Эдуард Тополь

Русская дива

От автора

Эта книга вышла из моего романа «Любожид», как Ева из ребра Адама. Но как наличие у Евы Адамовой плоти — почек, печени и некоторых других внутренних органов — не мешает Евам всего мира справедливо считать себя совершенно оригинальными созданиями, так и «Русская Дива», смею заверить читателя, уже после пятой-шестой главы отделилась от «Любожида» и ускакала в свой собственный сюжет столь стремительно, что в конце концов, в финале, даже я, автор, изумленно развел руками.

Впрочем, это предисловие пишется не в рекламных целях, а просто чтобы проинформировать читателя: да, из дюжины персонажей, населяющих роман-очерк «Любожид», я взял три, связал их интимной тайной и выпустил в отдельный роман. Что из этого получилось — судить читателю. Причем тем, кто не читал «Любожида», это предисловие вообще не нужно, разве что, прочитав «Диву», кто-то захочет узнать, откуда она взялась. А кто знаком с «Любожидом», тем, я надеюсь, все равно имеет смысл преодолеть несколько знакомых страниц, чтобы уплыть со знакомыми персонажами в незнакомый вояж.

При всей моей авторской скромности одно я знаю наверняка: как женщины являются несравнимо лучшим творением Господа, чем мужчины (не зря же они созданы после нас!), так и «Русская Дива» куда лучше той плоти, из которой она родилась. Аминь.

Посвящаю Юлии, любимой жене

Пролог

Половая полярность есть основной закон жизни и, может быть, основа мира. Это лучше понимали древние, а мы отвратительно бессильны и вырождаемся все больше и больше.

Николай Бердяев. Метафизика пола и любви, 1907 г.

Заметьте, я вовсе не хочу сказать, что быть евреем — такая уж удача. В конце концов, у евреев тоже есть проблемы.

Ромэн Гари

Лето 1961, СССР

Пионерлагерь «Спутник»

— Знаете ли вы, что такое быть русской женщиной? Я имею в виду — что такое быть настоящей русской женщиной?

Он обвел взглядом лица окружавших его девчонок. Тридцать юных комсомолок — весь шестой отряд летнего пионерлагеря «Спутник» — примолкли и смотрели на него с выжидательным интересом. Блики вечернего костра освещали их алые пионерские галстуки, синие маечки, облегающие упругие грудки, и коротенькие шорты, специально застиранные ими добела, чтобы оттенить шоколадный загар их ног, окрепших за лето от волейбола, плавания и туристических походов. Дальше, за ними, в ночной темноте больше угадывались, чем видны, были широкая река, маяки бакенов и тихо проплывающие по речной стремнине плоты лесосплава.

— И кто она — настоящая русская женщина? — спросил он, не повышая голоса. — Анна Каренина, изменившая мужу? Или Наташа Ростова, рожающая каждый год по ребенку? Или куртизанка Настасья Филипповна из «Идиота» Достоевского? Или жалкая проститутка Сонечка Мармеладова из романа «Преступление и наказание»? Не смейтесь, это интересный вопрос! Смотрите: французы внушили миру, что француженки самые изысканные модницы. Верно? Испанцы — что испанская женщина самая пылкая и чувственная, так? Про англичанок мы знаем, что они холодные и чопорные. Про евреек и японок — что они лучшие матери. А как насчет русских? Вы — будущие русские женщины. Да, да, нечего хихикать, вам быть русскими женщинами, а кому же еще? Но что вы знаете о себе?

Он надломил коленом сухую еловую ветку и пошевелил ею обуглившиеся дрова костра. Огонь жадно вспыхнул на еловых иглах, и он снова глянул на своих слушательниц. Он был ненамного старше их — лет на шесть-семь, и ежедневная война за их внимание утомила его. Вечно их мысли блуждают где-то в стороне от разговора, вечно в их глазах какая-то усмешка и вызов, словно эти пигалицы знают тайну, не ведомую ему, двадцатилетнему. Но теперь, кажется, он задел их за живое. Еще бы! В этом возрасте их, конечно, интересует все, что хоть как-то связано со словом «женщина». Но он не будет спешить…

— «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», — процитировал он русского поэта. — Вот определение, которое дано русской женщине в литературе. Русские писатели, даже самые великие, даже Толстой, не добавили ничего к этим двум строчкам. Так неужели это и есть ваше главное качество — быть эдакими Геркулесами в юбках? Или пожарниками? А?

Он переждал их смех и продолжил:

— Нет, я думаю, должно быть что-то еще, из-за чего именно в русских женщин влюблялись когда-то монархи Европы и, пренебрегая своими принцессами, возводили русских девушек на английские, французские, британские и норвежские престолы. Но — что? Красота? Вот я смотрю на вас. Конечно, вы все прекрасны и все красавицы. Тихо, не смейтесь. Но намного ли вы красивее француженок или, скажем, итальянок? Ну, честно — красивее? Вот и я не знаю. И тогда я обращаюсь к истории. Я хочу в древних веках найти ответ: что же отличало русских женщин от всех других? И вдруг… вдруг я узнаю, что никаких русских уже давно не существует. Нету русских почти тысячу лет! Да, да, мы живем в России, и весь мир называет нас русскими, но… факты упрямая вещь — от русских у нас только название. Все историки — и российские и западные — потеряли следы русов еще в десятом веке. Русы, настоящие русы — огромное племя, целый этнос, который в первом тысячелетии прокатился по всей Европе, — исчезли! Пропали во тьме веков, оставив после себя скифским племенам только имя свое да позднее династию царей Рюриков. И все. Ни языка, ни культуры, ни письменности, ни легенд. Только имена: Олег, Ольга, Игорь. Да названия рек: Днепр, Днестр. Впрочем, ведь и эти названия звучат больше по-немецки, чем по-русски, правда? Но как же так? Как мог без следа исчезнуть целый народ? И почему? И исчезли?

Он порывисто встал. Пламя костра отбросило от его худощавой фигуры большую изломанную тень на белеющие в ночи тенты туристических палаток. Лицо его, узкое и освещенное снизу багровыми бликами, вдруг обрело какое-то мефистофельское и в то же время вдохновенное выражение, темные глаза загорелись внутренним светом, а широкие крылья крупного носа хищно вздрогнули при неожиданно близком всплеске речной рыбы, словно это плеснулась в речной воде та самая тайна, разгадку которой он искал.

— Посмотрите вокруг! — вдруг приказал он, очертив в темноте широкий полукруг своей обгорелой еловой палкой, и от этого резкого жеста угольно-красный конец палки вспыхнул, как огненное копье. — Двадцать веков назад здесь была такая же тьма, те же леса и те же комары. Вдоль берегов этих рек жили мелкие племена — какие-то угры, буртасы, гузы. Они занимались рыбалкой, охотой и собирали мед в лесах. Но в пятом — седьмом веках черт знает откуда — с севера, от Прибалтики — сюда хлынули орды воинственных ругов. Это были бандиты, завоеватели. Они не производили ничего, а занимались лишь грабежами и жили за счет мародерства. В девятом веке они покорили славянскую столицу Киев и с тех пор стали править и помыкать всеми, кто был вокруг — полянами, древлянами, северянами. Они грабили их, брали с них тяжелые дани и продавали в рабство в Византию, в Грецию, в Хазарию. Они были грубыми, жестокими, беспощадными в битвах и вероломными в быту, и все свое достояние, нажитое разбоем, они оставляли в наследство дочерям. А сыновьям они завещали только оружие, говоря: «Этим мечом я добыл свое состояние, возьми его и иди дальше меня!» Иными словами, это был этнос бандитов. Но!..

Он поднял горящую еловую палку, как саблю или как жезл. Он уже давно расхаживал вдоль темного берега, вдохновленный вниманием своих слушательниц и теми миражами прошлого, которые виделись ему во мраке этой летней ночи.

— Но они были красивы! — объявил он. — Этого отнять нельзя — руги, которых в этих местах стали называть «русами», были очень красивы. Как в 922 году написал своему владыке иранский посол Ахмед ибн Фадлан:

«Я видел русов. Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились у реки Итиль. Я не видел людей с более совершенными телами, чем у них. Они подобны пальмам, белокуры, красивы лицом и белы телом. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но у них мужчина носит кису, которой он охватывает один бок, причем одна из рук выходит из нее наружу. И каждый из них имеет топор, меч и нож, причем со всем этим он никогда не расстается. И у иных от ногтей до шеи все тело разрисовано изображением деревьев, птиц, богов и тому подобного. А что касается их женщин, то они все прекрасны, их тела белы, как слоновая кость, и на каждой их груди прикреплена коробочка в виде кружка из железа, или из серебра, или из меди, или из золота, или из дерева в соответствии с богатством их мужей. Они носят эти коробочки с детства, чтобы не позволять их груди чрезмерно увеличиваться. На шеях у них мониста из золота и серебра, и нож, спадающий меж грудей, а самым великолепным украшением у русов считаются зеленые бусы из керамики. За каждую такую бусину они готовы отдать шкуру соболя.

Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Итиле — а это большая река, — и строят на ее берегу большие дома из дерева. И собирается их в одном таком доме десять или двадцать, у каждого своя скамья, на которой он сидит, и с ним сидят девушки-красавицы для купцов… Если умрет глава семьи, то его родственники говорят его девушкам: «Кто из вас умрет вмеcте с ним?» Одна из них, которая любила его больше других, говорит: «Я». Тогда собирают то, чем он владел, и делят это на три части, причем одна треть — для его семьи, вторая — чтобы на нее скроить одежды, а третья — чтобы на нее приготовить набиз, который они все пьют десять дней, пока кроят и шьют одежду умершему. На эти десять дней они кладут умершего в могилу, а сами пьют, сочетаются с женщинами и играют на сазе. А та девушка, которая сожжет себя со своим господином, в эти десять дней пьет и веселится, украшает себя разными нарядами и украшениями и так, нарядившись, отдается людям.

Мне все время хотелось,

— писал Ибн Фадлан, –

познакомиться с этим обычаем, пока не дошла до меня весть о смерти одного выдающегося мужа из их числа. Когда же наступил день, в который должны были сжечь его и девушку, я прибыл к реке, на которой находился его корабль, — и вот этот корабль уже вытащен на берег, на деревянное сооружение вроде больших помостов. В середину этого корабля они поставили шалаш из дерева и покрыли этот шалаш разного рода кумачами. Потом принесли скамью, покрыли ее стегаными матрасами и византийской парчой, и подушки — византийская парча. И пришла женщина-старуха, которую называют Ангел смерти, это она руководит обшиванием умерших, и она убивает девушек. И я увидел, что она старуха-богатырка, здоровенная, мрачная.

Когда же они прибыли к могиле, они удалили землю и извлекли умершего в покрывале, в котором он умер. Еще прежде они поместили с ним в могиле набиз, какой-то плод и лютню. Теперь они вынули все это. И я увидел, что умерший почернел от холода этой страны, но больше в нем ничего не изменилось, кроме его цвета. Тогда они надели на него шаровары, гетры, сапоги, куртку, парчовый кафтан с пуговицами из золота, надели ему на голову соболью шапку из парчи, и понесли его на корабль, на стеганый матрас, подперли его подушками и принесли набиз, плоды, цветы и ароматические растения, и положили это вмеcте с ним. И принесли хлеба, мяса и луку, и оставили это рядом с ним. Потом принесли его оружие и положили его рядом с ним. Потом взяли двух лошадей, рассекли их мечами и бросили их мясо в корабль.

Собралось много мужчин и женщин, играют на сазе, и каждый из родственников умершего ставит шалаш, а девушка, которая захотела быть сожженной со своим господином, разукрасившись, отправляется к шалашам родственников умершего, входит в каждый из шалашей, и с ней сочетается хозяин шалаша и говорит ей громким голосом: «Скажи своему господину: "Право же, я совершил это из любви и дружбы к тебе."» И таким образом она проходит все шалаши..

Когда же пришло время спуска солнца, она поставила свои ноги на ладони мужей, поднялась и произнесла какие-то слова на своем языке, после чего ее спустили. Потом подняли ее во второй раз и в третий раз, и я спросил переводчика об этих действиях, и он сказал: «Она сказала в первый раз, когда ее подняли: "Вот я вижу своего отца и свою мать", — и сказала во второй раз: "Вот все мои умершие родственники, сидящие", — и сказала в третий раз: "Вот я вижу своего господина сидящим в саду, а сад красив, зелен, и вот он зовет меня, — так ведите же меня к нему!"»

И так они пришли с ней к кораблю. И она сняла два браслета, бывшие на ней, и отдала их той женщине-старухе, называемой Ангел смерти, которая ее убьет. После этого все мужчины делают свои руки устланной дорогой для девушки, чтобы девушка, став на ладони их рук, прошла на корабль. Но они еще не ввели ее в шалаш ее умершего господина. Пришли мужи, неся с собой щиты и палки, а ей подали кубок с набизом. Она же запела над ним и выпила его. И сказал мне переводчик, что она этим прощается со своими подругами. Потом ей был подан другой кубок, а старуха, имея огромный кинжал с широким лезвием, вошла вмеcте с ней в шалаш, а затем вошли в шалаш шесть мужей из родственников ее мужа и все до одного сочетались с девушкой в присутствии ее умершего господина до тех пор, пока стала она радостной и легкой, как ангел. Затем, как только покончили они с осуществлением своих прав любви, они уложили ее рядом с ее господином. Двое схватили обе ее ноги, двое — обе ее руки, а старуха, называемая Ангел смерти, наложила ей на шею веревку и воткнула ей меж ребер кинжал. А мужи начали бить палками по своим щитам, чтобы не слышен был звук ее предсмертного крика…

Когда же она умерла, то ближайший родственник умершего, будучи еще голым, взял палку и зажег ее у огня и пошел зажечь дерево, сложенное под кораблем.

И взялся огонь за дрова, потом за корабль, потом за шалаш, и мужа, и девушку, и за все, что в нем находится. Потом подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя огня, и разгорелось его пылание. Не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка, и господин ее превратились в золу, потом в мельчайший пепел.

Тогда они соорудили на месте этого сгоревшего корабля нечто вроде круглого холма и водрузили в середине его большое дерево, написали на нем имя этого мужа и имя царя русов и удалились».

— Так писал Ибн Фадлан о русах, которых он видел своими глазами вот здесь, на берегу этой реки. Да, это было именно тут — здесь сидели русы со своими товарами и юными красотками, стройными как пальмы, и прекрасными лицом и телом. И здесь же шли в огонь русские девушки за своим возлюбленным или мужем. И было это всего тысячу сорок три года назад. Но потом за каких-нибудь семьдесят — восемьдесят лет все мужчины-русы погибли в неудачных походах на Византию, Персию и Болгарию. А что стало с их прекрасными женщинами — не написано нигде, но, скорее всего, они стали женами славян, полян и древлян, которые переняли их имя, потому что хотели быть такими же грозными и красивыми, как их бывшие владыки. Но стали ли? Спросите себя ночью наедине с собой: сможете ли вы пойти в огонь за своим возлюбленным? Выпить перед смертью чашу набиза, спеть прощальную песню своим друзьям и взойти на горящую ладью своего мужа? Спросите себя, и тогда вы узнаете, сохранились ли русские женщины в России. Спасибо за внимание. А теперь — все по палаткам, спать!

Он переждал их визг и крики: «Еще! Расскажите еще что-нибудь! Пожалуйста!» — потом разбросал пепельные угли догоревшего костра и сказал негромко:

— Все! На сегодня все. Отбой.

Они окружили его, прыгая и вереща:

— Нет! Вы знаете больше! Ну, пожалуйста! Расскажите!

Он поднял на них глаза, и они смолкли в ожидании продолжения рассказа. А он сказал:

— Может быть, я знаю еще сотню интересных историй. Но если вы хотите когда-нибудь услышать их, вы немедленно отправитесь спать. Я считаю до трех. Раз…

Они бросились прочь, к своим палаткам. Визг, хохот и мелькание загорелых лодыжек в ночи… Он устало усмехнулся, глядя им вслед. А потом повернулся к реке.

