокоенный моими словами.

— Я так рад… Лиза… Я могу вас так называть? — Я кивнула, и он продолжил: — Лиза, я сожалею, что мое горе вторгается в наше свидание. Ведь я пришел поговорить о деле, которое может показаться вам нелепым…

Я перестала дышать.

— После того вечера, когда вы посетили наш дом, я больше не мог ни о чем думать, как только о вас, Лиза. И хотя я слишком молод, да и у моего отца могут найтись возражения, я ничего так не хочу, как…

Он смутился и, потупившись, пытался найти подходящие слова. А я едва могла поверить тому, что слышала, хотя часто мечтала именно об этом.

Джулиано так и не отпустил моей руки, все крепче сжимая ее, мне даже стало больно. Наконец он поднял взгляд и выпалил скороговоркой:

— Я люблю вас… Это ужасно, я не могу спать по ночам. Без вас мне и жизнь не нужна. Я хочу, чтобы мы поженились. Пусть я молод, но достаточно зрел, чтобы разобраться в своих желаниях. В отличие от моих сверстников я знаю, что такое чувство ответственности. Уверен, отца устроил бы более выгодный брак, но, когда ему станет лучше, я, несомненно, сумею его убедить. Нам придется выждать год, может, два, но… — В конце концов, он задохнулся и, глотнув воздуха, сказал, глядя на меня сияющими глазами, в которых не было больше слез, а был один лишь страх: — Но сначала я должен знать, что вы чувствуете.

Я отвечала, не задумавшись ни на секунду.

— Я бы тоже этого хотела всем сердцем. — Его улыбка меня ослепила.

— А ваши чувства?..

— Они такие же, как у вас, но, — тихо добавила я, — отец никогда не даст мне своего благословения. Он-то как раз и примкнул к «плаксам».

Энтузиазм Джулиано был безграничен.

— Мы могли бы с ним поговорить. Если бы мы не потребовали приданого… Если бы выплатили ему такую сумму, чтобы он больше не работал… Я встречался с мессером Антонио. Он всегда весьма почтителен и кажется мне разумным человеком. — Джулиано замолк, размышляя. — Отец слишком болен, чтобы заниматься этим вопросом… Но я переговорю со старшим братом, Пьеро. Я найду нужные доводы. К тому времени, как отец поправится, о помолвке уже будет объявлено. Он всегда потакал моим желаниям, и на этот раз исключения не будет.

Джулиано говорил с таким необузданным оптимизмом, что я невольно прониклась его уверенностью.

— Разве такое возможно?..

— Более чем возможно, — уверил меня он. — Все решено: я сам займусь этим. Им не удастся меня разубедить. Я сегодня же переговорю с Пьеро, а наутро начну новую атаку, если понадобится. Завтра же отчитаюсь вам о своих успехах. Где встретимся и когда?

— Здесь. — Лучшего места для тайного свидания я не могла придумать. — И в это же время.

— Значит, завтра вечером.

Внезапно он наклонился и поцеловал меня прямо в губы. Я от неожиданности слегка отпрянула, но, не буду лгать, быстро ответила на его поцелуй с не меньшим пылом.

Это, разумеется, побудило наших спутников сразу подскочить к нам и растащить в стороны. Моего Джулиано сопроводили к ожидавшей карете, а Дзалумма привела меня обратно к церкви.

По дороге я ей шепнула:

— Я глупая или это действительно возможно? — Ее рука, лежавшая на моем плече, направляла меня; взгляд рабыни был прикован к толпе, до которой оставалось еще несколько шагов.

— Нет ничего невозможного, — ответила Дзалумма. На сей раз, мне не пришлось изображать нетвердый шаг.

XXX

Ночью я не сомкнула глаз, зная, что на другом берегу Арно Джулиано тоже, скорее всего, не спит. Я перестала терзаться, узнав, что Леонардо предпочитает мужчин; я уверила себя, что его восхищенный взгляд был не более чем взглядом художника, оценивающего возможную модель, и ничем другим. «Друг», написал он, в точности то, что и подразумевал.

Но Джулиано… Красивый, умный, понимающий в искусстве и к тому же молодой, как и я… О лучшем муже нельзя было и мечтать. И любовь, которую он испытывал ко мне, пробудила ответное чувство. В то же время я не могла представить, чем на этой земле можно было бы подкупить моего отца — золотом, драгоценностями, дворцами, — чтобы он согласился выдать меня за Медичи.

Той ночью я молилась Всевышнему, чтобы Лоренцо поправился и позволил Джулиано жениться на мне, чтобы Всевышний смягчил сердце моего отца и тот согласился на наш союз. Я молилась также, чтобы портрет, который заказал Великолепный, был все-таки написан.

И задолго до рассвета, когда тьма только-только начала отступать, я вдруг сделала неприятное открытие: незнакомец, кивнувший мне в храме, был тем самым человеком, который стоял позади меня в Сан-Марко и помог мне подняться с пола в тот день, когда умерла мама.

Утром отец с удовольствием услышал, что я снова хочу побывать на мессе в Сан-Лоренцо. Я устала после бессонной ночи и почти не ела в тот день из-за волнений, так что моя бледность, как я надеялась, послужит хорошим оправданием, когда мне понадобится снова выскользнуть из храма.

Настало 6 апреля. Я запомнила дату, ибо в тот день произошло очень многое.

С утра было ясно, но к заходу солнца небо заволокло черными тучами, ветер нес с собою запах дождя. И если бы я так отчаянно не стремилась увидеться с Джулиано, а мой отец так неистово не жаждал услышать проповедь нового пророка, мы наверняка остались бы дома, чтобы не попасть под неминуемый ливень.

Перед собором Сан-Лоренцо собралась еще большая толпа верующих, чем накануне, и никакая непогода им не помешала.

И снова я была вынуждена встретиться с графом Пико, который поприветствовал нас, как всегда, до приторности вежливо, и фра Доменико, который держал нам места возле кафедры, а потом исчез. Я очень нервничала, потому плохо помню всю службу и проповедь, но первые слова фра Джироламо были произнесены с таким напором, что мне никогда их не забыть. — Ессе gladius Domine super terram cito et velo-citer! — прокричал он с таким неистовством, что многие прихожане охнули. — Се, меч Господень на Землю призываю, и скоро!

Прихожане сразу умолкли. Под сводами огромного собора слышались лишь хриплые, исступленные заявления Савонаролы. Господь говорил с ним, провозгласил Джироламо. Прошлой ночью он попытался написать проповедь о воскресшем Лазаре, но нужные слова ускользали от него, пока сам Господь не вложил их в уста своего проповедника. Терпению Всевышнего пришел конец, Он больше не намерен сдерживать свою карающую десницу. Судный день грядет, Судный день уже близок, и теперь ему ничто не помешает. Пощада ждет только преданных вере. Проповедник говорил так убедительно, что мне стоило больших трудов не испугаться.

Было жарко и душно. Я прикрыла веки и покачнулась, а потом вдруг поняла, что должна немедленно выбраться из толпы, иначе мне действительно станет плохо. В отчаянии я схватила за руку Дзалумму. Она давно ждала от меня сигнала, но, увидев, что я не притворяюсь, не на шутку встревожилась.

— Мадонне плохо, — сказала она моему отцу, но он опять был полностью поглощен речами проповедника и не стал ее слушать. Поэтому Дзалумма на свой страх и риск протолкнула меня сквозь толпу за дверь, на прохладный воздух.

Слова проповеди Савонаролы прихожане передавали шепотом от одного к другому, пока те не достигали ступеней церкви, где их уже выкрикивал в полный голос какой-то крестьянин для всех, кто собрался на площади.

— Покайся, Флоренция! Матери, плачьте о своих детях!

Из-за черных грозовых облаков ранний вечер превратился в темную ночь. Холодный ветер с реки принес запах сырости. На воздухе мне стало несколько легче, но по-прежнему не терпелось услышать новости от Джулиано.

Мы подошли к церковной ограде, я открыла ворота. В глубине была темнота, на фоне которой виднелись еще более темные силуэты деревьев, их ветки прогибались под порывами ветра, осыпая землю лепестками цветов.

Но Джулиано на месте не оказалось. «Он скоро придет», — заявила я сама себе и, стараясь заглушить ветер, сказала Дзалумме:

— Мы подождем.

Я стояла, не сводя глаз с открытых ворот, пытаясь разглядеть среди теней силуэт Джулиано и его охранника. Дзалумму волновала лишь надвигающаяся буря, и она смотрела только на беззвездное небо. А вдалеке продолжал звучать чей-то голос, разносимый ветром.

— Это слова самого Господа. Я лишь недостойный посланник. Я не знаю, почему Всевышний выбрал меня. Позабудь о моей бренности, Флоренция, а вместо этого обрати свою душу к голосу Того, Кто сейчас тебя предостерегает.

Мы ждали столько, сколько смогли. Я бы осталась и дольше, но Дзалумма ласково похлопала меня по плечу.

— Пора, иначе мессер Антонио может что-то заподозрить.

Я попыталась сопротивляться, но она, в конце концов, взяла меня за локоть и потянула к воротам. Я проделала обратный путь к храму с комком в горле и болью в сердце. Несмотря на зловещую погоду, народу на ступенях храма и площади не стало меньше; многие зажгли факелы, и теперь толпа издали походила на огромную извивающуюся блестящую змею.

Ни у Дзалуммы, ни у меня не хватило сил, чтобы протиснуться обратно в храм; ее настойчивые просьбы пропустить благородную прихожанку встречали лишь презрительный смех.

Я хотела, было вернуться на кладбище, но Дзалумма крепко держала меня за руку.

— Останься, — властно велела она. — Разве ты не слышишь? Никто больше не повторяет слов проповеди. Месса почти закончена, скоро появится твой отец. — И добавила совсем тихо: — Если бы он мог прийти, то давно бы тебя ждал.

Я отвернулась, но тут же вздрогнула от прогремевшего рядом грозового раската. По толпе прокатился рокот, какой-то старик закричал:

— Он говорит правду. Судный день уже настал! — Меня охватил необъяснимый страх.

Когда отец вышел из храма в компании графа Пико, он, вопреки моим ожиданиям, не стал мне выговаривать. Наоборот, был очень добр. Помогая мне сесть в экипаж, он сказал:

— Я знаю, тебе в последнее время нездоровится. И понимаю, как тебе трудно видеть фра Джироламо… Но со временем сердце твое излечится. Уверен, — продолжал он дрожащим от волнения голосом, — твоя мать сейчас улыбается, глядя на тебя с небес.

Мы вернулись домой за несколько минут до бури.

Ночью я проснулась от оглушительного грома и такой яркой молнии, что первую вспышку разглядела с закрытыми глазами.

Заснуть было уже невозможно, поэтому мы с Дзалуммой подошли к окну и уставились на другой берег реки, где небо освещали ослепительные вспышки.

Когда, наконец, буря стихла, и мы пошли спать, я заснула быстро, но видела только дурные сны.

XXXI

На следующее утро мы поехали на рынок. Я была растеряна и подавлена, ведь Джулиано мог передумать, или Лоренцо и Пьеро в конце концов убедили его, что глупо жениться на девушке более низкого сословия.

Но, проезжая по городу в экипаже, я почувствовала, что произошло нечто важное. Большинство ремесленников даже не выставили свой товар на обозрение; в тех лавочках, что открылись, владельцы вели со своими клиентами серьезные разговоры. Люди собирались на улицах небольшими группами и перешептывались.

Сначала мы подъехали к лавке мясника. Это был старик, огромный, грузный и совершенно лысый, его розовая макушка блестела на солнце; когда-то у него покупала мясо моя бабушка, а после нее — моя мама. Теперь ему помогал управляться с делами младший сын, молодой парень, чьи блестящие золотистые волосы уже успели поредеть на макушке.

Сегодня мясник не улыбался и не шутил. Наклонившись вперед, он заговорил с таким мрачным видом, что я подумала, будто кто-то умер.

— Слышали новость, монна Лиза? — поинтересовался он, прежде чем я успела спросить, что случилось. — Слышали про Дуомо?

Я покачала головой.

— А что такое?

— Рухнул, — угрюмо буркнул мясник. — Всевышний метнул молнию, и огромный купол все-таки рухнул. — Толстяк перекрестился.

Я охнула. Меня охватил ужас при мысли, что прекрасный собор превратился в груду камней.

— Но я видела его, когда мы проезжали по мосту, — презрительно фыркнула Дзалумма. — Стоит себе на месте. Если бы он рухнул, мы обе заметили бы, что его больше нет. Смотрите сами! — Она указала рукой. — Даже отсюда виден кусочек!

Мясник распалился.

— Середина. Рухнула середина. То, что вы видите, — внешняя оболочка. Не верите — поезжайте и посмотрите сами. А мне рассказывали очевидцы.

Его сын, разрубавший в это время голову ягненка, услышал обрывок нашего разговора и бросил через плечо:

— Говорят, виноват Лоренцо де Медичи. Вроде бы у него было волшебное кольцо с заточенным внутри джинном, и этот джинн удрал вчера ночью и натворил дел.

Мясник фыркнул и покачал головой.

— Предрассудки! Но… должен признаться, этот случай заставляет поверить в слова фра Джироламо. Я не был его последователем, но, наверное, сегодня вечером схожу в Сан-Лоренцо, послушаю, что он скажет насчет случившегося.

Потрясенная до глубины души, я поспешила уйти. Дальше нам предстояло ехать к булочнику, но я рассказала вознице о катастрофе. И хотя он был предан отцу и поклялся ему возить меня только по одному маршруту, делая остановки в одних и тех же местах, я легко его убедила отвезти нас на Соборную площадь и самим посмотреть разрушения.

Дорога, ведущая к Санта-Мария дель Фьоре, была запружена людьми, но чем ближе мы подъезжали к собору, тем больше успокаивались: купол из красного кирпича по-прежнему высился в небе Флоренции.

— Глупые сплетни! — бормотала Дзалумма. — Дикие фантазии, порожденные безумцем.

«Безумец», — подумала я. Точная характеристика фра Джироламо, но я все же не осмеливалась произнести это слово в родном доме… А, учитывая маниакальную преданность его последователей, говорить такое на улицах тоже было небезопасно.

Площадь заполнили кареты и пришедшие пешком люди — все хотели увидеть размеры разрушения. Бедствие оказалось не таким сокрушительным, как его описывал мясник, но молния ударила в медный светильник, венчавший огромный купол, и теперь он был весь обожжен. Да и сама конструкция пострадала: рухнули две опоры, одна из которых оставила трещину в куполе, а вторая пробила дыру в крыше соседнего дома. Упали несколько кусков мрамора и откатились к западному крылу храма, где так и остались лежать. Люди собрались вокруг каждой глыбы, стоя на почтительном расстоянии; какой-то ребенок протянул ручку, чтобы дотронуться до одного из камней, но мать поспешно дернула его обратно, словно мрамор был раскален.

Седовласый старец указал рукой на запад, в направлении виа Ларга.

— Видите? — закричал он, вероятно обращаясь ко всей толпе. — Камни откатились в сторону дворца Медичи. Господь не раз предупреждал Великолепного, чтобы тот раскаялся в своей нечестивой жизни, но больше Всевышний не может сдерживать гнев!

Я вернулась к нашему вознице, который по-прежнему сидел на козлах экипажа, дивясь увиденному.

— Я уже насмотрелась. Отвези нас домой. И побыстрее.

Я удалилась к себе в спальню, сказав отцу, что больна и не могу поехать с ним на вечернюю мессу. Два дня прошли в ожидании письма от Джулиано, но его так и не было.

Вечером пришлось спуститься к ужину — отец очень настаивал. Сначала я подумала, что он будет уговаривать меня отправиться с ним на следующий день на утреннюю мессу, и поэтому спускалась вниз с неохотой, стараясь напустить на себя несчастный вид. Но оказалось, что он хочет поделиться ошеломляющей новостью.

— Львы во Дворце синьории, — начал он. Я знала, разумеется, о чем идет речь — это был подарок городу от Лоренцо. Два льва в клетках символизировали мощь Флоренции. — Спустя столько времени один расправился с другим. Это неспроста, Лиза. Все это знаки, знамения.

Наступил вечер 8 апреля. Я разделась и легла, но так и не смогла сомкнуть глаза, вертелась, пока сонная Дзалумма не начала ворчать.

Тут я услышала грохот кареты, остановившейся позади нашего дома. Набросив сорочку, я кинулась в коридор и выглянула в окно. Возница спускался вниз. Мне удалось разглядеть только очертания лошадей и человека в свете зажженного факела, который он держал над головой. Его быстрые движения и сгорбленные плечи говорили, что поручение у него срочное и не слишком приятное.

Он направился в лоджию. Я повернулась и, быстро взлетев на верхнюю площадку лестницы, внимательно прислушалась. Гонец принялся барабанить в дверь, выкрикивая имя моего отца. Началась суматоха, зашаркали сонные слуги, и в конце концов гонца впустили в дом.

Прошло еще немного времени, и до меня донесся строгий голос отца и тихие, неразборчивые ответы посыльного. Когда на лестнице раздались торопливые шаги отца, я успела завернуться в шаль. Я вышла на лестницу без свечи, и поэтому он вздрогнул, увидев меня. Свеча в руке отца как-то по-особому зловеще освещала его лицо.

— Значит, ты все-таки проснулась. Уже слышала?

— Нет.

— Одевайся, и побыстрее. Захвати с собой плащ, тот, что с капюшоном.

Ничего, не понимая, я вернулась в свою спальню и растолкала Дзалумму. Она была сонной и ничего не поняла из моего сбивчивого объяснения, но все-таки помогла мне натянуть платье.

Я спустилась вниз, где меня ждал отец с горящей лампой.

— Что бы ты там от него ни услышала, — начал он и замолк, охваченный непонятным мне чувством. Придя в себя, он повторил: — Что бы ты там от него ни услышала, ты моя дочь, и я тебя люблю.

XXXII

Я промолчала, не зная, что ответить. Он повел меня во двор к поджидавшей карете. Заметив на дверце кареты герб с шарами, я резко остановилась. Джулиано? Но это невозможно — отец никогда бы не отдал меня ему с такой безропотной покорностью.

Отец помог мне сесть в экипаж, закрыл дверцу и потянулся сквозь окошко к моей руке. Казалось, он раздумывает, не поехать ли вместе со мной. Наконец он произнес:

— Будь осторожна. Постарайся, чтобы тебя никто не видел, и ни с кем не заговаривай. И ни с кем не делись тем, что увидишь или услышишь. — С этими словами он отступил назад и махнул вознице, чтобы тот ехал.

Столь поздний час притупил мою способность ясно мыслить, но к тому времени, когда карета загрохотала по плитам Старого моста, я поняла, куда меня вызвали.

Путь был более долгим, чем я ожидала. Мы держали путь не к дворцу Медичи, а за город и ехали целый час. Наконец, миновав черные силуэты деревьев, мы оказались на дорожке, посыпанной гравием. Прошло несколько минут, и возница остановил лошадей у дома, перед которым расстилался квадрат регулярного сада.

Несмотря на поздний час, все окна в доме светились золотыми огнями, здесь никто не спал.

Стража, охранявшая вход в виллу, покинула свои посты и сидела тут же, неподалеку, рядом с зажженными факелами. Люди тихо разговаривали. Когда возница помог мне выйти из экипажа, со стороны какого-то из охранников донеслись всхлипывания. Его товарищи зашикали на него, а один из них поспешил открыть передо мною дверь.

В огромном зале невообразимой красоты меня встретила молоденькая служанка.

— Как он? — спросила я, следуя за ней быстрым шагом по коридору.

— Умирает, мадонна. Врачи не надеются, что он доживет до утра.

Сердце пронзила боль от этого известия, я прониклась сочувствием к Джулиано и его семье. Произведения искусства, мимо которых я теперь проходила, — картины, поражавшие буйством красок, изящные скульптуры, отделанные золотом, — казались жестокими.

Мы подошли к двери спальни Лоренцо, но она оказалась запертой. Комната перед спальней, как и кабинет во дворце на виа Ларга, была заполнена тщательно отобранными украшениями, кубками и золотыми геммами. В комнате сидела жена Пьеро, мадонна Альфонсина, — нескладная в своей беременности, некрасивая, несмотря на изумительные медно-золотистые кудри. Поверх простой сорочки она накинула на плечи шаль. Рядом с ней я увидела Микеланджело, он поддерживал свою огромную голову руками и даже не поднял глаз при моем появлении.

Альфонсина, однако, злобно зыркнула в мою сторону, когда я присела в поклоне и представилась. Она, вероятно, приняла на себя роль хозяйки, и теперь в ее поведении улавливалось больше волнения, чем скорби. От меня она презрительно отвернулась. Взгляд у нее был сухой и злой — складывалось впечатление, что она рассержена на свекра за то, что он доставляет ей столько неудобств.

В дверях стоял старый философ Марсилио Фичино, видимо исполнявший роль посредника.

— Мадонна Лиза, — любезно заговорил он, с трудом сдерживая слезы. — Я рад снова видеть вас, хотя меня печалит, что наша встреча должна состояться при таких обстоятельствах.

Он протянул ко мне руку, собираясь сопроводить во внутренние покои, но нас прервали крики, эхом разнесшиеся по коридору, а потом быстро приближающиеся шаги. Я обернулась и увидела, что к нам идет Джованни Пико и ведет с собою Савонаролу, за ними следовали Пьеро и Джованни де Медичи.

Пьеро раскраснелся, по его лицу текли слезы.

— Ты предал нас, приведя его сюда! — кричал он. — Почему бы тебе просто не ударить нас или не плюнуть в нашу сторону в такие скорбные минуты? Это было бы гораздо милосерднее, чем то, что ты сделал!

Его брат, Джованни, возмущенно ему вторил:

— Какое неуважение! Отойди от него сейчас же, или я позову стражу!

Пико и Савонарола приблизились к Марсилио Фичино, стоявшему у закрытых дверей спальни. Тут поднялась Альфонсина и, не замечая, что ее шаль соскользнула с плеч, наградила Пико такой пощечиной, что у него подогнулись ноги и он отшатнулся назад.

— Предатель! — пронзительно завопила она. — Ты насмехаешься над нами, приведя под нашу крышу эту обезьяну, да еще в такое время! Вон отсюда! Убирайтесь оба!

Микеланджело наблюдал за происходящим беспомощным взглядом ребенка. Он не кинулся на защиту Альфонсины, но и за своего пророка тоже не заступился. Марсилио, заламывая руки, пробормотал:

— Мадонна, вам нельзя волноваться.

Пико не ожидал такого враждебного отпора; видимо, надеялся на более любезный прием.

— Мадонна Альфонсина, я не хочу причинять вашей семье боль… Но я должен поступить так, как велит мне Господь.

Савонарола продолжал молчать, глубоко задумавшись, но его напряженная поза выдавала, что ему не по себе.

Дверь в спальню распахнулась, и все повернулись, словно ожидая слова оракула.

На пороге стоял мой Джулиано, неодобрительно хмурясь.

— А ну тихо все! — За то время, что мы с ним не виделись, он, казалось, стал старше. Ему не было еще и пятнадцати, кожа и волосы сохранили блеск юности, но глаза и осанка были как у мужчины, уставшего от груза забот. — Что здесь происходит?

Не успел он договорить, как заметил Савонаролу. В его взгляде на секунду промелькнуло презрение, но тут же исчезло, сменившись необычной для него настороженностью. В тоне юноши сквозила озабоченность, хотя он старался говорить мягко.

— Обращаюсь ко всем. Пожалуйста, помните, что отец пока нас слышит. Мы несем ответственность перед человеком, который всю жизнь отвечал за нас, и должны дать ему напоследок покой. Давайте не будем больше огорчать его.

Метнув яростный взгляд на Пико и его спутника, Альфонсина подобрала с полу шаль и набросила себе на плечи. Джулиано обратил на нее внимание и повернулся к брату.

— Пьеро, — сказал он, как ни в чем не бывало, — у твоей жены целый день не было ни крошки во рту. Не мог бы ты проводить ее и устроить так, чтобы она хотя бы немного поела? Отец был бы счастлив, знать, что о ней заботятся…

Пьеро позабыл о своем гневе. Кивнув, он обнял Альфонсину за плечи. Она ласково взглянула на мужа. Было видно, что они любят друг друга. Я видела, как Джулиано слегка переменился в лице: он был тронут, доволен и испытывал огромное облегчение, что эти двое теперь позаботятся друг о друге.

Затем Джулиано обратился к другому брату, кардиналу:

— Дорогой брат, ты завершил приготовления?

Неопрятный толстяк покачал головой. Как и Джулиано, он не плакал. Но его сдержанность, казалось, была врожденной чертой характера, а не желанием избавить других от боли. Он заговорил деловым тоном:

— Как провести службу, мне пока до конца не ясно. Не знаю, право, каким гимном ее открыть… — В его голосе послышалось легкое раздражение. — Отец не удосужился, как следует все продумать, выбрав только отрывок из Евангелия и один гимн. Такие вещи нужно тщательно обдумывать заранее, иначе служба не произведет должного впечатления.

Когда Джулиано заговорил, стало ясно, что заранее он речи не готовил, в его словах чувствовалась искренность и непосредственность.

— Мы полностью доверимся твоему выбору, хотя времени у нас почти нет. Остается только молиться. — Он вздохнул. — Братья, ступайте и сделайте все, что можно. Вы знаете, что за вами пошлют, если отцу станет хуже. А теперь позвольте мне заняться нашими нежданными гостями.

Альфонсина и оба брата презрительно прошествовали мимо Пико и Савонаролы. Когда они отошли на почтительное расстояние, Джулиано заговорил с Микеланджело, обращаясь к нему как к любимому ребенку:

— Брат мой, Микеланджело, ты сегодня ел?

Тот поднял свою огромную голову и уставился на Джулиано темными глазами, в которых читалась мука.

— Я не буду есть. Не могу. До тех пор, пока он страдает.

— Тебе не станет легче на душе, если ты помолишься?

Молодой скульптор покачал головой.

— Я там, где хочу быть. Я не похож на других, Джулиано, обо мне можешь не беспокоиться.

Словно в подтверждение сказанного он сел прямо и сложил руки на коленях, стараясь всем своим видом выразить спокойствие. Джулиано скептически скривил губы, но больше не трогал молодого человека.

Затем он повернулся и обратился к Пико и монаху:

— Прошу вас, присаживайтесь. Я спрошу у отца, хватит ли у него сил принять вас. Но сначала я должен поговорить с другом. — Он выждал паузу. — Любезный Марсилио, не позаботитесь ли вы о мессере Джованни и фра Джироламо? Они проделали долгий путь, и, возможно, им нужно подкрепить силы. Предложите им еды и питья.

Наконец он взял меня за руку и повел в спальню. Как только мы ступили через порог, он сразу закрыл за нами дверь, и несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга, но радости при этом не испытывали. Лицо его ничего не выражало, взгляд был напряженный.

— Как хорошо, что вы приехали по зову отца, — произнес он сдержанно, словно обращался к незнакомке. — Я должен извиниться за то, что не смог прийти к храму…

— Не стоит об этом говорить, — перебила его я. — Мне жаль, очень жаль. Ваш отец хороший человек, и вы тоже. — Я хотела, было взять его за руку, но он отстранился.

— Не могу… — Он осекся. — Между нами ничего не изменилось, Лиза. Уверен, вы понимаете. Но мне сейчас нужно быть сильным, а любое проявление нежности делает это трудным… Это ради отца, вы ведь понимаете?

— Понимаю. Но почему он прислал за мной? — Вопрос, видимо, озадачил Джулиано.

— Вы нравитесь ему. Он всегда так поступал. Вы ведь знаете, что он воспитал Микеланджело как собственного сына? Увидел его однажды у нас в саду, когда тот рисовал фавна. Отец сразу распознал в нем талант. Должно быть, и в вас он разглядел что-то такое незаурядное.

Джулиано повел меня в комнату, где на огромной кровати, укрытой мехами и бархатными покрывалами, сидел в подушках Лоренцо. Он смотрел куда-то в пространство неподвижным, отсутствующим взглядом, а когда я приблизилась к кровати, тупо уставился на меня, не узнавая. В комнате стояло зловоние.

Неподалеку на стуле сидел какой-то человек, рядом с ним на столике я разглядела кубок, ступку с пестиком и драгоценные камни.

— Отцовский лекарь. — Джулиано повел в его сторону рукой. — Пьер Леоне, мадонна Лиза Герардини.

Лекарь лишь коротко кивнул, не произнеся ни слова. Лицо его было усталым, да и весь облик выдавал утомление и беспомощность.

— Остальные…— Лоренцо.

Я поняла, что у него ослабло зрение, поэтому он меня не узнал.

Джулиано опустился на стул рядом с кроватью.

— О них хорошо позаботились, отец, — медленно и четко произнес он жизнерадостным голосом. — Не беспокойся о них. Пьеро сейчас кормит Альфонсину, Джованни занят приготовлениями к службе, а Микеланджело…— он умолк, придумывая добрую ложь, — молится в часовне.

Лоренцо что-то пробормотал.

— Да, я только что видел его, — ответил Джулиано. — Молитва очень утешает. Пожалуйста, не тревожься.

— Хороший мальчик, — прохрипел Лоренцо. Он поднял с огромным усилием руку на несколько дюймов и слепо повел ею; его сын поймал руку и близко наклонился к больному. — Мой хороший мальчик… А кто же утешает тебя?

— Я пошел в тебя, отец, — пошутил Джулиано. — Меня тоже не нужно утешать. — Тут он заговорил громче. — К тебе гостья. Лиза ди Антонио Герардини. Ты посылал за ней.

Я подошла так близко, что стукнулась коленом о край кровати.

— Приданое, — прошептал больной, от его дыхания несло могилой.

— Да, отец. — Джулиано еще ниже склонился к отцу и улыбнулся, а Лоренцо, сумевший разглядеть улыбку сына, едва заметно приподнял углы губ в ответ.

— Ты единственный, — прошептал он. — Совсем как мой брат. Такой хороший.

— Но до тебя мне далеко, отец. Мне никогда не стать таким, как ты. — Джулиано помолчал, затем повернул лицо ко мне и сказал, снова четко произнося слова, чтобы Лоренцо все понял: — Отец желает сообщить вам, что отдал распоряжения относительно вашего приданого.

Лоренцо захрипел, стараясь глотнуть воздуха. Джулиано и лекарь поспешили наклонить его вперед, что, видимо, принесло ему облегчение. Когда он пришел в себя, то кивнул сыну и прошептал какое-то слово, которого я не разобрала. Джулиано тихо рассмеялся.

— Принц, — произнес он, и, несмотря на наигранную беспечность, голос его дрогнул, когда он, взглянув на меня, добавил: — Денег столько, что вы можете выйти за принца, если пожелаете.

Я улыбнулась на всякий случай, вдруг Лоренцо все-таки мог что-то разглядеть — но мой взгляд был прикован к Джулиано.

— Значит, вы еще не выбрали мне партию? — Лоренцо не услышал, но у его сына был готов ответ.

— Нет, отец пока не сделал выбора. Это он поручил мне.

Я прижалась к кровати и наклонилась к умирающему.

— Мессер Лоренцо. — Я заговорила погромче. — Вы меня слышите?

Веки его дрогнули, он прошептал короткий ответ, еле ворочая распухшим языком. Я ничего не поняла. Джулиано посмотрел на меня.

— Он слышит вас.

Тогда я набралась смелости, взяла руку больного, вялую, исхудавшую, искореженную болезнью, и прижала ее к губам с искренней любовью и почтением. Лоренцо понял, что происходит; его глаза, налитые кровью, засветились теплотой и нежностью.

— Вы были так добры ко мне, дочери торговца шерстью. Вы щедро одаривали многих людей. Вы всем нам подарили, мессер Лоренцо, красоту, искусство — мы у вас в неоплатном долгу.

В его глазах проступили слезы, он тихо застонал.

Я не поняла, было ли это признаком боли или охвативших его чувств, и посмотрела на Джулиано, молча спрашивая, не нужен ли доктор, но он покачал головой.

— Что мне сделать, чтобы доказать свою благодарность? — продолжила я. — Могу ли я хоть немного уменьшить ваши страдания?

Лоренцо снова зашептал, на этот раз я поняла его по движению губ, а Джулиано эхом повторил за ним:

— Помолись…

— Обязательно. Я буду молиться за вас каждый день своей жизни. — Помолчав, я сжала руку Лоренцо, прежде чем ее отпустить. — Только скажите, почему вы проявили ко мне такую благосклонность?

Он очень старался четко выговаривать слова, чтобы я услышала их от него самого, а не от посредника.

— Потому что я люблю вас, дитя мое.

Его слова меня перепугали. Я даже подумала, уж не бредит ли Лоренцо в предсмертной агонии. Наверное, он сам не до конца понимал, что говорит. В то же время я поняла, что это так и есть. Я почувствовала расположение к Великолепному с первой секунды, как его увидела; я сразу признала в нем дорогого друга. Поэтому теперь ответила с абсолютной искренностью:

— И я люблю вас.

Джулиано отвернулся, чтобы отец не видел, каких усилий ему стоит держаться. Лоренцо, с обожанием глядя на сына, ласково похлопал его по плечу слабеющей рукой.

— Утешьте его…

— Обязательно, — громко сказала я. Потом он произнес нечто не совсем понятное:

— Попросите Леонардо…

С тихим стоном он уронил руку, совсем обессилев. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, где он рассматривал то, что оставалось невидимым для нас, потом он сомкнул веки и скорбно поморщился. Его голос по-прежнему оставался негромким, но волнение так укрепило больного, что теперь я смогла разобрать каждое слово.

— Третий человек. Я тебя подвел… Как же я могу уйти? А теперь еще Леонардо… Он и девушка…

«Бред умирающего», — подумала я, но Джулиано сразу повернулся к отцу, глаза его были прищурены. Он отлично понял, что имел в виду Лоренцо, и это его встревожило. Стараясь утешить отца, он опустил руку ему на плечо.

— Не волнуйся, отец. — Он тщательно подбирал слова. — Не беспокойся. Я обо всем позабочусь.

Лоренцо пробормотал что-то в ответ. Мне показалось, будто он сказал: «Как я могу пойти к нему, когда я его подвел? » Он слабо задергал руками и ногами.

Джулиано взглянул на меня и сказал:

— Ему сейчас нужно немного отдохнуть.

— До свидания, мессер Лоренцо, — громко произнесла я.

Он, видимо, не расслышал. Голова перекатилась набок, глаза были устремлены куда-то в прошлое.

Я отошла от кровати. Джулиано вместе со мной двинулся к двери, маленький простенок у которой отчасти позволил нам укрыться от всех.

Я не знала, как теперь проститься с ним. Мне хотелось признаться, что до этой минуты я была просто глупой девчонкой, увлекшейся юношей из высшего общества, который писал замечательные письма. Я же решила, что влюблена, только оттого, что стремилась всей душой к красоте и искусству и жаждала вырваться из отцовского дома, полного несчастий.

Мне хотелось признаться, что теперь он действительно завладел моим сердцем — я любила его настоящей любовью, как брата, родственника. И меня поражало и даже пугало, что я привлекла внимание такого сильного человека, способного в то же время на сострадание.

Я не стала ничего ему говорить, боясь, что он расплачется. Но, повинуясь внезапному порыву, обняла его перед уходом. Мы стояли, обнявшись, не говоря ни слова, и в этом жесте слились любовь и горе.

Джулиано открыл дверь и, передав меня на попечение Марсилио Фичино, снова закрыл. Меня проводили к карете. Ночь была ясной и холодной. Я высунулась из окна и принялась рассматривать звезды, слишком взбудораженная, чтобы заплакать.

Когда я вернулась домой, отец сидел в большом зале, неподвижно уставившись в камин, пламя отбрасывало коралловые отблески на его лицо, на котором застыла гримаса страдания. Когда я проходила мимо, он вскочил и подошел ко мне, всем своим видом выражая вопрос.

— Он завещал мне большое приданое, — бросила я на ходу.

Отец не сводил с меня пытливых глаз.

— Что еще он сказал?

Я засомневалась, но потом решила быть честной.

— Сказал, что любит меня. И что Джулиано — хороший сын. Его сознание слабело, и он произнес несколько слов, лишенных какого-то смысла. Вот и все.

Во взгляде отца я прочла невыраженное горе. Он опустил голову. «Ему на самом деле плохо, — подумала я. — Он действительно переживает…»

Но тут отец резко вскинул голову.

— Кто там был? Тебя видели?

— Ну, во-первых, Лоренцо. Джулиано. Пьеро, его жена и Джованни… а еще Микеланджело… — Я шагнула в сторону. Мне не хотелось перечислять события этой ночи. Но потом, подумав, я добавила: — Пико привел Савонаролу. Семейство очень расстроилось.

— Пико! — воскликнул он и тут же порывисто спросил: — А Доменико с ним был?

— Нет. Я все расскажу, только в другой раз. Прошу тебя.

Я была очень измотана. Приподняв край юбки, я начала подниматься по лестнице, а отец так и остался стоять, наблюдая за каждым моим шагом.

Поднявшись к себе, я увидела, что Дзалумма спит. Чтобы не будить ее, я не стала раздеваться, а, прислонившись к подоконнику, опять полюбовалась на звезды. Я знала, что они светят и на виллу в Кастелло, и мне казалось, что, глядя на звезды, я каким-то образом связываюсь с теми, кто сейчас бодрствует у постели больного.

Так я простояла, наверное, с час, когда увидела в небе вспышку, которая начала перемещаться по темному фону, оставляя за собой огненный хвост.

«Знаки, — вспомнила я слова отца. — Знаки и знамения».

Я улеглась на постель одетая, но не заснула. Небо едва начало светлеть, когда я услышала звон колоколов.

XXXIII

Гроб с Лоренцо выставили в церкви, где был похоронен его брат. Вся Флоренция оплакивала его, даже те, кто еще совсем недавно соглашался с Савонаролой, что Великолепный — язычник и грешник и что Бог скоро его покарает. Даже мой отец рыдал.

— Лоренцо в юности отличался диким нравом, — сказал он, — и натворил много плохого. Но с возрастом он стал добрее.

В наш дом явился Джованни Пико, решил обсудить потерю, словно то известие, которое я накануне сообщила отцу, не имело никакого значения. Я не единственная наблюдала комету в ту ночь; слуги на вилле в Кастелло тоже ее видели.

— Сэр Лоренцо на смертном одре принял Савонаролу, и тот очень его утешил, — рассказывал Пико, промокая глаза. Отец щедро поил его вином, поэтому язык у гостя заплетался. Меня удивило, что он так горюет по поводу кончины Лоренцо. — Я верю, он искренне раскаялся в своих грехах, ведь он несколько раз поцеловал драгоценный крест и помолился с фра Джироламо.

Савонарола в тот день не читал проповедь. Горожане, которые еще совсем недавно толпились на ступенях Сан-Лоренцо, чтобы послушать главного проповедника Флоренции, теперь терпеливо ждали, чтобы в последний раз взглянуть на ее величайшего покровителя. Даже влияние Пико не спасло нас от многочасового ожидания в толпе.

В церковь мы попали только днем. Возле алтаря в простом деревянном гробу, поставленном на возвышении, лежал Лоренцо. Он был одет в простые белые одежды, руки сложены на груди — кто-то постарался сделать все так аккуратно, что даже шишковатые пальцы не казались искореженными. С прикрытыми веками и легкой улыбкой на устах он больше не чувствовал боли, не знал гнета забот.

Я поискала глазами Джулиано — он стоял недалеко от гроба рядом со своим братом Пьеро и охранником. Позади него я увидела изможденного Микеланджело и художника из Винчи, необычно торжественного и важного.

Вид Леонардо не придал мне ни надежды, ни радости: все мои мысли были только о Джулиано, и я упорно смотрела на него, пока, наконец, наши взгляды не встретились. Он устал от рыданий, и теперь слез у него не осталось. Держался Джулиано спокойно, но по его ссутуленным плечам угадывалось горе.

Когда он меня заметил, глаза его блеснули. Подчиняясь приличиям, мы не могли с ним заговорить или даже поздороваться кивком, но в то мгновение я узнала все, что хотела знать. Все было так, как я думала: мы с ним не обсуждали тот факт, что отец поручил ему выбрать мне мужа, но он не забыл об этом.

Мне оставалось только терпеливо ждать.

На следующее утро я, как обычно, отправилась с Дзалуммой на мессу в Санто-Спирито. После окончания службы мы вышли на ласковое весеннее солнце. Дзалумма замешкалась, пропуская людей.

— Не знаю, позволят ли мне навестить мадонну Лукрецию, — сказала она.

Я не сразу ответила. Я не ходила к маминой могиле — рана была еще слишком свежей.

— Делай, как знаешь, — наконец сказала я. — Я останусь здесь, на ступеньках.

— Неужели не пойдешь? — спросила Дзалумма с несвойственной ей тоской.

Я отвернулась и упрямо уставилась на ольховые деревья, гнущиеся на ветру. И только услышав ее удаляющиеся шаги, расслабилась.

Я осталась одна, греясь на солнышке и стараясь не думать о маме. Не прошло и минуты, как до меня донеслись голоса. Один принадлежал Дзалумме, а другой, мужской, тоже показался мне знакомым.

Я обернулась. Неподалеку, в минуте ходьбы от меня, среди склепов и могильных камней, статуй и зарослей роз стояла Дзалумма и разговаривала с Леонардо. Я увидела его профиль и деревянную доску в одной руке. Из-под красной шапочки на макушке вились волосы до самых плеч, но бороду он укоротил, придав ей аккуратную форму. Он, видимо, почувствовал мой взгляд, потому что обернулся и широко заулыбался, а потом отвесил низкий поклон.

Я слегка кивнула и осталась на месте, пока он подходил ко мне. Дзалумма держалась чуть поодаль, украдкой бросая на меня взгляды с видом заговорщицы. Значит, она знала о его замысле.

— Мадонна Лиза, — наконец произнес Леонардо. Он улыбался, но тон его был мрачный, ведь вся Флоренция скорбела. — Прошу простить меня за то, что прерываю ваши раздумья.

— Не стоит извиняться. Я рада вас видеть.

— Я тоже рад вас видеть. Я выехал из Милана сразу, как только услышал о плохом самочувствии Великолепного, но, к сожалению, опоздал. Сейчас я остановился во дворце Медичи. Случайно узнал, что вы будете здесь сегодня. Надеюсь, вы не сочтете мое поведение необдуманным, учитывая печальные обстоятельства… Быть может, мне даже удастся убедить вас немного попозировать мне.

— Но мессера Лоренцо больше нет, — выпалила я не подумав. — Значит, и заказа не существует.

Ответ его был быстр и решителен.

— Мне заплатили заранее. — Я вздохнула.

— Не думаю, что отец позволит. Он считает искусство глупостью. Он последователь Савонаролы.

Леонардо помолчал немного.

— Ваш отец сейчас здесь?

Я посмотрела на доску в его руке. К ней был прикреплен чистый лист бумаги, а к поясу Леонардо привесил объемистый кисет. Я провела рукой по волосам, юбкам.

— Вы намерены рисовать меня прямо сейчас?

В уголках его глаз собрались морщинки — видимо, мой вопрос позабавил художника.

— Вы совершенство, именно такая, какая есть. — Я начала паниковать.

— Но я не могу здесь долго оставаться. Я должна побывать на мессе, а потом сразу вернуться домой. Если я опоздаю, слуги удивятся, куда это я запропастилась, и донесут отцу, когда тот вернется домой.

— Мы отдаем дань уважения твоей матери, — громко заявила Дзалумма.

Я бросила взгляд в ее сторону.

Леонардо к тому времени достал из кисета кусочек древесного угля, привязанного к небольшой гладкой палочке.

— Я помню, что посылал вам вариант, написанный на основе того эскиза, что набросал в тот вечер во дворе у Медичи. Но я им недоволен.

— Недовольны!

— Сходство, безусловно, есть, но я хочу добиться… чего-то большего. Я не очень хорошо выражаю свои мысли словами, но если вы просто доверитесь мне… и присядете всего на несколько минут, не больше…

Я никоим образом не хочу навлекать на вас гнев мессера Антонио. Ваша служанка последит за временем.

Я сдалась. Он отвел меня немного в сторону от кладбища, под дерево, где лежал огромный валун. Я присела, Леонардо попросил меня слегка повернуться и снова, как в тот раз, бросить на него взгляд через плечо, так чтобы мое лицо было повернуто к нему на три четверти.

Он взял в руки уголек, сделанный, как он объяснил, из кусочка ивы, который поджаривали в печи, и начал рисовать с удивительной скоростью.

Помолчав минуту или две, я спросила:

— И как же вы запомнили с такой легкостью черты моего лица, хотя мы виделись всего лишь раз? Тот первый набросок был весьма приблизителен. И все же рисунок, который вы прислали… Вы запомнили все до мельчайших подробностей.

Леонардо не отвлекался от работы и отвечал рассеянно:

— Память можно натренировать. Если мне нужно запомнить лицо, я изучаю его очень внимательно, а затем ночью, когда лежу без сна, припоминаю каждую черточку, одну за другой.

Я бы ни за что не запомнила их так детально!

— Это очень просто, в самом деле. Возьмем, к примеру, носы: существует всего десять типов профилей.

— Десять типов! — Я хохотнула.

Он в ответ слегка приподнял бровь, и я сразу подавила улыбку и попыталась, расслабив лицо, придать ему прежнее выражение.

— Десять типов профилей: прямой, заостренный, орлиный, плоский, округлый, выступающий в верхней половине или в нижней. Если запомнить эти типы наизусть, то у вас будет целый реестр, откуда можно черпать по мере необходимости.

— Поразительно.

— Кроме того, существуют, разумеется, одиннадцать разных типов носов, если смотреть на них анфас. Ровные носы, утолщенные в середине, или утолщенные на переносице, или с утолщенным кончиком… Но вам, наверное, это скучно.

— Вовсе нет. А как же ноздри?

— Они составляют отдельную категорию, мадонна. — Я едва сумела подавить улыбку. Немного погодя я заговорила о том, что меня волновало сильнее.

— Вы сейчас живете во дворце Медичи. Значит, вы очень близки этому семейству.

— Настолько, насколько позволено чужаку.

— А как поживают… его сыновья?

Над переносицей Леонардо появилась легкая морщинка.

— Джованни, как всегда, превосходно. Мир может рухнуть — а ему все равно. Что касается Пьеро… По-моему, он только сейчас понял всю серьезность ситуации. Ему годами твердили со всех сторон, что однажды, когда отец уйдет из жизни, он займет его место. Теперь это для него стало реальностью.

— А Джулиано? — излишне поспешно поинтересовалась я.

Леонардо слегка потупился, и на его губах появилась едва заметная печальная улыбка.

— Джулиано скорбит. Для Лоренцо не было никого дороже, чем он.

— Джулиано прекрасный человек.

Лицо художника смягчилось, и он замер на секунду, перестав рисовать.

— Это так, — заговорил он оживленно, — Джулиано был очень доволен, когда услышал, что я хочу выполнить заказ.

— Вот как?

Леонардо улыбнулся, заметив мое волнение, которое я не сумела скрыть.

— Да. Мне кажется, он очень ценит вашу дружбу. — Я раскраснелась, не в силах вымолвить ни слова.

— Отлично! — сказал он, и уголек в его руке вновь запорхал над листом бумаги. — Продолжайте думать об этом. Вот так…

Я сидела в тревожном молчании. Он долго смотрел на меня и рисовал, потом снова смотрел… Видимо, ему в голову пришла какая-то тревожная мысль, потому что он вспыхнул и потупился. Потом устремил невидящий взгляд на рисунок.

Но он все-таки что-то разглядел. Разглядел во мне. И это не давало ему покоя. Он тщательно избегал смотреть на меня, боясь, что его взгляд выдаст тайну. В конце концов, он взял себя в руки и продолжил рисовать, пока Дзалумма не сказала:

— Пора.

Я поднялась и отряхнула юбки.

— Когда я снова вас увижу?

— Не знаю, — ответил художник. — Завтра я должен вернуться в Милан. Быть может, к следующей нашей встрече я подготовлю эскиз, который меня удовлетворит. Тогда перенесу его на доску и приступлю собственно к картине. — Он помрачнел. — Теперь, когда Лоренцо нет, для его сыновей наступают тяжелые времена. Если так пойдет и дальше, то считаться другом семьи Медичи будет довольно опасно. Если вы думаете заключить брак… — Он смутился оттого, что позволил себе сказать лишнее, и замолк.

Я нахмурилась и почувствовала, как щеки залил румянец. К чему он это сказал? Неужели подумал, что Джулиано меня интересует из личных корыстных целей, из соображений престижа?

— Мне пора, — сказала я и повернулась, чтобы уйти.

Но тут меня остановила одна мысль. Обернувшись, я решительно спросила:

— Почему вы хотите рисовать меня? — Теперь наступила его очередь волноваться.

— Мне казалось, я уже ответил на этот вопрос.

— Вы ведь взялись за это не из-за денег. Так зачем?

Он открыл, было, рот, чтобы ответить, но тут же передумал. А когда, наконец, подобрал слова, то произнес:

— Возможно, я делаю это для Джулиано. Возможно, для себя.

«Моя возлюбленная Лиза!

Я пишу Вам по двум причинам: во-первых, чтобы сообщить о своем намерении умолить брата Пьеро позволить мне просить Вашей руки у мессера Антонио. Разумеется, после того, как закончится траур.

А теперь я могу официально попросить у Вас прощения за то, что не смог появиться в назначенный час на нашем месте. Я знаю, как это, должно быть, Вас больно ранило и, возможно, даже заставило думать, будто Вы меня больше не интересуете. Все совсем не так, как раз наоборот.

Во-вторых, я должен Вас поблагодарить. Ваши слова отцу — обо всем хорошем, что он сделал для Флоренции и ее народа, — были полны сострадания и мудрости и глубоко тронули его. Никакая дочь не смогла бы быть добрее или так утешить его.

Очень немногие думали об истинных чувствах отца, хотя он даже на смертном одре думал только о других. Когда он понял, что умирает, то позвал самых дорогих своих друзей и сделал все, чтобы утешить их, вместо того чтобы позволить им утешить себя.

Он даже проявил любезность, разрешив Джованни Пико привести к нему в спальню фра Джироламо. Да простит меня Господь, но я ничего не могу с собой поделать — я ненавижу монаха, который злословил по поводу отца за его хорошие дела. Отец покровительствовал очень многим художникам, поддерживал Платоновскую академию, развлекал бедняков шествиями и цирками — по словам Савонаролы, все это язычество, за которое гореть отцу в аду, если он не раскается. Знай, я раньше, что он намерен высказать такие обвинения, я бы ни за что не позволил ему повидаться с отцом.

Уродливый, тщедушный человечек все время повторял свои чудовищные обвинения, заклиная отца: «Раскайся за всю кровь, пролитую тобой!»

В ответ отец повернулся лицом к стене. Только моя настойчивость и помощь нескольких стражников сумели избавить отца от присутствия монаха. Как он мог допустить такую жестокость — назвать убийцей моего отца, человека, который если и держал в руках оружие, то только для самозащиты?

Фра Джироламо повернулся ко мне и сказал: «Ты бы тоже поступил мудро, если бы раскаялся и упал на колени, ибо ваше высокомерие — твое и твоих братьев — все равно вскоре поставит вас на колени».

В эту минуту меня позвал отец, и я поспешил к нему. Он начал говорить несвязно. Все время задавал один и тот же вопрос: «Прошу тебя! Прошу, скажи, где он?» Я ответил, что не знаю, о ком он говорит, но если он назовет мне имя, я тут же приведу к нему этого человека, но он только стонал и повторял: «Джулиано, после стольких лет я тебя подвел!»

Вскоре отцу стало хуже, и врачи попытались дать ему еще одно снадобье, которое он не смог проглотить. Он забылся беспокойным сном, а когда очнулся, то уже не понимал, где находится, и совсем ослаб. Он много раз звал меня, но не утешился тем, что я рядом и держу его за руку. Все мои попытки успокоить отца были безуспешны. А потом он затих, и было слышно лишь, как он шумно дышит. Казалось, отец к чему-то прислушивался.

Спустя несколько минут он, видимо, услышал то, что хотел, потому что улыбнулся и прошептал с огромной радостью: «Джулиано, это ты. Слава Богу, ты доплыл до берега».

Очень скоро он отошел в мир иной.

И теперь меня терзает и не дает мне покоя одно подозрение. Я пришел к выводу, что лекарства, прописанные лекарем в последние несколько месяцев жизни отца, только ухудшили его состояние.

Полагаю, мой разум не затуманен горем. Я подозреваю, что существовал заговор с целью ускорить смерть отца, а может, даже вызвать ее. Я утвердился в своих выводах, узнав, что личный лекарь Медичи, Пьер Леоне, утонул в колодце, где и был найден после смерти отца. Все говорят, что это самоубийство, вызванное кончиной пациента.

В синьории провели специальное голосование, позволившее моему брату, Пьеро, возложить на себя обязанности отца, хотя ему всего двадцать. Сейчас Пьеро пребывает в сильном расстройстве и неуверенности, поэтому я не могу пока обращаться к нему по поводу женитьбы. В такое время я должен его поддерживать, а не отвлекать на посторонние дела.

Мое горе усугубляет то, что я не сумел поговорить с Вами на похоронах моего отца, и то, что так и не смог встретиться с Вами у Сан-Лоренцо.

Думаю, будет не лишним уничтожить это письмо; если у нас есть враги, мне бы не хотелось, чтобы Вы когда-нибудь стали для них мишенью.

Знайте, что я Вас люблю. Знайте, что при первой же возможности я обращусь к Пьеро.

Ваш навеки, Джулиано».

XXXIV

В течение следующих нескольких месяцев, когда весна уже перешла в лето, моя жизнь превратилась в мучительное ожидание. Леонардо как в воду канул — ни писем, ни этюдов. Но что хуже всего, я не получала вестей от Джулиано.

О его старшем брате, однако, сплетничали по всему городу. Пьеро уделял больше внимания развлечениям и женщинам, нежели дипломатии и политике. Давно было известно, как переживал его отец из-за того, что старшему сыну не хватало сообразительности, зато гордыни было не занимать. Особенно расстраивался Лоренцо из-за высокомерия Пьеро и был прав. После смерти Великолепного прошло всего несколько месяцев, а Пьеро умудрился настроить против себя двух ближайших отцовских советников и почти всех приоров. Дело усугубил тот факт, что его мать, Клариче, происходила из благородного и всесильного клана Орсини, которые называли себя принцами; к тому же Пьеро женился на Альфонсине Орсини из Неаполя. По этой причине его считали чужаком — на одну треть флорентийцем, на две трети самозваным принцем.

Савонарола искусно воспользовался этим фактом для своих проповедей, в которых призывал бедняков восстать против угнетателей, хотя при этом ни разу не назвал Пьеро по имени. Начали расти настроения против Медичи, впервые люди стали, открыто выражать свое недовольство семейством, причем не только на улицах, но даже и во дворцах.

Убитая горем, я не могла придумать больше ни одного предлога, чтобы избежать проповедей фра Джироламо. Я терпеливо высиживала на них, надеясь, что моя покорность смягчит отцовское сердце, и он не отвергнет Джулиано в качестве моего кавалера. Вот так и получилось, что дважды в день я ездила в Сан-Лоренцо и слушала яростные речи маленького доминиканца. В конце июля, когда умер Папа Иннокентий, Савонарола объявил это еще одним знаком гнева Божия; в середине августа, когда на трон Святого Петра поднялся новый Папа, Савонарола впал в ярость. Кардинал Родриго Борджиа, ставший теперь Папой Александром VI, осмелился поселиться в Ватикане вместе со своими незаконнорожденными отпрысками, Чезаре и Лукрецией. При этом он не стал, как большинство кардиналов и Пап до него, называть их племянниками; он бесстыдно настаивал на том, чтобы детей считали его законными наследниками. Кроме того, ходили слухи о блудницах в папском дворце, об оргиях и пьянстве. Это было еще одно доказательство, что Божий гнев неминуем.

Дзалумма сидела рядом со мной в церкви, но мысленно была где-то далеко. Мне было ясно, что она вовсе не размышляет над словами проповедника, как могло бы показаться; я знала, что воображение унесло ее куда-то далеко, возможно, в любимые горы, которые она покинула еще девочкой. Я тоже мечтала. Перед моим мысленным взором возникала вилла в Кастелло, все красивые вещи, собранные там, а иногда я вспоминала свою экскурсию по кабинету Великолепного и вновь любовалась блеском огромного рубина и гладкой халцедоновой чашей Клеопатры.

Эти воспоминания поддерживали меня, когда я слушала речи Савонаролы и когда по вечерам я садилась за стол с отцом и Джованни Пико, который пил вино, не зная меры, и часто принимался рыдать. Отец обычно уводил его в свой кабинет, и там они тихо разговаривали до глубокой ночи.

Наступила осень, затем зима и Новый год. Наконец Дзалумма тайком принесла мне письмо с печатью Медичи, я разорвала его, испытывая необузданную радость пополам с отчаянием.

«Мадонна Лиза», — так начиналось письмо, и эти два официальных слова разрушили мою надежду.

«Я не знаю, что делать. Пьеро упорно отказывается дать мне разрешение жениться на Вас. Он подыскивает мне невесту, которая упрочила бы положение семьи и его личный статус как отцовскогопреемника. Он думает только о политике, не принимая в расчет любовь. Мой брат кардинал Джованни настаивает, чтобы я женился на представительнице рода Орсини, и ни о чем другом даже слышать не хочет.

Я на это никогда не соглашусь. Пишу Вам об этом не для того, чтобы привести в уныние, а скорее что бы объяснить мое долгое молчание и заверить Вас в своих чувствах. Я готов заключить брак только с Вами и больше ни с кем. Невозможность видеть Вас не только не охладила моего желания, а, наоборот, распалила его. Я думаю день и ночь только о Вас, пытаясь найти способ, как нам быть вместе. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Скоро мы будем вместе, любовь моя, верьте.

Джулиано».

Я уронила письмо на колени и безутешно расплакалась. Я не верила ни в доброту Всевышнего, ни в безжалостное учение Савонаролы, ни в способность Джулиано избежать требований долга и положения. Я была всего лишь дочерью торговца шерстью, которой случайно заинтересовался Лоренцо и к которой его сын по глупости проникся чувствами — чувствами, безусловно проходящими со временем.

Мне хотелось сжечь письмо, разорвать его на тысячи кусочков, подбросить их в воздух и наблюдать, как они осядут, словно пыль.

Но я, хоть и была не слишком сообразительна, тщательно сложила листок и спрятала вместе с другими дорогими для меня вещами: медальоном Джулиано, медальоном с гербом Медичи и портретом Козимо, моим портретом, нарисованным Леонардо, его письмом и письмами Джулиано, включая то, которое он настоятельно просил меня сжечь.

XXXV

1493-й — год спустя после смерти Лоренцо, первый полный год правления Пьеро — прошел для меня во мраке. У меня начались месячные, и я делала все возможное, чтобы скрыть этот факт от отца, даже подкупала прачку, чтобы та не обмолвилась о пятнах на простынях. Но все равно отец начал заговаривать о потенциальных женихах. По его словам, он сдержал обещание, данное моей матери, и не его вина, что Лоренцо умер, так и не успев высказать свое мнение о моем браке. А доверить мою судьбу этому болвану Пьеро, разумеется, никак нельзя — он уже не раз доказал свою полную бесполезность в качестве главного свата Флоренции, позволив заключить нескольких союзов, вызвавших неодобрение знатных семейств. Нет, мой отец желал видеть рядом со мною известного человека, занимающего видное положение во флорентийском обществе и в то же время набожного. Со временем именно такому человеку он собирался отдать меня в жены.

К счастью, я была все еще очень молода, и у отца дальше слов дело не шло. Несмотря на наши непростые взаимоотношения, я не сомневалась, что отец любит меня и сильно тоскует по моей маме. Я была его единственной связью с нею, и поэтому, как мне казалось, он не спешил со мной расстаться.

В тот год разговоры об ангельском Папе — божественном понтифике, избранном Богом, а не людьми, — слились еще с одной старинной легендой — о пришествии второго Карла Великого, который очистит церковь. А затем этот Карл Великий объединит весь христианский мир под духовное начало ангельского Папы.

Дело усугублялось тем, что на французском престоле восседал Карл, который прислушивался к подобным легендам, принимая их близко к сердцу. К тому же он имел виды на Неаполь, решив, что это южное княжество у моря по праву принадлежит ему. В конце концов, оно ведь было вырвано у французского престола всего лишь предыдущим поколением, отцом короля Фердинанда, Альфонсом Великодушным. В городе до сих пор проживали бароны, верные французскому престолу, которые с радостью достали бы из ножен мечи, чтобы поддержать их истинного правителя, Карла.

Савонарола ухватился за эти идеи, примешав к ним собственные святые видения. Он был достаточно прозорлив, чтобы ни разу не высказаться прямо, мол, он и есть ангельский Папа, зато фра Джироламо начал молиться, чтобы Карл завладел карающим мечом Господа. По его словам, Карл накажет Италию и поставит ее на колени, и все верные христиане встретят его с распростертыми объятиями.

Возможно, Савонароле и его самым преданным последователям действительно не терпелось увидеть вторжение в Италию короля-чужестранца, но всех, кого я знала, эта мысль приводила в уныние. Над нами нависла неминуемая беда. К концу года каждый флорентиец уже знал о планах Карла захватить Неаполь в июне.

— Всевышний, — вопил пророк во время одной из рождественских служб, — ты поступил с нами как разгневанный отец. Ты отвернулся от нас. Так поспеши же с наказанием, чтобы мы могли быстрее объединиться с Тобой!

Он говорил о ковчеге, куда войдут раскаявшиеся и найдут там защиту от небесной кары. И каждую речь заканчивал возгласом: «Cito! Cito!»[13] — подгоняя верующих искать убежища, пока еще не слишком поздно.

Но по прошествии года весна 1494-го принесла — по крайней мере, для меня — новую надежду. Я давно отчаялась когда-либо вновь увидеть Джулиано, но тут Дзалумма бросила мне на колени еще одно письмо с восковой печатью Медичи.

«Моя возлюбленная Лиза!

Возможно, сейчас ты убедишься, что я человек слова. Я не сдался, и вот результат: мой брат Пьеро наконец позволил мне просить твоей руки. Сердце мое ликует, и земля эта превратилась для меня в небесный рай.

Надеюсь, мое долгое молчание не заставило тебя усомниться в глубине моих чувств к тебе, и я молю Бога, чтобы и твои чувства ко мне не переменились. Но я должен предупредить тебя: мы, Медичи, уже давно знаем о растущем недовольстве нами и о несправедливых обвинениях Пьеро. Общественное мнение изменилось, и если твой отец и ты примете мое предложение, то должны сознавать, что войдете в семью, влияние которой идет на убыль. Пьеро пока уверен, что все наладится, но я опасаюсь другого исхода. Он получил письмо от послов Карла с требованием предоставить беспрепятственный проход через Тоскану французской армии в полном вооружении. Пьеро не может дать ясного ответа: положение обязывает его поддерживать Неаполь, да и Папа Александр только что издал буллу, где провозгласил правителем Калабрии Альфонса. Его святейшество также пригрозил лишить нашего брата Джованни кардинальских бенефиций, в случае если Пьеро не защитит Неаполь от вторжения Карла.

Тем не менее, закон требует, чтобы каждый член синьории поклялся никогда не поднимать оружия против Франции, к тому же Флоренция всегда в большой степени зависела от торговли с этой страной. Поэтому сейчас мой старший брат находится в тяжелейшей ситуации. Да и советников не отличает единодушие. Один говорит: «Покажите народу, что все хорошо», и вот мой брат прямо на улицах затевает игру в мяч, чтобы все горожане убедились, мол, жизнь протекает нормально. Каков же результат? Народ называет его олухом и ротозеем.

Невольно напрашивается мысль, что он стал жертвой чьих-то согласованных усилий опозорить и низвергнуть клан Медичи.

Поразмышляй над этим, любовь моя, прежде чем дать ответ. Напиши, не переменились ли ко мне твои чувства. Одно твое слово — и я сразу приду! Как только получу разрешение навестить твоего отца, я сразу сообщу тебе о дне и часе.

Считаю секунды до нашей встречи. Мое счастье теперь находится в твоих руках.

Каков бы ни был твой ответ, остаюсь навсегда преданный тебе,

Джулиано».

Я уронила письмо на колени и прижала ладони к горящим щекам. Дзалумме, которая, конечно, не отошла от меня ни на шаг, не терпелось узнать содержание письма. Я уставилась на нее и произнесла безжизненным от потрясения голосом:

— Он приедет сюда просить моей руки.

Мы долго глядели друг на друга широко открытыми глазами, а потом обнялись и захихикали, как девчонки.

XXXVI

Я немедля ответила Джулиано. Столь велика была моя надежда, что я даже не вспомнила, как бранил отец всех Медичи, как грозился выдать меня за благочестивого христианина. Я думала только об обещании Джулиано найти способ договориться с отцом. В конце концов, ведь он сын Великолепного, искушен в дипломатии и искусстве находить компромиссы. Я не сомневалась, что ему по силам добиться невозможного. А поскольку сама я совершенно не владела дипломатией — особенно если дело касалось отца, — мне пришлось прикусить язык и ни словом не обмолвиться о намерении Джулиано.

Наступил Великий пост. В первую пятницу весны Савонарола взошел на кафедру и сообщил о том, что «новый Кир» готовится пересечь Альпы, имея в виду не древнеперсидского царя, а, по всей вероятности, Карла, который будет вынужден штурмовать горы, совершая южный поход в Италию.

Если раньше прихожане взирали на фра Джироламо с благоговением, то теперь он стал для них полубогом, ведь именно он, по их мнению, еще два года тому назад предсказал «неприятности с Францией».

— Его ведет сам Господь, — заявил Савонарола, говоря о Карле. — Перед ним падут крепости, и ни одна армия не сможет оказать ему сопротивление. А тот, кто правит сейчас Флоренцией, поведет себя как пьяница — будет делать все наоборот. — Лягнув Пьеро, проповедник нацелился на Папу Борджиа: — Из-за тебя, о церковь, поднялась эта буря!

И он снова заговорил о ковчеге, где от потопа укроются только праведники, закончив проповедь ставшим уже привычным криком: «Cito!»

В это время король Карл перевел свой двор из Парижа на юг, в Лион, — в неудобной близости от Тосканы. Флорентийцев, всех до одного, охватила тревога, и те, кто ранее посмеивался над фра Джироламо, теперь начали прислушиваться к его словам.

За несколько недель до Пасхи серым, облачным утром мы с Дзалуммой вернулись с рынка раньше обычного. Накануне отец заявил, что на весь пост отказывается не только от мяса, но и от рыбы, а так как мы были обязаны присоединиться к нему в этом его благочестии, мне не пришлось заезжать ни к мяснику, ни к торговцу рыбой.

Когда наш экипаж завернул на задний двор, я увидела там еще одну карету, с гербом Медичи на дверце. Видимо, она простояла здесь недолго — красивые белые кони все еще тяжело дышали после поездки через реку. Возница, не покинувший своего поста, поприветствовал нас дружелюбной улыбкой.

— Господь нас помилуй! — произнесла Дзалумма. Я вышла из кареты и отдала распоряжения кучеру отнести покупки на кухню. Во мне сразу вспыхнул гнев на отца; было очевидно, что он назначил встречу с моим поклонником как раз на тот час, когда меня не будет дома. В то же самое время я была удивлена, что он вообще согласился поговорить с Джулиано. Во мне вновь затеплилась надежда, что мой нареченный способен убедить не только своего брата, но и моего отца.

Мой гнев перерос в ужас, когда я обратила внимание на собственный вид. Чтобы успокоить отца, я в последнее время ходила в очень простых темных платьях и даже начала по старинной традиции носить топазы, камень, который, по преданию, охлаждает пламя эроса и помогает девам сохранять чистоту. В тот день я выбрала закрытое платье из темно-коричневой шерсти, к которому очень подходило топазовое ожерелье — в нем я смотрелась как самая преданная «плакса». Вуаль из черного газа не смогла защитить волосы от сырости, и теперь из-под нее во все стороны выглядывали непослушные завитки.

Я схватила Дзалумму за руку.

— Ты должна найти способ подслушать их разговор! Ступай!

Подгонять ее не пришлось, она сразу пустилась чуть ли не бегом, а я пошла к дому медленно, стараясь соблюсти приличия.

Дверь в большой зал была открыта настежь — еще одно доказательство, что никто не ожидал моего появления.

До меня донесся спокойный, ровный голос отца, что сразу принесло облегчение, ведь я ожидала услышать враждебность. Когда я проходила мимо открытой двери, он взглянул на меня.

Если бы только я владела собою лучше, то, скорее всего, продолжила бы идти дальше, но я остановилась как вкопанная и принялась глазеть на Джулиано. Из уважения к моему отцу он оделся не по моде, в синюю шерсть без украшений и плащ настолько темно-синий, что казался почти черным. Я не видела его много месяцев, с того самого утра, когда хоронили Великолепного. С тех пор он сильно подрос и повзрослел: вытянулся, лицо похудело и заострилось, зато плечи и спина стали шире. Я с облегчением отметила, что отец принимал его по всем правилам, выставил перед гостем и вино, и угощение.

Джулиано тоже не сводил с меня глаз, и под его взглядом я даже перестала дышать.

— Лиза, — окликнул меня отец. В первую головокружительную секунду я подумала, что он сейчас пригласит меня присоединиться к ним, но он сказал: — Ступай к себе.

Я начала подниматься по лестнице на деревянных ногах. За моей спиной раздался голос Дзалуммы, спрашивавшей у отца, не принести ли еще вина. Сознание того, что верная рабыня послужит моими глазами и ушами, мало меня утешало. Я поднялась к себе, но успокоиться не могла, поэтому вскоре осмелилась выйти в коридор. Что в это время происходило внизу, я слышать не могла — голоса звучали слишком тихо, — поэтому я беспомощно уставилась в окно на карету и чудесных коней.

«Тихие голоса — хороший знак», — твердила я себе. Джулиано, одаренный дипломат, все-таки нашел способ урезонить отца.

Так я промучилась несколько минут, прежде чем, наконец, увидела Джулиано: он появился из лоджии и пересек двор, направляясь к своей карете. Я распахнула окно и окликнула его.

Он обернулся и посмотрел на меня. Говорить что-то было бесполезно — я бы все равно не услышала, но мне хватило и одного взгляда, чтобы все понять.

Джулиано был расстроен. И все же он протянул ко мне руку, а потом прижал ее к сердцу.

И тогда я совершила невообразимый, неслыханный поступок: подхватив руками юбки, бросилась сломя голову вниз по лестнице, вознамерившись остановить Джулиано, уехать в его карете вместе с ним, покинуть дом, где родилась.

Возможно, мне бы это удалось, но тут из зала, где принимают гостей, вышел отец. Он сразу понял, куда я направляюсь. Встал перед дверью и преградил мне дорогу.

Я подняла обе руки, чтобы ударить его, а может быть, оттолкнуть в сторону. Он схватил мои запястья.

— Лиза, ты сошла с ума? — Он был искренне поражен.

— Пусти меня! — в отчаянии прокричала я, услышав, что карета Джулиано уже катит к воротам.

— Откуда ты знаешь, зачем он приехал? — Его изумление переросло в гнев. — Откуда? Почему вдруг ты решила, что это вовсе не деловой визит? И когда ты успела так им увлечься? Выходит, ты лгала мне, что-то скрывала! Ты хотя бы представляешь, как это опасно?

— А как ты мог отвергнуть его, видя, что мы любим друг друга? Ты ведь любил маму — что бы ты почувствовал, если бы тебе отказали в ее руке? Если бы ее отец отверг твое предложение? Ты не думаешь о моем счастье!

Он не повысил тона, как я, а, наоборот, заговорил тихо:

— Ты не права. Я как раз только и думаю о твоем счастье — потому и отказал ему. — Но тут терпение его покинуло, и он взорвался: — Разве ты не слышишь на улицах, как растет недовольство людей? Семейство Медичи вызвало гнев Бога и флорентийцев. Для меня отдать им родную дочь все равно, что навлечь на нее беду. Приход французского короля, несущего в руке меч Божий, — это лишь вопрос времени. Что тогда будет с Пьеро и его братьями? Ты дважды в день посещаешь со мной мессу. Как же так вышло, что ты не услышала всего, что говорит Савонарола?

— Фра Джироламо ничего не знает, — категорично отрезала я. — Джулиано хороший человек и родился в достойной семье. Когда-нибудь я выйду за него!

И тут отец ударил меня по щеке. Все произошло так быстро, что я даже не заметила, как он поднял руку, но уже в следующую секунду схватилась за горящую щеку.

— Да простит меня Господь, — сказал он, удивившись тому, что сделал, не меньше меня. — Да простит меня Господь, но ты меня вынудила. Как ты можешь заговаривать о браке с одним из Медичи? Неужели ты не слышала, как отзывается о них проповедник? Неужели ты не слышала, что говорят о них люди?

— Слышала, конечно, — ответила я дерзко, — и мне все равно, что подумаешь ты, или фра Джироламо, или вообще кто-нибудь.

— Ты меня пугаешь. — Он потряс головой. — Я боюсь за тебя. По-настоящему боюсь. Сколько мне еще повторять? Ты идешь по опасному пути, Лиза. Как спастись, знает один фра Джироламо. Спасение обретешь только в церкви. — Он прерывисто вздохнул, лицо его выдавало душевные муки. — Я буду за тебя молиться, дитя мое. Что еще я могу сделать?

— Помолись за нас обоих, — злобно бросила я, затем повернулась с важным видом и быстро поднялась по лестнице к себе.

XXXVII

Дзалумме не удалось услышать весь разговор между отцом и Джулиано, но она узнала достаточно: отец отверг предложенные ему земли и десять тысяч флоринов. Когда Джулиано поинтересовался, какое предложение будет принято и чем он может доказать искренность своих намерений, отец ответил:

— Знаете, мессер Джулиано, я ведь последователь фра Джироламо.