Вдали, в темноте, уплывал от него и истаивал в черном пологе ночи последний огонек костра плотогонов. Но сверху, с севера, ему вдруг послышались какие-то звуки — не то движение нового лесосплава по реке, не то негромкие всплески весел. Он шагнул к воде, всматриваясь в темноту безлунной ночи. Армада темных силуэтов обозначилась на речной стремнине, но издали и сквозь мрак безлунной ночи он не мог понять, что это — плоты? лодки? или ладьи древних русов, плывущих за новой добычей?…

Часть I

Двойная охота

1

В Москве Рубинчик романов не заводил. И не только потому, что дорожил своей репутацией известного журналиста и сотрудника «Рабочей газеты», где печатался под псевдонимом «Иосиф Рубин», но и потому, что в Москве у него не было на эти романы ни времени, ни желания. Худощавый тридцатисемилетний еврей с провинциальным детдомовским воспитанием и столичным честолюбием, он в Москве целиком посвящал себя будничной редакционной лихорадке, двум малым детям, жене и стервозному быту, съедающему весь досуг, скандальным очередям за продуктами, обувью, одеждой, лекарствами для детей и всем остальным, без чего невозможно будничное существование человека. Замотанный этой колготней, Рубинчик не имел в Москве и минуты на то, чтобы взглянуть вокруг себя и увидеть чье-то женское лицо, заманчивый вырез платья или хотя бы тихий танец снежинок под уличными фонарями.

Но стоило ему выехать в командировку, стоило сбросить с себя нервотрепку московских забот, как в нем просыпался какой-то мистический, хищный и веселый азарт охотника. Но не на всякую дичь, нет. В Рубинчике не было той всеядности, какая свойственна почти всем мужьям, вырвавшимся из постели пусть даже любимой, но уже такой привычно-знакомой жены. И вообще, дело было не в сексуальном голоде. Дело было в чем-то ином, чему сам Рубинчик не мог дать названия, да и не искал его. Но в тот момент, когда он садился в редакционную машину или в аэрофлотский автобус, чтобы ехать в аэропорт, а оттуда улететь на сибирские нефтяные разработки, уральские рудники или к алтайским лесорубам, мощный выброс адреналина в кровь каким-то странным образом перегруппировывал улежавшиеся на московских орбитах атомы и электроны его тела, вздрючивал их, расщеплял в них новые киловатты энергии, распрямлял Рубинчику плечи, менял посадку головы, прибавлял раскованности и остроумия и наполнял его взгляд самоуверенной дерзостью.

И с этой минуты начиналась охота.

Так тайный наркоман, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, выходит на поиск наркотика. Так маньяк-убийца отправляется на ночную охоту за своей очередной жертвой. Так гениальный поэт бессознательно ищет одно-единственное слово, которое заставит его стих взлететь над морем презренной прозы.

Огромная страна — вся советская империя в расцвете ее могущества — лежала перед ним, вольно раскинувшись от Балтики до Тихого океана, и он с трудом сдерживал возбуждение, как инопланетянин при высадке на новую планету или как всадник из орды Чингисхана перед вторжением в Сибирь. В этой стране происходила масса событий — она открывала газ в Заполярье, ловила иностранных шпионов, готовилась к Олимпиаде, прокладывала каналы в прикаспийских пустынях, преследовала диссидентов, строила гидростанции, посылала ракеты в космос, слушала «Голос Америки» и «Свободу», и Рубинчик с профессиональной жадностью поглощал, впитывал и заносил в свои блокноты все, что слышал и видел вокруг. Это была его страна, и она принадлежала ему вся — от Молдавии и Эстонии до Туркмении и Чукотки, и всем своим маленьким еврейским сердцем он любил ее огромность, многоликость и мощь. Впрочем, он никогда не считал себя евреем в полном смысле этого слова — он был атеистом, не знал еврейского языка, укоротил свою фамилию до ее русского звучания, пил водку не хуже любого русского, и, самое главное, он любил русских женщин. О да! Каждый раз, когда где-нибудь в сибирской, вятской или мурманской глуши его ищущий взгляд натыкался наконец на ту, которая заставляла замереть его охотничье сердце, он обнаруживал, что и эта, новая, роднится со всеми его предыдущими находками одним непременным качеством: это всегда были русские женщины, с вытянутым станом, затаенно печальными серыми или зелеными глазами и тем удлиненным лицом, высокими надбровными дугами и тонкой прозрачной кожей, которых можно увидеть на картинах Рокотова, Левицкого и Боровиковского.

Конечно, Рубинчик почти никогда не находил копию княгини Струйской или Лопухиной, хотя и эти портреты не передают в точности образ, который по необъяснимой причине жил в его подсознании. Но если объединить лик иконной Богоматери Владимирской с глазами какой-нибудь древнерусской или норвежской воительницы-княжны или хотя бы с суровой жертвенностью в глазах женских портретов Петрова-Водкина, то, может быть, это будет близко к тому идеалу, иметь который было для Рубинчика навязчивым и почти маниакальным вожделением.

Такие женские типы еще можно встретить в глубокой русской провинции — хотя все реже и реже. Косметика, мода в одежде и в прическах, кровосмесительство, прокатившееся по русской породе волнами татаро-монгольского ига, турецким пленом, польским и французским вторжениями, беспутством собственных бояр, немецкой оккупацией, чекистским раскулачиванием, подсоветской миграцией и массовым алкоголизмом, — все это замутило, испортило и растворило нордическую, но оригинально смягченную в половецких кровях красоту русских женщин, которая еще несколько веков назад настолько пленяла европейских монархов, что они вели русских невест к свадебным алтарям и сажали рядом с собой на престолы в Англии, Норвегии, Франции, Венгрии — да по всей Европе!

Теперь, в наше время, стандарт русской красоты сместился к копированию на русский манер западных кинокрасоток, и только очень редко, случайно, как выигрышное сочетание цифр в лотерейном билете, судьба вдруг сводит в одном материнском лоне старый и утраченный в веках истинно русский набор хромосом. И тогда где-нибудь в провинциальной глуши Сибири, Урала или Карелии тихо, в заурядной семье растет, сама того не зная, юная копия былинной Ярославны, сказочной Василисы Прекрасной или скифской княгини Ольги. По неосознанной для себя и странной для окружающих причине, она сторонится гулевых подруг, заводских танцулек с обязательным лапаньем фиксатыми сверстниками за грудь и прочие интимные места, ранней дефлорацией в кустах районного парка культуры и модного пристрастия пятнадцатилетних к вину, сигаретам и похабели в разговоре. К шестнадцати годам она уже безнадежно «отстала» от своих подруг, она отдаляется от них в уединенную и тревожную для родителей мечтательность, чтение книг, вязание и учебу в каком-нибудь техникуме, а в двадцать два года ее, как старую деву, почти насильно выдают замуж. И, так и не отличенный от других простолюдинок, этот тайный цветок русской расы быстро увядает женой какого-нибудь прапорщика в глухом военном городке, грубеет с мужем-алкашом среди детей, грязного белья и стервозности заводской хрущобы или хиреет сам по себе от неясной и нереализованной своей предназначенности — хиреет до беспросветной русской меланхолии, панели Курского вокзала и женской тюрьмы.

Но Рубинчику было достаточно одного взгляда, чтобы среди тысяч женских лиц, что встречались ему на его журналистских маршрутах, выделить и опознать ту, в которой первозданная, исконная русскость еще не была заштрихована провинциальным бытом, изгажена поселковым блядством или замордована мужем-алкоголиком. И когда это случалось, когда он — наконец! — натыкался на то, что он называл про себя «иконная дива», все замирало в нем — пульс мысли, дыхание. Это длилось недолго — долю секунды, но он ощущал это глубоко и мощно, как инфаркт. А затем сердце спохватывалось и швыряло по ослабевшим венам такое количество жаркой крови, что желание иметь эту древнерусскую красоту пронизывало Рубинчику не только живот, пах и ноги, но даже волосы на груди. Все в нем веселело, вздымалось, вставало, как монгольский всадник в стременах и как шерсть на звере, узревшем добычу.

Поразительно, что эти его избранницы никогда не оказывали ему сопротивления и даже не требовали предварительного флирта, длительного обольщения или хотя бы ужина в ресторане на манер московских женщин. Что-то иное, какой-то неизвестный и непереводимый на слова способ общения возникал между Рубинчиком и такой «иконной дивой», возникал сразу, в тот первый момент, когда глаза их встречались. Такое же чувство мгновенного внеречевого общения Рубинчик испытал однажды в тайге при случайной встрече с важенкой — юной оленихой, повернувшей к нему голову на таежной тропе. Они замерли оба — и Рубинчик, и важенка. Пять метров отделяли их друг от друга, ровно пять метров, не больше, и они смотрели друг другу в глаза — в упор и со спокойным вниманием. Рубинчик ясно, насквозь, до затылка, почувствовал, как важенка, вглядываясь в него, постигает его своими огромными темными глазами, влажными, как свежий каштан. Он собрал всю свою волю, чтобы тоже проникнуть в глаза и душу этого грациозного и нежного зверя, застывшего на высоких и тонких ногах. И ему показалось, что — да, есть контакт! Там, за влажной роговицей этих сливоподобных глаз он вдруг ощутил нечто широкое, темное, теплое и густое, как кровь, которое только ждет его знака, чтобы впустить его еще глубже или просто пойти за ним по таежной тропе. Казалось, сделай он правильный жест или знак — и важенка шагнет к нему, мягко и доверчиво ткнется губами в шею и станет покорной рабыней, невестой, лесной любовницей.

Но там, в тайге, он не знал секретного знака, которого так терпеливо и долго — может быть, целых пять минут — ждала от него таежная красотка. И от досады он вздохнул, сделал какое-то мелкое движение не то рукой, не то кадыком, и в тот же миг важенка нырнула в еловую чащу, рапидно перебирая в полуполете своими тонкими ногами лесной балерины и презрительно задрав над подпрыгивающей белой попкой коротенький упругий хвостик. Оставшись на тропе в одиночестве, Рубинчик почувствовал себя неотесанным мужланом на балу жизни, отвергнутым таежной аристократкой за незнание лесной мазурки.

Однако здесь, среди людей, Рубинчику не нужны были ни секретные коды, ни магические жесты, ни слова. Как одним-единственным взглядом он узревал русскую диву в жутком коконе ее телогрейки и нелепого провинциального платья, в толстых трикотажных колготках и резиновых ботах, так и эта дива сама, с первого взгляда, опознавала его каким-то иным, до сей минуты даже ей самой неизвестным чутьем и какой-то другой, генной памятью. И широкая, просторная глубина, густая и теплая, как кровь, открывалась перед Рубинчиком в ее глазах.

Конечно, он знакомился с девушкой, говорил какие-то дежурные слова, но ясно видел, что она только слушает его голос и вмеcте с этим голосом вбирает в себя его самого, пьет его, как наркотик…

Рубинчик никогда не мог объяснить себе этого эффекта. То есть почему его влекло к русским женщинам — этому можно найти тысячу резонов: от воспитания на русской культуре до комплекса маленького и ущемленного в правах еврея в море славянского и государственного антисемитизма. Но что они — древнерусские княжны, половецкие принцессы, донские ярославны и онежские василисы — видели в нем, невысоком, худощавом еврее с жесткой черной шевелюрой, крупным еврейским носом, маленькими карими глазами и густой шерстью, выбивающейся из открытого ворота рубашки? Почему после нескольких незначительных слов знакомства они покорно, как завороженные важенки, сами приходили к нему в гостиничный номер — открыто! на глазах у всего своего города или поселка! — и даже не видя, какими глазами смотрят на них гостиничные администраторши.

Этого Рубинчик никогда не понимал, и каждый раз, когда это случалось, был уверен, что на этот раз он наверняка ошибся и закадрил простую провинциальную давалку.

Но когда очередная «княжна» уходила по его приказу в душ и возвращалась оттуда босиком, с гусиной кожей на голых ногах и завернутая от груди до лобка в потертое гостиничное полотенце (с обязательным фиолетовым штампом «Госкоммунхоз», чтобы это полотенце не уперли постояльцы гостиницы), Рубинчик сразу видел, что здесь не пахнет не только блядством, но и вообще каким-нибудь сексуальным опытом. В ее походке, фигуре, вытянутой шее и в глазах было нечто завороженно-испуганное и мистически покорное его воле, слову, жесту и мысли. А самое главное — его вожделению. И медленно отнимая это гостиничное полотенце, прикрывающее ее худое белое тело, грудь и крохотные бледные соски, Рубинчик уже видел, что — да, он не ошибся и на этот раз, она — девственница.

Он совращал их, конечно. Но только если понимать под совращением дефлорацию и ничего, кроме этого чисто медицинского акта. Потому что во всех остальных значениях этого слова — лишить женской чести, сбить с правильного пути — то какое тут к черту совращение! Он не трахал их и не ломал целку, а проводил их по узкому мостику от девичества в женственность — проводил с почти отцовской осторожностью, терпеливостью и нежностью, а затем приобщал их к истинной и высокой женской чести быть в постели не расщепленным надвое поленом, а Жрицей.

Так в ночном тумане опытный бакенщик сначала одной интуицией находит темный буек маяка, потом на ощупь разбирает фонарь, доливает масла, заправляет фитиль, зажигает наконец огонь — и вдруг свет этого маяка слепит глаза ему самому.

Свет истинной женственности, который Рубинчик зажигал в такую ночь где-нибудь в Ижевске, Вологде, Игарке или Кокчетаве, был подобен возвращению к жизни старинной иконы, когда после осторожной и трепетной расчистки на вас вдруг вспыхнут из глубины веков живые и магические глаза.

Этот миг Рубинчик готовил особенно тщательно и даже церемониально. В стране, где, несмотря на массовое блядство, сексуальное образование было предоставлено лишь темным подъездам, похабным анекдотам и настенным рисункам в общественных туалетах, где не было ни одной книги на тему «КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ» и где даже слово «гинеколог» стесняются произнести вслух, — в этой стране миллионы юных женщин знают о сексе не больше, чем домашние животные. Лечь на спину, раздвинуть ноги и поддать — вот все, чему учат своих невест и что требуют от своих жен девяносто процентов русских мужчин. Нужно ли удивляться массовой фригидности русских женщин?

В черном море сексуального невежества Рубинчик зажигал светлые лампады чувственности и первым наслаждался их трепетным пламенем.

— Сейчас, дорогая! Не спеши и не бойся! Забудь все, что тебе говорили об этом подруги, и забудь все грязные слова, которые пишут про это в подъездах. Мы сделаем это совершенно иначе. Так, чтобы ты помнила об этом всю жизнь, как о самом святом дне своей жизни, как о рождественском празднике. Выпей вина. Вот так. И еще глоток. И еще. А теперь дай мне твои губы. Нет, не так. Забудь обо мне и слушай только себя…

Черт возьми, они даже целоваться не умели как следует! Их соски не умели откликаться на прикосновения мужских губ, их руки боялись опуститься к мужскому паху, их ноги сводило судорогой предубеждения, и даже когда они делали над собой волевое усилие и разжимали ноги в ту позу готовности, которую многократно видели на похабных рисунках в школьных туалетах, — даже тогда их тело еще не было ни ложем страсти, ни хотя бы желания, а только — ложем страха.

Но Рубинчик был поэтом соития, терпеливым и виртуозным.