— Знаю, — кивнул Джулиано.

— Тогда вы понимаете причины отказа, и почему я никогда не изменю своего мнения по этому вопросу. — С этими словами отец поднялся и объявил, что разговор окончен.

— Но, — призналась мне Дзалумма, — я видела глаза мессера Джулиано, видела, как он стиснул зубы. Он совсем как его дядя. Он ни за что не сдастся, ни за что.

Всю весну и лето во мне жила надежда. Я была уверена, что снова получу от Джулиано весточку.

Эта уверенность была такой сильной, что, когда троюродные братья Пьеро, жаждущие получить награду от Франции, состряпали заговор против правителя Флоренции, я сказала себе, что это самое худшее, что только может случиться. Когда Пьеро, решивший избежать ошибки отца, жестоко расправившегося с семейством Пацци, заточил заговорщиков под домашний арест, чтобы утихомирились все клеветники, я испытала огромное облегчение. Ему удалось избежать кризиса — значит, люди теперь перестанут критиковать каждый шаг Пьеро.

Но Флоренция отличалась пугающим непостоянством. В конце концов, именно этот город когда-то изгнал и Петрарку и Данте, а затем объявил их своими величайшими сыновьями. Пьеро заклеймили как никчемного слабака.

В компании отца и графа Пико, который с каждым днем таял как свеча, я слушала пасхальную проповедь Савонаролы. В ней он заявил, что передал слова Всевышнего, как мог, и что эта проповедь будет последней, пока Господь вновь не призовет его подняться на кафедру. Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы удержать радостную улыбку.

— Спешите укрыться в ковчеге Господа, — вещал проповедник. — Ной приглашает вас сегодня, двери открыты нараспашку, но наступит час, когда они закроются, и многие пожалеют, что сразу не вошли.

Я не собиралась ни входить куда-то, ни сожалеть. Я ликовала, что наконец-то избавилась от безумных заявлений фра Джироламо. По-прежнему дважды в день я посещала мессу в сопровождении Дзалуммы и отца, но, к счастью, без елейного Пико. Мы ходили в церковь Санто-Спирито, где была похоронена моя мать, где воспоминания о ней дарили мне покой, где Всевышний был справедливым и любящим божеством, более заинтересованным в спасении душ и утешении болящих, чем в наказании грешников.

Мне не нужен был Бог, чтобы мучиться, мое собственное сердце доставляло мучения. Однажды вечером после ужина, запершись у себя в комнате, я взяла в руку перо матери и написала одну-единственную строку. Подписав послание, я тщательно сложила бумагу и запечатала красным воском. После этого протянула письмо Дзалумме.

Она стояла, сложив руки на груди. Вид у нее был устрашающий. Непослушные черные локоны, обрамлявшие пышным ореолом лицо, отбрасывали при свете свечи зловещую тень.

— Теперь все гораздо сложнее, — сказала она. — Твой отец глаз с меня не спускает.

— Значит, во дворец Медичи может пойти кто-то другой. Мне все равно, как ты передашь письмо. Просто передай.

— Сначала ты должна сказать мне, что в нем. Будь на ее месте другая рабыня, а не Дзалумма, которая так заботливо ухаживала за моей мамой во время ее болезни и стояла рядом со мною у ее смертного одра, я бы сразу напомнила ей, что она проявляет непростительно опасную для рабыни дерзость. Но я лишь покорно вздохнула и произнесла те несколько слов, из-за которых не спала уже много ночей.

— Дай только знак — и я приду к тебе.

Это было не просто скандально, это было чудовищно. Без отцовского согласия не мог состояться ни один настоящий брак. Я рисковала заслужить неодобрение не только всего общества, но и самого Джулиано.

Я сидела и настороженно ждала отповеди.

Ее не последовало. Дзалумма долго смотрела на меня, а потом тихо, но весьма решительно заявила:

— Само собой разумеется, я пойду с тобой.

Потом она взяла письмо и сунула его за пазуху. Я потянулась и пожала ее руку. Мы не улыбались, слишком серьезным делом оказался наш заговор. Если отец впоследствии откажется признать мой совершившийся брак, то я буду считаться просто любовницей.

«Моя дорогая Лиза!

Твое письмо так тронуло меня, что я заплакал. То, что ты ради меня готова пойти на риск вызвать у окружающих неодобрение, заставляет меня стремиться стать мужчиной, достойным тебя.

Но я не могу позволить тебе прийти ко мне сейчас.

Не думай ни одной секунды, что я когда-нибудь откажусь от тебя или нашей любви. Все мои мысли только о тебе. Но ты должна сознавать, что даже простое письмо ко мне ставит тебя под угрозу. И это волнует меня больше, чем разлука, которую мы вы нуждены терпеть.

Ты, несомненно, знаешь о попытке наших братьев Лоренцо и Джованни свергнуть Пьеро. С тех пор наше положение совсем ухудшилось. Не далее как сегодня Пьеро получил письмо от наших послов в Лионе. Карл выслал их, и сейчас они возвращаются в Тоскану. Наши банкиры также изгнаны.

Тебе, наверное, хочется спросить, не угасла ли моя любовь. Никогда! Но мне невыносимо видеть, как ты рискуешь собой. Наберись терпения, любимая. Пусть пройдет время, пусть уляжется конфликт с королем Карлом. Дай мне также время придумать, как уговорить твоего отца. Я не могу просить тебя прийти ко мне при таком несчастливом стечении обстоятельств, хотя в то же время меня глубоко тронула твоя готовность так поступить. Ты сильная женщина. Мой отец очень бы гордился такой невесткой.

Как только я буду, уверен в своей безопасности, я тотчас же пришлю за тобой.

А до тех пор остаюсь твоим верным

Джулиано».

Я не ответила на его письмо, не могла ответить. Что толку было писать о моей боли, разочаровании и даже гневе на него за то, что он тут же не позвал меня к себе? И вообще, какое отношение имела политика к нашей любви?

Конец лета прошел ужасно. Дни стояли душные. По реке Арно плыли стаи мертвых рыб, сверкая серебристой чешуей на солнце, запах гнили пропитал весь город. Это запах смерти, заявляли верующие, смерти, марширующей на юг через Альпы. Несмотря на молчание проповедника, все больше и больше горожан, даже представителей знати, проникались его учением и отказывались от красивых нарядов. По улицам ходили люди, одетые только в черное или темно-серое, синее или коричневое, и нигде нельзя было встретить других красок — ни ярких оттенков голубого, зеленого и красного, ни жизнерадостного оранжевого, ни насыщенного алого.

«Ступайте в ковчег… Cito! Cito!»

Страх охватил все общество. Растерявшись без Савонаролы, который рассказывал, что думает Господь, люди испуганно перешептывались о знаках и знамениях: о том, что над Ареццо в небе проплыли облака в виде всадников, занесших над головами мечи; о монахине в Санта-Мария Новелла, которую во время мессы посетило видение — огненно-красный бык бодал церковные стены; об ужасной буре, случившейся в Пулье, когда черноту разрывали ослепительные молнии, осветившие не одно, а сразу три солнца, зависшие в небе.

Мой отец, видимо, забыл и о предложении Джулиано, и о том, что пора меня сосватать за кого-нибудь из «плакс». Он был удручен и расстроен больше обычного. По словам Дзалуммы, Медичи отказались покупать у него шерсть, разорвав деловые отношения, установившиеся во времена Козимо де Медичи и моего прадеда. Торговля шла плохо: «плаксы» познатнее все еще покупали шерстяные ткани, но отец больше не мог продать ткань ярких расцветок, да и неяркие ткани оказалось сбывать гораздо труднее, ведь люди неохотно тратили деньги на обновление гардероба в такое неспокойное время.

Но отца беспокоило что-то другое, о чем я никак не могла догадаться, как ни старалась. Ранним утром он отправлялся на мессу в Санто-Спирито, откуда сразу ехал к себе в лавку и дома появлялся только вечером. Я не сомневалась, что дневную службу он посещает в Дуомо или Сан-Марко, где, скорее всего, встречается со своим другом Пико. Однако он ни разу об этом не заговорил, а возвращаясь домой поздно, ужинал с мессером Джованни, уже не требуя от меня, чтобы я исполняла за столом роль хозяйки.

В августе король Карл собрал свои войска и пересек Альпы; Кир-завоеватель начал свой безжалостный поход на Тоскану. «Что намерен делать Пьеро де Медичи, чтобы помочь нам?» — хотели знать люди. Отец неодобрительно хмыкал. «Он занят лишь развлечениями и женщинами. Подобно Нерону, музицирует, когда Рим охвачен пожаром».

В сентябре возросла массовая истерия: городок восточного побережья, Рапалло, к югу от Турина и Милана, пострадал от наемников, которые пришли вместе с французами. Эти солдаты, не шли ни в какое сравнение с нашими итальянскими кондотьерами, которые хоть и грабили, и вытаптывали поля, но никого не убивали. Нет, этих наемников набрали из свирепых швейцарцев, которым мало было награбленного: они жаждали крови. И кровь лилась рекой, они расправлялись со всеми подряд, не оставляя ни одной живой души. Протыкали копьями младенцев, сосущих материнскую грудь, сдирали заживо кожу с женщин на сносях. Отрубали головы, руки и ноги. Рапалло превратился в мрачное кладбище с горами гниющих на солнце непогребенных тел.

А мы все во Флоренции с ума сходили от ужаса. Даже отец, прежде так стремившийся встретить конец света, был напуган. Народ искал утешения, но не у Пьеро де Медичи и не у флорентийских приоров, а у одного-единственного человека, который теперь держал в ладони сердце города, — у настоятеля Сан-Марко, Савонаролы. Столь громок был людской ропот, что фра Джироламо нарушил возложенный на самого себя обет молчания и согласился прочитать проповедь в День святого Матфея в огромном Дуомо.

Зная, сколь велики будут толпы, мы подъехали к Соборной площади на рассвете, когда солнце едва появилось над горизонтом, не успев рассеять мглу. Небо затянуло красноватыми облаками, обещавшими пролиться дождем.

Церковные ступени, сад, сама площадь были наводнены столь огромным количеством народа, что наш возница даже не смог въехать на площадь. Дзалумма, отец и я были вынуждены выйти из кареты и пробираться к собору пешком.

Здесь уже никто не думал о христианском милосердии. Отец, отличавшийся физической силой, решительно, даже грубо расталкивал всех в толпе, давая возможность нам с Дзалуммой идти за ним следом.

До церкви мы добирались чуть ли не целый час. Но как только отца узнали, с нами стали обращаться почтительно: остаток пути мы проделали с монахами-доминиканцами, проводившими нас до самой кафедры. Несмотря на огромное число собравшихся, скамьи из церкви не вынесли и держали для нас свободные места.

Там нас и поджидал граф Джованни Пико. Его вид меня потряс. Последние несколько месяцев он являлся в наш дом почти каждый вечер, но я ни разу не спускалась вниз, чтобы хотя бы взглянуть на него. Теперь я увидела, как он сильно постарел и исхудал. Тяжело опираясь на трость, он попытался подняться при нашем появлении, но из-за сильной дрожи в руках и ногах не смог этого сделать и оставил все попытки. Отец опустился на скамью рядом с ним, и они тотчас начали что-то тихо обсуждать. Глядя на них, я заметила за их спинами знакомую фигуру — это был Микеланджело, одетый во все черное, что безошибочно указывало на его теперешнюю принадлежность к «плаксам». Заметив меня, он опустил голову, словно смутился.

Не могу сказать, как долго мы ждали начала мессы; знаю только, что прошло много времени, пока я молилась за Джулиано. За его жизнь я боялась гораздо больше, чем за собственную.

Наконец запели гимн. Запахло ладаном. Прихожане, хор и даже священник — все, казалось, оцепенели. Мы совершили обычный ритуал равнодушно, машинально бормотали ответы, не слыша их, не вдумываясь в их смысл. Присутствующие были сосредоточены на одном — на появлении пророка.

Даже я, грешница, скептик, поклонница Медичи и языческого искусства, не смогла сопротивляться охватившему всех мучительному ожиданию. Когда проповедник наконец поднялся по ступеням на кафедру, я, как и Пико, и мой отец, как Дзалумма и каждый прихожанин в соборе, включая священника, перестала дышать. Молчание в ту минуту было поразительным — ведь больше тысячи душ теснилось в соборе, а еще несколько тысяч стояли на ступенях и на площади снаружи, но единственным звуком в ту секунду, когда Савонарола оглядывал собравшихся, был далекий раскат грома.

После нескольких месяцев затворничества и поста фра Джироламо выглядел мертвенно-бледным, его скулы пугающе выступали на лице. В этот день его широко распахнутые глаза не светились уверенностью и праведностью — в них читалась только взволнованность и печаль; его выпиравшая нижняя губа дрожала, словно он с трудом сдерживал слезы. Плечи его поникли, он в отчаянии вцепился в края аналоя, будто был не в силах удерживать огромный груз.

То, что он собирался произнести, было для него непосильным бременем. Он запустил костлявые пальцы в нечесаную черную шевелюру, крепко дернул себя за волосы и застонал.

Наступила долгая пронзительная тишина. В прошлый раз проповедник рассказал нам историю Ноя и призвал войти в Божий ковчег, чтобы скрыться от надвигающегося потопа. Что теперь он скажет?

Наконец он открыл рот и душераздирающе завизжал:

— Ессе ego adducam aquas super terram! Смотрите, я низвергаю водные потоки на землю![14]

Под церковными сводами разнеслось эхо криков. Сидевшие вокруг нас мужчины и женщины начали терять сознание, соскальзывая на пол. Дзалумма потянулась к моей руке и крепко ее сжала, нарочно причинив мне боль, чтобы я пришла в себя. Она хотела сказать: «Не поддавайся этому безумию».

А справа отец и Пико начали рыдать: отец — беззвучно, Пико — громко всхлипывая. Они были не одиноки, вскоре весь собор наполнился воем с жалобными взываниями к Всевышнему.

Даже пророк больше не смог сдерживаться. Он закрыл безобразное лицо руками и разрыдался, горестно вздрагивая всем телом.

Прошло несколько минут, прежде чем фра Джироламо и его прихожане смогли взять себя в руки. Что Савонарола говорил затем, я не помню. Знаю только, что впервые ко мне пришло сознание того, что прежняя Флоренция, какой я ее помнила, может исчезнуть, а вместе с ней и Джулиано.

XXXVIII

Той ночью, когда я, в конце концов, сумела заснуть, мне приснилось, будто я стою в базилике Сан-Марко, возле алтаря, где похоронен Козимо. Вокруг меня толпятся люди, им до безумия хочется послушать пророка, они прижимаются ко мне разгоряченными, потными телами — все сильнее и сильнее — так, что я уже не могу дышать.

Среди всей этой сутолоки я вдруг начинаю сознавать, что огромная туша, привалившаяся ко мне слева, — не кто иной, как фра Доменико. Я пытаюсь отстраниться с отвращением и ненавистью, но безликие тела еще сильнее принимаются толкаться, и я уже не могу шевельнуть ни рукой ни ногой.

— Отпустите его! — кричу я, сама не ожидая этого от себя и не понимая собственных слов. Их смысл доходит до меня только позже, когда я замечаю своего Джулиано, перекинутого через широкую спину монаха, его голова болтается где-то у колен Доменико, лица я не вижу.

Терзаемая ужасом, теряя силы под напором толпы, я вновь кричу, обращаясь к фра Доменико:

— Отпустите его!

Но монах-здоровяк, кажется, глух и нем. Он смотрит прямо перед собой, на кафедру проповедника, а Джулиано, все еще вися вниз головой, поднимает ко мне лицо с горящими щеками.

— Все повторяется, Лиза, разве ты не видишь? — Он ободряюще улыбается. — Все повторяется.

Я очнулась в холодном поту, под причитания Дзалуммы, стоявшей надо мной. Видимо, я кричала во сне.

С этой минуты я почувствовала себя как Савл в Дамаске: чешуя спала с моих глаз[15], и я больше не могла притворяться, что ничего не вижу. Положение Джулиано и его семьи было в высшей степени шатким.

Флоренция находилась на краю пропасти, и я с нетерпением ожидала, когда же начнутся перемены к лучшему, понимая, что их вообще может не быть.

Как только чуть рассвело, я написала еще одно письмо, тоже состоящее из одной-единственной строки.

«Назначь место и время — если только ты от меня не отказался. В любом случае я скоро к тебе приду».

На этот раз я даже Дзалумме не открыла его содержание.

Прошла неделя. Отец, с удовольствием сообщавший мне о всех промахах Пьеро де Медичи, принес свежую новость: в наш город прибыл один из посланников Карла и потребовал от синьории, чтобы та позволила французскому королю свободно проехать через Флоренцию. Ответ ожидался немедленно, так как король уже был на подходе.

Но синьории нечего было сказать — ее члены были обязаны вначале получить положительный или отрицательный ответ от Пьеро, а тот, под напором противоречивых советов, не сумел сразу ответить.

Возмущенный посланник уехал ни с чем. Не прошло и дня, как из Франции изгнали всех флорентийских купцов. Сразу закрылись все лавки на виа Маджио, торговавшие только французскими товарами.

— Людям нечем кормить свои семьи, — заявил отец.

И в самом деле, с тех пор как дела отца пошли плохо, мы были вынуждены жить на скудном рационе, отказавшись от мяса. Его рабочие — стригали, чесальщики и ворсильщики, прядильщики и красильщики — уже голодали.

И во всем был виноват Пьеро де Медичи. Опасаясь восстания, он удвоил количество стражников, которые несли караул у здания правительства, Дворца синьории, а также защищали его собственный дом.

Я терпеливо выслушивала сетования отца, недовольства домашних слуг и оставалась равнодушной.

Даже Дзалумма однажды, внимательно взглянув на меня, сказала:

— Сейчас такое время, что небезопасно считаться другом Медичи.

Мне было все равно. У меня созрел план, и в скором времени он должен был осуществиться.

XXXIX

В конце октября Пьеро, перестав, наконец, слушать своих советников, отправился на три дня на север в сопровождении всего нескольких друзей. Он держал путь в крепость Сарцану, где остановился Карл со своей армией. Вдохновленный примером покойного Лоренцо, который однажды в одиночку отправился к королю Фердинанду и только своим обаянием сумел отвратить войну от Неаполя, Пьеро надеялся, что его храбрый поступок подобным образом спасет Флоренцию от судьбы Рапалло.

С отъездом Пьеро синьория почувствовала свободу, и начала высказываться против правителя Флоренции еще более открыто. На север за Пьеро последовали семеро лазутчиков, с поручением догнать его и следить за каждым шагом. Им также были даны инструкции сообщить королю Карлу, что Флоренция готова приветствовать французов, что бы там ни говорил Пьеро.

К четвертому ноября каждый житель знал, что Пьеро без особых уговоров передал Карлу крепости Сарцану, Пьетро-Санта и Сарцанелла. Отец пришел в ярость.

— Сотня лет! — бушевал он, ударив кулаком по столу так, что зазвенели тарелки. — Сотня лет нам понадобилась, чтобы завоевать те земли, которые он потерял за один день!

Синьория гневалась не меньше. За тем же ужином я узнала, что Пьеро должен поручить небольшой группе посланников встретить Карла в Пизе. Пьеро среди них не будет, зато будет фра Джироламо Савонарола.

От таких новостей у меня закружилась голова, но я была тверда в своем решении и не изменила плана.

Восьмого ноября я выехала из дома одна, не взяв с собой Дзалумму под выдуманным предлогом ее нездоровья. Отец, как все добропорядочные флорентийцы, по субботам с утра посещал городские бани.

Возница отвез меня на другой берег Арно по древнему Понте Веккио. Некоторые лавки были закрыты из-за французских запретов, зато другие гордо выставили свои товары, несмотря на неминуемое вторжение. На мосту было полно всадников, пеших и карет вроде моей.

Наконец мы приехали на рынок, по четырем сторонам которого стояли церкви, — на рыночной площади было не так людно, как обычно, но все же жизнь бурлила. Оранжевый кирпичный купол Брунеллески завис в небе рядом с башней Дворца синьории. По площади кружили домохозяйки со служанками и мужчины, явившиеся сюда побриться. На мне было простое темное платье, на шее — топаз. А за лифом я припрятала на счастье золотые медальоны. Я несла с собой корзину, которую Дзалумма всегда вешала на руку; в этот день я выстлала дно тканью.

Я шла среди брадобреев с их блестящими бритвами и чанами, полными пиявок, аптекарей, торговавших порошками и мазями, зеленщиков, нараспев предлагавших свежий товар, булочников с их корзинами теплого ароматного хлеба…

А впереди уже виднелась мясная лавка, над дверью которой висели вниз головой ощипанные куры и освежеванные кроличьи тушки.

Ни разу это знакомое место не казалось мне таким странным.

Прежде чем выйти из кареты, я сказала вознице, что собираюсь зайти к мяснику, хотя мы уже несколько недель не заглядывали в его лавку, и велела ждать меня возле прилавков с зеленью. Возница остановил лошадей и даже не взглянул в мою сторону, когда я выбралась из кареты и направилась к мясной лавке, которая, так уж случилось, была не видна с его места.

Как все просто оказалось — так быстро, так легко и так страшно. Мясник был хорошим человеком, богобоязненным, но времена выдались трудные, и у него тоже была своя цена, пусть даже он и заподозрил источник, откуда ему достался кошелек золотых флоринов.

Когда я подошла, он о чем-то весело беседовал с молодой женщиной, которую я часто встречала на рынке, хотя мы и не были официально знакомы. Ее милое лицо залилось румянцем, когда она поднесла ладошку ко рту, пытаясь скрыть отсутствие переднего зуба.

Заметив меня, мясник перестал улыбаться и быстро завернул в тряпицу толстый бычий хвост.

— Приятного аппетита, монна Беатриче. Пусть это мясо пойдет на пользу вашему мужу. Храни вас Господь! — Он повернулся к другой покупательнице. — Монна Чечелия, простите, но у меня сейчас срочное дело. Вас обслужит Раффаэле…

Его сын отложил в сторону тесак и вышел вперед, чтобы обслужить покупательницу, а мясник тем временем произнес гораздо громче, чем следовало бы:

— Монна Лиза, в лавке у меня хранится несколько кусков превосходного жаркого. Вы можете выбрать. Прошу вас…

Он повел меня за тряпичную занавеску, запятнанную коричневыми отпечатками рук, в глубину лавки. К счастью, там было темно, поэтому я не могла разглядеть развешанные туши, но слышала кудахтанье кур в клетках, а запах крови и помета был настолько силен, что пришлось заткнуть нос.

До выхода было несколько шагов. Оказавшись на солнце, я увидела, что подол моих юбок пропитался кровью, она вытекала по теплым плитам из лавки. Но я не успела, как следует расстроиться, сразу увидев неподалеку поджидавшую карету — черную, без каких-либо гербов на дверцах. Но я все равно узнала возницу, который приветливо улыбался мне.

Несколько шагов, отделявших меня от кареты, показались бесконечно долгими. Я почему-то была уверена, что обязательно поскользнусь и упаду. Тем не менее, я благополучно добралась до экипажа. Дверца раскрылась, и благодаря чуду, волшебству я оказалась внутри, рядом с Джулиано, швырнув корзинку под ноги.

Возница прикрикнул на лошадей, колеса заскрипели, и мы с грохотом поехали на хорошей скорости, уносясь от мясника, от ожидавшей меня кареты, от моего отца и родного дома.

Джулиано был великолепен, идеален, как на картине. На нем была праздничная безрукавка из алого бархата, вышитая золотой нитью, у горла поблескивал огромный рубин. Мой любимый смотрел на меня во все глаза, словно на какое-то экзотическое, невероятное создание, хотя в ту минуту волосы у меня ниспадали на плечи под прозрачной черной вуалью и на мне было простое темное платье с выпачканным кровью подолом.

Я заговорила, захлебываясь словами, голос мой дрожал.

— У меня, конечно, есть платье. Как только все будет кончено, я пошлю за своей служанкой. Она сейчас как раз собирает мои вещи…

И все это время я думала: «Лиза, ты сошла с ума. Сейчас появится отец и положит этому конец. Пьеро возвратится домой и вышвырнет тебя из дворца».

Я могла бы и дальше трещать как сорока, но Джулиано обнял меня и поцеловал.

Меня захватило неведомое чувство, внутри разлилось тепло. Топаз, впервые подвергшийся испытанию, оказался бесполезным. Я ответила на поцелуй с не меньшим пылом, и к тому времени, когда мы прибыли во дворец, наши прически и наряды были в беспорядке.

XL

Будь моя жизнь такой же, как у остальных девушек, о моем браке договорился бы посредник, скорее всего, сам Лоренцо. Отец заплатил бы, по крайней мере, пять тысяч флоринов, о чем была бы сделана запись в городском реестре, иначе союз не считался бы законным.

После объявления помолвки мой жених устроил бы завтрак, на котором в присутствии родственников и друзей преподнес бы мне кольцо.

В день свадьбы на мне было бы ослепительное платье, сшитое, как требовал того обычай, по рисунку самого Джулиано. Я бы проехала на белом коне в сопровождении пеших родственниц по мосту Санта-Тринита, оттуда на виа Ларга до самого дворца Медичи. Перед моим новым жилищем прямо на улице растянули бы гирлянду цветов, через которую я не осмелилась бы переступить до тех пор, пока мой будущий муж самолично ее не разорвет.

Оттуда мы бы двинулись в церковь. После церемонии я бы вернулась пешком в отцовский дом и провела ночь одна. Только на следующий день, после роскошного пиршества, брак считался бы состоявшимся.

Но у меня не было посредника. Лоренцо умер, а я так и не узнала, кто, по его мнению, подходит мне в мужья. Была только наша с Джулиано обоюдная решимость и желание.

Что касается приданого, то Лоренцо, а не мой отец заплатил его давным-давно, хотя Джулиано благодаря своим связям сделал так, что запись в реестре гласила, будто сумма поступила от Антонио ди ГерарДини. Я не сомневалась, что, когда отец узнает об обмане, он тут же велит вычеркнуть запись из реестра.

Фасон платья я придумала сама, это в нем я посетила три года назад дворец Медичи: платье с юбками из синего бархата с зеленым отливом и атласным узором плюща и лифом из той же ткани со светло-зелеными вставками из дамаста. С тех пор я подросла, и мы с Дзалуммой тайком перешивали платье, лихорадочно удлиняя юбку, рукава и расширяя лиф, который должен был облегать уже не девичий, а женский торс.

И на белом коне я никуда не поехала, и не сопровождали меня никакие родственницы — рядом не было даже Дзалуммы, которая лучше всех знала, как меня успокоить. В гостевой спальне мне помогла переодеться домашняя прислуга Джулиано, которую звали Лаура, добрая женщина года на два старше меня. Я стояла под портретом молодой Клариче де Медичи, изображенной с кислым лицом, в переднике и темном платье, по сравнению с которым мое платье смотрелось по-королевски. Я настояла на том, чтобы оставить золотые медальоны Лоренцо у самого сердца.

Пока служанка продергивала сквозь прорези рукава рубашки, стараясь одинаково расправить их, я внимательно изучала строгое лицо Клариче.

— Это были ее покои?

Лаура бросила взгляд на портрет.

— Да, мадонна. Теперь здесь располагается мадонна Альфонсина. Она уехала на несколько дней на виллу Поджио а Кайано. Подозреваю, мессер Джулиано не станет делиться с ней новостью до ее приезда.

У меня все внутри затрепетало, я хорошо представляла ее реакцию.

— А другие?

— Мессер Пьеро уехал в Сарцану, это вы знаете… — Я кивнула, и она продолжила: — Тут вам не о чем беспокоиться, он полон сочувствия. Есть еще его святейшество, кардинал Джованни. Он уехал на мессу, а потом по делам. Он ни о чем не догадывается, и, как мне кажется, мессер Джулиано не намерен посвящать его в свои дела, если только не возникнет необходимости.

Она взяла в руки чудесный гребень, принадлежавший, как я решила, моей будущей невестке.

— Просто расчешем?

Я кивнула. Если бы в то утро я попыталась соорудить какую-нибудь сложную прическу, отец или кто-нибудь из слуг наверняка обратил бы на это внимание. Поэтому я причесалась, как обычно, распустив волосы по плечам, как подобало незамужней девушке. Теперь Лаура просто закрепила у меня на голове парчовую шапочку, которую я привезла с собой. В качестве последнего штриха я надела мамино ожерелье из мелкого жемчуга с большой аквамариновой подвеской.

Было трудно, притрагиваясь к нему, не думать о маме, о том, как по-глупому она вышла замуж, какую несчастливую жизнь прожила и как умерла.

— Не грустите! — Лаура ласково коснулась моего локтя. — Мадонна, вы выходите замуж за благороднейшего человека, обладающего лучшим умом во всей Тоскане. Сейчас трудные времена, но, поскольку рядом с вами будет мессер Джулиано, вам нечего бояться. Возьмите. — Она протянула мне изумительное зеркало в тяжелой резной оправе, усыпанной бриллиантами. — Вот, что увидит ваш муж, когда вы пойдете к нему. Более прекрасного зрелища не найти.

Я вернула ей зеркало, едва в него взглянув. То, что я увидела, не доставило мне удовольствия. Наоборот, меня посетила нелепая мысль, что цвета моего платья никак не сочетаются с костюмом Джулиано, алым с золотом.

Решив, что с моим нарядом покончено, я шагнула к двери. Лаура тотчас меня остановила:

— Еще не все!

Подойдя к шкафу, она вынула длинную вуаль — белоснежную, прозрачную, с вышитыми золотой нитью единорогами и волшебными садами. Эту вуаль она почтительно водрузила мне на голову, закрыв лицо. Окружающий мир сразу стал мутным и блестящим.

— Ее надевала мадонна Клариче, когда выходила за мессера Лоренцо, — сказала служанка, — и Альфонсина, когда выходила за Пьеро. Джулиано заранее побеспокоился, чтобы священник вновь освятил ее, специально для вас. — Она улыбнулась. — Вот теперь вы готовы.

Лаура повела меня на первый этаж, в личную часовню Медичи. Я ожидала увидеть знакомое лицо у дверей, но коридор оказался пуст. От волнения я почувствовала себя плохо и в панике повернулась к служанке.

— Моя рабыня… Дзалумма… — пролепетала я. — Она давно должна была приехать с моими вещами. Джулиано собирался послать за ней экипаж.

— Мне узнать, есть ли новости о ней, мадонна?

— Да, прошу вас, — ответила я.

Я уже приняла решение и не собиралась от него отступать. Но отсутствие Дзалуммы сильно встревожило меня. Я рассчитывала, что она будет прислуживать мне на свадьбе, точно так же, как прислуживала моей матери, когда та выходила замуж.

Лаура ушла выяснять, что случилось с моей служанкой. Когда она вернулась через несколько минут, по ее лицу я поняла, что меня ждут не самые приятные новости.

— Пока ничего не известно, мадонна. Экипаж еще не вернулся.

Я сжала пальцами виски.

— Больше ждать я не могу.

— Тогда позвольте мне занять ее место, — сказала Лаура, стараясь меня успокоить. — Во всем доме никто так по-доброму не относится ко мне, как мессер Джулиано. Для меня было бы большой честью прислуживать его невесте.

Я набрала в легкие воздуха и кивнула. Ситуация требовала, чтобы свадьба состоялась как можно быстрее, пока все не раскрылось.

Лаура открыла дверь в часовню, и я увидела Джулиано, ожидавшего вместе со священником у алтаря. Рядом с ними стоял скульптор Микеланджело — это явилось для меня сюрпризом, так как ходили слухи, что он рассорился с Пьеро и уехал еще месяц назад в Венецию. Его присутствие вызвало во мне трепет. Мало того что Пико принимали в доме Медичи как дорогого гостя, так тут еще один избранный Савонаролы, прямо на моей собственной свадьбе.

Но стоило мне взглянуть на моего будущего мужа, как все неприятные чувства улетучились. Джулиано поднял на меня глаза, и я прочла в них радость, желание и трепет. Даже у священника, державшего небольшой томик, дрожали руки. Увидев, что оба скованы ужасом, я перестала бояться и совершенно спокойно приблизилась к алтарю. Лаура несла за мной шлейф, а я тем временем позволила себе полюбоваться великолепием часовни. Над алтарем была написана фреска, изображавшая младенца Христа с Мадонной в окружении ангелов — очень тонкая работа. На стене слева находилась фреска, выполненная более яркими красками и в грубоватой манере — процессия волхвов, направлявшихся к младенцу.

Ближайший ко мне волхв, молодой человек, одетый по флорентийской моде, сидел на белом коне, укрытом красной с золотом попоной. За ним следовали другие всадники с узнаваемыми лицами: старик Пьеро де Медичи и два его юных сына — Лоренцо, такой же некрасивый, как в жизни, хотя и был изображен в пору юности, и красавчик Джулиано. Лоренцо устремил взгляд на святого младенца, а его брат смотрел со стены куда-то вдаль с несвойственным ему серьезным выражением лица.

В углу я узнала весьма похожий образ Джованни Пико, что отнюдь не принесло мне утешения.

Хотя время приближалось к полудню, внутри часовни стоял мрак. Горели свечи, отбрасывая блики на золотые настенные узоры в виде листьев, высвечивая поразительные краски: розовый и коралловый, бирюзовый и зеленый, какими были выписаны крылья у ангелов и птиц, ослепительно белые и синие цвета небес, темную зелень холмов и деревьев.

— Остановитесь, мадонна!

Служанка позади меня замерла. Я отвлеклась от фресок и смущенно огляделась. Но только когда священник жестом показал на пол, я взглянула себе под ноги и увидела пересекавшую пол гирлянду из высушенных роз и диких цветов.

Джулиано опустился на колено и рывком разорвал гирлянду.

Этим он меня окончательно победил. Поднявшись, Джулиано взял меня за руку и подвел к алтарю. Несмотря на волнение и молодость, он отлично держался и повернулся к Микеланджело с уверенностью человека, привыкшего повелевать.

— Кольцо, — произнес он.

Пусть он не сумел добиться пышной свадьбы в огромном соборе, заполненном людьми, не было у меня ни нового платья, ни отцовского благословения, зато он дал мне то, что смог.

Микеланджело передал Джулиано что-то на ладони. Эти двое заговорщиков общались с той легкостью, какая существует только между близкими друзьями, почти братьями, которые некогда были преданы одному и тому же делу и хранили одни и те же тайны. Это открытие тоже меня взволновало.

Джулиано надел мне на палец кольцо — тоненький золотой обруч, как требовало того городское предписание. Кольцо оказалось велико, поэтому, чтобы я его не потеряла, жениху пришлось держать мои пальцы в своих, после чего он прошептал мне на ухо:

— Ручки у тебя еще тоньше, чем я думал. Ничего, мы его переделаем.

Он кивнул священнику, и церемония началась.

Я мало что запомнила — только то, что Джулиано отвечал священнику громким голосом, а мне пришлось прокашляться и повторить слова клятвы, чтобы быть услышанной. Потом мы опустились на колени перед деревянным алтарем, где когда-то молились Козимо, Пьеро, Лоренцо и старший Джулиано. И я тоже помолилась, но попросила не о счастье для себя и мужа, а о благополучии Джулиано и всего семейства Медичи.

Затем церемония закончилась. Я стала замужней женщиной — при странных обстоятельствах, в глазах Господа по крайней мере, если не в глазах моего отца и всей Флоренции.

XLI

Наша небольшая свадебная процессия перешла в покои Лоренцо, ту самую комнату, где три года тому назад Великолепный позволил мне дотронуться до чаши Клеопатры. Этот бриллиант коллекции древностей теперь исчез, как, впрочем, и золотые статуэтки, и витрины с монетами и драгоценными камнями. Остался один только шкаф с инталиями и камеями, да картины по-прежнему висели на стенах, и вино нам наливали в инкрустированные золотом бокалы из полудрагоценных камней.

В углу комнаты двое музыкантов играли на лютнях; на столе, убранном цветами, стояли блюда с фигами, сыром, миндалем и роскошной выпечкой. Лаура поднесла мне тарелку, но я не могла проглотить ни крошки, зато впервые в жизни выпила неразбавленного вина.

Я снова попросила Лауру выяснить, не появилась ли Дзалумма. Служанка ушла, и я осталась на весьма скромном празднике, где нас и было-то всего трое — мы с мужем да Микеланджело; священник ушел раньше.

Когда Джулиано толкнул Микеланджело в бок, тот неловко поднял бокал, из которого так и не успел отпить, и сказал:

— За жениха и невесту. Пусть Господь дарует вам сотню здоровых сыновей.

Скульптор смущенно улыбнулся, взглянув на меня, едва пригубил вино и отставил бокал. Я тоже сделала большой глоток. Терпкое вино теплом разлилось по жилам.

— Покидаю счастливую пару, — произнес Микеланджело и с поклоном удалился, явно торопясь избавиться от светских обязанностей.

Как только он ушел, я повернулась к Джулиано.

— Я его боюсь.

— Кого? Микелетто? Да ты шутишь! — Мой юный муж улыбался. Он успел совладать со своими нервами и теперь очень старался показаться спокойным. — Нас воспитывали как братьев!

— Именно это меня и беспокоит, — сказала я. — Он опасен для тебя. Ты ведь знаешь, отец заставляет меня… заставлял… посещать проповеди фра Джироламо. И почти на каждой я видела скульптора. Он один из «плакс».

Джулиано потупился, став на секунду задумчивым.

— Один из «плакс»…— повторил он. — Позволь тебя кое о чем спросить: если бы тебе угрожали «плаксы», как бы ты постаралась защититься от них?

— Вызвала бы стражу, — ответила я. Выпив больше обычного, я почувствовала, что не способна ясно мыслить.

У Джулиано дрогнули губы.

— Что ж, правильно, стражники на то и нужны. Но не лучше ли узнать, что планирует враг? И, если получится, попробовать настроить его в свою пользу?

— Значит, — начала я, намереваясь беспечно произнести: «Микеланджело твой шпион», но не успела, так как в дверь постучали.

Я надеялась, что это Лаура пришла сообщить о приезде Дзалуммы, но вошел хмурый слуга.

— Прошу прощения за вторжение, мессер Джулиано, — почтительно проговорил он хорошо поставленным голосом. — К вам пришли. Требуется ваше немедленное присутствие…

Мой муж насупился.

— Кто еще? Я ведь приказал, чтобы нас…

— Отец синьоры, мессер.

— Мой отец? — пролепетала я с трудом и тут же онемела от ужаса.

Джулиано кивнул слуге и ободряюще обнял меня за плечи.

— Все в порядке, Лиза. Я ждал этого и готов с ним говорить. Я успокою его, а затем пошлю за тобой.

Он тихо приказал слуге побыть со мной до прихода Лауры, а потом передать ей, чтобы ждала здесь. Затем он нежно поцеловал меня в щеку и ушел.

Мне ничего не оставалось, как нервно вышагивать по этой странной, но знакомой комнате. Я допила вино из своего красивого халцедонового бокала и отставила его. Никакой алкоголь не мог развеять мой страх. А еще я была раздражена из-за того, что не вольна распоряжаться своей собственной судьбой и все за меня решают мужчины.

Я металась по комнате, шурша юбками по мраморному мозаичному полу. Не знаю, сколько раз я пересекла эту комнату от стены к стене к тому времени, как вновь открылась дверь.

Через порог шагнула Лаура. У нее было настороженное выражение лица, и она еще больше встревожилась, после того как слуга передал ей распоряжение Джулиано. Слуга ушел, Лаура осталась. Я с нетерпением спросила у нее:

— Дзалумма до сих пор не приехала?

— Нет, — неохотно ответила Лаура. — Наш возница вернулся без нее. Простите, что не сказала вам раньше, мадонна. Я узнала об этом еще до церемонии, но решила не расстраивать вас заранее — это было бы жестоко.

Это известие я восприняла как удар. Я любила Джулиано и ни за что бы не покинула его, но в то же время никак не могла представить, как мне жить дальше, если отец запретит Дзалумме быть со мной. Она помогала мне родиться, и была последним звеном, связывавшим меня с матерью.

Прошло чуть меньше часа. Я отказалась от еды и питья, просто сидела на стуле, а Лаура, стоявшая надо мной, бормотала слова утешения.

Я их не слышала, строго разговаривая сама с собой, но, не произнося ни одного слова вслух. Теперь мне нужно было думать о чувствах моего мужа. Ради Джулиано я буду уравновешенной, спокойной и любезной, что бы там дальше ни происходило.

Мои решительные мысли прервал громкий стук — что-то ударилось в деревянные ставни на окнах, створки были прикрыты, остались лишь щелки жалюзи. Лаура бросилась к окнам, распахнула ставни и тут же отпрянула в комнату, так как последовал еще один громкий удар, пришедшийся, видимо, в стену прямо под нашим окном.

Я поднялась и подобралась бочком к окну, чтобы выглянуть вниз.

А там, посреди виа Ларга, мой отец, без плаща и головного убора, с еще не просохшими после бани волосами, готовился подобрать другой камень. Он бросил повозку посреди дороги, и лошадь в замешательстве сделала несколько шагов вперед, затем подала назад, и теперь возница другой кареты, оказавшейся сзади, громко ругался.

— Эй, ты! Проезжай! Проезжай! Чего застрял посреди улицы!

Отец, видимо, не слышал и не видел его. Когда он потянулся к камню, один из стражников дворца закричал:

— Ступай своей дорогой! Уходи, или мне придется тебя арестовать!

Несколько прохожих — приор верхом на лошади, слуга с корзиной хлеба, грязная нищенка, окруженная такими же грязными босыми детьми, — все остановились и глазели на происходящее. В субботний день улица была полна карет, всадников и пешеходов.

— Тогда арестуй меня, — кричал отец, — и пусть весь мир знает, что Медичи думают, будто могут украсть все, что только им хочется, — даже дочь бедного человека!

Несмотря на большое расстояние, я разглядела, что лицо его искажено в истерике. Схватив камень, он готовился швырнуть его, но тут к нему подошел стражник и угрожающе поднял меч.

А я высунулась со второго этажа и крикнула:

— Остановитесь, оба!

Стражник и отец замерли и уставились на меня. Зеваки тоже. Отец опустил руку, стражник — меч. Я не представляла, что сказать.

— Со мной все в порядке, — прокричала я, ужасаясь тому, что приходилось обсуждать личные дела на виду у всех. Уличный шум вынуждал меня перейти на громкий крик. — Если любишь меня, отец, то не противься этому.

Отец выронил камень и в гневе обхватил себя руками, словно пытаясь удержать клокотавшую внутри ярость, но потом снова поднял руки и замахал ими.

— Они все забрали, разве ты не понимаешь? — взвыл он как безумец. — Они все забрали, теперь и ты им понадобилась. Мне никогда не позволят вернуть тебя.

— Умоляю… — Я так сильно наклонилась из окна, что Лаура бросилась придерживать меня за талию. — Умоляю, позволь мне быть счастливой.

— Останешься с ним, — кричал отец, — вот тогда и хлебнешь настоящего горя! — Это не было угрозой, его слова означали только скорбь. Он протянул ко мне руку и с нежностью погладил воздух, словно дотронулся до моей щеки. — Лиза, — позвал он, — моя Лиза! Что мне делать, чтобы ты услышала меня?

В то утро, когда покинула родной дом, я собрала всю свою ненависть к отцу, чтобы у меня появились силы уйти. Я напомнила себе, как давным-давно он ударил маму, чем вызвал ее болезнь; как заставил маму поехать к Савонароле, что и привело ее к смерти; как, что было хуже всего, предал ее память, став сторонником ее убийц.

А теперь я видела перед собой лишь несчастного человека, который безумно обо мне беспокоился и потому кричал принародно до хрипоты без всякого стеснения. Я невольно вспомнила безоговорочную любовь в его глазах, когда он упрашивал маму поехать к фра Джироламо, надеясь, что, быть может, она излечится. Я невольно подумала о тех ужасных страданиях, которые он, должно быть, вынес, осознав, что его увещевания привели маму к смерти.

— Прошу тебя, — закричал он, все еще протягивая руку, словно мог до меня дотронуться, — здесь мне тебя не защитить! Тебе грозит опасность, большая опасность. — Он тихонько застонал. — Пожалуйста, пойдем домой.

— Не могу, — ответила я. — Слезы капали из моих глаз прямо на мостовую. — Ты ведь знаешь, что не могу. Дай мне свое благословение, и тогда мы сможем тебя принять, и ты порадуешься вместе с нами. Все очень просто. — Мне действительно казалось, что это просто: отцу лишь нужно было подняться, войти во дворец, принять наш брак и обнять нас, и тогда мое счастье было бы безусловным. Прошу тебя, отец. Зайди в дом, поговори с моим мужем. Он опустил руку, поняв, что проиграл.

— Дитя… вернись домой.

— Не могу, — повторила я таким тихим голосом, что на этот раз он не мог меня услышать.

Но он понял по моему тону, что я сказала, постоял еще немного, молчаливый и грустный, а после взобрался к себе в повозку. Стиснув зубы от невыносимой боли, он прикрикнул на лошадей и в гневе уехал.

XLII

Лаура закрыла ставни, а я тем временем промокнула глаза тонким рукавом и без сил опустилась в кресло.

С таким радостным нетерпением ожидала я встречи с Джулиано и так боялась, что мой побег не удастся, что совсем забыла, как люблю отца. А он, несмотря на учение Савонаролы, на растущее недовольство правлением Пьеро, не забыл о своей любви ко мне. Я же почему-то упустила из виду, что, ранив его, в первую очередь причиню боль себе.

Лаура поднесла мне бокал с вином, но я, отмахнувшись, поднялась. Бедный Джулиано вытерпел неприятнейшее столкновение с моим разъяренным отцом. Будто мало ему неприятностей — сначала пришлось добиваться разрешения на наш брак у Пьеро, потом думать, как получить одобрение у другого брата, Джованни. Но что сделано, то сделано, и я могла только одним способом приободрить моего молодого мужа: сосредоточиться на радости от того, что мы вместе. Я взглянула на взволнованную Лауру.

— Где спальня новобрачной?

Служанка слегка растерялась. День ведь еще не кончился.

— Здесь, мадонна. — Она указала на дверь, ведущую во внутренние покои.

— В спальне Лоренцо? — ужаснулась я.

— Мессер Пьеро не смог здесь спать. Ваш муж, как вы знаете, был любимцем у своего отца, и, думаю, его утешало то, что он занял отцовские покои. Он спит здесь с тех пор, как умер мессер Лоренцо.

Я позволила Лауре проводить меня в спальню. Комната оказалась просторной, украшенной великолепными картинами, со светлым мраморным полом. В то же время по сравнению с остальными покоями дворца в ней больше чувствовался спартанский дух. Мне показалось, что, как и в предыдущей комнате, отсюда убрали много ценных вещей и спрятали в другом месте.

Призрак Лоренцо здесь сегодня отсутствовал. Кровать была усыпана розовыми лепестками, наполнявшими комнату чудесным ароматом. На столике стоял кувшин с темно-красным вином и два золотых бокала с тонкой гравировкой, а также тарелка с миндалем и засахаренными фруктами.

— Помоги мне раздеться, — обратилась я к Лауре. Если служанку и удивила моя просьба, она умело это скрыла. Лаура сняла с моей головы шапочку, расшнуровала рукава и лиф; я переступила через тяжелое платье и смотрела, как девушка складывает его и убирает вместе с остальными вещами в полированный темный шкаф, где хранилась одежда Джулиано. На мне теперь ничего не было, кроме сорочки, тонкой и прозрачной, как паутинка. Дзалумма хорошо постаралась, готовя меня к свадебной ночи, но я, тем не менее, с трудом справлялась с нервами.

— Мне хотелось бы теперь побыть одной, — сказала я. — Передай мужу, что я жду его здесь.

Уходя, служанка тихонько прикрыла за собой дверь.

Я подошла к столу, налила немного вина в бокал и сделала маленький глоток. Я долго наслаждалась его вкусом, пытаясь пробудить в себе чувство радости и удовольствия, чтобы как следует встретить Джулиано. Рядом с кувшином лежал маленький бархатный кисет. Я взяла его в руку и почувствовала внутри какой-то твердый предмет. «Драгоценность, — подумала я, — подарок новобрачного невесте», — и улыбнулась.

Стоя у стола, я не могла не заметить, что одна вещь на нем была не на месте, словно хозяину спешно понадобилось уйти, и он бросил на стол недочитанное письмо со сломанной зеленой печатью. Я бы не стала обращать на него внимание, но, едва взглянув на развернутый лист, заметила знакомый почерк, поэтому отставила бокал и взяла письмо в руки.

Ни подписи, ни имени получателя в нем не было.

«Я благодарен за Вашу готовность освободить меня от официального поручения отыскать кающегося грешника — того самого, которого Ваш отец называл «третьим». Но мой внутренний долг велитмне продолжать поиски, несмотря на малую вероятность того, что этот человек до сих пор жив.

Все мои попытки склонить Милан на Вашу сторону потерпели неудачу. Вот истинные обстоятельства смерти герцога Джованни Галеаццо: убийцы действовали по приказу его дяди Лодовико Сфорца, который, даже не выждав положенного траура после кончины своего брата, успел объявить себя герцогом, несмотря на существование законного наследника, младшего сына Джованни Галеаццо. Теперь, когда Лодовико у власти, Милан не настроен к Вам дружественно. Я узнал об этом от самого нового герцога, который мне полностью доверяет. Он настроил против Вас и Карла, и его посланников и теперь готовится предать Вас в надежде завладеть обманным путем еще большей властью.

Недоверие герцога к Флоренции — результат многолетней терпеливой работы его советников и некоторых союзников. Этот факт, а также мое собственное расследование привели меня к неоспоримому заключению, что на нашего Лодовико влияют те, кто связан с «плаксами»».

Последнее предложение меня испугало и смутило. «Плаксы» были искренними, хотя и чересчур рьяными христианами. Да, действительно, Савонарола верил, что король Карл избран самим Богом, чтобы наказать Италию за ее греховность, но зачем кому-то понадобилось влиять на герцога Миланского? И каким образом автор письма пришел к заключению, что во всем виноваты «плаксы», если какой-то советник настраивает Лодовико против Флоренции?

Но больше всего меня заинтриговал почерк — четкий, без малейшего наклона, с длинными «д» и «у», маленькими и толстыми «п». Орфография хромала. Прошла минута, прежде чем я, наконец, вспомнила, где видела этот почерк раньше.

«Приветствую Вас, мадонна Лиза, из Милана. Наш любезный Лоренцо заказал мне написать Ваш портрет…»

XLIII

Я услышала, что открылась дверь, и не успела вернуть письмо на стол, как появился Джулиано.

Бросив на него виноватый взгляд, я отметила сразу две вещи: во-первых, он вошел с натянутой улыбкой, хотя только что пережил неприятную перепалку с моим отцом; во-вторых, эта искусственная улыбка сразу исчезла, стоило ему увидеть меня в прозрачной сорочке — глаза его округлились и рот раскрылся от восхищения; и, в-третьих, он заметил письмо в моей руке, и над первыми двумя эмоциями тут же возобладали тревога и раздражение на самого себя.

Джулиано сразу отобрал у меня письмо.

— Ты успела прочесть? — спросил он с беспокойством, вовсе не стремясь упрекнуть меня.

— Зачем «плаксам» понадобилось влиять на Лодовико Сфорца? Я думала, их больше интересует Всевышний, чем политика.

Джулиано слегка нахмурился, складывая письмо и пряча его в стол.

— Глупо, что я не убрал письмо раньше. Глупо. Но меня срочно позвали, и я подумал, что еще успею спрятать его, прежде чем ты сюда войдешь…

— Мне знаком почерк Леонардо. — Я решила ничего от него не скрывать. — Я теперь твоя жена, и ты не должен волноваться о том, что мне известно, а что — нет. Я умею держать язык за зубами.

— Здесь иное, — начал он. — Герцог Миланский всегда помогал нашей семье, всегда считался нашим первым союзником. Мы могли рассчитывать на его войска. Когда убили моего дядю Джулиано, отец обратился за помощью к герцогу и сразу ее получил, а теперь…— Он отвел глаза, помрачнел, — Теперь этой поддержки мы лишены, как раз в то время, когда больше всего в ней нуждаемся. — Он вздохнул. — Я втянул тебя во все это.

— Никуда ты меня не втягивал. Я бы все равно пришла к тебе, даже если бы ты сказал «нет». — Я кивком указала на письмо. — Если надо мной нависла опасность, то только из-за того, кем я стала теперь, а вовсе не из-за того, что я храню в памяти.

— Я знаю, — с несчастным видом признал Джулиано. — Я осознал, что если действительно хочу тебя спасти, то должен взять под свою защиту. — Он выдавил из себя улыбку. — Ты еще более упрямая, чем я. По крайней мере, я теперь знаю, где ты находишься. Но понимаешь ли ты… Хотя, конечно, понимаешь… Дела могут пойти гораздо хуже. Возможно, нам придется на время покинуть Флоренцию. Я не имею в виду, что мы поедем на одну из наших загородных вилл. Я отправил из города ряд бесценных предметов, чтобы сохранить их… И на всякий случай упаковал собственные вещи…— Он взглянул на меня такими же сияющими глазами, как у его отца, только в них было больше открытости. — Мы могли бы уехать в Рим, там, у Джованни есть хорошие друзья, и мы воспользовались бы защитой Папы. Там совсем не так, как во Флоренции, — жарче, многолюднее…

— Это неважно, — тихо сказала я и шагнула к нему.

Он был на полголовы выше меня и гораздо шире в плечах. По-прежнему одет в облегающую безрукавку из красного бархата, которую носил как принц. В нем не было той классической красоты, какой обладал его агент Леонардо. Верхняя губа тонкая, с маленьким шрамом, полученным в детстве, слегка выступающий подбородок — небольшое напоминание о недостатке Лоренцо. Широкая переносица, вздернутый кончик носа. Густые черные брови. Когда он улыбался, на его левой щеке появлялась ямочка. Я дотронулась до нее кончиком пальца, и Джулиано глубоко вздохнул.

— Ты невероятно красива, — произнес он. — И сама, видимо, об этом не подозреваешь, что делает тебя еще прекраснее.

Я положила руки ему на плечи.

— Нам есть о чем волноваться: твоя семья, мой отец, король Карл, синьория, герцог Миланский, Флоренция, наконец. Но сейчас, в эту минуту, мы ничего не можем сделать. Мы можем только радоваться, что ты и я вместе и вместе встретим все неприятности.

Ему ничего не оставалось, как наклониться и поцеловать меня. На этот раз мы не сжимали, задыхаясь, друг друга в судорожных объятиях, как тогда, в карете. Теперь мы стали мужем и женой и приблизились друг к другу торжественно и неторопливо. Он осторожно положил меня на постель и сам вытянулся рядом, после чего медленно провел ладонью по моей ключице, груди, животу. Я дрожала, но не только оттого, что нервничала.

Осмелев, я протянула к нему руки и погладила его затянутые бархатом плечи, мускулистую грудь с ложбинкой в центре. А затем мне захотелось большего, и я попыталась освободить его от безрукавки.

Он присел на кровать.

— Вот здесь, — сказал он, указывая на высокий ворот своего одеяния.

Я прищелкнула языком, не подумав.

— Почему ты решил, что я знаю, как расстегивать мужскую одежду?

— Но ведь у тебя есть отец…

— И его одевает слуга, не я.

Мой муж внезапно оробел, это было очаровательно.

— А меня одевает мой слуга.

Мы оба расхохотались. Джулиано бросил взгляд на дверь.

— О нет, — возразила я. — Ты сказал, что я упряма: позволь мне снова это доказать.

Это было непростое сражение, но, в конце концов, безрукавка была побеждена. И Джулиано тоже.

В детстве мне удалось узнать, что такое истинное тепло, открытость, полная гармония. Я была серьезно больна, настолько серьезно, что взрослые вокруг перешептывались о моей смерти. Помню ужасающий груз на груди, ощущение того, что я тону, разучилась дышать. Принесли чайники и деревянную лохань, которую наполнили почти кипящей водой, куда меня и опустила мама.

Как только я погрузилась в воду по самую шею, моего лица нежно коснулся пар, его щедрое тепло проникло в самые кости. Я смотрела на свое покрасневшее тело и думала — как, наверное, подумал бы всякий ребенок на моем месте, — что сейчас оно растает, сольется с теплом. Я закрыла глаза в блаженстве и почувствовала, как моя кожа словно растворяется, и вот уже в воде ничего не осталось, кроме моего бьющегося сердца. Весь груз, вся тяжесть улетучились с паром в воздухе.

Я ожила. Я начала дышать.

То же самое со мной произошло теперь, рядом с Джулиано. Я почувствовала тепло, открытость. Гармонию. Я начала дышать.

— Леонардо собирается писать мой портрет или нет? — сонно спросила я, после того как мы утомили друг друга.

Мы лежали без одежд под тонкими простынями и алым покрывалом. День клонился к вечеру, и свет от угасающего солнца мягко струился сквозь ставни.

Естественность всего произошедшего поразила меня. Я ожидала, что мне понадобятся точные наставления, я ожидала, что окажусь неловкой, но уверенность Джулиано и мои собственные инстинкты помогли благополучно все завершить. Когда все было кончено, мне вдруг стало холодно, и, к моему смущению, Джулиано позвал слугу разжечь огонь в камине. Я сидела, укутавшись и не шевелилась, пока слуга не ушел. Только тогда Джулиано сумел уговорить меня вернуться в его объятия.

— Твой портрет? — Джулиано облегченно вздохнул. — Да, конечно. Отец его заказывал. Леонардо очень необязателен, знаешь ли. Большую часть заказов, оплаченных отцом, он так и не закончил, но… — Он озорно улыбнулся, глядя на меня. — Я потребую у него портрет. Буду жечь ему пятки огнем. Прикажу заковать его цепями в студии и не отпускать до тех пор, пока портрет не будет готов! Твой образ должен быть со мной навеки.

Я захихикала.

Джулиано воспользовался этим веселым моментом, чтобы заговорить о другом:

— Я велел одному из наших лучших посланников посетить мессера Антонио.

Я сразу напряглась.

— Ему не удастся урезонить отца. — Джулиано слегка дотронулся до кончика моего носа, словно стараясь отвлечь меня от дурных мыслей.

— Я знаю, я говорил с ним. Сегодня он слишком расстроен. Он испытал потрясение и боль. Дай ему время. Мой человек подождет несколько дней, а до тех пор мы последим за твоим отцом на всякий случай, чтобы он не наделал необдуманных поступков.

«Шпионы», — поняла я, испытывая неприятное чувство. Кто-то устроит засаду возле отцовского дома, примется наблюдать и сообщать Джулиано о каждом шаге отца. Я встревожилась, но в то же время испытала облегчение. Отец хотя бы не сможет броситься в Арно — ему помешают.

— Человек, которому я доверил это дело, пожилой добропорядочный христианин, он будет обращаться с мессером Антонио очень уважительно. С моей стороны было глупо рассчитывать, что твоего отца можно соблазнить деньгами или землей, он человек с характером. И хотя я не разделяю его любви к фра Джироламо, я понимаю, он должен быть уверен, что ты вышла за достойного, благочестивого человека, что не погрязнешь в порочной роскоши, а посвятишь себя Богу и своему мужу. К тому же, Лиза, — добавил Джулиано серьезно, повернув ко мне лицо: моя голова как раз лежала у него на плече, — я верю в Бога и в необходимость быть честным. Если твой отец потребует, чтобы мы посещали проповеди фра Джироламо, я так и сделаю.

Его искренность тронула меня, но, выслушав последние слова, я фыркнула.

— Значит, будешь ходить туда один, — пробормотала я, хотя его заверения дали мне надежду.

Если Джулиано готов был усмирить гордость и покорно выслушивать проповеди своего смертельного врага, то это, безусловно, произвело бы впечатление на отца… да и на всю Флоренцию.

Мой взгляд невольно обратился на две живописные панели, закрывшие всю стену напротив. До этой минуты я ничего не замечала, кроме расплывчатых разноцветных пятен, и только сейчас поняла, что там изображалась яростная битва. Я увидела всадника, проткнутого насквозь острым копьем, поднявшим его из седла; среди шлемов и щитов валялись поверженные воины и лошади. Жуткая сцена хаоса, смятения и ярости. Я приподняла голову с плеча Джулиано и нахмурилась.

— Этот триптих заказал твой отец?

— Вообще-то нет, — с улыбкой ответил Джулиано. — Он приобрел его в счет долга. Это произведение Уччелло «Битва при Сан-Романо», в которой сто лет тому назад Флоренция победила Сиену.

— Здесь столько жестокости… Это первое, что видел Лоренцо по утрам и последнее перед сном. Зачем было вешать в спальне произведение, вызывающее неприятные эмоции?

Джулиано, необычайно оживившись, вылез голым из постели и подошел к центральной панели.

— Отец любил это произведение не за жестокость, а за увековечение мужества, проявленного капитаном Николо да Толентино. Он был величайший герой. Видишь? В самом центре идет в атаку. — Он указал на всадника, единственного воина без шлема, который на переднем плане нацелился копьем прямо в сердце противника. — Он не ведает страха. Несмотря на огромную армию, против которой выступает, он уверен в успехе. А вот великолепный пример нового приема — перспективы. Посмотри сюда. — Джулиано замерил фигурку одного из павших воинов большим и указательным пальцами. — И обрати внимание, насколько мал этот человечек по сравнению с фигурой капитана.

Я пригляделась повнимательнее. Павший воин был во много раз меньше изображения да Толентино.

— Совсем коротышка! — рассмеялась я. — Но в этом есть смысл. Когда смотришь на лежащие фигуры, то они кажутся короче, чем есть на самом деле. А посмотри вот сюда. Видишь, какие маленькие эти люди? Это специально сделано, чтобы казалось, будто они совсем далеко.

Джулиано заулыбался, оставшись доволен.

— Не будь ты женщиной, я бы посоветовал тебе стать художником! Даже не знал, что ты такая умная. Да, именно в этом состоит волшебство перспективы. А Уччелло одним из первых применил этот прием. Отец всегда подмечал такие вещи. Жаль, что Пьеро и Джованни ничего не смыслят в окружающих их поразительных произведениях искусства.

Я тоже улыбнулась.

— Отец, должно быть, очень тебя любил, раз научил подобным вещам. — Я подумала о Лоренцо, больном и окруженном врагами, который черпал мужество, глядя на изображение давным-давно погибшего воина.

Джулиано кивнул, став немного серьезнее.

— Из всего семейства я понимал его лучше всех, а он понимал меня. Пьеро больше похож на мать, а Джованни…— Он коротко хохотнул. — Даже не знаю, в кого он уродился. Наверное, в нашего прадедушку Козимо. Он знает, как себя подать.

Сгустились сумерки. Джулиано зажег пару свечей от пламени камина, затем вернулся в кровать и устроился рядом со мной, вздохнув от приятной усталости.

— Зачем «плаксы» хотят, объединившись с герцогом Миланским, отобрать у Пьеро власть? — тихо спросила я.

У Джулиано сразу изменилось настроение. Он подкатился ко мне и подпер голову рукой, его лицо оказалось в тени.

— Сам точно не знаю, — ответил он. — Знаю только, что они хотят изгнать нашу семью. Отец совершил много неразумных, даже незаконных поступков. Чтобы купить кардинальскую должность для Джованни, он воспользовался городской Кассой приданого[16]. А в молодые годы безжалостно расправлялся со своими врагами. Он готов был пойти на все, лишь бы защитить семью. У многих людей, многих семейств и кланов найдутся причины его ненавидеть. Но у него была сверхъестественная способность защищаться, делать из людей союзников, он знал — особенно в последние годы жизни, — когда лучше уступить, а когда просто не обращать внимания на угрозы и брань. — Джулиано помолчал. — Мои братья, Пьеро и Джованни… по-своему умны, но до отца им далеко. Они не понимают важности того, каким тебя должен воспринимать народ. Они не знают, что нужно держаться… скромно. А Пьеро получает противоречивые советы, а потому часто теряется и вообще ничего не предпринимает. Я сказал ему, чтобы он отправлялся в Сарцану — как когда-то отец ездил к королю Фердинанду в надежде предотвратить войну. Но я хотел поехать вместе с ним. «Не слушай своих советников, — говорил я. — Позволь мне тебя направить». Но ему захотелось доказать, что он справится самостоятельно, без моей помощи. А ведь это… в общем, отец никогда не делал секрета из того, что я его любимец. И он всегда повторял Пьеро, что, когда, наконец, тот возглавит семейство, ему не следует ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной. А в Пьеро всегда жила ревность. Я не виню его, но… — Джулиано покачал головой. — Он совершил ошибку, отдав Сарцану и две другие цитадели. Я знаю Пьеро. Он не может решить, кого ему слушать, поэтому, в конце концов, не стал следовать чьим-либо советам и поступил по собственному усмотрению. В результате синьория теперь негодует и посылает фра Джироламо на переговоры с французским королем. Все запуталось. Мне остается надеяться, что Пьеро все-таки прислушается ко мне и поймет, как лучше всего выйти из этого положения. Я видела, что Джулиано расстроен. В нем сочетались быстрый ум Лоренцо и добрый нрав его тезки-дядюшки. По прихоти судьбы он не был первенцем, а потому лишился поста, для которого был рожден, — и по этой же причине Флоренция могла быть потеряна.

— Вернемся к «плаксам», — сказала я, стараясь повернуть разговор в другое русло. — Как ты думаешь, у Савонаролы есть политические цели? Быть может, он задумал получить Флоренцию… а заодно и Милан?

Джулиано нахмурился.

— Все гораздо сложнее. Мои люди как раз и работают сейчас над этим вопросом…

Одним из этих людей был Леонардо.

— Насколько сложнее? Время у нас есть… — Нас прервал стук в дверь, затем раздался мужской голос.

— Мессер Джулиано!

— Да!

— Из Сарцаны вернулся ваш брат. Он ждет вас в столовой.

— Скажите ему, что я сейчас приду.

Я тем временем успела соскочить с кровати и уже натягивала сорочку. Джулиано посмотрел на меня, затем на свою одежду, сваленную как попало возле камина, после чего снова перевел взгляд на меня.

— Пришли Лауру и моего камердинера, — прокричал он. — Пусть помогут нам одеться.

XLIV

Как только мы оделись, Джулиано повел меня вниз, мы шли по огромному пустому дворцу, и звук наших шагов эхом отражался от сияющего мрамора. Коридоры показались мне опустевшими — большая часть произведений искусства исчезла.

— Наверное, мне лучше не ходить с тобой, — прошептала я, держа мужа под руку. — Пьеро захочет обсудить политические вопросы.

В действительности меня волновала перспектива встречи с родственниками. Несмотря на заверения Джулиано, я вовсе не была уверена, что старший брат Медичи с восторгом согласился на наш брак. После болезненной стычки с отцом я не готова была вытерпеть еще одну, на этот раз с Пьеро.

Джулиано словно прочел мои мысли.

— Это правда, брат поначалу даже слышать не хотел о моей женитьбе на тебе. Но я настаивал. Я убедил его, что такой шаг имеет огромный политический смысл. Народ ведь выражал недовольство тем фактом, что Пьеро был наполовину Орсини да и женился на представительнице этого семейства. И тогда я сказал брату: «Ты уже заключил сильный союз со знатным родом Орсини, а Джованни стал кардиналом, что делает нашими союзниками Папу и церковь. Пришла пора заключить связи с народом, показать, что мы не считаем себя королями, как все говорят». И брат, в конце концов, прислушался. И хотя Альфонсина и Джованни против, я не сомневаюсь, что твое обаяние поможет тебе их завоевать.

Мы остановились перед темной полированной дверью, украшенной резьбой. Джулиано распахнул створки и жестом пригласил меня войти.

Я окунулась в тепло и свет. У противоположной стены ярко пылал огонь в огромном камине, на длинном обеденном столе стоял канделябр с дюжиной свечей, источавших аромат нагретого воска. Все стены были украшены фресками с пасторальными сценами: Вакх с виноградом, нимфы и сатиры, скачущие под мелодии, которые пан наигрывал на своей дудочке.

В комнате находились двое. Первый расхаживал перед камином, оживленно жестикулируя. Одет он был как принц: в тунику из толстого сапфирового бархата с пурпурной атласной отделкой. На шее у него висела толстая золотая цепь с огромным аметистом, на пальцах поблескивали бриллианты, в которых отражались языки пламени. Он был широкоплеч и узок в талии, рейтузы обтягивали сильные бедра и мускулистые икры. Его легко было представить гоняющим мяч на улицах Флоренции.

— Как они смеют так меня оскорблять! — бушевал он. — Как они смеют, ведь я только что спас город! Меня нужно встречать как героя, а вместо этого…— Он поднял на нас взгляд и нахмурился, недовольный тем, что его прервали.

Второй человек сидел за столом и невозмутимо отделял мясо жареного фазана от костей. На нем была алая кардинальская сутана, красная шелковая шапочка и кольцо с рубином. Когда мы вошли, он развернулся вполоборота на стуле, чтобы получше нас разглядеть. У него были толстые пальцы, полные губы, большая голова и широкая грудь. Отставив нож и вилку, он поднялся.

— Джулиано! Кто это? — Он был удивлен, но держался вежливо. Говорил он низким, завораживающе красивым голосом, хотя лицо у него было простое, а глазки маленькие, подозрительные.

— Кто это? — как эхо повторил за братом Пьеро. Он шагнул в круг света от канделябра, открыв лицо совсем как у его матери — с узкими губами и безвольным подбородком.

— Пьеро, ты помнишь. Это моя жена, мадонна Лиза ди Антонио Герардини. Лиза, это мой брат Пьеро ди Лоренцо де Медичи.

Ответ моего мужа поразил Джованни.

— Антонио, торговец шерстью? Ты, наверное, шутишь?

— Не оскорбляй мою жену, — грозно ответил Джулиано. — Семейство Герардини добропорядочное. Пьеро давно дал нам разрешение пожениться.

Пьеро небрежно махнул рукой.

— Действительно, я разрешил. Но сейчас вряд ли подходящее время для знакомства с молодой дамой, когда нас обложили со всех сторон…— Он коротко мне поклонился. — Простите, мадонна, нам нужно обсудить срочное дело, касающееся только нас. Джулиано, ты сможешь представить нам свою нареченную позже.

— Она никуда не уйдет, брат. Она тоже член семьи. Сегодня утром состоялась свадебная церемония.

Пьеро тихо охнул. Джованни рухнул обратно на стул и приложил руку к пухлой груди. Он и заговорил первым, своим мелодичным голосом, который, несмотря на волнение его владельца, был очень приятен для слуха.

— Тебе придется аннулировать брак. Ты не должен растрачивать семя Медичи на простолюдинку.

Я вспыхнула от гнева, позабыв о своих страхах. Джулиано ответил брату запальчиво:

— Никакая она не простолюдинка. Она моя жена и останется здесь, в доме своего мужа. Брак совершен по всем правилам, и я больше не потерплю разговора об аннулировании. — Он обратился к Пьеро: — Что касается нашего разговора, то моя жена уже все знает и потому останется здесь. И вы оба сейчас поцелуете ее и примете в семью.

Джованни поднялся и, бросив на меня любопытный взгляд, шагнул вперед, после чего взял мои руки в свои мягкие, мясистые ладони. Потом улыбнулся, как ни в чем не бывало, и произнес:

— Я поцелую вас, вы ведь такая красавица, Лиза. — Он приподнял бровь и, бросив быстрый взгляд на Джулиано, добавил: — Но я легко могу все устроить…

— Даже слушать об этом не желаю, — предостерегающим тоном заявил Джулиано.

— Тогда ладно, — дипломатично согласился Джованни. — Вы сядьте со мной, мадонна Лиза. И ты тоже присаживайся, Джулиано. Ведь сейчас полагается устроить свадебный пир? После такой церемонии, проведенной по всем правилам, обязательно следует пиршество. Позвольте мне позвать слуг. — Он поднялся и дернул за цепочку, висевшую в одной из стенных ниш, после чего вернулся к столу и жестом пригласил нас присоединиться.

Пьеро был слишком взбудоражен для рукопожатий или поцелуев. Он так и остался стоять по другую сторону стола, пока мы с Джулиано рассаживались рядом с кардиналом.

— С приветствиями придется подождать. Я только что вернулся из синьории. — Пьеро раздраженно развел руками, словно говоря: «Я сделал все, что мог… чего же им еще?» — Я спас Флоренцию… очень небольшой ценой, отдав всего несколько крепостей и немного денег…

— Сколько же? — поинтересовался Джованни.

— Двести тысяч дукатов, — неожиданно тихо ответил Пьеро.

Джулиано никак не отреагировал, а просто продолжал смотреть на старшего брата изучающим взглядом; видимо, об этой сумме он уже знал.

Джованни резко отставил бокал, выплеснув немного вина на стол.

— Черт возьми! — выругался кардинал. — О чем только ты думал? Не удивительно, что в синьории отказались с тобой говорить! Не удивительно, что они послали этого типа, мелющего чепуху о конце света, — этого Савонаролу — в Пизу.

Пьеро встрепенулся.

— Савонаролу? В Пизу? Теперь они открыто надо мной насмехаются!

— Ты хотя бы прочел мое письмо? — усталым голосом спросил Джулиано.

Пьеро снова отвел взгляд куда-то в сторону.

— Ты даже не представляешь, как я был занят, меня осаждали со всех сторон… я не виноват, что упустил кое-какие детали.

— Да ты даже его не распечатал, — спокойно заявил Джулиано. — Иначе знал бы, что синьорию расстроила новость о передаче крепостей и денег. Французы смеются над нами, брат. Вряд ли они надеялись получить Сарцану, не говоря уже о Сарцанелле, Пьетрасанте и куче золота. Синьория по праву гневается. В моем письме я просил тебя немедленно вернуться, чтобы мы вместе разработали стратегию, как теперь наладить с ней отношения.

Пьеро безвольно обмяк. Тонкости дипломатии и переговоров были вне его понимания, но, тем не менее, он продолжал слабо сопротивляться.

— Братишка, — тихо произнес он, — я должен был поехать сам. Я должен это дело довести самостоятельно. Иначе кто станет меня уважать? Я ведь не отец…

— Никто из нас не может занять его место, — ласково ответил Джулиано. — Но вместе мы, трое, можем с ним сравняться. — Он явно преувеличивал, так как третий, Джованни, давно вернулся к трапезе, разделывал своего фазана и слушал лишь вполуха как сторонний наблюдатель.

Тут появился слуга, и все разговоры смолкли. Джованни велел ему принести вина и еды «для наших двух влюбленных». Как только человек удалился, братья возобновили разговор. После короткой паузы Пьеро немного воспрянул духом и выразил свое возмущение:

— Что бы ты там ни говорил, а я остановился перед нашим дворцом, когда въехал в город, — я ведь не полный идиот. В лоджии собралась целая толпа, ожидавшая услышать от меня отчет. Я сообщил им хорошую новость: что с Карлом все улажено. Я сделал все, как ты предлагал: заказал сласти, которые швыряли в толпу, приказал подать вина, в точности как сделал отец, вернувшись после переговоров с королем Фердинандом. Но, видимо, ни у кого не было настроения праздновать. Люди пили мое вино, уписывали мою еду, а сами молча глазели на меня, словно я сделал что-то дурное. Тогда я отправился во Дворец синьории. — По традиции высшие члены флорентийского правительства переезжали жить во дворец на все время пребывания в должности, там они и ели, и спали. — Знаешь, что сделали приоры? Дали мне от ворот поворот! Прислали слугу к порогу сказать: «Возвращайтесь завтра, сейчас они ужинают». Я показал ему жестом, что я об этом думаю! — Он презрительно фыркнул. — Я не полный дурак. Я знаю о недовольстве людей. Я не стал рисковать. Заранее договорился с Паоло. Восемьсот солдат Орсини — пять сотен всадников и три сотни пехотинцев — разбили лагерь у ворот Сан-Галло и ждут моего сигнала, если случится заварушка.

— Кто велел тебе так поступить? — Джулиано в ужасе закрыл на секунду лицо руками.

— Довици.

Пьеро Довици был ближайшим советником Пьеро Медичи.

— Я снова повторю: нельзя доверять Довици! Думаю, он больше не печется о наших интересах. — Джулиано возмущенно запыхтел. — Неужели ты не видишь, как все теперь выглядит? Синьория и народ обозлены тем, что ты действовал, не получив их одобрения. Ко всему прочему ты привел с собою армию. Что помешает им решить, будто ты намерен полностью захватить власть в свои руки?

— Я бы никогда не сделал ничего подобного!

— Но они-то этого не знают. Наши враги пользуются любой возможностью, лишь бы разогреть слухи. Нам следует проявлять чрезвычайную осторожность и думать, каков будет ответный удар на любое наше действие. Любой крестьянин, любой горожанин, живущий возле ворот Сан-Галло, увидит расположившуюся там армию. Они знают, что на нас идут французы, а здесь поджидают солдаты Орсини. Так что они подумают? — Джулиано покачал головой. — Ты знаешь, о чем твердит Савонарола в своих проповедях? После того, как на прошлой неделе сюда дошла весть, что французы разграбили Фивиццано и пролили там много невинной крови?

Я сразу вспомнила Микеланджело, который сидел тихонько в огромной толпе в Сан-Лоренцо, прислушивался и тщательно запоминал услышанное.

— Савонарола заявил толпе, что предсказал приход Карла еще два года тому назад, когда говорил, что меч Господа обрушится с небес и покарает всех флорентийских грешников. Другими словами, покарает нас и любого, кто не согласен с фра Джироламо. Разве ты не понимаешь, Савонарола играет на их страхе, внушая им, что Флоренция и Франция вступят в войну. Именно так все и подумают, когда увидят войско Орсини у ворот. Почему ты не посоветовался со мной, прежде чем что-либо предпринимать?

Пьеро понурил голову, устремив взгляд в огонь, в его лице не осталось и следа высокомерия или гнева.

— Я всю жизнь старался быть таким, каким хотел видеть меня отец. Но все мои старания ни к чему не приводили. Я поступил, как ты советовал: попытался договориться с королем Карлом о беспрепятственном проходе — и теперь Альфонсина на меня сердится и отказывается со мной разговаривать. Подозреваю, она собирается навсегда остаться в Поджио а Кайано. Мне пришлось солгать Паоло Орсини, чтобы получить его воинов. Он не подозревает о моем намерении позволить Карлу пройти. И Папа возненавидит нас, когда обо всем узнает. Что же мне теперь делать?

— Во-первых, держи себя в руках, — деловито велел Джулиано. — Больше никаких опрометчивых жестов. Давайте сегодня обговорим план, как подступиться к приорам, а завтра вместе отправимся во Дворец синьории. Что касается Альфонсины, Орсини и его святейшества — будем искать у них прощения позже. В первую очередь нужно заняться Флоренцией.

— По крайней мере хоть ты способен сохранять хладнокровие, — печально заметил Пьеро, сдаваясь.

В эту минуту вошла служанка с вином и бокалами, а за ней потянулась целая вереница слуг с блюдами, полными всевозможных деликатесов — птицы, зайчатины и оленины, сыров и сладостей. Пьеро, в конце концов, присоединился к трапезе, но выглядел встревоженным и даже не пытался участвовать в нашей беззаботной беседе за столом. Я тоже поела, но, как и Пьеро, не могла отделаться от беспокойства и все время не сводила глаз с Джулиано.

Ту ночь я провела одна в спальне Лоренцо, пока мой муж обсуждал с братьями, как быть дальше с синьорией. Я несказанно устала, проведя без сна предыдущую ночь, но все же теперь никак не могла заснуть. Мало того, что я грустила об отце, так еще и ужасно скучала по Дзалумме, я чуть с ума не сошла, представляя себе, какому наказанию он подвергнет девушку за то, что она помогла мне. Меня также волновало, что случится с Джулиано, когда он отправится с братом в синьорию. В конце концов, я решила убедить его никуда не ходить — черт с ней, с этой Флоренцией — или позволить мне пойти вместе с ним. Я, как ребенок, боялась, что если отпущу его, то больше никогда не увижу.

Я лежала в кровати, подоткнув под себя одеяло, не смыкая глаз. На столике горела лампа, в очаге пылал огонь, отбрасывая на стены и картину «Битва при Сан-Романо» играющие тени. Я долго смотрела на окруженного врагами капитана, точно так, как многие годы на него смотрел Лоренцо.

Огонь горел жарко — челядь Медичи не экономила на дровах, — и меня прошиб пот под бархатными и меховыми одеялами. Я поднялась и пошла открывать окно.

Небо заволокло облаками, заслонившими все звезды, в холодном воздухе чувствовался запах дождя. Я вытянула в окно руку, потом убрала, и она оказалась влажной от мороси.

— Ессе ego adducam aquas diluvii super terram, — невольно прошептала я. — Смотрите, я низвергаю водные потоки на землю.

XLV

На рассвете ко мне пришел Джулиано. Лампа еще горела, и при ее свете я увидела тонкие морщинки вокруг его глаз — такие глаза могли быть у мужчины на десять лет его старше. И тогда я не стала говорить ни о политике, ни о переговорах с синьорией, ни о своем нежелании отпускать его туда. Вместо этого я обняла его и приласкала. Он нуждался в этом, и он это заслужил.

Настало девятое ноября. Утро выдалось такое мрачное, что мы с Джулиано проснулись довольно поздно. Меня разбудил прозвучавший в голове голос умирающего Лоренцо: «Попросите Леонардо… Третий человек… Я тебя подвел. Леонардо… Он и девушка…»

А потом меня охватил страх при мысли о том, что произошло с моим отцом. Еще страшнее мне стало, когда я вспомнила, что Джулиано обещал сопровождать брата в синьорию. После секундного замешательства я поняла, что меня разбудил звон церковных колоколов, призывающий прихожан на воскресную мессу. До сих пор я не слышала такого многоголосного звучания: я привыкла к колоколам Санто-Спирито, но теперь, в центре города, я слышала перезвон Сан-Марко, Сан-Лоренцо, Санта-Мария дель Фьоре, и все они звучали совсем рядом.

А рядом со мной лежал Джулиано, повернувшись на живот, закинув одну руку за голову, а вторую подоткнув под себя; он спал и ничего не слышал.

Я потихоньку выскользнула из кровати и взяла в руки свою серебристую сорочку, на этот раз аккуратно сложенную и оставленную на стуле. Надевая ее, я поежилась. Огонь в камине погас, от дров остался лишь теплый пепел. Стараясь не разбудить Джулиано, я стянула с кровати меховое одеяло и укуталась в него.

Когда я открыла дверь в небольшую гостиную перед спальней, решив выйти в коридор и позвать слугу, на меня сразу хлынула волна тепла. В камине потрескивали пылающие поленья, а за дверью, развалившись на стуле, сидел мужчина лет тридцати. Таких высоких людей мне еще видеть не приходилось — это был настоящий великан, мускулистый и широкий в кости. У его бедра висел меч, спрятанный в ножны. У стены за его спиной стоял огромный кожаный щит.

В своих огромных ручищах он держал небольшой томик, открытый посередине, но, когда я появилась на пороге, тут же захлопнул книгу с виноватым видом. Как большинство дочерей купеческих семей Флоренции, я была достаточно начитанна и сразу узнала «Рай» Данте. Стражник опустил книгу на пол, поднялся со стула и обезоруживающе улыбнулся. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Доброе утро, монна Лиза. — Он говорил громыхающим басом, — Надеюсь, вы хорошо спали. Позвать слугу, чтобы тот развел огонь?

— Мне нужна Лаура и миска горячей воды. Мой муж все еще спит, поэтому прошу вас, позовите ее как можно тише…

— Разумеется.

Он отвесил поклон и направился к двери, ведущей в коридор. При его появлении еще двое вооруженных стражников поднялись и выслушали приказание, которое он отдал тихим голосом.

Я вернулась в спальню и увидела, что Джулиано уже проснулся. Я с радостью бросилась его целовать.

Мы посетили мессу в семейной часовне, где кроме нас присутствовали Микеланджело и несколько близких друзей Медичи. После этого мы долго, неторопливо завтракали с Пьеро, Джованни и опять-таки Микеланджело, а за дверью стояли вооруженные люди. По дороге в семейную столовую Джулиано пояснил мне, что обычно братья садятся за стол вместе с друзьями и советниками, но сегодня предпочли уединение. Я невольно подумала, что вместо слова «уединение» подошло бы другое — «безопасность», так как в коридорах было полно стражников.

Джованни держался вежливо и отстраненно — видимо, его не волновала встреча старшего брата с приорами синьории. Если он все еще вынашивал планы аннулировать брак Джулиано, то держал их при себе. Микеланджело не отрывал взгляда от тарелки, лишь изредка застенчиво посматривал на меня или других. Я до сих пор не сознавала, насколько буквальными были слова Джулиано о том, что Лоренцо воспитал Микеланджело как собственного сына. Действительно, братья обращались с ним как с равным.

Пьеро все время хмурился и потирал шею, словно она болела; весь его вид говорил о невероятном напряжении. Джулиано был сдержан и вел приятный разговор, стараясь успокоить и меня, и Пьеро. Мы беседовали ни о чем, пока Джулиано не произнес бодро:

— Нам повезло. Сегодня пропосто[17] назначен Антонио Лорено.

Я поняла, что Лорено — друг семьи. Это было действительно удачно, так как пропосто был единственным приором, который выдвигал тему дискуссии. На сегодняшний день к нему переходили ключи от колокольни синьории, созывавшей всех флорентийцев на площадь.

— Лорено? — Во взгляде Пьеро промелькнула слабая надежда.

Джулиано кивнул.

— Он даст нам возможность войти во дворец, чтобы тебя выслушали приоры. — Он помолчал. — Как ты думаешь, когда лучше всего пойти? Ближе к вечеру, наверное? Во время вечерни? По крайней мере, тогда они не смогут сослаться на занятость или вечернюю трапезу.

Пьеро задумался, потом ухватился за эту идею, как за свою собственную.

— Да. — Он решительно кивнул. — Пойдем во время вечерни. Я хочу, чтобы ты был рядом. Захватим с собой двадцать стражников. И… Довици.

Джулиано закатил глаза и обреченно вздохнул.

— Так кого ты намерен слушать? Меня или его? Неужели ты забыл, о чем я говорил только вчера вечером? Благодаря всем его советам ты теперь выглядишь плохо в глазах людей. Повторяю еще раз — он нам больше не друг.

— Я слышу тебя, — бесстрастно ответил Пьеро. — Но я хочу, чтобы Довици был рядом. Только для виду.

Джулиано промолчал, но я поняла по его внезапно ставшему непроницаемым лицу, что он недоволен.

Неприятную тишину нарушил Микеланджело, робко сделавший совершенно неуместное заявление.

— Завтра я уезжаю в Венецию.

Никто из братьев не отреагировал на эту новость.

День пролетел слишком быстро. Моему мужу пришлось заняться делами, встречаться с банкиром, хотя, подозреваю, этот банкир обсуждал с ним политику, а вовсе не финансы. Лаура расчесала мне волосы, свернула их жгутом на затылке и заправила в тончайшую золотую сеточку, заимствованную у мадонны Альфонсины.

— Вы ведь теперь замужняя женщина, — сказала она, — так что не годится ходить с распущенными волосами.

Затем она показала мне весь дом, включая кухню и покои жены Пьеро Альфонсины, а также их детей, и, наконец, провела в библиотеку с высокими резными стеллажами, где хранились бесчисленные тома в кожаных переплетах и пергаментные свитки.

Я выбрала томик Петрарки — его «Канцоньере», собрание более трехсот сонетов. Большинство книг было на греческом, коего я совершенно не знала, или на латыни, о которой у меня было весьма приблизительное представление. Я отнесла маленький томик в спальню Лоренцо и, улыбнувшись стражнику-голиафу, дежурившему у дверей, устроилась в кресле возле только что растопленного камина.

Я думала, что Петрарка — хороший выбор. Он писал на тосканском наречии, а потому от меня не требовалось усиленной сосредоточенности, и его любовная поэзия могла напомнить мне о причине радоваться: о Джулиано. Но, листая страницы, я не находила ничего, кроме страданий. Сонет за сонетом описывал не красоту страсти, а только печаль и муку, которые она вызывает. Бедный Петрарка оплакивал смерть Лауры, предмет своей неразделенной любви:

«Я пел о золотых ее кудрях, Я воспевал ее глаза и руки, Блаженством райским почитая муки, И вот теперь она — холодный прах»[18].

На глаза у меня невольно навернулись слезы, и я смахнула их, ругнув себя, — раньше я никогда не плакала над стихами. И все же еще одна строка отозвалась в душе болью:

«Жестокая звезда — недобрый знак — Отражена была в моей купели»[19].

Жестокая звезда. Я вспомнила то, о чем давно не думала: случай с астрологом и те обидные слова, которые бросила в лицо маме, хотя она всего лишь пыталась оградить меня от волнений. У меня в голове вновь зазвучал голос астролога: «В твоих звездах я разглядел акт насилия, который связан с твоим прошлым и будущим».

Я вспомнила, как мама умирала по вине Савонаролы, и меня охватил беспричинный страх, что Джулиано — мое будущее — станет следующей жертвой.

— Прекрати, — вслух велела я себе и виновато оглянулась на дверь, не услышал ли меня великан, сидящий по ту сторону.

Но реакции никакой не последовало — ни голосов, ни движения, — и тогда я, слегка тряхнув головой, чтобы прийти в себя, нахмурилась и начала читать дальше. Мне хотелось найти какие-нибудь яркие, радостные строки, что послужило бы хорошим знаком, зачеркнувшим все дурное. Пролистнув несколько страниц, я наткнулась еще на одно стихотворение, написанное на тосканском:

«Благой король, на чьем челе корона Наследная, готов громить врага И обломать поганые рога Безжалостным сатрапам Вавилона»[20].

Я захлопнула книжку, отложила в сторону и подошла к огню. Пламя горело яростно. Я сложила руки на груди и крепко их сжала, словно стараясь сдержать страх. Все они связаны каким-то образом: Леонардо, третий человек, умирающий Лоренцо, «плаксы»… И я.

Подняв глаза, я увидела «Битву при Сан-Романо» Уччелло, с яркими знаменами, развевающимися на воображаемом ветру. Капитан Толентино по-прежнему выглядел решительным храбрецом, но на этот раз мне показалось, что ему очень одиноко и вскоре его одолеет враг.

Джулиано не возвращался до самого вечера. Приближался час, когда ему предстояло идти в синьорию, и я не выдержала, вызвала Лауру и послала ее за мужем, чтобы повидаться с ним перед его уходом.

Он больше не старался казаться веселым и озабоченно хмурил лоб. Вместе с Джулиано пришел его слуга, который помог мужу облачиться в строгую тунику темно-серого цвета без всяких украшений. Когда слуга ушел, я сказала, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно:

— Ты теперь похож на одного из «плакс». — Джулиано не улыбнулся.

— Скоро мне придется уйти. Лаура успела показать тебе, где расположены покои Джованни?

— Да.

— Отлично. — Он замолк, и я поняла, что он старается подобрать слова. — Если по каким-либо причинам мы с Пьеро задержимся… если припозднимся или если что-то случится и ты забеспокоишься, сразу ступай к Джованни. Он знает, что делать.

Я нахмурилась, стараясь скрыть тревогу за маской неудовольствия.

— А почему вдруг я должна беспокоиться? И зачем мне идти к Джованни?

Решение быть откровенным далось мужу нелегко — у него задергались губы.

— Все вещи упакованы. Джованни знает, где они находятся и куда можно отвезти тебя. Мы с ним заранее договорились о месте, где сможем встретиться. Поэтому, если мы задержимся…

— Я хочу пойти с тобой. Не могу оставаться здесь. — Он невесело рассмеялся. Разумеется, моя просьба была неосуществима: я женщина, а женщин не пускали во Дворец синьории. К тому же я достаточно хорошо успела узнать Джулиано и понимала, что он ни за что не позволит мне сопровождать его в такой опасной поездке.

— Лиза. — Он нежно обнял меня за плечи. — Мы договорились с королем Карлом, и синьории это может не понравиться. Я глупо поступил, что позволил Пьеро прислушиваться к Довици — все его советы, которым последовал брат, привели к тому, что наша семья теперь выглядит в дурном свете. Мне не следовало доводить до того, что случилось теперь. Я был слишком занят нашими банковскими делами, предоставив брату заниматься политикой. Ему это не понравится, но отныне я намерен больше вникать в его дела. Довици сегодня же будет отказано от дома. Теперь Пьеро станет слушать только мои советы.

Джулиано замолчал и бросил взгляд на окно. Я знала, он ждет звона колоколов.

— Тебе пора идти?

В ответ он взял в ладони мое лицо.

— Я люблю тебя. — Он легко и нежно меня поцеловал. — Скоро вернусь, обещаю. Не волнуйся.

— Хорошо, — сказала я. Каким-то образом мне удалось говорить и вести себя довольно спокойно. — Я позволю тебе уйти без меня только с одним условием.

— Каким? — Он постарался изобразить веселость.

Связь между письмом Леонардо и словами умирающего Лоренцо все еще не давала мне покоя, и я опасалась, что потеряю шанс узнать правду.

— Ответь мне на один вопрос. Кто этот третий человек? Этот кающийся грешник?

Он опустил руки и уставился на меня с удивлением.

— Прошло столько времени… а ты все еще помнишь отцовские слова? — Тут он взял себя в руки. — Отец умирал. Он сам не знал, что говорил.

— Ты ужасный лгун. Кого он имел в виду? — Джулиано покорно сдался.

— Одного человека, которому удалось бежать, — ответил он, и в эту секунду раздался звон колоколов.

Мы оба вздрогнули, но я не отступила от своего. Время утекало как вода, а я должна была все узнать, словно от этого зависели наши судьбы.

— Откуда бежать?

— Все, кто участвовал в заговоре, когда убили моего дядю, были пойманы. Но один человек ускользнул.

— Твой отец его видел?

Джулиано покачал головой и повернулся к двери, ему явно не терпелось уйти.

— Леонардо. Леонардо его видел, — ответил он. — Мой дядя умер у Леонардо на руках. Лиза, мне пора. Поцелуй меня еще раз.

Мне хотелось закричать от страха, но я просто поцеловала мужа.

— Снаружи стоит охрана, — быстро произнес он. — Они скажут тебе, если нужно будет обратиться к Джованни. Из комнаты не выходи. Лаура принесет тебе поесть. — Он распахнул дверь, потом оглянулся на меня в последний раз. Глаза его светились тревогой. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — эхом отозвалась я.

Он закрыл дверь. Я подошла к окну и распахнула его, не думая о холоде. Облака, наконец, разошлись и открыли кораллово-оранжевое солнце, стоящее уже у самого горизонта. Перегнувшись через подоконник, я послушала колокола, а потом увидела, как Пьеро и Джулиано отъезжают верхом в сопровождении примерно тридцати всадников.

— Леонардо, — произнесла я, хотя меня никто не мог услышать.

Все равно мы были с ним связаны и оба чувствовали, как неминуемо приближается беда.

XLVI

Я слушала гармоничный перезвон церковных колоколен до последней звенящей ноты, повисшей в воздухе. Я понимала, что мне следует спуститься вниз, в часовню, где сейчас Джованни и Микеланджело присутствуют на вечерне. Я чувствовала, мне следует молить Всевышнего, чтобы он защитил моего мужа. Но чрезмерное волнение не позволило беседовать с Богом или вообще с кем бы то ни было. Я не смогла даже послушаться Джулиано и терпеливо дожидаться в комнате.

На мне было свадебное платье. Дзалумма так и не приехала с моими вещами. Помня, что на улице холодно, я надела прелестную парчовую накидку, отделанную мехом. Что-то заставило меня остановиться и забрать свои два золотых медальона со стола, куда накануне положила их Лаура, готовившая меня ко сну. Я сунула их во внутренний карман накидки и вышла в приемную.

Великан тут же вскочил со стула.

— Вам что-нибудь нужно, монна Лиза?

— Нет. Я просто иду на кухню, хочу перекусить, — весело солгала я и одарила его своей самой лучезарной улыбкой.

Мой стражник встревожился.

— Но мессер Джулиано приказал… — Я заулыбалась еще лучезарнее.

— Чтобы я оставалась в комнате. Знаю. Но он сказал, что если я проголодаюсь, то беды не будет, если я пройду на кухню. Кроме того, мне наскучил Петрарка. Я хотела взять другую книжку в библиотеке.

— Вам принесут еду — какую захотите. Если назовете книгу…

— Но я ведь не знакома с библиотекой, поэтому не представляю, что там можно найти. — Я перешла на просительный тон. — Пожалуйста. Я отлучусь всего на минуту.

— Ну что ж… — неохотно произнес он. — Но я со всем уважением должен вас попросить долго не задерживаться. Мессер Джулиано никогда не простит меня, если сейчас вернется, а я даже не смогу сказать, где вы находитесь.

Он проводил меня до выхода и, задержавшись на пороге, тихо отдал приказание двум стражникам. Идя по коридору, я слышала, что один из них следует за мной на почтительном расстоянии.

Я спустилась вниз, где также несли службу вооруженные стражники. Разумеется, у меня не было ни малейшего желания посещать кухню. Я просто хотела отвлечься немного. Поэтому и вышла во двор.

Там все осталось, как я помнила: в самом центре стояла по-девичьи изящная бронзовая фигура Давида работы Донателло, а рядом — каменный бюст Платона. Но много древних произведений исчезло, и мне сразу бросилось в глаза, что на месте нет терракотовой скульптуры старшего Джулиано.

Я была наслышана о знаменитых садах Медичи и знала, где они расположены. Пройдя меж двух колонн, соединенных аркой из серого камня, я пересекла галерею и оказалась у другого выхода из здания.

Здесь я и увидела регулярный сад, занимавший по размерам одну треть площади огромного дворца. В центре ярко-зеленой лужайки скрещивались две вымощенные плитняком тропы, обсаженные фруктовыми деревьями в кадках. Между деревьями располагались розовые кусты, колючие ветви которых были подстрижены в преддверье зимы. За кустами на тщательно отмеренном одинаковом расстоянии стояли на высоких пьедесталах статуи в натуральную величину. Мне сразу бросилась в глаза фигура Юдифи, иудейки, вцепившейся одной рукой в волосы поверженного врага, Олоферна. Другой рукой она сжимала огромный меч, готовясь нанести последний удар, снести Олоферну голову с плеч, завершив тем самым свою жестокую миссию.

А рядом со стеной были аккуратно сложены горы оружия и амуниции: щиты, шлемы, булавы, мечи, кинжалы и копья, напомнившие мне шедевр Уччелло.

Зрелище навеяло ужас: выходит, все это время Медичи готовились к войне.

Я подняла взгляд на небольшую группу воинов, стоявших неподалеку. До этой минуты они о чем-то лениво беседовали, а тут вдруг замолчали и уставились на меня с любопытством и весьма недружелюбно.

«Возможно, — сказала я себе, — это просто дело рук Пьеро — результат его неуверенности и недоверия, вроде тех воинов Орсини, что поджидали его у городских ворот Сан-Галло. Джулиано мог с самого начала не одобрить такой шаг или счесть его неуместным».

Тем не менее, я подошла к горе ножей и осторожно вынула из нее заправленный в ножны кинжал — самый маленький из тех, что там были. Мужчинам это не понравилось; один из них даже двинулся вперед, чтобы остановить меня, но другие его задержали. В конце концов, я теперь была одной из Медичи.

Вынув кинжал из ножен, я рассмотрела его в гаснущем солнечном свете. Чистейшая сталь, заточенная с обоих краев, острый как бритва кончик. Я спрятала кинжал обратно в ножны и, переведя дыхание, устроила его во внутреннем кармане накидки.

Охранник, следовавший за мной из дома, поджидал меня, стоя под аркой. Я с вызовом посмотрела на него, понимая, что он видел, как я взяла оружие. Охранник не сказал ни слова.

Я позволила ему проследовать за мной в библиотеку. Больше никакого Петрарки, я хотела взять что-то бесстрастное, сухое — чтение посложнее, чтобы отвлечься от всех неприятностей. На этот раз я выбрала учебник латыни. Если все пойдет, как задумано, — если удастся примирить синьорию и Пьеро, — то я должна улучшить свои знания классики, так как мне предстоит общаться со многими учеными людьми. Не могла же я подвести собственного мужа, выказывая себя безграмотной простолюдинкой, ко всему прочему меня уже сейчас беспокоила мысль, как произвести впечатление на свою новую невестку.

Я вернулась к себе в комнату и закрыла дверь, успокоив тем самым стражников. Сняв накидку, я перебросила ее через стул и уселась у огня. Книга предназначалась для детей. Я открыла ее и прочла: «Video, vides, videt, videmus, videtis, vident… Я вижу, ты видишь, он видит, и так далее». Будь я спокойна, я бы быстро перелистывала страницы, но сейчас мои мысли блуждали, и я просто тупо смотрела на слова. Потом, чтобы хоть как-то сосредоточиться, принялась читать вслух.

Я пробубнила всего несколько минут, когда меня прервал звук, донесшийся из окна: низкий меланхоличный звон колокола, который в народе называли «коровьим», потому что он очень был похож на мычание стада.

Именно этот колокол собирал всех жителей Флоренции на площадь Синьории.

XLVII

Я выронила книгу, подбежала к окну и распахнула ставни. Еще не окончательно стемнело, и я уставилась вдаль, стараясь разглядеть площадь Синьории. Колокол зазвучал чаще. На моих глазах слуги высыпали из всех домов на улице, чтобы узнать, в чем дело, а прохожие останавливались и оборачивались к площади. Небольшой отряд вооруженных людей поспешно покинул наш дом через главные и боковые двери, закрываясь щитами и сжимая в руках обнаженные мечи.

Я судорожно пыталась найти всему объяснение. Очевидно, горожан созывали на площадь. Я надеялась, это делается не для того, чтобы отметить падение Пьеро. Вполне возможно, горожан призывали отпраздновать его триумф.

Я высунулась из окна и, как все мои соседи, ждала какого-нибудь знака. Прошло много томительных минут, прежде чем мы услышали, как с востока и юга на нас катится тихий далекий рокот. И тут порыв ветра принес с собой один-единственный клич — ясный и четкий.

«Popolo е liberta! Popolo е liberta!»

Я сразу вспомнила о мессере Якопо, который выехал верхом на главную площадь в тщетной попытке поднять людей под своими знаменами. Только сейчас на той же самой площади был мой муж с братом — и их попытки были столь же тщетны.

Я вспомнила, как из могилы выкопали раздувшийся труп мессера Якопо и протащили по улицам города.

Под моим окном началась суматоха: слуги поспешно возвращались во дворцы, захлопывая за собой двери, а пешеходы начали разбегаться — кто бежал на шум, а кто от него.

Я оторвалась от окна и быстро надела накидку. Других вещей я сюда не привезла, поэтому больше брать мне было нечего, но, дойдя до двери, я остановилась. Вернувшись к столу, открыла ящик, нашла письмо Леонардо и бросила его в огонь.

«Пойдешь к Джованни», — перед уходом велел мне муж.

Я бросилась в соседнюю комнату и обнаружила, что стражников и след простыл. Тогда я метнулась в коридор и увидела, что навстречу мне бежит Микеланджело. Позабыв о своей застенчивости, на этот раз он прямо смотрел мне в глаза. Мы остановились, едва не столкнувшись; он, как и я, запыхался.

— Где Джулиано? Он уже вернулся? — выпалила я.

Микеланджело заговорил одновременно со мной.

— Мадонна, вам нужно бежать! Ступайте скорее к Джованни!

— Джулиано…

— Я не видел его. Думаю, он не вернулся. Но я знаю, он хотел, чтобы вы присоединились к его брату.

Схватив меня за локоть, он повел меня вниз по лестнице, через двор, потом вверх по другой лестнице. Он тащил меня быстрее, чем я успевала бежать; дважды я наступала на собственные юбки.

Когда мы дошли до места, Микеланджело распахнул двери. Джованни неторопливо и спокойно отдавал распоряжения двум слугам, куда нести упакованные сундуки. Только когда он поднял на нас глаза, я увидела, что он нервничает, но голос его звучал ровно.

— В чем дело? — раздраженно, почти враждебно, спросил он. Видимо, ему не понравилось, что его перебили.

— Вы должны позаботиться о мадонне Лизе, — отрывисто ответил Микеланджело с явной неприязнью. — Вы обещали брату. С вами ей будет безопаснее, чем со мной.

— Ах да. — Щелкнув пальцами, Джованни отпустил слуг, побагровевших от тяжелой ноши. — Разумеется.

Микеланджело повернулся ко мне.

— Молю Бога, чтобы мы встретились вновь, при лучших обстоятельствах. — Сказав это, он поспешно ушел.

Джованни выглядел безукоризненно в алой сутане и красной бархатной шапочке, он был тщательно выбрит и ухожен, словно готовился к встрече с высокородным гостем. Со мной он притворяться не стал — был слишком расстроен, а может быть, и напуган. Кардинал зло уставился на меня — я была помехой, ошибкой.

— Ступайте складывать вещи, — сказал он. — Я пошлю Лауру помочь вам.

Я ни на секунду не поверила ему. Просто показала на свое одеяние.

— Других вещей у меня нет. Это все, что я привезла с собой.

Что было правдой, если не считать то невзрачное коричневое платье, которое я носила по настоянию отца и от которого теперь с радостью избавилась.

— Тогда идите к себе. — Кардинал смерил меня внимательным взглядом, после чего добавил: — Послушайте, это всего лишь попытка нескольких приоров разжечь бунт. Если нам повезет, мои братья, — он запнулся, прежде чем произнести последние два слова; я знаю, у него чуть не вырвалось: «Джулиано», — сумеют всех успокоить. А я пока поеду помочь им. — Он тяжело вздохнул, словно смиряясь с необходимостью проявить милосердие. — Не волнуйтесь, я не оставлю вас здесь одну.

— Благодарю, — пробормотала я.

— Ступайте. Я велю Лауре посидеть с вами.

Я пересекла дворец и вернулась в спальню Лоренцо. Не в силах удержаться, я долго выглядывала из открытого окна, выхолодив всю комнату, несмотря на жарко растопленный камин. На улице сгустилась тьма, вдалеке замигали факелы. Они двигались с запада. От Сан-Марко по направлению к виа Ларга. Те, кто держал их над головой, вновь и вновь выкрикивали:

— Palle! Palle! Palle!

Я разглядывала неясные фигуры, выплывавшие из темноты. Большинство передвигались верхом, и только немногие шли пешком; это была знать со своими слугами, друзьями и родственниками из домов на виа Ларга, окружавших дворец Медичи. Факелы в их руках бросали отблески на чудесные мечи, золотые цепи и драгоценные камни. Подошедшие заняли свои места рядом с людьми, охранявшими вход во дворец Медичи.

— Palle! Palle!

А с противоположной стороны, от площади Синьории, слышался другой крик: «Popolo е liberta!» Постепенно он становился все громче: к дворцу приближались темные фигуры, почти неразличимые в свете пылающих тряпок, намотанных на длинные палки или метлы.

— Abbasso le palle! Смерть Медичи!

Улица ощерилась зубастыми вилами, наконечниками искривленных копий, заостренными деревянными дубинками.

Прежде чем эти две силы сошлись, ряды сторонников Медичи пополнились новым отрядом. Я из своего окна не могла разглядеть лица — мне не было видно лица даже того всадника, который высоко держал фонарь. Но я узнала его алое одеяние, широкие плечи, внушительную осанку: это медленно выехал Джованни в окружении вооруженных людей.

— Palle! — выкрикнул он своим звучным голосом. — Добрые жители Флоренции, послушайте меня!

Но добрые жители Флоренции слушать не стали. Из толпы полетел камень и ударил в плечо черного скакуна, на котором восседал Джованни. Конь вздыбился, но Джованни удалось его успокоить. Кардинал принял решение: вместо того чтобы вступить в открытый бой с врагами, он со своим отрядом предпочел поскакать на север, выбрав узкую улочку.

Мне оставалось только молиться, что он все еще не отказался от намерения явиться на площадь.

Когда Джованни со своими людьми скрылся из виду, озлобленные горожане пошли в наступление. Казалось, им нет числа. Вглядываясь в плохо освещенную толпу, я не видела, где она заканчивается. Вскоре к пешим бунтовщикам присоединились противники Медичи побогаче — они были на лошадях, держали в руках булавы, крепкие копья, мечи, турецкие кривые сабли.

Сторонники Медичи, поняв, что уступают противнику в численности, поспешно разъехались, предоставив дворцовой охране самой вести бой.

Я увидела странное зрелище, услышала жуткие звуки: солдат вонзил пику в живот крестьянину и поднял его в воздух; купец рухнул на колени, когда ему раздробили череп булавой. Поверженный стражник хрипло закричал, когда фермер насадил его на вилы. Другой смутьян поднял с земли уроненный факел и поджег раненого.

Кисть Уччелло не могла передать запахи, шум, смятение. У него война была пышным зрелищем, а я увидела безумие.

А снизу, разносясь эхом по всему дому, раздавался яростный стук — это в дверь колотили кулаками и булавами. Значит, кому-то из смутьянов удалось подобраться к дворцу.

Лаура так и не пришла, и тогда я поняла, что она вообще не придет. Я решила покинуть дом, но, не успев повернуться от окна, заметила краем глаза какое-то движение на ближайшей улочке.

Это ехали всадники, освещая себе дорогу факелами и фонарями. За ними, почти не отставая, неслась разъяренная ревущая толпа. Во мне вспыхнула надежда, что это может быть Джулиано. Я высунулась из окна. Когда отряд подъехал к дворцу, перед которым продолжалась битва, я узнала Джованни. Но его отчаянные крики я сумела разобрать только тогда, когда он оказался прямо под моим окном.

— Долой… Пьеро… Popolo е liberta!

И озлобленные горожане, которые преследовали его, закидывая камнями, начали кричать: «Предатель, предатель!» — и были совершенно правы.

Я отскочила от окна. Мигом спустилась по лестнице, пронеслась по коридорам, выбежала во двор и, миновав лоджию, оказалась в саду. Никакого оружия я там не нашла — обнаружила только Джованни, который, изможденный и задыхающийся, направлялся в дом в сопровождении двух солдат.

— Вы его видели? — закричала я, стараясь перекрыть ужасный шум, доносившийся из-за стен.

Джованни был сама деловитость. Прежняя любезность исчезла, а ее место заняла холодная решимость. Он прошел мимо меня, даже не взглянув в мою сторону, даже не замедлив шага, а когда я бросилась за ним, коротко произнес:

— Я не смог добраться до площади.

— Так вы его не видели? Джулиано?

— Спроси у Пьеро. — Он махнул, указывая куда-то за спину.

И я побежала к деревянному забору и отперла ворота, закрывавшиеся на замок. Миновав их, я оказалась на большом немощеном дворе, перед конюшнями. Здесь пахло навозом, сеном и разгоряченными лошадьми. Тридцать или сорок лошадей, сдерживаемых всадниками, нервно перебирали копытами; мужчины переговаривались, обсуждая стратегию новой вылазки, чтобы понести как можно меньше потерь. Я быстро обвела взглядом их лица, но не увидела того, кого искала.

— Джулиано! — закричала я. — Где Джулиано?

Большинство воинов, охваченных военной суматохой, не обратили на меня внимания, и только несколько бросили на меня любопытные взгляды, но ничего не ответили.

Тут на мое плечо опустилась тяжелая рука. Я обернулась и увидела Пьеро, взмокшего, мрачного, с дикими глазами.

— Где Джулиано? — повторила я.

— Все вышло не так, как мы задумывали, — сказал он, удрученный неудачей. — Будь проклят Лорено — он предал нас, не позволил мне войти через главные ворота, не мог же я смириться с таким оскорблением: «Войдешь один, через боковой ход, без оружия». Кто я ему, слуга, что ли? Я вспылил, велел им всем убираться к черту, тогда Лорено, этот сукин сын, передал ключи от колокольни моим врагам…

Я вцепилась ему в руки.

— Где Джулиано?! — Он отпрянул от меня.

— Джулиано все еще на площади, пытается утихомирить толпу. — Увидев ярость на моем лице, он поспешил добавить: — Это была не моя идея, я не хотел его там оставлять, он знает, что если дела пойдут совсем плохо, то нужно ехать к воротам Сан-Галло, где мы с ним встретимся…

Я отвернулась, испытывая отвращение. Пока я шла к конюшне, у меня родился план.

— Поедем вместе с нами! — прокричал мне вслед Пьеро. — Сейчас собирают мои вещи… А у вас уже все упаковано?

Я не стала отвечать. В конюшне я увидела длинный, сколько глаз хватало, ряд стойл, и почти все они были пусты. Пожилой человек спорил с двумя солдатами, но я перекричала их всех.

— Подайте мне лошадь! Немедленно!

— Эй, спокойнее, — сказал старик, несомненно главный здесь. Тон у него был повелительный; думаю, в этой неразберихе он принял меня за одну из горничных, но, взглянув повнимательнее на мой наряд, сразу осекся. — Простите меня, мадонна… Вы ведь, кажется, молодая жена Джулиано? — Наверняка это он готовил экипаж, который доставил меня сюда, во дворец. — Вам нужна лошадь? А мессер Пьеро знает? Мне кажется, он счел, что в экипаже будет безопаснее и туда поместятся все ваши вещи…

— Он передумал, — сказала я. — У меня нет вещей. Он велел дать мне лошадь немедленно. — Я с вызовом посмотрела на конюха.

Появились шестеро вооруженных людей.

— Фургоны загружены? — спросил один из них у старшего конюха. — Мессер Пьеро велел проверить, чтобы воды и сена было вдоволь и хватило на долгий путь.

Старик остановил его жестом и обратился ко мне:

— Вот видите, мадонна, у меня едва хватает лошадей…— Он посмотрел на воинов. И запас воды и сена тоже невелик…

Я в бешенстве повернулась и пошла прочь, прямо сквозь строй солдат. Я направилась вдоль конюшни, пока старший конюх продолжал спорить. Мимо пустых стойл, одного за другим.

Но в одном из них, в дальнем конце, стояла кобыла — наверное, конюх оставил ее для собственного побега. Лошадь была оседлана, а когда я приблизилась к ней, она зафыркала. Серая лошадь, с одним-единственным черным пятном на морде. Когда я вошла в стойло, лошадь отступила на шаг, наклонила голову и уставилась на меня темными испуганными глазами, сверкнув белками.

— Эй, спокойнее, — сказала я, невольно копируя конюха. — Если кто из нас и напуган, то это я. — Я робко поднесла руку к мягкой морде и почувствовала на ладони теплое дыхание лошади.

— Можно на тебя взобраться? — спросила я.

Перспектива езды верхом меня пугала. Я привыкла путешествовать в экипажах. Отец считал, что женщинам ездить верхом не подобает. В моем случае, наверное, он был прав. Взобраться на лошадь оказалось трудным делом. Мы обе нервничали, к тому же у меня не хватало роста — пришлось встать на перевернутую лохань и уже оттуда кое-как вскарабкаться в седло. Длинная юбка со шлейфом лишь все усложняла. Взобравшись на спину лошади, я как могла подоткнула со всех сторон юбку и укрылась накидкой.

Кобыла привыкла к более твердой руке, но я отпустила поводья, зная, что она пойдет из конюшни кратчайшим путем; к счастью, выбранный ею маршрут не проходил мимо конюха.

Когда мы оказались во дворе, я еще не взяла поводья в руки, так как лошадь знала, как выйти на виа Ларга.

Возле запертых ворот, утыканных острейшими пиками и обитых железными засовами, суетились вооруженные стражники. Сквозь щель я разглядела черные силуэты солдат, освещенных прыгающими огнями факелов. Солдаты почти не двигались. Они пока не принимали участия в битве, поджидая в арьергарде, последней линии защиты от толпы.

Я подъехала к солдату, стоявшему рядом с засовом.

— Эй, ты, открывай ворота, — сказала я, наклонившись к стражнику.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и даже тусклый свет не мог скрыть тот факт, что он принял меня за сумасшедшую.

— Мадонна, они разорвут вас на куски.

— Там полная сумятица. Никто даже не заметит, откуда я появилась. Никто не будет знать, кто я такая. Я не вооружена, так зачем им на меня нападать?

Он покачал головой.

— Все равно женщине там небезопасно.

Я пошарила в кармане накидки, отодвинула в сторону тяжелый кинжал в ножнах и вынула один из медальонов, даже не взглянув, какой именно. Он сверкнул в свете факела.

— Держи. Он стоит больше флорина. Намного больше.

Стражник взял медальон, хмуро взглянул на него, но тут же понял, что это за вещь. Он виновато оглянулся и затем, не говоря больше ни слова, тихонько отодвинул засов и приоткрыл ворота — совсем немного, так как снаружи навалились тела. Я едва сумела протиснуться, сидя верхом на кобыле. Шершавое железо ободрало мне щиколотки и повыдергивало тонкие нити из платья и накидки.

В то мгновение, когда я выехала за ворота, они с лязгом захлопнулись за мной, и задвинутый засов мрачно заскрипел.

Я оказалась среди отряда человек в сорок, охранявших ворота. Они стояли плечом к плечу, тесно прижавшись друг к другу потными телами, мне пришлось протискиваться верхом между ними.

— Проклятье! — бросил один. А второй подхватил:

— Откуда, черт возьми, она взялась?

Их мечи задевали за мой шлейф, разрезали мои юбки, кололи мне ноги, а заодно и бока кобылы, так что она жалобно ржала. Но я безжалостно направляла ее дальше, в самое пекло.

Там шла битва при свете факелов, горящих на стенах дворца. Стражники отбрасывали зловещие тени на непокорных горожан; черные тени поднятых мечей вытягивались на невероятную длину и, казалось, пронзали даже тех, кто стоял в задних рядах.

Я, понукая упрямую кобылу, направляла ее туда, где шла самая жаркая драка. В воздухе стоял запах дыма и горящего прогорклого жира. От царившего гама можно было сойти с ума: не умолкавший ни на секунду низкий колокольный гул, ржание лошадей, людская брань и клич, которым когда-то призвал к восстанию мессер Якопо, — все смешалось.

Но среди этой какофонии я не расслышала другого крика: «Palle! Palle!»

Вокруг метались люди, и в пляшущем свете было трудно понять, кто здесь друг, а кто враг. Не было ни цветных знамен, ни аккуратно построенных отрядов воинов, держащих в руках ровные ряды пик, и уж конечно не было героя, возглавлявшего атаку. Где-то сзади просвистел меч, едва не задев мою ногу, я лишь почувствовала, как он рассек воздух рядом с лодыжкой.

Я подстегнула лошадь, и на нашем месте тут же оказался какой-то крестьянин, Я не могла разглядеть солдата, наносившего удары, зато видела результат. Лезвие меча впилось в шею крестьянина. Несчастный так дико и пронзительно закричал, что слышать это было невыносимо. Из раны хлынула кровь и быстро пропитала всю одежду, слившись с темными тенями. Бедняга рухнул с криком на колени, увлекая за собой меч, а невидимый воин в то время пытался освободить свое оружие. Наконец ему это удалось — раздался всхлип, и меч вышел из раны, а потом обрушился на голову крестьянина, и опять с такой силой, что во все стороны брызнул кровавый дождь, зависнув на секунду венчиком.

Крестьянин повалился навзничь, прямо под копыта моей лошади.

Я обернулась и встретилась взглядом с убийцей: это был один из стражников Медичи, наверное, ровесник Джулиано, в его глазах застыл странный ужас. Он не замечал ни того, что я богато одетая женщина, ни того, что я безоружна и выехала из дворца. Казалось, он знал только одно — что должен занести меч снова и разить всех, кто под него попадет. А как раз сейчас на его пути оказалась я.

Я втянула голову в плечи и пустила лошадь галопом. Мы мчались сквозь толпу, я задевала коленями и локтями о тела, кости, металл и дерево.

Вскоре мне удалось высвободиться и направить лошадь по виа Ларга, мимо лоджии и главного входа во дворец, где всего несколько лет тому назад встречал меня Лоренцо. Стражники Медичи все еще вели бой небольшими разрозненными группами, но внушительный главный вход остался без охраны, и несколько мятежников пытались пробить его тяжелым деревянным тараном. Я свернула на ту же улочку, по которой уходил от толпы Джованни. Затем проехала мимо церкви Сан-Лоренцо и оказалась возле баптистерия Сан-Джованни, на Соборной площади. На улицах еще попадались люди — я увидела трех всадников, пару монахов, бедное семейство, отца и мать, бегущих неизвестно куда, с плачущими детьми на руках.

Только оказавшись возле собора, я замедлила шаг из-за растущих толп. Неожиданно меня окружили какие-то люди, двое из них держали горящие ветви. Они подняли их повыше, чтобы как следует меня разглядеть.

Это были уличные хулиганы.

— Симпатичная дамочка, — насмешливо выкрикнул один. — Вроде из знатных, а ездит верхом, задрав юбку до пояса! Гляди-ка, какие тонкие у нас лодыжки!

Я нахмурилась и принялась нетерпеливо оглядываться. Да, вокруг было много людей, но колокольный звон все заглушал. Да и прохожим было не до меня — они с воплями бежали на площадь. Вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание на крики какой-то женщины.

Я и не хотела кричать — пока не хотела.

— Позвольте проехать, — огрызнулась я, вынимая кинжал из накидки, он был в ножнах.

Негодяи презрительно загоготали. Их смех был похож на лай псов.

— Смотрите! — прокричал кто-то из них. — У Лизы ди Антонио Герардини есть зубки!

Это был тощий блондинчик с пробивающейся плешью.

— Раффаэле! — я с облегчением опустила кинжал, узнав сына мясника. — Раффаэле, слава Богу, мне нужно проехать…

— Мне нужно проехать, — издевательски повторил Раффаэле нараспев. Один из его приятелей захихикал. — Посмотрите на нее, ребята. Она одна из них. Вышла за Джулиано де Медичи, двух дней не прошло.

— Купеческая дочка? — спросил другой головорез. — Врешь!

— Провалиться мне на этом месте, — серьезно ответил Раффаэле. Его тон и взгляд заставили меня вынуть кинжал из ножен. — Что случилось, монна Лиза? Неужели ваш супруг так скоро покинул вас?

Я крепче сжала кинжал.

— Я все равно проеду… — Раффаэле злобно заулыбался.

— Посмотрим, как вам это удастся.

Что-то просвистело совсем рядом в темноте, моя кобыла пронзительно заржала и встала на дыбы. Я отчаянно вцепилась в поводья, но второй булыжник попал мне в запястье и словно обжег огнем. Я вскрикнула и выронила оружие.

В меня угодил еще один булыжник, потом еще один. Мир вокруг перевернулся. Я выпустила поводья, перестала ориентироваться и рухнула на твердые плиты.

Я лежала на боку и умирала от страха из-за того, что боль не позволяла мне вздохнуть. Над головой заполыхал факел, я зажмурилась, а он медленно закачался вместе со всем, что меня окружало. Через секунду его закрыла голова Раффаэле, полускрытая тенью, но я все равно разглядела мерзкую улыбку на его лице.

— Ну, как у нас дела, нежная принцесса? — поинтересовался он. — Мы, оказывается, не знаем не только как сидеть на лошади, но даже как держать оружие. Вот. — Кинжал блеснул прямо у меня перед глазами. — Вот как правильно его держат. — Наступила пауза, лезвие кинжала было направлено прямо в меня, но не тупой стороной, а острой. — А вот как им нужно пользоваться…

Глоток воздуха. Я перепугалась не столько из-за кинжала, сколько из-за невозможности вздохнуть. Грудная клетка вообще не двигалась. Все вокруг меня еще больше потемнело и расплылось.

Надо мной раздался другой голос, лениво спросивший:

— А может, сначала развлечемся с ней?

— Прямо здесь, при людях? — уточнили у него.

— Кому какое дело! Никто даже сюда не смотрит! — Тогда заговорил Раффаэле, произнесший с презрением:

— Очень надо! Она ведь только что побывала в руках Медичи!

Серебристое пятно — кинжал — приблизилось ко мне, и я почувствовала его острие у самого горла; стоило мне глотнуть, и оно бы вонзилось в меня. Я разглядела руку Раффаэле и черную кожаную рукоять кинжала.

А потом и рука, и кинжал исчезли, все погрузилось в темноту.

XLVIII

«Неужели я умерла?» — пронеслось у меня в голове. Но нет — нестерпимо и слишком реально болели голова и плечо. Неожиданно тиски, сжимавшие грудь, ослабли, и я судорожно, как утопающий, втянула воздух.

За всем этим я почти ничего не замечала, кроме расплывчатых теней. Изредка до меня долетали отдельные слова, заглушая топот лошадиных копыт, колокольный звон и шум толпы.

Я увидела над собой всадников с факелами в руках. Пребывая в смятении, я решила, что их несколько сотен, этих черных великанов, и у каждого в руке по искрящемуся пламени, сверкающему, словно огромный оранжевый бриллиант.

До меня донесся голос одного из всадников, полный достоинства голос человека, привыкшего повелевать.

— Что вы тут делаете с этой дамой? — Раффаэле, по-прежнему находившийся рядом, робко забормотал:

— Она — враг народа… молодая жена Джулиано… шпионка.

Всадник что-то коротко ответил. Я уловила только:

— …В синьорию… защита…

Меня подняли. Я закричала от пронзительной боли.

— Тихо, мадонна. Мы не причиним вам вреда.

Меня перекинули поперек седла, позади уселся всадник и натянул поводья над моей спиной. Мы поехали. Голова моя болталась у бока лошади, волосы выбились из золотой сеточки Альфонсины, и она соскользнула где-то по дороге — кому-то посчастливится ее найти. Лицо билось о разгоряченный, взмокший бок лошади, да так, что у меня потрескались губы и я ощутила на них вкус соли и крови. Я видела только темную мостовую, слышала колокол и крики. И то и другое становилось все громче — колокол звонил беспощадно, вскоре мне казалось, что у меня раскалывается череп от этих звуков; мы выехали на площадь Синьории. Я попыталась выпрямиться, приподнять голову, собиралась позвать Джулиано по имени, но всадник грубо толкнул меня, чтобы я не шевелилась.

Когда мы пересекали площадь, по толпе пробежало нервное возбуждение. Раздались пронзительные крики.

— Смотрите — вот он идет, ублюдок!

— Вон там! В третьем окне! Видите, как болтается!

— Abbasso le palle! Смерть Медичи!

Я дергалась, как рыба на крючке. Волосы разметались во все стороны, закрыли лицо. Я пыталась хоть что-то разглядеть, вися вниз головой, но все казалось бесполезным. Я могла различить только тени от фигур, плотно прижатых друг к другу.

В панике мне припомнился Франческо де Пацци, повешенный в окне последнего этажа, и труп архиепископа Сальвиати, вцепившегося зубами в его плечо. Мне припомнились слова отца: «Восемьдесят человек за пять дней… вышвырнуты из окон на площадь Синьории».

Я обмякла, перестав сопротивляться.

— Джулиано, — прошептала я, понимая, что в таком шуме никто меня не услышит. — Джулиано, — повторила я и разрыдалась.

Меня поместили в Барджелло, тюрьму, примыкающую к Дворцу синьории. Камера была маленькая, грязная, без окон, с покрытыми паутиной стенами. Вернее, стен было три. А четвертая была сложена наполовину, а затем переходила в толстые железные прутья, тянувшиеся до потолка; дверь тоже была железной. На грязном полу лежал тощий слой соломы, а в центре стояла большая деревянная лохань, служившая отхожим местом. Света в этой комнатушке не было, она освещалась только фонарем из коридора.

Нас сидело там трое: я, Лаура и какая-то дама намного старше меня, на редкость неподходяще одетая — в лиловые шелка и бархат. Кажется, она была одной из Торнабуони — благородного семейства, к которому принадлежала мать Лоренцо. Когда тюремщик привел меня в камеру, я, стеная от боли, притворилась, что не узнала Лауру. Тюремщик ушел, а мы еще несколько часов даже взглядом не перекинулись.

В первую ночь нас не трогали. Тюремщик, приволокший меня в камеру, исчез. Спустя какое-то время колокол, звонивший оглушительно, так как колокольня была совсем рядом, наконец, замолк. Я обрадовалась, но ненадолго. Потом час за часом мы слышали снаружи крики толпы, которая внезапно стихала, а потом, после короткой паузы, начинала громко ликовать.

Мне чудилось, будто я слышу, как щелкает натянутая веревка.

Пожилая дама, бледная и хрупкая, вертела в руках платок и, не переставая, плакала. Не обращая внимания на пауков, я устроилась в углу, вытянув перед собой ушибленные ноги, укрытые разорванными юбками. Рядом со мной сидела Лаура, поджав к груди колени и обхватив их одной рукой. Когда толпа замолкла на несколько минут, я тихо спросила ее:

— Джулиано?..

— Не знаю, мадонна, не знаю… — В ее голосе слышалось страдание.

Раздался очередной крик, и мы обе съежились.

Утром тюремщики увели Лауру, и она больше не вернулась.

Я твердила себе, что в просвещенной Флоренции никогда не казнили женщин, если только речь не шла о злодейских убийствах… или предательстве. Наверняка Лауру отпустили или, самое худшее, изгнали из города.

Меня немного утешил тот факт, что снаружи больше не доносился рев толпы. Тишина означала, что казни прекратились.

Неуверенно поднявшись, я покачнулась и тихо охнула от боли в плече. Малейшее движение становилось мукой. Я окоченела от холода, каменные стены и пол казались ледяными. Но больше всего меня расстраивало, что я потеряла и обручальное кольцо, и последний золотой медальон.

Я прошла мимо пожилой дамы и остановилась у ржавой железной двери. Торнабуони перестала плакать и почти всю ночь простояла, раскачиваясь на месте; ее глаза превратились в два синяка на бледном лице, белизну которого подчеркивало темно-лиловое платье. Я встретилась с ней взглядом и, увидев в ее глазах ярость и отчаяние, тут же потупилась.

Когда Лаура была рядом, я не хотела произносить имя Джулиано, чтобы не навредить ей, но теперь оно было готово сорваться у меня с языка, и я все время прислушивалась, не идет ли стражник. Когда, наконец, появился тюремщик, я тихо к нему обратилась:

— Есть новости? Что слышно о Джулиано де Медичи?

Он не сразу ответил, а подошел и постоял перед дверью. Долго гремел ключами, бормоча что-то себе под нос, потом выбрал один и вставил его в замок.

Ключ не подошел, и тогда тюремщик взял другой ключ, похуже, темный и тусклый, видно, им редко пользовались, — ключ долго скрежетал в замке, но наконец дверь со скрипом открылась.

— Джулиано де Медичи, — презрительно произнес тюремщик. — Если первой узнаете новость об этом подлеце, то кричите громче.

Больше он не обращал на меня внимания.

— Мадонна Карлотта, — сказал он как-то даже по-доброму, — пойдемте со мной. Дело совсем простое. Приоры зададут вам несколько вопросов. Они не причинят вам никакого вреда.

И взгляд, и тон Торнабуони выражали одну только ярость.

— Никакого зла… Да они уже причинили мне величайший вред, какой только возможно!

— Мне придется позвать на помощь других стражников, — без угрозы в голосе произнес тюремщик.

Секунду они смотрели друг на друга, потом пожилая женщина вышла из камеры и остановилась рядом с ним. Дверь за ними захлопнулась, щелкнул замок.

Мне было все равно. Все равно. «Если первой узнаете новость об этом подлеце, то кричите громче…»

Я обхватила себя руками, уже не чувствуя боли в плече. Так отозваться можно только о живом. Значит, Джулиано скрылся, и они не знают куда.

Я вернулась в свой угол и устроилась, как могла, прислонившись ноющим плечом к холодной стене, чтобы утихомирить боль. Начали звонить колокола, но я ненадолго забылась сном и потому не знала, сколько прозвучало ударов.

Проснувшись, я приняла решение признаться в том, что вышла за Джулиано. Такое преступление не обязательно грозило мне смертью — даже Лоренцо, мстя заговорщикам, пощадил женщин рода Пацци, — а скорее сулило изгнание, но тогда я получу свободу и смогу найти мужа.

Я подыскивала слова, заранее готовя речь перед приорами. Как можно красноречивее я расскажу о том, как Джулиано заботился о Флоренции; укажу им заодно, что он женился на мне, дочери купца, что явно подтверждает его общность с менее знатными и богатыми горожанами.

Наконец послышались шаги тюремщика и звон ключей, я заставила себя подняться с пола. Несмотря на всю мою решимость и разработанный чудный план, руки у меня тряслись и колени подгибались.

Рядом с тюремщиком шагала Дзалумма, озираясь по сторонам ошеломленным, диким взглядом. Когда ее глаза нашли меня, у нее вырвался вздох облегчения, радости и одновременно ужаса. Должно быть, выглядела я жутко.

Тюремщик подвел ее к прутьям моей камеры, потом отошел назад. Я потянулась к Дзалумме, но смогла просунуть сквозь прутья только пальцы.

— Не касаться друг друга! — прорычал тюремщик.

Я сразу убрала руки. Увидев Дзалумму, я не удержалась и всхлипнула так громко и душераздирающе, что даже сама перепугалась. А, начав рыдать, уже не могла остановиться.

— Не надо… — Она нежно потянулась ко мне, но грозная мина стражника заставила ее отпрянуть. — Перестань. Слезами горю не поможешь… — Но у нее самой по щеке уже стекала слеза.

Я постаралась успокоиться.

— Я в порядке. Мне зададут только несколько вопросов, а так как я ничего не знаю, то все кончится быстро.

Дзалумма отвела на секунду глаза, а потом снова посмотрела на меня.

— Будь мужественной. — Я оцепенела.

— Он здесь, в тюрьме. Вчера ночью дом подожгли, но слугам, в конце концов, удалось загасить огонь. Многое спасли. Но… — Дзалумма наклонила голову, и я поняла, что она глотает слезы.

— Бог мой! Джулиано! Только скажи, он цел? Скажи, что он не пострадал!

Она как-то странно взглянула на меня.

— Я ничего не знаю о Джулиано. Вчера ночью пришел гонфалоньер и арестовал твоего отца.

XLIX

— Нет. — Я отступила на шаг.

— Гонфалоньер со своими людьми обыскал весь дом. Переворошил все комнаты. Они нашли у тебя письма от Джулиано…

— Не может быть.

— … А так как Лоренцо много лет был лучшим клиентом твоего отца, то мессера Антонио обвинили в шпионаже для клана Медичи. — Она потупилась, голос ее дрожал. — Его пытали.

В своем эгоизме я думала только о себе и Джулиано. Я знала, что мой брак разобьет отцу сердце, но считала, что наш союз стоит того. Теперь отец поплатился за мое упрямство гораздо страшнее.

— О Господи, — простонала я. — Скажи им… скажи им, пусть допросят меня. Скажи им, что он ничего не знает о Медичи, а я знаю все. Прохожие… — Мне вдруг пришла в голову счастливая мысль, и я кинулась к прутьям решетки, стараясь перехватить усталый взгляд тюремщика. — Прохожие на виа Ларга все видели в ту субботу, когда я вышла замуж! Они смотрели, как отец, стоя посреди улицы, кричит на меня, а я отвечала ему из окна дворца Медичи. Он умолял меня вернуться домой, он был против моего брака, союз с Медичи был ему отвратителен — пусть спросят Джованни Пико! Мой отец предан Савонароле. Пусть спросят… служанку Лауру! Она подтвердит!

— Я все им передам, — пообещала Дзалумма, но тон ее был печален.

Тюремщик возник между нами и кивком велел ей уйти.

— Я все им передам! — прокричала она, уходя по коридору.

Следующие несколько часов я провела совершенно одна, даже тюремщик не мог отвлечь меня от мысли, что я чудовище, а не дочь. Но разве я могла поступить иначе? Разве могла я защитить отца? Я ждала, убитая горем, не послышатся ли шаги, мужские голоса, звяканье ключей.

Наконец я услышала, что хотела, и, кинувшись к двери моей клетки, вцепилась в прутья решетки.

Тюремщик сопровождал какого-то человека в строгих синих одеждах, что говорило о его высоком положении — я решила, что это кто-то из приоров или, быть может, один из двенадцати избираемых советников синьории. Очень сдержанный в манерах, высокий, худой господин лет сорока, с пробивающейся сединой, но очень густыми черными бровями, сведенными на переносице. У него был длинный узкий нос и заостренный подбородок.

Я уставилась на него, пока он рассматривал меня строгим взглядом. Тут я поняла, что видела его раньше в церкви, когда Савонарола читал проповедь, когда из-за маминого приступа я оказалась на полу, а он помог мне подняться и расчистил для нас путь.

— Мадонна Лиза? — вежливо поинтересовался он. — Ди Антонио Герардини?

Я настороженно кивнула.

— Я Франческо дель Джоконде — Он слегка поклонился. — Мы не были представлены друг другу, но, возможно, вы меня вспомните.

Мне приходилось слышать это имя. Он и его семья торговали шелком и, как мой отец, были довольно состоятельными.

— Я помню вас, — сказала я. — Вы были в Сан-Лоренцо, когда умерла моя мама.

— Я с прискорбием услышал эту весть, — сказал он, словно мы вели беседу на званом обеде.

— Зачем вы пришли?

У него были светло-голубые глаза — цвета льда, отражающего небо, — с черными расширенными зрачками, чуть сузившимися, когда он пристально посмотрел на меня. Горловина его туники была отделана белым горностаем, который только подчеркивал желтизну лица.

— Чтобы поговорить с вами о мессере Антонио, — ответил он.

— Он ни в чем не виноват, — затараторила я. — Он не знал, что я собиралась пойти к Джулиано. Он всего лишь поставлял шерсть в дом Медичи. Всем известно, насколько он предан учению фра Джироламо… Вы видели служанку из дома Медичи, Лауру? — Он поднял руку, призывая меня к молчанию.

— Мадонна Лиза, вам не нужно убеждать меня. Я вполне уверен в невиновности вашего отца.

Я, обессилев, повисла на прутьях.

— Значит, его освободили?

— Пока нет. — Он притворно вздохнул. — Положение у него довольно серьезное: некоторые приоры считают, что он связан с Медичи. Все охвачены каким-то безумием, даже наше правительство не избежало этой несчастной участи. Вчера ночью приоры вопреки моему совету повесили из окна этого самого здания конторщика, служившего у Лоренцо Великолепного. Видимо, именно этот господин помог в свое время Лоренцо изъять жульническим путем большую часть кассы приданого из городской казны. Я полагаю, вы сами успели убедиться, что народ настроен, уничтожить все и вся, связанное с именем Медичи. Люди гонфалоньера делают все возможное для усмирения недовольных, но… — Он еще раз вздохнул. — Многие дворцы пострадали от вандалов, немало домов сожжено. Особенно на виа Ларга, да и в других местах тоже.

— Мой отец близок с Джованни Пико, — сказала я, сердясь на саму себя за то, что голос дрожит. — Он может подтвердить, что отец вовсе не был другом Медичи.

— Пико?.. — пробормотал господин, сверкнув глазами. — Кажется, он был сторонником Лоренцо? Увы, он неизлечимо болен. Как мне сказали, страдания приковали его к постели, он не может даже говорить. Вряд ли он долго протянет.

— Тогда Лаура, служанка, сидевшая со мной здесь в камере. Она видела…

— Нельзя же просить приоров, чтобы они приняли на веру слова служанки из дома Медичи.

— Что же мне делать? Как я могу помочь? Отец совершенно ни в чем не виноват.

— Я пользуюсь кое-каким влиянием, — сказал мой собеседник с отвратительным спокойствием. — Ко мне прислушиваются Корсини и Черпеллоне, злейшие враги Пьеро. Я мог бы с ними поговорить, замолвить словечко за вашего отца.

— Правда? — Я с надеждой вцепилась в прутья, хотя меня невольно удивило одно: почему он до сих пор этого не сделал.

Он слегка прокашлялся.

— Это зависит полностью от вас.

Я выпустила из рук железные прутья и отступила на шаг. Мое долгое молчание вынудило его заговорить. Это был хладнокровный человек. Только этим можно объяснить, что он даже не покраснел, когда произнес следующее:

— Я вдовец. Слишком долго обходился без жены. Все это время я ждал, что Господь пошлет мне подходящую женщину, с покладистым характером, из хорошей семьи. Это должна быть молодая, сильная женщина, способная родить мне сыновей.

Я в ужасе уставилась на него, но он даже глазом не моргнул.

— Я давно уже за вами наблюдаю. Каждый раз, когда вы приходили послушать Джироламо, я не спускал с вас глаз. Знаете, вы очень красивы. Иногда вы оглядывались через плечо на толпу, и мне казалось, что, быть может, вы смотрите в мою сторону, на меня, потому что знаете, что я где-то рядом. Потому что вы тоже давно приметили меня. Я знаю, вы, мадонна, способны на великую страсть. У меня хранятся письма, которые вы писали своему будущему мужу. Никто в синьории пока о них не знает. И я позаботился о том, чтобы молодая женщина, сидевшая с вами в камере, хранила молчание. Никому не нужно знать, что вы хоть чем-то связаны с Медичи. Я могу уничтожить письма, я могу защитить вас и вашего отца от любых преследований.

Он помолчал, видимо ожидая от меня знака продолжать, но я стояла как громом пораженная. И тогда он впервые проявил волнение: слегка порозовел и уставился себе на ноги, нервно переступавшие на каменной плите.

Через несколько секунд он полностью успокоился и бесстрастно взглянул мне в лицо.

— Я хочу на вас жениться. Я испытываю к вам чувства и поэтому надеюсь…

— Не могу, — перебила я, уверенная, что он поймет мой отказ.

Лицо его стало каменным.

— Было бы печально, если бы вашему отцу пришлось и дальше страдать от пыток. Ужасно, если он умрет.

Если бы не разделявшая нас решетка, я бы накинулась на него и вцепилась прямо в горло.

— Я готова на все, лишь бы спасти отца! Но не могу выйти за вас. Я уже замужем за Джулиано де Медичи.

Он презрительно фыркнул, в глазах его мелькнула жестокость.

— Джулиано де Медичи, — сказал он абсолютно бесстрастным голосом, — мертв. Упал с лошади, пересекая мост Санта-Тринита, и утонул в Арно.

L

Наверное, Джулиано искал меня. Должно быть, он оторвался от враждебной толпы на площади Синьории и возвращался обратно во дворец Медичи. Вероятно, Пьеро к тому времени успел уехать, а может быть, и не успел, но Джулиано почему-то решил, что я вернулась в отцовский дом.

Мессер Франческо сказал, что отряд патрульных выловил тело Джулиано из реки. Его тут же отвезли к приорам, которые опознали утопленника и похоронили за городской стеной, прежде чем кто-либо успел осквернить труп. Расположение могилы держалось в тайне. Приоры не обсуждали это даже между собой, ибо поиски останков могли спровоцировать новые беспорядки.

Я не могу сказать, что было со мной потом. Не могу, потому что не помню. Говорят, что Господь в своей мудрости заставляет матерей забывать о муках деторождения, чтобы они потом не боялись вынашивать других детей. Возможно, Всевышний именно так, поступил со мной, чтобы я не побоялась полюбить еще раз.

Одно я помню: в ту же ночь я встретилась с отцом. Было темно, а легкая дымка только еще больше увеличивала темноту. Площадь Синьории была пуста, если не считать одного-единственного экипажа и солдат, нанятых синьорией для пеших и конных патрулей.

Кто-то забрызгал черной краской устрашающие изображения заговорщиков Франческо де Пацци, Сальвиати и Барончелли. Под взглядом их запятнанных лиц я, вцепившись в локоть мессера Франческо, сошла нетвердым шагом по ступеням дворца и шагнула в новый жуткий мир.

У подножия лестницы стоял нараспашку экипаж, поданный по приказу мессера Франческо. Там сидел отец. Помогая мне спускаться с лестницы, Франческо положил свою руку поверх моей и произнес, внезапно оробев, как юноша, только что начавший ухаживать:

— Вас ждет ужин. Я позаботился об этом.

Я уставилась на него, все еще не в силах хоть как-то отреагировать. За весь день у меня не было во рту ни крошки, но мысль о еде показалась мне отвратительной. Я отвернулась и забралась в экипаж.

Отец сидел, неловко привалившись к дальней стене и осторожно придерживая руку. Одна щека у него побагровела и так вздулась, что закрыла глаз. А рука…

Его пытали особым орудием — тисками. Большой палец оттопыривался под прямым углом, напоминая толстую сосиску; ногтя не было, а вместо него — открытая красная рана. То же самое сотворили с его указательным пальцем, который так же невероятно раздулся и торчал перпендикулярно к большому пальцу.

Увидев все это, я не удержалась от слез.

— Доченька, — прошептал он, — слава Богу, родная моя.

Я села рядом и обняла его, стараясь не задеть раненую руку.

— Прости, — голос его дрогнул, — прости меня. Я так виноват…

Стоило ему произнести эти слова, как вся моя озлобленность, все мое упрямство исчезли.

— Я виноват, виноват…

Я поняла. Он не просто сожалел о том, что теперь случилось, или о моем обещании, которое я дала Франческо по принуждению, лишь бы освободить отца. Он просил прощения за все: и за то, что когда-то ударил маму, и за то, что отвез ее в Сан-Лоренцо, и за то, что ее убил фра Доменико, и за то, что он спустил все с рук ее убийцам. Он просил прощения за мою печальную свадьбу, и за страх, который я пережила из-за него прошлой ночью, и за жалость к нему, которой терзалась теперь.

Но больше всего он сочувствовал мне из-за Джулиано.

На следующее утро, когда я проснулась в своей собственной постели, то увидела, что рядом стоит Дзалумма. У нее был такой настороженный и таинственный вид, что я прикусила язык еще до того, как она поднесла палец к губам.

Солнце струилось из всех окон за ее спиной, поэтому мне было трудно разглядеть, что она держит в руке.

Я нахмурилась и с трудом села в кровати, поморщившись от боли — все тело нестерпимо ныло. Служанка протянула мне сложенные листы.

— Я поднялась в твою комнату, — прошептала она так тихо, что я едва ее услышала за шелестом бумаги, которую начала разворачивать. — Как только в дом явился гонфалоньер со своими людьми, я бросилась сюда и попыталась спрятать твои письма. Но мне не хватило времени. Удалось спасти только это.

Я разгладила листы — один большой, сложенный в несколько раз, другой маленький, согнутый пополам. А потом я долго смотрела на собственный портрет, изумительно выполненный серебряным карандашом, и на рисунок коричневыми чернилами, на котором Бернардо Барончелли раскачивался в петле.

В городе довольно быстро восстановили порядок, хотя к этому времени мятежники успели скинуть все статуи Лоренцо Великолепного и отсечь все фамильные гербы Медичи, украшавшие здания. Через четыре дня после бегства Пьеро синьория отменила закон, по которому были высланы все Пацци, и разрешила всем потомкам убийц Джулиано вернуться в город. Был принят билль, где заявлялось, что Франческо и Якопо де Пацци действовали ради «свободы народа».

На следующий день после того, как Медичи покинули Флоренцию, Савонарола встретился с королем Карлом, чтобы обсудить детали его вступления во Флоренцию. Через неделю после моей свадьбы король Карл прошел победным маршем по городу, где его приветствовали как героя. Мессер Франческо очень хотел, чтобы я вместе с ним отправилась на встречу короля, ибо приоры распорядились, чтобы все жители Флоренции вышли на улицы в своих лучших нарядах.