— Подожди! При чем тут ноги? Ты видишь эту ночь за окном? Это не звезды, нет. Это решето вечности. Семнадцать лет твоей жизни утекли через это решето навсегда. Их нет. Они истаяли в космосе. Что осталось от них в тебе? Ничего. Потому что ты не жила еще. Ты дышала — да. Ты ела, пила, что-то учила. Су-ще-ство-ва-ла. И только. А сейчас ты начинаешь жить. После этой ночи ни одна твоя ночь уже не утечет от тебя в никуда. Они будут все твои. Ты слышишь — твое тело наполняется солнечной силой. От каждого прикосновения к тебе этим ключом жизни все в тебе оживает — и спина… и живот… Посмотри на него. Не стесняйся. Возьми его в руки. Только не сжимай так сильно. Нежней. Ты знаешь, почему купола всех церквей и мечетей именно такой формы? Потому что это вершина божественной гармонии! А теперь приложи его к своей груди — сама. Да, милая, так. Ты чувствуешь? Твой сосок растет ему навстречу…

Он не шел ниже. Даже когда ее спина уже аркой изгибалась навстречу ему, и ее живот начинал пульсировать от первых приливов желания, и тяжелело дыхание, и губы открывались, — он не спешил. Наоборот, он отнимал свой ключ жизни от ее тела и нес его к ее губам. Это был один из самых критических моментов операции. Взращенные в советском невежественно-брезгливом пуританстве, все сто процентов юных русских женщин считают мужской половой орган таким же грязным, как их общественные туалеты. Прикоснуться к нему, а уж тем более взять его губами кажется им немыслимым унижением. Ведь хуже нет в России оскорбления, чем сказать о женщине: «Я имел ее в рот!» И такое же презрительное отвращение испытывает русский мужчина к женскому влагалищу. «Даже если когда-нибудь, — думал Рубинчик, — в двадцать третьем веке, в России будут делать эротические фильмы, невозможно представить, чтобы и в таком фильме русский мужчина поцеловал женщину меж ее ног…»

Но Рубинчик легко ломал этот дикий российский предрассудок. Он возносил свой гордый ключ жизни, напряженный и увитый набухшими венами, по груди своей наложницы к ее к подбородку и губам — возносил медленно и торжественно, как приз, как божественный жезл…

Чаще всего она в ужасе закрывала глаза.

Он не настаивал, нет. Он брал ее лицо двумя руками и говорил тихо и нежно:

— Посмотри на меня!

Она открывала глаза. И всегда в них было одно и то же — покорность и готовность впустить его в теплую глубину своей души и тела и тайный ужас перед тем, как это произойдет. Нет, и еще что-то — нечто более древнее, какой-то иной, мистический ужас подневольной и завороженной жертвы…

Но Рубинчику было недосуг, да он и не пытался разгадать тайну этого страха. Зато он давал этой диве возможность заглянуть в его душу.

— Это не стыдно, милая! Посмотри мне в глаза! Нет ничего стыдного в нашем теле. Ни в твоем, ни в моем. Все сделано Богом из одной крови и одной плоти. И все одинаково прекрасно на вкус. Смотри…

И он начинал целовать ее тело сверху вниз, медленно опускаясь губами и языком по ее груди и животу, все ниже и ниже, к тонким завиткам ее пуха на лобке. А затем он мягким, но властным движением ладоней разводил ее колени. Тут, в этой лощине, находилась главная западня его жизни, тут, под пухом этих шелковых зарослей, укрывался тот магический магнит, чью неземную силу Рубинчик испытал лишь раз, давным-давно, на берегу древнего Итиля, но который с тех пор властно вырывает его из Москвы и тащит по российской грязи и снегам, через тайгу и тундру на поиски очередной русской дивы.

Осторожно, как минер или тигролов, Рубинчик приближал свое лицо к этой маленькой нежной роще и подбородком раздвигал ее спутанные лианы.

Сухие, закрытые и еще спящие губы невинного девичьего бутона представали перед его пытливым взглядом, и не было, казалось, никакой мистики в этих бледно-розовых створках, как на вид нет никакой мистики в простой раковине-жемчужнице.

Но Рубинчика не могли обмануть эти уловки природы. Не дыша, страшась и одновременно жаждая этого опасного чуда, он сначала губами, а потом языком касался этих бледно-розовых створок.

Одно это прикосновение вызывало девичий шок. Не сексуальный, нет — культурный. Пытаясь избавить Рубинчика от ненужного, как они считали, унижения, они всегда в этот миг хватали руками его голову и пытались отстранить, вынуть ее из собственных чресел. Но Рубинчик перехватывал их руки своими руками и сжимал изо всех сил, запрещая им любое движение.

Конечно, он знал, что они дадут ему и без этого.

Он мог в любую минуту разломить локтями их ноги и войти в их тело, одним ударом прорвав сухоту их девственных губ, судорожно сжатые мускулы устья и тонкую пленку там, внутри. Собственно говоря, в силу своего невежества они ничего иного от него и не ждали, хотя именно это они могли получить в любой подворотне без всякого Рубинчика.

Но ведь не в этом была его миссия и магия этой ночи!

Учитель, Просветитель, Наставник и Первый Мужчина — даже эти простые титулы наполняли его сексуальное вожделение еще одним качеством, еще одной гранью изыска. А помимо этого… да, помимо этого, он ждал от этой ночи еще чего-то — невероятного, сверхобычного, почти сатанинского, что довелось ему испытать только там, на берегу Итиля…

Сжав руками запястья тонких девичьих рук, он продолжал нежно, в одно касание, целовать еще сухие и спящие губы девичьего бутона. Этот бутон всегда напоминал ему заспавшегося ребенка, навернувшего на себя теплое байковое одеяло, которое Рубинчику предстояло развернуть языком и губами. И он приступал к этому процессу с тем ликованием, с каким его трехлетний сын разворачивал обертку шоколадной конфеты. Заострив язык, он медленно, как в рапиде, раздвигал эти оживающие лепестки. Он знал, что в ее подсознании этот маленький бутон начинал увеличиваться, гипертрофироваться, вырастать до гигантских размеров. По силе вожделения это было несопоставимо с любым ее прежним девичьим томлением или безотчетными позывами ее юного тела к мастурбации. Сейчас в ее разгоряченном мозгу ее маленькая лагуна превращалась в отдельное тело, в жадного зверя и в один гигантский рот, алчущий новых прикосновений, поцелуев, ласк, слюны. Так пустыня, высыхающая от многолетней засухи, корчится от жажды и нетерпеливо открывает свои пересохшие поры первым же тучам, наплывающим к ней с горизонта.

Но чудо, которого ждал Рубинчик и которое он хотел взрастить, как опытный садовник взращивает редкий экзотический цветок, — это чудо нельзя было ни торопить, ни перегреть своей лаской. Нет, теперь нужно было дать этому чуду возможность прорасти самому, как зерну, проснувшемуся от весеннего дождя. И в тот момент, когда язык и губы Рубинчика начинали ощущать увлажнение ее нижних губ и нащупывали вверху их складок крохотный узелок-жемчужину, Рубинчик останавливал себя. Своим примером он сломал первый барьер — отношение к половому органу как к чему-то грязному и стыдному, что немыслимо тронуть губами, и теперь он снова возносил свой ключ жизни к лицу юной дивы. И еще не было случая, чтобы на этот раз она отвергла его, сомкнула губы или отвернулась. Наоборот, порывисто схватив его руками и губами, как пионерский горн, она показывала Рубинчику, что урок усвоен, что можно идти дальше, дальше…

Однако он и тут не давал воли девичьей самодеятельности. Он отнимал свой волшебный ключ жизни от ее губ и приказывал жестким тоном владыки и господина:

— Без зубов! Нежней и глубже!

Да, теперь он не выбирал выражений и не обращал внимания на испуганные глаза, горящие в темноте, как у маленького зверька. Она должна усвоить терминологию вмеcте с процессом.

— Только медленно, не спеша! И играть языком! Играть, как на флейте! Вот так, да!

Он знал, что в ее подсознании нижние и верхние ее губы уже соединились в единого монстра, способного поглотить все его тело и душу, но еще дальше, на периферии ее сознания все равно бьется, замирая от ужаса и ликования, последняя нетерпеливая мысль: «Ну когда же? Когда? Я сделаю все, что прикажешь, только и ты быстрей сделай то, главное!» И даже не мыслью это было в них, а сутью и главной задачей их пребывания на земле: стать женщиной. Это записано в их генетическом коде, в подкорке их мозга и в каждой клетке их тела. Дары Господни неотторжимы!

Однако Рубинчик оттягивал этот главный момент. Эта оттяжка стоила ему здоровья, поскольку он должен был усилием воли укротить бушующее в его гениталиях давление. Но он шел на эту пытку сознательно, как на жертву ради возвышенной цели. Он приказывал себе отключиться, терпеть, ждать! Ее сознание уже смято жаждой соития, и она уже отдалась этому потоку, открылась ему и поплыла в нем, и вожделение крутит ее, и она получает кайф от всего — от вкуса его плоти, оттого, что — наконец, после стольких лет ожидания! — держит в руках этот живой и горячий ключ жизни, и даже от того, что дышит его запахом! Теперь и не видя ее в темноте, Рубинчик ощущал, что ее язык и губы выполняют его приказ не из страха, не вынужденно, а — с ликованием! Так юный музыкант, который подневольно, по принуждению родителей выучил первую мелодию, вдруг начинает испытывать удовольствие от своей игры — ликуя и гордясь, он играет ее снова и снова, все громче, быстрее, артистичнее, выделяя нюансы, переходы, окраску тембром и уже не желая выпускать изо рта эту волшебную флейту.

Именно эта восторженная беглость языка и губ новой ученицы, ее жадное, захлебывающееся упоение от поглощения его плоти говорили Рубинчику, что — все, это состоялось, чувственность проснулась в этом сосуде, Женщина родилась в нескладном ребенке, самка ожила в девственном теле, огонь возгорелся в лампаде.

А теперь — к делу!

Он погружал свою руку в меховую опушку ее лобка и начинал готовить плацдарм. Медленно, еще медленней, только двумя пальцами… А когда ее ноги уже сами, в диком позыве упирались ступнями в матрас и аркой вздымали ее тело навстречу его пальцам, а ее рот, и губы, и язык уже не просто лизали и сосали, а сжирали его, захлебываясь собственной слюной, — в этот момент Рубинчик, уже и сам захваченный потоком вожделения, заставлял себя дотянуться до ночника и включить свет.

Нет, она не реагировала на это, она даже не видела этого света. Потому что жила уже не в мире наружного сознания, а, как морская медуза, только внутри себя — своей чувственностью и своей жаждой соития.

Однако Рубинчик не знал пощады. Он возвращал свою ученицу в реальный мир, отнимая от ее губ свой горделивый ключ жизни, и подносил к ним новый бокал вина. Она открывала глаза, и дикие, шальные, ничего не видящие зрачки выкатывались к нему из-под надбровных дуг, выкатывались словно из другого мира и смотрели на него с вопросом, мольбой и нетерпением.

— Сейчас ты станешь женщиной. Сейчас, — успокаивал он. — Просто я хочу, чтоб ты видела это своими глазами. Выпей вина…

Ее тело еще пульсировало внизу, но она послушно делала один или два судорожных глотка, а потом откидывалась головой на подушку, готовая на все и даже, наверно, досадуя на него за то, что он уже не сделал это — пока она была там, по другую черту, за пределами сознания.

Рубинчик, однако, не сожалел о такой упущенной возможности. Женщина в постели, как хорошая проза, требует неспешности. А мужчина именно в сексе приближается к истинному творчеству — сотворению Жизни. Бог, творя земную жизнь, наверняка испытывал оргазм, ведь никак иначе не объяснить происхождение этого самого высшего в мире наслаждения.

Рубинчик извлекал подушку из-под головы своей ученицы, подкладывал под ее ягодицы и начинал языком вылизывать ее ушные раковины. Это тут же возвращало ее и его самого в прежнюю пучину вожделения, в самый круговорот чувственности.

И тогда он возносил над ее открытыми и горячими чреслами свое темное от застоявшейся крови и напряженное до дрожи копье и медленно, снова медленно, крошечными ступенями начинал погружать его жаркий наконечник в тесную, влажную, розовую расщелину, с каждым шажком все раздвигая и раздвигая нежно-мускулистое устье — до тех пор, пока не упирался в неясную, слепую преграду.

Это был святой и милый его душе момент.

Теперь он извлекал свое копье на всю его длину, отжимался на руках и смотрел на распростертое под ним тело.

Так всадник поднимается в стременах, чтобы вложить в удар копья весь свой вес и всю силу размаха.

Бесконечная белая река женской плоти струилась под ним на скрипучей гостиничной кровати. Двумя скифскими курганами вздымалась на этой реке грудь с темными маяками островерхих сосков. Две распахнутые руки отлетали бессильными потоками. Длинная половецкая шея тянулась к подбородку запрокинутой головы. А за ней, дальше, падал с кровати безвольный водопад густых русых тонких волос.

Рубинчик смотрел на это тело с нежностью, с умилением, с любовью. Здесь была его Родина, его Россия. Тридцать лет назад она била его, мальчишку, до крови, обзывала «жидом», валила на землю, заламывала руки, мазала губы салом и заставляла жрать это сало вмеcте с землей и пылью. Двадцать лет назад она срезала его на вступительных экзаменах в Московском, Ленинградском и других университетах только за то, что в пятой графе его паспорта значится короткое слово «еврей», и мотала его по солдатским казармам и рабочим общагам. Но он прорвался! И теперь она, эта же Россия, принадлежала ему вся — всей своей плотью, реками, лесами и птицами, поющими в ее туманных садах. И — своей упругой шеей, потемневшими сосками белой груди, трепетной впадиной живота, доверчиво распахнутыми объятиями чресел.

Он любил ее в эту минуту. Он любил эту русскую землю так полно и нежно, как ни один русский, как может любить землю только человек, чудом выплывший к берегу из морских штормов, или как любит свой дом ребенок, переживший побои в доме злобной мачехи…

Он делал глубокий вдох и без излишней резкости, но мощно и решительно входил в ее родное и прекрасное тело.

Тепло ее крови, тихий стон, слезы боли и кайфа, первая несказанная истома от поглощения его ключа жизни и сжатия его девственными мускулами, и почти тут же, через минуту, — бешеные конвульсии ее тела наполняли его радостью. Наконец ее тело дождалось главного, ради чего оно росло и зрело все годы своей юной жизни! Оно дождалось соития с полярной плотью и там, внутри, в глубине своей, салютовало этому соитию гейзерами нежности и влаги, собранной за всю предыдущую жизнь.

Ощущение этих горячих и бурных фонтанов защемляло душу Рубинчика божественным, неземным наслаждением. Тонкие руки обнимали его шею и сжимали судорожно и благодарно, не давая шевельнуться; ее губы впивались в его губы до боли; ее ноги замком обхватывали его ноги; а ее трепещущий лобок следовал за ним, не позволяя ему вынуть себя из ее глубин даже на микрон.

Так капкан зажимает живую добычу, так ножны обхватывают смертельно-живительный клинок.

В этот миг Рубинчик всегда завидовал им. Какие космические ливни сотрясают их плоть! Какие молнии пронизывают! В какие пропасти падают они в момент оргазма! Он видел и понимал, что ни один мужчина, даже самый сладострастный, не может испытать и десятой доли тех божественных мук наслаждения, которые приходят в такие минуты к женщинам. Но он испытывал гордость и радость быть курьером, поставщиком этого Божьего дара, который он держал сейчас в женском теле на копье своей плоти. Бог послал им дикие муки родовых схваток, неведомые мужчинам, и Бог — через него, Рубинчика! — воздавал им за эти муки такой силой наслаждения, которую не дано испытать мужским особям. Рубинчик испытывал наслаждение дарить наслаждение, он чувствовал себя в это время и.о. — исполняющим обязанности — Всевластного Бога и старался продлить свое пребывание в этой роли так долго, как только мог. Осиротев в бомбежках 41-го года, когда ему было всего три или четыре месяца, он видел смерть в течение всей войны — в поездах, в голодающих сиротских домах, на горящих волжских баржах с детьми и орущими воспитательницами. И это сделало для него смерть не отдаленным и абстрактным будущим, а такой же реальной, ежеминутной возможностью, как постельное наслаждение. Они — смерть и наслаждение — приближались друг к другу в его сознании, почти смыкались — не зря в момент оргазма все живое, от человека до лесного зверя, испытывает странную, захватывающую, кружащую голову близость смерти. «Эту радость-Смерть, — думал Рубинчик, — может дать только Бог, но мужчина может подвести женщину почти вплотную к этой роковой и восхитительной пропасти экстаза». И он вкладывал все свои силы и талант в это искусство. Ради продления своей роли посланника Бога, ради удержания накала вожделения он умудрялся даже в самые святые и сладостные минуты первовхождения не терять голову и не иссякнуть, а извлечь свое орудие из замка женской плоти — извлечь на микрон.

Извлечь и вернуть…

Выйти и войти…

Сначала — на чуть-чуть…

А потом — чуть больше…

А потом — еще шире, мощней…

Иноходью…

Рысью…

И наконец вскачь! До хрипа! До крика!.

Как копыта, стучали пружины кровати!

Белое тело половецкой невольницы выло по-волчьи — но уже не от боли, нет!

Она уже не ощущала боли, потому что пламя ее вожделения работало как наркоз, как веселящий газ.

В живом синхрофазотроне ее пульсирующего тела их русско-еврейская эротическая полярность разряжалась бурными потоками сексуальной энергии и поила их обоих новым томлением и такой дикой жаждой нового соития, какая неизвестна мужчинам и женщинам одной национальности.

Рубинчик скручивал тело своей русской пленницы в кольцо и спираль, он разламывал ей ноги до шпагата — она доверяла ему во всем, слушалась каждого приказа и была уже той ученицей, которая сама тянет руку, чтобы ее вызвали к доске. Зверея от экстаза, она перехватывала инициативу, ускоряла ритм до галопа, билась головой из стороны в сторону, хлестала воздух гривой волос, хватала руками спинку кровати, скрипела зубами, истекала слезами восторга, извергалась жаркими и клейкими фейерверками, опадала, как мертвая, и снова взлетала аркой, и ее рот находил и обсасывал его пальцы, прихватывая их острыми звериными укусами, а ее ноги взлетали на его ягодицы, спину, плечи. Что-то, какое-то подсознательное чутье, какой-то интуитивный биологический манометр, говорило ей, что только с ним — евреем! жидом! — возможна такая полная, такая почти враждебная половая полярность, при которой столкновения разнополярных потоков их сексуальной энергии достигают мощности ядерных взрывов. И она отдавалась этим разрядам всей своей плотью и кровью, и ее тело своей собственной плотской памятью запоминало каждый миг этого наслаждения.

После каждого ее оргазма, когда она, обмирая, падала и затихала на его груди, Рубинчик чувствовал себя Паганини или Рихтером, только что блистательно сыгравшим сложнейшую симфонию. В ночной сибирской тишине ему даже слышались беззвучные аплодисменты православных и еврейских ангелов и крики «бис!». И он не вредничал и не заставлял себя долго просить, а, тихо шевельнув своими чреслами и сам изумляясь, откуда у него взялись новые силы, неведомые при его общении с еврейской женой, играл на «бис» — сначала в миноре, но уже через минуту переходя к мощным мажорным аккордам и к настоящему крещендо.

Позже, перед тем как отпустить себя, Рубинчик, из последних сил контролируя ситуацию, снова отжимался на своих волосатых руках и с нежной улыбкой смотрел на новорожденную русскую Женщину. Он гордился собой. Пожар чувственности уже пылал в этом камине на полную мощь и сам, без его помощи, уже выбрасывал жаркие протуберанцы страсти. Не в силах дотянуться до губ Рубинчика, она лизала языком волосы на его груди, прикусывала зубами его плечи и вонзала свои ногти в его спину и голову.

Он смотрел на нее и знал, что теперь она сделает все, что он повелит, и будет выполнять его приказы не из мистической завороженности, как вначале, а с ликованием новообращенной служительницы Бога. Да, лежа под ним на спине, на боку, на животе, на локтях и коленях или взлетая над ним скифской амазонкой, она, эта русская дива, будет всегда видеть в нем Бога. В нем, в Рубинчике. И к утру, когда она истечет, как ей будет казаться, уже абсолютно всеми соками своего тела и когда ее тело станет прозрачным, невесомым и падающим в свободном, как в космосе, падении, — в это время, при рассветной прохладе, вползающей в просветлевшее окно, она даже в самых потаенных уголках своего сознания будет молиться на него и нежить в себе его образ, как в двенадцатом веке женщины поклонялись чувственно-эротическому культу Христа.

В свете сиреневого русского рассвета он поднимал ее удивительно легкую голову на свои колени и гладил, гладил, гладил ее тонкие русые волосы. А она, бессильная, безмолвная и легкая, как ангел, тихо, не открывая своих половецких глаз, начинала вылизывать его опавшую плоть, отлетая в сон, в забытье, в детство, в младенчество, где она такими же сытыми губами подбирала, перед тем как уснуть, последние капли молока из соска своей матери.

Но даже гладя и любовно нянча эту новую русскую диву, Рубинчик уже знал, что того мистического, колдовского, сатанинского чуда, в поисках которого мотался он в командировках по этой гигантской стране, — этого чуда не случилось и здесь. Вернувшись из командировки в Москву, в редакцию «Рабочей газеты», он подходил в своем кабинете, который делил еще с тремя собкорами, к огромной настенной карте Советского Союза, находил на этой карте место, где он только что зажег очередной маяк женственности, и вставлял в эту точку новую красную кнопку-флажок. За десять лет его работы разъездным корреспондентом «Рабочей газеты» таких флажков на этой карте было уже больше сотни, но странного чуда, которое он испытал лишь однажды, в юности, в пионерском лагере «Спутник», — этого чуда не было нигде. И значит, через две-три недели он опять рванет в дорогу. Вот только — куда?

Он не знал, однако, что с недавних пор совсем в другом кабинете — с окном на площадь Дзержинского — кто-то на такой же карте тоже отмечает маршруты его поездок и зажженные им в России «маяки».

Этим человеком был Олег Дмитриевич Барский, полковник КГБ.

2

— Ваша фамилия?

— Моя фамилия? — Анна усмехнулась. Этот идиот, сидящий под портретом Брежнева, знает ее уже четыре года, а все не может запомнить фамилию. — Моя фамилия Сигал. А ваша?

Кузяев, начальник отдела кадров Московской коллегии адвокатов, лысый хорек с крупными ушами и красными глазами тайного алкоголика, изумленно поднял глаза от ее личного дела:

— Разве вы не знаете мою фамилию?

— Конечно, знаю. И вы мою знаете. Вы же мне сами звонили.

Анна оглянулась на мужчину, который сидел в глубине кабинета и слушал их с легкой улыбкой на лице. Ему было около сорока, стройная фигура бывшего гимнаста или офицера, удлиненное медальное лицо, короткая стрижка, импортный темно-синий костюм с бортовой строчкой и идеально завязанный импортный же галстук. Держится с видом постороннего, но Анна с первой минуты почувствовала, что хорек вызвал ее к себе именно ради этого мужика. Кто же он?

Кузяев кашлянул в свой кулачок с желтыми прокуренными пальцами.

— Давайте сначала уточним ваши анкетные данные. Сигал Анна Евгеньевна, девичья фамилия Крылова. Возраст — 32 года. Русская, беспартийная. Закончила юрфак МГУ, диплом с отличием. Замужем вторым браком…

Он говорил громче, чем нужно было для того, чтобы его слышала Анна, — то есть явно для слуха этого мужчины, Анна терялась в догадках. Зачем Кузяев читает ему ее анкетные данные?

— Должность — адвокат, член Московской коллегии адвокатов. За время работы участвовала в шестидесяти девяти судебных процессах, из которых выиграла тридцать два…

«Неужели?» — внутренне изумилась Анна. Она уже забыла, когда перестала вести учет своим профессиональным победам и поражениям, но, оказывается, этот хорек вел! Что ж, тридцать два выигранных процесса в этой беззаконной стране — совсем неплохой счет, Анна Евгеньевна!

— Муж, Сигал Аркадий Григорьевич, доктор наук, директор Института новых технологий Министерства тяжелой индустрии, член КПСС…

И тут Анну осенило: ее продают! Этот тип из Инюрколлегии хочет забрать ее к себе, и Кузяев, что называется, «показывает товар лицом». А она, дура, стала дерзить ему с первой минуты. Хотя — стоп, она же не знает ни одного иностранного языка, а Инюрколлегия ведет дела только с западными странами — наследственные, арбитражные. Но тогда кто же этот тип? Его глаза так и сверлят ей затылок…

— Морально устойчива, дисциплинированна, политически грамотна…

Тут незнакомец нетерпеливо скрипнул креслом, и Кузяев, чуткий, как все бюрократы, к телодвижениям начальства, прервал себя на полуслове, поднял голову и посмотрел на него вопросительно.

— Я думаю, это излишне, Иван Петрович, — сказал тот, вставая. — Вы забыли нас познакомить. Анна Евгеньевна, меня зовут Олег Дмитриевич Барский, я из органов безопасности. Скажите, пожалуйста, вы еще поддерживаете отношения с Максимом Раппопортом?

У Анны сжалось сердце и рухнуло вниз. Но она тут же взяла себя в руки. О каких отношениях с Максимом они знают? Впрочем, это КГБ, с ними нелепо юлить. Но и показывать, что ты их боишься, тоже нельзя. И с тем спокойствием, с тем надменным спокойствием, которое она воспитала в себе для судебных поединков с прокурором, Анна вскинула на Барского свои большие зеленые глаза одной из самых красивых женщин Москвы.

— Разве мои отношения с мужчинами угрожают безопасности нашей страны?

Барский расхохотался. Это было так неожиданно — его открытый, громкий смех, и где — в кабинете самого хорька! Сам Кузяев озадаченно захлопал ресницами в ответ на этот смех, а потом, на всякий случай, тоже улыбнулся натянутой улыбочкой, открывшей его желтые и мелкие, как кедровые орешки, зубки хорька.

Отсмеявшись и даже якобы утерев слезы в углах глаз, Барский подошел к столу, сел в соседнее с Анной кресло.

— Все ясно, Анна Евгеньевна! — сказал он. — Теперь я понимаю, как вы выиграли тридцать два процесса.

Но Анна продолжала держаться отстраненно, контролируя каждый мускул своего лица и следя за каждым движением Барского. В чем дело? Что ему от нее нужно? Почему вдруг всплыл Максим?

— Ваня, организуй нам кофе, голубчик, — сказал Барский Кузяеву, обращаясь к нему на «ты», хотя был лет на двадцать моложе, и с тем особым «голубчик», который сразу обозначил и полную зависимость хорька от КГБ, и его, Барского, высокую в этой конторе должность. Потому что никто, даже сам председатель президиума коллегии адвокатов, не смел говорить хорьку «ты». Впрочем, кто же не знает, что во всех учреждениях начальники отдела кадров — это номенклатура органов…

— Один момент, — сказал хорек и, прихрамывая на левую ногу, раненную, как все знали, во время войны, вышел из кабинета.

Барский проводил его взглядом и повернулся к Анне:

— Нет, Анна Евгеньевна, ваши связи с мужчинами не угрожают безопасности нашей страны. Тем более что Раппопорт — это дело прошлое. Хотя, честно говоря, он-то нанес ущерб нашему государству, и не без помощи адвокатов. Но, как говорится, кто прошлое помянет, тому глаз вон. Правда?

На его губах еще была улыбка, но глаза уже не смеялись. «Теперь он пробует смягчить удар и подбирает ко мне ключи, — подумала Анна. — Чего он хочет?»

— Впрочем, — вдруг сказал Барский, словно прервав себя, — что это я, в самом деле? Будто ключи к вам подбираю, вы же сами адвокат. И я, между прочим, тоже выпускник МГУ. Правда, я раньше вас окончил. Вы четыре года назад, верно?

— Что вы хотите? — холодно спросила Анна.

Он посмотрел на нее, выдерживая паузу и словно оценивая ее заново. Потом хмыкнул не то озадаченно, не то удовлетворенно, вытащил из кармана пиджака очки, словно хотел разглядеть ее пристальней, но тут же сунул их обратно.

— Ладно, давайте к делу, — сказал он. — Я, правда, подготовился к длинному и осторожному разговору. Но вижу, что нам ни к чему Раппопорт и с вами нельзя играть в эти игры, верно?

Анна молчала. Барский явно хочет показать, что они могут пришить ей соучастие в делах Раппопорта.

— И вообще, — продолжал Барский, — мне кажется, я плохой знаток психологии, особенно женской. Я хотел, чтобы у нас было дружеское знакомство, а вы как-то сразу замкнулись. И это моя, дурака, вина. Честно говоря, когда я встречаю таких ярких женщин, я робею и сразу беру неправильный тон. Особенно когда на столе пусто. Где же этот поц? — И он с досадой повернулся к двери. — Ага, наконец-то!

В открывшуюся дверь, обитую темным, под кожу, дерматином, секретарша Кузяева вносила поднос с кофейником, коробкой шоколадных конфет и сахарницей. За ней, на втором подносе, сам Кузяев нес бутылку шестизвездочного армянского коньяка «Арарат», рюмки и тарелку с яблоками.

«Ни хера себе! — подумала Анна. — Яблоки в апреле! Наверняка Кузяев сам сгонял на второй этаж в персональный буфет председателя президиума. Только там бывают яблоки и коньяк. Но, черт возьми, кто же этот Барский в КГБ, если сам хорек перед ним так стелется?»

— Вот это другое дело! — одобрительно сказал Барский и небрежным жестом смел деловые бумаги со стола Кузяева, освобождая место для подносов. И взглянул на Кузяева: — Спасибо, голубчик. Ты, я знаю, курильщик, а у меня аллергия на дым. Так что можешь пока там покурить, в приемной.

— Конечно, конечно… — ответил Кузяев и, прихрамывая меньше, чем обычно, поспешно ретировался за дверь.

Только тут Анна вспомнила, что Барский назвал этого хорька еврейским словом «поц», и удивилась про себя: неужели в КГБ ругаются по-еврейски? Это невероятно!

— Вам коньяк в кофе или отдельно, Анна Евгеньевна? — спросил Барский, держа на весу над рюмкой уже открытую бутылку «Арарата».

— Кто вы и что вам нужно? — снова холодно сказала Анна, глядя ему прямо в глаза.

— Моя фамилия Барский, Олег Дмитриевич…

— Это я уже слышала. И вы из КГБ. И хотите, чтобы у нас было дружеское знакомство. Зачем?

Он выдержал ее взгляд и улыбнулся без всякого раздражения:

— Все-таки вам коньяк в кофе или в рюмку, Анна Евгеньевна?

Гм, подумала Анна. В принципе, она любила таких сдержанных мужчин, которых нелегко вывести из себя, в этом всегда был какой-то вызов, мимо которого она не могла пройти спокойно. Вот и теперь она сказала с усмешкой:

— Если вы действительно готовились к нашему знакомству, то должны были изучить мои привычки. Мне коньяк в кофе или в рюмку?

— Ну, не настолько досконально… — несокрушимо улыбнулся Барский, наливая коньяк в обе рюмки. — К сожалению, этот хорек не дал нам коньячных рюмок. Прошу!

Ощущение опасности, исходящей от этого Барского, и запах хорошего коньяка, смешанный с запахом кофе, вызвали у Анны такое острое желание закурить, что она даже поймала свои пальцы на нетерпеливом движении к сумочке. И тут же, словно прочитав ее мысли, Барский вытащил из кармана пачку «Данхилл» и протянул ее Анне:

— Прошу!