Я не пошла. Все мои прекрасные наряды сгорели в ночь беспорядков, а свадебное платье превратилось в лохмотья. Но самое главное — я была нужна дома. Раны у отца воспалились, его трясло в лихорадке. Я день и ночь не отходила от его постели, меняла влажные компрессы у него на голове, прикладывала примочки к гноящимся ранам. Дзалумма мне помогала, зато новая горничная отца, Лоретта, пошла поприсутствовать на зрелище от нашего имени. Мне нравилась Лоретта. Она обладала острым глазом и умом и высказывалась прямо, даже порой вопреки благоразумию.

— Карл просто идиот, — вернувшись домой, заявила она. — Настоящий недоумок, все время держит рот открытым, выставляя напоказ свои кривые зубы. Урод, да и только! Нос крючком, и такой огромный, что даже фра Джироламо мог бы позавидовать.

Дзалумма тихо рассмеялась, и я на нее цыкнула. Мы стояли в дверях отцовской спальни, за моей спиной он крепко спал после неспокойной ночи; я специально не открывала ставень, чтобы не впускать яркое утреннее солнце.

— Шествие, конечно, было очень пышное, — продолжала Лоретта. — Когда он въехал в город через ворота Сан-Фредиано, приоры синьории стояли на помосте в алых накидках, отделанных у ворота горностаем. Как было шумно! Ударили во все городские колокола, а потом, когда к ним присоединились барабанщики, я подумала, что у меня уши лопнут. Я никогда еще не видела, чтобы армия так красиво одевалась — да чего там, даже лакеи были в бархате, расшитом золотом, а доспехи кавалерии украшены красивой резьбой, и все несли расшитые золотом знамена… Затем появился Карл. Мы сразу поняли, кто это, потому что он восседал на огромном черном жеребце и доспехи у него сияли драгоценными камнями. Рядом с ним ехали четыре рыцаря — по два с каждой стороны — и держали у него над головой шелковый балдахин. Все было чудесно, просто чудесно — но потом Карл остановился, слез с лошади и присоединился к приорам на платформе. Таких странных мужчин я еще не видела. Огромная голова с медной, чуть ли не красной шевелюрой и крошечное тельце — он похож на карлика. Карлик на лошадиных копытах — не знаю, что у него там с ногами. Такой смешной! Все ждали, что кто-нибудь произнесет речь — Карл или приоры, — и в тишине одна маленькая девочка возле меня крикнула: «Какой он маленький!» И люди все вокруг рассмеялись — правда, не очень громко. Никто не хотел попасть в беду. И вот этот самый человечек все последнее время держал нас в смертельном страхе! Коротышка! А когда к нему обратились на латыни, он не понял ни слова. Пришлось кому-то из его свиты переводить каждое слово на французский. А знаете, что сказал один мужчина в толпе рядом со мной? Такой образованный, из благородных, жутко умный. Так вот, он сказал — очень тихо, конечно, ведь никогда не знаешь, кто тебя может услышать, — что Карл хотел завоевать Неаполь только потому, что услышал, будто там хорошая охота и погода всегда отличная. Он, видите ли, любит охотиться. А потом он прослышал, как о нем отзывается Савонарола, и решил, что заодно может проехаться и на юг.

Дзалумма слушала ее как завороженная, а я повернулась и пошла обратно к отцу. Мне не хотелось слышать, что Карл обыкновенный фигляр, по ошибке вторгшийся в Тоскану, и что только из-за его глупости погиб мой муж и свергнуто семейство Медичи.

Я не позволила себе думать о чем-то другом, кроме отца. Он да еще Дзалумма — это все, что у меня теперь осталось.

Честно признаюсь, я боялась, что отец умрет. Случались ночи, когда у него стучали зубы и его колотило так сильно, что я забиралась к нему в кровать и обхватывала руками, надеясь, что тепло моего тела успокоит его. Теперь я постоянно спала в его комнате, покинув собственную спальню.

Медленно, но он поправлялся, хотя большой и указательный пальцы на правой руке остались искалечены, а вместо ногтей образовались темные корки.

Дзалумма тенью ходила за мной. Я почти не замечала ее, а она только и делала, что сокрушалась: то я мало сплю, то я мало ем, то в ущерб своему здоровью выхаживаю больного. Ей единственной я рассказала о смерти Джулиано. Приоры держали народ в неведении, иначе город мог охватить очередной приступ безумия, и противники Медичи тогда вскрыли бы все могилы за городскими стенами.

В то время в нашем доме стояли на постое два французских солдата; это синьория настояла, чтобы все зажиточные семьи приняли к себе воинов Карла. Я больше не ездила на рынок, да и вообще не выходила в город, поэтому почти не видела французов. Мне лишь изредка попадались на глаза наши постояльцы, когда я выглядывала в окно или выходила из комнаты.

Иногда я видела их, если приходил с визитом мессер Франческо. В первые дни, когда город был охвачен беспорядками, а отец лежал прикованный к постели, он редко нас навещал. Но когда стало ясно, что отец пошел на поправку, мессер Франческо явился засвидетельствовать почтение. Признаюсь, во мне все кипело, когда отец, ослабленный болезнью, радушно приветствовал его. Но я напомнила себе, что отец улыбается человеку, спасшему ему жизнь. Кроме того, Франческо поддержал нас материально: ведь отцовскую лавку сожгли, тюки с тканями разворовали или побросали в пламя, наш дом разграбили. Вся мебель на первом этаже, почти вся одежда, занавеси, гобелены и постельное белье сгорели в огне. И только по распоряжению мессера Франческо нам на кухню доставили лучшие продукты, аптекарь привез мази и примочки, цирюльник приходил перевязывать отцу раны, а пиявки ему ставил личный врач нашего благодетеля. Все это мессер Франческо делал, даже не прося о свидании со мной наедине и вообще ни разу не упомянув о нашей с ним сделке. Он лишь однажды перекинулся со мной словом с глазу на глаз: когда я провожала его к дверям отцовской спальни, он, понизив голос, чтобы отец не мог услышать, произнес:

— Я передал Дзалумме деньги на покупку новой мебели и всего прочего, что потерял ваш отец во время бунта. Мне не хотелось показаться самонадеянным, поэтому я не посмел выбрать все сам, вы лучше знаете вкусы отца. — Он помолчал. — С прискорбием сообщаю, что граф Джованни Пико недавно скончался. Понимаю, это тяжелая новость для мессера Антонио. Возможно, будет лучше подождать, пока он поправится, а потом уже сообщить ему.

Я кивнула, а, взглянув ему в лицо, в светло-голубые глаза, увидела нечто очень похожее на любовь и желание доставить удовольствие. Но это были глаза не Джулиано, и разница заставила меня испытать горечь. Любое напоминание о Лоренцо, или Козимо, или о чем-то, пусть даже отдаленно относящемся к семейству Медичи, обжигало мне сердце.

Когда однажды Лоретта небрежно заметила, что король Карл потребовал вернуть к власти Пьеро де Медичи, я набросилась на нее как фурия и приказала немедленно выйти из комнаты. На следующий день, проведя бессонную ночь от услышанного, я извинилась перед девушкой и попросила рассказать, если ей известно, еще что-нибудь.

— Синьория и слышать об этом не захотела, — сообщила служанка. — Савонарола отправился к Карлу и заявил королю, что Бог его покарает, если он заставит Медичи вернуться.

Прошли две недели. Карл со своим войском совсем распоясался. Флорентийцы больше не относились к ним как к героям и начали испытывать раздражение, как от досаждающего неудобства.

Двадцать седьмого ноября, через восемнадцать дней после того, как я стала женой Джулиано, Савонарола вновь отправился к королю Карлу. На этот раз он сказал монарху, что Всевышний потребовал увести из Флоренции французскую армию, иначе король рискует испытать на себе божественный гнев. И Карл, глупый Карл, поверил ему.

На следующий день французы ушли.

Настал декабрь. Отец достаточно окреп, чтобы покинуть постель, хотя, узнав о смерти Джованни Пико, замкнулся и ходил мрачнее тучи. Даже визиты мессера Франческо, приходившего обсуждать приготовления к нашей свадьбе в июне, не могли его приободрить.

Теперь настал мой черед заболеть.

Поначалу я думала, что это от горя: сердечная боль так или иначе должна была сказаться. У меня начали опухать ноги, временами от малейшего физического усилия мне не хватало воздуха, хотелось лечь и не шевелиться. Часто ныла грудь. С каждым днем у меня нарастало отвращение к еде, в конце концов я вообще перестала появляться на кухне.

Однажды вечером, отказавшись от ужина, я поднялась к себе, легла на кровать и закуталась в меха, так как холод той зимой был особенно пронзительный. Дзалумма принесла мне наверх одно из моих любимых блюд: перепелку, поджаренную с луком и листьями шалфея. Для особого шику она добавила несколько теплых тушеных фиг.

Я села в кровати, и она протянула мне поднос. Я взглянула на маленькую птичку с хрустящей поджаристой корочкой и сочную внутри. От нее поднимался пар вместе с резким запахом шалфея… И я вскочила с кровати, почувствовав внезапный приступ сильнейшей тошноты, чего раньше со мной не случалось.

Дзалумма быстро отошла в сторону, но я не успела добежать до миски. Запах дыма и дров, горящих в камине, смешался с запахом жареной птицы; я рухнула на колени, и меня вывернуло. К счастью, в тот день я только выпила немного воды и съела кусок хлеба.

Пока я сидела на корточках у стены, закрыв глаза, задыхаясь и дрожа, рабыня быстро вынесла поднос из комнаты. Через мгновение она вернулась, вытерла пол и прижала к моему лбу мокрую тряпицу.

Когда я, в конце концов, открыла глаза и, отобрав у нее тряпку, вытерла себе лицо, Дзалумма решительно поинтересовалась:

— Когда у тебя в последний раз были месячные? — Я заморгала, ничего не понимая. Но она смотрела на меня очень серьезно и даже строго.

— Две недели… — начала я и, не договорив, разрыдалась.

— Тише, тише. — Она обняла меня рукой за плечи. — Тогда тебе нечего бояться. Ты просто слишком горевала, а тошнило тебя от голода…

— Позволь, я закончу. — Я с трудом говорила, запинаясь на каждом слове. — Две недели… до свадьбы.

— Вот как.

У меня слезы струились в три ручья, а Дзалумма что-то быстро подсчитывала в уме. Была середина декабря, а замуж за Джулиано я вышла девятого ноября.

Пять недель.

— Ты беременна, — без тени сомнения заявила она. Мы молча уставились друг на друга.

У меня вдруг вырвался смешок, а Дзалумма взяла меня за руку и улыбнулась.

Я перестала смеяться так же неожиданно, отвернулась и печально посмотрела на огонь.

— Я хочу навестить маму, — сказала я.

LI

Два дня спустя Дзалумма как следует укутала меня, чтобы я не замерзла. С разрешения отца мы с ней поехали на церковное кладбище Санто-Спирито. Несколько дней мне нездоровилось, а то мы пошли бы пешком.

Возница остался ждать нас в притворе, а мы прошли на кладбище. От холодного ветра щипало нос, слезились глаза; у Дзалуммы порозовел кончик носа. Мы обе набросили капюшоны новых накидок, приобретенных благодаря мессеру Франческо.

Мы шли к могиле мамы, и у нас под ногами хрустели замерзшие листья и трава.

Маму похоронили в склепе из бело-розового мрамора, переливавшегося, как жемчужина, стоило попасть на него даже тусклому солнечному лучику. По желанию отца ее могильный камень был совсем простым, его украшали лишь два курчавых мраморных херувима. Один сидел на плите, вытянув руку и устремив лицо к небу, словно раздумывая о месте ее обитания, а второй, серьезно глядя на нас, указывал пухлым пальчиком на имя: «Анна Лукреция ди Паоло Строцци».

Не будь такого ненастья, я, наверное, просто присела бы рядом с могилой на землю и отдохнула, но пришлось стоять на нетвердых ногах. Я повторяла про себя: «Мама, у меня будет ребенок». Ее надгробие обожгло меня ледяным холодом, когда я дотронулась до него рукой в перчатке, и я представила, как, должно быть, зябко ее костям лежать там.

— Три года тому назад, — вслух произнесла я, обращаясь к Дзалумме, — именно в этот день, она отвезла меня в Дуомо. В тот день тоже было холодно, хотя тогда я так не страдала.

— В твой день рождения, — сказала Дзалумма. Голос ее срывался, я думала, она сейчас расплачется. — Ей хотелось сделать для тебя что-то особенное.

«От горя, — подумала я, — она стала совсем забывчива». Я ласково дотронулась до служанки, стараясь приободрить ее. Дзалумма очень редко плакала, и в тот день я не могла вынести ее слез.

— Глупая. Где твоя голова? Ты же знаешь, я родилась в июне. Пятнадцатого, как сегодня.

Дзалумма опустила голову.

— Твоя мать всегда старалась в этот день сделать для тебя что-то особенное. То, что никто другой не заметил бы, но я всегда знала.

Я повернулась к ней. Нет, Дзалумма не бредила, она знала, что говорит. Она смотрела куда-то поверх маминой могилы, не в силах встретиться со мной взглядом.

— Это невозможно, — медленно произнесла я. — Все знают, что мой день рождения приходится на июнь.

— Ты родилась в поместье своей бабушки. Твой отец отослал туда мадонну Лукрецию, когда живот ее начал округляться. И она прожила там почти целый год после твоего рождения. — Лицо Дзалуммы пылало. Она, которая всегда держалась так уверенно, говорила теперь робко, запинаясь на каждом слове. — Хозяйка так договорилась с твоим отцом. И взяла с меня клятву молчать. Если бы это касалось только его… — На секунду ее красивые черты исказились от ненависти.

Я совсем позабыла о холоде.

— В том, что ты говоришь, Дзалумма, нет никакого смысла. Абсолютно никакого. Зачем стольким людям…

— У твоего отца была жена, еще до твоей матери, — быстро сказала она. — Молодая девчушка. Вместе они прожили четыре года, а потом она умерла от лихорадки. И за все время их совместной жизни она ни разу не понесла. Разумеется, обвиняли ее. В таких делах мужчина никогда не бывает виноватым, но потом он женился на твоей матери. Прошло три года, и снова — никаких детей. До тех пор пока…— Она повернулась ко мне, снова став прежней Дзалуммой, полной гнева. — Дитя, да взгляни ты в зеркало! В тебе нет ничего от Антонио! Все вокруг это видели…

— Что видели? — Я специально притворялась, что ничего не понимаю. Наверное, мне не хотелось ничего понимать, но в глубине души я давным-давно все знала. К горлу подступили слезы. — Я, конечно, не похожа на отца, но… Так что вокруг все видели?

Тогда она обняла меня за плечи, словно готовя к неприятному известию.

— Мадонна, прости меня. Прости. Твоя мать полюбила Джулиано де Медичи.

— Джулиано… — Я замолчала, запнувшись, хотя собиралась сказать, что Дзалумма сошла с ума, что Джулиано, мой Джулиано, никогда не встречался с мамой, поэтому утверждать, будто она любила его — это безумие.

Но тут мои мысли вернулись в прошлое, я вспомнила тот день, когда стояла во дворе Лоренцо вместе с Леонардо и художник попросил меня попозировать перед статуей Джулиано, показавшейся мне почему-то знакомой.

Я вспомнила, что Леонардо мастерски точно исполнил эскиз к моему портрету, хотя мы виделись всего один раз. Я также вспомнила, как Лоренцо смотрел на нас из окна и ждал. Только теперь я поняла, что он ждал, когда художник подаст ему сигнал.

Мама с самого начала знала, что я дитя Джулиано. Отец из ревности избегал близости с ней несколько месяцев до того, как я была зачата, и еще долго после моего рождения продолжал сторониться жены. Та же самая ревность заставила его ударить маму, когда она призналась, что беременна. Разумеется, эта связь дала повод для слухов. После смерти Джулиано мама и Антонио договорились об обмане, чтобы избавить отца от стыда: ей предстояло родить ребенка втайне, уехать на время в деревню, к матери, и вернуться вместе со мной, когда ложь о моем возрасте могла бы показаться правдоподобной. Меня крестили поздно и записали в городской реестр другую дату рождения.

Таким образом, никто не заподозрил, что я дочь Джулиано де Медичи. Никто, кроме, наверное, астролога, которому Дзалумма втайне заплатила, чтобы узнать вместе с мамой, терзаемой любопытством, правду о моей судьбе.

Никто, кроме Леонардо и Лоренцо, узнавших во мне черты дорогого для них лица.

Домой мы ехали в молчании.

— Почему ты не рассказала мне все раньше? — возмутилась я еще на кладбище. — Почему так долго ждала?

— Потому что твоя мать заставила меня молчать, — не проговорила, а почти прокричала в ответ Дзалумма. — А потом… ты была так несчастна, живя с отцом, что не было никакого смысла еще больше огорчать тебя, пока ты от него не освободишься. Я хотела рассказать тебе обо всем в день твоей свадьбы с Джулиано, но тогда не получилось. А теперь я раскрыла тайну, потому что ты заслуживаешь знать правду о ребенке, которого носишь.

Мне хотелось разрыдаться, но слезы не пролились, остался лишь комок в горле. Я вспомнила Лоренцо, прошептавшего: «Потому что я люблю вас, дитя мое»; вспомнила маму, подарившую мне медальон, который должен был служить талисманом. А теперь медальон исчез, и я лишилась последней памяти о своем настоящем отце и о своем муже — моем кузене.

Наверное, мне следовало бы возненавидеть отца — Антонио — за то, что он ударил мою маму, когда узнал о ее беременности. Но я могла лишь думать о его искалеченной руке, о кровоточащих пальцах с вырванными ногтями. Я могла лишь думать об отцовских словах, которые он произнес, отправляя меня к умирающему Лоренцо: «Что бы ты там от него ни услышала, ты моя дочь».

Представляю, как он боялся, что я в ту ночь узнаю правду, и, тем не менее, позволил мне поехать во дворец Медичи.

Когда мы вернулись домой, я поднялась к себе и не вышла к ужину: все равно не смогла бы поесть, как следует. Дзалумма принесла мне хлеба с солью, чтобы успокоить желудок.

Мы по-прежнему молчали. В голове моей роились мысли о прошлом, которые я теперь переосмысливала, и Дзалумма, видимо, это поняла. Я задула лампу и легла в постель, но, так и не сомкнув глаз, пялилась в темноту час, два, три.

А потом я вдруг резко села, сердце мое бешено колотилось. Я подумала о чернильном рисунке Бернардо Барончелли и внезапно поняла, почему Леонардо подарил его мне. А еще я вспомнила несколько слов, которые произнес мой муж незадолго до прощания.

«Леонардо. Леонардо его видел. Мой дядя умер у Леонардо на руках».

Художник видел его, человека, который убил моего настоящего отца, Джулиано. Человека, которого умирающий Лоренцо назвал «третьим».

Ради мамы, ради самой себя, я решила отомстить.

«Для Леонардо да Винчи, двор Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

Мессер Леонардо!

Я пишу Вам, потому что недавно узнала один факт о себе самой, непосредственно связанный с отношениями, существовавшими между моей матерью и убитым братом Лоренцо де Медичи, Джулиано-старшим. Судя по Вашим действиям в тот вечер, когда мы вместе оказались во дворе Медичи, Вы давно все знаете.

Прошу простить мою смелость, но полагаю, я могу доверять Вам как другу. Джулиано рассказал мне, что Вы были в Дуомо в день убийства и что Вам известен один человек, также находившийся там в тот день. Насколько я знаю, этот человек до сих пор не найден.

Теперь он представляет особый интерес для меня. Прошу Вас, мессер Леонардо, не могли бы Вы сообщить о нем все, что Вам известно? Если Вы можете описать его, а еще лучше нарисовать по памяти, я была бы очень признательна.

Если он еще живет на этом свете, я намерена его отыскать. Только ради этого мне остается теперь жить. Да хранит Вас Господь.

Лиза ди Антонио Герардини

Виа Маджио

Санто-Спирито, Флоренция».

LII

Письмо я написала на рассвете. Передала его Дзалумме и в ту же секунду начала ждать с нетерпением ответа в отчаянной надежде, что письмо не конфискуют из-за того, что в нем упомянут Медичи.

Тем же утром я заставила себя подумать об одном очень неприятном событии: Франческо и мой отец назначили свадьбу на июнь. Мой будущий муж настаивал, чтобы церемония прошла, как полагается, и на мне было свадебное платье по его рисунку и чтобы мы с Дзалуммой заранее собрали новое приданое и заполнили свадебный сундук платьями и постельным бельем, вышитым нами собственноручно. Мое старое приданое погибло в огне — сундук сгорел со всем содержимым.

Кроме того, Франческо пожелал устроить пышную традиционную свадьбу, словно я была девственницей, словно Джулиано вообще никогда не существовало, и я не уезжала к нему из отцовского дома.

Обычно свадьбы справляли летом, так как теплая погода лучше всего подходила для неторопливой свадебной процессии через весь город. Но я никуда не могла деться от того факта, что в июне, когда заберусь на белую лошадь невесты, я буду на седьмом месяце беременности. Откроется, что я солгала Франческо и вовсе не сохранила девственность. Хуже того, он будет знать, что ребенок этот от Джулиано. Когда вдова повторно выходила замуж, к ее детям чаще всего плохо относились в доме нового мужа. А мысль, что меня разлучат с ребенком Джулиано, была для меня невыносима.

Я видела только один выход: убедить Франческо, что это его ребенок. А добиться этого можно было лишь одним ужасным способом.

Прошел целый день, прежде чем мне представилась возможность.

В доме моего отца по традиции состоялся семейный сбор, с тем, чтобы обсудить детали свадебного наряда. Прибыл престарелый отец Франческо, мессер Массимо — угрюмый, тихий человек, — и его вдовствующая сестрица, бесцветное призрачное существо по имени Катерина. Три брата моего жениха жили в деревне, слишком далеко, чтобы добраться до города за такой короткий срок, хотя они уверили Франческо, что в июне обязательно приедут. Мое семейство было совсем малочисленным: братья и сестры отца все жили в Кьянти и не могли приехать, а сестры матери все умерли — кто при рождении, а кто во время чумы. Оставался только дядя Лауро со своей женой Джованной Марией. Они привели с собой двух старших сыновей, няню и трех орущих малышей. Джованна Мария, снова беременная, была круглолицей и полной, а Лауро выглядел измотанным и раздраженным, и у него уже начали появляться залысины.

По моей просьбе все собрались на ужин — с утра или днем я бы не выдержала гостей, меня все время тошнило, а к вечеру я немного приходила в себя, и, хотя некоторые запахи были мне невыносимы, и я почти ничего не ела, вероятность, что меня вывернет наизнанку перед гостями, была невелика.

Зато возникала гораздо большая вероятность, что я расплачусь. Меня убивала мысль, что приходится снова готовиться к свадьбе спустя всего какой-то месяц после потери Джулиано. Я проплакала все утро и весь день. Когда в сумерки собрались мои новые родственники, я встретила их с красными, опухшими глазами и застывшей улыбкой.

Отец все понял. К этому времени он полностью выздоровел и благодаря рекомендациям Франческо и его непосредственному вмешательству восстановил свое дело, начав продавать шерстяные ткани не кому-нибудь, а членам вернувшегося семейства Пацци. Вот она, ирония судьбы.

Решительный и серьезный, отец, стоя со мной под руку, встречал гостей. За ужином он сел за стол рядом со мной, как сделала бы мама, и когда меня что-то спрашивали, а я не могла сразу найтись, отвечал на вопросы. Во время ужина я один раз вскочила и выбежала на кухню — после того как отец Франческо спросил, какие цветы вплести в гирлянду, которую вывесят на улице, — и мой отец последовал за мной. А когда он увидел, как я вытираю глаза, то обнял меня и чмокнул в макушку, отчего я еще пуще разрыдалась. Он думал, я плачу о своем умершем муже; он не знал, что я плачу и о себе, потому что собираюсь совершить нечто ужасное.

Я заранее настояла, чтобы в блюда не добавляли шалфея, и поэтому за ужином сумела поесть и даже выпить немного вина, когда начались тосты. К концу ужина я охрипла от крика, отвечая на вопросы глухого папаши Франческо.

Когда убрали посуду, все приступили к обсуждению платья. Франческо предоставил набросок: платье с завышенной талией и квадратным лифом, рукава не традиционно пышные, а зауженные, плотно прилегающие, с несколькими прорезями, через которые распушат рукава нижней сорочки. Вырез низкий, так чтобы и тут виднелась сорочка.

Фасон меня удивил. Я предполагала, что мой будущий муж разделяет стойкие убеждения «плакс», а он тем временем представил мне фасон последней испанской моды, которой придерживался папский двор Борджиа, погрязший в разврате.

Сидевший рядом со мной Франческо выложил на стол связку образчиков ткани. Сверху лежал лоскуток блестящего серебристого дамаста и шанжана, переливавшего красным и желтым.

— И если захочешь, украсим головной убор гранатами и жемчугом.

Ни предложенные расцветки, ни камни меня не устраивали.

— Ага, — сказал будущий муж, — она молчит! Значит, все не годится. — С этими словами он сгреб в сторону все лоскутки.

Это возмутило его отца.

— Выбирать — не ее дело.

— Отец, — резко произнесла Катерина, — Франческо здесь для того, чтобы выслушать мнение каждого.

Тут заговорила Джованна.

— А если что-нибудь посвежее, вроде весенних бутонов или первых весенних цветов? — поинтересовалась она. — Розово-белые тона. Бархат и атлас, мелкий жемчуг.

— У нее смуглая кожа, — возразила Катерина. — Бледно-розовый придаст ей желтизну.

Отец нашел под столом мою руку и сжал ее. К Франческо он относился теперь точно так, как к Пико после смерти мамы, — со странной сдержанностью.

— Фасон прелестный, — спокойно произнес он. — Я знаю, что и Лизе он нравится. Я давно заметил, что ей больше всего идут живые, яркие цвета — все оттенки синего, зеленого, лилового. И сапфиры… — Он на секунду запнулся, но потом снова заговорил: — Сапфиры — любимые камни ее матери, и Лиза их очень любит. Они ей идут. Как и бриллианты.

— Благодарю, — сказал Франческо. — Благодарю вас, мессер Антонио. Значит, у Лизы будут сапфиры и бриллианты. И ткани сочных синих расцветок. Возможно, добавим чуть-чуть лилового.

— Совсем не обязательно ей угождать, — запыхтел Массимо и хотел сказать что-то еще, но его сын предостерегающе поднял палец, и старик умолк.

— Не обязательно, но я так хочу, — твердо заявил Франческо. — Я лишь мечтал о скромной невесте с приятным лицом. Никогда даже не смел, подумать, что завоюю и скромницу, и красавицу. Любая женщина, столь прелестная, должна чувствовать себя восхитительной в свадебном платье. Я обязан сделать это для нее.

Я уставилась в стол; возможно, для остальных такая реакция показалась проявлением скромности.

— Красиво сказано, — заметила его сестра Катерина. Только позже я поняла, что в ее тоне прозвучал сарказм.

— Какая ты счастливица, Лиза! — воскликнула Джованна Мария, глядя многозначительно на своего мужа, Лауро. — Тебе очень повезло с мужчиной, он так тебя ценит, и его волнует твое мнение.

Вечер был мучительный, но, в конце концов, и он закончился. За убранным столом, где остались только канделябры и бокалы с вином, сидели мой отец и Франческо. Пора было воплощать свой план. Я поднесла бокал к губам, но тут же поставила его на место, заметив дрожь в руке.

Отец и Франческо тихо переговаривались, склонившись к столу с двух сторон от меня. Франческо разложил перед собой эскиз и, указывая на юбку, сказал:

— Я подумал и решил, не выбрать ли нам ткань полегче. — Родственники во время обсуждения пришли к единому мнению, что юбку следует шить из бархата, но, поразмышляв, Франческо понял, что этот выбор был сделан под влиянием исключительно холодного вечера. — В июне обычно тепло. Лиза, что скажешь?

Я сама поразилась, как холодно прозвучал мой голос.

— Я скажу, что отец устал и ему пора идти к себе отдыхать.

— Лиза, — с легким упреком ответил отец, — мессер Франческо еще не до конца обсудил с нами платье, и у него есть право насладиться бокалом вина.

— Я не спорю. Пусть наслаждается вином, а тебе пора отдыхать.

Франческо резко повернулся ко мне, подняв черную бровь.

Отец заморгал и тихо вздохнул. Несколько секунд он внимательно в меня вглядывался, а потом, наконец, произнес:

— Я… действительно устал.

В это легко было поверить. Он сидел, облокотившись на стол, словно поддерживал не только себя, но и какой-то невидимый груз. Его волосы отсвечивали теперь не только золотом, но и серебром. Взгляд хранил тайны, одну из которых я теперь знала.

Поднявшись, он положил руку на плечо Франческо.

— Храни вас Бог, — произнес он, словно предостерегая гостя, потом наклонился и печально поцеловал меня в щеку.

Я вцепилась в ножку бокала, прислушиваясь к его шагам: вот он выходит из комнаты, пересекает огромный вестибюль, поднимается по лестнице.

Не успели затихнуть его шаги, как заговорил Франческо:

— Я принес тебе подарок. — Он пошарил среди вороха образчиков и вынул небольшой квадратик красного атласа, перевязанный ленточкой. — Не хочешь взглянуть?

Я кивнула, ожидая, что он передаст мне подарок, позволит открыть его, но вместо этого он сам потянул за ленточку и достал из блестящего атласа что-то яркое.

Глаза Франческо засияли каким-то странным огнем. Он поднес подарок к свечам: изумрудный кулон. Камень висел на блестящей золотой цепочке и медленно вращался. Франческо сверлил меня глазами, слегка приоткрыв рот.

— Ты стремилась, чтобы отец ушел. Быть может, ты хотела остаться со мной наедине?

— Быть может, — тихо отозвалась я.

Он мог подумать, что я специально завлекаю его, но я боялась заговорить громче, а то голос наверняка бы дрогнул. Мне даже удалось слегка улыбнуться.

— Ты была с ним? — спросил Франческо, сверля меня взглядом. — Твой отец говорил, что ты провела там меньше суток.

Я, не отрывая глаз от бокала, покачала головой. Это была первая дерзкая ложь.

Мой ответ доставил ему удовольствие и в то же время взволновал его.

— Посмотри на меня, — сказал он, раскачивая украшением перед моим лицом. — Хочешь его получить?

— Что?

— Кулон. — Он наклонился вперед и жарко задышал мне в лицо. — Скажи, что хочешь.

Я начала запинаться.

— Х-хочу…

— И на что ты готова пойти ради него? — Слова хлестали как кнут.

Я спрятала гнев и уставилась на Франческо, думая про себя: «Сейчас я поднимусь и велю тебе убираться вон. Позову всех слуг и скажу, чтобы ноги твоей в этом доме больше не было». Но потом меня посетили другие мысли: «Если я разочарую его, то он сейчас уйдет и тогда все узнают, что я ношу ребенка Джулиана. Если я оттолкну его, он сдаст отца обратно в синьорию для допросов».

— На все, что угодно, только скажи, — прошептала я.

— Громче. Ты ведь уверена в своих словах. Смотри мне в глаза.

Я посмотрела ему в глаза. И повторила каждое слово.

Он быстро поднялся, подошел к двери и плотно ее закрыл. Стремительно вернулся к столу и, встав рядом со мной, резко выдвинул мой стул. Затем наклонился надо мной и принялся раскачивать кулоном у меня перед лицом. Он весь горел, грудь его вздымалась, глаза сияли диким огнем.

— На колени, — велел он. — Проси хорошенько. — Во мне всколыхнулась ненависть. Я уставилась в пол, раздумывая, на что готова пойти, лишь бы защитить ребенка Джулиано. Нашего ребенка. На что готова пойти, лишь бы спасти моего отца. Я покорно соскользнула со стула на колени.

— Дай мне кулон, пожалуйста.

— Вот так. — Он вспыхнул и нервно задрожал. — Выходит, такова твоя цена. — Он небрежно отшвырнул кулон в сторону, и тот упал на ковер перед камином.

Потом он рывком поднял меня с пола. Я ожидала, что он сейчас поцелует меня, но ласки ему были не нужны. Он прислонил меня к столу, резко сдвинув все бокалы. Один упал на каменный пол и разбился.

Франческо толкнул меня на твердую дубовую столешницу, ноги у меня свисали, касаясь пола. Я инстинктивно прижала ладони к бедрам, оправляя юбки, но он рванул их вверх с такой силой, что моя сорочка из тончайшего французского батиста с треском лопнула.

Обезумев, он стянул одной рукой черные рейтузы и приподнял нижнюю рубашку, безрукавки под туникой на нем не было. Мое сопротивление только разожгло его пыл; поняв это, я заставила себя покориться и обмякла, когда он задрал мне руки за голову, сжав с невероятной силой запястья.

Он вел себя как животное. Так грубо овладел мной, что я вскрикнула от боли.

И тут душа оставила меня. Она покинула мое тело и слилась со светом и тенью, игравшими на потолке, с запахом свечей, зловеще горевших у меня над головой, с теплом, лившимся из камина.

Я превратилась в крепость, а он — в таран, пытавшийся меня разрушить. Но я устояла. Джулиано и наш ребенок не пострадали.

Я пришла в себя, почувствовав, как в меня и из меня льется горячая влага. Я охнула, когда Франческо отпрянул так же резко, как и овладел мной, и зажала руку между ногами, поняв, что меня ранили.

Медленно я начала приводить себя в порядок и сползла со стола, встав на нетвердые ноги. Он все еще тяжело дышал, проворно заправляя нижнюю рубаху в рейтузы, одергивая тунику и застегивая пояс. Заметив, что я смотрю на него не мигая, он улыбнулся. Он был весел и игрив.

— Лиза, Лиза. Какая чудная Иезавель[21] из тебя получилась. Ступай и подбери свою плату.

Я отвернулась от него с каменным лицом.

— Ступай, — грозно повторил он. — Или мне позвать теперь слуг, чтобы прибрали бокалы? А еще лучше, не позвать ли мне твоего отца и не рассказать ли ему о том, что ты сделала?

Я молча подошла к камину и подобрала с пола кулон. Камень успел нагреться от огня. Он был густого зеленого цвета и противно блестел. В жизни не видала ничего более уродливого.

Франческо подошел и нацепил украшение мне на шею. Как только сделка была завершена, он преобразился — стал нежным и заботливым.

— Ну вот, — ласково произнес он. — Прежде чем позовешь слуг, — он кивнул на осколки стекла на полу, — позволь мне помочь. Это ведь я виноват, что твоя прическа и платье в таком беспорядке.

Я позволила ему дотронуться до себя; он заправил выбившиеся локоны в серебряную сеточку для волос, разгладил на мне юбки.

— Мне очень жаль, что порвалась твоя прелестная сорочка. Я немедленно пришлю тебе другую, еще лучше.

Дрожащим голосом я позвала служанку. Пока та выметала осколки, Франческо шутил насчет своей неуклюжести. Я не проронила ни слова.

Мы снова остались одни, но я не проводила его до двери. И ничего не ответила, когда он поклонился и тихо пожелал мне спокойной ночи.

Я поднялась к себе и с помощью Дзалуммы поспешно разделась. Сорочку я отбросила в угол. Я была рада, что она порвалась; я все равно выбросила бы ее. Она провоняла Франческо.

Дзалумма принесла мне горячей воды помыться. Увидев это, я начала плакать. Она обняла меня и погладила по спине, совсем как мама, когда я была маленькой.

Выбросить сорочку Дзалумма мне не позволила. Уколов себе палец, она выдавила несколько капель крови прямо на ткань, спереди и сзади, капли ярко алели на ослепительно белом фоне. Потом она аккуратно сложила сорочку, обернула куском ткани, обвязала и велела доставить в городскую лавку Франческо.

LIII

Два дня спустя Франческо снова к нам зашел, якобы для того, чтобы обсудить, как обстоят дела с платьем, и договориться о примерке. На этот раз он сам намекнул отцу, чтобы тот оставил нас вдвоем.

Я не возражала, я знала, что так случится. Мы заранее обговорили все с Дзалуммой и пришли к выводу, что ради ребенка я должна уступить — другого выхода нет. Чем чаще я стану предлагать себя Франческо, тем увереннее он будет, что ребенок действительно его.

На этот раз он принес серьги — бриллианты и опалы пролились мне на шею, как слезы.

Совсем скоро Франческо уже не трудился находить предлоги для своих визитов и стал постоянным гостем за нашим вечерним столом. У меня собралась целая коллекция драгоценностей, хотя с каждым разом подарки становились все скромнее. Отец рано выходил из-за стола и без всяких подсказок. Мы с ним не говорили о Франческо. Страдали порознь, каждый в своей комнате.

Прошло две недели, и сразу после очередной звериной близости с Франческо я как бы нечаянно заметила, что не дождалась месячных.

Он хмыкнул, как мужчина, имеющий большой опыт в таких делах, но, пребывая в благостном настроении, проявил ко мне нежность.

— Прошло слишком мало времени, чтобы знать наверняка, Лиза. Не стоит беспокоиться. Все это от нервов. Вот увидишь.

По прошествии еще одной недели как-то утром я велела кухарке приготовить свое любимое блюдо — перепелку с луком и шалфеем. За обедом я сидела рядом с Франческо и, когда принесли мою тарелку, наклонилась над маленькой птичкой с золотистой хрустящей корочкой и потянула носом воздух.

Результат не замедлил сказаться. Я зажала рот рукой и кинулась из-за стола, однако выбежать из комнаты все равно не успела. Прислонилась к стене прямо на глазах у отца и Франческо, и меня вырвало.

Несмотря на плохое самочувствие, я услышала, как за спиной заскрипел отодвинутый стул. Когда, задыхаясь, я, наконец, повернула голову, то сквозь туман увидела, как отец, сжав кулаки, смотрит через стол на моего будущего мужа. На этот раз он даже не пытался скрыть своей ярости и ненависти.

Пришла служанка, чтобы вытереть пол и дать мне умыться; отец приказал убрать тарелки и проветрить столовую. Когда мы вновь расселись, и я почувствовала себя лучше, то сказала:

— Я бы предпочла, чтобы свадьба состоялась в марте, а не в июне.

Отец закатил глаза, что-то подсчитывая, а потом уставился на Франческо, сверля его взглядом насквозь. Мне показалось, что тот слегка вздрогнул.

— Значит, пятое марта, — сказал отец таким зловещим и непререкаемым тоном, что ни мой жених, ни я не решились ничего добавить.

Целую неделю отец отказывался оставлять нас одних после ужина — но вскоре Франческо, видимо, договорился с ним, ибо я снова была отдана на милость своего суженого.

Теперь, когда он узнал, что я беременна, все подарки прекратились. Он требовал, чтобы я сама молила о близости, ведь теперешнее мое положение было явным последствием моего распутства. Я обзывала себя самыми последними словами: шлюхой, потаскушкой, развратницей.

Я боялась сломиться, с ужасом ожидая пятого марта.

Этот день настал слишком быстро. Утро выдалось сырое и прохладное, и все же в воздухе чувствовалась весна; по серо-синему небу плыли тучные облака. Я легко могла бы проехать на белой лошади через мост к дому Франческо, но мы предполагали, что день будет холодным, поэтому я, отец и Дзалумма поехали в карете, а дядя Лауро с женой и детьми следовали за нами в фургоне.

На мне было ярко-синее бархатное платье с широким парчовым поясом того же цвета. Талия к тому времени уже расплылась, поэтому пояс я застегнула прямо под грудью. Дзалумма уверила меня, что именно так его и следует носить. Франческо подарил мне золотое ожерелье с сапфирами и такой дорогой головной убор, что от одного его вида я начала нервничать — это была россыпь мелких бриллиантов на тончайшей золотой сеточке. Стоило мне повернуть голову, как бриллианты начинали сиять на солнце и я краем глаза видела вспышки радужных лучиков. Церемония проходила утром, меня, как обычно, подташнивало, и я высунулась из окна, чтобы подышать прохладным воздухом.

Мы проехали по виа Маджио и направились на восток, оставив позади мой родной район. Проехали по заполненному людьми мосту Понте Веккио. Мужчины и мальчишки, завидев нашу карету, убранную белым атласом, принимались выкрикивать — кто шутки, кто поздравления, кто непристойности.

Я оговорила маршрут заранее. Вознице было бы удобнее проехать по мосту Санта-Тринита, но я не могла даже смотреть в ту сторону — невольно приходили мысли о гибели Джулиано.

Мы достигли окрестностей церкви Санта-Мария Новелла, затем повернули на восток на виа Ваккарекья, где располагались все лавки, торговавшие шелком, включая лавку Франческо. Все они выстроились в тени башни гильдии шелковых фабрикантов.

Дом моего мужа, впервые мною увиденный, находился на боковой улице, за черными железными воротами, и был построен специально для Франческо и его первой жены в классическом римском стиле, из бледно-серого камня, казавшегося на ярком солнце почти белым. Четырехугольное, внушительное и строгое здание поднималось на четыре этажа и было обращено фасадом к северу и задней стеной к моему родному дому.

Когда мы приближались к воротам, я услышала крик. Вперед вышел Франческо. Он поднял ладонь с растопыренными пальцами, указывая, что нам следует остановиться. Рядом с ним, закутанные в темные плащи, стояли трое темноволосых мужчин, его братья, и сгорбленный старик отец.

Я бросила взгляд на дорогу. Через всю улицу, прямо по плитняку, была протянута гирлянда из атласных ленточек, белых и синих. Очевидно, она заменяла цветы, еще не распустившиеся после зимы.

Под громкие крики и улюлюканье братьев Франческо, смущенно улыбаясь, вышел на середину и потянул за одну-единственную ленточку. Гирлянда внезапно распалась в самом центре, все зааплодировали, а Франческо поспешил оттянуть половинки в разные стороны, чтобы наша карета могла проехать.

Он сделал все довольно ловко; в конце концов, у него было достаточно практики. Я стала его третьей супругой. Первая умерла при родах, вторую унесла лихорадка. Уж кто-кто, а я понимала их желание поскорее покинуть этот свет.

Железные ворота распахнулись. Франческо с братьями выехали верхом на лошадях, а за ними появились два фургона родственников. Моя свадебная карета, в точности как карета моих двух предшественниц, направилась на восток, держа курс на огромный кирпично-оранжевый купол Санта-Мария дель Фьоре. Я снова высунулась из открытого окна, радуясь, что воздух по-прежнему несет прохладу и даже становится все холоднее с каждой минутой. Небо быстро затягивали тяжелые серые облака.

Отец повторил старую пословицу: «Промокшая невеста — счастливая невеста». Считалось, что дождь в день свадьбы приносит удачу.

Наконец мы выкатили на огромную Соборную площадь и остановились. Нужно было подождать, пока Франческо со всем своим семейством войдет первым в баптистерий Сан-Джованни, построенный на месте древнего храма в честь Марса. Именно здесь все добропорядочные флорентийцы принимали крещение во младенчестве и заключали браки, став взрослыми.

Пока мой нареченный с гостями рассаживались внутри, я ждала, как мне казалось, бесконечно долго, борясь с нервами и тошнотой. И как раз в ту секунду, когда я поняла, что мне сейчас станет плохо, подали сигнал, и я была вынуждена взять себя в руки. Дзалумма держала мой шлейф, когда я выходила из кареты. Отец, измученный и взволнованный, взял меня под руку.

Мы вошли вместе с ним в поразительные двери Гиберти. Всю свою жизнь я прожила в этом городе и только однажды переступала порог этого восьмиугольного каменного сооружения. Я шла по мраморным полам, украшенным спиралями и изображениями грифонов, смотрела на золотые стены и не могла оторвать взгляд от золоченого купола и сияющих канделябров.

Перед белым мраморным алтарем стояли священник и Франческо — почтительный и нежный, но не теряющий достоинства.

Я шла к алтарю, чувствуя тяжесть длинного бархатного шлейфа, сияние бриллиантов, мерцание тонкого белого шелка, вытянутого из рукавов. А передо мной переливалась всеми оттенками голубого, красного и оранжевого мозаика с изображением Страшного суда, где грешники, терзаемые дьяволами, мучились в аду.

Отец крепко держал меня за локоть, чересчур крепко, пока не пришла минута отдавать невесту. Вручив меня Франческо, он отступил назад и заплакал.

Последовала бесконечная месса. Я запиналась, произнося известные мне с детства молитвы, слушала проповедь священника и не понимала ни слова. Чем дольше я стояла, тем больше боялась, что потеряю сознание; каждый раз, опускаясь на колени, я была уверена, что уже не смогу подняться.

Наконец прозвучал вопрос священника:

— Согласна ли ты…

От Франческо пахло розмарином. Я взглянула на него, такого обманчиво нежного, и увидела свое несчастливое, холодное будущее. Вырастет мой ребенок, состарится отец, а память о Джулиано совсем померкнет.

— Согласна, — сказала я и сама удивилась, как громко и четко прозвучало это слово. Да, согласна, пока жив отец. А потом мы с моим ребенком сможем убежать.

Принесли кольцо — еще один простой тоненький золотой ободок, слабо сверкнувший при свете свечей. Это кольцо оказалось слишком тесным, но Франческо с силой надел его. Я не позволила себе поморщиться.

Новобрачный сдержанно и робко поцеловал меня. Последовали и другие многочисленные поцелуи малознакомых мне людей.

Я вышла на огромную площадь, шагая рядом с мужем, и глубоко вздохнула. День был серый, в воздухе завис туман. Мягкий, как пар, поднимающийся от воды, он осел на моем лице, но его прикосновение было холодным.

LIV

Потом вся наша процессия вернулась в мой новый дом. На этот раз карета с грохотом миновала открытые кованые ворота и выехала на вымощенную плитками подъездную дорожку, которая повела нас мимо зарослей молодого лавра. Парадные двери невероятной высоты, каких мне еще не приходилось видеть, были украшены затейливой резьбой. Чуть в стороне проходила большая галерея для приема гостей в хорошую погоду. Карета остановилась, Франческо помог мне выйти, а Дзалумма тем временем суетливо возилась с моим длиннющим шлейфом. Вход в дом охраняла пара каменных львов, величественно восседавших на высоких пьедесталах. Мы прошли мимо них, и перед нами как по волшебству распахнулись двери.

Слуга провел нас в просторный зал с белоснежными стенами и блестящими полами из светлого мрамора, с черными мозаичными вставками классического узора. Пройдя под аркой, мы оказались в столовой, где длинный стол был полностью заставлен блюдами с угощением. Комнаты таких размеров больше подошли бы принцу и его двору, чем нашему скромному собранию. Огонь, разведенный в столовой, не разгонял сырости. Это был официальный, неприветливый дом.

Мой новый муж мог похвастаться очень большим богатством.

Всю свою жизнь я прожила в доме, простоявшем более века, простом и скромном. Я привыкла к неровным каменным полам, истоптанным не одним поколением, к ступеням с вмятинами посредине, к дверям с темными краями от прикосновений бесчисленных ладошек.

А этот дом просуществовал всего лишь лет десять, и полы тут были идеально гладкие, ровные, сияющие, и двери без единой царапины, с замками и петлями из яркого металла. Мне здесь совсем не понравилось.

Никто из родственников моего отца не решился покинуть деревню, зато братья Франческо привезли с собой и жен, и детей. Как только вся эта толпа последовала за нами вместе с выводком дяди Лауро, дом показался не таким пустым. Подали вино, после чего гости начали много смеяться, громко и хрипло.

Традиция требовала, чтобы я отправилась на собственную свадьбу на белом коне, а потом вернулась пешком в отцовский дом и провела ночь в одиночестве и целомудрии. Брак считался состоявшимся только на вторую ночь, после пиршества.

Но я нарушила обычай и в первом своем замужестве, и во втором. Я не поехала верхом на белом коне. Я не вернулась пешком в отцовский дом — это решение было принято под давлением трех обстоятельств: за неделю до свадьбы я переболела лихорадкой и все еще была слаба, погода стояла ненастная, к тому же сказывалась моя беременность. Это последнее обстоятельство вслух не обсуждалось, но моя талия к тому времени так округлилась, что большинству все было ясно. Особого повода для беспокойства у меня не было, ведь формальное обручение считалось не менее крепким обязательством, чем свадебная церемония.

Многим флорентийским невестам приходилось распускать швы свадебных платьев перед поездкой в Сан-Джованни, и никто их за это не осуждал.

Пришли еще гости — приоры и советники, такие же как Франческо. Вскоре начался свадебный обед, который явно не заслужил бы одобрения Савонаролы, порицавшего излишества: подали зажаренного целиком барашка, двух зажаренных свиней, трех гусей и лебедя, бессчетное количество фазанов, несколько кроликов и десятки видов рыб; кроме того был суп, пирожные, разноцветные конфеты, шесть видов пасты, сваренной в бульоне, сыры, орехи и сушеные фрукты.

От запаха еды меня все время мутило, и я боялась оконфузиться при гостях. Тем не менее, я улыбалась, причем так, что заболели щеки, и в сотый раз слушала заверения, что я самая красивая невеста из всех виденных Флоренцией. Я отвечала не думая, находя подходящие вежливые слова, ничего для меня не значащие.

Последовали тосты: самый популярный из них — за молодых, а также за то, чтобы я понесла в первую же брачную ночь. Я поднесла бокал к губам, но плотно их сжала; запах вина казался мне настолько тошнотворным, что пришлось задержать дыхание.

Тарелка передо мной была полной, но я съела лишь немного хлеба и кусочек сыра, при этом искусно манипулировала угощением, чтобы казалось, будто я отдаю ему должное.

После начались танцы под музыку нанятого квартета. Благополучно пережив церемонию и ужин, я испытала временное облегчение. Хоть и была измучена, но все-таки смеялась, играла и танцевала с моими новыми племянниками и племянницами, глядя на них с неведомой мне раньше грустью.

Один раз я обернулась и перехватила взгляд отца, который наблюдал за мной с тем же чувством.

Когда солнце начало клониться к закату, гости разошлись и отец отправился в свой опустевший дом, где никого не осталось — даже Дзалумма его покинула. Моя бравада угасла вместе со светом.

Я молчала, пока Франческо знакомил меня с прислугой: горничными Изабеллой и Еленой, камердинером Джорджио, кухаркой Агриппиной, судомойкой Сильвестрой и кучером Клаудио. Большинство слуг жили при доме, занимая комнаты на первом этаже напротив кухни, в юго-западном крыле, выходившем окнами на задний двор. Я повторяла каждое имя вслух, хотя понимала, что все равно его забуду; сердце так громко стучало, что заглушало мой собственный голос. Некоторых слуг мне даже не представили — конюхов, вторую кухарку, которая приболела, посыльного мальчишку.

Елена, миловидная женщина с каштановыми волосами и строгим взглядом, отвела нас с Дзалуммои на третий этаж, в просторные комнаты, которые теперь принадлежали мне. Покои Франческо располагались на втором. Высоко держа лампу, она сначала показала мне детскую, с пустой колыбелью под неумело выполненным изображением Марии и ее младенца, глядящего по-взрослому. Далее располагалась пустая комната няни — здесь было пронзительно холодно, и я решила, что в этом камине никогда не разводили огня.

А затем горничная привела нас в отведенную мне гостиную, где стояли стулья, столик с зажженной лампой, письменный стол и полки с книгами, удовлетворяющими женский вкус: любовная лирика, псалмы на латыни, учебники классических языков, тома с многочисленными советами, как хозяйке следует вести дом, как принимать гостей, как лечить простейшие болезни. Здесь тоже не горел камин, но было теплее, так как это помещение находилось на два этажа выше столовой, где ярко горел огонь, и на этаж выше покоев Франческо.

Гостиная и детская выходили окнами на север — это был фасад дома. Мои покои, а также комната прислуги, где теперь поселилась Дзалумма, потеснив Елену и Изабеллу, смотрели окнами на юг. Елена показала нам, где живут служанки, позволив мне краем глаза заглянуть внутрь; моя собственная спальня в родном доме была меньше и скромнее.

Затем мы пересекли коридор, и Елена распахнула дверь в спальню невесты, в мою спальню.

Комната отличалась откровенно женственным убранством. Белые стены, кремовые полы, розовый и зеленый мрамор, каминная полка и вся отделка камина из белого гранита, ярко блестевшего при свете щедрого пламени. Перед камином стояли два изящных кресла с пухлыми сиденьями, затянутыми бледно-зеленой парчой; на стене позади них висел огромный гобелен, на котором две женщины собирали апельсины с дерева. На кровати, засыпанной лепестками роз, лежало вышитое и отделанное кистями покрывало из того же синего бархата, что и мое платье. С балдахина черного дерева свисали роскошные занавеси, отделанные золотом; внутренние искусно задрапированные занавеси были сшиты из прозрачного белого шифона. Окна до пола, открывавшиеся на юг, вели, как я и предполагала, на балкон.

Обе стороны кровати украшали столики, на одном из них стояла белая миска с цветочным узором, наполненная благоуханной розовой водой. Выше висело овальное зеркало. На втором столике размещались лампа, серебряная тарелка с изюмом, графин с вином и серебряный кубок.

Все убранство было совершенно новым, явно подобранным специально для меня, и с трудом верилось, что я здесь не первая обитательница.

Елена продемонстрировала мне железную цепочку, свисавшую с потолка возле кровати, — если ее потянуть, то в комнатах прислуги звенел колокольчик.

— Спасибо, — сказала я, давая понять, что отпускаю служанку. — У меня есть все, что нужно. Теперь я хочу раздеться.

Легкая улыбка, ни разу не исчезнувшая с лица горничной во время нашего знакомства с домом, и сейчас не померкла. По-прежнему высоко держа лампу, Елена присела в поклоне, после чего вышла, прикрыв за собою дверь. Я постояла, прислушиваясь к шарканью ее туфель по мрамору, к скрипу двери, открывшейся, а потом закрывшейся в конце коридора.

Дзалумма расшнуровала мне рукава и лиф. Громоздкое платье с тяжелым шлейфом упало на пол, и я, обессилев, переступила через него с тихим стоном.

Потом, в одной тонкой сорочке, я присела на кровать и наблюдала, как Дзалумма тщательно складывает рукава, платье и устраивает их на полке просторного гардероба. Наконец она осторожно сняла с моих волос бриллиантовую сеточку и спрятала в сундук вместе с остальными драгоценностями. Тогда я села перед зеркалом и позволила распустить мне волосы. Я уставилась на свое отражение и увидела маму — молодую, испуганную, беременную.

Дзалумма тоже ее увидела. Она осторожно провела щеткой по моим волосам, а потом пригладила прядь свободной рукой. Каждый раз, касаясь щеткой волос, она нежно гладила меня ладонью, ей хотелось утешить меня, и другого способа она не знала.

Я обернулась к рабыне и подметила, что она держится в точности как я — с наигранной бравадой, — так мы хотели приободрить друг дружку.

— Если тебе что-то понадобится…— начала она.

— Мне ничего не нужно.

— …То я буду ждать за дверью.

— А после придешь? — спросила я. Несмотря на страхи, я обратила внимание, что Франческо не выполнил одной моей просьбы — не поставил в комнату лежанку для Дзалуммы. Хотя в богатых семьях было принято, чтобы слуги спали отдельно, Дзалумма всегда устраивалась на лежанке рядом с кроватью мамы на случай припадка. После смерти мамы присутствие Дзалуммы служило мне утешением. И сейчас, в этом холодном доме, она тоже могла бы меня утешить. Спальня слишком огромная, и кровать тоже. Я одна здесь не засну.

— Я приду, — тихо пообещала она.

— Жди, когда позову. — Я кивнула и отвернулась, чтобы она могла уйти.

Франческо появился через четверть часа. Робко постучал, но я не ответила сразу, и тогда он, приоткрыв дверь, позвал меня по имени.

Я сидела напротив камина, уставившись в огонь, — обхватила колени руками и прижалась к ним щекой, упираясь голыми ступнями в теплый шершавый гранит. Если бы я подвинулась чуть ближе, то жар обжег бы мне кожу, но он все равно не мог рассеять холода вокруг меня.

Я поднялась и подошла к мужу. По-прежнему одетый в темно-красный свадебный наряд, он мило, даже робко улыбался, и я остановилась в двух шагах от него.

— Праздник прошел хорошо. Думаю, гости остались довольны, а ты что скажешь? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Комнатами довольна?

— Они превзошли все мои ожидания.

— Отлично. — Он помолчал. — У меня для тебя подарок. — Он достал из кармана шелковый кисет.

Я протянула руку, взяла мешочек и долго возилась с тесемками: пальцы не слушались, онемев, словно я только что побывала в ледяной воде. Франческо тихо рассмеялся и развязал кисет. Содержимое выскользнуло мне на ладонь.

Это была дамская брошь. Массивное украшение из крупного, размером с желудь, граната, обрамленного мелким жемчугом, в серебряной оправе.

— Это… семейная реликвия, — пояснил Франческо, внезапно смешавшись, и сцепил руки за спиной. — Она принадлежала моей матери, а до того — моей бабушке.

Камень был мутный, тусклый. Ничем не примечательная брошь, разве только что очень старая. Каждая жемчужинка была в черном ободке, несмотря на то, что украшение явно совсем недавно почистили.

«Реликвия, — подумала я. — Для всех его невест».

— Спасибо, — натянуто поблагодарила я, собираясь с силами, чтобы вытерпеть жестокость, которая неминуемо должна была последовать.

Но произошло нечто совершенно невозможное и замечательное. Лицо Франческо по-прежнему ничего не выражало, только скуку. Он подавил зевок.

— Пожалуйста, — неуверенно ответил он. — Что ж, ладно. — Он начал озираться, а потом снова улыбнулся. — День выдался для тебя трудный, не сомневаюсь. Увидимся утром. Спокойной ночи.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он пребывал в явном смятении, ему не терпелось от меня отделаться.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Франческо ушел. Я быстро отложила брошь, прижалась ухом к закрытой двери и слушала, как он идет по коридору, как спускается по лестнице. Убедившись, что он ушел, я открыла дверь, чтобы позвать Дзалумму, и вздрогнула от испуга, увидев ее уже стоящей на пороге.

Взгляд ее был прикован к темной лестнице.

— Он вернется? — прошептала она.

— Нет. — Я затащила ее в комнату.

— Что случилось? — изумленно спросила рабыня, округлив глаза.

— Ничего.

Поняв, что сегодня от меня больше ничего не потребуется, я вдруг обессилела и едва добралась до кровати, прежде чем ноги совсем отказали. Я уселась, привалившись спиной к твердому деревянному изголовью, и, вытянув перед собой ноги, принялась рассеянно перебирать в руке розовые лепестки. Дзалумма наклонила графин с вином, наполнила серебряный кубок и протянула мне. Аромат вина показался мне на удивление приятным, хотя еще совсем недавно меня от него тошнило. Я сделала маленький, осторожный глоток и как следует распробовала вино — оно ничем не уступало тем прекрасным винам, что я когда-то пила в доме отца, и тем, что подавали у Медичи.

Впервые за весь день я расслабилась и наконец-то обратила внимание на Дзалумму. Она стояла возле кровати и хмурилась, не сводя с меня внимательных глаз — хотела удостовериться, что напиток мне не противен, что меня не стошнит. В этот день ее восточная красота проявилась особенно ярко. В последнее время черкешенка из-за всех волнений обо мне похудела, отчего еще больше выделились скулы на лице и темные раскосые глаза. Иссиня-черные волосы она тщательно заплела в косы и уложила их на затылке, прикрыв накидкой из светлого шелка; платье на ней было из шерсти сочного коричневого цвета и отделано по краю золотой ленточкой.

— Что он сказал? — Дзалумма не вытерпела моего долгого молчания.

— Он сделал мне подарок. — Я кивком указала на гранатовую брошь, лежавшую на столике рядом с кроватью. — Он сделал мне подарок и сказал, что я, должно быть, устала, а потом извинился и ушел.

Дзалумма уставилась на брошь.

— Он сошел с ума.

— Возможно, ему нездоровится, — предположила я. — Или он устал от всех этих приготовлений. Взгляни на кровать. — Она окинула взором вышитое бархатное покрывало, занавеси в тон. — Все это он сделал для меня.

— Это самое меньшее, что он мог сделать, — буркнула служанка.

Я сделала еще один осторожный глоток вина и только сейчас поняла, насколько изголодалась. Взглянув на тарелку с сушеным виноградом, я нахмурилась. Прислуга решила, что я буду сыта после целого дня пиршества, и оставила только эти сласти, чтобы я могла побаловать себя, запивая их вином; слуги не знали, что я терпеть не могу изюм. Дзалумма сразу все поняла.

— Проголодалась? За весь день ничего не съела.

— Я бы не отказалась от хлеба и сыра.

— Сейчас принесу.

— Принеси второй бокал, для себя, — помолчав, велела я. — И еще чего-нибудь, по своему вкусу. Я не хочу, есть в одиночестве.

Франческо счел бы такое поведение недостойным, но мне было все равно. У меня голова пошла кругом, оттого что с души слетел огромный груз, и, несмотря на усталость, мне вдруг захотелось устроить небольшой праздник. По крайней мере, на одну ночь я была избавлена от звериных притязаний мужа.

— Вы уверены, мадонна?

Вместо ответа я презрительно щелкнула языком и взмахом руки отправила ее из комнаты.

Пока Дзалумма исполняла поручение, я сидела с закрытыми глазами, испытывая несказанную радость оттого, что осталась одна во вторую брачную ночь. Мне не хотелось осквернять память о первой. Заговорив вслух, я пообещала Джулиано:

— Я расскажу твоему ребенку все, что знаю о тебе и твоем отце, о том, какие вы были хорошие. Я расскажу ему о твоем дяде — моем отце. Я научу его всему, что сама знаю — о любви и доброте.

Я прикрыла глаза и увидела, как Джулиано, опустившись на колено в часовне, чтобы разорвать гирлянду цветов, улыбается, глядя на меня снизу вверх.

Я тоже улыбнулась. А когда в дверях появилась Дзалумма, неся в одной руке поднос, я все еще продолжала улыбаться. На подносе лежала половина круглой буханки хлеба и три различных вида сыра. Я обрадовалась, увидев, что рабыня захватила и второй кубок.

— Вижу, тебе лучше, — сказала она, довольная. — Первый раз довелось побывать в такой кухне. Можно подумать, они сегодня собирались накормить целую армию. — Судя по тону, Дзалумма явно чего-то не договаривала.

— Что такое? — решительно спросила я. У меня не было сомнения — она что-то видела, что-то обнаружила. — Что случилось?

Дзалумма осторожно отодвинула в сторону лампу и опустила поднос на столик.

— Мессер Франческо, — произнесла она озадаченно. — Когда я спустилась на кухню, то увидела во дворе горящие фонари, услышала мужские голоса.

— Ну и?..

— Я подошла к окну. Свечей не зажигала, поэтому меня никто не мог заметить. Мальчишка-конюх как раз отпирал ворота. Мессер Франческо сидел на коне, рядом с ним никого больше не было. Он что-то сказал мальчишке. Думаю, сообщил, когда вернется. При этом он все время озирался, словно боясь, как бы его не увидели.

— Он уехал, — сказала я сама себе, стараясь понять, что все это означало. Наверное, мне следовало бы встревожиться, но я просто обрадовалась, что он уехал. — Не важно, заявила я, беря графин с вином. — Вот. Выпей со мной и поешь. Я пережила свою первую ночь в этом доме.

Мы поели и выпили. А потом я настояла, чтобы Дзалумма прилегла рядом со мной. От сознания, что она, рабыня, дерзнула лечь на хозяйскую кровать, ей стало не по себе; она вовсе не желала, чтобы кто-то подумал, будто она забыла свое место, к тому же она знала, что Изабелла и Елена наверняка заметят, что она не ночевала у себя, в крыле для прислуги. Но, наконец, и Дзалумма забылась сном.

Я тоже немного подремала. А потом мне приснилось, будто я не в том доме, не с тем мужчиной, и от горя я сразу проснулась. Села в кровати и увидела, что Дзалумма тихо похрапывает рядом, так и не сняв своего шерстяного платья; накидка на ее голове сбилась на сторону, дрова в камине превратились в мерцающие угольки.

И тогда ко мне пришло ясное сознание, что я действительно вышла за Франческо, что Джулиано мертв и что ничего теперь изменить нельзя. К горлу подступили слезы, я поняла, что сейчас разрыдаюсь, но мне не хотелось, чтобы меня кто-то увидел или услышал.

Я выскользнула из постели и, поеживаясь от холода, проворно и тихо покинула спальню. Прикрыв за собой дверь, сбежала вниз до середины лестницы и уселась на ступеньки.

Но не успела я даже всхлипнуть, как услышала заплетающиеся шаги: кто-то поднимался по лестнице. Желтый огонек от фонаря запрыгал в самом низу, затем постепенно осветил стены, как разливающееся пятно.

Я сразу поняла, что это мой муж, еще до того, как он появился. Покачиваясь, он остановился на площадке второго этажа, чтобы сориентироваться; нас разделяли всего несколько ступенек.

— Франческо, — тихо произнесла я, хотя не хотела ничего говорить вслух, не хотела, чтобы меня кто-то заметил, тем более он.

Но муж услышал и, подняв взгляд, вздрогнул.

— Лиза, ты — промямлил он: видимо, сильно напился. Подняв фонарь, Франческо взглянул на меня. Он был небрежно закутан в черный плащ, а когда от движения руки край плаща соскользнул, открыв свадебную тунику и рейтузы, я увидела, что край туники на правом бедре скомкан, рейтузы приспущены, из прорехи высовывается, как знамя, белая нижняя рубаха.

Увидев это, я удивленно фыркнула и тут же почувствовала резкий запах дешевой лаванды. Мне и раньше приходилось его улавливать — так пахли вульгарно одетые, ярко нарумяненные женщины, попадавшиеся мне на рынке, те самые, от которых Дзалумма старалась меня поскорее увести.

В голове у меня прозвучал голос Франческо, я вспомнила его плотоядный взгляд. «Шлюха. Потаскушка. Развратница».

Но с этого утра я превратилась в почтенную замужнюю женщину.

И я была свободна.

— Мне было не уснуть, — быстро пояснила я. — Но теперь, наверное, засну. Спокойной ночи.

Вернувшись в свою комнату, я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней и расхохоталась так громко, что разбудила Дзалумму.

LV

Пришла весна, потеплело. Днем я открывала высокие окна и сидела на балконе. Слева я могла видеть конюшни и огород, обсаженный живой изгородью из лаванды и розмарина. Прямо передо мной простирался регулярный сад с мощеными дорожками, зарослями молодого лавра и тщательно подстриженным самшитом. По утрам я в одиночестве прогуливалась в саду, проходя мимо ревущего каменного льва, из челюстей которого била прохладная струя воды, падая в каменный колодец. Дальше начинались увитые колючей розой арки, ведущие к маленькому гроту, где Дева Мария протягивала руки навстречу просителям. Ребенок в моей утробе подрастал. К апрелю я растолстела, у меня округлились черты лица. Тошнота ушла, а вместо нее появился голод — такой неистребимый, что я держала тарелки с едой даже возле кровати и часто по ночам просыпалась, чтобы подкрепиться. Франческо опекал меня, как отец родной; по его распоряжению Агриппина каждый день приносила для меня целую лохань пенистого, еще теплого парного молока.

Муж ни разу ко мне не притронулся. Мы относились друг к другу как добрые знакомые. Он исполнял мои малейшие прихоти. Не стал возражать, когда я приказала поставить в ногах кровати лежанку для Дзалуммы. Но по большому счету я была его пленницей: отныне мне было запрещено ездить на рынок. Я могла посещать проповеди Савонаролы и, если хотела, наш семейный придел в церкви Пресвятой Аннунциаты. Для всех остальных выездов требовалось спрашивать разрешения.

Мы с Франческо виделись раз в день, за ужином. К нам присоединялся мой отец. Его радовала моя компания, и он чрезвычайно оживлялся при любом упоминании о будущем внуке. Но он терял в весе, причем так сильно, что я начала волноваться о его здоровье, а когда он, сидя за столом, слушал Франческо, я видела, что его гложет какая-то тайная печаль. Я решила, что вряд ли он когда-нибудь снова будет счастлив.

Да и я тоже, хотя моя жизнь, вопреки опасениям, не превратилась в сплошной ад. Франческо по утрам выслушивал проповеди Савонаролы, а ночью посещал своих шлюх; если при этом он испытывал беспокойство по поводу несоответствия своей общественной и частной жизни, то не показывал виду. Проработав целый день в лавке и Дворце синьории, где служил советником, он возвращался домой, а там его ждали хороший ужин и внимательные слушатели. Мы с отцом предпочитали отмалчиваться, пока Франческо рассказывал нам новости.

Новостей было много, и все из-за фра Джироламо, решившего, что Господь должен вмешаться в дела синьории. Были приняты новые законы: содомский грех карался сожжением заживо, глубокое декольте влекло за собой общественное порицание и штраф. Поэзия и азартные игры вообще оказались вне закона. Прелюбодеи дрожали от страха: им грозила смерть под градом камней. (Франческо говорил обо всем этом совершенно серьезно; не важно, что он был главным среди прелюбодеев.) Мужчины и женщины, осмеливавшиеся носить драгоценности, рисковали потерять их, ибо на улицах теперь несли дежурство молодые люди, верные слуги монаха, которые считали своим долгом отнимать «ненужное» богатство в качестве «дара» на церковные нужды. Горожане с неохотой покидали дома, опасаясь, что любой необдуманный шаг привлечет к ним внимание, а ненароком брошенное замечание будет воспринято как доказательство их равнодушия к Богу.

Мы все боялись.

А тем временем Господь повелел, чтобы Флоренцией больше не правили богатые. Он предпочитал Большой совет по примеру Венеции, и если таковой не будет создан в ближайшее время, то Всевышний грозился покарать город. Богоматерь также заинтересовалась политикой. Она явилась нашему монаху и красноречиво поведала на тосканском наречии о необходимости реформы.

Савонарола начал произносить пламенные речи против Рима и скандального поведения Папы Александра, который привез к себе в Ватикан юную любовницу.

Франческо рассказал мне о появившемся новом прозвище: «беснующиеся» — так называли людей, которые огрызались на Савонаролу, заявляя, что монаху не пристало вмешиваться в политику. Франческо мог лишь презирать их.

Отец, в прошлом искренний поборник монаха, теперь только слабо улыбался или хмурился, когда было нужно, но почти ничего не говорил. Прежнего пыла почти не осталось, хотя он ездил с моим мужем слушать проповеди Савонаролы. Речи этого пророка меня раздражали. Его проповеди теперь не посещали женщины — говорил он в основном о политике, исключение делалось только по субботам, когда его речи были непосредственно обращены к слабому полу. Я была обязана присутствовать на субботних проповедях, ведь мой муж служил одним из советников синьории. Мы с Дзалуммой сидели и слушали в напряженной тишине.

Но временами я обращалась к Богу. Я почти простила Его, после того как отец пошел на поправку. Но молилась я только в нашем семейном приделе церкви Пресвятой Аннунциаты, где было уютно и спокойно. Мне нравилось, что церковь такая старая, маленькая и простая.

Тем временем король Карл добрался до Неаполя, где потерпел полное поражение. Его армия отступила на север и снова прошла беспрепятственно через Рим, остановившись в конце концов в двух днях пути от Флоренции.

Савонарола призвал нас всех покаяться, иначе Господь, принявший облик Карла, поразит нас насмерть. В то же самое время монах отправился в Сиену, выслушал исповедь Карла, скормил ему облатку и пригрозил Божьим гневом, если тот не поднесет нам Пизу на блюдечке.

Карл ничего по этому поводу не сказал, и Савонарола вернулся домой, так и не дождавшись ответа, а мы, флорентийцы, с каждым днем все больше тревожились из-за присутствия французов в Сиене.

Я, однако, не могла позволить себе тревожиться. Я сидела у себя на балконе и наблюдала, как распускаются белые лилии.

В мае наводнение уничтожило первые всходы зерна, растущего по берегам Арно. Знак Божьего недовольства, заявил пророк; если мы не покаемся, Он сделает следующий шаг — нашлет на нас Карла. А я следила, как распускаются лавровые заросли, как ветер играет их серебристыми листочками, как они гнутся под серыми дождями.

В июне я любовалась розами, ярко-красными на сочном зеленом фоне, и вдыхала их аромат, доносимый ветром. Из львиной пасти по-прежнему текла вода, тихо и монотонно журча.

Август выдался знойный, и я чувствовала себя ужасно. Мне все время что-то мешало уснуть — то жара, то брыкающееся дитя, то боль в спине. Я места себе не находила ни лежа, ни сидя, ни стоя; я больше не видела своих ног, не могла снять туфли без посторонней помощи, с трудом поднималась с кровати или со стула. Мое обручальное кольцо стало таким тесным, что пальца я уже не чувствовала. Дзалумма густо обмазала его мылом, а когда, наконец, ей удалось сорвать с меня кольцо, я завопила.

Мы с Дзалуммой все время подсчитывали дни. Ребенок должен был родиться в первую или вторую неделю месяца. Когда пошла последняя неделя, Дзалумма была очень довольна — младенец не спешил появиться на свет, и это было нам на руку, Франческо окончательно мог убедиться, что это его дитя, но я была в таком отчаянии, что даже не радовалась своему везению.

К началу сентября я стала неприятна всем окружающим, включая Дзалумму. Я перестала спускаться к ужину; Франческо присылал мне наверх маленькие подарочки, но я в своем раздражении даже не благодарила его.

Однажды, на редкость душной ночью, я вдруг проснулась, не понимая, что меня встревожило. Пот лил с меня ручьями. Ложась спать, я скомкала ночную рубашку и сунула ее под подушку, и теперь влажная простыня так плотно облепила мой живот, что я видела, как шевелится ребенок.