Анна усмехнулась. Он выгнал хорька под предлогом аллергии на дым, а сам курильщик. Она взяла рюмку и сразу сделала быстрый и большой глоток — чтобы не чокаться с Барским и чтобы добавить себе храбрости в разговоре с ним. Потому что что-то же этому мерзавцу от нее нужно! Затем достала из сумочки «Мальборо», закурила от услужливо протянутой золотой зажигалки и сказала, откинувшись в кресле:

— Слушаю вас, товарищ Барский. Кстати, вы кто — капитан? майор?

И тоном, и позой она как бы ставила себя в независимое положение. Но его только позабавила эта уловка. Он закурил свой «Данхилл», отпил коньяк, спросил:

— Анна Евгеньевна, вы никогда не задумывались, почему все ваши друзья — евреи?

Он сделал такое ударение на слове «друзья», что лучше бы уж прямо сказал «любовники». Анна взорвалась, но ее профессиональная выучка помогла ей и на этот раз. Сузив глаза, она глубоко затянулась сигаретой. Конечно, она знает, почему все ее мужчины были, есть и, скорее всего, всегда будут евреями. Потому что тот, в которого она втюрилась в пятнадцать лет так, что выбрала его своим первым мужчиной, был еврей. И с тех пор все ее мужчины были евреи, только евреи. Впрочем, нужно сказать, они тоже не обделяли ее своим вниманием. Наоборот, они всегда выделяли ее в любой толпе и компании, награждая пристальными взглядами и пытаясь немедленно завязать с ней знакомство. Хотя и этому было объяснение: став женщиной в пятнадцать лет, Анна расцвела в самом прямом и даже ботаническом смысле этого слова. Ее грудь окрепла, налилась и дерзко выпирала из платья упругими сосками, ее глаза позеленели до изумрудного оттенка и стали как два студено-жарких озера, ее кожа налилась каким-то персиковым цветом, светом и соком, и даже ее волосы, льняные от природы, стали словно мягче, нежней. В ней появилась королевская стать, и она стала так красива, что не только прохожие оглядывались на нее на улицах, но и несколько кинорежиссеров всерьез приглашали ее пробоваться на главные роли в кино. А однажды, когда она шла по улице со своим первым мужем, их обогнали два подвыпивших мужика и один из них громко сказал другому: «Вот едрена мать! Ну как красивая русская баба, так обязательно с жидом!»

Теперь этот Барский повторил тех алкашей. «Почему все ваши друзья — евреи?»

Выдохнув дым, Анна сказала:

— А что? Я должна советоваться с КГБ, с кем мне… дружить? — И нажала на это слово так, чтобы у него не оставалось сомнений в том, что она имеет в виду. — Или на это у нас тоже процентная норма?

Барский озадаченно потер щеку ухоженными пальцами.

— Ну-ну… — произнес он. — Два ноль в вашу пользу. А ведь у нас дружеская беседа, и я хотел вас предостеречь.

— От чего?

— От ошибок. Вы же знаете, что сейчас некоторые люди еврейской национальности эмигрируют из СССР. Кто на свою историческую родину… — слово «историческую» он произнес с явной иронией, — а кто просто в Америку…

У Анны екнуло сердце и снова поплыло вниз, в глубину. Все ясно! Это по поводу израильского вызова-приглашения, который Аркаша нашел в их почтовом ящике месяц назад.

«Министерство иностранных дел государства Израиль подтверждает приглашение г-ну СИГАЛУ Аркадию Григорьевичу, 1934 года рождения, и его супруге г-же СИГАЛ Анне Евгеньевне, 1946 года рождения, переехать на постоянное место жительства в Израиль для объединения с семьей г-жи Цви Сигал, проживающей в Тель-Авиве, улица Ха-Ганет, 12».

Но они не заказывали этого вызова! Они не знают никакой Цви Сигал, не имеют никаких родственников в Израиле и не собираются уезжать из СССР! А этот вызов… Многие евреи, уезжая из СССР в Израиль, хотят вытащить туда своих друзей и сообщают израильским властям их адреса для отправки им израильского вызова. Но, зная, что в глазах советских властей получение израильского вызова равносильно намерению эмигрировать, Аркадий решил тут же отнести этот вызов в партком своего института. «КГБ подчас само инспирирует присылку таких вызовов евреям-ученым, — сказал он Анне, — чтобы посмотреть, как мы на это отреагируем: отдадим в партком или сохраним на черный день; так они проверяют нашу лояльность». «Но это же постыдно, Аркадий! — возразила тогда Анна. — Это детский сад! Ты, лауреат Государственной премии, доктор наук, побежишь, как мальчишка, в партком с этой бумажкой? Неужели они не понимают, что с твоими допусками ты даже думать не можешь об эмиграции! А если бы думал, то уж наверняка получил бы такой вызов не по почте! Последний дурак знает, что вся иностранная почта у нас перлюстрируется!»

Но теперь оказывается, что Аркаша, как всегда, был прав: они таки идиоты в этом КГБ! Вызов — это их работа, и Аркадий должен был отнести этот вызов в партком!

— Но конечно, ваш муж вне подозрений, — вдруг сказал Барский, словно прочел ее мысли. — Мы знаем, что он получил вызов, но не отнес его ни в партком, ни в райком партии. И правильно сделал, между нами говоря. Я всегда был против этой унизительной формы проверки крупных ученых. Но, с другой стороны, Анна Евгеньевна, что бы вы сделали в нашем положении? Сейчас в стране у людей еврейской национальности больше двухсот тысяч израильских вызовов. Причем некоторые — такие, как ваш муж и его друзья, — занимают довольно высокое положение. Каждый из них в любой момент может выкинуть нам этот фортель — подать на выезд. И пожалуйста — из-за одного инженера, которому вдруг стукнуло в голову эмигрировать, останавливай важное секретное производство! Из-за писателя, у которого, может, три книги в наборе, — типографию. Из-за сценариста или режиссера — клади на полку фильм! А государство уже миллионы потратило! Или недавно вообще скандальный был случай: скульптор один — вы, конечно, слышали его фамилию или даже знаете его лично, ведь у вас такой широкий круг знакомых! Так вот, этот скульптор выиграл конкурс на памятник Ленину. И по его проекту в Целинограде воздвигли семнадцатиметровую гранитную статую Владимира Ильича. Представляете? Семнадцать метров! Но этого мало — памятник пошел в серию для строек коммунизма. Сорок семь памятников Ленину по проекту этого скульптора по всей Сибири ставят! А он раз — и подал документы на эмиграцию! Ну? Как тут быть, Анна Евгеньевна? Снимать памятники? Это же гевалт!

Анна молчала. Она не знала, кто этот скульптор, и ей было плевать на те сраные памятники, которыми они, как матрешками, уставили всю страну. И что бы ни говорил этот Барский, что бы он тут ни плел и как бы мягко ни стелил даже еврейскими словами — это все равно про Аркадия и про то, что он не отнес израильский вызов в партком. Опять она его подставила!..

— Теперь вы понимаете, Анна, в каком мы положении? — сказал Барский, по-своему истолковав ее молчание и опуская ее отчество. — Двести тысяч потенциальных… даже не знаю, как сказать… дезертиров? Или даже хуже. Потому что сегодня еврей создает, например, новую систему навигации для наших ракет, мы тратим миллионы на исследования и опыты, а через пару месяцев — бац, он уже в Тель-Авиве передает результаты этой работы американцам! А с другой стороны, мы же не можем отстранить всех евреев от работы только за то, что на их имя пришел вызов из Израиля! ЦРУ только и ждет, чтобы мы лучших ученых — таких, как ваш муж, например, — отстранили от работы. Они тогда всех наших ведущих ученых, даже русских, засыплют такими вызовами. Чтобы все наше хозяйство парализовать! Вот ведь какая получается ситуация, понимаете?

«Действительно, — внутренне усмехнулась Анна, — замечательная идея! Почему бы и в самом деле Израилю не нашлепать миллионов двадцать таких вызовов? Что будет делать КГБ, если и этому Барскому, и Андропову, и Суслову, и самому Брежневу придут израильские вызовы-приглашения эмигрировать к еврейским родственникам в Тель-Авив?»

Но вслух она сказала по-прежнему холодно и отстраненно:

— Нет, я не понимаю. При чем тут я? Мы с мужем никуда ехать не собираемся. К тому же я не еврейка, что вы, конечно, знаете. Так о чем речь?

— Вот! — поспешно сказал Барский, радуясь, что все-таки заставил ее вступить в диалог. И одним глотком допил свою рюмку с коньяком. — Потому мы к вам и обращаемся, что не сомневаемся ни в вашем патриотизме, ни в вашем муже! Вы дружите со многими талантливыми евреями — учеными, инженерами, адвокатами, писателями. Вы могли бы принести нашей стране большую пользу. Как ваш отец. Подождите! — Он жестом предупредил ее возмущение. — Никто не говорит, что вы должны доносить или, проще говоря, стучать на тех, кто хочет уехать. Не об этом речь, Аня. Тоже ничего страшного, между прочим, но мы рассчитываем на вашу помощь как раз в обратном. Нам нужно знать, кто не собирается уезжать. На кого можно положиться хотя бы в ближайшие два-три года. Понимаете? Почему вы не пьете?

Анна обратила внимание, какими нервными движениями она загасила сигарету в пепельнице. Напрасно! Это выдало тот буквально желудочный страх, который леденит ее душу с того момента, как Барский назвал свою контору. Какие скоты! Вербовать ее — а через нее и Аркашу — в стукачи! И шантажировать ее Раппопортом!

— Знаете, Анна, — доверительно улыбнулся Барский, — мне сказали, что ваши друзья иногда называют вас не Анной Евгеньевной, а Анной Евреевной. То есть доверяют вам, как своей. И наверняка обсуждают при вас и вашем муже, ехать им или не ехать. Нет, подождите! — Он поднял руку, снова предупреждая ее реакцию. — Мы не просим вас агитировать их ни «за», ни «против». И вообще, можете не сообщать нам, кто хочет ехать. Ну, едут и Бог с ними, воздух тут чище будет. Хотя именно из-за них и на таких, как ваш муж, тоже падает тень подозрения. И когда нам звонит Устинов и спрашивает, кому доверить разработку стратегической проблемы — Абрамовичу, Сигалу или Иванову, — что я должен ответить? Могу я поручиться, что товарищ Сигал не закончит решение этой проблемы в Тель-Авиве? Вот я и прошу вас, Анечка, помогите! Не мне и не КГБ, а своим же друзьям и своему мужу! Если мы будем знать, что на них можно положиться, в этом нет ничего дурного. Разве это донос — сказать о честном человеке и патриоте, что он честный человек и патриот? А? Особенно если это для его же пользы!

«Красиво, — профессионально отметила про себя Анна. — Как он красиво, сукин сын, все построил!»

И она непроизвольно взялась за рюмку, которую даже не заметила, когда выпила. А Барский мгновенно — но не суетливым, а каким-то артистично-гусарским жестом — долил коньяк в ее рюмку, одновременно заполняя паузу еще более доверительной информацией:

— Я вам больше скажу, Аня! Откровенно, честное слово! Вот сейчас приближается сто десятая годовщина рождения Ленина. А лучшие фильмы о Ленине сделали в свое время евреи — Каплер, Юткевич, Донской. Но теперь вопрос: кому поручить создание нового фильма? Доверишь какому-нибудь Герману или Авербаху, а они, как тот скульптор, сделают фильм — и за границу! Это же скандал! Вы понимаете, в какой мы ловушке?

— А если я откажусь? — решилась она.

— Ну, зачем же так сразу, Анна? Я ведь на вас не жму. Хотя, честно сказать, мог бы. И по линии Раппопорта, и по линии отца. Верно? Но у нас дружеская беседа, и я не прошу вашего ответа сегодня. Даже когда дело касается ваших клиентов, вы же не принимаете решений, не обдумав всех последствий, так? Ну а тут тем более! Вы взвесьте все «про» и «контра». А через недельку-другую я вам позвоню, и мы опять поболтаем. Не здесь, конечно, и не у нас в конторе, а в нейтральной обстановке. Главное, Аня, поймите: я не прошу вас быть доносчицей. И, если вы заметили, не покупаю вас соблазнами высокой карьеры. Хотя, как вы знаете, у нас есть возможности влиять как на взлеты, так и на падения карьер. Но это я так, к слову, а вы, конечно, не из тех женщин, которых покупают. Поэтому я предлагаю вам и вашему мужу просто помочь вашим же друзьям — да и самим себе тоже — сохранить работу и репутацию людей, на которых может положиться государство. По-моему, это даже благородно, разве нет?

«Надо встать, — подумала Анна. — Надо встать и послать его к чертям собачьим. Нет, еще грубей — матом, чтобы отрезать сразу и навсегда! «По линии Раппопорта и по линии отца»! «Сохранить работу»! Какая сволочь! Ну, Аня! Встань, плюнь в его гэбэшную морду и уйди красиво!..»

Но какая-то сила, а точнее, гипноз той организации, которую представлял этот Барский, удержали ее в кресле. А он снова расценил ее молчание по-своему, улыбнулся самодовольно и чокнулся своей рюмкой о ее рюмку:

— За дружбу, Анна Евгеньевна. Я уверен, что вы правильно решите эту задачу. Вот моя визитка. Можете звонить мне в любое время. А что касается этого… ну, вызова израильского, то вы его выбросьте от греха подальше. Ладно?

И он прямо, в упор посмотрел Анне в глаза. Не то предупреждал, не то уже отдавал приказ.

3

Анна вышла на улицу и только тут почувствовала, как устала. Было такое ощущение, словно она только что с трудом вынырнула из-под свинцовой океанской волны — обессиленная и оглушенная. А здесь, на берегу весенней московской жизни, никто и не знал о существовании того давящего подводного мира. По мостовой катили и гудели машины; на углу Пушкинской улицы и Страстного бульвара шестнадцатилетние девчонки в коротких платьях ели эскимо; у кафе «Лакомка» прохожие раскупали раннюю в этом году мимозу; возле кинотеатра «Россия» очередь змеилась на новый фильм с Вячеславом Тихоновым; под окнами «Известий» толпа зевак рассматривала фотографии мировых событий и очередную карикатуру на Джимми Картера с подписью: «На службе сионизма». А на Пушкинской площади бренчала гитара, и молодежь толпилась под памятником в ожидании свиданий. Мимо них по улице Горького шла яркая, праздная, весенняя толпа — москвичи, иностранцы, туристы из провинции.

Еще недавно, всего пару часов назад, Анна была такой же, как они, — со своими друзьями, с трудной, но интересной работой и весенними надеждами на что-то новое, летнее, романтичное. И все это — даже ее разговоры в тюремных изоляторах с преступниками, которых она бралась защищать в суде, — было ее, частное, на что никто не смел посягать. В этой своей жизни Анна жила легко, как рыба в воде: гоняла по Москве свою машину, тратила свои деньги, гуляла со своей собакой, ходила к своему гинекологу, общалась со своим кругом знакомых. Но, оказывается, нет! Оказывается, все это время кто-то следил за ней: Кузяев заносил в картотеку ее проигранные и выигранные ею судебные процессы, а КГБ и Барский — ее любовные романы, знакомства, связи и, может быть, даже аборты. Чтобы в нужный им момент опустить в воду сачок, вытащить ее и всадить ей под жабры тонкую, почти незаметную булавку-микрофон, а потом опять бросить в воду и сказать: плавай, плавай, но помни, что теперь ты — наша, ты одна из нас и мы будем диктовать, как тебе жить, что думать, с кем встречаться и с кем спать…

Анна не заметила, как перешла через улицу к Пушкинской площади, села на скамейку и закурила. Она не знала, следят за ней сейчас или нет, да и не хотела знать. Пошли они в!..

Хипповатый парень с горбатым еврейским носом бренчал на гитаре трем девчонкам модную «Из окон корочкой несет поджаристой», весенняя толпа плыла в обе стороны, но все они были для Анны уже из другого, свободного мира — они флиртовали, ели мороженое, нюхали мимозы, смеялись, играли на гитаре и вообще — жили естественно и просто, как хотели. Впрочем…

Анна вдруг подумала, что нет — наверно, и в этой толпе есть меченые. Может быть, даже десятки меченых. Она сунула руку в сумочку за новой сигаретой и наткнулась пальцами на жесткий маленький картонный квадрат. Ее пальцы замерли на миг, а потом вытащили визитку:

Олег Дмитриевич Барский

Телефон 243-12-27

И — все. Ни названия организации, ни должности, ни адреса. КГБ везде и нигде. Мерзавцы! Сразу, с первой минуты, послать ее в нокаут! «Вы поддерживаете связь с Раппопортом?» Но дело, конечно, не в Максиме, который уже стал легендой московских евреев. Дело в ее муже. «Могу я поручиться, что товарищ Сигал не закончит решение этой проблемы в Тель-Авиве?» Вот в чем корень! Им позарез нужно, чтобы Аркадий с его мозгами нового Эйнштейна возглавил какой-то очередной проект, но они хотят связать и его и ее сотрудничеством с КГБ. А иначе они будут шантажировать ее романом с Раппопортом и темным бизнесом ее отца. Но что они могут сделать старику-алкоголику да еще бывшему зэку? Скорее всего, ничего, и, значит, здесь этот Барский блефует. Остается Максим Раппопорт. И это действительно серьезно, тут у них такие козыри, что, не дай Бог, можно легко загреметь по статье 88 за пособничество в нелегальных валютных операциях. И следовательно, спокойно, Анна Евреевна, сейчас нужно стать адвокатом самой себе. Итак, закурим…

Конечно, ее роман с Раппопортом был нарушением неписаного закона профессиональных адвокатов — не переходить с клиентом на «ты» и уж тем более — не вступать с ними в интимные отношения! Еще в университете профессор Шнитке со своим жутким гомелевским акцентом кричал им на лекциях: «Адвокат не имеет эмоций! Адвокат не имеет души! Адвокат не имеет пола! Ви поняли меня, дети? Это вам не десять заповедей Моисея. Когда люди нарушают заповеди, они могут пойти в церковь и замолить свой грех. Но когда адвокат нарушает заповеди Шнитке, он перестает быть адвокатом и никакой Бог тут не поможет! Ви поняли меня, дети?»

Она поняла. И никогда не нарушала заповеди профессора Шнитке — ни разу и ни с кем. Кроме единственного клиента по фамилии Раппопорт. Для Раппопорта она сделала исключение. Потому что в нем была та самая мистическая сила эротического притяжения, которую она испытала с тем, первым, мужчиной. И, как и тот, первый, этот Раппопорт промчался сквозь ее жизнь, что называется, навылет.

— Здравствуйте. Моя фамилия Раппопорт, с тремя «п», — сказал он, стремительно войдя в ее кабинет и блестя тем мягко-иронично-озорным блеском глаз, по которому Анна всегда отличала зерна таланта от плевел посредственности. — Я из нелегальной экономики, и в прокуратуре на меня два дела, Вы будете меня защищать. Цена меня не волнует, ваши служебные расходы — тоже. Если вам нужны ассистенты, консультанты, специалисты в любых областях — все будет оплачено. Ваша задача выиграть процесс…

— Все расчеты с клиентами в нашей коллегии идут через кассу, — сухо сказала Анна.

— Конечно. Я уже уплатил.

— Что вы уплатили? — не поняла она. Их кассирша никогда не брала у клиентов даже копейки без визы адвокатов.

— Тысячу шестьсот рублей. За ознакомление с делом.

— Сколько-о??? — ахнула Анна — их максимальная ставка за ознакомление с делом была тридцатка.

Раппопорт поставил на стол тонкий черный «атташе» с цепочкой, которая была пристегнута к браслету на его левом запястье. Пижон, подумала Анна. А он тем временем отстегнул браслет, нагнулся и поднял с пола емкий квадратный, из светлой кожи саквояж. Этот саквояж он тоже поставил на стол, открыл блестящие замки-защелки и стал вытаскивать толстые, аккуратно переплетенные тома.

— Что это? — спросила Анна.

— Это копии документов, которые имеет на меня прокуратура. Шестнадцать томов по первому делу, и еще двадцать два я привезу, когда вы ознакомитесь с этими. Вы бы не стали делать эту работу за тридцать рублей, правда?

— Но как они могли принять у вас деньги до моего согласия?

— Анна Евгеньевна, моя фамилия Раппопорт, с тремя «п». И это все объясняет…

И так было всегда. Этот человек был гением бизнеса, казалось бы немыслимого в условиях плановой экономики и диктатуры КПСС. Тридцати девяти лет, среднего роста, плотно сбитый в плечах, с короткой стрижкой темных волос и большим носом с горбинкой, он весь был сгустком веселой энергии, воли и талантливой изобретательности, направленной только на одно: аферы. Или, говоря языком уголовного кодекса, экономические преступления в особо крупных размерах. Здесь было все: золотые прииски Колымы, черная икра Каспия, старинные иконы русского Севера, подпольные цеха ширпотреба в Закавказье, джинсовая ткань для одесского самопала джинсов и даже мочевина для выделки кожи. Но ни в одном из тридцати восьми томов документов, собранных против него Прокуратурой СССР, не было ни одной бумаги, действительно изобличающей именно его, Максима Раппопорта, в преступлении. Другие жулики, авантюристы — цеховики, главные бухгалтеры трестов, ответственные плановики, директора предприятий и даже министры — воровали, утаивали продукцию, переправляли ее с юга страны на север, и наоборот, и рано или поздно по пьяни, по глупости или по жадности попадали в поле зрения прокуратуры. А на допросах всегда всплывало имя Раппопорта — главного консультанта, придумавшего всю аферу. Но нигде, ни на одной бумаге не было его подписи или записи о получении им даже одной копейки. И это было его принципом.

— Понимаете, Анна Евгеньевна, — объяснял он Анне сразу после того, как она прочла первые шестнадцать томов его дела. — Когда имеешь дело с этой публикой, нужно с самого начала знать, что это плебеи и что они обязательно сгорят на водке, бабах или просто на глупости. А моя фамилия Раппопорт, и каждая буква, даже лишнее «п», мне дороже всего золотого запаса Советского Союза. Поэтому я только консультант. Мои руки никогда не прикасались ни к одной деловой бумажке! Так что вы обязательно выиграете это дело, даже не сомневайтесь!

И, разбирая его остроумные, как в шахматных партиях, комбинации подпольного бизнеса с государственной экономикой, Анна видела, что этот человек, при его энергии, таланте, организаторских способностях и умении легко понять любой производственный или творческий процесс, мог бы стать новым Капицей, Королевым, Бондарчуком, Григоровичем. Он мог бы конструировать самолеты, сооружать мосты, расщеплять атом, находить нефть в тайге или снимать фестивальные кинофильмы. Но он занимался аферами, только аферами и ничем больше.

— Конечно, я толковей любого кремлевского министра, — соглашался Максим и объяснял Анне уже потом, в разгар их короткого романа: — Ведь эти вожди мирового пролетариата с трудом помнят таблицу умножения, а я в уме извлекаю квадратные корни. Они шестьдесят лет строят социализм, а я в одну минуту меняю схему и из этих же кубиков делаю нормальный капиталистический бизнес. Но парадокс даже не в этом, а в том, что это вы сделали нас, евреев, такими умными. Ведь за тысячу лет даже из воды можно, наверно, сбить сметану. Вот и вы — вы столько нас били, что нам пришлось выучиться на гроссмейстеров. Но как же я, гроссмейстер, могу работать на этих плебеев? Ради своего дебильного социализма они истребили шестьдесят миллионов человек и еще орут на весь мир, что они — лидеры человечества! И сами верят в это, клянусь! Хрущев верил, что с помощью совнархозов он догонит Америку, Брежнев верит в Госплан. Ну разве нормальный, уважающий себя человек может на них работать?

Анна выиграла тот процесс. И выиграла сравнительно легко, потому что, во-первых, все уже сгоревшие, то есть сидевшие в тюрьмах участники его афер, единодушно отказались от своих первоначальных, обвиняющих Раппопорта показаний. «Это было нетрудно, — небрежно сказал ей Максим потом, после процесса. — Их жены получают сейчас хорошую пенсию». А, во-вторых, прокурор во время процесса почему-то не был ни агрессивен, ни даже настойчив.

— Неужели ты купил прокурора? — спросила Анна Максима, когда на следующий после окончания судебного процесса день они вылетели в Сочи.

Держа на коленях свой неизменный черный «атташе», как всегда пристегнутый к запястью левой руки, Максим ответил:

— Анечка, этого тебе знать не нужно. Моя фамилия…

— Раппопорт с тремя «п», это я знаю! — перебила она. — Но неужели даже на курорт нужно тащить этот кейс? Это пижонство! Что у тебя там? Шифры на случай атомной войны, как у Никсона?

— Ты хочешь увидеть?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Да!

— Хорошо. — И он, не отстегивая «атташе», правой рукой набрал на замке комбинацию каких-то цифр и откинул крышку. — Прошу!

Анна ахнула и невольно оглянулась по сторонам на спящих в ночном самолете пассажиров. «Атташе» был полон пачек американских долларов. В ужасе Анна даже закрыла рукой рот, чтобы не вскрикнуть. Она, член коллегии адвокатов, летит на курорт с любовником-валютчиком! Да тут не нужно даже обвинительных документов, а достаточно этого чемоданчика, чтобы получить «вышку»! И никакие адвокаты не помогут…

— Ты с ума сошел! Зачем тебе валюта?

— Это не мне. Это в Сочи уйдет одному человеку. И после этого у нас будет заслуженный отдых с ненавязчивым сервисом.

Отдых действительно был такой, о котором Анна не имела представления даже по фильмам из жизни американских миллионеров. Они жили в заповедниках, не нанесенных ни на одну карту Крымского полуострова. Они купались на пляжах, неизвестных даже любимым в Кремле космонавтам. Они ездили в черных правительственных лимузинах, жили на правительственных дачах и катались на ракетных катерах, принадлежащих, надо думать, лично Командующему Черноморским военным флотом. При этом сервис, который их сопровождал везде, был настолько ненавязчивым, что они ни разу не встретили хозяев этих вилл, лимузинов, заповедников и ракетных катеров.

Анна изумлялась:

— Макс, неужели мы в Советском Союзе?

— К сожалению, — отвечал он. — Но еще хуже то, что мы встретились слишком поздно, чтобы что-то менять. Ты знаешь…

Она знала. Она знала, что у него в «атташе» уже лежит разрешение на эмиграцию, которое он получил ровно через два часа после того, как вышел из зала суда. Хотя другим евреям такое разрешение приходится ждать по году. Но ведь он был Раппопорт — с тремя «п»! А кроме разрешения на эмиграцию, в его «атташе» уже лежал билет на самолет «Москва — Вена», рейс 228, на 19 июля 1977 года.

— Если бы я проиграла процесс, ты бы уезжал не на запад, а на восток — несмотря на все твои «п»!» — говорила она ему и на пустынных золотых пляжах, и на текинских коврах правительственных дач, и в заповедных охотничьих домиках членов Политбюро.

Но она выиграла процесс, и через двадцать дней он уезжал, и от сознания этого неотвратимого расставания их секс становился в десять раз острее, чем обычно. Таким, каким он был у нее очень давно, в первый раз…

— Разве ты не можешь отложить отъезд? Ты же Раппопорт!

— К несчастью, не могу. Двадцать дней — это мой лимит, ни минуты больше, все рассчитано…

Тогда Анна не понимала, что рассчитано. Ей казалось, что при его возможностях он мог отложить свой отъезд хоть на год! Она поняла это позже, когда имя Раппопорта стало московской легендой. «Лимит» был потому, что его вели и он знал об этом. Его вели и тогда, когда он впервые появился в ее кабинете в коллегии адвокатов, и во время судебного процесса, и в самолете по дороге на юг. Только в Сочи, когда прямо от трапа самолета правительственная «Чайка» без номерных знаков умчала их на заповедную дачу, те, кто вел их в самолете, озадаченно почесали, наверно, в затылках и бессильно развели руками.

Но когда Максим и Анна вернулись в Москву, его повели опять. И видимо, он знал, что его поведут, и поэтому сказал ей еще в аэропорту:

— Все, Аня. Для тебя я уже уехал.

— Почему? — изумилась она.

— Так надо.

— Ты скотина!

Он посмотрел ей в глаза, и впервые за все время их знакомства в его глазах не было озорного блеска гения. В них была боль.

— Аня, моя фамилия Раппопорт, ты знаешь. Но я бы мог отдать им эту фамилию, всю, с тремя «п», и взамен взять тебя и уехать, я бы это сделал, клянусь моей мамой Ривой Исааковной. Но это уже невозможно. Ну, поверь Раппопорту!

Она обиделась. Она обиделась и прямо из аэропорта уехала уже не с ним, а одна, отдельно, в другом такси — как он и настаивал. Но она была уверена, что через день, ну, максимум через три дня, он позвонит, приедет с букетом крымских роз или просто ворвется в ее кабинет и скажет: «Аня, я все устроил, ты едешь со мной!» И до последнего дня, до 19 июля она каждый день и час была настороже, в ожидании его звонка, его стремительного появления.

4

Он не позвонил и не появился, и за два часа до отлета его самолета она прыгнула в свой «жигуленок» и сломя голову понеслась в Шереметьево. Но Максима там не было. Самолет, улетающий в Вену рейсом 228, был, туристы-австрийцы были, евреи-эмигранты — целых шестнадцать семей с детьми, чемоданами и баулами — тоже были. Но Максима Раппопорта не было. Она хотела спросить о нем у дежурной по посадке, но в последний момент остановила себя — вспомнила его «атташе», набитый американской валютой. Она была адвокатом и хорошо знала правила игры. Империя могла смотреть сквозь пальцы на хозяйственные преступления, но становилась беспощадной к тем, кто нарушал ее монополию на печатание денег и особенно на валютные операции. Даже «либерал» Хрущев вышел из себя, когда узнал о валютчиках Рокотове и Файбышенко. Хрущев приказал расстрелять их — до суда! А ведь у Рокотова было «всего» двести тысяч долларов…

Сколько было у Раппопорта, Анна узнала через три недели. Впоследствии, когда история Раппопорта стала легендой, эта цифра все увеличивалась и увеличивалась, но, наверно, та, которую называли первоначально, по горячим следам, была ближе к истине.

У Раппопорта, сказали, был миллион долларов.

И это было похоже на него, он любил эффектные цифры. Уехать из СССР с неполным миллионом — нет, его самолюбие страдало бы от этого. А везти больше миллиона — миллион с каким-нибудь хвостиком — тоже было не в его характере, он не был мелочным. Поэтому Анна сразу поверила в эту цифру — у Раппопорта был миллион долларов стодолларовыми купюрами. Он скупал эти стодолларовые банкноты у мелких и крупных фарцовщиков в Москве, Ленинграде, Риге, Одессе и платил за них советскими деньгами, практически любую цену, а валютой — 125 и даже 150 долларов за сотенную купюру.

Конечно, он накололся на слежку, это было неизбежно. Но, говорила легенда, он продолжал открыто и даже вызывающе открыто ездить по Москве и другим городам со своим неизменным черным «атташе», пристегнутым к запястью левой руки. Он возил в этом «атташе» пачки советских и несоветских денег, встречался с фарцовщиками и скупал у них стодолларовые банкноты, которые затем аккуратно складывал в потайной сейф, вмурованный за камином в своей квартире на Фрунзенской набережной.