Я неловко поднялась и набросила рубашку. Дзалумма тихо похрапывала у себя на лежанке. Я, стараясь передвигаться тихо, насколько позволяла моя тучность, выскользнула из спальни. Меня мучила жажда, и я решила спуститься вниз, где попрохладнее, и раздобыть свежей воды. Глаза успели привыкнуть к темноте, поэтому свечи я не взяла.

Начав спускаться с лестницы, я заметила, что навстречу мне движется огонек. «Франческо», — решила я. Как хорошая жена я повернулась, намереваясь осторожно отправиться к себе, но неожиданно прозвучавший женский смех заставил меня остановиться. Я прижалась спиной к стене, чтобы не попасть в круг мигающего света, и глянула вниз.

На площадке ниже, на один пролет стояла Изабелла — юная, хорошенькая Изабелла — в белой льняной сорочке, в одной поднятой руке она держала ключ, а в другой — свечу. Ее обнимал со спины какой-то мужчина. Он прижал девушку к своей груди и уткнулся лицом ей в шею. Пока он ее целовал, она старалась подавить смех, но ей это не удалось, и тогда он на нее шикнул, а она вырвалась из его объятий и распахнула дверь в покои моего мужа. В кабинете горела лампа, словно дожидаясь возвращения хозяина.

«Франческо, — подумала я, — и Изабелла». Он вернулся на час или два раньше; наверное, одна из его шлюх приболела, потому что иначе он не отступил бы от своего расписания. Меня не удивила и не оскорбила мысль о его интрижке, хотя я несколько разочаровалась в Изабелле.

Но мужчина, поднявший голову, вовсе не был моим мужем.

Я успела лишь заметить его ослепительную улыбку, когда он взял из руки служанки ключ. Это был темноволосый юноша лет шестнадцати, возможно, мой ровесник. Прежде я его никогда не видела. Неужели Изабелла впустила в дом вора?

Я стояла не шевелясь, если не считать того, что в животе у меня брыкался ребенок. До сих пор не понимаю, почему я тогда не испугалась.

Изабелла повернулась, пылко поцеловала его на прощание и начала спускаться по лестнице, унося с собою свечу, а ее дружок успел беззвучно шлепнуть ее, после чего отправился один в покои Франческо, идя на свет горевшей там лампы.

Я прислушалась к незнакомой поступи. Стараясь идти беззвучно, насколько было возможно в моем положении, я спустилась украдкой вниз и, пройдя мимо открытой двери кабинета, куда вошел незнакомец, направилась дальше, в кухню. Там я вооружилась большой кочергой, стоявшей возле кухонного очага, и тихо вернулась обратно, к кабинету Франческо.

Прячась в тени, я наблюдала за незнакомцем, стоявшим перед письменным столом, на который он поставил горящую лампу, заимствованную из спальни мужа. Один из ящиков стола был выдвинут, рядом лежал ключ; незнакомец развернул какой-то лист бумаги и, хмурясь, молча шевелил губами, вчитываясь в содержание. Это был красивый юноша с большим прямым носом и острым взглядом темных глаз, обрамленных черными как уголь ресницами; на его лицо правильной формы падали темно-каштановые кудри. Одет он был как ремесленник: серая туника почти до колен закрывала черные рейтузы в заплатах. Если бы он стянул какие-то драгоценности мужа, наше золото, или серебро, или вообще хоть что-нибудь ценное, я бы сразу позвала слуг. Но его интересовало только то, что он сейчас читал.

Меня он заметил, только когда я вышла из темноты и решительно спросила:

— Что ты делаешь?

Он удивленно вскинул голову, а когда обернулся, чтобы взглянуть на меня, листок выскользнул из его пальцев. Я каким-то чудом изловчилась и поймала листок на лету, прежде чем он упал.

Незнакомец шагнул ко мне, словно собираясь отобрать бумагу, но я грозно подняла кочергу. Увидев, чем я вооружена, он широко заулыбался. Это была плотоядная и в то же время веселая улыбка. Как и я, он ничего не боялся. И, как и я, он понимал, что ему лишь нужно отойти назад на несколько шагов, чтобы дотянуться до кочерги, стоявшей рядом с нетопленым камином. Бросив быстрый взгляд на нее, он отказался от идеи.

— Монна Лиза. — Он заговорил как человек, слегка перепуганный неожиданной встречей со старым знакомым, которого никак не ожидал здесь увидеть. С виду он походил на бедняка, нанявшегося в ученики, а речь у него была как у торговца.

— Кто ты такой? — продолжала я допрос.

— Я сам дьявол.

Его улыбка не дрогнула, взгляд был дерзкий и удивленный, словно это не он, а я вторглась в чужой дом. Это был наглый и обаятельный преступник.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Скоро должен вернуться ваш муж. Вам не кажется, что мне следует уйти? Иначе нам обоим несдобровать. Что, если вас застанут в ночной рубашке с молодым человеком — не слишком ли рано? — Он перевел взгляд на кочергу, решил, что я не воспользуюсь ею, и потянулся к листку бумаги в моей руке. — Вы неудачное время выбрали. Если бы я только мог еще раз взглянуть на это письмо — прошу вас, одну минуту, не больше, — я бы с радостью вам его вернул и был таков. А вы сделаете вид, что никогда меня не видели…

Его пальцы уже коснулись бумаги. Еще мгновение — и он бы ее забрал. И тут я решилась.

— На помощь! — закричала я. — Грабят! Грабят! — Он еще шире заулыбался, обнажив белые зубы с небольшой щербинкой посредине. Он даже не попытался, как я ожидала, еще раз попробовать схватить письмо; его глаза засияли, словно в знак одобрения моей тактики.

Я снова закричала.

— В таком случае я попрощаюсь, — сказал он и метнулся вниз по лестнице. Я последовала за ним, насколько могла быстро, и успела увидеть, как он распахнул двери парадного входа и, бросив их открытыми, умчался в темноту. Мне только и оставалось, что смотреть ему вслед, как он несется по дорожке, вымощенной плитняком.

Я терзалась недоумением и любопытством. Тут послышались голоса Клаудио и Агриппины, тогда я сложила бумагу и сунула под мышку, где ее целиком спрятали складки ночной сорочки. Когда появились слуги, запыхавшиеся и перепуганные, я сказала:

— Должно быть, мне что-то приснилось. Я подумала, что кто-то забрался в дом… Но никого не оказалось.

Они ушли к себе, покачивая головами; Клаудио ворчал что-то насчет беременных женщин.

Как только они ушли, я вернулась в кабинет Франческо и поднесла бумагу к лампе. Оказалось, что это письмо, сложенное втрое, со сломанной восковой печатью. Почерк был с сильным наклоном вправо, буквы довольно толстые — видно, тот, кто его писал, сильно нажимал на перо. Бумага была истерта, словно проделала долгий путь.

«Ваше беспокойство относительно наказания со стороны Александра безосновательно. Отлучение от церкви не более чем слух. Когда он станет явью, мы воспользуемся этим обстоятельством на благо себе.

А пока продолжайте поощрять его проповеди против Рима и «беснующихся». И пришлите мне список всех «серых»…»

«Серые». Так называли сторонников Медичи, людей старшего поколения и хорошего достатка. Я слышала эту кличку из уст моего мужа да и отца тоже.

«…но больше ничего не предпринимайте; нанести теперь удар было бы преждевременным. Я расследую планы Пьеро относительно вторжения. Он пока обосновался в Риме, и я уже нашел агентов, готовых расправиться с ним так же, как вы расправились с Пико. Если нам это удастся, „серые“ не будут представлять собой большой угрозы.

Как всегда, Ваша помощь будет вознаграждена».

Я снова сложила письмо и вернула его в стол, туда, где Франческо держал свою переписку, после чего заперла стол на замок. На секунду замешкалась, рассматривая ключ. Его отдала незнакомцу Изабелла, но принадлежал ли этот ключ мужу или был дубликатом?

Я крепко зажала находку в руке. Если Франческо хватится ключа, объясняться придется Изабелле, не мне.

Я вернулась к себе в спальню. Дзалумма в полусне что-то пробормотала насчет шума внизу.

— Пустяки. Спи дальше, — сказала я, и она тут же засопела.

Я не подошла к кровати, а направилась на балкон подумать. Воздух был нестерпимо теплый, тяжелый от влаги, я вдохнула полной грудью и почувствовала, как он оседает на моих легких, на моем сердце.

«…Продолжайте поощрять его проповеди против Рима и „беснующихся“».

Я подумала о Франческо, о том, как он неизменно посещает каждую проповедь Савонаролы. Жадно ловит каждое слово. Возвращается в свой богатый дом и балует меня подарками. Каждую ночь отправляется к своим подружкам.

«… Готовых расправиться с ним так же, как вы расправились с Пико».

Я вспомнила о Пико, о том, как он улыбался Лоренцо, держа в руке бокал; я вспомнила и другого Пико — изможденного, с впалыми глазницами. Вспомнила, как тихо произнес Франческо: «Пико? Кажется, он был сторонником Лоренцо? Увы… вряд ли он долго протянет».

Я тогда думала, что самая большая опасность для меня и моего отца — если Франческо просто откроет рот и заявит о моей связи с Медичи. Если просто заговорит.

«Было бы печально, если бы вашему отцу пришлось и дальше страдать от пыток. Ужасно, если он умрет».

Я думала, что понимала своего мужа. Оказалось, что я ничегошеньки не поняла.

Вокруг меня сгущалась жара, духота, тяжесть. Я опустила голову на грудь, но все никак не могла вздохнуть, чтобы разрыдаться.

Тут мое тело раскрылось, я услышала, как плеснула на каменный пол вода, и поняла, что эта жидкость вылилась из меня. Стул, ноги, рубашка — все сразу промокло, а когда я перепуганно вскочила, меня скрутило таким сильнейшим спазмом, что показалось, будто я выворачиваюсь наизнанку.

Я с криком вцепилась в балконную ограду. Появилась задыхающаяся Дзалумма и вытаращила на меня глаза. Я велела ей послать за повитухой.

LVI

Франческо назвал мальчика Маттео Массимо: Массимо в честь отца Франческо и Маттео в честь его деда. Я, как покорная жена, не возражала, я всегда понимала, что не смогу назвать его Джулиано. И была рада узнать, что имя Маттео означало «дарованный Богом». Бог не мог сделать мне лучшего подарка.

Маттео был красивый и удивительный, он вернул мне мое сердце. Без него я не сумела бы вынести то, что узнала в кабинете мужа; без него у меня не осталось бы причины быть мужественной. Но ради ребенка я сохранила все в секрете и рассказала о письме лишь Дзалумме — это пришлось сделать, все равно она бы заметила, что я прячу ключ, о котором, кстати, Франческо ни разу не упомянул.

Когда я процитировала ей строчку про Пико, она сразу смекнула, что к чему, и в страхе перекрестилась.

На следующий день после рождения Маттео его крестили в Сан-Джованни, где я выходила замуж во второй раз. Официальное крещение состоялось две недели спустя в церкви Пресвятой Аннунциаты, расположенной к северу от Сан-Джованни, в соседнем районе. Много поколений семья Франческо имела там личный придел. Церковь стояла на краю площади, а напротив располагался сиротский приют. Улицу украшали сводчатые колоннады зданий, на каждом из которых стояло клеймо Микелоццо.

В этом приделе я чувствовала себя уютно. Кроме бронзового распятия, на выбеленных стенах не было никаких украшений, по обе стороны резного алтаря из темной древесины возвышались железные канделябры в два человеческих роста и в два раза шире меня. Мерцание двадцати четырех свечей с трудом рассеивало мрак придела без окон. Здесь пахло пылью, древесиной, камнем, ладаном и воском, здесь жило тихое эхо множества молитв, произнесенных в течение нескольких веков.

После рождения сына я сторонилась Франческо; мои ненависть, отвращение, страх были столь велики, что я едва могла заставить себя поднять на него глаза. Он держался, как всегда, степенно и ровно, но теперь, когда я внимательно всматривалась в мужа, то видела перед собой человека, способного убить и Пико и, возможно, Лоренцо. Я не могла забыть, что именно он помог изгнать Пьеро и таким образом навлек на моего Джулиано смерть.

Я хотела, чтобы материнская радость прогнала все мысли о темных делишках мужа с Савонаролой, как будто моя забывчивость могла каким-то волшебным образом защитить Маттео. Я очень старалась, но, сидя в церкви и улыбаясь ребенку, чувствовала тошноту от одного сознания, что рядом находится Франческо.

Дядюшка Лауро и Джованна Мария были крестными. Маттео вел себя безупречно: проспал всю церемонию, а когда проснулся, то заулыбался. Я сидела, все еще не придя в себя после долгих родов, и радостно смотрела, как мой отец держит на руках младенца, а Лауро отвечает за него.

Когда отец гордо понес внука по проходу, а остальные последовали за ним, я задержалась на секунду, чтобы забрать у священника свидетельство Маттео. Молодой священник нервничал — во время церемонии его голос несколько раз срывался. Когда я взяла пергамент, он не сразу отпустил его, а украдкой бросил взгляд на остальных; убедившись, что все они заняты малышом, священник прошептал мне:

— Ночью. Прочтете это только ночью. Сегодня, когда останетесь одна.

Я отпрянула… Потом взглянула на руки. Оказалось, он отдал мне не только лист пергамента, но и какую-то аккуратно сложенную бумажку, подсунутую снизу.

Решив, что передо мной сумасшедший, я быстро ушла, чтобы присоединиться к родственникам.

На площади мне почти удалось догнать их, когда дорогу преградил молодой монах. На нем была черная роба сервита, монаха ордена слуг Пресвятой Девы Марии, чей монастырь располагался здесь же, при церкви Пресвятой Аннунциаты. Поднятый капюшон скрывал в тени лоб и глаза юноши, на локте у него висела большая корзина, полная яиц. Когда я обогнула его, он тихо произнес:

— Красивый ребенок, монна.

Я обернулась, чтобы улыбнуться, и увидела знакомую ухмылку «самого дьявола».

— Ты? — прошептала я.

Он был доволен, что я его узнала. Чуть сдвинул капюшон, и я увидела в его глазах изумление, смешанное с беспокойством, как бы нас не увидел мой муж.

— Сегодня, — тихо сказал он. — Одна. — После чего повернулся и быстро ушел.

Я подошла к родственникам, которые причитали над Маттео, пока Франческо не вернулся к себе в лавку. Муж оторвал ласковый взгляд от «своего» сына и спросил:

— Кто это был?

— Никто, — сказала я, присоединяясь к остальным. В руке я крепко сжимала свидетельство, стараясь, чтобы оно полностью скрывало записку. — Абсолютно никто.

О записке я не рассказала никому — даже Дзалумме. Но когда она в полдень спустилась вниз, чтобы поесть с остальными слугами, и оставила меня одну с Маттео на балконе, я развернула бумажку. Солнце ярко светило в безоблачном небе, но я не могла ждать — и не видела причин дожидаться ночи. У меня на коленях лежал Маттео, теплый, мягкий. Неужели я позволю впутать себя в очередной обман?

Я уставилась на бумагу и невольно вскрикнула от возмущения. Чистый лист, совершенно чистый. «Дьявол» сыграл шутку, причем очень плохую. Если бы сейчас горел камин, я бы швырнула бумажку в огонь. Сдержав гнев, я разгладила сгибы и сунула в ящик, намереваясь позже воспользоваться ею для письма, раз она такого хорошего качества: с ровным обрезом и отлично выбелена.

Поздно ночью я проснулась от плача Маттео, донесшегося из детской. Скоро малыш перестал плакать, видимо, кормилица встала и покормила его — но я все равно не могла заснуть. Воздух был раскален не по сезону, я лежала, истекая потом, то и дело, принимаясь метаться на кровати, а Дзалумма тем временем спокойно спала на своей лежанке.

Я невольно вспомнила слова священника: «Прочтете это только ночью. Сегодня, когда останетесь одна».

Я встала с постели. Сделала несколько осторожных шагов в темноте, несмотря на то, что Дзалумму было трудно разбудить. Зажгла свечу и очень медленно выдвинула ящик, откуда достала листок бумаги, переданный мне священником.

Чувствуя себя довольно глупо, я со страхом поднесла его к пламени свечи.

Долго смотрела на пустой лист, пока, наконец, меня не осенило. Я поднесла листок поближе к пламени, так что оно начало чадить. Перед моими глазами начали появляться коричневые буквы, прозрачные и водянистые. Я сдавленно охнула.

«Приветствую Вас. Сожалею, что не смог ответить раньше на Ваше последнее письмо. Завтра в полдень пойдите одна попросить у Бога совета».

В течение веков верующие делили день на часы молитв: заутреня, на рассвете, и вечерня были самыми посещаемыми. После рассвета наступал третий час службы, в девять утра, а затем шестой, в полдень.

Я внимательно рассмотрела почерк: идеально вертикальные буквы, длинные «д» и «у», маленькие и толстые «п»… Я всего дважды видела его в своей жизни, но сразу узнала.

«Приветствую Вас, мадонна Лиза, из Милана…»

LVII

Остаток ночи я не спала, просто лежала в кровати, раздумывая над письмом. Ступайте помолиться, говорилось в нем. Одна. Естественно, это означало, что мне следует выйти из дома, но во Флоренции было не меньше сотни церквей. Куда автор письма предлагал мне отправиться?

В конце концов я решила, что единственный логичный выбор — это церковь Пресвятой Аннунциаты с нашим семейным приделом, куда я легко могла уйти помолиться на заутрене или в полдень, не вызывая подозрения, и где я в последний раз столкнулась с «дьяволом».

Утром я ничего не сказала Дзалумме, но она почувствовала мое волнение и спросила, что меня беспокоит. Когда я сказала ей, что хочу пойти помолиться — одна, — она нахмурилась. Я редко ходила куда-нибудь без нее.

— Это все из-за письма, — заключила она. Ее слова поначалу меня испугали, но потом я поняла, что она имеет в виду то письмо, которое выронил юный наглец, забравшийся к нам в дом. — Я знаю, ты не хочешь пугать меня, но я все равно очень переживаю. Мне бы не хотелось думать, что ты втянута в какое-то опасное дело.

— Я бы никогда не сделала подобной глупости, — ответила я, уловив, тем не менее, неуверенность в собственном голосе.

— Тогда иди одна, — мрачно буркнула Дзалумма, переходя рамки того, что могла сказать рабыня своей хозяйке. — Просто помни, что теперь у тебя есть ребенок.

— Этого я никогда не забуду, — ответила я, едва сдерживаясь.

Возница отвез меня к церкви Пресвятой Аннунциаты. Я велела ему подождать на площади перед церковью. Напротив грациозной колоннады, возле сиротского дома. Когда колокола начали созывать верующих, я переступила порог притвора, прошла мимо монахов в церковь и свернула в наш маленький придел.

Там было пусто, и я почувствовала облегчение и в то же время разочарование. Меня не ждал священник, свечи никто не зажег, в воздухе не дымился ладан. Я заранее никого не предупредила о своем приходе, если не считать Дзалуммы и возницы. Чувствуя неуверенность, я подошла к алтарю и опустилась на колени. Следующие несколько минут я пыталась успокоиться, произнося молитвы. Когда, наконец, за моей спиной раздались легкие быстрые шаги, я обернулась.

Сзади меня стоял улыбающийся «дьявол», одетый как монах-сервит. На голове капюшон, руки спрятаны в складках черной ткани.

— Монна Лиза, — произнес он, — соблаговолите пройти со мной. — Он пытался держаться предупредительно и вежливо, но все равно не мог скрыть лукавство, пробивавшееся во взгляде и голосе.

Вместо ответа я поднялась с колен и приблизилась к нему, а он протянул мне кусок черной ткани — это оказался плащ.

— Как глупо, — сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

— Вовсе нет, — ответил он, расправляя плащ, чтобы я его надела, при этом то и дело косился на дверь притвора. — Скоро вы поймете, в чем тут смысл.

Я позволила набросить на себя плащ, поднять капюшон и сдвинуть его так, чтобы скрыть мой головной убор с вуалью и лицо. Черная ткань волочилась по полу, полностью закрывая юбки.

— Идемте, — сказал он и вывел меня на улицу на безопасном расстоянии от того места, где меня ждала карета.

Жизнь на площади кипела ключом, так что ни прохожие, ни торговцы не обратили внимания на двух монахов. Он подвел меня к шаткому фургону с запряженной в него старой раскормленной лошадью.

— Позвольте помочь вам. — Он хотел подсадить меня.

— Нет. — До меня вдруг дошло, что это тот самый юноша, который вломился в мой дом, словно вор. Как я могла быть уверена, что он не собирается похитить меня, чтобы допросить о тайной деятельности мужа?

Он развел руками, демонстрируя полное презрение.

— В таком случае не надо. Ступайте обратно в свой красивый дом и живите дальше, ничего не зная.

Он не шутил. Отошел от меня, собираясь взобраться в фургон. Если бы я захотела, то могла бы оставить его и вернуться в церковь. Или пройти по площади к своей карете.

— Помоги мне, — сказала я.

Он так и сделал, после чего отвязал поводья и уселся рядом со мной.

— Для начала кое-какие меры предосторожности. — Он взял с сиденья полоску ткани, быстро и ловко ее встряхнул и, сунув руки в мой поднятый капюшон, обернул ткань вокруг моих глаз и завязал на затылке, прежде чем я успела понять, что он делает.

Я оказалась с повязкой на глазах. Запаниковав, поднесла к ней руки. Он зацокал языком, словно успокаивая животное.

— Не бойтесь. Это для вашей же безопасности. Я вздрогнула, почувствовав, как щеки коснулось что-то мягкое, и отпрянула, когда мне законопатили уши. Шум толпы на площади сразу превратился в неразборчивый гул, но я все-таки могла услышать:

— Не волнуйтесь. Мы скоро приедем… — Фургон дернулся и покатил, а я вцепилась в край скамьи, чтобы не раскачиваться. Мы ехали несколько минут. Я изо всех сил старалась прислушаться, только теперь поняв, почему меня вызвали ровно в полдень. К этому времени успевали отзвонить все церковные колокола, поэтому я не могла определить по их звучанию, очень разному, в какой части города мы находимся.

Наконец фургон остановился. Юноша велел мне повернуться направо. Я услышала движение, почувствовала руки и с их помощью неловко вылезла из фургона. Взяв за локоть, он заставил меня идти быстро, чуть ли не бежать; я приподняла юбки, чтобы не споткнуться. Даже ничего, не видя и не слыша, я почувствовала перемену, когда мы ушли с теплого солнца и оказались там, где воздух был душным и прохладным.

Пальцы сильнее сжали мой локоть, заставив остановиться; проводник тихо засвистел. После паузы раздался другой свист, приглушенный из-за ваты в ушах. Кто-то возник передо мной, затем повернулся и пошел вперед. Мы с юношей последовали за ним. Сделали несколько шагов, потом поднялись по лестнице на один пролет. Меня снова заставили остановиться, и я услышала стон тяжелой деревянной двери, скользящей по камню. Подуло легким ветерком.

Потом мы двинулись дальше, уже не таким скорым шагом, под ногами хрустел песок. Я за свою жизнь повидала немало художественных мастерских, чтобы не узнать теперь острых запахов кипящего льняного масла и негашеной извести. Меня усадили на стул с низкой спинкой. Самодовольным веселым тоном мой провожатый обратился к кому-то третьему и сделал это достаточно громко, чтобы я расслышала каждое слово.

— Только скажите — я все исполню.

— Принесешь то, о чем я просил?

— Если нужно. А сколько потом у меня будет времени?

— Дай нам не больше получаса, на всякий случай. — Голос был мужским, не грубым. — Обязательно проследи за временем.

При звуке этого голоса я потянулась к повязке на глазах и сдернула ее.

Сервита и след простыл, его шаги раздавались уже из коридора. Человек, стоявший рядом, потянулся к повязке одновременно со мной. Он был выбрит, с вьющимися каштановыми волосами, разделенными пробором посредине. На нем тоже было монашеское одеяние сервита.

В первую секунду я его не узнала. Без бороды его подбородок казался заостренным, скулы еще сильнее выступали; щетина, блестевшая в рассеянном свете, поседела. Он был по-прежнему красив; будь у него более идеальные черты лица — не так глубоко посажены глаза, потоньше переносица и чуть крупнее верхняя губа, — он мог бы считаться красавчиком. Леонардо ласково улыбнулся, заметив мое смятение, отчего в уголках его светло-серых глаз проступило еще больше морщин.

Я вынула вату из ушей, назвала его по имени и инстинктивно поднялась со стула. Он пробудил во мне воспоминания о моем Джулиано, о Лоренцо. Я вспомнила его письмо к Джулиано, где он сообщал о намерениях герцога Миланского, и почувствовала благодарность к этому человеку. Мне захотелось обнять его как дорогого друга, как члена семьи.

Он почувствовал то же самое. Я поняла это по блеску в его глазах, неуверенной улыбке, по тому, как напряглись его руки, готовые подняться, дотронуться, обнять. Если бы он нашел в себе силы, то поднес бы руки к моему лицу и провел пальцами по каждой черточке. Он относился ко мне с любовью, и я не понимала почему.

За его спиной находилось окно, закрытое куском холста, отрезанного точно по размерам проема, холст свисал со стержня и крепился веревками, с помощью которых его можно было поднять или опустить. Сейчас холст был поднят, открывая толстый слой промасленной бумаги — прозрачной лишь настолько, чтобы, скрывая вид, пропускать желтоватый отфильтрованный свет.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Леонардо, а потом указал на табуретку. — Вы позволите?

Когда я кивнула, он протащил ее по каменному полу и уселся напротив.

За ним стоял мольберт с большой деревянной доской; я наклонилась вперед и краем глаза заметила кремовый лист бумаги, придавленный верхним краем доски к мольберту. Слева от мольберта горела лампа на маленьком столике, где лежали разбросанные кусочки угля и горстка пушистых куриных перьев. Рядом на полу стояла корзина яиц, бутыль с маслом и несколько скомканных грязных тряпок.

— Монна Лиза, — ласково позвал он. Строгий черный цвет одеяния подчеркивал впалость его щек. — Мы давно не виделись. — Тут он вдруг стал сдержанным и официальным, улыбка исчезла с его лица. — Прошу простить вынужденную секретность. Она защищает не только нас, но и вас. Надеюсь, Салаи не испугал вас.

«Салаи» — дьяволенок. Отличное прозвище. Я хохотнула.

— Не очень.

Он оживился, уловив мое настроение.

— Джан Джакомо — так его зовут, но это имя ему совершенно не подходит. Мальчишка неисправим. Он пришел ко мне беспризорником, за последние несколько лет я сделал все, чтобы дать ему образование. Он научился письму, хотя и плохо, и из него вышел вполне сносный ученик художника. Хотя иногда я отчаиваюсь, стараясь привить ему более цивилизованные манеры. Но он предан мне всей душой, а это очень полезно. — Его тон подобрел. — Вы хорошо выглядите, мадонна. Материнство вам к лицу. Салаи говорит, у вас чудесный сын.

— Да, Маттео. — Я зарделась.

— Хорошее имя. Малыш здоров?

— Еще бы! — с пылом воскликнула я. — Он все время ест и никак не наестся. И беспрестанно шевелится, если только не спит…

— Он похож на вас?

— Думаю, да. Сейчас глаза у него голубые, но совсем скоро, я уверена, потемнеют. И у него такие густые мягкие волосики, все в маленьких кудряшках — я иногда пальцем закручиваю у него на макушке одно большое колечко…— Я запнулась на полуслове. У Франческо глаза были светло-голубые, волосы абсолютно прямые. Я чуть не призналась, что мой сын похож на своего отца — с курчавыми волосами и темными глазами. Еще немного — и я бы описала милую ямочку у него на щечке — совсем как у Джулиано. — А вам, как видно, многое известно обо мне и моем муже, — сдержанно заметила я. — Вы вернулись во Флоренцию? А я думала, вы все еще живете при дворе Лодовико в Милане.

По его лицу ничего нельзя было прочесть.

— Так и есть. Я приехал во Флоренцию ненадолго, отдохнуть.

— И вы привезли меня сюда, со всеми этими тайными ухищрениями, для того чтобы…

Леонардо ничего не ответил, потому что в эту минуту появился Салаи, в руках у него был поднос с вином, сыром, орехами. Художник поднялся, принял у него поднос и отправил прочь, потом понес угощение к длинному узкому столу, занимавшему почти всю стену за нашими спинами. Ему с трудом удалось расчистить место для подноса.

Я обернулась, собираясь предложить ему помощь, но была так очарована увиденным, что поднялась и подошла поближе. На столе лежали широкие деревянные ножи с длинными заостренными лезвиями, ворох серо-белых шкурок горностая, испещренных дырками: шерстинки оттуда были тщательно выдраны и сложены горкой рядом с парой ножниц. Тут же лежали кучки перьев: больших и темных — грифовых, посветлее — гусиных, маленьких, тонких — голубиных, а еще полупрозрачная свиная щетина. В конце стола стояла накрытая тряпицей деревянная лохань с потеками извести, пол под ней был забрызган белыми пятнами. А рядом разложены аккуратными ровными рядами маленькие шарики краски — белой, черной, желтоватой и розовой. Они сохли на ткани возле большой ступы с пестиком, на дне которой виднелись несколько крошечных осколков блестящего малахита. Тут же я увидела большую плитку красного камня с горкой желто-коричневого порошка и жернов размером с ладонь, а еще тонкий деревянный шпатель с заостренным краем и не до конца готовые кисти: у пера грифа был отрезан кончик, а в полость ствола аккуратно вставлены свиные щетинки, прочно закрепленные вощеной нитью. Я увидела несколько очень тонких веретенообразных деревянных палочек, одна из которых была вставлена в ствол пера, с тем, чтобы тот выдержал любой нажим художника.

— Так это студия, — восторженно сказала я, ни к кому не обращаясь.

Леонардо поставил поднос, посмотрел на меня с удивлением и налил вина в бокал.

— Некоторым образом. Я здесь обосновался временно. В Милане у меня все устроено гораздо лучше. Не стесняйтесь, осмотритесь хорошенько, потрогайте что хотите, прошу вас.

Я, затаив дыхание, потянулась к наполовину законченной кисти, у которой не хватало ручки. Ее сделали из общипанного голубиного пера, мастер аккуратно вставил белые ворсинки горностая в срезанный ствол и подстриг их, добившись необычайно тонкого кончика. Я дотронулась до шелковистого острия пальцем и улыбнулась. Таким инструментом можно было нарисовать мельчайшую деталь — один волосок или ресничку.

Я присела и указала на шарики краски, поразительно однородные.

— А как это делается? И как используется? Художник отставил бокал и начал наполнять второй. Мои расспросы ему понравились.

— Видите охру на порфире? — Он указал на горстку порошка на плитке красного камня. — Лучшую охру можно найти в горах. А эту я отыскал в лесах недалеко от Милана. Там, если покопать, можно обнаружить жилы белого пигмента, охры обыкновенной и красной охры всех оттенков, от совсем темной до коричневато-красноватой. Минерал много раз промывают, затем тщательно размалывают, пока не получают блестящий чистый цвет. Затем подмешивают льняное масло или воду и высушивают. Вот этот черный цвет — вовсе не охра, а жженые скорлупки миндаля, из которых получается вполне приличная краска.

— А это что, тоже красная охра? — Я показала на розовый шарик.

— Да, такой цвет получается из смеси белой извести и самого бледного оттенка красной охры. Такой краской рисуют человеческую плоть. Когда мне нужно, я смешиваю сухой кусочек с льняным маслом. — Он помолчал и как-то странно взглянул на меня — с любопытством и робостью. — Я знаю, у нас есть что обсудить, мадонна. Но я надеялся…

Он протянул мне бокал вина. Я слишком нервничала, чтобы угощаться, но все равно приняла бокал из вежливости и даже сделала глоток, чтобы художник чувствовал себя свободно и тоже выпил. Леонардо символически пригубил вино из своего бокала и присел.

— Я надеялся, что мы немного расслабимся, прежде чем коснемся серьезных тем. А еще я надеялся, что вы согласитесь попозировать мне хотя бы чуть-чуть для первого раза.

— Попозировать?

— Для вашего портрета.

Я недоверчиво расхохоталась.

— Какой в этом смысл? Лоренцо мертв, а Джулиано… — Я не договорила.

— И все же я хотел бы закончить работу.

— Наверняка у вас есть какая-то другая причина, помимо чувства долга перед умершими.

Он не сразу ответил. Повернулся к слепому окну, окрасившему черты его лица и волосы желтоватым светом. Глаза у него были прозрачные, как стекло, почти бесцветные, наполненные лишь светом.

— Я видел мадонну Лукрецию, — произнес он так тихо, что я не была уверена, правильно ли расслышала.

— Что это значит? Вы знали мою маму?

— Я был с ней знаком. В то время она и ваш… ее муж, мессер Антонио, были частыми гостями во дворце Медичи. До того, как она занемогла. Мессеру Антонио меня так и не представили — он человек стеснительный, почти всегда оставался в саду или на конюшне, где разговаривал с конюхами. Но на банкетах мне дважды выпадало сидеть рядом с вашей матушкой. И я беседовал с ней во время карнавальных праздников. Она, как и вы, умела верно судить об искусстве, понимала его, разбиралась в тонкостях.

— Да. — Я не могла отвечать громко, потому прошептала: — И поэтому она часто бывала во дворце Медичи?

Он медленно кивнул.

— Лоренцо был увлечен ею — по-дружески. Разумеется, он демонстрировал ей свою коллекцию. Для него было очень важно ее мнение. Она была родом из семьи, которая всегда дружила с Торнабуони — родственниками Лоренцо по материнской линии, — именно потому они и познакомились. А благодаря Лоренцо она познакомилась с Джулиано.

Она… Наверное, всем было известно, что у нее с ним роман?

Леонардо потупился.

— Нет, мадонна, ваша матушка была женщиной величайшей добродетели. Я искренне полагаю, что они с Джулиано… — Он замолчал и, к моему удивлению, раскраснелся.

— Вы не верите, что они были… вместе… пока не… — подсказала я, вовсе не желая смущать его, просто я слишком много лет ждала, чтобы узнать правду о жизни мамы.

Он поднял глаза, но по-прежнему не смотрел мне в лицо.

— Ночью накануне убийства Джулиано я видел ее на виа де Гори, прямо перед дворцом Медичи. Она собиралась встретиться с любимым и вся сияла от счастья. Свет тогда был… очень слабым и нежным. Она вышла из сумеречной тени, и я… — Голос его осекся, он не знал, как передать то, что тогда увидел — нечто мимолетное и непостижимое. — Все казалось расплывчатым, черты лица сливались с воздухом, не было четких линий. Она вышла из темноты, но все же не отделилась от нее, не отделилась от неба, от улицы, от домов. Мне показалось тогда, будто… она существует вне времени. Это было поразительное мгновение. Она стала тогда не просто женщиной, а святой, ангелом. И свет был… удивительный. — Он замолчал и тут же заговорил по-деловому: — Вы должны простить меня за этот глупый бред.

— Вовсе это не бред. Это похоже на поэзию.

— Вы помните, как она была красива.

— Да.

— Представьте ее в сто раз краше. Представьте ее освещенной внутренним светом. Мне очень хотелось нарисовать ее портрет, но… Сначала убили Джулиано. А потом Анна Лукреция заболела.

— Она не заболела, — возразила я. — Ее муж не мог стать отцом. Узнав, что она беременна, он ударил ее. — Мне показалось странным, что я способна так отстраненно и холодно отзываться об отце, ведь я любила его, несмотря на все им совершенное.

В глазах Леонардо вспыхнули гнев и боль, словно он сам получил удар.

— Вот как. Выходит, он все знал.

— Да, он все знал.

Художнику понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Мне жаль. Той ночью я решил написать портрет Лукреции. Мне хотелось уловить суть ее красоты, изобразить ее радостной, взволнованной. Именно той, какой она была, идя на свидание к Джулиано. А не той, какой потом стала. В ней присутствовало какое-то природное сияние. Вы, монна Лиза, его тоже унаследовали. Я смотрю на вас, а вижу ее. Если бы мне только было позволено запечатлеть…— Он запнулся. — Я понимаю, ужасно неловко просить вас теперь позировать для портрета, но я давно убедился, насколько капризна, бывает судьба. Той ночью Анна Лукреция была с Джулиано, она была счастлива, а на следующий день его не стало. Кто знает, где вы или я окажемся завтра?

Он хотел сказать что-то еще, привести другие аргументы, но я опустила ладонь на его локоть, тем самым, заставив умолкнуть.

— Где мне сесть? — поинтересовалась я.

Для начала он позволил мне взглянуть на прикрепленный к мольберту этюд углем, или картон, как он его называл. Этюд был выполнен по рисунку, сделанному в саду Санто-Спирито на следующий день после похорон Лоренцо. Я больше не смотрела на художника через плечо, намеченное лишь несколькими штрихами, как на том рисунке серебряным карандашом; теперь я сидела, полностью развернувшись к зрителям, только плечи и тело были слегка повернуты. Художник изобразил не только голову, с легким намеком на плечи и головной убор — здесь мои длинные волосы были распущены, как у молодой девочки. Платье с вырезом на груди могло бы вызвать гнев воинствующих приверженцев Савонаролы.

Я стояла рядом с Леонардо и не могла отвести взгляда от рисунка на мольберте, а художник посмотрел на меня и с недовольным возгласом тут же взял со столика куриное перо и легким движением провел им по бумаге. Перо потемнело, а угольный штрих исчез.

— Присядьте, — рассеянно велел Леонардо. — Подбородок. Я должен все исправить.

Я отошла в сторону и села. Леонардо, по-прежнему держа в руке перо, последовал за мной и с мелочной дотошностью усадил меня как надо: подбородок я держала идеально прямо, не выпячивая и не наклоняя вниз голову, а лишь повернув под определенным углом к телу. В эту минуту его не волновало, как сложены мои руки. Более того, он сунул мне бокал с вином и настоятельно потребовал, чтобы я выпила, прежде чем он начнет.

Я сидела в тишине, пока он заканчивал стирать ошибку, после чего взял уголек, прикрепленный к деревянной палочке, и точными мелкими движениями исправил рисунок. Затем принялся внимательно меня разглядывать. Он смотрел и сверял с рисунком мой нос, правый глаз, левый, каждую бровь, лоб. Я устала и принялась озираться вокруг: мой взгляд задержался на ближайшей к мольберту стене — небольшая деревянная доска была покрыта штукатуркой и теперь подсыхала. Рядом с доской лежал острый деревянный нож, которым, очевидно, скребли поверхность доски, доводя ее до гладкости.

— Вы на этом будете рисовать портрет? — поинтересовалась я.

Он нахмурился, слегка раздраженный тем, что приходится отвлекаться.

— Да. Нужно несколько дней, чтобы она просохла.

— А поверхность покрывается обыкновенной штукатуркой?

— Не совсем, — ответил он. — Это очень тонкий слой гипса с моими собственными добавками. Сначала берется доска из белого тополя. Затем к ней приклеивается кусок хорошего льна в качестве основы для гипса. Потом поверхность сглаживают, чтобы она была как слоновая кость. После просушки я перенесу на нее этот этюд.

— Перерисуете?

— Для этого я слишком ленив. Обычно я прокалываю картон, прикрепляю его к загипсованной панели и сверху высыпаю угольный порошок. Так получается очень быстро. Потом мы начнем писать портрет. Это мы сделаем в следующий раз, когда встретимся, если позволит судьба. — Он тихо вздохнул. — Прошу вас, выпейте еще вина, мадонна.

— Вы пытаетесь меня напоить, — сказала я в шутку, но, поймав его взгляд, убедилась, что он не улыбнулся.

— Нам предстоит трудный разговор. Вы не согласны?

Вместо ответа я сделала большой глоток вина. Оно оказалось дешевым, слегка кисловатым.

— Почему бы тогда нам не начать? — Мне надоело казаться благодушной и всем довольной. — Я уставилась прямо ему в глаза. — Вы ведь привели меня сюда не просто для того, чтобы рисовать мой портрет или вспоминать счастливые времена.

Леонардо помрачнел.

— Ладно. Скажите мне правду, мадонна. Я… видел вас с Франческо Джоконде.

Он собирался сказать больше, но я прервала его.

— Когда?

— На крещении вашего ребенка.

Вот, значит, как. Он наблюдал за мной, когда я получала переданную его помощником записку.

— Вы любите его? — с горечью спросил Леонардо. Щеки у меня зарделись, и я уставилась в каменный пол.

Он едва слышно вздохнул, но потом смягчился.

— Я ошибаюсь или отношения между вами натянутые — по крайней мере, с вашей стороны?

Я подняла голову.

— Откуда вы знаете?

Мой ответ, видимо, пришелся ему по вкусу.

— Благодаря наблюдательности. Очень трудно полностью скрыть свои чувства. И я не заметил большой любви в вашем взгляде. Уже не впервые я правильно определяю такой… разлад между мужем и женой.

— Я…— Меня пронзило острое чувство вины. Я припомнила те ужасные дни, когда жертвовала собой ради Маттео, когда позволяла называть себя шлюхой. — Отца арестовали. Франческо предложил спасти его, если…

Я не могла договорить. Он кивнул, показывая, что этого и не нужно.

— Тогда я должен спросить у вас, сохраняете ли вы верность Джулиано, всем Медичи.

Внезапно я все поняла. Он никак не мог знать, что я была вынуждена стать женой Франческо; он никак не мог знать, посвящена ли я в политические интриги своего мужа, одобряю я их или нет.

— Я бы никогда не предала Джулиано! Я любила его…— Я прижала ладонь к горящей щеке.

Леонардо стоял, не шевелясь перед мольбертом, палочка с угольком зависла над рисунком.

— А теперь больше не любите?

— Люблю, — ответила я, заливаясь слезами и не пытаясь их унять. — Конечно, люблю. Когда он умер, мне хотелось умереть. И я бы наложила на себя руки, если бы не вынашивала его дитя…— Я испугалась собственного невольного признания. — Вы не должны никому говорить, даже Салаи! Если Франческо когда-нибудь узнает правду, он отберет у меня малыша!

— Джулиано… мертв. — Леонардо очень медленно опустил уголек на столик, даже не взглянув на него. — Не многие об этом знают. Большинство верит, что он все еще жив.

— Нет. Франческо мне все рассказал. Его тело выловили из Арно… Приоры тайно похоронили Джулиано за городскими стенами. Они опасались, как бы не повторилось то, что случилось с мессером Якопо.

Он медленно обдумывал услышанное.

— Понятно. Это многое объясняет. — Леонардо помолчал долгую тягостную минуту, пока я пыталась успокоиться и подавить горе, которое мне никогда не было позволено полностью излить. Потом он заговорил вновь, тщательно подбирая слова: — Значит, вы все еще верны семейству Медичи. И не станете отказываться помочь Пьеро вновь взять Флоренцию под свою опеку? И сможете сохранить тайну?

— Мой ответ — «да» на оба вопроса. Я согласна на все, если только это не навредит моему сыну.

Я вытерла слезы, посмотрела на Леонардо. Взгляд его был встревоженным, но преграда между нами начала разрушаться.

Я поняла, что он ничего не знал. Он не подозревал, что мне стало известно о смерти Джулиано. Возможно, он считал меня способной на предательство, полагал, что я могу выйти за Франческо, даже думая, что мой первый муж все еще жив. Тем не менее, он с самого начала нашей встречи держался очень вежливо, даже попросил меня попозировать.

— Верьте мне, я действительно понимаю ваши тревоги о ребенке. Я бы никогда не попросил вас ни о чем, что могло бы непосредственно навлечь на него опасность. — Леонардо помолчал. — Я был удивлен, получив ваше письмо, — ласково продолжил он. — У меня… были причины думать, что вы погибли той ночью, когда братья Медичи покинули Флоренцию. Видите ли, я не знал вашего почерка, потому и не ответил сразу. Позже я услышал, что вы вышли за Франческо дель Джоконде.

— Я прочла письмо, которое выронил Салаи, — перебила его я. — То самое, которое было написано моему мужу. До той ночи я понятия не имела, что он как-то связан с Савонаролой. Я даже не знаю, кто прислал ему это письмо.

Леонардо по-прежнему не сводил с меня внимательного, особо пронзительного взгляда. Ему хотелось поверить мне, но что-то его удерживало.

— Это правда, — сказал он скорее себе, чем мне. — Когда вы увидели Салаи после крещения, могли бы сказать мужу, что это он вытащил письмо из ящика стола. Но, видимо, не сделали этого.

— Разумеется, не сделала. Так что вы хотите мне поручить? Вы ведь не зря привезли меня сюда.

— Пьеро де Медичи желает поговорить с вами, — ответил художник.

Я открыла рот от изумления.

— Пьеро? Пьеро здесь?

— Он намерен вновь завоевать город, и ему нужна ваша помощь. Он ее получит?

— Конечно.

Леонардо отошел от мольберта и шагнул ко мне.

— Хорошо. Через три дня ровно в полдень приезжайте в собор. Пьеро встретит вас в северной ризнице.

Я задумалась.

— Женщина, одна, в ризнице… Священники сразу что-то заподозрят. Если меня увидят…

— Священники знают, что делать. Скажете им, что вас прислал Джан Джакомо. Они проведут вас в тайный ход, куда можно попасть только из ризницы.

— Почему же Пьеро просто не передал с вами то, что хочет мне сказать? Зачем ему так рисковать, встречаться со мной?

— Я всего лишь посланник, мадонна, и не берусь его понимать.

Леонардо позвал Салаи и поклоном попрощался со мной. Салаи еще раз завязал мне тряпицей глаза и отвез обратно к церкви Пресвятой Аннунциаты тем же манером.

Дзалумма поджидала меня в спальне. Я даже не пыталась скрыть свое смятение; она почуяла что-то неладное так же легко, как уловила бы аромат розового масла. Но я заранее решила, что ради ее же пользы не стану посвящать во все детали. Не успела я заговорить, как она сказала очень тихо, чтобы нас никто не мог подслушать из коридора:

— Я знаю, ты ездила на встречу к кому-то, и это имеет отношение к письму, которое читал воришка. Мне не дозволено задавать вопросы. Но я рядом и готова помочь всем, чем смогу. Распоряжайся мной как угодно.

Я взяла ее за руки и поцеловала, словно родную сестру. Но ничего не сказала ей ни о Леонардо, ни о Пьеро; одно упоминание этих имен могло стоить ей головы.

И мне, кстати, тоже. Я ушла в детскую и провела там много времени с Маттео. Держа его на руках, я гладила его нежную макушку с невероятно тонкими шелковистыми волосиками. Я целовала его мягкую щечку и вдыхала запах молока и мыла.

Три дня пролетели незаметно.

Клаудио вскинул бровь, услышав мою необычную просьбу — отвезти меня в Дуомо. Я произнесла ее непринужденно, словно это была простая прихоть, словно не прошло много лет с моего первого и последнего туда визита.

Незадолго до полудня, когда колокола оглушительно звенели, я прошла под огромным удивительным куполом и опустилась на колени недалеко от высокого алтаря, вырезанного из темной древесины и расписанного золотом.

Я тихо произносила молитвы вместе с остальными, запинаясь на словах, знакомых мне с детства; в нужных местах я вставала, крестилась, потом вновь опускалась на колени. Прихожан было мало, так как большинство из них теперь предпочитали церковь Сан-Марко с ее знаменитым настоятелем или Сан-Лоренцо, где он часто читал проповеди.

Как только служба закончилась, я поднялась и быстро прошла к главной ризнице, к той самой комнате, где молодой Лоренцо нашел укрытие в утро убийства его брата. Обитые бронзой высокие двери оказались такими тяжелыми, что, когда я попыталась их открыть, едва сдвинулись с места.

Когда я предприняла вторую попытку, то услышала позади себя шаги и обернулась. Двое священников — один молодой, второй седовласый старик — приблизились к ризнице, неся в руках золотой потир и хрустальный кувшин с водой для разбавления вина.

— Вы ищете совета священника, мадонна? — сдержанно поинтересовался старик.

Женщине не пристало отираться возле ризницы, но так как по моему виду сразу было ясно, что я не простолюдинка, он держался вежливо.

Мне пришлось прокашляться, прежде чем я сумела хоть что-то произнести.

— Мне велел прийти сюда Джан Джакомо.

— Кто-кто? — Он нахмурился, что-то заподозрив.

— Джан Джакомо, — повторила я. — Он говорил, что вы поймете.

Священник покачал головой и быстро переглянулся со своим напарником.

— Простите, мадонна, но я ничего не понимаю. С какой стати кому-то направлять вас в ризницу?

— Джан Джакомо, — сказала я громче. — Возможно, найдется другой священник, который сумеет мне помочь…

Теперь оба священника нахмурились.

— Мы никого не знаем с таким именем, — решительно заявил старик. — Простите, мадонна, но мы должны заняться делом. — Он толкнул тяжелую дверь свободной рукой, пропустил своего молодого помощника, затем вошел сам и прикрыл дверь прямо у меня перед носом.

Я принялась вышагивать перед ризницей, надеясь, что мимо пройдет какой-то другой священник. Неужели никто не был предупрежден? Или Пьеро уже пойман? У Леонардо ведь не было причин заманивать меня в ловушку…

Скоро оба священника вновь вышли из ризницы и увидели, что я никуда не ушла.

— Ступайте домой! — сердито велел мне юноша. — Ступайте домой к своему мужу!

— Как некрасиво, мадонна, — с укором произнес старик. — Зачем вы пришли сюда и расспрашиваете о каком-то мужчине? Кто вас сопровождает?

Только теперь мне пришло в голову, что со стороны можно было подумать, будто Джан Джакомо — мой любовник, с которым я ищу свидания. В эти дни, когда правил Савонарола, обвинение в прелюбодеянии было таким же опасным, как моя истинная миссия. Я извинилась и поспешила покинуть церковь.

Я ехала домой, сердитая и испуганная. Леонардо только что сделал из меня дуру, и я понятия не имела почему.

LVIII

Вернувшись домой, я сразу прошла в детскую и взяла Маттео на руки. Мне не хотелось видеть Дзалумму, которая принялась бы выразительно глядеть на меня, ожидая рассказа, а я в таком состоянии могла бы разговориться. Я отпустила кормилицу и начала укачивать сынишку. Маттео протянул ручку и, вцепившись мне в волосы, очень больно дернул — только тогда я позволила себе немножко поплакать.

До этой минуты я даже не сознавала, как сильно мне хочется совершить что-то в память о Джулиано. После его смерти я была вынуждена хранить о нем молчание, вести себя так, словно никогда и не выходила за него. А теперь все мои надежды были обращены в дурацкую шутку.

Я пробыла наедине с сыном почти целый час, потом в дверях тихо появилась Дзалумма.

— Вы, наверное, проголодались, — ласково произнесла она.

Я покачала головой. Она повернулась, чтобы уйти, затем остановилась и бросила взгляд за дверь — не стоит ли кто в коридоре.

— Кто-то оставил письмо, — быстро сказала она. На столике возле вашей кровати. Елена или Изабелла обязательно на него наткнутся.

Я, не сказав ни слова, передала ей на руки ребенка, прошла к себе и закрыла за собой дверь.

Белейший лист бумаги, аккуратно обрезанные края и, как я догадалась, еще не развернув его, совершенно чистый.

Утро в тот день выдалось холодное, а потому в моем камине все еще догорал слабый огонек. Я поднесла листок к самому пламени и присела на корточки, чтобы прочесть бледно-коричневые буквы, по мере того как они проявлялись:

«Простите меня. Господь объяснит Вам все завтра, когда вы в полдень отправитесь помолиться».

Я швырнула листок в огонь и смотрела на него до тех пор, пока он не сгорел.

Дзалумме я ничего не сказала. На следующий день я отправилась в церковь Пресвятой Аннунциаты.

На этот раз, когда дьявол и монах в одном лице по имени Салаи подошел ко мне, я бросила на него злобный взгляд. Когда мы сели в фургон, он завязал мне глаза и прошептал:

— Теперь это действительно только для вашего блага, монна.

Я промолчала. В конце концов, повязку сняли, и я взглянула в лицо Леонардо, теперь уже без улыбки. Его голос, весь его вид был полон сожаления.

— Простите, монна Лиза, — сказал он.

Высокий и худой, в свободном монашеском одеянии, он стоял перед окном, залепленным бумагой. В этот день он был гладко выбрит, и на одной его щеке выделялся красный порез от бритвы. Мольберт остался пуст; деревянная доска теперь лежала на длинном столе под рисунком, засыпанным слоем черной сажи.

— Это был жестокий трюк, но наше положение невероятно опасно.

— Вы мне солгали. В соборе не было Пьеро. — Во мне клокотал холодный гнев.

— Да, не было. — Он подошел ближе и остановился в шаге от меня; в его светлых глазах я разглядела искреннее сочувствие. — Поверьте, мне самому не нравился этот поступок, но я должен был вас проверить.

— Почему? Почему вы мне не доверяли?

— Потому что вы замужем за одним из величайших врагов Медичи. А еще потому, что, хотя мы с вами давно знакомы, я все же плохо вас знаю. А еще… я не могу доверять собственному суждению о вас. Видите ли, я… заинтересованная сторона.

Я презрительно фыркнула.

— Умоляю, только не притворяйтесь, что испытываете ко мне чувства. Вам меня не провести. Я знаю, вы вообще не можете меня любить — как мужчина любит женщину. Я знаю, в чем вас обвиняли. Знаю о вас и Салаи.

Глаза у него вдруг округлились, потом сразу сузились, вспыхнув яростью.

— Вы знаете… — Он осекся, сжав кулаки, но потом я увидела, как он медленно их разжал. — Вы говорите о Сальтарелли. — Голос его был взвинчен.

— О ком?

— Якопо Сальтарелли. Мне было двадцать четыре, когда меня обвинили в содомии — такое простое слово, а вам почему-то трудно его произнести. Раз вас так интересуют подробности, позвольте мне их сообщить. Меня арестовал ночной патруль и отвел в Барджелло. Там я узнал, что мое имя было упомянуто в некоем анонимном доносе, где говорилось, что я и еще двое мужчин — Бартоломео де Паскуино, ювелир, и Лионардо де Торнабуони — занимались плотской любовью разными способами с Якопо Сальтарелли. Этот семнадцатилетний юноша отличался распущенностью и наверняка заслужил подобное обвинение, но он ходил в учениках у своего брата, чрезвычайно известного ювелира, державшего лавку на виа Ваккарекья. На той же самой улице владел лавкой и Паскуино, а я часто заходил в обе лавки, потому что получал от их хозяев заказы как художник. Уверен, вам приходилось слышать о том, как дельцы, потерпевшие крах, избавлялись от своих соперников, вовремя отправив на них донос.

— Да, я слышала, что у нас творятся такие дела, — все еще сердито отвечала я.

— Владельцы лавок на той улице были единодушны в своем мнении: донос на меня написал некто Паоло Сольяно. Он работал художником и помощником одного ювелира с виа Ваккарекья по имени Антонио дель Поллайоло. Обвинения были сняты за недостатком улик, хотя на допросы вызывали многих возможных свидетелей. А несколькими годами позднее Сольяно оказался на улице.

— Значит, все это неправда. — Я уставилась на свои руки.

— Все это неправда. А теперь представьте, что бы вы чувствовали на моем месте. Что бы вы чувствовали, если бы вас посреди ночи отвезли в тюрьму на допрос. Что бы испытывали, рассказывая об этом своему отцу. А если бы потом вам пришлось обратиться к своим связям с Лоренцо де Медичи, просить его о помощи, чтобы иметь возможность выйти на свободу и вернуться досыпать в собственную постель, а не ночевать в тюрьме?! Данте утверждает, что содомиты обречены вечно блуждать по раскаленной пустыне. Уверяю вас, камера в Барджелло хуже всякой пустыни. — Он смягчился, и следующие слова прозвучали робко, с сомнением: — Это не означает, что я никогда не влюблялся в мужчину. Как и не означает того, что я никогда не влюблялся в женщину.

Я по-прежнему не отрывала взгляда от своих рук. Я думала, каково это — молодому человеку признаться отцу, что его арестовали по такому обвинению. Я представила, как разгневался его отец, и покраснела.

— Что до Салаи… — В Леонардо вновь взыграло возмущение, слова хлестали как плеть. — Он всего лишь мальчик, как вы могли заметить. Да, конечно, он ваш ровесник, хотя по его поступкам ему могло бы быть лет на десять меньше. Вы сами можете убедиться, что у него развитие ребенка. Он еще недостаточно повзрослел, чтобы знать, чего ему хочется. А я взрослый мужчина, его наставник, и всякие намеки, что между нами существуют какие-то другие отношения, — если не считать моего огромного раздражения, которое он иногда вызывает, — достойны осуждения.

Когда я смогла, наконец, говорить, то сказала:

— Извините за мои ужасные слова. Я знаю, как выглядит Барджелло. Меня отвезли туда в ту ночь, когда погиб Джулиано. Мой отец тоже там был. Нас освободили только благодаря Франческо.

Леонардо сразу смягчился.

— Неужели вы в самом деле полагали, будто я приведу с собою мужа? — спросила я спокойнее. — Чтобы арестовать Пьеро? Чтобы арестовать вас?

Он покачал головой.

— Честно сказать, я так не думал. Я всегда считал, что вы достойны доверия. Как я уже сказал, мне пришлось проверить свое собственное суждение…— Его черты исказила болезненная гримаса. — Уже не раз быстрота, с которой я потворствую своему чутью, приводила к трагедии. Я не мог позволить, чтобы такое повторилось. Подойдя ближе, он взял меня за руки. — То, что я совершил, было болезненным, но необходимым. И я от всего сердца прошу прощения. Вы простите меня, монна Лиза, и примете снова как друга?

Он утверждал, что он мой друг, но свет в его глазах говорил о чем-то большем. До того как я полюбила Джулиано, я легко могла отдать сердце этому человеку; теперь же была чересчур обижена, чтобы даже думать о таком. Я мягко высвободила свои руки.

— Вы знаете, я люблю Джулиано.

Я ожидала, что мое признание слегка уколет его, погасит нежность в его взгляде, но этого не случилось.

— Ничуть не сомневаюсь, — весело произнес он, продолжая вопросительно смотреть на меня.

— Я прощаю вас, — сказала я искренне. — До сегодняшнего дня у меня был только мой сын. Теперь у меня появилось дело, понимаете? Поэтому не отказывайте мне в возможности принести хоть какую-то пользу.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Вы можете сослужить нам огромную службу.

— Значит, Пьеро нет во Флоренции?

— Да, мадонна. И если бы ваш муж думал, что он здесь, то, безусловно, попытался бы организовать его убийство.

Я не позволила себе испугаться.

— Так что мне делать? Чем я могу помочь?

— Для начала, — ответил Леонардо, — вы расскажете мне, что помните из письма, которое читал Салаи, когда вы застали его в кабинете мессера Франческо.

Я рассказала, что моему мужу было приказано составить список имен всех «серых» и поощрять дальнейшие выступления фра Джироламо, направленные против Рима. Салаи, видимо, был не в ладах с грамотой и не обладал хорошей памятью. Из меня получился бы гораздо лучший осведомитель.

Мне предстояло обыскивать стол Франческо каждую ночь, если получится, и, если обнаружу что-то важное, давать о том сигнал, оставляя определенную книгу из моей библиотеки на ночном столике. Я не спросила почему: ответ был для меня очевиден. Изабелла, впустившая Салаи в дом, каждое утро убирала в моей спальне, и каждый вечер разводила в камине огонь. Я сомневалась, что она полностью осознает, во что ввязалась, или что Салаи обо всем ей рассказал; скорее всего, она думала, что это один советник синьории шпионит за другим.

На следующий день после того, как я дам сигнал книгой, я должна была в полдень отправиться в церковь Пресвятой Аннунциаты.

Меня раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, во мне всколыхнулось горе, разбуженное разговором о Медичи, а с другой — я чувствовала облегчение, что, наконец, сумею что-то сделать, чтобы устранить Савонаролу, лишить Франческо власти и вернуть во Флоренцию Медичи.

— Вы можете помочь еще в одном деле, — сказал Леонардо и подвел меня к длинному столу, заваленному всяким хламом, что встречается в мастерской художника. Поверх лежала загипсованная доска из тополя, накрытая картоном с моим изображением. Уголки картона были придавлены к доске четырьмя гладкими камушками, весь рисунок был посыпан блестящей угольной пылью.

— Сейчас будет маленькое чудо, — сказал Леонардо. — Не дышите.

Он убрал камни, потом одной рукой взялся за верхний левый угол, а другой — за правый нижний и приподнял картон с доски. Очень осторожно он отошел от стола и стряхнул порошок с рисунка в ведро на полу; облачко черной пыли осело на его лице и одежде, словно тонкий слой сажи.

Я осталась стоять у стола перед доской, по-прежнему не дыша. На гладкой, как слоновая кость, поверхности доски проступили размытые сероватые черты моего лица.

Я позировала не больше получаса, иначе Клаудио мог что-то заподозрить. Леонардо начал с того, что перенес доску с эскизом на мольберт и предложил мне тут же занять свое место на стуле, но я заявила, что имею право рассмотреть инструменты. На маленьком столике возле мольберта я увидела теперь три тонкие горностаевые кисти разного размера — каждая с очень заостренным кончиком. Они лежали в небольшой оловянной плошке, наполовину заполненной маслом. На маленькой деревянной палитре разместились сухие шарики краски, некоторые наполовину раздавленные, в трех других оловянных плошках были разведены краски — черная и два грязных зеленовато-коричневых оттенка.

— Эта черная краска из миндальной скорлупы для обрисовки деталей, а зеленоватые — для изображения теней. Они из смеси темной охры, красной охры, белой извести и чуточки черного, ровно столько, сколько помещается на кончике широкого ножа.

— Если вы сейчас заняты эскизом, то зачем мне позировать? — спросила я.

Он посмотрел на меня так, словно я сошла с ума.

— Я должен видеть, как падают тени. Какие черты выступают на лице и как они сглаживаются. Я должен видеть перед собой живое лицо, постоянно меняющееся вместе с ходом ваших мыслей, — а иначе как мне добиться того, чтобы зрителям оно казалось живым?

Тогда я позволила усадить себя на стул, сложить мне руки, развернуть мою голову и торс под нужным углом легкими умелыми прикосновениями. Удовлетворенный результатом, Леонардо вернулся к мольберту и сразу почему-то нахмурился.

— Слишком темно, — художник. — Я не очень люблю яркий свет, он лишает линии мягкости, но сейчас мы должны…

Он шагнул к окну и, потянув за веревку, поднял холст до конца. Как только уровень освещенности устроил его, он поинтересовался, не могу ли я распустить волосы, ибо он не совсем уверен, что помнит, как они выглядели раньше — но, взглянув на меня, сразу умолк. Представляю себе, что подумал бы Клаудио, если бы я вернулась из церкви с растрепанными волосами.

Наконец он взял в руки кисть. Я долго просидела, сохраняя неподвижность и прислушиваясь к шороху влажного меха, прикасавшегося к сухой штукатурке, и старалась при этом не ерзать, не шевелиться даже для того, чтобы почесать нос. Леонардо был сосредоточен и непроницаем, занят только работой. Он рассматривал мое лицо, каждую черточку, каждый изгиб, каждую тень, но при этом не видел меня. В конце концов, я спросила:

— Это для Пьеро? Вы ему подарите портрет? — Он вскинул бровь, но не позволил себе отвлечься от работы.

— Я пока не уверен, кому подарю. Скорее всего, вообще никому.

Услышав это, я нахмурилась, а он тут же тихо пожурил меня:

— Нет, нет… Теперь только улыбайтесь. Думайте о приятном.

— О чем? Ничего приятного в моей жизни не осталось.

Он оторвался от рисунка, и в его светлых глазах промелькнуло легкое удивление.

— У вас есть сын. Разве этого недостаточно? — Я смущенно усмехнулась.

— Более чем достаточно.

— Отлично. А еще у вас остались воспоминания о Джулиано, я прав?

Я кивнула.

— Тогда представьте…— В его голосе послышалась легкая грусть. — Представьте, что вы снова с Джулиано, — произнес он с такой задумчивостью, что мне показалось, будто он обращается не только ко мне, но и к себе самому. — Представьте, что вы знакомите Джулиано с его сыном.

Я представила это, и печаль рассеялась. Я почувствовала, как черты моего лица расслабились, но так и не смогла по-настоящему улыбнуться.

Я ушла из мастерской, горя желанием сделать все, что в моих силах, для возвращения Пьеро, но прошло много дней после встречи с Леонардо, а мои ночные обыски ни к чему не привели: старое письмо исчезло из стола Франческо, но на его месте не появилось нового.

Однако на седьмую ночь я обнаружила послание, сложенное втрое, со сломанной черной восковой печатью. Дрожащими руками я развернула листок и прочла:

«Пьеро связался с Вирджинесом Орсини, своим кузеном, военным из Неаполя. Видимо, тот собирает войска, якобы в ответ на просьбу Папы Александра защитить пизанцев от возвращения короля Карла. Но кто может сказать, что как только войско будет собрано, оно не повернет на Флоренцию совершенно с другой целью?

Кардинал Джованни, разумеется, поддерживает дело брата. Папа прислушивается к нему, но и ко мне тоже. Его святейшество, между прочим, написал бреве, которое вскоре будет доставлено в синьорию. Он пригрозил королю Карлу отлучением, если тот со своей армией не покинет Италию, а еще он тем же самым пригрозил Флоренции, если она и впредь будет поддерживать Карла. Он также приказал пророку прекратить читать проповеди.

Не обращайте внимания на последнее, а лучше доверьтесь мне. Более того, наш пророк должен удвоить свой пыл, особенно в речах против Медичи. Я сделаю так, что его святейшество ослабит свою позицию. Что касается Карла — будет лучше, если монах начнет отдаляться от него.

Я написал Лодовико. Ему нельзя доверять, но, возможно, нам придется обратиться к нему и просить помочь людьми, если Пьеро решит предпринять попытку вернуть себе город в ближайшем будущем.

Я благодарен вам за приглашение, но мой приезд во Флоренцию будет сейчас преждевременным. Давайте посмотрим сначала, что задумал Пьеро.

Передайте приветы моим кузенам — как хорошо, что они снова дома после стольких лет и мессер Якопо отомщен. Флоренция всегда была и навсегда останется нашим домом».

«Моим кузенам… Мессер Якопо отомщен».

Память вернула меня в далекое прошлое, к моей маме, которая стояла в соборе и, рыдая, рассказывала о смерти своего возлюбленного Джулиано, к той минуте, когда я смотрела снизу вверх на астролога, сидевшего в карете.

«В твоих звездах я разглядел акт насилия, который связан с твоим прошлым и будущим… То, что начали другие, должна завершить ты…»

LIX

— Тот, кто пишет письма… один из Пацци, — сказала я.

Леонардо умел скрывать свои эмоции. И все же когда я заговорила тем дождливым осенним днем, спустя два дня после обнаружения письма, то сразу разглядела, что ему не по себе.

Я добросовестно позировала, сидела на своем обычном месте, а он склонился над мольбертом. Перед началом сеанса я настояла на том, чтобы увидеть первые результаты. Черты моего лица были выписаны черным, линии смягчены мазками грязно-зеленоватой краски; под правой скулой и во впадинке правой щеки, под ноздрей, собрались тени. Я смотрела с портрета неприятно пустыми белыми глазницами. Волосы были выполнены ровным черным тоном. Я всегда носила их закрученными и заколотыми в прическу, обычно под вуалью, и теперь с удивлением увидела, что Леонардо в точности запомнил, как я выглядела много лет назад, когда явилась во дворец Медичи с распущенными по плечам волосами. На портрете они были чуть волнистыми, с намеком на локоны на самых концах.

Сегодня на маленьком столике были выставлены пять небольших оловянных плошек: одна с маслом для хранения кистей, одна с зеленоватой краской и три с различными оттенками серого цвета. Три последних цвета он наносил на доску точными и быстрыми мазками, создавая, как он сам выражался, «тени между тенями». Сначала шли темные тона, затем следовали менее интенсивные и, наконец, самые светлые, все это наносилось слой за слоем.

Я процитировала по памяти письмо от таинственного корреспондента Франческо. Я замерзла и дрожала, юбки на мне промокли от дождя, несмотря на то, что Салаи перед выходом завернул меня в черный плащ. В комнате было темно даже в полдень, хотя горевшая лампа отбрасывала на промасленную бумагу, закрывавшую окно, желтый свет. В камине горел огонь, но он все равно не мог рассеять ни холода, ни мрака. Чувствовалось приближение зимы.

Леонардо поднял на меня взгляд и задумчиво потер подбородок, словно там все еще росла борода.

— Не стоит делать выводы из прочитанного, — наконец произнес он, — это для вас опасно.

— Разве я ошибаюсь?

— Я так отвечу на ваш вопрос: это не важно. Важно лишь одно — ваша безопасность.

— Мне все равно, — ответила я. — Скоро вернется Пьеро. Он собирает армию. А когда он будет здесь, то все изменится.

— Возможно, он действительно собирается вернуться. А может быть, и нет… Вы, в самом деле, думаете, что он позволил бы клану Пацци разнюхать его планы? — Художник опустил руку, в которой держал кисть, и внимательно посмотрел на меня.

Он хотел еще что-то сказать, но я его опередила:

— Все это началось давным-давно, разве нет? При Лоренцо.

Леонардо заморгал, и я поняла, что он недоволен и старается сдержаться.

— Лоренцо совершил трагическую ошибку, дав волю своей ненависти, когда убили его брата. Последствия этой ошибки преследовали его перед смертью. И даже после его смерти они сказываются на его сыновьях. Вопрос в том, можно ли разорвать цепь насилия.

— Вы ведь знаете, кто я, — сказала я. — Вы сообщили об этом Лоренцо. В тот вечер во дворце Медичи, когда показывали мне скульптуру Джулиано, вы подали Лоренцо знак.

Леонардо вскинул брови.

— У вас чересчур острый глаз, мадонна.

— А… мой Джулиано знал?

— В то время, когда вы вышли за него, — нет, но… — Он оборвал себя на полуслове. — Вам следует соблюдать осторожность, не выказывать своих чувств. — Он вновь поднял кисть, а затем произнес очень тихо, словно обращаясь к самому себе: — Иногда я сожалею, что вы наткнулись на Салаи той ночью.

— Я буду, осторожна, меня не поймают.

— Может, и так. Теперь я понимаю, что вы столь же умны, как ваш отец. Слишком умны. И вновь я попрошу вас не раздумывать долго над тем, что узнаете. Иначе вас могут обнаружить, и это будет стоить вам жизни. Понятно?

— Я умею держать язык за зубами, — чуть резковато ответила я. — Сами говорите, что я умная. Никто меня не поймает. В конце концов, я живу с человеком, которого презираю, и он до сих пор не догадывается о моих чувствах.

— А вот я догадался. Я увидел это по вашему лицу, в каждом вашем жесте. Кто может поручиться, что и другие этого не заметили?

Я примолкла.

— Ну вот, все равно мрачные разговоры делу не помогут. — Он заговорил мягче: — И что хуже — из-за меня вы перестали улыбаться. Я знаю, что вы мудры и будете осторожны. Давайте поговорим о чем-то более веселом. Например, о вашем сыне. Уверен, он пошел в вас.

Его слова произвели нужное воздействие: я вспомнила Маттео и сразу смягчилась.

— Он растет не по дням, а по часам, — с гордостью заявила я. — И ползает так проворно, что я иногда бегом за ним не поспеваю. И он похож на меня. Темноглазый, с густыми длинными ресницами, полными губами, совсем как у его бабушки… Когда я смотрю на сына, то вижу, конечно, и его отца… у него такие же мягкие и курчавые волосы.

Леонардо оторвал взгляд от мольберта и едва заметно улыбнулся.

— А вы? — неожиданно спросила я.

— Что я?

— Когда вы смотрите на меня, то видите моего отца? Моего настоящего отца?

Леонардо помрачнел, я ничего не могла понять по его лицу. Наконец он ответил:

— Вижу. Но в большей степени я вижу вашу матушку. В вас та же легкая печаль, которую я заметил в ней, когда…

— Так когда? Вы встречались с ней не во дворце Медичи, а в другом месте?

Леонардо заморгал и потупился. Потом, глядя на портрет, а не на меня, ответил:

— Я встречался с ней вскоре после смерти Джулиано. В Санто-Спирито.

Я подалась вперед, заинтригованная.

— А что вы делали на другом берегу Арно? — Он пожал плечами.

— У меня были заказы по всему городу, во многих церквях. Я собирался поговорить с настоятелем-доминиканцем о росписи алтаря для одного придела…

— Она что, молилась, на мессе?

— Месса к тому времени закончилась, и она выходила из церкви. Мужа с ней не было, а была служанка…

— Дзалумма.

— Это у нее такие поразительные волосы? Мне тогда очень хотелось их нарисовать… Да, с ней была служанка. Ваша матушка как раз носила вас под сердцем.

Я слушала как завороженная.

— Как она выглядела?

— Она была очень красива. И сломлена, — тихо ответил он. — Сломлена, но в то же время в ней жила надежда. Думаю, вы давали ей силы жить дальше.

Я отвернулась к заклеенному бумагой окну, пропускавшему тусклый свет.

— Простите, — сказал Леонардо, снова взглянув на меня. — Я не хотел вас расстраивать.

Я пожала плечами, по-прежнему пялясь на окошко.

— Я все время спрашиваю себя, позволено ли ей было пойти на похороны Джулиано.

— Остановить ее было невозможно, — ответил художник с таким неожиданным жаром, что я невольно повернула голову и уставилась на него.

— Так вы видели ее там?

— Да, — ответил он и зарделся.

Я подумала об этих двоих, встретившихся у могилы Джулиано, — двух людях, любивших одного и того же мужчину, — и невольно задалась вопросом, а знала ли мама о чувствах Леонардо и вообще, говорили ли они об этом. Я хотела спросить еще кое о чем, но Леонардо осторожно вернул кисточку в плошку с маслом и вышел из-за мольберта.