«На что он рассчитывал?» — недоумевали рассказчики легенды. Ведь в КГБ, в 10-м Направлении Политической службы безопасности, созданном специально для борьбы с «экономическими преступниками», то есть со спекулянтами иностранной валютой, знали о каждом его шаге и, конечно, о том, что он подал документы на выезд. Почему же они не взяли его? Не арестовали его при встречах с фарцой? А, наоборот, даже дали ему разрешение на эмиграцию! Разве они не понимали, что он скупает валюту не для того, чтобы оставить ее в московской сберкассе, а для того, чтобы вывезти?

Они понимали. Бригада офицеров КГБ, которая вела Раппопорта и его черный «атташе», понимала все. И тем не менее, они не мешали ему собирать этот миллион. И когда Раппопорт с какой-то любовницей, говорила легенда, укатил в Сочи, эти офицеры своими руками пересчитали валюту в его квартире, в секретном сейфе. Но в те дни там еще не было миллиона, там до миллиона недоставало каких-нибудь семидесяти тысяч. И они оставили в сейфе все деньги нетронутыми. Потому что у них были свои амбиции — они тоже хотели миллион. «Зачем рыскать по мелким валютчикам, арестовывать, допрашивать, вскрывать полы в их квартирах и вспарывать матрасы в поисках каких-нибудь десяти — пятнадцати тысяч долларов, — рассуждали эти гэбэшные волки. — Пусть Раппопорт сделает эту работу, пусть он соберет миллион, а мы просто изымем эти деньги в момент передачи их за границу».

Иными словами, они играли против него уверенно и спокойно, в солидной манере шахматного чемпиона Карпова. И именно ради этого миллиона попросили Прокуратуру СССР не быть слишком настойчивой в процессе Раппопорта. Ведь в конце концов что важнее — отправить Раппопорта в Сибирь за его аферы с икрой и мочевиной или заставить его собрать для государства миллион долларов?

Правда, чем ближе становился день отъезда Раппопорта, тем тревожней чувствовали себя эти офицеры КГБ — они не понимали, как он собирается переправить свой миллион за рубеж. Однако он «успокоил» их: за неделю до отъезда он привез в мастерскую «Кожгалантерея», что на Комсомольской площади, шесть огромных новеньких кожаных чемоданов и лично директору этой мастерской Арону Гуревичу заказал снабдить эти чемоданы двойным дном и двойными стенками. А на следующий день некто по имени Гриша Мендельсон передал начальнику шереметьевской таможни десять тысяч рублей с просьбой запомнить только одну фамилию — Раппопорт.

В КГБ поняли, что заветный миллион собран. И теперь им оставалось одно из двух — либо нагрянуть к Раппопорту домой и изъять миллион из сейфа за камином, либо ждать, когда этот миллион сам, в подкладке кожаных чемоданов, прикатит в Шереметьево к отлету самолета «Москва — Вена». Ясно, что они выбрали второй вариант. Ведь одно дело доложить на Политбюро, что в квартире у жулика по фамилии Раппопорт нашли миллион долларов, а другое — что изъяли этот миллион на таможне у еврея-эмигранта! «Миллион на таможне» — это международное событие, это героизм и бдительность органов безопасности страны, это ордена и медали, и статьи в прессе, и еще один виток антисионистской кампании. Конечно, они выбрали второй вариант!

Между тем Раппопорт наглел уже буквально по часам. За четыре дня до отъезда он закатил у себя дома «отвальную» на сто персон. Там был цвет Москвы, Ленинграда, Риги и Одессы. Там был самый знаменитый бард со своей женой-кинозвездой, и цыгане из театра «Ромэн», и половина кордебалета Большого театра, и модные художники, и поэты, и кинозвезды, и капитаны самого популярного в стране телешоу «КВН», а также несколько дипломатов из посольств Нигерии, Австралии, Аргентины и США.

Конечно, за домом на Фрунзенской набережной, где жил Раппопорт, была установлена слежка, но «отвальная» прошла без инцидентов — гости пили шампанское и виски, ели черную икру из магазина «Дары моря» и шашлыки из ресторана «Арагви», слушали знаменитого барда, танцевали при свете камина с цыганами и девочками из Большого театра и фотографировались на память с хозяином. Наблюдая снизу, с набережной Москвы-реки, за окнами на шестом этаже и слушая знаменитого барда с помощью скрытых в квартире Раппопорта микрофонов, офицеры КГБ не переставали удивляться, каким образом в стране всеобщей поднадзорности, многолетних очередей на жилье и строжайшего учета распределения жилого фонда комиссиями старых большевиков, райкомами партии и Моссоветом этот аферист Раппопорт ухитрился, нигде не работая, получить пятикомнатную квартиру, да еще в доме категории «А-прим», который построен исключительно для высшего эшелона партийной номенклатуры! И, томясь в ночной сырости, плывущей с реки, они согревали себя зыбкой надеждой на то, что после триумфального завершения операции «Миллион на таможне» им тоже улучшат жилищные условия. Не в таком доме, конечно, но все-таки…

Под утро, когда гости Раппопорта стали расходиться, несколько групп «уличных хулиганов» ощупали иностранных дипломатов, когда те вышли от Раппопорта. Но ни пачек денег, ни вообще каких-либо пакетов не было ни у кого из тех, кто покидал в эту ночь квартиру Раппопорта. Правда, у барда была гитара, но, судя по той легкости, с какой его жена несла эту гитару за пьяным мужем к их «мерседесу», и гитара была пуста. И правда, у американского и австралийского дипломатов, которые вышли от Раппопорта почти последними, были фотоаппараты «Кэнон», но разве можно спрятать миллион долларов в миниатюрном японском фотоаппарате?

Весь последующий день, 16 июля, Раппопорт не то спал, не то приходил в себя с похмелья. А 17 июля в два часа дня он вызвал из соседнего таксопарка такси, погрузил в него шесть своих пустых кожаных чемоданов, сел рядом с водителем и приказал: «Поехали!»

Конечно, дежурная бригада наблюдателей сидела у него на хвосте, но паники еще не было — мало ли куда мог везти Раппопорт свои чемоданы? Может, валюта не поместилась в тайнике и он решил эти чемоданы переделать?

Однако, поколесив по центру Москвы и нигде не остановившись, такси с Раппопортом проскочило мимо Белорусского вокзала и продолжило путь по Ленинградскому проспекту — все дальше и дальше от центра Москвы, мимо Речного вокзала… загородных новостроек… Куда?

В Шереметьево?!

Когда такси свернуло к международному шереметьевскому аэропорту, паника воцарилась в эфире. Он что, с ума сошел? Или он с похмелья дату перепутал? Он же не сегодня летит, а послезавтра! Кто из КГБ дежурит сейчас в аэропорту? Что? В списках пассажиров сегодняшнего рейса номер 228, отбывающего в 15.20, тоже есть М. Раппопорт? Как это может быть? Что? У этих евреев каждый шестой — Раппопорт? Черт возьми, неужели у него два билета — один на послезавтра, на 19-е, а второй — на сегодня? А начальник таможни на месте? Нет его? Выходной? Господи, может быть, предупредить этого жида, что он не в свой день летит?

Предупреждать, конечно, не стали. Успели организоваться.

Пока Раппопорт стоял в очереди евреев-эмигрантов на проверку багажа, вся бригада гэбэшников, которая вела его последние семь месяцев, примчалась в Шереметьево и была на местах по ту сторону таможенного контроля. И даже майора Золотарева, начальника таможни, выдернули с его дачки. Еще бы! Ведь предстояло брать самого крупного валютчика и к тому же еврея-эмигранта! Миллион долларов! Вот так эти эмигранты разворовывают советскую страну!

Шесть филеров не только не спускали глаз с заветных чемоданов Раппопорта, но, стоя за ним в очереди, практически почти касались их ногами — каждый вел свой, персональный чемодан. А старшие офицеры КГБ, следившие за Раппопортом издали, нервничали особым радостным ознобом охотников, обложивших крупного зверя.

Между тем общая атмосфера в зале ожидания шереметьевского аэропорта изменилась совершенно неузнаваемым образом. Евреи-эмигранты, которым выпало улетать из Москвы 17 июля 1977 года, не могли понять, почему таможенники вдруг прекратили придираться к их багажу, перестали конфисковывать икру, мельхиор, лекарства и даже серебряные вилки, а стали наспех просматривать один-два чемодана, спешно шлепать штампы в зеленые проездные визы и торопить: «Следующий! Быстрей! Проходите! Следующий!»

Следующим — наконец! — был Максим Раппопорт. Он ничего не замечал вокруг себя — ни слежки, ни спешки таможенных инспекторов. И матерые гэбэшные волки ловили свой кайф — они снимали Раппопорта скрытыми фото- и кинокамерами — и позволили ему самому, собственноручно принести на таможенный стол все шесть его подозрительно легких кожаных чемоданов и неизменный черный «атташе».

Так кот растягивает процедуру поедания мышонка, попавшего ему в лапы, — кот играется с ним…

— Ваш билет, — сказал таможенный инспектор.

Раппопорт положил на стойку свой билет на сегодняшний рейс.

— Визу!

Раппопорт — с наигранной, конечно, беспечностью — предъявил листок с советской выездной и австрийской въездной визами-штампами.

— Откройте замки чемоданов.

— Они открыты.

— Что?

— Они не заперты.

— Гм… Откройте этот чемодан!

Это был пароль. Шесть офицеров КГБ в сопровождении майора Золотарева возникли за спиной таможенного инспектора, уже подготовленного к своей миссии героя-разоблачителя сиониста-валютчика.

Раппопорт удивленно посмотрел на них и с беспечным видом отбросил крышку первого чемодана.

В чемодане лежали семь нестираных мужских сорочек. И все.

Однако работники органов безопасности знали секрет Раппопорта, а потому таможенный инспектор уверенной и вооруженной ланцетом рукой аккуратно вспорол дно и стенки этого чемодана. А кинооператор вышел из-за стеклянного барьера и, уже не таясь, навел объектив на вспоротое днище этого чемодана.

Но там было пусто.

Между первым и вторым дном чемодана, а также между его двойными стенками не было абсолютно ничего, даже пыли.

Таможенник, удерживая на лице бесстрастное выражение, пропорол этот чемодан насквозь — вдоль и поперек его днища, крышки и стенок.

Пусто.

— Следующий чемодан! Открывайте!

Раппопорт пожал плечами и открыл второй чемодан.

В этом чемодане тоже были грязные мужские сорочки в количестве шести штук. И три пары мужских трусов.

Таможенник небрежно вышвырнул это барахло на пол и занес над пустым чемоданом свой остро отточенный ланцет.

— Может, не надо? — попросил Раппопорт, изображая невинность на своем носатом лице. — Хороший чемодан. Чем портить, могу подарить.

Но, как пишут в советских газетах,

врагу не удалось вывести из себя инспектора таможенной службы, границы советского государства охраняют выдержанные и тренированные офицеры.

Опытная рука снова аккуратно, без аффектации вспорола днище, крышку и стенки роскошного кожаного чемодана.

Однако и здесь не было ни-че-го.

— Следующий чемодан!

В следующем — третьем — чемодане была та же потайная пустота, прикрытая лишь двумя парами потертых джинсов.

— Следующий!..

Нужно ли рассказывать, как, позеленев от злости, они изрезали в клочья все шесть его чемоданов и буквально разрубили на куски его пресловутый черный «атташе»? Нужно ли говорить, что они обыскали его самого, просветили рентгеном и провели через унизительную процедуру проверки анального отверстия? И нужно ли говорить, что, кроме 90 долларов, которые эмигрантам разрешено легально купить в банке в обмен на 136 советских рублей, они не нашли в его карманах, в его зубах и даже в анальном отверстии абсолютно ничего ценного?

— Можете взять свои вещи!

Он собрал с пола свои рубашки, трусы и две пары джинсов, свернул одну рубашку и пару джинсов, а все остальные вещи бросил в урну и, обмахиваясь от жары австрийской визой, пошел на второй этаж аэровокзала, на паспортный контроль.

Здесь, уже перед выходом на посадку, офицеры КГБ остановили его:

— Одну минутку, Раппопорт!

— Простите?

— Где валюта?

— Вот… Вы же видели… — Он вытащил из кармана жалкую пачку — 90 долларов.

— Не морочьте голову! Вы знаете, о какой валюте мы говорим! Смотрите!

И они протянули Раппопорту несколько больших черно-белых фотографий, на которых Максим был снят в моменты приобретения валюты у фарцовщиков в Москве, Ленинграде, Риге и Одессе.

— Итак! Или вы скажете, где эта валюта, или мы снимем вас с рейса!

— Ах, эта валюта! Вот вы что искали! — воскликнул Раппопорт. — Но, дорогие, вы бы так и сказали с самого начала! А то изрезали такие прекрасные чемоданы! И с чем я поеду? Стыдно в Вене выйти из самолета!

— Не валяйте дурака! Ну!

Глубокая печаль легла на носатое лицо Максима Раппопорта.

— Разве вы не знаете, что случилось, товарищи? — сказал он. — Эти жулики надули меня. Ужасно, страшно надули! Они же подсунули мне фальшивые стодолларовые купюры! Я собирал их по всей стране! Я так старался — вы же видите! — Он кивнул на уличающие его фотографии. — И что? Боже мой, вчера ночью я чуть не получил инфаркт! Я показал эти гребаные деньги американским и австралийским дипломатам, и они тут же сказали, что все мои деньги — туфта! Подделка! Даже нигериец понял это с первого взгляда! И я их сжег. А что мне оставалось делать? Я сжег их в камине. Позвоните вашим людям, они, наверно, уже сидят в моей квартире, и попросите их пошуровать в камине как следует. Эти фальшивые деньги плохо горят, и, я думаю, там еще можно найти какие-то клочки…

Но им не нужно было звонить в бывшую квартиру Раппопорта, они уже разговаривали со своими коллегами, которые помчались на Фрунзенскую набережную, как только оказалось, что и третий чемодан Раппопорта пуст. И эти коллеги уже сказали им, что в камине среди груды пепла они нашли 649 несгоревших клочков американских стодолларовых купюр. «Он сжег миллион долларов!» — кричали они в телефон.

— Что же делать, дорогие мои? — грустно сказал Максим Раппопорт окружившим его офицерам КГБ. — Как говорил мой папа Раппопорт, с деньгами нужно расставаться легко. Даже с миллионом. «Даже миллион, — говорил мой папа, — не стоит буквы «п» в нашей фамилии». Я могу идти?

Они молчали.

Раппопорт пожал плечами и пошел на посадку в самолет, все так же обмахиваясь австрийской визой и держа под мышкой сверток с джинсами и рубашкой.

Они смотрели ему вслед до самого конца, до отлета его самолета.

А назавтра эксперты КГБ доложили, что спектральный и химический анализы обгоревших клочков стодолларовых купюр, найденных в камине Максима Раппопорта, показали совершенно определенно: это были настоящие, подлинные американские деньги! Но даже и в этот день они еще не поняли, что же случилось. Неужели Раппопорт сам, своими руками сжег миллион долларов?

И только через неделю, ночью, говорит легенда, один из этих гэбэшников, самый главный, проснулся в холодном поту оттого, что во сне, в ужасном, кошмарном сне, он вдруг увидел, как обвел их Раппопорт. Он действительно сжег миллион долларов — десять тысяч стодолларовых купюр! Он сжег их на глазах трех американских и двух австралийских дипломатов. Но до этого каждый из дипломатов получил от Раппопорта микропленки с фотографиями этих купюр, а также перечень их номеров. И они сами, своими глазами сверили эти номера с оригиналами. А потом составили акт об уничтожении этих денег путем сожжения. И сфотографировали это сожжение своими фотокамерами «Кэнон».

А там, в США, на основании этих документов, заверенных представителями двух посольств, американский федеральный банк выдаст Раппопорту ровно миллион долларов — взамен уничтоженных.

Конечно, КГБ бросилось искать тех иностранных дипломатов, которые были на «отвальной» Раппопорта. Но оказалось, что они — все пятеро — улетели из Москвы одновременно с Раппопортом — 17 июля 1977 года.