— Прошел почти час. Я не осмеливаюсь задерживать вас долее, — твердо заявил он. — Мадонна, мне придется на какое-то время вернуться в Милан. У меня есть обязательства перед моим покровителем, герцогом, а еще я должен выполнить заказ: написать «Тайную вечерю» для трапезной…

— Так вы уезжаете?

Я не сумела скрыть своего разочарования и поднялась. Сырой черный плащ Салаи соскользнул с моих плеч на стул.

— Разумеется, я вернусь, хотя пока точно не знаю когда. А Салаи остается здесь. Вы продолжите свое дело, как раньше, только теперь будете сообщать о содержании писем ему. А он потом все передаст мне.

— Но… что, если в город войдет Пьеро? Что мне тогда делать?

Леонардо на это лишь мягко улыбнулся.

— Если вернется Пьеро, вам тогда не о чем беспокоиться. Вы и ваше дитя будете в полной безопасности. А пока… Может статься, вы узнаете много того, что вам не понравится или даже возмутит вас. Поймите, что я о многом теперь умалчиваю, чтобы не подвергать лишней опасности вас… и тех, кто вам дорог.

— Если вам предстоит вернуться в Милан, — сказала я, — и, возможно, мы еще долго не увидимся… Я должна просить вас ответить на то письмо, которое так давно вам послала.

Он сразу понял, что я имею в виду, но не спешил с ответом.

— Убийца в Санта-Мария дель Фьоре, в день, когда погиб Джулиано, — подсказала я. — Тот, кто первым напал на него, а потом сумел убежать. Джулиано, мой муж, рассказал мне о нем. А еще он сказал, что вы говорили с Лоренцо об этом человеке. Что вы были в соборе, когда убили Джулиано-старшего.

— На нем была роба кающегося грешника, — отрывисто произнес Леонардо. — С капюшоном. Я не мог хорошо разглядеть его лицо.

— Но вы должны были хотя бы что-то заметить. Мой Джулиано рассказывал, что вы видели его. Что его дядя умер у вас на руках.

— Я… видел его лишь мельком. Все произошло более пятнадцати лет тому назад. Как я мог его запомнить?

— А я так не думаю. Вы отлично запомнили мое лицо, хотя видели его всего лишь раз, во дворце Медичи. И вы по памяти нарисовали прекрасный эскиз. Вы сами рассказывали мне, как запоминать лица: наверняка вы воспользовались тем же методом, чтобы не забыть лица убийцы. Вы повсюду носите с собой маленький альбомчик. Ни за что не поверю, что вы не сделали наброска его лица — по крайней мере, той части, которую успели разглядеть.

В коридоре послышались шаги, я обернулась и увидела, что в дверях стоит Салаи.

— Мадонне нельзя больше задерживаться. Тучи совсем почернели, скоро начнется ливень.

— Понятно, — сказал Леонардо и отпустил юношу кивком. Потом он взглянул на меня и набрал в легкие воздуха. — А теперь я должен с вами проститься.

Я отвечала, разозленная:

— Во время нашей первой встречи здесь вы сказали, что меня хочет видеть Пьеро. Мне очень сильно хотелось вам поверить, и я даже не заметила, что вы лжете. Но теперь я совершенно ясно вижу, что вы не говорите мне правды. На самом деле вы сделали тогда рисунок убийцы. И многие годы смотрите на него. Я имею право увидеть лицо человека, убившего моего отца. Почему вы не хотите показать мне его?

Лицо художника окаменело, он подождал, пока я договорю, и после долгой паузы спросил:

— А вы никогда не думали, мадонна, что вам лучше не знать некоторых вещей?

Я начала говорить, но сразу осеклась.

— Джулиано убили давно, — продолжил он. — Его брат Лоренцо умер. Всех Медичи изгнали из Флоренции. Убийца, если он до сих пор жив, наверняка долго не протянет. Какую пользу это нам принесет, если мы посвятим себя поискам одного человека? И что, по-вашему, мы должны делать, если все-таки найдем его?

И снова у меня не было ответа.

— Месть не служила ни одному благородному делу. Мы лишь разбередим старую рану, вызовем к жизни былую ненависть. Мы уже в ловушке обстоятельств, рожденных прошлыми ошибками. Остается только надеяться, что впредь не повторим их.

— И все же я имею право знать, — спокойно возразила я. — Я не хочу, чтобы мне лгали.

Он резко вскинул голову при этих словах.

— Я никогда не стану вам лгать. В этом можете быть уверены. Но если я сочту, что так будет лучше для вас, я все-таки скрою правду. Это мне будет нелегко. Не забывайте, вы мать наследника Медичи. Это огромная ноша. Вас с мальчиком нужно защищать. И я клянусь это сделать.

Я уставилась на него, пытаясь побороть гнев и в то же время отчаяние. И все же я доверяла ему так же безоговорочно, как мужчине, воспитавшему меня словно родную дочь.

— Вам пора идти, — тихо произнес он. — Возница не должен ничего заподозрить. К тому же начинается дождь.

Я кивнула, взяла со стула сырой плащ, накинула на плечи и снова повернулась к Леонардо.

— Мне не хочется прощаться на такой неприятной ноте.

— Ничего неприятного не произошло. Есть только добрая воля. — Он кивнул на портрет. — Я возьму его с собой и поработаю, если получится. Возможно, вам еще раз удастся попозировать мне.

— Обязательно. — Я шагнула вперед и протянула руку, его пожатие было теплым и крепким. — Берегите себя. Не болейте.

— И вам того же, мадонна Лиза. Я знаю, сейчас для вас настали трудные времена. Я могу лишь пообещать, что впереди вас ждет великое счастье.

В его голосе звучала уверенность, но я этим не утешилась. Теперь, когда моего Джулиано не было на белом свете, счастье для меня, как когда-то для моей мамы, оказалось похороненным в прошлом.

И снова Салаи завязал мне глаза черной тряпкой, и снова, как прежде, заткнул мне уши ватой. Он повел меня куда-то, держа за локоть. Я медленно прошла нетвердым шагом по короткому коридору, затем остановилась у большой деревянной двери или панели, которую открыли передо мной со скрипом и грохотом.

Мы спустились на один пролет — я по-прежнему ступала неуверенно, подобрав одной рукой длинные юбки, тяжелую накидку и полу плаща, подметавшего каменные ступени. Затем, как всегда, мы постояли немного — видимо, Салаи ожидал сигнала, что путь свободен. Получив сигнал, мы засеменили по гладкому полу.

А потом, впервые, мы замерли в дверях — я уверена в этом, потому что дождь немилосердно хлестал всего в нескольких дюймах от моего лица. Отдельные брызги, разносимые ветром, попадали мне на щеки. Раскаты грома прогремели так мощно, что земля содрогнулась у нас под ногами.

Салаи, стоявший рядом, вдруг напрягся и вцепился мне в руку повыше локтя.

— Бежим, — скомандовал он и потянул меня за собой.

Я побежала, как слепая, и задохнулась от ледяной воды, обрушившейся на меня сверху. Дождь лил как из ведра, попадая прямо мне в лицо, под капюшон. Я попыталась опустить его пониже, заслониться от воды, но повязка быстро промокла, и вода начала щипать глаза. Я поднесла к ним свободную руку.

В эту секунду мой каблук зацепился за обвисший край плаща. Я потеряла равновесие и упала, вырвавшись из цепкой хватки Салаи. Больно ударилась локтем и коленями, попыталась встать, оттолкнувшись ладонями от холодной, скользкой плиты. Вторую руку я подняла, чтобы вытереть глаза.

Промокшая повязка соскользнула и упала. Я уставилась в красивое молодое лицо Салаи, искаженное паникой.

Рядом стоял фургон, запряженной лошадью. А за спиной Салаи возвышались массивные стены огромного монастыря, который я сразу узнала. Салаи протянул ко мне руки, пытаясь как-то исправить положение, но было слишком поздно: я успела повернуть голову и оглядеть сквозь серый ливень площадь, раскинувшуюся вдали.

С другой стороны улицы на меня смотрела изящная колоннада сиротского приюта. А чуть левее, в отдалении, мой возница Клаудио спасался от дождя под арками галереи.

Мы с Салаи находились у северной стены церкви; Клаудио ждал меня у западной, выходившей на площадь.

Каждый раз, когда встречалась с Леонардо, я не покидала пределов церкви Пресвятой Аннунциаты.

LX

Мы с Салаи не обменялись ни словом: в грохочущем ливне все равно ничего бы не услышали. Он помог мне подняться и натянуть капюшон на голову. Мы вновь побежали, на этот раз обратно к монастырю, чтобы укрыться от дождя. Оказавшись, как мне показалось, в вестибюле, мы сумели отдышаться. Колени и левый локоть у меня саднили и наверняка были сильно разбиты, но серьезных травм я не получила.

Салаи даже не попытался вновь завязать мне глаза, а, наоборот, жестом показал, что можно вынуть вату из ушей. Мы стояли совсем близко, соприкасаясь телами, и он заговорил, наклонившись к моему уху:

— Теперь в вашей власти выдать всех нас. Подождите здесь. Никто не должен прийти. Если все-таки кто-то появится, не разговаривайте с ним — когда я вернусь, что-нибудь придумаю.

Я принялась ждать. Скоро вернулся Салаи и принес большое полотенце. Он помог мне скинуть промокший черный плащ, а затем смотрел, как я обсушиваюсь.

— Хорошо, — сказал он, когда я вернула ему полотенце. — А то меня беспокоило, как вы объясните вознице, где успели промокнуть.

— Совсем не обязательно рассказывать Леонардо о том, что я теперь знаю, где мы находимся, — сказала я.

Юноша фыркнул.

— Даже не надейтесь скрыть от него что-нибудь, монна. Он сразу почует ложь, причем так же верно, как мы чуем кровь, подходя к лавке мясника. Кроме того, мне надоело возить вас по всему городу. Идемте.

Мы поднялись на один лестничный пролет, прошли по лабиринту коридоров, спустились вниз и оказались в притворе, ведущем в главное святилище. Там он оставил меня, ни разу не оглянувшись.

Я вышла из церкви, прошла под навесом и помахала Клаудио, который поджидал меня в галерее.

Той же ночью, после того как Маттео наконец заснул в детской, я, терзаемая любопытством, обратилась к Дзалумме, когда та расшнуровывала мне рукава.

— Ты знала Джулиано, брата Лоренцо?

Она была не в настроении, ведь я явилась домой взволнованная и непонятно почему промокшая. Как и у Леонардо, у нее был нюх на обман. А когда я спросила насчет Джулиано, она еще больше помрачнела.

— Я не очень хорошо его знала, — ответила рабыня. — Мы встречались всего несколько раз. — Она уставилась куда-то в сторону, видимо, заглянула в далекое прошлое, и тон ее смягчился. — Он был поразительный человек, те несколько портретов, что мне довелось видеть, на самом деле этого не передают. Он был радостным, нежным, как дитя в лучшем смысле этого слова. И очень добр к людям, даже когда этого от него не требовалось. Он был добр даже ко мне, рабыне.

— Он тебе нравился?

Дзалумма печально кивнула, складывая рукава, потом убрала их в шкаф и снова повернулась ко мне, расшнуровать платье.

— Он очень любил твою маму. Она была бы с ним счастлива.

— В соборе был еще один человек, — сказала я. — В тот день, когда погиб Джулиано. Кое-кто… это видел. Убийцами были не только Барончелли и Франческо де Пацци. Им помогал еще один человек, скрывавший лицо под капюшоном. Именно он и нанес первый удар.

— Еще один? — Дзалумма оцепенела от ужаса.

— Да, но он убежал. Его так и не нашли. Возможно, он все еще здесь, во Флоренции. — Платье упало на пол, я переступила через него.

— Твоя мама любила Джулиано больше жизни, — гневно воскликнула Дзалумма. — Когда он погиб, я думала, она… — Рабыня покачала головой и подобрала с пола мое платье.

— Мне кажется, что… еще один человек, здесь, во Флоренции… знает, кто этот убийца, — очень тихо произнесла я. — Со временем я тоже узнаю его имя. И в тот день его, наконец, настигнет справедливое наказание — от моей руки, надеюсь.

— Какой в этом толк? — недовольно буркнула рабыня. — Слишком поздно. Джулиано больше нет, жизнь твоей матери погублена. Она собиралась к нему в ту ночь. Ты знала об этом? Она собиралась оставить твоего отца и уехать с Джулиано в Рим… В ночь перед его убийством она ходила к нему, чтобы об этом сообщить…

Я уселась перед огнем, пытаясь согреться. В тот день я больше ничего не сказала Дзалумме. Глядя на пламя, я думала о загубленной жизни мамы и молча пообещала себе, что найду способ отомстить за нее и за наших двух Джулиано.

Зимние дни тянулись медленно. В отсутствие Леонардо я почти каждый день отправлялась молиться в маленький придел церкви Пресвятой Аннунциаты. Я скучала по художнику: он был единственным связующим звеном с моим настоящим отцом и возлюбленным Джулиано. Я знала, что он, как и я, оплакивал их потерю.

Почти каждый вечер, когда путь был чист — то есть когда Франческо отправлялся развратничать, — потихоньку спускалась в его кабинет и обыскивала письменный стол. Несколько недель я ничего не находила. Приходилось отмахиваться от грустных мыслей, напоминая себе, что скоро в городе будет Пьеро. Он вернется, и тогда я уйду от Франческо и вместе с Маттео, отцом и Дзалуммой попрошу убежища у Медичи.

Но Пьеро не вернулся.

Как жена высокопоставленного «плаксы» я была вынуждена по-прежнему посещать субботние проповеди для женщин, которые устраивал Савонарола. Я появлялась в Сан-Лоренцо вместе с Дзалуммой и усаживалась вблизи высокого алтаря и аналоя, где всегда сидели те, кто был лично знаком с монахом. Я терпеливо выносила проповедь, представляя себе, как пойду к Леонардо и закажу ему красивый памятник для моего Джулиано. Но однажды мое внимание привлек звенящий голос фра Джироламо, который язвительно обратился к притихшей пастве:

— Те, кто до сих пор любит Пьеро де Медичи и его братьев, Джулиано и так называемого кардинала Джованни…

Мы с Дзалуммой продолжали смотреть прямо, не осмеливаясь переглянуться. Боль и гнев ослепили меня. Я слышала слова проповедника, но не видела его лица. «Глупец, — подумала я. — Ты даже не знаешь, что Джулиано мертв…»

— Господь ведает, кто это! Господь заглядывает в их души! Говорю вам, те, кто продолжает любить Медичи, сами такие, как они: богатые идолопоклонники, которые благоговеют перед языческими идеалами красоты, языческим искусством, языческими сокровищами. А тем временем, пока они увешивают себя золотом и драгоценными камнями, бедняки умирают от голода! Это не мои слова — моими устами говорит Всевышний: те, кто молится на таких идолопоклонников, заслуживают узнать прикосновение к шее топора палача. Они ведут себя как безголовые люди, не думая о законе Божьем, не сочувствуя бедным, так что так тому и быть: они лишатся голов!

Я продолжала молчать, но внутри у меня все бушевало, когда я вспомнила строчку из самого последнего письма, обнаруженного в столе у Франческо:

«Более того, наш пророк должен удвоить свой пыл, особенно в речах против Медичи».

Я вскипела. Меня охватила дрожь, и я молилась, чтобы вернулся Пьеро.

За это время я нашла только одно письмо в кабинете Франческо — опять написанное тем же самым корявым почерком.

«Ваши страхи об отлучении от церкви безосновательны. Я и прежде Вам говорил, что главное — верить. Пусть он проповедует без страха! Не сдерживайте его. Вы убедитесь в моей правоте. Папа Александр смягчится».

Прошел год, начался другой. В самый первый день 1496 года Лодовико Сфорца, герцог Миланский, предал Флоренцию.

Одной из драгоценностей, похищенных королем Карлом у Флоренции во время его марша на юг, была крепость Пиза. Ею издавна правила Флоренция, хотя она всегда жаждала обрести свободу. После вторжения французов город перешел в их руки.

Но Лодовико с помощью подкупа уговорил хранителя крепости отдать ключи от нее самим пизанцам, и Пиза сразу освободилась — и от Карла, и от Флоренции.

Лодовико, великий хитрец, сумел сохранить в тайне свою причастность к этому делу. В результате флорентийцы поверили, будто Карл даровал пизанцам самоуправление. Карл, провозглашенный Савонаролой Божьим ставленником, который принесет Флоренции великую славу, вместо этого предал ее.

И люди обвинили во всем Савонаролу. Впервые вместо похвалы они начали выражать недовольство.

Обо всем случившемся нашептал мне однажды Салаи, не в силах скрыть свое воодушевление. Произошло это в семейном приделе, когда я пришла туда молиться. Новость заставила меня улыбнуться. Если это был результат работы Леонардо, тогда я могла с радостью смириться с его отсутствием.

С наступлением весны зарядили бесконечные дожди. Районы города, располагавшиеся в низинах, были затоплены, пострадало много мастерских, в том числе и красилен, что, в свою очередь, снизило прибыль торговцев шелком и шерстью, к которым относились Франческо и мой отец.

Но пока мы не испытывали недостатка в продуктах, особенно если учесть связи Франческо.

В те дни мой муж пребывал в исключительно благостном настроении. Причину я узнала только однажды вечером, за ужином, когда у Франческо особенно развязался язык.

Буря на улице стихла, перейдя в нескончаемый серый моросящий дождь. За неделю такого мрака наш дом превратился в холодный склеп, продуваемый всеми ветрами, и мы трое — отец, Франческо и я — все чаще сидели у самого огня.

Вторую половину дня Франческо провел во Дворце синьории, поэтому был одет в свою лучшую длинную тунику — бордовую, отделанную коричневым соболем по краю рукавов и горловине. Он пришел домой, улыбаясь, и с каждой минутой его настроение все улучшалось. Когда мы расселись за столом и разлили по бокалам вино, Франческо больше не мог сдерживаться.

— Хорошая новость, мессер Антонио! — произнес он, обращаясь к отцу — бледному иссохшему человеку, своему ровеснику, который казался гораздо старше. Глаза Франческо сияли, кончик носа, и щеки все еще были красные, оттого что пришлось ехать домой верхом в такой сырой холодный день. В волосах у него скопились крошечные капельки влаги, которые теперь поблескивали от пламени в камине. — Наверняка вы помните прошлогоднее папское бреве, призывавшее фра Джироламо прекратить проповеди?

— Помню, — отвечал отец без особого энтузиазма. Проповеди Савонаролы продолжались, несмотря на приказ. Некоторые поговаривали, что не за горами его отлучение от церкви.

— Расследовав это дело, его святейшество осознал несправедливость подобного требования. Сегодня в синьорию пришла петиция от Папы, в которой говорится, что фра Джироламо может продолжать проповедовать, если только не будет резко критиковать Рим и особенно его святейшество. — Франческо просиял и, откинув голову, сделал большой глоток вина.

Я слушала, стараясь сохранять вежливое незаинтересованное выражение, а про себя удивлялась, откуда Франческо узнал об этом — от членов синьории или от своего таинственного корреспондента. Я решила той же ночью, если удастся, обыскать его стол.

— Что ж, — сказал отец, — хорошо бы ему больше не гневить Рим. А то, знаете ли, люди уже начинали беспокоиться.

— Подобные беспокойства безосновательны, — заявил Франческо. — А люди слишком быстро забывают все, что сделал для Флоренции фра Джироламо. Если бы не вмешательство монаха, Карл мог бы стереть наш город с лица земли.

Отец едва заметно кивнул и задумчиво уставился в огонь.

— А как насчет слухов, — начала я с притворной наивностью, — будто давным-давно кто-то перехватил письмо от фра Джироламо во Францию, к королю Карлу?

Муж резко обернулся ко мне.

— Где ты могла услышать такое? — Агриппина рассказывала, о чем поговаривают на рынке. Монах будто бы умолял Карла вступить в Италию, чтобы Флоренция поверила его пророчеству.

— Знаю я эти слухи. Но как ты можешь повторять такую очевидную ложь?

— Я упомянула об этом только потому, что тебе известна правда, — сказала я очень спокойно, даже сама удивилась. — А еще я слышала, будто Папа намерен покинуть «Святую лигу».

Папа Александр образовал лигу, которую поддерживали Неаполь, Милан и Римская империя для изгнания Карла из Италии. Савонарола, разумеется, противостоял ей, но Флоренция находилась под огромным давлением Рима, требовавшего ее присоединения.

Это успокоило Франческо.

— Об этом я ничего не знаю, но вполне возможно. Для нас это была бы хорошая новость. — Он помолчал и, сделав очередной глоток вина, бросил на моего отца хитрый взгляд. — Мессер Антонио, я думаю, давно настало время вам порадоваться еще одному внуку. — Он мельком взглянул на меня и тут же заулыбался, глядя в свой бокал. — Я не молод. Мне нужны сыновья, которые могли бы унаследовать семейное дело. Как вы думаете?

Я потупилась, ощутив подступившую к горлу тошноту, и уставилась в собственный бокал. Мне хотелось в нем утопиться.

— У меня только один ребенок, — медленно ответил отец. — И я никогда не считал себя обделенным. Я чрезвычайно горжусь своей дочерью.

— Да, как и все мы, — быстро подхватил Франческо. Его радушное настроение ничто не могло омрачить. — Конечно, я не прав, что не поговорил сначала об этом с моей дорогой женой. — Он допил бокал и велел налить себе еще, после чего резко поменял тему, заговорив о последствиях ненастной погоды.

— Неминуемо подскочат цены, — предсказал отец. — Так и раньше случалось, когда я был мальчишкой. Если дождь не прекратится, нам не дождаться урожая. А тогда, можете быть уверены, начнет свирепствовать голод.

— Ничего такого не случится, — твердо заявил Франческо. — Господь благосклонен к Флоренции. Дождь прекратится.

На отца его уверенность не произвела никакого впечатления.

— А что, если нет? Что, если вообще не будет никакого урожая? Вот если Савонарола заступится за нас перед Богом, тогда, может быть, снова засияет солнце.

Улыбка Франческо чуть померкла, когда он обратил настороженный взгляд на моего отца.

— Так и будет, мессер Антонио. Обещаю вам, так и будет.

— Наводнения приносят чуму, — не унимался отец. — Голод приносит чуму. Я был тому свидетелем…

Я перепугалась, подумав о Маттео. Отец заметил это и, смягчившись, взял меня за руку.

— Я не хотел пугать тебя. Чума не коснется нас, Лиза.

— Конечно, — подхватил Франческо. — Нам здесь не грозят ни наводнения, ни голод. Никто в моем доме никогда не будет голодать.

Отец согласно закивал.

Почти весь ужин мы провели в молчании, если не считать недовольства Франческо по поводу крестьян, которые из-за своего редкостного невежества никак не могут понять суть дела: что герцог Миланский, Лодовико Сфорца, а вовсе не фра Джироламо вручил пизанцам ключи от их крепости. Досадное недоразумение, так как из-за него люди ропщут на того, кто бескорыстно любит их и неустанно молится об их благополучии. Именно из-за этого, настаивал Франческо, растет число «беснующихся», которые совсем скоро могут стать официальной политической партией, противостоящей Савонароле и «плаксам».

Потом Франческо не очень тонко намекнул, что мы с ним устали и отправимся на покой пораньше. Отец, который обычно задерживался, чтобы поиграть с внуком, понял намек и ушел.

Я тоже извинилась, собираясь уйти к себе, тогда Франческо поднялся и многозначительно на меня посмотрел.

— Поднимайся в спальню, — сказал он не без нежности, — и вели Дзалумме помочь тебе раздеться. Я скоро приду.

Я подчинилась с отвращением, близким к тошноте. Когда Дзалумма расшнуровала на мне платье, мы уставились друг на друга с тем же страхом, какой испытывали в мою брачную ночь.

— Если он ударит вас…— мрачно пробормотала Дзалумма.

Я покачала головой, заставив ее замолчать. Если он ударит меня, то ни я, ни она ничего не сможем поделать. Под моим взглядом она убрала платье в шкаф. Я терпеливо выдержала, пока она расчесывала мне волосы и заплетала косы. Наконец я отослала ее. Набросив сорочку, я присела на кровать и попросила прощения у Джулиано. «Франческо обладает лишь моим телом, — сказала я ему. — Он никогда не завладеет моей душой с ее любовью к тебе».

Я прождала, сидя на кровати, мучительных полчаса. Когда открылась дверь, я подняла глаза и увидела Франческо: его покрасневшие глаза горели недобрым блеском, и он слегка пошатывался. В руке он держал бокал с вином.

— Возлюбленная жена, — пробормотал он, — как ты отнесешься к моему желанию завести еще одного сына?

Я не смотрела ему в глаза, надеясь, что он сочтет это за скромность.

— Ты мой муж. Я не могу противиться твоим желаниям.

Он подошел к кровати и тяжело плюхнулся рядом, а когда отставлял на столик бокал с вином, то оно пролилось через край, и по комнате распространился винный запах.

— Неужели у тебя самой нет желания? Наверняка тебе тоже хочется еще детей. Какой матери не хочется?

Я не могла смотреть на него.

— Конечно хочется.

Он взял меня за руку, она обмякла в его пальцах.

— Я не дурак, Лиза, — сказал он.

От его слов у меня волосы зашевелились на затылке. Неужели он все знал? Неужели понял, что я обыскиваю его кабинет? А может быть, Клаудио что-то заметил?

Но Франческо продолжил:

— Я знаю, что ты меня не любишь, хотя всегда надеялся, что со временем научишься любить. Ты очень красивая женщина и к тому же умная. Я горжусь тем, что зову тебя своей женой. Я надеялся, что ты отблагодаришь меня за доброту, подарив мне много наследников.

— Конечно, — повторила я.

Он поднялся и по-деловому, холодно, с легкой угрозой велел:

— Тогда ложись. — Я подчинилась.

В том, что затем последовало, не было ни ласки, ни любви, ни человеческого тепла. Он даже не разделся, лишь приспустил рейтузы. Неспешно, но без нежности задрал мне сорочку и лег сверху. Но он был не готов, а близость ко мне окончательно остудила весь его пыл, и он потерял мужскую силу. Он полежал неподвижно секунду, тяжело дыша, затем уперся ладонями в матрас и приподнял торс.

Я думала, все кончено, и сразу пошевелилась, надеясь, что он объявит о своем поражении и уйдет.

— Лежи, я сказал! — Он занес руку, словно собирался ударить. Я поморщилась и отвернулась.

Это ему понравилось. Он вновь воспылал и, закрыв глаза, начал шептать самому себе:

— Шлюха. Бесстыжая стерва!..

В голове у меня не было никаких мыслей. Я лишь слушала, как затылок стучит о деревянное изголовье.

Это продолжалось долго и болезненно; ему приходилось трудно, но он подстегивал себя грязными словами, пока, наконец, не достиг своей цели.

Когда все было кончено, он оттолкнул меня, быстро привел себя в порядок и молча ушел, прикрыв за собою дверь.

Я позвала Дзалумму. Хорошая жена осталась бы лежать спокойно в постели, чтобы наверняка забеременеть, но я сразу поднялась, а когда пришла Дзалумма, то сказала дрожащим голосом:

— Не желаю вынашивать его ребенка. Поняла? Не желаю!

Дзалумма поняла. На следующее утро она принесла мне травяной настой и рассказала, как его принимать.

LXI

Опасение отца оказалось пророческим: дожди так и не прекратились. В середине месяца река Арно разлилась, смыв все посевы. В начале июня вышла из берегов Рифреди, уничтожив те немногие посевы, что сохранились после первого наводнения.

К тому времени, когда наступили безоблачные летние дни, в городе вовсю свирепствовала лихорадка. Беспокоясь за Маттео, я больше не пускала к нему в детскую гостей и не позволяла выносить его из дома. Он только-только начал делать свои первые неуклюжие шажки; чем больше я любовалась его личиком, тем больше находила в нем отцовских черт.

Я и сама выходила из дома редко. Как только лихорадка распространилась по всему городу, я запретила Дзалумме сопровождать Агриппину на рынок. В церкви Пресвятой Аннунциаты я теперь появлялась весьма нерегулярно — не было особого повода, так как за все прошедшие недели в столе Франческо не появилось ни одного нового письма.

Но, желая сойти за примерную жену и не вызвать подозрений, я не перестала посещать по субботам проповеди Савонаролы для женщин. Он по-прежнему продолжал злобные выпады против всех Медичи и их сторонников, но теперь у него появилась еще одна навязчивая идея: он обрушивал свой гнев против Александра, открыто жившего в Ватикане со своей молодой любовницей, Джулией Фарнезе, и любившего приглашать на свои вечера проституток.

— Ты, глава церкви! — буйствовал Савонарола. — Каждую ночь ты идешь к своей наложнице, каждое утро принимаешь причастие. Ты вызвал гнев Всевышнего. Вы, развратники, вы, мерзкие сводники, вы наводнили церкви шлюхами!

А когда кардиналы выразили недовольство, что, мол, нельзя так говорить о Папе, он объявил:

— Это не я угрожаю Риму, а сам Господь! Пусть Рим творит что угодно, ему никогда не погасить праведного пламени!

Через несколько дней, когда муж отправился навестить своих собственных наложниц, а слуги разошлись спать, я прокралась в кабинет Франческо.

Письмо, спрятанное в столе, произвело на меня удручающее впечатление.

«Я уже говорил, пусть и дальше ругает Медичи. Но я не имел в виду, чтобы он набрасывался на Александра — как раз наоборот! Он сводит на нет все, что я с таким трудом делаю здесь. Растолкуйте хорошенько всем, кто имеет отношение к нашему делу: если они сейчас же не прекратят эту глупость, то жестоко поплатятся!

Тем временем народ, доведенный голодом до отчаяния, может взбунтоваться. Нужно его сплотить. Пусть думает не о своей утробе, а о небесах и фра Джироламо».

Я повторила про себя каждое слово, буквально впечатала его в память, чтобы, когда придет время, воспроизвести.

Утром я оставила на столике книжку, чтобы увидела Изабелла. А на следующий день, когда колокола прозвонили полдень, отправилась в церковь Пресвятой Аннунциаты.

Салаи больше не пытался прибегнуть к каким-то ухищрениям. Братья сервиты все ушли молиться, а затем им предстояло собраться в трапезной, так что путь был свободен. Мы вышли из придела в узкий коридор, потом поднялись по винтовой каменной лестнице. Там мы оказались перед пустой деревянной стеной; Салаи зашел в угол и заворковал как голубь — по этому сигналу открылась панель, спрятанная в стене. Мы шагнули внутрь.

Панель за нами закрыл молодой художник в длинной тунике, какие носили все, занимающиеся этим ремеслом. Мы прошли по коридору, который привел нас в три комнаты: келью монаха с лежанкой, комнату побольше, где двое молодых людей в длинных фартуках, с потеками свежей штукатурки на щеках и руках готовили фреску, и, наконец, комнату, где я встречалась с Леонардо.

Мой портрет по-прежнему стоял на мольберте. Салаи объяснил, что Леонардо в спешке забыл взять его с собой. Я внимательно рассмотрела изображение: если не считать обводки и теней, кожа была абсолютно белой, как гипс на доске. Я выглядела наполовину материализовавшимся призраком.

Я улыбнулась портрету.

И улыбнулась еще раз, глядя на Салаи, когда передавала ему содержание письма. Он записывал слова медленно, старательно, несколько раз останавливался, чтобы переспросить.

Церковь я покинула с легким сердцем. Мне казалось, усилия Леонардо приносят свои плоды. Теперь Папа точно заставит замолчать Савонаролу. Враги Медичи лишь попусту размахивают руками, так что я снова смогу поприветствовать Пьеро — это лишь вопрос времени.

Я улыбалась, не понимая, что в этом письме на самом деле заключалась угроза всему для меня дорогому.

Осенью пришла чума. Савонарола продолжал читать проповеди, но Франческо позволил мне не покидать дома. Новые письма для него из Рима не приходили, так что мне не пришлось отпрашиваться на молитву. Я была лишена поездок в церковь Пресвятой Аннунциаты, а с ухудшением погоды уже не могла ни сидеть на балконе, ни гулять в саду. Я нервничала.

Потеря весенних всходов опустошила Тоскану. Фермеры и крестьяне покинули голые поля и бросились в города в поисках еды. Улицы наводнили нищие и попрошайки с протянутой рукой. Они спали на ступенях церквей, под козырьками лавок; однажды утром Франческо отправился в свой магазинчик и нашел мать с двумя детьми, прислонившимися к двери, все трое были мертвы. Ночи становились холоднее, и некоторые замерзали до смерти, но большинство умирало от голода и чумы. Каждое утро приносило столько новых трупов, что было невозможно убрать их вовремя. Над Флоренцией нависло зловонное облако.

Несмотря на богатство и связи Франческо, нам тоже пришлось испытать лишения. Сначала у Агриппины закончился хлеб, потом мука, и вскоре мы уже хлебали бульон без привычной лапши; охотники приносили нам дичь, и мы поедали ее в таких количествах, что вскоре уже смотреть на нее не могли.

К зиме даже нас, богачей, охватило отчаяние.

Прошло Рождество, наступил Новый год, а с ним — время карнавала. Когда-то это был чудесный праздник, с парадами, приемами, пиршеством, но под бдительным оком Савонаролы новая синьория запретила законом все эти проявления язычества.

Наконец стало известно, что синьория решила распродать людям по приемлемой цене правительственные запасы зерна. Это должно было произойти на площади дель Грано утром во вторник, шестого февраля, в последний день карнавала. Потом начинался пост.

За несколько дней до этого наша кухарка Агриппина потеряла племянника, умершего от чумы. Боясь принести в дом мор, на похороны она не пошла, но заявила при этом, что утешится, только если ей будет позволено пойти в собор, зажечь свечу и помолиться там за упокой души мальчика.

Это была ее обязанность — покупать для нас зерно и хлеб, поэтому никто не стал возражать. Ей разрешили отправиться в собор и помолиться, а после пройти совсем немного до площади дель Грано и сделать там покупки.

А я, не находившая себе места, отыскала для Франческо аргумент, чтобы он позволил мне сопровождать Агриппину. Во-первых, до собора рукой подать, во-вторых, там будет мало людей, а мне не терпелось помолиться. К моей великой радости, муж не стал возражать.

И вот в назначенный вторник я села в карету вместе с Агриппиной и Дзалуммой. Клаудио повез нас на восток, держа путь на оранжевый кирпичный купол.

Небо было чистое и пронзительно-голубое. В воздухе не чувствовалось ни малейшего колебания; если посидеть тихо, поймав лучик солнечного света, то удавалось ощутить его слабое тепло, но в тени сразу становилось холодно. Я глазела из окна на лавки, дома, церкви, людей, неспешно передвигавшихся по улицам. До того как Савонарола завладел сердцем Флоренции, карнавал был чудесным временем; ребенком я ездила по улицам и, раскрыв рот, любовалась фасадами зданий — прежде серые и пустые, они преображались, увешанные красно-белыми знаменами, портьерами, отливавшими золотом, гирляндами ярких бумажных цветов. На улицах танцевали мужчины и женщины в рисованных масках, украшенных золотом и бриллиантами; для забавы горожан устраивались парады, в которых участвовали львы и верблюды из зверинцев Медичи.

А теперь из-за ненависти пророка улицы были тихими и скучными. Дзалумма и кухарка молчали. Агриппина, женщина крестьянского происхождения, не имела привычки беседовать с теми, кого считала выше себя. Она была маленькая, приземистая, широколицая и ширококостная, с щербатым ртом и седыми волосами. Один ее карий глаз был мутный и слепой, зато здоровым глазом она, не отрываясь, смотрела в окно, как и я, с жадностью ловя все новое.

Мы договорились, что разумнее сначала купить еды, пока запасы не истощились, а потом уже помолиться. Поэтому проехали мимо собора и направились на юг, держа курс на огромные зубчатые бойницы Дворца синьории. Площадь дель Грано, скромная по размерам, прилегала к дворцу с восточной стороны, а вдоль задней стены выстроились объемные лари с пшеницей и кукурузой, огороженные прочным деревянным забором; перед забором стояли самодельные прилавки с весами. Перед прилавками я увидела низенькие ворота, пока закрытые.

Клаудио остановил карету, даже не въехав на площадь: мы не смогли бы двинуться дальше. Я предполагала, что увижу толпу, но действительность превзошла все ожидания: на площади собралось столько людей, что не было видно даже пятнышка земли. Сотни крестьян с непокрытыми головами, немытыми лицами и черными руками, в обносках, просили, кто, как мог, милостыню, хоть горсть зерна. Рядом с ними жались знатные дамы в мехах и бархате — они не доверили своим рабам принести домой еду — и мрачные слуги, прокладывавшие локтями путь в толпе вместе со столь же решительно настроенными бедняками.

Я высунула голову из кареты, и мне удалось разглядеть со своей высоты за прилавками нескольких мужчин, которые, собравшись кружком, голова к голове, что-то обсуждали. Они почуяли растущую тревогу, как и наши лошади, начавшие нервно перебирать копытами. Никто из нас не ожидал, что люди соберутся так рано.

Клаудио слез с места возницы и положил руки на дверцу кареты, но не открыл ее. Вид у него был хмурый.

— Наверное, за зерном пойду я, — сказал он. — Агриппина — коротышка, ей ни за что не удастся подобраться к воротам.

Кухарка фыркнула и презрительно сверкнула на него здоровым глазом.

— Я сорок лет кормлю эту семью. Никакой толпе меня не остановить.

Клаудио выжидательно смотрел на меня.

— Пойдете оба, — решила я. Так больше шансов хоть что-то добыть. Мы с Дзалуммой подождем в карете.

Клаудио коротко кивнул и открыл дверцу для Агриппины, которая с трудом вылезла из кареты; в два раза ниже своего провожатого, она шла рядом с ним, а он держал одну руку на рукояти длинного кинжала.

Я долго смотрела им вслед, пока они не затерялись в толпе, но вдруг в окошке возникло чье-то лицо, перепугавшее меня.

Женщина, подскочившая к карете, была молода, не старше меня, со спутанными волосами, дикими глазами навыкате и впалыми щеками с бороздками сажи. К ее груди был привязан шарфом молчаливый младенец.

— Сжальтесь, мадонна, — сказала она с сильным деревенским акцентом. — Сжальтесь ради Христа! Подайте монетку, крошку еды для моего малыша!..

Дзалумма посуровела и потянулась рукой к своему лифу.

— Прочь! Отойди от кареты!

Из покрасневших глаз и носа нищенки сочилась влага от холода.

— Мадонна, вас сюда послал Господь! Ради Христа…

Если бы не ее младенец, я, наверное, повела бы себя осторожнее. Но, расчувствовавшись, пошарила в кошельке, висевшем на поясе, и вынула один сольди. Хотела сунуть монету в грязную руку, но вспомнила о Маттео и чуме и вместо этого швырнула ее в воздух. Женщина попыталась поймать монету онемевшими, неловкими пальцами, но не смогла и нырнула вниз, чтобы поднять ее с земли. Однако нищенка была не одна. Все это видел крестьянин, стоявший рядом, и тоже кинулся ловить монету, рухнув сверху на нищенку, тут подоспели и другие, началась свалка, а нищенка пронзительно заголосила.

— Убирайтесь! — кричала Дзалумма. — Оставьте нас в покое!

Но толпа вокруг нас росла, подходили мужчины, молодые парни. Один начал колотить нищенку, она сначала визжала, а потом повалилась ничком на землю, пугающе замолчав.

— Она подняла только одну монету, а там есть еще! — раздалось в толпе.

Наши лошади заржали и потянули вперед, карета дернулась и покатилась.

— Смерть богатеям! — закричал какой-то мужчина. — Они отбирают у нас еду, не оставляя ни крошки!

В окно заглядывали грязные лица, к нам потянулось сразу несколько рук, пытаясь ударить, ущипнуть. Кому-то удалось открыть дверцу кареты.

Дзалумма, сидевшая рядом, вынула из лифа тонкий кинжал с обоюдоострым лезвием и рубанула им по воздуху, особо не прицеливаясь, но, видно, задела чью-то руку, потому что кто-то завизжал и выругался.

Тут с площади донеслись оглушительные крики, затрещали, раскалываясь в щепки, деревянные ворота, а затем последовал такой грохот, словно земля вздыбилась. Нищие, облепившие нашу карету, разом повернули туда головы и через секунду бросились бежать на шум, оставив нас одних.

Я припала к открытой дверце, уставившись вдаль.

Оказалось, что толпа снесла запертые ворота и хлынула мимо прилавков; на моих глазах они смели забор, ограждавший лари с зерном. Двое мужчин — один из них совсем еще юный — сорвали крышки с ларей и принялись разбрасывать пригоршни зерна прямо в отчаявшуюся толпу.

Поток изголодавшихся людей, слившихся в безликую массу, хлынул вперед; в небо поднялся лес рук, хватавших дождь из спасительных зерен. Среди всего этого безумия раздавались крики, когда быстрые и ловкие давили медлительных и слабых.

Пока хохочущие мужчины на возвышении швыряли зерно в измученные лица, я услышала ритмичный зов, сначала тихий, затем все более громкий, он распространялся по обезумевшей толпе быстро, как огонь:

— Palle! Palle! Palle!

Я что было сил вцепилась в руку Дзалуммы и громко всхлипнула, но не пролила ни одной слезинки.

В тот день в давке за зерном погибли десятки людей — кого затоптали, кого задавили лошадьми. Всех солдат и патрульных собрали, чтобы подавить волнения и отправить людей по домам — если у них, конечно, были дома. Агриппина тоже пострадала: ей оттоптали ноги; Клаудио пришлось на руках нести ее к карете. Поразительно, что ему удалось при этом каким-то чудом собрать в мешочек немного ворованного зерна. Я думала, Франческо прикажет ему вернуть зерно — оно ведь было украдено, — но муж ничего не сказал.

Повсюду обсуждали новость, что в толпе прозвучал клич сторонников Медичи, даже наша прислуга об этом говорила, но когда в тот же день Франческо вернулся домой из лавки, лицо у него было каменное и держался он непривычно молчаливо. Узнав о том, что пострадала Агриппина, он сразу пошел ее навестить, пробормотал несколько слов сочувствия и послал за своим личным лекарем.

Но я никогда прежде не видела его в таком отвратительном настроении. Когда Елена робко осмелилась спросить, не слышал ли он о крике «Palle!», он чуть не набросился на нее, завопив:

— Еще раз произнесешь это слово в моем доме — и мигом окажешься на улице!

В тот вечер отец не пришел на ужин, и Франческо предпочел пропустить трапезу и вместо нее отправился на встречу с членами синьории, как он заявил.

Мы с Дзалуммой почти не разговаривали, но, когда улеглись спать — она на своей лежанке, а я на кровати, — я тихо сказала в темноте:

— У тебя есть нож. Я бы тоже хотела такой.

— Я тебе подарю свой, — ответила рабыня. Утром она выполнила обещание.

На следующий день была Пепельная среда[22]. В полдень Франческо и мы с отцом отправились в Сан-Лоренцо послушать фра Джироламо, читавшего проповедь, доступную для всех.

Я смотрела на пророка за кафедрой, на его изможденное неприятное лицо с орлиным носом и спрашивала себя, понимает ли он, что его вдохновение вовсе не божественного происхождения.

Он ничего не сказал о Папе Александре, поговорил лишь «о тех порочных прелатах, которые хнычут о Боге, а сами украшают себя мехами и драгоценностями». И горячо порицал женщин, расхаживающих повсюду в «нескромных» платьях, сшитых из таких изысканных тканей, что, продав хотя бы одно, можно было бы прокормить нескольких голодающих, которые в эту самую секунду умирают на улицах Флоренции.

Я искоса посмотрела на мужа. Франческо внимательно слушал, хмурил сочувственно лоб, и глаза его смотрели с деланной невинностью.

На закате Дзалумма переодела меня в линялое серое платье с простым головным убором. Никаких украшений я не надела. Уже много месяцев я вообще не надевала драгоценностей, опасаясь «херувимов» Савонаролы: это были мальчишки лет десяти-двенадцати, иногда чуть меньше, они рядились в белые одежды и патрулировали улицы Флоренции — не появится ли где женщина, нарушившая запрет носить нескромные одежды. Любой лиф, отдаленно намекавший на наличие груди, любая искорка золота или драгоценного камня считались преступлением. Ожерелья, серьги, броши — все тут же отбиралось для бедных. Предыдущие несколько месяцев неумолимые «херувимчики» обходили дом за домом во всем городе, хватая картины, скульптуры, предметы старины — все, что могло бы послужить в эту Пепельную среду уроком для людей, погрязших в нарочитой роскоши.

Но наш дом они обошли стороной.

Я была одета, полностью готова к выходу и ждала, когда меня позовет Франческо. Потом спустилась по лестнице, муж внимательно осмотрел мое скучное платье, по-простому заплетенные косы, скромную черную накидку на голове и только и сказал:

— Хорошо.

Потом он вручил мне небольшую картину, размером с мою руку по локоть.

— Я бы хотел, чтобы ты отдала это сегодня.

Я взглянула на картину, которую видела и раньше, на стене в коридоре возле детской. Это был портрет первой жены Франческо, Наннины, выполненный на деревянной панели. Художник изобразил ее в костюме Афины, в профиль, из-под маленького серебряного шлема выбивались длинные, тщательно закрученные черные локоны. Стиль у художника отличался грубоватостью, ему не хватало глубины. Кожа женщины казалась неестественно белой, глаза смотрели безжизненно, поза передавала чопорность, а вовсе не достоинство.

У нас имелось много картин языческой тематики — например, та, что висела в кабинете Франческо, изображала обнаженную Венеру — тем не менее, он выбрал этот вполне безобидный портрет, наверное, для того, чтобы продемонстрировать обществу, что это самый греховный предмет, который нашелся в доме. Предварительно Франческо вынул портрет из чеканной серебряной рамы.

Я, не говоря ни слова, взяла картину, и мы молча поехали на площадь Синьории. Франческо все еще пребывал не в духе.

Из-за облаков, затянувших все небо, ночь была беззвездной и безлунной, но, приближаясь к заполненной площади, я разглядела свечение. Когда наша карета выкатила прямо перед Дворцом синьории, я повсюду увидела факелы: они освещали высокую платформу, где сидел пророк со своей армией ряженных в белое ребятишек; они озаряли с двух сторон въезд на площадь; они светили в руках зрителей и окружали со всех четырех сторон огромный Костер тщеславия. Все окна дворца, все окна верхних этажей окружающих домов были озарены свечами, выставленными на подоконники людьми, которые глазели оттуда на зрелище.

Мы с Франческо вылезли из кареты и присоединились к тем, кто стоял перед костром. Муж занимал важный пост в правительстве, поэтому, когда его узнали, перед ним тут же расчистилась дорога и мы оказались в первом ряду. Костер представлял собой массивное деревянное сооружение — размером с двухэтажную лавку или скромный купеческий дом, — состоящее из восьми ярусов, сколоченных друг с другом по принципу лестницы, так что ребятишки могли легко взобраться по ней на самую верхушку. На последнем ярусе находилось набитое соломой чучело толстого короля карнавала с раскрашенной холщовой головой. Раньше на празднествах лицом он напоминал благосклонного монарха, теперь же это был мрачный демон с налитыми кровью глазами и торчащими изо рта клыками.

На некрашеных деревянных ступенях были свалены сокровища, собранные за последние месяцы маленькими «херувимами»: золотые ожерелья, горы жемчуга, ворохи вышитого бархата, атласа и шелковых шарфов, золоченые ручные зеркальца, серебряные расчески и щетки, плетеные золотые сеточки для волос, отделанные бахромой гобелены, персидские ковры, вазы и керамика, скульптуры и картины. Статуи Зевса, Марса, Аполлона, Эроса, Афины, Геры, Артемиды, Венеры и Геракла, символа Флоренции. И множество картин на деревянных досках, холсте, камне, этюды на бумаге, выполненные серебряным карандашом, красным мелком, обычным карандашом и чернилами. Все эти крамольные вещи были собраны по одному принципу: языческая тематика и обнаженная натура. Меня охватило то чувство, которое я впервые испытала, войдя в кабинет Лоренцо: благоговейный трепет перед таким богатством и красотой.

Зазвучали фанфары, заиграли лютни. Франческо подтолкнул меня локтем, кивнув на картину, которую я продолжала держать в руках.

Я подошла к костру вместе с остальными знатными гражданами, стремящимися публично продемонстрировать свое благочестие. Все ярусы оказались забиты предметами искусства; доски, из которых они были сколочены, пропитали скипидаром; я отвернулась от удушающих паров и пристроила портрет Наннины бочком между парой высоких тяжелых подсвечников из бронзы, отлитых в виде обнаженных женщин с простертыми вверх руками.

Повернувшись от незажженного костра, я кого-то задела и, подняв взгляд, увидела грозного старика во всем черном до самой шеи. Узнав его, я остановилась. Он разменял шестой десяток; бледное раздувшееся лицо, глаза с покрасневшими веками, висящий двойной подбородок.

«Сандро», — прозвучал у меня в голове голос Леонардо, и я сразу представила себе этого человека на несколько лет моложе, когда он подносил ко рту ножку жареной перепелки, при этом усмехаясь и шутя: «Увы, милая пичуга…»

Сейчас Сандро не улыбался, в его измученных глазах я увидела при свете мигающих факелов безграничную скорбь.

Он смотрел на меня и не узнавал, все его внимание поглотила картина, которую он судорожно сжимал в руках. Там была изображена женщина, стройная, длинноногая, с жемчужно-белой кожей. Она была обнажена, если не считать того, что одну ее грудь прикрывала прядь янтарных волос. Правую руку женщина воздела к недорисованному небу.

Художник в последний раз с горечью и нежностью взглянул на картину, а затем в приступе решимости отбросил ее, зашвырнув на ближайший ярус, прямо поверх урны, где она покачалась, грозя соскользнуть.

Я посмотрела, как Сандро скрылся в толпе, и вернулась к мужу.

Под звон колокола на башне дворца четверо предводителей детского войска спустились с платформы и взяли в руки горевшие факелы. Пучки соломы и щепы были заранее разложены с четырех сторон лестницы: два в центре и два по краям.

Затрубили трубы, запели лютни, зазвенели металлические тарелки, и толпа стихла, когда одетые в белое мальчишки собрались возле пророка и дружно запели своими прелестными высокими голосами церковный гимн.

Солома занялась быстро, в небо взвились черные клубы дыма. Деревянные доски разгорались медленнее, источая острый запах смолы; сокровища начали тлеть, выпуская тонкие струйки черного дыма.

Целых два часа я стояла рядом с Франческо и смотрела, как горит костер; на моих глазах жемчужная богиня Боттичелли почернела и растаяла. Вначале я притоптывала, чтобы согреться, но когда верхние ярусы обуглились и рухнули, пламя с гулом метнулось вверх. Я перестала кутаться в накидку, щеки у меня так разгорелись, что я начала прижимать к ним ладони, пытаясь их остудить.

В конце концов, жар от костра вынудил нас отодвинуться. Франческо дотронулся до моего локтя, но я какую-то секунду еще стояла на месте, словно вросла в землю. Я продолжала смотреть на гудящее пламя красно-оранжевого цвета на фоне розовеющего неба. Бесценные сокровища уже почернели и обуглились.

Я покрылась испариной, когда мы вернулись к нашей карете. Пока мы ехали домой, поднялся ветер, разнося по воздуху красные искорки пепла, которые летели, словно светлячки, и оседали на фасадах домов.

— Сегодня ночью наверняка будут пожары, — заметил Франческо.

Я ничего не ответила. Сидела, отвернувшись к окну, и смотрела, как оседает пепел, светлый и тихий, как снег.

LXII

«Пьеро намерен напасть на город. Ходят слухи, что он планирует приблизиться с севера. Самое вероятное, что он снова двинет свои силы из Сиены. Будьте готовы. Впрочем, чересчур тревожиться не стоит, у него лишь люди Орсини и отряд наемников, в общей сложности тринадцать сотен человек или около того. Этого мало.

Когда он потерпит поражение, воспользуйтесь возможностью, чтобы выбрать новый совет. «Беснующиеся» в последнее время слишком расшумелись, как и Бернардо делъ Неро со своими «серыми». Совет должен усмирить их».

В потайной монастырской студии я пересказала письмо наизусть. Салаи записывал под мою диктовку — коряво, с тягучей медлительностью, несколько раз переспрашивая. Но когда я попыталась отобрать у него ручку, он не позволил.

— Нет, монна! Ваш почерк могут узнать. — Когда, наконец, он закончил и поднялся, чтобы проводить меня, я спросила у него:

— Как ты думаешь… у Пьеро есть шансы на успех? Сумеет он снова завоевать Флоренцию?

Салаи скривился и с насмешливым видом провел пятерней по своим коротким черным кудрям.

— Мне наплевать на политику, а в военных делах я вообще не разбираюсь. Но одно знаю твердо: если кто-то захочет свергнуть этого сумасшедшего проповедника с его малолетней командой поджигателей, то я первый возьмусь за оружие и присоединюсь к нему.

— Умеешь обращаться с ножом? — спросила я, и он ухмыльнулся в ответ.

— Да я родился с ножом в руке.

Довольно неловко, стараясь не порезаться, я вынула из ножен, засунутых в лиф, кинжал Дзалуммы с обоюдоострыми краями.

Салаи скорчил гримаску.

— Как по-девчоночьи. Если вы для начала не изрежете себя на кусочки, то ваш противник успеет живот надорвать от смеха, пока вы будете извлекать на свет Божий свое оружие.

— Не смейся надо мной. Лучше покажи, как этим пользоваться.

— Леонардо бы этого не одобрил. — Он дразнил меня, потому что глаза его улыбались. — Мне ни разу не удалось уговорить его хотя бы подержать нож в руках. В таких вопросах он хуже, чем женщина.

— Но Леонардо здесь нет.

— Отличный аргумент. — Салаи рассмеялся. — Во-первых, не носите нож за лифом. Ненадежное хранилище, к тому же вы теряете время, пока достаете его оттуда. Нож носят за поясом, возле талии.

— Но я не всегда ношу пояс.

— А теперь будете носить, если хотите иметь при себе оружие. Красивый широкий пояс — разве это не модно? Просто засуньте ножик под него. Но, прошу вас, не держите нож так, словно это столовый прибор.

Я заморгала, глядя на оружие в своей руке.

— Позвольте, я покажу, — сказал он и, зайдя сзади, взял мою руку в свою.

Я держала нож крепко, напряженно; он потряс мне запястье несколько раз, пока моя хватка немного не ослабла.

— А теперь, — продолжил Салаи, — вы держите нож лезвием вниз. Нужно сделать прямо противоположное: перехватить рукоятку так, чтобы кончик лезвия был направлен вверх. Но совсем немного. Вот так.

Он повернул мою руку и направил лезвие вверх, я чувствовала ухом его теплое дыхание. От него пахло вином и льняным маслом. Я оглянулась на юношу и впервые поняла, что, несмотря на незрелость, на самом деле передо мной молодой мужчина, мой сверстник, к тому же красивый, с сильным, крепким телом. Он перехватил мой взгляд и игриво заулыбался. Я вспыхнула, смутившись оттого, что между нами пробежала искра, и отвела взгляд. Зато теперь я поняла, как Изабелла попалась на крючок.

— Вот так правильно, — тихо сказал он. — Хорошо, что он заточен с двух сторон, — избежите лишних хлопот. А теперь покажите мне, как будете нападать. Вперед, убейте кого-нибудь.

Я сделала шаг вперед и ткнула ножом перед собой. Салаи захихикал.

— Все это хорошо и правильно, но лишь в том случае, если ваш противник будет стоять совершенно неподвижно, а вы захотите только поцарапать его и позволить ему бежать. Смотрите.

Он встал рядом и в мгновение ока извлек из глубин своей одежды длинный тонкий нож. Не успела я удивиться, как он шагнул вперед и ткнул ножом довольно низко перед собой, а потом дикарским жестом рванул его вверх.

— Понятно? — Он повернулся ко мне с поднятым ножом. — Колите низко, прямо в кишки, в самое уязвимое место. Это довольно легко даже для слабой девушки. Угодить в сердце или легкие — гораздо труднее, там слишком много костей и требуется большая сила. Поэтому цельтесь в кишки, в самом низу, почти у паха, а затем, чтобы довести дело до конца и убедиться, что противник больше не доставит вам неприятностей, изо всей силы рваните нож вверх, пока он не упрется в ребра. Так пострадают все основные органы. Это все, что вам нужно, чтобы убить человека. Он истечет кровью так же быстро, как если бы вы перерезали ему глотку. — Салаи улыбнулся и спрятал свой нож. — А теперь попробуйте вы.

Не успел он договорить, как я сделала выпад вперед, он даже вздрогнул от неожиданности. Нож я держала правильно, лезвием вверх. Я запомнила, что наносить удар следует низко, а затем резко рвануть лезвие вверх, не зная жалости.

Пораженный Салаи одобрительно защелкал языком.

— И это благородная женщина из добропорядочного семейства? Вы быстро обучаетесь, монна Лиза. Можно подумать, вы росли на улице.

Тем же вечером после ужина я вышла на балкон. В руках я держала оружие, направив острие чуть вверх. Я начала практиковаться: делала выпад на одной ноге, одновременно нанося удар ножом, потом резко дергала его вверх, слушая, как лезвие со свистом разрезает воздух.

Снова и снова я делала выпад. И пропарывала чье-то брюхо ножом, ранила, убивала. Раз за разом я выпускала кишки из Пацци и того, третьего убийцы.

Пьеро так и не появился. Две недели спустя после того, как я сообщила Салаи содержание письма, Дзалумма явилась в мои покои со скорбным лицом. Новость быстро распространялась по всему городу. Пьеро со своими людьми выступил из Сиены и продвинулся на юг до Сан-Гаджо. Но во время похода разверзлись небеса, и начавшийся ливень вынудил армию искать убежище, чтобы переждать бурю, — в результате они потеряли преимущество наступления под покровом ночи. А тем временем флорентийские войска, размещенные в Пизе, успели узнать о приближении противника. Пьеро был вынужден отступить, иначе превосходящие по численности войска разбили бы его наголову.

Разумеется, последователи Савонаролы заявили, что в этом чувствуется рука Божья. Остальные из нас совсем приуныли и боялись разговаривать.

А я терзалась горечью. Горечью, потому как понимала, что нам никогда не узнать всей правды о случившемся, и все благодаря моему мужу и семейству Пацци. Днем я держала на руках ребенка, а ночью не выпускала из рук кинжала.

Вторжение Медичи сорвалось, поэтому я ожидала, что Франческо будет в добром расположении духа, более того, я боялась злорадства с его стороны. Но на следующий вечер, за ужином, он был явно чем-то озабочен и вообще ни словом не обмолвился о неудавшейся попытке Пьеро подойти к городу.

— Я слышал, — произнес мой отец, ничем не выдавая своих чувств, — что вновь избранная синьория состоит из одних «беснующихся». Должно быть, фра Джироламо бесконечно огорчен.

Франческо не поднял на него глаз, но пробормотал:

— Вы лучше осведомлены, чем я. — Затем он стряхнул с себя молчаливость и заговорил чуть громче: — Это все равно. Синьория вечно дает крен то в ту, то в другую сторону. Два месяца потерпим «беснующихся», а потом, кто знает, следующие избранники могут оказаться сплошь одними «плаксами». Как бы там ни было, синьория не сможет породить слишком большие беды. Недавно нам удалось создать Коллегию восьми благодаря последним событиям.

Я уставилась себе в тарелку. Я поняла, что он имел в виду Пьеро. Вероятно, он не произнес вслух имени моего деверя, боясь меня оскорбить.

— Восьми, говорите? — как ни в чем не бывало, поинтересовался отец.

— Да, восемь человек избраны, чтобы поддерживать в городе порядок и не допустить новых угроз. Особенно внимательно они станут приглядывать за Бернардо дель Неро и его партией «серых». И примут самые строгие меры, чтобы прекратить всяческую шпионскую деятельность. Любое письмо во Флоренцию или из Флоренции будет перехвачено и прочитано. Мы перекроем все доступные пути сторонникам Медичи.

Я занялась лежащим передо мной куском жареной зайчатины. Зерно по-прежнему стоило дорого, и Агриппина, оставшаяся на всю жизнь хромой после того ужасного дня на площади дель Грано, почти полностью полагалась только на местных охотников, которые помогали пополнять наши припасы. Я отделила мясо от костей, но не съела ни крошки.

— А что по этому поводу говорит фра Джироламо? — поинтересовался отец.

Меня удивил его вопрос. Он ежедневно посещал проповеди монаха, иногда задерживался в церкви, чтобы переговорить с ним. Ему ли этого не знать.

Франческо ответил очень сдержанно:

— Вообще-то это было его предложение.

Ужин мы закончили в молчании. На лице Франческо ни разу не появилась его обычная вежливая улыбка.

Той же ночью я, оставив Дзалумму, отправилась в кабинет Франческо. Меня радовал тот факт, что муж ни разу больше не наведался в мою спальню после той единственной попытки еще раз сделать меня матерью. Видимо, не смог преодолеть отвращение к дозволенной близости.

Стояла поздняя весна, погода была приятная; из раскрытых окон доносился аромат роз. Тем не менее, я не могла наслаждаться красотой ночи. На меня навевала бессонницу мысль, что, быть может, Пьеро никогда не удастся захватить Флоренцию, что я состарюсь и умру рядом с Франческо в городе, которым правит безумец.

Я вошла в кабинет мужа, почти полностью погруженный во мрак: слабый свет лампы из соседней комнаты не мог рассеять тьму. Я быстро открыла стол, ожидая, что ничего там не обнаружу и сразу вернусь к себе. Но в ящике оказалось письмо, которого я еще не видела, со сломанной печатью. Я нахмурилась. Лучше бы мне ничего не находить. У меня было не то настроение, чтобы обсуждать с Салаи неудачу Пьеро.

Но пришлось взять письмо и, прокравшись в спальню к мужу — ведь в кабинете не горел огонь, — поднести листок к лампе.

«Видимо, наш пророк по-прежнему яростно клеймит Рим со своей кафедры. Его святейшество недоволен, и я пока ничем не могу его успокоить. Вся наша операция под угрозой! И кого тогда мне обвинять, если случится чудовищный провал? Я ведь хотел, чтобы пророк отпустил вожжи только по отношению к Медичи — как Вы могли так неверно меня понять? Вы знаете, я многие годы добивался внимания Папы, его доверия… И теперь Вы готовы увидеть, что все мои усилия пошли насмарку? Или, быть может, мне усомниться в Вас и перепоручить это дело Антонио? Если он действительно пользуется доверием пророка, то, должно быть, имеет значительное влияние. Уговорите его прибегнуть к своей силе убеждения. Если он подведет — из-за того, что пророк больше не доверяет ему, или из-за того, что он потерял свою решимость, — тогда предоставляю Вам решить, избавиться ли нам от его услуг окончательно или лучше прибегнуть к его дочери и внуку. Я готов подчиниться Вашему решению в этом вопросе, так как Вас врядли можно считать незаинтересованным лицом. Если Антонио дрогнет, вновь положитесь, как сделали это в далеком прошлом, на Доменико, который доказал, что способен выполнить любое необходимое дело.

Если Папа Александр пойдет против монаха, нам ничего не останется, как прибегнуть к крайним мерам. Возможно, примером для народа послужат «серые» во главе с Бернардо делъ Неро».

— Антонио, — прошептала я и, пошатнувшись, ухватилась за край ночного столика. Я не могла оторвать глаз от письма, вновь и вновь его перечитывала.

Я ведь действительно думала, что Франческо женился на мне из-за моей красоты.

«Если Антонио дрогнет, вновь положитесь, как сделали это в далеком прошлом, на Доменико…»

Я вспомнила об отце, больном и несчастном. Я вспомнила ту ужасную минуту в ризнице Сан-Марко, когда фра Доменико стоял над телом моей матери. Когда, поймав взгляд отца, он показал на меня глазами.

Угроза.

И отец опустился на колени. Проглотил свою ярость и опустился на колени.

Я вспомнила, как позже он умолял меня поехать с ним в церковь, чтобы послушать проповедь Савонаролы. Когда я отказалась, он заплакал. Точно так он плакал в день моей свадьбы с Джулиано и все твердил, что не способен защитить меня.

Я вспомнила прохладную дружбу отца с Пико после смерти мамы. Я подумала о смерти Пико и о теперешней невеселой дружбе отца с моим мужем.

«…лучше прибегнуть к его дочери и внуку…»

Слез у меня не осталось. Я была чересчур напугана и оскорблена.

С трудом, переводя дыхание, я заучивала наизусть каждое слово, впечатывала его в свою память. Потом вернулась в кабинет мужа, спрятала письмо в стол и заперла ящик. Когда я потихоньку поднялась к себе в спальню, то первым делом отыскала нож и заткнула за пояс. Вооружившись, я ушла в детскую. Маттео спокойно спал в колыбельке. Я не стала будить сына, а уселась на пол рядом с ним и просидела так до тех пор, пока не вернулся Франческо. Я продолжала сидеть, слушая, как дом вновь затихает. А потом увидела, что взошло солнце.

LXIII

Тем же ранним утром я отослала Дзалумму пешком в лавку к моему отцу сказать, что я хочу повидать его наедине. Она вернулась меньше чем через два часа и передала, что отец плохо себя чувствует, поэтому сразу пойдет домой и надеется, что я навещу его там.

Дело, разумеется, было вовсе не в его плохом самочувствии. По дороге в отцовский дом, когда Дзалумма сидела напротив меня в карете, держа на коленях Маттео, и смотрела на меня немигающим взглядом, я, в конце концов, не выдержала и сказала:

— Мой отец тоже в этом участвует.

Избегать правды дальше было бессмысленно. Я ведь уже сообщила ей содержание первого письма, обнаруженного в кабинете Франческо. Дзалумма знала, что мой муж связан с Савонаролой, знала и о его причастности к смерти Пико. Этим утром она нашла меня спящей возле колыбельки Маттео и сразу все поняла. После того как я послала ее поговорить с Антонио, она ждала от меня объяснений. Мои слова, видимо, ее ничуть не удивили.

— Вместе с Франческо? — Я кивнула.

Лицо у нее стало каменным.

— Тогда зачем ты едешь к нему? — В ее голосе ясно слышалось недоверие.

Я бросила взгляд в окно и ничего не ответила.

Отец ждал меня в большом зале, где когда-то приветствовал Джулиано, пришедшего просить моей руки, в том самом зале, где мама встречалась с астрологом. Время перевалило за полдень, и шторы были раздвинуты, чтобы впустить солнце. Отец сидел в полоске яркого света. При моем появлении он поднялся. Слуг с ним не было, и я отослала Дзалумму в соседнюю комнату присмотреть за Маттео.

На лице отца была печать заботы. Точно не знаю, какими словами Дзалумма передала мою просьбу или что ожидал услышать отец, но, во всяком случае, то, что я сказала, для него явилось неожиданностью.

Как только Дзалумма закрыла за собой дверь, я напряженно выпрямилась и заговорила, даже не удосужившись поздороваться.

— Я знаю, что ты и Франческо манипулируете Савонаролой. — Мой голос звучал поразительно спокойно. — Я знаю про Пико.

От изумления отец открыл рот. Он собирался шагнуть вперед, чтобы обнять меня, но отступил назад и снова уселся на стул.

— Пресвятой Боже, — прошептал он, проводя рукой по лицу, а потом, пораженный, взглянул на меня. — Кто… кто тебе рассказал? Дзалумма?

— Она ничего не знает.

— Тогда кто-то из слуг Франческо? — Я покачала головой.

— Я знаю, ты ходишь к Савонароле. Я знаю, тебе поручено внушать ему, чтобы он проповедовал против Медичи, а Папу Александра оставил в покое. Но, видимо, ты не очень хорошо справляешься с заданием.

— Как? Откуда тебе все это известно? — Но я не проронила ни слова, и он ударился в панику. — Ты шпионка. Моя дочь шпионка Медичи… — Он меня не обвинял, просто ужаснулся от этой мысли и обхватил голову руками.

— Я не шпионка, — возразила я. — И с Пьеро не поддерживаю связь после смерти Джулиано. Я знаю только то, что сказала. А узнала об этом совершенно случайно.

Отец застонал. Мне показалось, что он сейчас разрыдается.

— Знаю… знаю, что ты так поступил только из желания защитить меня, — продолжала я. — Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя, а потому, что хочу помочь.

Он взял мою руку и крепко сжал.

— Как жаль, — проговорил он со вздохом, — как жаль, что тебе пришлось узнать об этом. И все же я… Фра Джироламо искренний человек. Хороший человек. Он хочет делать то, что велит Господь. Я действительно в него верил. Связывал с ним такие надежды… Но он окружен злыми людьми. И его очень легко переманить на свою сторону. Когда-то я пользовался его доверием, но сейчас уже ни в чем не уверен.

Я с силой сжала его руку.

— Не важно. Важно только то, что твои хозяева тобой недовольны. Ты в опасности. Нам придется уехать. Ты, я и Маттео… Нам придется покинуть Флоренцию. Оставаться здесь больше нет причин.

— Ты никогда не была в безопасности. — Отец взглянул на меня снизу вверх глубоко запавшими глазами.

— Я знаю. Но теперь и над тобой сгустились тучи. — Я опустилась на колени рядом с ним, не выпуская его руки.

— Ты думаешь, я не хотел уехать? Много лет тому назад, после смерти твоей матери, я подумывал отвезти тебя к моему брату Джованни в деревню. Я думал, там нас ждет покой. Но они обо всем узнали. Подослали в дом к брату головореза, пригрозившего ему ножом, точно так же поступили и со мной. Они следят за нами. Даже сейчас, когда я провожу тебя к карете, Клаудио будет вглядываться в твое лицо и если заметит, что ты расстроена, то обо всем донесет своему хозяину, Франческо. — Он прерывисто вздохнул. — Есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать, понимаешь? Вещи, о которых тебе нельзя знать, потому что Клаудио и Франческо сразу все поймут по твоим глазам. Потому что ты можешь поступить опрометчиво и подвергнуть опасности всех нас. Даже Маттео.

Я засомневалась.

— Не думаю, что Франческо позволил бы кому-то причинить вред Маттео.

Мой муж проявлял искреннюю любовь к малышу. Я должна была в это верить, чтобы не сойти с ума.

— Взгляни на него, — сказал отец, и я в первую секунду не поняла, о ком он говорит. — Он все еще малыш, но даже я способен увидеть в его личике черты настоящего отца Маттео!

Я окаменела от пронзившей меня боли.

— А когда ты смотришь на меня, то чье лицо ты видишь?

Он посмотрел на меня с любовью и мукой.

— Я вижу лицо гораздо более красивое, чем мое… — Он притянул мою руку к губам и поцеловал, потом поднялся и увлек меня за собой. — Наплевать, если они станут угрожать мне. Другое дело — ты и ребенок… Но я что-нибудь придумаю. У них повсюду шпионы — во Флоренции, Милане, Риме… Но я найду для нас где-нибудь безопасное место. А пока ни с кем не говори об этом. Ни слова. Мы обсудим все еще раз при первой возможности. — Он задумался на секунду, а потом спросил: — Кто-нибудь видел, как Дзалумма приходила поговорить со мной? — Я покачала головой.

— Клаудио был дома. Мы всем сказали, что она идет в аптеку по моему поручению.

Объяснение выглядело вполне правдоподобным, аптекарская лавка находилась на той же самой улице, что и магазинчик отца.

Он кивнул, обдумывая мой ответ.

— Хорошо. Тогда скажешь всем, что Дзалумма, проходя мимо, узнала, что я заболел и ушел домой — и тогда ты приехала меня навестить. Убедись, чтобы Дзалумма ничего не перепутала, а говорила точно так. А теперь изобрази радость, что повидалась со мной и узнала, что ничего опасного нет.

Неожиданно он сжал меня в крепком объятии. Я тоже его обняла. Пусть я не родня ему по крови, но он был моим отцом в большей степени, чем любой другой мужчина.

Потом отец отстранился и, сделав усилие над собой, заговорил беспечным тоном:

— А теперь улыбнись. Улыбнись и радуйся ради Маттео, ради меня. Улыбнись и будь веселой, когда Клаудио посмотрит на тебя и когда ты поедешь домой, потому что в том доме нет никого, кому бы ты могла доверять.

Я кивнула, поцеловала его в щеку и позвала Дзалумму. Когда она пришла, подгоняя малыша Маттео, я сообщила ей, что оставаться с Франческо нам придется совсем недолго, но пока мы должны изображать радость.

Вот так мы и направились к карете, Дзалумма и я, а рядом перебирал ножками маленький Маттео. Я широко улыбнулась Клаудио.

У меня не было другого выхода, как оставить книгу на ночном столике, где ее увидела бы Изабелла. Я опасалась встречи с Салаи, но сведения, которые я узнала из письма, были слишком важны, чтобы не поделиться ими: наши враги теряли влияние на Папу и монаха, а самое важное, они намеревались предпринять действия против «серых».

Но я не собиралась сообщать всю правду. Той ночью я лежала без сна, молча повторяя про себя письмо, но выпустив из него любое упоминание об Антонио, дочери и внуке. Особого вреда это принести не могло — Леонардо и Пьеро все равно узнали бы самое важное.

А Салаи, беспечный малый, не заметил бы разницы.

Утром, встав с тяжелой головой, я сказала Дзалумме, что мне понадобится Клаудио для поездки в церковь Пресвятой Аннунциаты. Рабыня ничего не ответила, но по ее мрачному виду я поняла: она догадалась, зачем я туда еду.

Шла первая неделя мая. Сидя в карете, я щурилась от солнечного света.

Салаи показался в дверях придела, я на безопасном расстоянии последовала за ним по коридору, вверх по винтовой лестнице и подождала, пока он стучал в деревянную панель в стене.

Как только мы вошли, я хотела быстро сообщить содержание письма, ни о чем другом не говорить и, сославшись на усталость, поскорее вернуться домой.

Но Салаи нарушил ставшую привычной процедуру: обычно он сразу усаживался за маленький столик Леонардо, где не было теперь никаких принадлежностей художника, а осталась лишь чернильница, перо и бумага. Под мою диктовку он записывал все, что мне удавалось узнать предыдущей ночью.

Сегодня же он жестом пригласил меня сесть на мой стульчик с низкой спинкой и немного взволнованно, хотя и с улыбкой, произнес:

— Прошу вас, монна Лиза… Он придет через минуту.

«Он». Я испуганно охнула и огляделась по сторонам. Мой портрет снова занял место на мольберте, а рядом стоял маленький столик, уставленный новыми кистями и оловянными плошками с раздавленным шариком красной охры, которой обычно рисуют лица, плошкой с краской землистого цвета и плошкой с краской теплого коричневого оттенка.

Я поднесла руку к горлу. «Ничего не изменилось, — сказала я себе. — Все по-старому. Леонардо здесь, и ты рада его видеть. Ты будешь улыбаться и передашь содержание письма слово в слово, как планировала. А затем станешь ему позировать».

Не прошло и минуты, как Леонардо уже улыбался, стоя передо мной. Вид у него был посвежевший, лицо сильно загорело на солнце. Волосы стали длиннее, ниже плеч, и он вновь отрастил бороду — она была короткая, тщательно подстрижена, почти сплошь седая.

Я тоже улыбнулась ему в ответ. Улыбка получилась слегка вымученной, но определенно более искренней, чем та, что вчера предназначалась для Клаудио.

— Монна Лиза, — произнес он, беря мои руки в свои. — Как чудесно снова вас видеть! Надеюсь, вы здоровы?

— Да, абсолютно. Вы тоже выглядите хорошо. Должно быть, Милан пошел вам на пользу. Давно во Флоренции?

— Нет. А как ваша семья? Маттео?

— Все здоровы. Маттео все растет и растет. Теперь он уже бегает. К концу дня всех нас изматывает.

Я тихо рассмеялась, надеясь, что Леонардо примет за причину моей усталости материнские заботы.

Он отпустил мои руки и отошел на шаг, рассматривая меня с головы до ног.

— Хорошо. Все хорошо. Салаи говорит, сегодня у вас есть новости. Может быть, тогда побыстрее покончим с делом?

Он сложил руки. В отличие от Салаи, который все записывал, Леонардо просто выслушивал меня.

— Ладно. — Я прокашлялась и, к своему великому неудовольствию, почувствовала, что краснею. — Простите, — я робко улыбнулась, — я вчера не спала и сейчас чувствую себя усталой, но… я постараюсь.

— Конечно, — сказал он, не сводя с меня глаз. Я решительно набрала в легкие воздуха и начала.

Первые несколько предложений дались мне легко, я видела своим мысленным взором исписанный четким почерком лист бумаги. А затем против собственной воли я произнесла:

— «И теперь Вы готовы увидеть, что все мои усилия пошли насмарку? Или, быть может, мне усомниться в Вас…» И замолчала, охваченная паникой. Я помнила, как заканчивалась эта фраза: «И перепоручить это дело Антонио». Но я не осмеливалась произнести имя отца, хотя была обязана закончить предложение.

— Простите, снова сказала я и продолжила: — «… и перепоручить это дело нашему другу». — В этом месте для того, чтобы письмо показалось законченным, я процитировала все строки, имевшие отношение к отцу, но каждый раз заменяла его имя словами «наш друг». Мне пришлось сконцентрировать все свое внимание, чтобы не запнуться на пропущенной строке «или лучше прибегнуть к его дочери и внуку». Закончив, я взглянула на Леонардо. Он никак не реагировал, просто стоял и внимательно смотрел на меня, и по его лицу ничего нельзя было понять.

От затянувшейся паузы у меня закружилась голова, я потупила взгляд и с ужасом почувствовала, что мои щеки снова пылают.

Наконец Леонардо заговорил, тихо, без упрека.

— Из вас, Лиза, получился еще худший агент, чем я думал. Вы совершенно не умеете лгать.

— Я не лгу! — сказала я, не смея взглянуть ему в лицо.

Он обреченно вздохнул.

— Очень хорошо. Тогда я скажу иначе: вы скрываете правду. Думаю, вы знаете, кто этот «наш друг». Наверное, мне следует попросить вас повторить эту строчку несколько раз… В конце концов, вы произнесете ее так, как она написана.

Я рассердилась на саму себя и устыдилась: из-за собственной глупости я предала человека, который больше всего нуждался в моем доверии.

— Я сказала вам все, что вы должны знать. А вы не можете… Думаете, что все знаете, а на самом деле нет.

Леонардо оставался спокойным и печальным.

— Мадонна… вы не раскроете того, чего бы я уже не знал. Я понимаю, вам хочется его защитить, но вы опоздали.

Я закрыла глаза. А когда открыла их вновь, то сказала:

— Вы должны пообещать мне, что никто не причинит ему вреда. Что с ним ничего не случится… Если бы я предполагала, что вы и Пьеро опасны для него, то я…

— Лиза, — резко оборвал меня Леонардо. — Вы пытаетесь защитить того, кто не достоин вашей защиты. — Он повернул лицо к окну. — А я-то надеялся, что эта минута никогда не настанет, что вы будете избавлены от боли. Теперь я, конечно, понимаю, что это был только вопрос времени.

— Если вы навредите ему, я не стану вам помогать! — Мой голос звенел.

— Салаи! — прокричал Леонардо так громко, что я вздрогнула, решив, что он кричит на меня. — Салаи!

Через секунду в дверях появился юноша, он улыбался, но, увидев нас, тут же перестал.

— Присмотри за ней, — скомандовал Леонардо и вышел из комнаты. Потом я услышала, как он роется в соседней келье, явно что-то ищет.

Когда он вернулся, то держал в руках папку. Кивком отпустил Салаи, поднес папку к длинному столу у дальней стены и, открыв ее, начал перелистывать рисунки — несколько из них были выполнены углем, какие-то — чернилами, а большинство — красно-коричневым мелком. Наконец он нашел тот, который искал, и решительно прижал его пальцем, словно обвинял меня.

Я подошла, остановилась рядом и взглянула на рисунок.

— Вы правы, — сказал он. — Я сделал набросок сразу после события и очень долго его хранил. А этот я нарисовал недавно, в Милане. После нашего разговора я понял, что когда-нибудь наступит пора вам его увидеть.

Мужчина был изображен в тот момент, когда поворачивался, чтобы взглянуть через плечо куда-то очень-очень далеко. Капюшон скрывал его волосы, уши, большая часть лица осталась в тени. Виднелись только кончик носа, подбородок и рот.

Губы этого человека были раскрыты, уголок опущен оттого, что он как раз поворачивал голову, у меня в ушах явственно прозвучал его вздох. Хотя глаза скрывала тень, его ужас, его растраченный гнев и забрезжившее сожаление были переданы с помощью одного только опущенного уголка губ и напряженных мускулов шеи.

Я почувствовала, что знаю этого человека, хотя раньше никогда не видела.

— Это кающийся грешник, — сказала я. — Тот самый, которого вы видели в соборе.

— Да. Вы его узнаете?

Я засомневалась, но, в конце концов, покачала головой. Он расчистил место вокруг, вынул рисунок из папки и положил на стол.

— То, что сейчас вам покажу, я узнал только недавно. — Он взял в руку кусочек крошащегося красного мелка и знаком велел наклониться поближе.

Тут он принялся рисовать с той естественной легкостью, с какой люди ходят или дышат. Он начал с коротких стучащих штрихов по подбородку; через секунду я поняла, что он рисует волосы, бороду. Под его пальцами подбородок мужчины смягчился, верхняя губа исчезла под пышными усами. Еще пару штрихов — и углы рта внезапно состарились.

Постепенно под его рукой проступало изображение человека, которого я знала, которого видела каждый день.

Я отвернулась, закрыла глаза, потому что не желала больше на это смотреть.

— Теперь вы его узнаете, — тихо и грустно произнес Леонардо.

Я кивнула, как слепая.

— Он отнюдь не случайно оказался замешанным, Лиза. Он с самого начала примкнул к заговорщикам. И причина тому не набожность, а ревность, ненависть. Он не заслуживает ничьей защиты. Он уничтожил Анну Лукрецию. Уничтожил.

Я повернулась спиной к нему, к рисунку и отошла в сторону.

— Вы ходили к нему, Лиза? Что-нибудь ему рассказывали? Вы говорили обо мне, о Пьеро?

Я опустилась на стульчик, сцепила руки и наклонилась вперед, упершись локтями в колени. Мне стало плохо. В тот день я прихватила с собой кинжал, нетерпеливо ожидая встречи с третьим человеком.

Леонардо остался стоять у стола, но повернулся ко мне лицом.

— Ответьте, прошу вас. Мы имеем дело с людьми, готовыми пойти на все, даже на убийство. Так вы ходили к нему? Говорили с ним или с кем-нибудь еще?

— Нет, — ответила я.

Я сказала Леонардо полуправду — что я не говорила ни о нем, ни о письмах Франческо. Возможно, он сам прочел эту недосказанность в моем лице, потому что больше вопросов не задавал.

Но даже он, со всем своим обаянием, не смог уговорить меня позировать для него в тот день, как не смог заинтересовать разговором о том, что произошло с момента нашей последней встречи. Домой я приехала рано.

В тот день Франческо поздно вернулся из лавки. Он не зашел в детскую, чтобы поздороваться со мной и Маттео, а сразу заперся в своих покоях, откуда не выходил до ужина.

Отец тоже припозднился и тоже не зашел сначала в детскую, как было у него заведено. Когда я появилась за столом, то увидела, что Франческо охвачен холодной и бессильной яростью. Он коротко кивнул, но лицо его оставалось каменным, ни одна черточка не дрогнула.

Отец вовсю старался улыбаться, но после того, что я узнала от Леонардо, мне было трудно смотреть ему в глаза. Когда подали ужин, отец поинтересовался здоровьем Маттео, моим самочувствием; я отвечала сдержанно. Покончив с обменом любезностями, он заговорил о политике, что случалось довольно часто за ужином. Они с Франческо всегда старались обсуждать вопросы так, чтобы я могла все понять и чему-то научиться.

— Фра Джироламо взялся за новый труд, «Триумф Креста», в котором объясняет и оправдывает свою позицию. Кое-кто объявил его еретиком, бунтарем против церкви, но эта работа покажет, насколько традиционны его верования. Он пишет специально для его святейшества, отвечает на обвинения, выдвинутые его критиками.

Я посмотрела искоса на Франческо, который не отрывался от тарелки с супом и не собирался высказываться по этому поводу.

— Что ж, — робко начала я, — в последнее время он весьма активно клеймит Рим.

— Он клеймит грех, — мягко возразил отец. — Он вовсе не выступает против папства. Его работы докажут, что он питает абсолютное уважение к Папе.

Я так не считала, но промолчала, уставившись в тарелку.

— Я думаю, фра Джироламо мудро поступает, обратившись к подобным вопросам, — сказал отец, но когда ни я, ни Франческо не подхватили его мысль, он сдался, и все мы продолжали есть молча.

Прошло несколько минут, и тут Франческо удивил меня, неожиданно заговорив с холодной горечью:

— Пусть этот пророк пишет что пожелает. Многие думают, что у него почти нет шансов успокоить его святейшество.

Отец вскинул голову и, встретившись с ледяным взглядом Франческо, тут же потупился. Ужин закончился в полном молчании. Отец сразу ушел, чему я обрадовалась: после того, что я о нем узнала, мне было в его компании неуютно. Франческо удалился к себе. Я поднялась в детскую поиграть с Маттео, чтобы хоть как-то себя взбодрить и больше не рисовать в своем воображении картину, как отец всаживает лезвие в спину Джулиано.

Гнев Франческо стал мне ясен, только когда я уложила сына спать и прошла в свои покои. Едва я протянула руку к двери, как она распахнулась и Дзалумма, схватив меня за локоть, втащила внутрь. После этого она быстро захлопнула дверь и привалилась к ней с таинственным и взволнованным видом, глаза ее горели.

— Слышала? Мне только что рассказала Изабелла — новость распространяется быстро!

— Ты о чем?

— Савонарола. Папа, наконец, это сделал: отлучил его от церкви!

LXIV

Лето принесло с собой вторую, еще более страшную волну мора. Флоренция сильно пострадала: повсюду можно было увидеть носилки, на которых доставляли в больницы прохожих, рухнувших посреди улицы, не дошедших домой, в лавку, в церковь.

Мои визиты в семейный придел церкви Пресвятой Аннунциаты прекратились. Даже если бы я осмелилась выйти на зачумленные улицы, я не могла поделиться с Леонардо никакими новостями, так как лишилась доступа к письмам мужа. Боясь подцепить заразу, Франческо отказался от ночных вылазок и сидел все время дома, часто запираясь в кабинете; он лишь иногда заглядывал в ближайшую лавку и еще реже, только если речь не шла об очень важном деле, отправлялся во Дворец синьории. И все же, несмотря на свирепствовавший мор, визитеров у него прибавилось: приоры, советники, другие люди, которых мне ни разу не представили, да и я сама о них не расспрашивала. Над Савонаролой сгустились тучи, и Франческо отчаянно пытался его спасти.

Чтобы не подвергаться лишнему риску, ежедневно пересекая Арно, отец переехал на время к нам. После того как расходились визитеры Франческо, муж часто звал к себе в кабинет отца, и они долго о чем-то беседовали. Я не пыталась подслушивать эти разговоры, но иногда до меня доносились голоса, и я улавливала интонацию. Франческо всегда на чем-то властно настаивал, отец же отвечал тихо и не слишком решительно.

Однажды, после визита какого-то приора, до странности раннего и продолжительного, отец и Франческо спустились к завтраку. Я сидела за столом, у меня на коленях ерзал непоседливый Маттео; прежде я ни разу не приносила его в столовую, но ему было почти два года, и я мечтала научить сына есть ложечкой. Когда мужчины вошли в зал, Маттео радостно колотил ложкой по дорогой отполированной столешнице. Я думала, муж рассердится, скажет какую-нибудь резкость, так как в последнее время он постоянно пребывал в дурном расположении духа. Но Франческо впервые за несколько дней улыбнулся.

Отец стоял рядом с ним, мрачный и настороженный.

— Чудесная новость! — воскликнул Франческо, стараясь перекричать шум, учиненный Маттео; он был в слишком хорошем настроении, чтобы рассердиться от подобной мелочи. — Мы только что поймали шпиона Медичи!

У меня внезапно перехватило дыхание, и я изо всех сил постаралась это скрыть, продолжая сидеть прямо и придерживать ручку Маттео, молотившего воздух.

— Шпиона?

Отец, видимо, почуял мой внезапный страх; он выдвинул стул и сел рядом со мной.

— Ламберто Антелло. Ты слышала о нем: он был одним из друзей Пьеро, — тихо сказал отец мне в ухо. — Он даже отправился с Пьеро в Рим. Его обнаружили, когда он пытался проникнуть во Флоренцию с письмом…

Франческо стоял напротив и улыбался, глядя на нас. Я поймала руку Маттео и прижала к боку, не обращая внимания на его протесты.

— Да, Ламберто Антелло. Его поймали вчера, а сейчас допрашивают. С «серыми» будет покончено. Ламберто заговорил, он называет имена. — Франческо двинулся к кухне. — Куда подевалась Агриппина? Мне нужно поесть, причем быстро. Сегодня утром я должен побывать во Дворце синьории. Шпиона держат в тюрьме Барджелло.

— Думаешь, выходить из дома не опасно? — спросила я ради приличия, а вовсе не потому что беспокоилась о муже.

— Мне все равно, опасно или нет. Дело слишком важное! — Он исчез в кухне. — Агриппина!

Как только он ушел, отец пытливо вгляделся в мое лицо. Я попыталась казаться слегка заинтересованной новостью о Ламберто, с удовольствием уделяя внимание моему непоседливому малышу. Похоже, попытка не удалась, и отец увидел мой испуг.

Я поняла это, так как и сама заметила, что он испугался.

Как только Франческо уехал, мы с отцом отвели Маттео в сад позади дома, чтобы малыш побегал. Сад был зеленым и цветущим. Над фонтаном со львом поднималась прозрачная прохладная дымка. Я неторопливо прогуливалась рядом с отцом, позволив сынишке бежать чуть впереди нас, и то и дело одергивала его: не лезь в самшит, не трогай розы, а то уколешься. С таким же успехом я могла велеть ему не быть маленьким мальчиком.

Я была по-прежнему зла на отца. Я знала, что он всю жизнь пекся о моем благополучии, но стоило мне на него взглянуть, как я сразу видела перед собой того кающегося грешника, что явился в собор. И все равно беспокоилась о нем.

— Я боюсь, — призналась я. — Это отречение от церкви… Франческо может заявить, что ты его подвел.

Отец слегка пожал плечами, показывая, что вовсе не встревожен.

— Не волнуйся за меня. Я говорил с фра Джироламо… Другие тоже с ним беседовали. Он, наконец, понял, что следует изменить тактику. Он понимает, что поступал глупо — не мог сдержаться и часто говорил с кафедры как одержимый. Но он напишет свой труд, чтобы оправдаться. Он уже отослал несколько писем его святейшеству, моля о прощении. Александр должен успокоиться.

— А если не успокоится?

Отец не сводил взгляда со своего крепенького внука.

— Тогда Флоренция попадет под папский запрет. Ни одному христианскому городу не будет позволено иметь с нами дело, если только мы не выдадим Савонаролу, чтобы он понес наказание. Но этого не случится. — Он протянул руку, пытаясь меня успокоить.

Я вовсе не хотела увернуться, но не сумела остановить себя вовремя. Его глаза наполнились болью.

— Конечно, ты сердишься на меня за все, что я сделал… за все ужасное… Я молю Всевышнего, чтобы он меня простил, хотя давным-давно оставил надежду попасть на небеса.

— Я не сержусь, — сказала я. — Хочу только одного — чтобы мы с Маттео покинули Флоренцию. Я не могу здесь дольше оставаться. Слишком опасно.

— Ты права, — печально признал отец. — Но как раз сейчас это невозможно. Когда был обнаружен Ламберто Антелло, приоры буквально спятили. Каждый из них теперь «плакса», каждый жаждет крови. Они приказали закрыть все девять городских ворот: никто не может ни войти, ни выйти, любое письмо перехватывается, и его читает Коллегия восьми. Повсюду проводятся дознания, не прекращаются поиски шпионов Медичи. Если бы я не был нужен Франческо, то допрашивали бы и нас. — Голос его внезапно осип. — Они уничтожат «серых» — каждого, кто когда-то по-доброму смотрел на Лоренцо или его сыновей. И они готовы обезглавить Бернардо дель Неро.

— Не может быть, — прошептала я. — Его не посмеют тронуть! Ни один житель города этого не потерпит.

Бернардо дель Неро был одним из самых уважаемых граждан Флоренции, старинным другом Лоренцо де Медичи. Этот сильный старик с ясной головой, бездетный вдовец, посвятил свою жизнь управлению городом. Он достойно исполнял обязанности гонфалоньера и отличался безукоризненной честностью. Его настолько все любили, что даже синьория уважала и терпела его политический пост в качестве главы «серых ».

Но все же меня больше беспокоила судьба Леонардо, который угодил в ловушку и не имел возможности связаться с внешним миром.

Отец покачал головой.

— Придется им смириться. Появление Ламберто Антелло наполнило сердце каждого из «плакс» страхом. После хлебного бунта на площади дель Грано синьория отчаянно пытается задушить любые крики в поддержку Медичи.

— Но когда изгнали Пьеро, — напомнила я, — Савонарола призывал проявить милосердие ко всем друзьям Медичи. Он настаивал, чтобы всех простили.

Отец оглядел сад, окинул взором мощенную булыжником дорожку, обсаженную цветущими кустами роз и стриженным под скульптуры самшитом, потом посмотрел на внука, которого отвлек на несколько секунд большой жук. Эта картина должна была бы его обрадовать, но вместо этого в глазах отца появилась затравленность.

— На этот раз пощады не будет, — сказал он с убежденностью человека, посвященного в тайну. — И надежды тоже. Будет только кровь.

Мне отчаянно хотелось съездить в церковь Пресвятой Аннуциаты, предупредить Леонардо о том, что на Бернардо дель Неро и всю его партию надвигается неминуемая беда, но Франческо даже слушать не хотел ни о каких моих выходах из дома — особенно если речь шла о поездке в семейную церковь, стоявшую как раз напротив сиротского приюта, куда свозили многих больных. Никакие аргументы не могли убедить Клаудио нарушить хозяйский приказ.

Я оставалась запертой в четырех стенах. Раньше в письмах, приходивших Франческо, «серые» назывались врагами, которых следует держать в узде; теперь становилось ясно, что их собираются уничтожить. Я полагала, что Леонардо лучше меня осведомлен об опасности.

Тем временем я продолжала потихоньку выходить на балкон и тренироваться во владении кинжалом. Моим противником больше не был третий человек, убийца моего истинного отца. Им стал Франческо, им стал автор писем — убийцы моего возлюбленного Джулиана. Ночь за ночью я практиковалась наносить удары. Ночь за ночью я убивала обоих и находила в этом утешение.

В городе произвели аресты, обвиняемых подвергли пыткам. В конце концов перед синьорией и Большим советом для вынесения приговора предстали пятеро: августейшие Бернардо дель Неро, Лоренцо Торнабуони, юный двоюродный брат Пьеро, который хотя и являлся номинальным главой «серых», был тем не менее уважаемым всеми гражданином и благочестивым плакальщиком; Николо Ридольфи, старик, чей сын женился на дочери Лоренцо, Контессине; Джанноццо Пуччи, молодой друг Пьеро, и Джованни Камби, который вел много дел с домом Медичи.

«Сжальтесь!» — кричали их сторонники, уверенные, что приговор будет не слишком суровым, а в случае с Бернардо дель Неро — смягченным. Обвиняемые были все честные люди, пользовавшиеся любовью сограждан; их признания о том, что они активно способствовали возвращению Пьеро де Медичи в город в качестве самозванца-правителя, были вырваны у них под самыми зверскими пытками.

Люди ждали помощи и руководства от Савонаролы, пребывая в уверенности, что монах в очередной раз призовет всех к терпению и прощению.

Но фра Джироламо был слишком поглощен тем, чтобы умилостивить разозленного Папу. Он заявил во всеуслышание, что больше не может отвлекаться на политические вопросы. «Пусть умрут или будут изгнаны. Мне все равно».

Его сторонники тысячи раз повторяли эти слова, приглушенными голосами, с тревогой в глазах.

Двадцать седьмого августа за три часа до рассвета нас с Дзалуммой пробудил от сна стук в дверь. Дзалумма скатилась с лежанки и поспешила открыть дверь, за которой стояла неприбранная Изабелла с огарком свечи в руках. Плохо соображая после сна, я подошла к двери и уставилась на девушку.

— Вас зовет муж, — сказала она. — Он велел передать, чтобы вы оделись быстро во что-нибудь строгое и спустились вниз.

Я хмуро потерла глаза.

— А как же Дзалумма?

Я услышала, как рабыня за моей спиной ищет кремень, чтобы зажечь лампу.

— Зовут только вас.

Когда Дзалумма зашнуровала на мне скромное платье из серого шелка, вышитого черной нитью, я начала тревожиться. Что за необходимость потребовала будить меня среди ночи да еще обряжаться в «строгое»? Наверное, кто-то умер. Я тут же подумала об отце. После отлучения от церкви Савонарола впал в немилость у своих хозяев. Неужели они решили, наконец, избавиться от монаха?

Теплый воздух был тяжел и неподвижен. Я всю ночь спала урывками из-за жары. Пока одевалась, успела покрыться потом.

Оставив Дзалумму, я спустилась на один этаж и заглянула в покои для гостей, где теперь спал отец. У закрытых дверей я на секунду замерла, но отчаяние победило все понятия о вежливости. Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы заглянуть через приемную в спальню и убедиться, что с отцом все в порядке, он спит.

Потом я тихо прикрыла дверь и уже спокойно сошла вниз к Франческо.

Он вышагивал перед парадным входом, бодрый и взволнованный. Я бы не сказала, что он светился от счастья, но в его лице и взгляде я угадала нервное торжество, мрачную радость. Только тогда я поняла, что мы поджидаем Клаудио, ибо произошло нечто столь важное, что никакая чума не могла заставить Франческо отсидеться дома — он был готов рискнуть и собой, и женой.

— Кто-то умер? — спросила я, как добропорядочная супруга, изображая легкую тревогу.

— Сейчас обсуждать это не имеет смысла. Ты только всполошишься, как обычно происходит с женщинами в таких случаях. Скоро сама увидишь, куда мы едем. Я прошу только об одном — держи себя в руках, будь храброй, насколько сможешь. Я бы хотел тобой гордиться.

Я взглянула на мужа, во мне шевельнулся страх.

— Постараюсь.

Он мрачно улыбнулся мне в ответ и повел к карете, которую подогнал Клаудио. Воздух и на улице был душный, без намека на прохладу. Во время поездки мы ни о чем не говорили. Я смотрела на темные улицы, и мой ужас увеличивался с каждой секундой, пока мы ехали на восток, к собору, а затем неумолимо на юг.

Карета выкатила на площадь Синьории. В окнах дворца, где жили приоры, горели лампы — но мы проехали мимо. С грохотом остановились перед соседним зданием — тюрьмой Барджелло, той самой, где когда-то сидела я, куда когда-то ночной патруль привел Леонардо. Это была грозного вида квадратная крепость, увенчанная зубчатыми башенками. По обеим сторонам массивных дверей горели огромные факелы.

Когда Клаудио открыл дверцы кареты, сердце мое дрогнуло. «Леонардо пойман, — мелькнула у меня паническая мысль. — Франческо обо всем знает. Он привез меня сюда на допрос…» Но я и виду не подала, что в моей душе царит смятение. Я оперлась на руку Клаудио и с непроницаемым лицом ступила на мостовую. На секунду вспомнила о кинжале Дзалуммы, оставшемся дома под матрасом.

Вслед за мной из кареты вышел Франческо и крепко взял меня за локоть. Мы направились к дверям тюрьмы, и, пока шли, я разглядела ожидавшие поблизости фургоны — пять штук, за ними присматривало несколько человек, одетых во все черное. Какой-то звук заставил меня повернуть голову, и, приглядевшись, я увидела, что на козлах одного из фургонов сидит женщина под черным покрывалом и так душераздирающе всхлипывает, что если бы не возница, удерживавший ее на месте, она давно бы свалилась вниз.

Мы вошли внутрь. Я ожидала, что меня сейчас отведут в камеру или какое-нибудь помещение, где будут сидеть приоры-обвинители. Вооруженные стражники внимательно посмотрели на нас. Мы пересекли вестибюль, а затем вышли в просторный внутренний двор. В каждом из углов стоял большой столб из того же тусклого коричневого камня, что и само здание; к каждому из этих столбов были прикреплены черные железные кольца, и в каждом кольце горело по факелу, отбрасывавшему мигающий оранжевый свет.

У дальней стены с балкона спускалась крутая лестница, у подножия которой стояла широкая, недавно выстроенная платформа. Сверху по платформе разбросали пучки соломы. Сквозь запахи свежеструганной древесины и соломы пробивались миазмы человеческих нечистот.

Мы с Франческо были не одни. Тут же присутствовали и другие высокопоставленные «плаксы»: семеро взмокших приоров в алых туниках, кучка советников и все члены Коллегии восьми. На их фоне особо выделялся гонфалоньер Франческо Валори, который служил уже третий срок на этом посту; худой старик с жестким взглядом и волнистой серебряной шевелюрой, Валори уже давно во всеуслышание требовал крови обвиненных «серых». Он привел с собой молодую жену, хорошенькое создание с золотыми кудряшками. Мы молча обменялись кивками вместо приветствия и присоединились к толпе, собравшейся перед низкой платформой. Я невольно вздохнула с облегчением. По крайней мере, сейчас я находилась здесь в качестве свидетеля, а не пленницы.

Собравшиеся перешептывались друг с другом, но все сразу замолкли, когда на эшафот поднялся человек: это был палач с топором в руке. За ним появился еще один человек, поставивший на солому деревянную выщербленную колоду.

«Нет», — прошептала я себе. Я вспомнила, что говорил отец о «серых»; тогда мне не захотелось ему поверить. Но если бы я все-таки нашла способ повидаться с Леонардо, удалось бы мне все это предотвратить?

Франческо наклонил ко мне голову, показывая, что не расслышал, и, ожидая, что я повторю свои слова, но я промолчала. Как и остальные, я смотрела на эшафот, палача, солому.

Сначала зазвенели цепи, затем на балконе появились обвиняемые, с двух сторон охраняемые стражниками с длинными мечами.

Первым шел Бернардо дель Неро. Раньше это был величавый седовласый старец с большими серьезными глазами и прямым крупным носом. Теперь лицо его так распухло, что глаза почти не открывались, а нос был свернут на сторону, в корке черной крови и разбух до невероятных размеров. Пленник больше не мог держаться прямо и тяжело опирался на своего мучителя, спускаясь по лестнице нетвердым шагом. Всех обвиняемых заставили сбросить обувь и встретить смерть босиком.

Молодого Лоренцо Торнабуони я вообще не узнала: ему раздробили переносицу, разбухшее лицо было все в синяках, и он вообще уже не видел, поэтому пришлось сводить его с лестницы. Далее шли трое оставшихся пленников: Николо Ридольфи, Джанноццо Пуччи, Джованни Камби — все сломленные, покорные. Видимо, никто из осужденных на казнь не обратил внимания на людей, собравшихся поглазеть на них.

Когда, наконец, они выстроились на эшафоте, гонфалоньер зачитал обвинения и приговор: шпионаж и предательство, смерть через обезглавливание.

Бернардо дель Неро даровалась милость умереть первым. Палач попросил у него прощения и получил его, произнесенное дрожащим голосом, заплетающимся языком. Потом Бернардо покосился на нашу маленькую ассамблею и сказал:

— Да простит и вас Господь тоже.

Он был слишком слаб, чтобы опуститься на колени без посторонней помощи. Охранник помог ему, как следует устроить голову в углублении окровавленной колоды.

— С одного раза, — попросил он, когда палач занес топор.

Мне было наплевать, сможет ли гордиться мною Франческо или нет. Я отвернулась, зажмурилась, но тут же невольно снова открыла глаза, перепуганная единым вздохом толпы. Краем глаза я заметила, как коленопреклоненное тело Бернардо повалилось набок, как из шеи мощной струей брызнула кровь, как охранник подобрал с соломы что-то круглое и красное.

И вдруг я кое-что вспомнила. Я вспомнила тот день многолетней давности в церкви Сан-Марко, когда моя мама в ужасе уставилась на Савонаролу, стоявшего за кафедрой. Я вспомнила ее крик: «Пламя поглотит его, отрезав от тела руки и ноги, и те провалятся прямо в ад! Его свергнут пятеро обезглавленных!»

Пятеро обезглавленных.

Я отпрянула назад, наступив на ногу какому-то приору. Франческо поймал меня за руку и удержал на месте.

— Нервы, — прошептал он пострадавшему. — Простите ее, это всего лишь нервы. Она молода и не привыкла к подобным вещам. Сейчас придет в себя.

Появились стражники и уволокли труп. Следующим на эшафот вытолкнули Торнабуони. Заставили его пробормотать слова прощения, опуститься на колени… За ним последовали еще двое. Джованни Камби был последним. От страха у него подкосились ноги, и стражникам пришлось тащить его к колоде. Он умер с пронзительным криком.

Под конец казни вся солома была мокрой. В воздухе уже стоял запах не свежей древесины, а только крови.

Когда мы с Франческо ехали домой, тьма еще не начала рассеиваться. Мы сидели молча, но вдруг муж произнес:

— Вот что ждет сторонников Медичи. — Он посмотрел на меня с любопытством. — Вот что ждет шпионов.

Возможно, моя бледность показалась ему подозрительной; а может, он сказал так просто из желания посмаковать свою политическую победу. Как бы там ни было, я ничего не ответила. Я думала о словах моей мамы, а еще об отце и о том, что с ним будет, когда свергнут проповедника.

LXV

Дни становились прохладнее, и с переменой погоды чума ослабила свою хватку. Отец вернулся к себе домой, Франческо снова зачастил к своим проституткам, а я получила разрешение ездить на рынок и в церковь, когда захочу. Однажды утром я оставила на ночном столике книгу, хотя никаких новых писем в столе Франческо не обнаружила. На следующий день я отправилась в церковь Пресвятой Аннунциаты.

К моей радости, с Леонардо ничего не случилось. Он даже успел поработать над портретом. Резкие линии и тени моих черт смягчились под легким слоем красной охры, лицо обрело прозрачную плоть. Я уже не выглядела как призрак.

Но когда я рассказала художнику об отцовском предупреждении, что «серые» поплатятся кровью, и поведала о своих муках из-за того, что не сумела приехать и предупредить его, он ответил:

— Вы не виноваты. Мы знали об опасности еще задолго до того, как ваш отец заговорил о ней с вами. Если и есть вина, то моя. Я не сумел… вовремя воспользоваться своим влиянием. Но весь ужас в том, что даже если бы нам удалось организовать побег… — Он не смог заставить себя закончить фразу.

— Даже если бы их можно было освободить, то этого не следовало делать, — договорила за него я.

— Да, пробормотал он. — В этом-то и весь ужас. Даже лучше, что они умерли.

И это была правда. Казни возмутили всю Флоренцию; даже самые ярые «плаксы» считали, что монаху следовало бы проявить то самое милосердие, о котором он столько проповедовал сразу после изгнания Пьеро. Изабелла, Елена и даже преданная Агриппина, которая прежде никогда не рисковала высказываться из боязни навлечь гнев моего мужа, теперь в открытую критиковали фра Джироламо.

— Моя мама сказала…— начала я и запнулась, не зная, как выразить свою мысль и не показаться при этом безумной. — Давным-давно мама говорила мне… что Савонаролу свергнут пятеро обезглавленных людей.

— Вот как? Ваша матушка говорила с вами о Савонароле?

— Я знаю, это звучит очень странно. Но… Я верю тому, что она сказала. Думаю, именно это и поможет свергнуть Савонаролу. Скорее всего, он умрет.

Леонардо оцепенел, внимательно слушая меня.

— А что-нибудь еще она говорила о фра Джироламо?

— Думаю, она имела в виду именно его, когда произнесла: «Пламя поглотит его, отрезав от тела руки и ноги, и те провалятся прямо в ад! Его свергнут пятеро обезглавленных!»

Его следующие слова повергли меня в изумление.

— Значит, так тому и быть. Он погибнет в огне. И эти казни помогут его уничтожить. Мы будем ждать этой минуты, и готовиться к ней.

— Так вы верите мне! — воскликнула я.

— Я верю вашей матушке.

Я так долго смотрела на него, что он потупился и произнес с неожиданной нежностью:

— Я ведь вам рассказывал, что видел вашу матушку один раз, когда она носила вас под сердцем.

— Да.

— Она сказала, что ждет дочь. И попросила нарисовать ваш портрет. — Он запнулся. — Именно тогда я подарил ей медальон, отлитый в память о Джулиано, и попросил отдать вам как талисман.

Мне вдруг захотелось разрыдаться. Я робко дотронулась до руки художника.

Синьория отчаянно пыталась вернуть Савонароле любовь народа. Приоры заказали в честь фра Джироламо медаль, на одной стороне которой был выбит устрашающий профиль, а на другой рука, висящая в воздухе, замахивалась мечом под надписью «Ессе gladius Domini super terram cito et velociter»[23]. Более того, они уговорили презреть папский приказ, запрещавший ему проповедовать. И вот однажды Франческо объявил, что мы с ним вместе едем послушать речь проповедника. Отцу нездоровилось, и он предпочел остаться дома.

Приоры решили, что самое подходящее место для возвращения Савонаролы за кафедру — это собор, способный вместить огромную толпу; но когда мы с Франческо вошли в Дуомо, я с испугом обнаружила, что он и наполовину не был заполнен. Оказалось, не все были готовы рискнуть и панически боялись быть отлученными от церкви разгневанным Папой.

Решение Франческо посетить эту проповедь пробудило во мне любопытство. После казни пятерых «серых» он настораживался, если речь заходила о Савонароле. Он больше не похвалялся успехами «плакс» и не отзывался горячо о пророке, а когда Агриппина однажды случайно недружелюбно обмолвилась о монахе, он не сказал ни слова. Но наше присутствие на этой проповеди, бросавшей вызов Папе, было демонстрацией его самой горячей поддержки. Или скорее желанием Франческо проконтролировать своего глашатая и то, как реагирует на него публика.

В тот день в соборе никто не плакал, не стенал; горожане смотрели серьезно и настороженно, а когда Савонарола взобрался на аналой, все выжидательно притихли.

Вид фра Джироламо не радовал глаз. Последние несколько месяцев он постился и совсем исхудал, темные глаза провалились в глазницы и лихорадочно блестели. Он вцепился в края кафедры и уставился на толпу; всем свои видом он являл такое страдание, такое отчаяние, что, если бы не поделился им, мог бы сойти с ума. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, и мне с моего места было видно, как вздымается его грудь.

Когда монах, наконец, заговорил, я вздрогнула, так как успела позабыть, какой пронзительный и скрипучий у него голос.

Начал он нарочито униженным тоном:

— Господи, как возросло число моих мучителей. Как много их теперь восстает против меня.

Он наклонил голову и целую минуту молчал, не в силах продолжать. Наконец заговорил вновь:

— Я всего лишь инструмент в руках Всевышнего. Я не ищу ни славы, ни известности. Я молил Господа, чтобы он позволил мне вести простую жизнь монаха, дать обет молчания и никогда не подниматься на кафедру. Те из вас, кто упрекает меня, те, кто твердит, что мне не следовало бы в последнее время отходить от политических дел, — разве вы не понимаете, что я держусь в стороне из осознания своей ничтожности, а вовсе не из-за жестокости? Это не я занес топор, не я… Он крепко зажмурился. Всевышний, позволь мне сомкнуть очи и оставить свой пост! Позволь мне насладиться молчанием! Но… Господь не слышит меня. Он не позволит мне отдыхать!

Монах с шумом вздохнул, словно всхлипнул.

— Господь не позволит мне отдыхать. Он повелевает, чтобы я сказал свое слово против всемогущих мира сего, без страха возмездия.

Франческо, сидевший рядом, напрягся.

— Разве я не уважаю папство? — вопрошал фра Джироламо. — Нет! Его учредил сам Всевышний. Ибо разве не сказал Иисус: «…и на сем камне Я создам церковь Мою»?[24] И действительно, все примерные христиане должны чтить Папу и законы церкви. Но любой проповедник, как и любой понтифик, — всего лишь инструмент в руках Всевышнего, а не идол, которому следует поклоняться. А проповедник, который позволяет себе безмолвствовать, больше не может оставаться таким инструментом… Точно так и Папа, который попирает законы Божьи, — это сломанный инструмент, бесполезный. Если душа его нечестива, если он отказывается слушать, то, как Господу его использовать? Никак! И поэтому добропорядочные христиане должны различать законы Божьи и человеческие. Александр — сломанный инструмент, а то, что он отлучил меня от церкви, и есть ересь. Вы, которые пришли сюда сегодня, сознаете это в своих сердцах. А те, кто остался дома, опасаясь Папы, те трусы, и Господь их покарает.

Я взглянула искоса на мужа. Взгляд Франческо, устремленный вперед, был холоден. В соборе стояла непривычная тишина, и слова Савонаролы отдавались эхом от высокого свода.

Проповедник вздохнул и скорбно покачал головой.

— Я пытаюсь хорошо отзываться о его святейшестве, но, когда прихожу сюда, в это святое место, я вынужден говорить правду. Я должен поделиться тем, что мне сказал сам Господь, а слова его были: «Джироламо, если ты будешь, проклят на земле, то тысячу раз будешь благословлен на небесах».

Проповедник воздел руки к небу и заулыбался, словно в эту самую секунду слушал Господа, а потом воскликнул:

— Всевышний! Если я когда-нибудь попрошу прощения, чтобы избежать отлучения от церкви, пошли меня прямиком в ад!

По толпе прихожан прокатился рокот. У каждого, кто слушал проповедника, вырвался возглас возмущения. У Франческо тоже.

Монах смиренно опустил голову, а когда снова взглянул на свою паству, то заговорил рассудительно и мягко:

— Но как мне ответить моим критикам, которые утверждают, что я не говорил со Всевышним? Сейчас я вам отвечу. Господь в своей безграничной мудрости вскоре подаст нам знак, и тогда они навеки умолкнут. Я не желаю обременять Господа… Но если меня вынудят, я подарю Флоренции чудо.

Пока мы шли к экипажу, Франческо был задумчив и рассеян. Когда я заговорила с ним, он, поглощенный своими мыслями, поднял взгляд и в первую секунду, как мне показалось, даже не узнал меня.

— Савонароле необходимо чудо, — сказала я уважительно. — Будем надеяться, что Господь дарует ему чудо в самом скором времени.

Муж пытливо посмотрел на меня, но ничего не ответил.

«Будь проклят Асканио Сфорца и его брат Лодовико! И будь проклято письмо проповедника правителям! Оно попало в руки одному из агентов Лодовико, и кардинал Асканио тут же передал его прямо в руки Папы. Наше влияние на синьорию не может длиться вечно. Даже „плаксы“ и те раскололись теперь на две группировки. Если монах и впредь будетупорствовать, как Вы говорите, то Папа неминуемо наложит запрет на Флоренцию.

Я пытался решить проблему с его святейшеством точно так, как с Пико. Но Александр слишком хитер и держит вокруг себя слишком много охраны. Нельзя надеяться, что нам удастся сместить его с помощью какого-нибудь сочувствующего нашим целям. У проповедника осталось слишком мало времени, а мое время еще не пришло. Я больше не могу рассчитывать на папские войска, в синьории у меня пока мало друзей. Но я ни за что не откажусь от своих планов! Еще не все потеряно. Дайте этому проповеднику его чудо.

Если ничего не выйдет, тогда мы должны найти способ, причем быстро, как снискать расположение синьории и народа. Если Савонаролу свергнут, приписав ему роль дьявола, тогда я должен быть, представлен флорентийцам как спаситель. Подумайте над этим и поделитесь со мной своими мыслями».

В студии при церкви Пресвятой Аннунциаты я рассматривала портрет на мольберте. Краска пока не высохла — слой самой бледной розовой краски, придавший нежное сияние щекам и губам, — поэтому я не осмелилась дотронуться до него, хотя меня так и тянуло ткнуть пальцем в ложбинку на шее.

— Здесь есть немножко голубой краски, — сказала я. И тут же заметила, что и зеленой тоже. Все это создавало тончайший намек на вену, просвечивающую под кожей. Я проследила за линией пальцем. Мне казалось, что если дотронуться до панели, то я почувствую биение собственного пульса. — Я совсем как живая.

Леонардо улыбнулся.

— Неужели вы раньше этого не замечали? Мне иногда кажется, что я вижу, как бьется эта жилка. Ваша кожа в этом месте почти прозрачная.

— Конечно, нет. Я никогда не смотрелась в зеркало так долго.

— А жаль, — сказал он без тени насмешки. — Видимо, те, кто обладает редчайшей красотой, менее других способны ее оценить.

Он говорил так искренне, что я смутилась и сразу поменяла тему разговора.

— Давайте начнем.

Как всегда, перед тем как начать позировать, я прочитала наизусть письмо. Он слушал, слегка хмурясь, а когда я закончила, сказал:

Похоже, они отчаялись. Если Савонароле не удастся продемонстрировать чудо, его скормят волкам и обратятся к другой стратегии. Он ни за что не сдастся.

— А этот человек… кем бы он ни был… хочет захватить власть во Флоренции. — Я помолчала. — Кто он? Я уже знаю, что это один из Пацци, но мне хочется понять, почему он так жаждет власти.

Леонардо долго не отвечал. Я настаивала.

— Что со мной случится, если я все узнаю? Допустим, меня поймают. Все равно, скорее всего, я погибну, так как проведала об этой переписке. Кроме того, мне известно, что этот человек хотел убить Папу. Я также знаю, что в деле замешаны Асканио Сфорца и его брат Лодовико.

Художник внимательно на меня посмотрел и обреченно вздохнул. Мы оба понимали, что я права.

— Его зовут Сальваторе. Он незаконный сын Франческо де Пацци, — прозвучал ответ. — Когда убили Джулиано, ему было лет десять. Лоренцо тогда казнил многих его родных, остальные попали в изгнание. Пацци лишились всего — домов, земель… Сальваторе с матерью убежал в Рим. Большинство Пацци хорошие, честные люди. Они несправедливо пострадали по вине Лоренцо и потому накопили много горечи. Но они просто хотели вернуться во Флоренцию, в дома своих предков. В случае с Сальваторе, однако, его мать внушала ему с самого раннего возраста неукротимую ненависть и злобу. Он очень рано повзрослел и воспылал амбициями, сразу решив вернуть Пацци во Флоренцию из мести.

— Все повторяется, — сказала я. — Лоренцо отомстил, а теперь хотят отомстить и Пацци.

— Не все Пацци. Один Сальваторе. Он воспользовался тем, что его семья держит банкирский дом, услугами которого пользуется Папа, для того чтобы втереться к нему в доверие.

Я подалась вперед в недоумении.

— Тогда зачем… Зачем ему связываться с Савонаролой?

Леонардо опустился на стул напротив моего.

— Это очень давняя история, — сказал он. — Началась она с Джованни Пико. В юности он был прекрасным философом, большим любителем женщин. Папа стремился отлучить его от церкви, даже подумывал предать сожжению за довольно нехристианскую идею синкретизма. И только дипломатия Лоренцо де Медичи спасла Пико в тысяча четыреста девяностом году, задолго до того, как отношения Медичи и Папы расстроились. У Пико оказалась короткая память. Он завел любовницу из клана Пацци, и та настроила его против Лоренцо. Когда Джулиано умер и Лоренцо ужасно отомстил Пацци, Пико начал отыскивать способы, как настроить людей против Медичи и вернуть во Флоренцию клан Пацци. Он отправился в Феррару послушать Савонаролу и увидел там харизматическую личность, порицавшую богатых и растленных. Пико почувствовал возможность настроить людей против Лоренцо. А фра Джироламо невероятно легковерный, импульсивный человек. Пико правильно смекнул, что сумеет убедить Савонаролу проповедовать против Медичи. Более того, он сделал так, что монах поверил, будто это его собственная идея. — Я прервала рассказ Леонардо.

— Савонарола знает о Пацци? Об этом Сальваторе?

Художник покачал головой.

— Никоим образом. Савонарола прислушивается к вашему отцу и к фра Доменико, но это уже другая история. Что касается Пико… От своей любовницы он узнал о сыне Франческо де Пацци, Сальваторе. А когда всех Пацци изгнали из Флоренции, Пико обменивался с Сальваторе письмами. Он подогревал ярость мальчишки рассказами об излишествах Медичи, о том, что они запускают руку в общую казну. Когда Сальваторе подрос, он захотел вырвать Флоренцию из рук Медичи, поэтому обратился к Пико за советом, как ему завоевать город. Пико предложил воспользоваться Савонаролой, чтобы изменить общественное мнение, а затем у него родилась идея применить к Лоренцо яд замедленного действия. Пико достаточно хорошо знал Медичи, а потому понимал, что Пьеро не унаследовал отцовских талантов в политике и из него выйдет слабый правитель, которого легко устранить. Первоначальный план состоял в том, чтобы убить Лоренцо, изгнать Пьеро и объявить новым правителем Флоренции Сальваторе. К несчастью — или к счастью, если угодно, — Лоренцо умер, прежде чем Сальваторе сумел собрать достаточно войск или заручиться поддержкой в синьории. Зато Сальваторе удалось отыскать в правительстве одного своего стойкого приверженца — защитника Пацци, некоего Франческо дель Джоконде. И он познакомил Франческо с Джованни Пико. Эти двое состряпали план, как обратить Флоренцию против Медичи. Уверен, план сработал гораздо лучше, чем они даже могли мечтать. Спустя какое-то время, однако, нашего Пико одолели муки совести из-за убийства Лоренцо. Он, в самом деле, начал близко к сердцу воспринимать слова Савонаролы о раскаянии. Это сделало его опасным, ведь он в любую секунду мог во всем признаться. Поэтому его убили.

— Убил мой отец, — подавленно произнесла я.

— Убил Антонио ди Герардини, — поправил меня Леонардо довольно жестко. — У Антонио были свои причины поддерживать Пацци. Он не хотел впутаться в политические интриги.

Я уставилась себе на руки, сложила по привычке одна на другую — именно так Леонардо предпочитал их рисовать.

— А Франческо женился на мне, чтобы иметь возможность контролировать отца.

— Не нужно себя недооценивать, Лиза, — не задумываясь возразил Леонардо. — Вы красивая женщина. Ваш муж знает это. Я видел, как он вел себя рядом с вами на крещении.

Я пожала плечами, не воспринимая лести.

— А что это за «письмо проповедника»? Каким образом оно все разрушило?

Леонардо слегка улыбнулся.

— Управлять Савонаролой оказалось очень трудно. В минуту самовозвеличивания он написал правителям Европы — в том числе Карлу во Францию, Федерико[25] в Испанию, императору Максимилиану, — призывая их объединиться и свергнуть Папу. В письме он заявил, что Александр не христианин и вообще не верит в Бога.

У меня рот раскрылся от изумления.

— Да он сумасшедший.

— Вполне возможно.

— Тут не обошлось и без вас, — заметила я. — Кто-то ведь передал письмо герцогу Лодовико, а от него оно попало к брату, кардиналу Сфорца, а тот, в свою очередь, вручил письмо Папе.

Художник не ответил. Просто ласково смотрел на меня.

— А если, — сказала я, — это так называемое чудо не случится… Если народ откажется пойти за Савонаролой… что тогда произойдет?

— Бойня, — ответил он.

— Если у них не будет другого выбора, как позволить Савонароле погибнуть — если они убьют его или сделают так, чтобы он умер, — тогда им больше не будет нужен мой отец. То есть Антонио…

Леонардо смягчился, ему было жаль меня, но я все же почувствовала прохладцу в его тоне.

— Как мне быть? — Я всем сердцем верила в пророчество мамы о том, что монаха ждет смерть. — Чем дольше я остаюсь в городе, тем опаснее становится ситуация для моего отца. Вы должны нам помочь. Увезите нас из Флоренции. Возьмите с собой в Милан.

— Лиза… — В его голосе послышалась жалость. — Если бы я только мог, я бы давным-давно это сделал. Но это не просто. Речь ведь идет о вас, вашем отце, вашем ребенке… и вашей рабыне, я полагаю. Четыре человека. Вы сами знаете, за каждым вашим шагом следят. Я потому и остановился здесь, в монастыре, чтобы вы могли приходить сюда регулярно, не вызывая подозрения. Но вам ни за что не удастся проскользнуть за городские ворота, пока ваш муж пользуется властью.

— Выходит, я должна здесь оставаться до тех пор, пока не будет слишком поздно? Ждать, пока отец умрет?

Мои слова задели Леонардо, но его голос по-прежнему звучал мягко.

— Ваш отец вовсе не беспомощный человек. До сих пор ему удавалось продержаться. И скоро наступит время, когда вы сможете уехать. Это я вам обещаю. Оно обязательно наступит.

— Поскорее бы, — вздохнула я.

Теперь я жалею, что тогда поторопила время.

LXVI

Флоренция жаждала увидеть обещанное чудо Савонаролы, что и привело к событию, названному Испытанием огнем.

Пока фра Джироламо хранил молчание, его место за кафедрой в Сан-Марко занял фра Доменико. Он не пользовался такой славой, как его хозяин, отличался упрямством и некоторой туповатостью, зато обладал чрезвычайной силой и был фанатично предан Савонароле. Он упорно твердил, что каждое слово из уст фра Джироламо подсказано самим Всевышним.

Тут громко заявили о себе и другие проповедники, включая прямодушного францисканца из церкви Сайта-Кроче, фра Франческо да Пулья, бросившего смелый вызов:

— Я пройду сквозь костер с любым, кто пожелает доказать, что Савонарола — пророк, устами которого глаголет Всевышний. Ибо я считаю фра Джироламо лжецом и еретиком, и любой, кто шагнет в костер, думая иначе, погибнет. Я и сам не жду, что выживу… Но, разумеется, если кому-то удастся успешно пройти сквозь пламя с верой во фра Джироламо, тогда все убедятся, что монах изрекает правду.

Доменико узнал о вызове. И однажды в воскресенье он объявил с кафедры Сан-Марко, что намерен пройти сквозь огонь. Его страстное заявление настолько тронуло прихожан, что все мужчины и женщины, пришедшие на проповедь, с энтузиазмом выразили желание ступить в костер вместе с ним.

Город охватило дикое воодушевление. Впервые «беснующиеся» и «плаксы» пришли к соглашению: Савонароле следует принять вызов и доказать раз и навсегда, является ли он помазанником Божьим или нет.

Обе партии выступили с этим предложением перед синьорией, которая тут же его одобрила и объявила, что на площади Синьории будет сооружена сцена и что событие состоится в субботу, седьмого апреля, в час пополудни. Всем не терпелось увидеть воочию, как все произойдет. Уважаемый представитель «беснующихся» Леонардо Строцци так выразился по этому поводу:

— Мы требуем скорейшего выяснения вопроса о том, кто является вдохновителем Савонаролы — Господь или дьявол.

Все были полны нетерпения, кроме Савонаролы. Он сожалел о том, что его последователи готовы потворствовать ненужной проверке, которая может привести еще к одной смерти; по его словам, у них уже было достаточно доказательств того, откуда берется его вдохновение, и больше подтверждений не требуется. Он публично осудил Доменико за то, что тот поставил его в такое положение, которое «может оказаться опасным для других». Он попытался, правда, безуспешно, убедить «плакс», что подобное испытание — всего лишь помпезное зрелище и совершенно бесполезно.

Но он уже не мог ничего изменить.

— Если мой хозяин не вступит в огонь, — хитро заявил Доменико, — то это сделаю я, и докажу, что он избранник Божий.

Итак, в субботу, седьмого апреля, в десять часов утра мы с мужем отправились в карете к Дворцу синьории. Заранее были приняты чрезвычайные меры предосторожности: иностранцев изгнали и заперли все городские ворота. Флоренцию патрулировали небольшие отряды из соседних городов, а ее улицы были заполнены «плаксами», пешком добиравшимися до площади. Все подходы к площади, кроме трех, были перекрыты, а оставшиеся три улицы охраняли собственные стражники синьории.

Женщинам не разрешили присутствовать на зрелище — по крайней мере, тем, у кого не было могущественных мужей и кареты. Мой муж теперь стал одним из самых влиятельных граждан Флоренции: наконец-то его избрали на текущий срок приором. В ознаменование этого события мы устроили пиршество — довольно роскошное, хотя никто из его коллег-«плакс» даже не возмутился.

Франческо с большой гордостью носил длинную алую тунику приора, и сегодняшнее утро не было исключением. При виде его облачения стражники сразу отвесили поклон. Франческо поприветствовал их любезным снисходительным жестом, и нас пропустили дальше. Мой муж то одаривал меня милостивой холодной улыбкой, то молчал и хмурился. Думаю, он тешился надеждой, что ситуация каким-то образом сама собой разрешится в пользу Савонаролы.

Мы подошли к дворцу, и Франческо, извинившись, присоединился к остальным приорам, которым предстояло сидеть в огороженном крытом дворике перед дворцом: оттуда открывался самый лучший вид на площадь. Я проследовала немного дальше, собираясь занять место в скромной небольшой лоджии, где расставили удобные стулья для четырех женщин, жен официальных лиц. Моей соседкой оказалась Виолетта, златокудрая жена Франческо Валори, который так оголтело призывал снести голову Бернардо де Неро с плеч. Утро стояло прохладное, но Виолетта захватила с собой веер и теперь нервно обмахивалась, говоря о чуде, которое обязательно должно произойти.

Как восхитительно, заявила она, видеть, что «беснующиеся» наконец-то прикусят языки.

Я принялась осматриваться по сторонам. Приоры, включая гонфалоньера Валори и моего мужа, сидели рядом с огромным каменным львом работы Донателло, тем самым, что изображен на гербе Флоренции. Тут же начиналась длинная деревянная платформа, такая узкая, что на ней не разошлись бы два человека. Она была поднята высоко над землей. Под платформой вырыли ров, заполненный сучьями и хворостом, поверх которых аккуратными стопками разложили необожженный кирпич, чтобы платформу не поглотило пламя. Это хитрое сооружение протянулось почти на всю площадь.

Атмосфера напоминала карнавальную. Стоял теплый безоблачный день. Зрители, попавшие на площадь с рассветом, теперь ликовали. «Плаксы» проявляли свою преданность, распевая гимны и держа в руках маленькие красные кресты; «беснующиеся» и не присоединившиеся ни к той, ни к другой партии, затягивали непристойные песенки и обменивались друг с другом сальными шутками. Хотя Савонарола еще раньше призывал всех верующих поститься, из дворца вышли слуги и начали предлагать дамам угощение — хлеб, сыр, вино, — словно мы присутствовали на рыцарском турнире.

Наконец появились двое с кувшинами в руках и начали щедро поливать маслом дрова и растопку. Потом другие люди с факелами подожгли траншею. Толпа возликовала. В небо взвились клубы черного дыма. Примерно час, пока росло пламя, не стихало веселье и людское возбуждение, но потом оно сменилось беспокойством.

Спустя еще час нашу скуку развеяло появление францисканцев: они вышли вместе, в серых робах, гурьбой, словно стая голубей. Их представитель сразу направился к приорам за ограду, где они все вместе сгрудились, о чем-то беседуя. Тем временем остальные францисканцы заняли места в галерее, примыкавшей к нашей.

Всех нас перепугала Виолетта, когда, отложив веер, подошла к нашим каменным перилам и прошипела соседям-францисканцам:

— К чему эти разговоры? Или ваш брат передумал войти в огонь?

Какой-то молодой монах не выдержал и, несмотря на предостережение старших, повернулся, чтобы ответить, окинув ее при этом презрительным взглядом.

— Нет, не передумал. Он не боится. Но у нас есть причина полагать, что фра Доменико — ибо именно он, а вовсе не Савонарола упрямо твердил, что войдет в огонь, — облачен в заговоренные одеяния.

— Ложь! — с яростью возразила Виолетта.

Мы с женой какого-то советника оттащили ее обратно на место.

Доминиканцы появились позже всех; синьория неохотно послала жезлоносца, чтобы препроводил их на площадь. Их явление было почти театральным: фра Доменико возглавлял процессию, неся на плече массивный крест мученика. За ним следовал Савонарола, держа в руках небольшой серебряный ларец со священной облаткой: он настаивал, что Доменико будет в безопасности, только если возьмет с собой в пламя облатку. За ними выступали прихожане Сан-Марко, неся в руках факелы и еще больше маленьких красных крестиков; замыкали шествие остальные монахи.

Толпа взорвалась улюлюканьем и свистом, криками радости и всхлипываниями. Люди выкрикивали проклятия, благословения, молитвы и оскорбления. Монахи, как францисканцы, так и доминиканцы, начали петь.

Наконец свита из Сан-Марко заняла свои места на почтительном расстоянии от францисканцев, а затем Франческо Валори, гонфалоньер, кивком подозвал Доменико и Савонаролу подойти к огороженному дворику.

Я наблюдала за их разговором, не слыша ни слова: Валори что-то сказал Савонароле и тот раздраженно махнул рукой. Доменико, который к этому времени оставил свой крест, опустил ладонь на плечо хозяина, стараясь его успокоить. А потом Валори с моим мужем увели Доменико во Дворец синьории.

Толпа недовольно загудела. Люди прождали все утро и теперь не понимали, чем объяснялось внезапное исчезновение Доменико. Зато мы, женщины, понимали, и я не удивилась, увидев вскоре Доменико, появившегося в францисканской робе. Виолетта ткнула меня в бок локтем и сказала довольно громко, чтобы ее могли услышать соседи-францисканцы:

— Вот видите? Если бы на нем была заговоренная одежда, он бы не отказался от нее так быстро. Он-то как раз не боится войти в огонь.

Фра Доменико и Савонарола начали пробираться к краю платформы, где стояли двое солдат и фра Джулиано, молодой францисканец, вызвавшийся пройти Испытание огнем вместе с Доменико.

И тут молодой францисканец вышел вперед и что-то сказал, после чего Доменико и Савонарола поспешили обратно к огороженному дворику.

Толпа досадливо охнула.

Валори, мой муж и двое других «плакс» перехватили Доменико и быстро ему что-то объяснили. Доменико возмущенно затряс головой, но все-таки еще раз позволил отвести себя во дворец.

Сидевшая рядом со мной Виолетта, щелкнув веером, сложила его, бросила на свой стул, а сама отправилась к соседней лоджии.

— Ну, что на этот раз? — с вызовом спросила она. — Теперь, наверное, скажете, что Доменико сам заговоренный, а потому не имеет права вступать в огонь!

К ней повернулся францисканец постарше.

— Разумеется, нет, мадонна, но разве такого не может быть, что у фра Доменико заговорено исподнее, если заговорена сутана? Возможно, вам трудно это понять, но здесь сидят те из нас, кто искренне верит, что силу фра Джироламо дарует не Бог, а кто-то очень зловещий.

— Ерунда! — Виолетта перегнулась через перила. — Вы затягиваете дело, потому что боитесь!

— Конечно, боимся, — спокойно отвечал монах. — Мы знаем, что нашему брату Джулиано суждено умереть, когда он вступит в огонь. Но у нас есть один вопрос.

Виолетта хмуро ждала.

— Если фра Джироламо не боится — ведь он знает, что Бог пощадит его и тем самым докажет, что он пророк, — почему бы ему самому сейчас же не войти в огонь и тем самым не разрешить все сомнения?

Виолетта отпрянула. Вернувшись на место, она принялась яростно обмахиваться веером, бормоча что-то насчет несправедливости францисканцев. Но я увидела в ее глазах проблеск сомнения. Холодный ветерок начал трепать мою вуаль. Я выглянула из-под сводов лоджии на еще недавно чистое небо. Внезапно поднявшийся ветер быстро пригнал облака, в воздухе запахло дождем.

Снова появился Доменико — вероятно, скинувший считавшееся проклятым исподнее. Наконец он подошел к огромному кресту, который принес на площадь, чтобы снова взвалить его на плечи. Гонфалоньер Валори постучал по его спине и жестом велел положить крест на землю. Доменико устало подчинился.

Кое-кто в толпе презрительно загудел.

К этому времени к молодому фра Джулиано присоединился еще один монах, и оба в третий раз направились к членам правительства, сидевшим за оградой. Там же поджидал Савонарола, стоя рядом с серебряным ларцом, содержащим облатку, который он еще раньше благоговейно опустил на стол. Стоило францисканцам заговорить с приорами, как Савонарола поднял крик и начал яростно тыкать пальцем в серебряный ларец, в других монахов, в моего мужа и Франческо Валори. Затем фра Джироламо повернулся к Доменико, и по тому, как тот начал яростно трясти головой, стало ясно, что дело зашло в тупик.

— Что такое, что такое? — кричала Виолетта.

Монахи, сидевшие сбоку, не отвечали, но я взглянула на выразительную жестикуляцию Савонаролы и все поняла.

— Они не хотят позволить Доменико взять с собою облатку.

С самого начала это условие не вызвало ни у кого возражения. Монах-доминиканец мечтал, что Доменико успешно пройдет костер, потому что будет держать в руках освященную вафельку; теперь Савонарола настаивал, чтобы Доменико позволили это сделать. До сих пор францисканцы не возражали.

Доменико в ярости направился на площадь и упрямо остановился у ступеней на платформу, уставившись в пламя; его грозный вид никак не вязался со сладкоголосыми гимнами, которые распевали монахи. Ветер трепал на нем робу, небо над головой потемнело.

Старый францисканец, который разговаривал с Виолеттой, повернулся к нам.

— Почему, — ласково спросил он, — фра Доменико боится войти в костер без облатки? Неужели ему мало веры, которая обязательно его защитит? И почему Савонарола не хочет покончить со всеми спорами? Если ему надоели наши требования, почему бы ему просто самому не войти в пламя?

Виолетта промолчала, хмуро глядя за ограду, где ее муж и францисканцы продолжали спорить с фра Джироламо.

— Трус! — послышался чей-то крик. Пролились первые капли дождя. Под надежным укрытием лоджии я смотрела, как они ударили об ограду.

— Трус! — закричал другой голос. — Ступай в огонь!

— Он боится! — продолжали раздаваться крики. — Разве не видно? Он боится!

Загремел гром, совсем близко; Виолетта вздрогнула и вцепилась в мою руку. Доменико стоял, огромный и незыблемый, как скала, под усиливающимся дождем, пока Савонарола продолжал вести спор с приорами.

Снова загремел гром, после которого послышался пронзительный крик:

— Он солгал нам! Он всегда нам лгал!

С неба хлынули потоки воды, быстро залив площадь. Сверкнула молния. Мы, жены приоров, покинули наши места и поспешили в центр лоджии. Я выглянула оттуда на площадь: Доменико не сдвинулся с места. Поразительно, но толпа тоже не шевельнулась. Люди пришли сюда узнать правду о проповеднике и не собирались уходить, не получив ответа на свой вопрос.

Огонь, ярко пылавший еще мгновение тому назад, почти погас; дрова и хворост были теперь пропитаны водой, а не маслом.

Точно так же быстро угас и людской энтузиазм. Мужчины кричали, перекрывая грохот дождя:

— Сам Господь воспротивился!

— Фра Джироламо вызвал бурю, чтобы не вышла наружу его ложь!

Мой муж и Валори отправили гонца, который, метнувшись под дождь, обошел всех воинских командиров. Солдаты начали теснить толпу, призывая людей разойтись по домам. Но мужчины на площади, уже успевшие в большинстве своем побросать маленькие красные крестики на землю, отказывались уходить.

— Почему ты не вошел в костер?

— Содомит!

— Еретик!

— Лжец!

Жены перепугались и поспешили к огороженному дворику, к своим мужьям. Я тоже пошла и встала рядом с Франческо. Неподалеку стоял Савонарола; абсолютно сухой, он дрожал, словно промок насквозь под дождем.

— Не могу уйти без охраны! Францисканцы настроили людей против меня!

Я сейчас все устрою, — пообещал Валори и исчез во дворце. Франческо послал на площадь пажа, чтобы тот нашел Клаудио.

Пока мы ехали домой, ливень прекратился так же быстро, как начался. Франческо выглянул в окно и как-то странно вздохнул.

— Ну, вот все и кончилось.

LXVII

Мы вернулись домой, и в тот день Франческо больше никуда не выходил. Он приказал закрыть и запереть ворота и поставил в качестве охраны конюхов, вооруженных мечами, затем удалился в свой кабинет, откуда не вышел даже на ужин.

Отец тоже не приехал ужинать, что меня взволновало. Мы с ним не виделись уже несколько дней, но в тот вечер Франческо запретил кому-либо покидать дом. На нашей улице, к счастью, было тихо, но на западе, в районе монастыря и церкви Сан-Марко, я видела зарево факелов.

В то утро Изабелла с нетерпением ожидала вместе с прихожанками Сан-Марко новостей о том, чем закончилось Испытание огнем. Они места себе не находили, но только из любопытства, а не от избытка веры. Потом она рассказала, что Савонарола по приезде заявил прихожанкам, будто францисканцы так долго затягивали начало испытания, что прогневали Господа и тот наслал на них бурю. Прихожанки выслушали рассказ с большим недоверием, которое только усилилось, когда вернулись их мужья, разъяренные поведением проповедника. По словам Изабеллы, прихожане затеяли драку с монахами, и она, испугавшись, поспешила уйти.

На следующий день было Вербное воскресенье. Франческо в церковь не пошел, а снова предпочел остаться дома и нам велел последовать его примеру. В этот день, однако, он принимал визитеров, всех в разное время. Ранним утром явился глава «плакс», Франческо Валори, и разговаривал с мужем наедине в его кабинете; он пришел и ушел с одним и тем же застывшим на лице изумлением, как у человека, обнаружившего, что все его золото превратилось в песок. Вторым посетителем был молодой посыльный с письмом; мой муж заявил, что сам отнесет ответ кому надо.

Третьим был видный представитель «беснующихся», Бенедетто де Нерли. Он появился вечером, после ужина, извинился за столь поздний визит, но сказал, что у него настоятельная необходимость поговорить с мессером Франческо.

Муж принимал его в нашей большой гостиной. Я услышала суматоху и спустилась, но меня не пригласили присоединиться к мужчинам, поэтому я задержалась у приоткрытой двери и подслушала разговор, радуясь, что голос у Бенедетто низкий и зычный и произносит он слова очень четко.

— Я принес плохую новость, — начал он. Франческо отвечал ему с ноткой сарказма:

— По-моему, ситуация и без того хуже некуда.

Бенедетто пропустил его замечание мимо ушей и спокойно продолжал:

— «Плаксы» лишились своего предводителя. Сегодня вечером погиб Франческо Валори.

Наступила тишина. Видимо, мой муж обдумывал услышанное.

— Как это случилось?

— Он пришел на вечерню в Сан-Марко. Группа головорезов прервала службу и пригрозила сжечь его дом. Началось что-то безобразное, они схватили его, но ему удалось вырваться и убежать. Добравшись домой, он спрятался в шкафу. Но головорезы шли за ним по пятам, ворвались в дом и застрелили его жену в голову из арбалета. Потом они отыскали Валори и поволокли его в синьорию…

— Очень глупо, если они хотели причинить ему вред, — перебил муж. — Как раз в синьории он и мог скрыться.

Бенедетто резко изменил тон, заговорив холодно:

— А может быть, и нет. — Он помолчал, давая время своему слушателю осмыслить сказанное. — По дороге в синьорию они наткнулись на Виченцо Ридольфи и Симоне Торнабуони…

Имена были мне знакомы. Речь шла о родственниках двух обезглавленных — Лоренцо Торнабуони и Николо Ридольфи.

— …Вряд ли можно винить этих людей за желание отомстить Валори, добившегося казни для их родных. Они вышли на улицы по примеру многих, кто надеется на арест Савонаролы. Торнабуони захватил с собой садовые ножницы…

Я закрыла глаза.

— …И раскроил ими череп Валори, пока Ридольфи кричал: «Тебе больше никогда не править!» Насколько я знаю, тело Валори до сих пор валяется на улице.

— Зачем вы все это мне рассказываете? — спросил Франческо.

Я ожидала услышать в его голосе холодность и раздражение, но различила лишь намек на обреченность.

— Как вам известно, синьория раскололась пополам, разделившись поровну между вашей и моей партиями. Если это равновесие и впредь сохранится, мы не найдем законного пути урегулировать ситуацию с Савонаролой. Вопрос разрешится сам собой на улицах, с кровопролитием, и очень многие пострадают. Но если…

Муж снова не дал ему договорить.

— Но если только один приор-«плакса» изменит своим убеждениям и перейдет на сторону «беснующихся»…

— Вот именно. Тогда справедливость будет быстро восстановлена, и мы сохраним многие жизни.

— Мессер Бенедетто, — произнес муж с той же теплой любезностью, с какой говорил с любым почетным гостем, — я подумаю над тем, что вы сказали. И дам вам ответ утром, когда соберется синьория.

— Но не позже, — твердо сказал Бенедетто.

Я услышала в его голосе предостережение и очень обрадовалась. Я хотела, чтобы фра Джироламо сгорел в огне. Мало того, я хотела, чтобы и Доменико сгорел вместе с ним.

Утром в понедельник муж сказал мне, чтобы я велела слугам подготовить дом для приема важного гостя, который остановится у нас на несколько недель, а потом отправился в синьорию. На улицах стало поспокойнее благодаря тому, что порядок поддерживали небольшие вооруженные отряды из соседних городов, но все равно Франческо поехал не один: вместе с Клаудио его сопровождали двое вооруженных слуг.

Я осталась, словно заточенная, в доме, лишившись возницы. Мы с Дзалуммой всегда могли отправиться, куда нам нужно, верхом в случае крайней необходимости, но было бы безопаснее взять с собою кого-то из мужской прислуги — однако это только в обычное время, а не в такое неспокойное, как теперь. Тем более что у слуг, выполнявших приказ Франческо подготовить дом для нашего гостя, дел было невпроворот.

Я нервничала из-за того, что не могла повидаться с отцом, и потому решила, что, как только Франческо вернется, настою на своем, и поеду к отцу, удостоверюсь, что он здоров. Я уже представила предстоящий разговор с мужем: он откажет мне, заявив, что это небезопасно, а я буду настаивать, сказав, что возьму в охранники Клаудио и еще двух вооруженных слуг.

Мы с Дзалуммой забрали Маттео из детской и вышли с ним в сад, так как день стоял чудесный. Мы бегали за малышом и смеялись, а еще я крепко брала его за ручки и крутила вокруг себя.

Мне хотелось, чтобы мы оба устали до изнеможения: я не знала другого способа развеять мрачные мысли. Но небывалый случай — Маттео устал первым. Он заснул у меня на руках, запрокинув голову. Он стал таким тяжеленьким, что я с трудом его несла. Когда мы с Дзалуммой проходили мимо розовых кустов, она сказала, понизив голос:

— Как ты думаешь, что теперь будет с Савонаролой?

— Думаю, Франческо присоединится к «беснующимся», — ответила я, — и Савонарола умрет. Сгорит на костре, как предрекала мама. Она была права насчет пяти обезглавленных, помнишь?

— Помню. — Дзалумма, погрузившись в какие-то тайные воспоминания, уставилась на далекий холм, засаженный оливковыми деревьями. — Она была права насчет многих вещей. — Тон ее изменился, став суровым: — Я буду рада, когда он умрет.

— Это ничего не изменит, — сказала я. Дзалумма резко повернула голову и недоверчиво посмотрела на меня.

— Что ты хочешь этим сказать? Это изменит все! — Я вздохнула.

— Флоренцией будут править те же самые люди. Абсолютно ничего не изменится.

Позже, когда Маттео спал в детской, а все слуги обедали внизу на кухне, я прошла в кабинет Франческо.

Глупо было идти туда средь бела дня, но я места себе не находила от растущего беспокойства. Даже ни на секунду не задумалась, как свяжусь с Леонардо, если найду новое письмо.

«Пора присоединиться к „беснующимся“ и пожертвовать проповедником. Мы уже предприняли первые шаги, чтобы заманить Пьеро во Флоренцию, как Выпредложили, и наказать его в назидание всем. Народ по-прежнему зол, мы дадим ему второго козла отпущения. Иначе с исчезновением Савонаролы они могут чересчур смягчиться по отношению к Медичи. Возьмем за основу план мессера Якопо: я выявлю предателя, поймав его за руку на месте преступления, и отведу на площадь на всеобщее обозрение, при этом я буду полагаться на поддержку наемных отрядов. Много лет тому назад эти наемники подвели мессера Якопо — но наши, уверяю Вас, не подведут.Popoloеliberta!

Узнайте потихоньку, кто из приоров готов нас поддержать, когда мы начнем действовать. Щедро вознаградите их. Гарантируйте им важные роли в новом правительстве; но только Вы будете вторым после меня.

Давайте не станем ограничивать нашу публичную казнь одним Пьеро. Мы должны избавиться от всех братьев Медичи — ибо, если даже выживет один, мы все равно не ликвидируем угрозы. Наименьшую угрозу представляет кардинал Джованни, и мои агенты постараются разобраться с ним в Риме, откуда он наверняка и нос побоится высунуть.

Другое дело — младший. Он среди них самый опасный, поскольку унаследовал весь ум и политическое чутье, которого так не хватает его старшему брату. А в Вашем доме спит превосходная приманка, чтобы вернуть его во Флоренцию».

Я молча повалилась на пол, словно под ножом убийцы, и сидела, ловя ртом воздух, среди разметавшихся юбок, а письмо с невероятным известием лежало у меня на коленях. Я была чересчур ошеломлена, чтобы осознать его смысл. Я не смела поверить. Отец оказался прав: если бы я знала всю правду, Франческо и Клаудио сразу поняли бы это по моему лицу, по каждому жесту.

Ради отца и моего ребенка я предпочла оцепенеть. Я не могла позволить себе ни думать, ни чувствовать. Я не могла ни надеяться, ни разъяриться.

Поднявшись на дрожащих ногах, я тщательно сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Потом, не спеша, поднялась к себе в комнату и, вынув книгу из сундука, переложила на ночной столик, чтобы ее увидела Изабелла.

С лестницы донеслись быстрые шаги, потом они прозвучали по коридору; я пошла открыть дверь, но Дзалумма распахнула ее первой с той стороны.

Она даже не заметила, что я потрясена, бледна и смотрю дикими глазами. По ее лицу было видно, что она убита горем.

— Лоретта, — произнесла моя рабыня. — Из дома твоего отца. Она здесь. Идем быстрее.

Он умирает, сказала Лоретта. Три дня тому назад у него начались кровотечения, и с тех пор он перестал есть и пить. От лихорадки он часто бредил. Но это не чума, настаивала служанка. При чуме не бывает кровяных выделений. Вот уже два дня, как он спрашивает меня.

И каждый раз, когда Лоретта приезжала, Клаудио, или Франческо, или один из вооруженных слуг отправляли ее обратно.

На этот раз Лоретта приехала в фургоне. Я не мешкала, не думала, не задавала вопросов, я вообще никому ничего не сказала. Немедленно прошла к фургону и забралась в него. Дзалумма не отставала. Лоретта заняла место возницы, и мы все трое уехали.

Это была ужасная поездка: по мосту Санта-Тринита, через Арно, над грязными водами, где якобы утонул Джулиано. Я попробовала не повторять мысленно одни и те же слова, но у меня ничего не получалось.

«Другое дело — младший. Он среди них самый опасный…»

«А в Вашем доме спит превосходная приманка».

— Не может быть, — вслух произнесла я.

Дзалумма бросила на меня беспокойный взгляд, но промолчала. Письмо — наверняка ловушка; Франческо, должно быть, обнаружил, что я рылась у него в столе, или Изабелла, испугавшись, во всем призналась. Разумеется, то, о чем говорилось в письме, невозможно. Разве могло быть, что все знали: мой Джулиано жив — и ничего мне не сказали!

Я перевела дыхание и вспомнила, что еду к умирающему отцу.

Земля уходила у меня из-под ног, а я все пыталась найти точку опоры.

Впервые в жизни я вошла в спальню своего отца Антонио. Середина дня, за окном дул прохладный ветер, но в комнате было темно и жарко от огня. Меня поразило невообразимое зловоние.

Антонио лежал голым под истертым одеялом. Глаза у него были закрыты, и в свете, пробивавшемся сквозь полузакрытые ставни, лицо умирающего казалось белым. Я даже не подозревала, как сильно он исхудал; у него так явственно выпирали ребра, что я могла бы их пересчитать. Вместо лица — обтянутый кожей череп.

Я подошла к кровати, и он открыл глаза. Взгляд у него был потерянным, белки глаз пожелтели.

— Лиза, — прошептал он. Его дыхание было отвратительно сладким.

— Отец, — сказала я.

Лоретта принесла стул. Я поблагодарила ее и попросила оставить нас, но Дзалумме велела никуда не уходить. Потом опустилась на стул и взяла отцовскую руку; он был так слаб, что даже не смог ответить на мое пожатие.

Дышал он мелко и учащенно.

— Ты так похожа на свою мать… только еще красивее. — Я открыла рот, собираясь возразить, но он нахмурился. — Да, еще красивее… — Он обвел взглядом комнату. — Маттео привезли?

Я почувствовала угрызения совести. Ну, как я могла лишить его единственной радости, внука?

— Прости, — сказала я. — Он спал.

— Хорошо. Ребенку здесь не место.

Я не смотрела на Дзалумму, ибо не отрывала взгляда от отца.

— Значит, тебя все-таки отравили.

— Да. Это случилось раньше, чем я думал… — Он заморгал, глядя на меня. — Я почти тебя не вижу. Какие-то тени… — Он поморщился от приступа боли, но, как только ему стало лучше, виновато взглянул на меня. — Я хотел уехать из Флоренции вместе с вами. У меня был один человечек, который, как я думал, мог бы нам помочь… Но ему заплатили больше того, что я дал. Прости. Я даже этого не смог устроить…— Он совсем обессилел и, задыхаясь, прикрыл веки.

— Одно все-таки ты можешь сделать для меня, — сказала я. — Я хочу знать правду.

Он слегка приоткрыл веки и бросил на меня косой взгляд.

— Я знаю, ты убил старшего Джулиано, — продолжала я. За моей спиной у Дзалуммы вырвался возглас удивления и ярости. Отец начал бормотать слова извинения. — Прошу тебя, не волнуйся, я вовсе не хочу, чтобы ты мне что-то объяснял. Я знаю, ты убил Пико. Я знаю, ты делал все, что велел тебе Франческо, лишь бы со мной ничего не случилось. Но мы не покончили с тайнами. Ты можешь рассказать мне кое-что еще. О моем первом муже. О моем единственном муже.

Лицо Антонио исказилось, из его груди вырвался низкий ужасный крик, который мог бы сойти за рыдание.

— Дочь моя, — сказал он, — необходимость в такой жестокой лжи разбивала мне сердце.

— Значит, все это правда.

Я закрыла глаза, обуреваемая желанием раскричаться, дать волю своей ярости, радости, горю, но не могла издать ни звука. Когда я вновь открыла глаза, все в комнате выглядело иначе.

— Если бы я тебе рассказал, — прошептал отец, — ты бы попыталась к нему уехать и тогда тебя убили бы. Они убили бы ребенка. А если бы он попробовал приехать к тебе, то они убили бы и его.

— Джулиано, — прошептала Дзалумма. Я повернулась и взглянула на нее. — Я ничего не знала, — пояснила она. — Я не была уверена. Кто-то на рынке однажды обронил какое-то слово, заставившее меня подумать, а вдруг… Но я решила, что это был сумасшедший. Не многие люди во Флоренции осмеливались произнести даже шепотом имя Медичи, разве только с бранью. Никто больше не смел, говорить о нем в моем присутствии или в вашем, потому что вы вышли за Франческо. А Франческо приказал остальным слугам никогда не упоминать имени Джулиано, чтобы не расстраивать вас.

Выйдя за Франческо, я жила очень замкнуто: видела только гостей и соратников мужа, собственную прислугу, бывала лишь в церкви. И никто ни разу не говорил со мною о Джулиано, никто, кроме Франческо, не обсуждал со мною семейство Медичи.

Я вновь взглянула на отца и, не в силах скрыть боль, спросила:

— Почему же он сам не дал о себе знать?

— Он пытался. Прислал гонца, но Франческо убил его. Прислал письмо, а Франческо заставил меня написать в ответ, что ты умерла. Не думаю, чтобы Джулиано и тогда поверил в это. Франческо говорил, что кто-то пробрался в баптистерий и копался в брачных реестрах.

Салаи. Леонардо. Возможно, Джулиано узнал о моем браке и решил убедиться; или подумал, что я хочу, чтобы он считал меня мертвой.

«Представьте, что вы снова с Джулиано, — сказал тогда Леонардо. — Представьте, что вы знакомите Джулиано с его сыном…»

— Тебе нужна, правда… — прошептал Антонио. — Ты не знаешь одного. Причину, по которой я был зол на твою мать…— Голос его слабел, и я наклонилась поближе, чтобы расслышать. — Взгляни на свое лицо, дитя. В нем ты не увидишь моих черт. А я смотрел на него тысячи раз и никогда не находил схожести с Джулиано де Медичи. Был еще один мужчина…

Я пропустила последнее утверждение мимо ушей, сочтя его за бред. Впрочем, долго раздумывать мне не пришлось — у отца начался приступ кашля, из груди вырвались низкие булькающие звуки, на губах выступила кровавая пена.

Дзалумма мгновенно оказалась рядом.

— Посадим его повыше!

Я взяла его под мышки и посадила повыше, слегка наклонив корпус вперед. Изо рта больного на колени хлынул фонтан темной крови. Дзалумма пошла за Лореттой, а я ухватила отца за плечи одной рукой и поддерживала ему голову другой. Он отрыгнул, выплеснув вторую, более яркую струю крови; после этого, видимо, испытал облегчение, потому что откинулся на подушки, тяжело дыша. Мне хотелось спросить у него, кого напоминает ему мое лицо, но я понимала, что сейчас неподходящее время.

— Я люблю тебя, — прошептала я ему на ухо. — И знаю, что ты любишь меня. Господь простит тебе твои грехи.

Отец услышал мои слова. Застонав, он попытался похлопать меня по руке, но ему не хватило сил.

— Скоро мы с Маттео уедем, — продолжила я. — Постараюсь найти способ добраться до Джулиано. Франческо я теперь не нужна. О нас не беспокойся. С нами будет все в порядке, и мы всегда будем любить тебя.

Он взволнованно покачал головой, попытался что-то сказать, но вместо этого закашлялся.

Тут вошла Лоретта, принесла полотенца, мы обтерли его как смогли и снова уложили. После этого связно отец уже не говорил. Глаза его потускнели, он перестал реагировать на мой голос. Вскоре он закрыл глаза и, как мне показалось, заснул.

Я просидела рядом с ним весь день. Наступили сумерки, затем вечер. Когда пришел Франческо, скрывавший под ложным сочувствием свое возмущение моим побегом из дома, я не пустила его в отцовскую комнату.

Я оставалась с отцом до часу ночи, когда поняла, что уже какое-то время не слышу его дыхания. Я позвала Лоретту и Дзалумму, а затем спустилась вниз, в столовую, где сидел Франческо, попивая вино.

— Умер? — с нарочитым сочувствием спросил он. Я кивнула, не проронив ни слезы.

— Я помолюсь за его душу. Ты знаешь, отчего он умер?

— От лихорадки, — ответила я. — Ее вызвала болезнь кишечника.

Франческо внимательно вгляделся в мое лицо и, вероятно, остался доволен тем, что увидел. Наверное, все-таки я оказалась не такой уж плохой шпионкой.

— Мне очень жаль. Ты останешься здесь?

— Да. До самых похорон. Мне нужно поговорить с прислугой, либо найти всем место в нашем доме, либо пристроить кого-то в новую семью. Есть и другие дела…

— А мне нужно вернуться домой. Я жду известий о прибытии нашего гостя, а, кроме того, у меня накопилось много дел в синьории.

— Хорошо. — Я знала, что Савонарола уже под арестом благодаря своевременному переходу Франческо на сторону «беснующихся». По крайней мере, мне не придется больше притворяться, что мы с мужем набожные люди. — Значит, увидимся на похоронах?

— Конечно. Пусть Господь дарует нам всем силы.

— Да, — сказала я.

Мне нужны были силы. Мне они понадобятся, чтобы убить Франческо.

LXVIII

Ту ночь я провела в отцовском доме, спала на маминой кровати. Дзалумма съездила к Франческо и привезла мне кое-какие личные вещи, траурное платье и вуаль для похорон. По моей просьбе она привезла также большой изумруд, подаренный мне Франческо в ту первую ночь, когда я осквернила себя близостью с ним, а еще бриллиантовые серьги с опалом. Маттео остался дома под присмотром няни; мне не хватило духу привезти ребенка в такой несчастливый дом.

Я не стала смотреть, как Лоретта омывает тело отца, пока я ждала возвращения Дзалуммы. Вместо этого я прошла в отцовский кабинет и нашла лист писчего пергамента, перо и чернила.

«Джулиано ди Лоренцо де Медичи.

Рим.

Любовь моя, мне солгали, сказав, что ты мертв. Но сердце мое к тебе не переменилось.

Предостережение: Сальваторе де Пацци и Франческо делъ Джокондо задумали заманить тебя и Пьеро во Флоренцию и убить обоих. Они собирают войско и хотят повторить — на этот раз успешно — план мессера Якопо де Пацци: поднять народ против Медичи.

Тебе нельзя приезжать».

Перо замерло над листом. По прошествии стольких лет как он сможет быть уверен, что это мой почерк? Что мне такого сказать, чтобы он сразу понял, кто автор письма?

«Я прошу только об одном, как просила раньше: укажи мне место и время в каком-нибудь другом городе. В любом случае я скоро к тебе приеду. Не вздумай отвечать мне с обычной почтой — твое письмо будет изъято и прочтено, а я и наш ребенок — твой сын — можем жестоко за это поплатиться.

Мы с тобою оказались врозь из-за чудовищной лжи. Теперь, когда я знаю правду, я не в силах выносить расставание дольше, чем это нужно.

Твоя любящая жена, Лиза ди Антонио Герардини».

Когда вернулась Дзалумма, я вручила ей сложенный пергамент.

— Обычной почтой послать не могу. Его обязательно перехватит Коллегия восьми, и мне отрубят голову. Нужен человек, который за плату согласится спрятать письмо на себе и отправиться с ним в Рим, чтобы доставить послание из рук в руки. — Я отдала рабыне изумруд и серьги. — Ты единственная, кому я могу довериться.

Раньше я полагала, что могу доверять Леонардо; теперь я не могла произнести его имя без злобы. Он, зная всю правду, тем не менее скрыл ее от меня, а ведь мог бы залечить мое сердце.

«Джулиано… мертв. Не многие об этом знают. Большинство верит, что он все еще жив».

«А теперь больше не любите?»

Он был сдержан во время нашей первой встречи, потому что думал, будто я вышла замуж за другого, зная, что мой первый муж все еще жив. Он считал, что я способна на предательство, ибо сам был способен на него.

Дзалумма взяла драгоценности и тщательно спрятала в потайной карман в складках одежды.

— Если это вообще возможно, — сказала она, — то все будет сделано. Я прослежу.

Мы договорились, что ранним утром она отправится на поиски надежного курьера. Нет, неправда: я была так убита горем, что она отправилась в аптекарскую лавку за каким-нибудь снадобьем, успокаивающим нервы. Было очень рано, но я места себе не находила и не могла ждать, пока проснется Клаудио и запряжет лошадей, поэтому Дзалумма пошла пешком.

Я была в ужасе, оттого что приходится отправлять ее на такие опасные поиски. Одно меня особенно беспокоило.

— Я не захватила с собой нож, — сказала я, понимая, что, если бы он был у меня, я бы сейчас отдала его Дзалумме.

На лице рабыни промелькнула злорадная улыбка.

— Зато я захватила.

Той ночью я не предавалась скорби. Я лежала на кровати мамы, а Дзалумма устроилась у моих ног на лежанке, убрать которую отцу так и не хватило духу. Я не спала. Теперь, когда Антонио мертв, я стала для Франческо бесполезной — разве что он мог использовать меня как приманку. Но эту роль играть я не собиралась. Настало время бежать. Конечная цель — Рим. Я продумывала десятки различных способов, как пройти городские ворота, — но ни один из них не мог считаться безопасным или осуществимым, когда во все это вовлечен непоседливый двухлетний малыш. Я решила только одно: что мы трое — Дзалумма, Маттео и я — покинем дом перед рассветом, после того как вернется с гулянки Франческо и я убью его, когда он свалится пьяным на кровать.

В тишине утра, когда все еще спали, Дзалумме пришла пора уходить. Я взяла ее руки и расцеловала в обе щеки.

— Мы увидимся снова, — пообещала она, — самое позднее — на похоронах твоего отца. Если я опоздаю, то найду тебя в церкви. — Она легким шагом направилась к двери, но тут какая-то мысль заставила ее остановиться и оглянуться на меня через плечо. — Ты многое простила своему отцу, — сказала она. — Слишком многое. Но, наверное, я тоже попробую простить его.

Как только она ушла, я отправилась в спальню отца. Он выглядел холодным и жалким в белом льняном саване со сложенными на груди руками, в которые был вставлен маленький красный крестик. Я вырвала у него этот крестик и спрятала в шкафу, под стопкой рубах, где его не смогла бы найти Лоретта. Пока занималась этим, я наткнулась на кинжал с золотой рукоятью — острый и длинный — и спрятала его у себя за поясом.

Похороны состоялись в середине дня в церкви Санто-Спирито. Лоретта отправилась пораньше, чтобы все организовать. Так как чума шла на убыль, нанять могильщиков оказалось легче, чем она предполагала.

Заказанная месса была короткой и печальной. Пришел Франческо, нетерпеливо хмурясь, просидел всю службу, затем быстро ушел, сославшись на срочные дела в синьории. Я испытала облегчение, так как мне с каждой минутой становилось труднее скрывать свою безграничную ненависть к нему.

У отцовской могилы собрались всего несколько человек: дядя Лауро с женой и детьми, Лоретта, отцовский конюх, кухарка и я. Маттео остался дома с няней. Бросая первый ком земли на крышку гроба, пристроенного рядом с милыми каменными херувимчиками на могиле матери, я не пролила ни слезинки.

Возможно, мои слезы осушил страх: Дзалумма так и не вернулась. «Непростительная ошибка, — говорила я себе, — послать ее одну с такими драгоценностями, особенно столь рано, когда улицы еще пусты. Что, если она наткнулась на вора? Кто тогда услышит ее крики о помощи?»

Пора было возвращаться в отцовский дом на поминальный ужин. Дядя Лауро и остальные пытались уговорить меня пройтись с ними до родительского дома, но я отказалась. Мне хотелось побыть наедине с отцом и матерью и еще хотелось задержаться подольше на тот случай, если Дзалумма все-таки вернется.

Когда все ушли, я пробыла в одиночестве очень недолго. Ко мне подошел один из августинцев Санто-Спирито в традиционном одеянии своего ордена — широком плаще с поднятым капюшоном.

Я не отрывала взгляда от отцовской могилы, не желая ни с кем разговаривать. Но он направился прямо ко мне, остановился рядом и тихо произнес:

— Мадонна Лиза, мне очень, очень жаль.

Звук его голоса вызвал во мне отвращение. Я отвернулась.

— Вы дали сигнал, что нашли новое письмо, — продолжал он, — но когда вы не пришли на встречу, я забеспокоился. С грустью узнал, что причина — смерть Антонио.

— Уходите, — срывающимся голосом сказала я. — Уходите и больше никогда не возвращайтесь.

Краем глаза я увидела, что Леонардо склонил голову.

— Вы имеете право на гнев: несмотря на все ваши просьбы, я не мог спасти его. Не мог найти такого способа, чтобы не подвергать опасности вас и Маттео. Возможно, когда ваше горе притупится, вы меня поймете…

— Я понимаю, что вы лжец. И были им с самого начала. Вы ведь знали… — Я попыталась договорить, но у меня перехватило горло; я повернулась к нему. — Джулиано жив. Из-за вас все это время я терпела горе, муки. Как хороший шпион вы бессердечно воспользовались мною!

Леонардо вскинул голову, расправил плечи.

— Я давным-давно вам сказал, что не могу открыть все, чтобы не подвергать вас опасности. Я не использовал вас. Вы мне дороги даже больше, чем представляете.

— Черта с два! Вы смотрите на меня лишь затем, чтобы грезить о своем дорогом потерянном Джулиано.

При этих словах он покраснел и должен был взять себя в руки.

— Как вы узнали, что он жив? Наверное, из письма?

— Не только. Перед смертью отец во всем мне признался.

Забыв о манерах, Леонардо схватил меня за локоть, словно был моим мужем или братом. Я попыталась вырваться, но он не отпустил руку.

— Тогда скажите, с кем еще вы говорили об этом? Франческо догадывается о том, что вы теперь все знаете?

Я попыталась стряхнуть его руку, но он лишь крепче в меня вцепился.

— Нет, — ответила я. — Я не настолько глупа. Но почему же вы мне ничего не рассказали? Почему позволили страдать все это время?

— Взгляните на себя, — сказал он, впервые заговорив со мной так резко и холодно. — Вы сами ответите на свой вопрос. Люди убивают и погибают только потому, что не могут контролировать свои эмоции. Когда мы впервые встретились в церкви Пресвятой Аннунциаты, вы знали меня еще не очень хорошо. У вас не было причин доверять мне. Если бы я рассказал, что Джулиано жив, вы бы тут же написали ему письмо. Или попытались бы отправиться в Рим на его поиски. И никакие мои доводы не смогли бы вас остановить. А в результате — погибли бы вы, или он, или даже оба. Если бы я ему рассказал, что вы вышли за Джокондо, считая себя вдовой, он бы…

— Он бы сразу отправился ко мне, да? Значит, вы и ему солгали. Как я могу теперь вам доверять? — Лицо у меня исказилось, из глаз неожиданно полились слезы, которые я так долго подавляла. — Как я могу рассказать о содержании последнего письма? Я сама предупрежу его об опасности…

— Боже мой, — прошептал художник с таким страхом, что я замолчала. — Лиза, поклянитесь мне, что вы не попытались с ним связаться!

— И не подумаю клясться, — строптиво заявила я. — Они хотят заманить его и Пьеро во Флоренцию, а затем убить обоих. Они хотят все повторить — поднять народ против Медичи, как когда-то пытался это сделать Якопо, но на этот раз они уверены в успехе. Неужели вы думаете, что я глупа настолько, что позволю Джулиано рисковать? Я велела ему не приезжать. Я велела ему остаться там, где он сейчас. — Я вырвала руку. — Да пустите же меня!

Он вновь потянулся ко мне, и тогда я отпрянула, попятившись к могиле.

— Лиза… Они обо всем узнают. Они убьют вас.

— Не узнают. Я все устроила.

Кто-то меня позвал. Я оглянулась и увидела вдалеке Лоретту, которая бежала прямо к нам.

— Лиза, прошу вас. — До сих пор я ни разу не слышала, чтобы художник говорил с таким отчаянием. — Вам нельзя идти с ней — это ловушка, они попытаются убить вас или устроить западню для Джулиано. Что мне сделать, чтобы убедить вас?.. Все, что я до сих пор делал, было ради вас и вашего ребенка. — Глаза его заблестели, и я с удивлением поняла, что они наполнились слезами.

«Блестящая игра», — сказала я себе. Лоретта была все еще далеко и не могла нас услышать, но все же достаточно близко, чтобы я разглядела панику на ее лице; Леонардо был вынужден отпустить мою руку, а то служанка увидела бы, что монах ведет себя очень подозрительно.

— Вам придется убедить меня быстро, потому что я иду домой. — С этими словами я повернулась и сделала шаг навстречу Лоретте.

— Лиза, я люблю вас, — быстро произнес он. Я бросила на него взгляд через плечо.

— Но не так сильно, как любили Джулиано, — язвительно заметила я.

— Сильнее, — сказал он. — Сильнее даже, чем любил вашу матушку.

Я замедлила шаг. Остановилась, оглянулась на него. — Джулиано де Медичи не был вам отцом, — сказал он. Ваш отец — я.

— Мадонна Лиза! — кричала Лоретта из ворот церковного кладбища. Она задохнулась, раскраснелась. — Маттео заболел! Кажется, это мор! Здесь Клаудио, он ждет, чтобы отвезти вас домой!

— Маттео заболел, — сказала я Леонардо.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, и снова протянул ко мне руку, но, прежде чем он успел дотронуться до меня, прежде чем успел произнести хоть слово, я подобрала юбки и помчалась к Лоретте.

Я вбежала в дом и успела метнуться к лестнице, когда из столовой меня окликнул муж.

— Лиза! Иди сюда, познакомься с нашим гостем! В дверях появился Франческо и со своей обычной ласковой улыбкой взял меня за руку.

— Идем же, — сказал он и потянул меня за собой, прежде чем я запротестовала.

В середине нашего длинного обеденного стола сидел какой-то человек, при моем появлении он поднялся и отвесил поклон. Он был на голову ниже Франческо и лет на двадцать моложе. Короткая туника, заостренная бородка и говор — все говорило о том, что он из Рима.

— Мадонна Лиза, я полагаю?

— Прошу простить меня. У меня заболел сын, я должна к нему идти.

Франческо продолжал улыбаться.

— Нет никакой спешки. Сядь, побудь с нами. — Его спокойствие было совершенно неуместным.

Я запаниковала. Неужели мой ребенок умер и теперь Франческо пытается таким образом меня успокоить? И кто этот незнакомец — лекарь, который тоже пришел меня утешить?

— Где Маттео? — решительно спросила я.

— С ним все в порядке, — как ножом отрезал муж. Он даже не попытался меня остановить, когда я как безумная взлетела вверх по лестнице, путаясь в юбках. Распахнув дверь в детскую, я увидела, что комната пуста — все вещи Маттео куда-то исчезли, а в комнате няни тоже никого не было. В маленькой кроватке не осталось даже простынки.

Я спустилась вниз, чувствуя, что вот-вот сойду с ума. Франческо остановил меня этажом ниже, как раз напротив своих покоев.

— Где он? — с дрожью в голосе спросила я. — Куда ты его запрятал?

— Мы все в кабинете, — спокойно ответил муж и взял меня за руку, так что я даже не успела потянуться к ножу.

Войдя в кабинет, я быстро его оглядела: ребенка нигде не было. Наш гость восседал за маленьким круглым столом в центре комнаты. С обеих сторон от него расположились двое — Клаудио и один из солдат, который охранял наш дом сразу после испытания огнем Савонаролы. Этот солдат держал нож у горла Дзалуммы.

— Как ты можешь? — прошипела я, обращаясь к Франческо. — Как ты можешь так поступать с нашим сыном?

Он презрительно хмыкнул.

— У меня есть глаза. Он такой же, как мать, — сомнительного происхождения.

В этом был весь он, хладнокровный Франческо.

Он подвел меня к стулу напротив нашего гостя, я плюхнулась на сиденье и уставилась на Дзалумму. Она стояла с каменным лицом, несгибаемая в своей решимости. Я опустила взгляд и увидела на столе перед собой письмо к Джулиано, оно лежало раскрытым, так что я легко могла его прочесть. Рядом я обнаружила перо, чернильницу и чистый лист пергамента.

Франческо, не отходивший от меня ни на шаг, опустил руку на мое плечо.

— Письмо необходимо переписать.

Я пропустила его слова мимо ушей, продолжая смотреть на Дзалумму. Ее глаза превратились в два непроницаемых черных омута. Наш высокочтимый гость едва заметно кивнул солдату, и тот сильнее прижал лезвие ножа к ее белому горлу. Дзалумма охнула, темная струйка потекла из-под лезвия и собралась в ложбинке у ключицы. Рабыня потупилась; она не хотела, чтобы по ее взгляду я поняла, как она напугана. Она не сомневалась, что сейчас умрет.

— Не делайте этого, — попросила я. — Я напишу все, что захотите. — Я оценила ситуацию: солдат, Клаудио и человек с бородкой находились по другую сторону стола, а рядом со мной стоял Франческо. Если бы я потянулась к кинжалу, спрятанному за поясом, он остановил бы меня, прежде чем я успела бы обогнуть стол, и Дзалумма все равно бы погибла.

Франческо любезно махнул рукой в сторону бородатого.

— Мессер Сальваторе, — сказал он, — прошу вас. — Сальваторе положил локти на стол и наклонился вперед, ко мне.

— Перепишите две первые строки, — велел он. — Письмо должно звучать так, будто оно написано вами.

Я окунула перо в чернильницу и вывела на чистом листе:

«Любовь моя!

Мне солгали, сказав, что ты мертв. Но сердце мое к тебе не переменилось».

— Очень хорошо, — похвалил меня Сальваторе и продиктовал дальше:

«Твой сын и я в смертельной опасности. Нас схватили твои враги. Если ты со своим братом Пьеро не явитесь на торжественную мессу двадцать четвертого мая в Санта Мария делъ Фьоре, нас убьют. Пошлешь войска или кого-нибудь другого вместо себя — и мы умрем.

Твоя любящая Лиза ди Антонио Герардини».

Он еще велел написать «Джокондо», но я из упрямства не добавила этого слова.

Франческо сложил письмо и передал Клаудио, а тот спрятал его в карман.

— Итак, — произнес мой мнимый супруг, поворачиваясь ко мне, — теперь поговорим о твоей шпионской деятельности.

— Я не хотела шпионить, — сказала я. — Я просто из любопытства прочла одно-единственное письмо…

— Из любопытства. А Изабелла утверждает другое. Она говорит, что ты оставляешь книгу на ночном столике и это сигнал для нее сообщить некоему Джанкарло, что на следующий день ты поедешь помолиться.

С кем же вы встречались в церкви Пресвятой Аннунциаты, Лиза? — Тон Сальваторе был спокойный, почти дружеский.

— Только с Джанкарло, — быстро ответила я. — Я езжу к нему, рассказываю, что говорится в письме.

— Она лжет, — резко произнес Франческо; точно таким тоном он произносил слово «шлюха». Сальваторе держался очень спокойно.

— Думаю, ваш муж прав, мадонна Лиза. А еще я думаю, что он прав, когда говорит, что вы очень привязаны к своей рабыне. Она ведь была при вашей матери, кажется?

Я уставилась на стол.

— Я езжу туда на встречу со шпионом, — сказала я наконец. — Это седой старик. Имени его не знаю. Однажды ночью я обнаружила Джанкарло в твоем кабинете с письмом в руке. Мне стало любопытно, и я прочла письмо.

— Как давно это случилось? — поинтересовался Сальваторе.

— Не знаю… Год, может, два. Парень сказал, что работает на Медичи. Я решила делать то, что он велел мне — ездить в церковь Пресвятой Аннунциаты и рассказывать старику о письмах.

Сальваторе оглянулся на солдата, державшего Дзалумму. Один взгляд, одно движение пальца.

Я проследила за его взглядом. Солдат мгновенно полоснул по горлу Дзалуммы. Легкое точное движение, и я услышала, как забулькала жидкость. Рабыня рухнула бы сразу, но он придержал ее тело и медленно опустил на пол. Она легла расслабленно и грациозно, как лебедь.

— Позови прислугу, — велел Сальваторе солдату. — Пусть все здесь приберет.

Я с криком отпрянула назад, Франческо толкнул меня на место. Сальваторе вновь повернулся ко мне лицом.

— Вы лжете, мадонна Лиза. Вам прекрасно известно, что молодого человека зовут не Джанкарло, а Джан Джакомо. И вы знаете имя старика.

Я истерично всхлипывала, не в силах остановиться, ответить. Дзалумма была мертва, и мне хотелось умереть. Франческо пришлось говорить очень громко, чтобы заглушить мои рыдания.

— Успокойся, Лиза, или ты хочешь, чтобы я послал за маленьким Маттео? Его тоже можно привести сюда. Так ты назовешь нам имя старика?

— Приведите его, — задыхаясь, произнесла я. — Приведите и покажите, что он жив. Потому что иначе вам придется убить меня.

Франческо раздраженно вздохнул, но Сальваторе кивком отправил его из комнаты. Он вернулся несколько минут спустя, вышагивая впереди напуганной молоденькой няни, которая, согнувшись, вела за ручку Маттео.

Малыш смеялся и хотел ко мне подбежать, но, увидев Дзалумму на полу и рыдающую мать, сам начал плакать. Я протянула к нему руки, но Франческо, подхватив ребенка, передал его няне, мне лишь удалось коснуться его пухлых пальчиков.

— Хватит, — рявкнул Франческо, закрывая за ними дверь.

Он и Сальваторе повернулись ко мне.

— Назови имя, Лиза, — велел Франческо.

Мне не было видно из-за стола лежавшую на полу Дзалумму, но я чувствовала присутствие ее тела, как чувствуют тепло огня. Я склонила голову, глядя на руки, и очень тихо произнесла:

— Леонардо да Винчи.

LXIX

Я не смотрела на Дзалумму, когда меня повели из комнаты; я не хотела запомнить ее такой, как запомнила маму, с погасшими глазами, забрызганную кровью. Франческо и Сальваторе разговаривали, пока Клаудио меня провожал. Сальваторе разгорячился.

— Теперь, наверное, придется менять все планы? Если она рассказала обо всем этому Леонардо…

Франческо остался спокоен.

— Изабелла сказала, что у Лизы не было времени съездить в церковь Пресвятой Аннунциаты. Обнаружив письмо, она сразу отправилась к отцу и с тех пор никуда не выходила из его дома, не считая похорон.

Они обменивались словами, которые в то время для меня ничего не значили. Смысл они обрели гораздо позже.

Следующие несколько недель я была заперта в своих покоях. Снаружи у моей двери дежурили разные охранники. Слугам Франческо объяснил, что я шпионила для Медичи и что синьория пока не решила, выдвигать ли против меня обвинение; из доброты приоры позволили ему оставить меня под домашним арестом.

В первый день, когда меня заперли в комнате, я, несмотря на тяжкое горе, поняла, что следует перепрятать отцовский кинжал, прежде чем меня обыщут. Я засунула его в перину с той стороны, что была обращена к стене; и когда тем же вечером ко мне зашла Елена, принесла поднос еды и вызвалась расшнуровать мое платье, я спокойно взглянула ей в лицо.

Елену, всегда такую спокойную и улыбчивую, нельзя было узнать. Ей было не по себе в моем присутствии, она все время отводила глаза.

Я с трудом заговорила связно, без слез.

— Я хочу обрядить ее, — сказала я.

Елена опустила поднос на стол возле камина и, бросив на меня взгляд, потупилась.

— Вы о чем, госпожа?

— Я бы хотела помочь обмыть тело Дзалуммы. Она была мне очень дорога. И… — Мой голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ее похоронили, как следует. Если ты поговоришь с Франческо, он мог бы послать со мной охранника. Дзалумма помогала мне появиться на свет. Пожалуйста… попроси его…

Она печально склонила голову.

— Хорошо, попрошу, госпожа. У него нет сердца, и наверняка он откажет, но я обязательно попрошу.

Я опустилась на стул перед холодным камином, закрыла глаза и прижала руки к губам, но молитва у меня не получилась. Ко мне тихо приблизилась Елена и дотронулась до моей руки.

— Я постараюсь убедить его, госпожа. — Она замялась. — То, что они сделали с Дзалуммой — ужасно… Говорят, она была опасной шпионкой, но я так не думаю. Я ведь не всегда служила у мессера Франческо. Сюда я пришла со своей хозяйкой, мадонной Нанниной. Я очень ее любила, а когда она умерла… — Елена покачала головой. — Мне хотелось уйти в другой дом. Теперь жалею, что не ушла. Я боюсь его.

— А еще Маттео, — с трудом выговорила я. — Если бы мне только знать…

Она оживилась и впервые взглянула мне в глаза.

— С вашим малышом все в порядке. Они не причинили ему зла — думаю, даже для мессера Франческо это было бы чересчур. Его держат внизу, поближе к слугам.

Я прижала руку к груди, чувствуя, что боль стала чуть меньше. Осмелев, я поинтересовалась:

— А как Изабелла?

— Ушла. Убежала…

Елена умолкла, поняв, что и без того сказала слишком много. Расшнуровав мне платье, она убрала его в шкаф и оставила меня одну. Из коридора до меня донесся скрип стула — видимо, на него уселся кто-то тяжелый. «Клаудио, — решила я, — или тот солдат».

Ночь я провела в полубессознательном состоянии. Как много потерь: мама, Джулиано, отец… А Дзалумма всегда была рядом, всегда заботилась обо мне. Она знала бы, как утешить меня теперь, когда у меня отняли Маттео. Я все время повторяла себе, что Сальваторе может прийти в голову причинить малышу вред, но Франческо этого не допустит. Но надежда была слишком хрупкой. Я боялась, что, если стану чересчур сильно за нее цепляться, она разобьется.

Я не могла улечься ни своей огромной кровати с периной, где был спрятан кинжал. Я устроилась на маленькой лежанке Дзалуммы и проплакала, пока не забылась сном.

Франческо, разумеется, и слышать не захотел о том, чтобы я помогла с похоронами Дзалуммы или пошла на погребальную службу; как он распорядился поступить с ее трупом, осталось для меня жестокой тайной.

Только когда погибли отец и Дзалумма, только когда у меня забрали Маттео, я поняла, насколько безраздельно ненависть может завладеть сердцем. Точно так, как Антонио ди Герардини был охвачен ненавистью при мысли, что другой отберет у него жену, точно так это чувство охватило сейчас и меня. Я грезила убийством, я знала, что не найду покоя до тех пор, пока не увижу, как отцовский кинжал входит в грудь Франческо по самую рукоять.

«Твой нрав горяч, — говорил когда-то астролог, — как кузнечный горн, в котором должен быть выкован меч правосудия».

Но мне было наплевать на правосудие. Мне нужна была месть.

Во время долгих часов одиночества я вынимала кинжал и взвешивала его, холодный и тяжелый, на ладони. Я убеждала себя, что именно этим орудием был убит старший Джулиано, что отец хранил его как напоминание о своем грехе. «Все повторяется», — когда-то давно прошептала мама, и, наконец, я поняла. Она не имела в виду, что и ей, и мне суждено полюбить мужчину по имени Джулиано, или родить ребенка не от того, кто потом будет считаться его отцом, или чувствовать себя как в плену в мужнином доме.

«Ты угодила в водоворот насилия, крови и обмана. То, что начали другие, должна завершить ты».

Я поднесла палец к острию кинжала, блестящему, тонкому, и нарочно укололась. Выступила темно-красная капелька, и я поспешила поднести палец ко рту, пока не запятнала юбки. На вкус кровь отдавала немного металлом; я пожалела, что это не кровь Франческо.

Так все-таки что должно повториться? И как мне предстояло завершить то, что начали другие?

Я постаралась припомнить, что рассказывала мне мама о гибели Джулиано; мысленно проследила за каждым шагом.

В соборе священник взял в руки наполненный вином потир, предлагая благословить его Всевышнему; это послужило сигналом для убийц.

Начали бить колокола рядом на колокольне, и это было сигналом для мессера Якопо выехать на площадь Синьории, где он должен был провозгласить конец правления Медичи и с помощью наемных солдат захватить Дворец синьории, а, следовательно, и само правительство.

План мессера Якопо провалился из-за того, что солдаты-наемники к нему не присоединились, и из-за того, что народ остался верен Медичи.

В Дуомо, однако, план был частично осуществлен.

За мгновение до того, как был дан сигнал — поднятый потир, — мой отец Антонио нанес первый удар, ранив Джулиано в спину. Затем последовала атака Барончелли, третьим подключился Франческо де Пацци, набросившийся на жертву в приступе звериного безумия. Но Лоренцо, стоявший в другом конце церкви, оказался чересчур ловким для честолюбивых убийц. Рану ему нанесли незначительную, и он сумел отбиться от атакующих, после чего скрылся в северной ризнице.

Если Пьеро и Джулиано появятся, то сыграют роль тех двух братьев. И я не сомневалась, что Франческо и Сальваторе заранее расставят многочисленных убийц по всему собору. Сальваторе явно мечтал сыграть роль мессера Якопо и въехать верхом, на этот раз победителем, на площадь Синьории, чтобы сообщить толпе, что спас Флоренцию от Медичи.

Но какая же роль отводилась мне? Я не собиралась безучастно сидеть и ждать, когда меня убьют; я понимала, что обречена, независимо от исхода событий. И мой сын тоже, если только я не приму меры.

И тогда я осознала, что буду кающимся грешником, разжигаемым личными, а не политическими страстями. Тем самым, кто нанесет первым удар.

Я часто думала о Леонардо. В те дни я плакала по многим причинам, одной из них было чувство вины из-за того, что я предала этого человека. Изабелла исчезла из дома, а Елена больше о ней никогда не заговаривала. Я надеялась, что девушке удалось убежать и предупредить Салаи и его хозяина. Мне оставалось только надеяться, что они покинули церковь Пресвятой Аннунциаты задолго до прихода людей Сальваторе.

Я вспоминала последние слова художника. «Джулиано де Медичи не был вам отцом. Ваш отец — я». А еще он когда-то сказал: «Лиза, я люблю вас». Его тон тогда напомнил мне кого-то другого, кто произносил то же самое в далеком прошлом, но мне пришлось потратить довольно много времени, прежде чем я вспомнила, кто это был.

Лоренцо де Медичи уже умирал, когда я спросила его, почему он был ко мне так добр. «Потому что я люблю вас, дитя мое». Наверное, он верил, что приходится мне дядей? Или Леонардо все-таки сказал неправду?

Я взяла в руку маленькое зеркальце и уставилась в него. Я солгала Леонардо, когда однажды сказала, что не часто смотрю на свое отражение. Стоило мне узнать о мамином романе с Джулиано, как я прилежно изучала собственное лицо, выискивая хотя бы намек на сходство с улыбающимся молодым человеком, который позировал Леонардо для терракотового бюста. Я ни разу не увидела его в зеркале.

Теперь, когда я смотрелась в зеркало, на меня оттуда глядел Леонардо, измученный и большеглазый.

Двадцать третьего мая, накануне того дня, когда Джулиано должен был прийти ко мне в собор, я проснулась поздно. Ночь я провела беспокойную, все время прислушивалась к плачу Маттео внизу; я тоже проплакала почти до самого рассвета и только потом забылась тяжелым глубоким сном.

Поднявшись, я прошла на балкон и, сощурившись, взглянула на солнце. С удивлением обнаружила, что оно уже слегка клонится к западу — значит, перевалило за полдень. Небо было на редкость синим и безоблачным — только на востоке поднималась длинная струйка черного дыма.

Я уставилась на нее как зачарованная, но тут пришла Елена. Я вернулась в комнату, как раз когда она ставила на стол поднос с хлебом и фруктами. Служанка подняла на меня глаза и выпрямилась. Лицо ее было мрачным.

— Значит, вы уже видели дым.

— Да, — не сразу ответила я, все еще в полусне. — Это…

— Савонарола, — подтвердила она мою догадку.

— Выходит, его сожгли. — Последние несколько недель, после того как я узнала об аресте Савонаролы, до меня не доходило вообще никаких новостей, но, увидев дым, я сразу все поняла.

— Сначала его повесили, — грустно сказала служанка. — На площади, в том самом месте, где когда-то устраивали Костер тщеславия и Испытание огнем. Я пошла туда сегодня утром. Мессер Франческо всем нам велел пойти.

— Он что-нибудь говорил?

— Фра Джироламо? Нет, ни слова. На нем была только шерстяная нижняя рубаха. Жуткое зрелище. Для костра устроили круглые подмостки, навалили на них хвороста, а в центр воткнули деревянный столб, такой высокий, что пришлось сколачивать длинную лестницу, чтобы на него вскарабкаться. Палач поднял его на самый верх и накинул петлю на шею. Он еще подергался немного, не сразу умер. Потом подпалили хворост. Какой-то дурак заранее подложил туда шутихи, и поначалу все перепугались. Перед казнью на монахов надели цепи, чтобы они не сразу упали в костер, когда сгорят веревочные петли, а поджаривались медленно. Синьория хотела устроить зрелище. — Елену передернуло. — Монахи начали обугливаться, и тут какой-то хулиган швырнул в один из трупов камень, и из него вылились внутренности кровавым потоком… В конце концов, пламя сильно разгорелось и заполыхало так высоко, что трупы насквозь прожарились и у них начали отваливаться руки и ноги… Я на секунду закрыла глаза.

— Да, — с трудом выговорила я, — да, конечно. — Я взглянула на Елену. — Ты сказала «монахи»… Значит, казнили не одного, а нескольких?

— Да. Здоровый такой монах, тот самый, который затеял Испытание огнем… Как его звали? Доменико. С ним умер фра Доменико.

— Спасибо, — сказала я. — Теперь я позавтракаю. Когда буду, готова одеться, я тебя позову.

Служанка ушла. Я не стала есть, а прошла на балкон, уселась на солнце и долго смотрела на дым, поднимавшийся к небу. Наверное, когда со сцены ушел Савонарола, фра Доменико стал обузой для Сальваторе и Франческо.

Дзалумма была бы довольна.

LXX

На следующее утро, когда Елена пришла меня одевать, она принесла с собой маленький бархатный кисет. Раскрыв его на столе, она вытряхнула сапфировое ожерелье и усыпанную бриллиантами сеточку для волос, которая была на мне в тот день, когда я выходила замуж за Франческо.

Этих вещей не было в моем сундуке. На второй день своего заточения, я открыла крышку и обнаружила, что все мои драгоценности пропали, а ведь я рассчитывала с их помощью подкупить Елену и убежать с Маттео.

Франческо успел хорошо меня изучить. Но он знал не все.

Елена подошла к шкафу и достала ярко-синее бархатное свадебное платье и мою самую лучшую сорочку.

— Мессер Франческо сказал, что сегодня вы должны выглядеть особенно красивой.

Конечно, мне ведь предстояло стать приманкой. Я молчала, пока Елена зашнуровывала мне платье. На этот раз я закрепила парчовый пояс пониже, чтобы легче было дотянуться до него быстрым движением руки.

Я продолжала молчать и тогда, когда Елена расчесывала мне волосы, но когда она начала с большой тщательностью укладывать их в сверкающую сеточку, я сказала:

— Значит, ты все-таки не поможешь мне с Маттео.

Я разглядела ее лицо в маленьком зеркальце, оно было, как и ее голос, суровым.

— Я не смею. Вы же помните, что случилось с Дзалуммой…

— Да, — с горечью сказала я. — Я помню, что случилось с Дзалуммой. Ты думаешь, то же самое не случится со мной и моим сыном?

После этого Елена пристыженно опустила голову и больше на меня не смотрела и не заговаривала. Когда я была готова, она пошла, открыть передо мной дверь.

— Погоди, — сказала я, и она замерла в нерешительности. — Можешь сделать для меня маленькое одолжение? Мне нужна минута. Всего лишь минута наедине, чтобы собраться с силами.

Она неохотно взглянула мне в лицо.

— Мне не разрешено оставлять вас одну, мадонна. Мессер Франческо специально это подчеркнул…

— А ты и не оставляй меня одну, — быстро подхватила я. — Я забыла шаль на балконе. Принеси, пожалуйста.

Она все поняла. С легким вздохом кивнула и медленно направилась к балкону, ни разу не оглянувшись.

Я действовала проворно и тихо, на удивление самой себе. Вынула отцовский кинжал из перины и засунула его за пояс.

Елена неторопливо вернулась с балкона.

— Вашей шали там нет, — сказала она.

— Спасибо, что поискала, — ответила я.

К карете, где поджидали Франческо и Сальваторе де Пацци, меня проводил солдат, убивший Дзалумму, — зловещего вида молодой человек со шрамами на щеках. На Франческо была его лучшая туника приора, и я впервые увидела его с ножом у пояса. Сальваторе был в темной тунике приглушенно-зеленого цвета так элегантно и строго мог бы одеться Лоренцо де Медичи. Он тоже был вооружен: у его бедра висел тонкий меч.

— Прекрасно, прекрасно, — забормотал Сальваторе, увидев меня.

Высунувшись из кареты, он протянул мне руку, чтобы помочь, но я отказалась и выдернула локоть из сильных пальцев солдата, стоявшего за спиной. Вцепившись в дверной проем, я забралась в карету и втянула за собой длинный шлейф.

— От нее просто глаз не оторвать, не правда ли? — горделиво заметил Франческо, словно сам меня создал.

— Истинно так. — Сальваторе одарил нас надменной улыбкой.

Я уселась рядом с солдатом. Нас вез Клаудио, следом ехала вторая карета, и я высунулась в окно, пытаясь разглядеть, кто там сидит, но мне удалось различить только тени.

— Сядь, как следует, Лиза, — строго произнес Франческо, и я тут же повернулась к нему, мы как раз миновали ворота и выехали на улицу. — Нельзя быть такой любопытной. Скоро ты узнаешь гораздо больше того, что тебе хотелось бы знать.

Глаза его сверкали от нервного возбуждения. Глядя на него, я почувствовала, как крепко прижат к моему телу отцовский кинжал.

День стоял теплый — чересчур теплый для тяжелого бархатного платья, но мне, тем не менее, было зябко, к тому же в горле першило от стоящего до сих пор в воздухе дыма вчерашнего костра. Свет был слишком резким, все цвета становились ярче, и от синевы моих рукавов у меня заболели глаза — я даже зажмурилась.

На Соборной площади народу собралось не много; я решила, что в Сан-Марко в то утро людей еще меньше. Когда я проходила мимо восьмиугольного баптистерия Сан-Джованни, где когда-то венчалась и крестила сына, то по обе стороны от меня шли Франческо и Сальваторе, а замыкал шествие стражник. Франческо взял меня за руку и направлял так, чтобы я не могла увидеть тех, кто вылез из второй кареты.

Внутри собора было прохладно и сумрачно. Когда я перешагнула через порог, то грани настоящего размылись, перетекая в прошлое, и я уже не различала, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Мы шли вместе по боковому проходу: Сальваторе и Франческо вышагивали по левую руку, а по правую — кровожадный молодой солдат. Двигались мы быстрым шагом, но я пыталась хоть что-то разглядеть за головами мнимого мужа и Сальваторе. Я отчаянно искала в толпе дорогое мне лицо, молясь, чтобы увидеть его, и молясь, чтобы не увидеть.

Но мне мало, что удалось разглядеть, пока мы неумолимо приближались к алтарю. Собрав обрывочные видения в одну картинку, я поняла, что собор заполнен меньше чем на треть. Нищие, монахини под черными покрывалами, купцы, двое монахов, гонявших стайку непоседливых беспризорников разного возраста. Когда мы проходили мимо знатных прихожан, чтобы занять наши места — второй ряд от алтаря со стороны деревянных хоров, — Франческо улыбался и кивал знакомым. Я проследила за его взглядами и увидела приоров, всего шестеро, они были рассредоточены по разным местам вокруг нас.

«Интересно, — подумала я, — кто из них сообщники, а кто жертвы?»

Наконец мы остановились под огромным куполом. Я стояла между мужем и угрюмым солдатом. Краем глаза заметила какое-то движение справа и повернула туда голову.

Маттео. Маттео вышагивал на сильных маленьких ножках, цепляясь за руку согнувшейся пополам няни. Такой упрямый мальчик, никак не позволял няне нести себя на ручках. Когда он приблизился, я невольно охнула. Франческо вцепился мне в руку, но я потянулась к сыну другой рукой. Малыш заметил меня, улыбнулся и позвал.

Няня подхватила его на руки и, пронеся несколько шагов, остановилась рядом с солдатом. Он служил для нас барьером. Маттео извивался, пытаясь дотронуться до меня, но няня крепко его держала, а солдат сделал маленький шажок вперед, чтобы я не могла дотянуться до ребенка. Я отвернулась, терзаемая мукой.

— Мы подумали, будет лучше, если мать сможет видеть своего сына, — тихо сказал мне Франческо. — Пусть она каждую минуту помнит о нем и поступает в его интересах.

Я посмотрела на солдата. Я-то думала, что он здесь только в качестве моего стража и убийцы, а теперь я смотрела, как он стоит возле моего сына с огромным ножом и ждет команды. Меня захлестнула такая ненависть, что я едва удержалась на ногах.

В собор я пришла с одной лишь целью: убить Франческо до того, как будет подан сигнал. Теперь я дрогнула. Как мне спасти ребенка и в то же время увидеть моего мучителя мертвым? У меня была возможность нанести только один удар. Если я нанесу его солдату, то Франческо сразу расправится со мной, а Сальваторе де Пацци — с наследником Джулиано, ведь он от него стоял в каком-то шаге.

«Считай, что твой ребенок мертв, — сказала я себе, — как и ты мертва». Спасения ждать не приходилось. У меня был лишь один шанс — не на спасение, а на месть.

Я положила руку, ту самую, которая тянулась к Маттео, себе на пояс, где был спрятан кинжал. Я сама себе поражалась, что готова оставить сына ради мести; тем самым я стала походить на своего отца Антонио. «Но ему грозила всего лишь одна потеря, — упрямо твердила я себе. — Я же пережила множество потерь».

Я теребила пояс, не зная, как поступить.

Началась месса. Священник с помощниками прошествовал к темному алтарю, расписанному золотом и увенчанному резным распятием. Раскачивающееся кадило посылало дым ладана в затененный сумрак, еще больше смазывая очертания предметов и людей, размывая грань времен. Хор затянул псалом. Позади нас шустрые пострелята пробрались в первые ряды, смешавшись с толпой оскорбленной знати. За ними семенил один из монахов, шепотом отпуская замечания. До нас донесся кислый запах немытых тел, Франческо раздраженно поднес к носу платок.

— Dominus vobiscum. Господь с вами, — произнес священник.

— Et cum spiritu tuo. И со духом твоим, — ответил Франческо.

Когда помощник священника пропел эпистолу, я заметила какое-то движение. Кто-то в темном плаще с капюшоном пробрался сквозь прихожан и остановился за моей спиной. Мне почудилось, будто я слышу его дыхание за плечом. Я поняла, что этот человек пришел за мной.

«Он пока не нанесет удара, — сказала я себе, хотя желание достать кинжал было велико. — Он не убьет меня до сигнала».

Франческо бросил взгляд через плечо на убийцу в капюшоне, и в глазах его промелькнуло одобрение. Все шло по плану. Повернувшись обратно к алтарю, он заметил, что я слежу за ним, и остался доволен моим испугом. Он одарил меня холодной, притворно вежливой улыбкой.

Хор запел следующий псалом: «Воскресни, Господи, гневом Твоим, вознесися в концах враг Твоих…»[26]

Откуда-то слева по рядам приоров и знати пробежал шумок и достиг Сальваторе де Пацци. Он повернулся к моему мужу и зашептал. Я изо всех сил прислушалась.

— …Заметили Пьеро. Но не…

Франческо отпрянул и невольно вытянул шею, вглядываясь в толпу слева.

— Где же Джулиано?

Я напряглась, мучительно чувствуя за спиной убийцу, а рядом солдата, грозившего в любую секунду расправиться с моим ребенком. Если Джулиано не пришел, то нас могли убить немедленно. Двое беспризорников за моей спиной заулюлюкали какой-то своей шутке, монах зашикал на них.

Я не слышала слов Евангелия. Священник что-то монотонно гудел во время службы, но я ничего не разбирала. Моя правая рука зависла у пояса. Если бы только солдат или убийца за спиной шевельнулись, я бы слепо рубанула кинжалом.

Еще одна волна шепота достигла Сальваторе. Он пробормотал что-то Франческо и указал подбородком куда-то влево.

— Он здесь… «Он здесь».

Здесь, где-то поблизости, но мне не увидеть его, не докричаться, не дотронуться до него за секунду до смерти. Я не вскрикнула, услышав это известие, а лишь покачнулась под его грузом. Я посмотрела на мрамор под моими ногами и начала молиться. «Да хранит тебя Господь…»

Священник пропел: «Помолимся», взял облатку и протянул ее к распятому Христу.

— Offerimus tibi Domine…

Сальваторе опустил руку на эфес меча и, наклонившись к Франческо, одними губами произнес:

— Скоро.

Одновременно убийца, стоявший сзади, быстро наклонился ко мне, наступив на шлейф, чтобы я не могла шевельнуться, и прижал губы к моему уху.

— Монна Лиза, — прошептал он. Не произнеси он этих двух слов, я бы уже вынула кинжал. — По моему сигналу падайте.

Я не могла дышать. Раскрыв рот, втянула воздух, не сводя взгляда с помощника священника, который подошел к алтарю и начал наполнять потир вином. Рука Франческо зависла над ножом.

Вперед вышел второй помощник, неся в руках кувшин с водой.

— Сейчас, — прошептал Салаи и приставил к моей спине под ребра что-то тупое и твердое, чтобы со стороны показалось, будто он наносит смертельный удар.

Я безмолвно повалилась на мраморный пол.

А рядом со мной Франческо вскрикнул и рухнул на колени как раз в ту секунду, когда вынимал нож, — тот со звоном отлетел в сторону. Я оттолкнулась от пола и села. Армия уличных оборванцев, которых привел Салаи, устремилась вперед и окружила солдата. Кто-то из беспризорников ткнул ножом ему в спину и потянул назад, чтобы его товарищ мог перерезать солдату горло.

Тишина взорвалась пронзительными визгами. Я пыталась встать, выкрикивая имя Маттео, проклиная мешавшие мне юбки. Беспризорники окружили няню с ребенком. Я выхватила из-за пояса отцовский кинжал и метнулась к ним. Мой сынок был в руках монаха из сиротского приюта.

— Лиза! — закричал он. — Лиза, идемте с нами.

Начали звонить колокола. Мимо пробежал какой-то знатный господин с женой, эта пара чуть не сбила меня с ног, но я устояла, даже когда за ними последовали другие прихожане, охваченные паникой.

— Леонардо, держите его! — закричала я. — Я за вами, я за вами… идите же!

Он неохотно повернулся и побежал. А я не сошла с места, несмотря на бегущую толпу, и повернулась обратно к Франческо.

Он лежал на боку: Салаи ранил его и отбросил пинком его нож в сторону. Франческо был беспомощен.

— Лиза, — сказал он, глядя на меня испуганными глазами. — Что хорошего из этого будет? Что хорошего?

Действительно, что? Я пригнулась и приблизилась к нему, замахнувшись кинжалом, но совсем не так, как показывал мне Салаи. Мой учитель остался бы недоволен. Но мне хотелось нанести удары так, как обрушивал их Франческо де Пацци, убивая брата Лоренцо, яростно, без разбора, разбрызгивая алую кровь, нанося тысячу ударов за каждый неудачный удар. Я бы не оставила на его теле ни одного живого места.

«Заманил в ловушку моего отца».

«Убил моих родных».

«Лишил жизни меня и моего ребенка».

— Ты мне не муж, — злобно сказала я. — И никогда им не был. Ради моего истинного мужа я сейчас тебя убью. — Я наклонилась ниже.

Но первым ударил он. Маленьким лезвием, зажатым в кулаке. Оно вонзилось в меня пониже левого уха и мгновенно чиркнуло бы до правого, но прежде чем оно дошло до середины, я ошеломленно отпрянула и опустилась на пятки.

— Стерва, — прокаркал он. — Неужели ты думала, что я позволю тебе все разрушить? — Он обмяк на полу, все еще живой, и смотрел на меня злобным взглядом, полным ненависти.

Я поднесла руку к горлу, а потом посмотрела на нее. Она была цвета гранатов — цвет темного ожерелья, последнего подарка Франческо.

«Я могу здесь истечь кровью и умереть, — подумала я. — И могу отомстить. Я могу сейчас убить Франческо и истечь кровью, а позже меня найдут мертвой, поверх его трупа».

Я предпочла не убивать его.

Я слышу в ушах рев прибоя. Как Джулиано в придуманной Франческо лжи, я опускаюсь на дно, словно не он, а я упала в Арно с моста Санта-Тринита. Упала и утонула. Я погрузилась туда, где, наконец, обрела покой.

Я не волнуюсь за Маттео. Я знаю, с ним все в порядке, он на руках своего дедушки. Я не волнуюсь за свою жизнь и не пытаюсь убежать от своих врагов, я знаю, что больше не являюсь для них целью. Меня больше не волнует Франческо и моя ненависть к нему. Пусть с ним разбирается Господь и городские власти, а мне нет до него дела. Я теперь знаю свое место.

«Всевышний, — молю я. — Позволь мне спасти Джулиано».

Чудо происходит, и я поднимаюсь с пола.

Тело мучительно отяжелело, я двигаюсь словно в воде, но приказываю себе сделать невозможное: я направляюсь в ту сторону, куда ушел Сальваторе де Пацци, и ищу своего возлюбленного. Кинжал стал тяжелым, моя рука дрожит от усилия не выронить его.

Я слышу голос.

«Лиза! Лиза, где ты?»

«Муж мой, я иду». Я открываю рот, чтобы закричать, но у меня нет голоса, из горла вырывается один лишь хрип, заглушённый ревом реки. Вода, затопившая собор, грязна, я едва различаю смутные силуэты дерущихся на фоне разбегающейся толпы ни в чем не повинных людей. Здесь и сироты — грязные мальчишки, вооруженные маленькими блестящими клинками, — и мужчины, держащие в руках мечи, и крестьяне, и священники, и благородные господа, но я уже ничего не понимаю. С каждой секундой я все больше глохну, и, в конце концов, колокольный звон смолкает. Под водой всегда стоит тишина.

В открытую дверь, выходящую на виа де Серви, струится солнечный свет, и в ярком луче я вижу его — Джулиано. На нем монашеская роба, капюшон откинут назад, открывая темную кудрявую шевелюру и бороду, которой я раньше не видела. В руке он держит длинный меч острием вниз и бежит вперед. Теперь это уже не юноша — мужчина; в разлуке со мной он постарел. Лицо с приятными, но неправильными чертами напряжено, омрачено легкой горечью.

Он поразителен, прекрасен, он возвращает мне мое сердце.

Но я здесь больше не для того, чтобы предаваться чувствам: я здесь для того, чтобы искупить чужие грехи. Я здесь для того, чтобы завершить то, что следовало бы сделать почти два десятилетия тому назад — прекратить убийство невиновных.

Я вижу его, Сальваторе, сына Франческо де Пацци, он продирается сквозь мечущуюся толпу прихожан, прижимая к себе меч. Он движется к Джулиано.

Но Джулиано не видит его. Джулиано видит только меня. Глаза его сияют, как огни с дальнего берега, лицо его — как путеводная звезда. Он одними губами произносит мое имя.

Я всей душой стремлюсь к нему, но не могу позволить себе совершить ошибку, которую когда-то допустили Анна Лукреция, Леонардо, старший Джулиано. Я не могу поддаться своей страсти. С трудом отвожу взгляд от лица Джулиано и устремляю его на Сальваторе. Мне трудно идти, я еле-еле ковыляю за ним. Толпа несется, утягивая меня за собой, но я умудряюсь не упасть. Господь дарует мне чудо: я не падаю. Не теряю сознания, не умираю. Я сама начинаю бежать.

Вот я уже совсем близко от этих двоих, и радостный свет на лице Джулиано меркнет, мой муж встревожен. Он видит теперь, как из моего горла капает кровь, заливая лиф платья. Он не видит Сальваторе, он видит только меня, которая следует за убийцей. Он не видит, как Сальваторе заносит свой меч, подойдя совсем близко, и готовится нанести удар, убить любимого сына Лоренцо.

Зато все это вижу я. Будь у меня силы, я бы загородила собой мужа и приняла на себя удар, предназначенный для любимого. Но у меня нет времени, чтобы шагнуть вперед и встать между ними. Я могу лишь упасть, сделав последний вдох, и сомкнуть руки на Сальваторе со спины.

В то мгновение, когда Сальваторе заносит меч, за секунду до того, как он обрушивает его на Джулиано, я делаю невозможное. Я нахожу своим кинжалом податливую точку под ребрами Сальваторе и погружаю туда лезвие до рукояти.

Я вспоминаю изображение Бернардо Барончелли на стене тюрьмы Барджелло. Я вспоминаю рисунок чернилами, запечатлевший его болтающимся на веревке, мертвое лицо опущено, на нем сохранилась печать раскаяния. И шепчу:

— Получай, предатель.

Я облегченно вздыхаю. Джулиано жив, он стоит на испещренном солнечными зайчиками берегу Арно и ждет меня, раскрыв объятия. Я падаю в них, все ниже и ниже, туда, где вода самая глубокая и черная.

ЭПИЛОГ

ЛИЗА

ИЮЛЬ 1498 ГОДА

LXXI

Я не умерла, Франческо тоже не умер. Удар, нанесенный мною Сальваторе де Пацци, свалил его на пол, и, пока он лежал, истекая кровью, кто-то другой его прикончил.

Наемники, выехавшие на площадь Синьории с первым звуком колокола, встретились с грозным противником. Столкнувшись с силами Пьеро и узнав, что Сальваторе не явится на площадь, чтобы поднять толпу против Медичи, возглавить штурм дворца и свергнуть синьорию, наемники распустили отряды и удрали кто куда.

Мессер Якопо так и остался неотомщенным.

Сейчас не время, объяснил мне муж, возвращаться семейству Медичи во Флоренцию: поддержка в синьории у них пока незначительна. Пьеро за это время обрел мудрость терпения. Но час еще настанет. Обязательно настанет.

К своему немалому удивлению, я узнала, что Франческо рассказал всем во Флоренции, будто я все еще его жена и просто на время уехала пожить в деревню с ребенком после того ужаса, что мне довелось пережить в соборе. Он прибег ко всей своей хитрости и связям, чтобы избежать петли, но все равно покрыт позором и ему уже никогда не служить в правительстве.

Наконец я в Риме, с Джулиано и Маттео. Здесь жарче, чем в моем родном городе, меньше облаков и меньше дождей. И туманы не так часты, как во Флоренции; солнце высвечивает все четкими, резкими рельефами.

Теперь, когда я частично восстановила силы, нас приехал навестить Леонардо. Я снова позирую ему — несмотря на перевязанное горло — и уже начинаю думать, что он никогда не будет доволен портретом. Он постоянно его переделывает, говоря, что мое воссоединение с Джулиано должно отразиться и на моем изображении. Он обещает, что не останется навсегда в Милане и, как только выполнит обязательства перед герцогом, тотчас приедет в Рим, под патронаж Джулиано.

Вскоре после прибытия Леонардо, когда я впервые позировала ему в римском дворце Джулиано, я спросила его о своей маме. В ту секунду, когда он сказал, что я его дочь, я поняла, что это так и есть. Ведь я всегда вглядывалась в свое отражение, стремясь найти в нем черты другого мужчины, но ни разу их не находила. Зато каждый раз, когда я, улыбаясь, смотрела на свое изображение на загипсованной панели, я видела его черты, только в женском обличье.

Он действительно был околдован Джулиано — до тех пор, пока благодаря Лоренцо не познакомился с Анной Лукрецией. Он никогда не открывал ей своих чувств, ибо поклялся еще раньше не жениться, чтобы жена не могла помешать его искусству или другим занятиям. Но чувства стали неуправляемы, и в ту минуту, когда он впервые понял, что моя мама и Джулиано любят друг друга, — это произошло в тот вечер на темной виа де Гори, именно там он впервые захотел нарисовать маму — он был поглощен ревностью. Он мог бы, по собственному признанию, в тот момент сам убить Джулиано.

А следующим утром в соборе эта же самая ревность помешала ему почувствовать, что надвигается трагедия.

Вот почему он никогда никому не рассказал о своем открытии, сделанном вскоре по прибытии в церковь Пресвятой Аннунциаты в качестве агента Медичи. Тогда он понял, что мой отец и есть тот самый кающийся грешник, что был в момент покушения в соборе. Как он мог позволить, чтобы арестовали человека, поддавшегося ревности, когда сам терзался тем же самым чувством? В этом не было никакого смысла, как не было его и в том, чтобы причинять мне ненужную боль подобным откровением.

После убийства Леонардо был опустошен. В день похорон Джулиано он вышел из церкви Сан-Лоренцо и удалился на церковный двор, чтобы среди могил излить свою печаль. Там он нашел мою плачущую маму и признался ей в своей вине и в своей любви к ней. Общее горе связало их вместе, и под его влиянием они забылись.

— Вот видишь, к какому несчастью моя страсть привела и твою маму, и тебя, — сказал он. — Я не мог позволить тебе совершить ту же ошибку. Я не мог рисковать, рассказав тебе, что Джулиано жив. Я боялся, что ты попытаешься связаться с ним и тем самым навлечешь беду и на него, и на себя.

Я посмотрела в окно на беспощадно палящее солнце.

— Почему ты с самого начала не рассказал мне об этом? — мягко настаивала я. — Почему позволил мне думать, будто я дочь Джулиано?

— Потому что хотел, чтобы ты пользовалась всеми правами как Медичи. Это семейство гораздо лучше о тебе позаботится, чем бедный художник. Никому вреда это не причинило, а доставило лишь радость Лоренцо, когда он находился на смертном одре. — Его лицо выражало нежную печаль. — Но больше всего мне не хотелось осквернять память о твоей матери. Она была женщиной величайшей добродетели. Она призналась мне, что все то время, что провела с Джулиано, они ни разу не были близки, хотя весь мир считал их любовниками. Такова была ее верность мужу. Потому позор, когда она отдалась мне, был для нее еще невыносимей. Так с какой стати мне признаваться, что она и я — содомит, никак не меньше — были любовниками, и тем самым лишать ее должного уважения?

— Я уважаю ее не меньше, — был мой ответ. — Я люблю вас обоих.

Леонардо просиял.

Я отошлю портрет Леонардо, когда он вернется в Милан. А когда он закончит его — если, конечно, закончит, — ни я, ни Джулиано портрет не примем. Я хочу, чтобы он остался у Леонардо.

У него есть только Салаи. Но если он примет портрет, моя мама и я всегда будем с ним.

А у меня, зато есть Джулиано и Маттео. И каждый раз, глядя в зеркало, я буду видеть своих родителей.

И буду улыбаться.

Примечания

1

Мона или монна — два варианта сокращенной формы слова «мадонна». В современном языке предпочтительным считается второй вариант. Однако в названии картины Леонардо да Винчи традиционно закрепился первый.

2

Duomo(ит.)— собор. Речь идет о крупнейшем соборе Флоренции Санта-Мария дель Фьоре.

3

Гонфалоньер справедливости во Флоренции с 1289 г. глава приората, вправление Медичи(XV-XVHIвв.) глава городского магистрата.

4

«Господь с вами» (лат.)

5

«Помолимся» (лат.)

6

«Прими, Святый Отче» (лат.)

7

«Приносим тебе, Господи…» (лат.)

8

Народ и свобода! (ит.)

9

Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей… (лат.)

10

Слава в вышних»(лат.)— церковный гимн.

11

Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с тобою, благословенна ты… (лат.)

12

Сборник трактатов (IIIв.), приписываемых мифическому автору Гермесу Трисмегисту. Посвящен вопросам астрологии, оккультизма, духовного возрождения. Переведен с древнегреческого Марсилио Фичино вXIVв. К текстам трактатов часто обращались мыслители эпохи гуманизма и Возрождения.

13

Быстро! Быстро! (ит.)

14

Неточная цитата из Ветхого Завета. «И вот, Я наведу на землю потоп водный». — Бытие. 6, 17.

15

Новый Завет. Деян. 9, 18.

16

Бедные жители Флоренции вносили деньги в городскую казну, с тем, чтобы впоследствии их дочери были обеспечены приданым.

17

Proposto(лат.) — вносящий предложения о решениях и законах. Эту должность по очереди занимали члены синьории.

18

Перевод Е. Солоновича.

19

Перевод Е. Солоновича.

20

Перевод Е. Витковского

21

Дочь царя Сидонского Еваала, жена Ахава, седьмого царя Израильского, известная своим распутством. Брак Ахава с Иезавелью положил начало падению царства Израильского (библ.).

22

В Римско-католической церкви первый день Великого поста. В этот день всоответствии сдревним обычаем на лоб верующим освященным пеплом наносится знамение креста — в знак сердечного сокрушения и покаяния.

23

«Се меч Господень на Землю призываю, и скоро» — эти слова Савонарола часто использовал в своих проповедях.

24

Мф. 16, 18.

25

Федерико (Фердинанд) Арагонский, принц Альтамуры, сын ФердинандаII(Ферранте) Сицилийского, короля неаполитанского. Взошел на неаполитанский трон в 1496 г. после смерти отца.

26

Псалом Давиду. — Пс. 7, 7.

Content

Джинн Калогридис
Я, Мона Лиза

ИЮНЬ 1490 ГОДА

I

II

ЧАСТЬ I 26 АПРЕЛЯ 1478 ГОДА

III

IV

V

VI

VII

VIII

28 ДЕКАБРЯ 1479 ГОДА

IX

X

ЧАСТЬ II ЛИЗА

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

ЭПИЛОГ ЛИЗА ИЮЛЬ 1498 ГОДА

LXXI

Примечания