Впрочем, эти детали молва могла и переврать для пущей красоты легенды. Однако все рассказчики этой нашумевшей в Москве истории неизменно заключали ее одной фразой: КГБ, говорили они, играло против Раппопорта уверенно, как Карпов. А он переиграл их, как Раппопорт с тремя «п».

Теперь, сидя на скамейке у памятника Пушкину, Анна гадала, почему Максим не сказал ей тогда о том, что их ведут? Неужели весь этот их молниеносный роман нужен был ему только для отвода гэбэшных глаз? Нет, это не так, иначе бы он держал ее при себе до последнего дня. А он, наоборот, оттолкнул ее от себя, вывел из-под слежки. Но и — забыл. Два месяца назад кто-то из «доброжелателей» сказал ей, что Максим в Бостоне и что с ним «все в ажуре». Но за все время с момента отъезда он ни разу не позвонил ей, не написал…

«Впрочем, к черту этого Раппопорта!» — горько сказала себе Анна, выкуривая третью, наверно, сигарету. Она должна думать о себе. Да, она скрыла от мужа свой роман с Максимом. Это было нечестно, отвратительно и вдвойне несправедливо по отношению к Аркадию. Пять лет назад, в самый жуткий, самый отчаянный момент ее жизни, когда она была на грани черт те чего — самоубийства, безумия, блядства, алкоголизма, Аркадий подобрал ее, оставленную мужем и отвергнутую отцом, привел в свою запущенную холостяцкую квартиру и сказал: «Живи здесь. Закончишь университет, подарю собаку».

Но собаку — золотого эрдельтерьера из какого-то военного спецпитомника — он подарил ей куда раньше, вмеcте с обручальным кольцом, а когда она окончила университет, он вручил ей ключи от новеньких «Жигулей». Казалось бы, что еще нужно женщине? Муж — директор института, доктор наук, лауреат Государственной премии, работа — в самой престижной адвокатуре Москвы, квартира в центре города, машина — последняя модель «Жигулей», и даже собака — чистейший золотой терьер! Но, оказывается, кроме всех земных благ, женщине в тридцать лет нужно еще что-то. А точнее, любовь — как ни банально это звучит. И не то, чтобы Аркадий не любил ее, отнюдь! Он любил ее, но — словно издалека. Во-первых, он неделями, а порой и месяцами пропадал в своем закрытом и сверхсекретном институте в Черноголовке, в двух часах езды от Москвы. А во-вторых, даже когда он приезжал в Москву или она ездила к нему в Черноголовку, он все равно отсутствовал, он мог сутками сидеть за столом за своими расчетами, не видя и не слыша ее и не обращая на нее никакого внимания! И даже в постели — она ощущала это — даже в самые интимные моменты, он не был с ней полностью, всей своей душой и сутью. А одновременно обитал в каком-то ином измерении — в своих заумных экспериментах, формулах, математических и физических теориях и гипотезах. Его мозг очередного Эйнштейна, который так интересует этого Барского и маршала Устинова, даже в самые святые для женщины минуты соития продолжал работать черт знает над чем, и это расхолаживало Анну, выключало в ее душе и теле какие-то главные эротические центры и инструменты и не давало этому телу свободы обратиться в органолу, в оркестр и взмыть над постелью в бетховенском крещендо.

Иными словами, Анна была, как говорят, при муже, и видела, что ему нравится иметь такую молодую, красивую русскую жену, ходить с ней в гости в Дом ученых или приглашать к ним кучу знакомых физиков, и он готов был — в свободное от работы время — баловать ее нарядами и цветами, но даже и в этих нечастых совместных развлечениях она была при нем, а не он при ней, и рано или поздно какой-то Раппопорт должен был возникнуть в ее жизни, как Вронский возник когда-то у ее тезки Анны Карениной. И все те нереализованная чувственность и эротическое безумие, которые в жизни с Аркадием сдерживались и накапливались в ней плотиной его отстраненности, обрушились теперь на этого Раппопорта и сводили их обоих с ума на черноморских пляжах какой-то взаимной ненасытной сексуальной жаждой, но… в отличие от Вронского… Раппопорт улетел за границу один, без Анны. Оставив ее словно зависшей над самым мучительным вопросом женского бытия: что делать? что делать со своей жизнью и жаждой любви? Биологические часы, заложенные Богом в душу и кровь каждой женщины, все громче и настойчивей напоминали, что ей уже тридцать два (тридцать два!!!), но даже и после отъезда Раппопорта она еще пыталась отложить кардинальное решение своих проблем, уйти от них с головой в работу, в светскую суету — ведь в конце концов у нее уже есть ребенок (пусть даже в Америке) и у нее есть муж — пусть даже в Черноголовке…

Час назад товарищ Барский выбил ее из-под страусового крыла этих отговорок и обнажил перед ней всю иллюзорность ее так называемой «стабильной» жизни. Какая тут к черту стабильность, когда любой гэбэшник может, оказывается, подцепить ее на крючок шантажа и открыто, в кабинете чуть ли не самого председателя коллегии адвокатов, вербовать в стукачки! И ведь нет от них спасения! Если она не подчинится Барскому, он сломает карьеру мужа и ее собственную. А если подчинится… Нет! Об этом даже подумать тошно!

Барский, Кузяев и все остальные хорьки этой «великой державы» — она знает их по своей адвокатской практике. «Они просто поимеют тебя и в хвост, и в гриву», — холодно и ожесточенно сказала себе Анна, даже не подсчитывая все «про» и «контра». Да и что тут было подсчитывать, если они знают о ней все или почти все и могут действительно пришить ей 88-ю за недоносительство и пособничество валютчику! Но где же выход? Эмигрировать? Выскочить из-под этого незримого, но постоянного, как атмосферное давление, гнета КПСС, КГБ и марксизма-ленинизма? Бежать, как бегут из этой страны десятки знакомых евреев и еще тысячи незнакомых? Но она уже пробовала это однажды, и это кончилось полной катастрофой. «Здесь твоя страна! — кричал ей отец. — Здесь!..»

Анна вытащила последнюю сигарету из пачки и закурила, прищурившись в задумчивости. Никакая это не ее страна и нечего дурачить себя на этот счет. Это их страна — Барского, Кузяева, Брежнева, Андропова и им подобных. А там, в Америке, у нее сын. Пусть он забыл ее, и пусть он зовет своей мамой уже другую женщину, Анна имеет право требовать, чтобы ее отпустили к нему! «Нет, имела, а не имеет!» — вдруг жестко одернула себя Анна. Раньше надо было решаться! До появления Барского! А теперь стоит ей только заикнуться о ее праве уехать к сыну, как тут же всплывет «валютчик Раппопорт»! Но как же быть?

— Вы много курите… — сказал ей длинноволосый хиппарь с гитарой.

— Это последняя. Я бросаю!

Она встала, сделала последнюю затяжку и затоптала сигарету носком туфли. Потом вскинула голову и каким-то новым, перископическим зрением увидела всю улицу Горького, Тверской бульвар и Пушкинскую площадь. И от этого нового, провального чувства, запоминающего каждую деталь вокруг: молодого хиппаря с гитарой… грустного араба Пушкина, окруженного цепями… фонтан и очередь перед кинотеатром «Россия»… старинные уличные часы… — от сознания, что все это свое, родное ей придется бросить, у Анны вдруг подвело желудок и стеснило грудь. Ей стало жаль себя — кто дал этим мерзавцам право разрушить ее жизнь? Ведь формально она даже сверхпатриотка — она не уехала из России, даже когда ее первый муж увез отсюда ее сына!..

Анна пошла вниз, в подземный переход через улицу Горького, но вдруг резкая трель милицейских свистков, топот, крики, хлесткие удары мордобоя и глухой звук падающих тел заставили ее оглянуться. И так, наполовину уже скрытая в переходе, Анна замерла. Позади нее возле памятника Пушкину творилось что-то ужасное. Группа мужчин и женщин стояла за цепью, у памятника, — стояла тесным кольцом и высоко подняв над головами самодельные плакаты с шестиконечными звездами и от руки написанными словами «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!». Тот самый хиппарь, который две минуты назад мирно бренчал на гитаре популярные песни, тоже был там, держал над головой свою гитару, а на тыльной стороне этой гитары была нарисована синяя шестиконечная звезда. Рядом с ним были маленькая седая женщина с желтой шестиконечной звездой-нашивкой на груди и какой-то старик, похожий на знаменитого комика Герцианова.

— Отказники, — сказал кто-то рядом с Анной.

Анна, замерев, видела, как со всех сторон — с Тверского бульвара, с улицы Горького, от метро «Пушкинская», из подъезда типографии «Известий» и, грубо толкнув ее, из подземного перехода — к этой группе стремительно бегут милиционеры, дружинники с красными повязками на рукавах и какие-то крепкие, спортивного вида молодые мужчины в серых костюмах. Первые из них, как авангард, уже врезались в группу отказников-демонстрантов и без слов, с ходу, наотмашь, кулаками в челюсти и ногами в животы били этих несопротивляющихся людей, а вторая волна атакующих крутила им руки, вырывала плакаты и топтала их ногами. Какая-то девушка упала, хиппарь с гитарой кричал: «Звери! Да здравствует свобода!»

Боковым зрением Анна увидела на противоположной стороне улицы высокого иностранца, который поднял над собой фотоаппарат. Но и его тут же сбили с ног, вырвали камеру, и эта камера хрустнула под чьим-то каблуком.

А из-за кинотеатра «Россия» уже выскочил «черный ворон», рванул прямо к памятнику Пушкину, подпрыгнул при ударе передних колес о тротуар и лихо тормознул на чугунных пушкинских цепях в полуметре от мордобоя. Мигом распахнулись железные задние дверцы «воронка» — и вот уже избитых, окровавленных, в порванной одежде демонстрантов с их изуродованными плакатами и разбитой гитарой впихивают, заталкивают и кулями швыряют в темную глубину машины. А они еще рвутся, сопротивляются и кричат: «Мы мирная демонстрация! Вы подписали Хельсинкское соглашение!..»

Анна, онемев, продолжала стоять на ступеньке подземного перехода. Все, что она видела, было как в кино, как во сне, как в кошмаре, который невозможно остановить, — мигом опустевшая Пушкинская площадь, словно сдуло гуляющую толпу, минутный мордобой, хруст плакатов под ботинками дружинников, крики женщин, разорванная одежда, выбитые с кровью зубы и этот «воронок», поглотивший всю группу демонстрантов, хлопнувший задними дверцами и тут же газанувший в сторону близкой Петровки, где находится Московское управление милиции.

И — все. Спортивного вида молодые люди быстро подобрали клочки плакатов и чью-то туфлю, дружинники подошвами ботинок затерли пятна крови на асфальте и разошлись, мирно закуривая, и уже новые волны гуляющей публики накатили на площадь. Люди, не видевшие этого блиц-погрома, громко смеялись, флиртовали на ходу, ели эскимо, раскупали у торговок мимозу. И замершее было движение машин возобновилось, «Жигули» и «Волги» зашуршали шинами и загудели при повороте на Тверской бульвар. И все так же беззвучно струился фонтан перед «Россией», и все так же безмолвно и грустно смотрел на этот народ его самый великий поэт Александр Пушкин. Сто пятьдесят лет назад он тоже просил царя разрешить ему поехать за границу, но царь отказал даже ему, Пушкину, и Пушкин — первый русский поэт-отказник — застрял в России навек и был тут убит. Теперь, огражденный цепями, он стоял на улице имени еще одного пленника — Максима Горького. Этот «великий пролетарский писатель» просил уже другого царя, Иосифа Сталина, отпустить его за границу. Но — с тем же результатом. И теперь и он, отказник Горький, тоже окруженный чугунными цепями, памятником стоит в конце своей улицы, перед Белорусским вокзалом.

Прислонившись спиной к стенке подземного перехода, Анна пыталась побороть ватную слабость в ногах. Господи, не так-то легко уехать из этой страны! Ни при царях, ни при генсеках. А что, если и ей — откажут? Ведь она даже не еврейка. Неужели и ей предстоит все это — мордобой, кровь, выбитые зубы и темная пасть «черного воронка»?

Страшно.

Этот страх удержал русского дворянина Пушкина от антицарских демонстраций и русского босяка Максима Горького — от антисталинских. А евреи — откуда у них храбрость, вот так, с гитарой и самодельным плакатом, выйти на площадь?

Анна искала в себе эту храбрость подставить под гэбэшно-кремлевский кулак свои такие красивые, такие белые зубы, но во всем ее теле был только страх, ничего, кроме страха.

«Максим!» — крикнула она в душе.

— Вам плохо? — спросил кто-то рядом.

Анна открыла глаза.

Два лилипута стояли перед ней — метроворостый мужчина в цилиндре, строгом пиджаке и с сигаретой во рту, и изящная, как куколка, женщина.

— Вам плохо? — снова спросил лилипут у Анны.

— Очень… — сказала она. — У вас есть сигарета?

5

Каждый четверг, когда трехметровые стрелки часов на Спасской башне показывали 9.58 утра, длинный черный лимузин ЗИЛ-110 въезжал на Красную площадь и останавливался у Лобного места ровно в ста шагах от Кремля. Из машины выходил Михаил Андреевич Суслов — семидесятилетний, высокий, аскетически худой член Политбюро, которого за глаза называли «красным партайгеноссе» и «серым кардиналом» Кремля. В длиннополом габардиновом пальто образца 1955 года, серой шляпе и резиновых галошах, которые он не снимал с сентября до июня, Суслов, ни на кого не глядя, демократично шел в Кремль пешком — в отличие от всех остальных руководителей страны, которые в Кремль въезжали, отгороженные от народа глухими бархатными шторами на пуленепробиваемых окнах своих бронированных «ЗИЛов».

Зная об этой сусловской «демократии», топтуны — сотрудники наружной охраны Кремля — заранее очищали все пространство вокруг Лобного места от иностранных и советских туристов и зевак, и Суслов своей циркульной походкой пересекал Красную площадь, проходил через КПП под каменную арку Спасской башни и оказывался во внутреннем дворе Кремля. Здесь, в нише кремлевской стены, уже стояли два гренадерского роста солдата в парадной форме и старшина-разводящий, готовые через минуту, ровно в 10.00, выйти на Красную площадь для смены почетного караула у Мавзолея Ленина. И была какая-то внутренняя символика в неизменности этой многолетней процедуры: военный караул с автоматами на груди уходил, чеканя шаг, стеречь забальзамированное тело вождя мирового пролетариата, а главный блюститель чистоты ленинской теории через пустой кремлевский двор шагал на очередное еженедельное заседание Политбюро блюсти воплощение его бессмертных идей. Священная тишина внутри Кремля, Суслов в его вечном сером пальто и галошах, чеканящие шаг солдаты в зеленых мундирах и с «Калашниковыми» на груди, торжественный перезвон курантов на Спасской башне, построенной миланцем Пьетро Соларио в 1491 году, и огромный красный флаг на здании бывшего царского Сената, а ныне Правительства СССР, — все это создавало ощущение незыблемости и вечности коммунистической империи, раскинувшейся от Эльбы до Курильских островов.

На часах истории был 1978 год со дня Рождества Христова, канун 61-й годовщины Великой Октябрьской революции и 72-летия Леонида Брежнева. Империя российских коммунистов была в зените своего могущества: ей подчинялись больше ста народов в Европе, Азии, Африке и Южной Америке, ее межконтинентальные ракеты с ядерными боеголовками держали под прицелом все индустриальные центры США, ее СС-20 могли за минуту сорок секунд накрыть все населенные пункты Западной Европы, Японии и Китая, ее летчики, десантники и танкисты, переодетые под арабов, африканцев, вьетнамцев и кубинцев, воевали на Ближнем Востоке и устанавливали марксистские режимы в Анголе, Алжире, Бангладеш, Лаосе, Камбодже, Мозамбике, Эфиопии, Йемене и Индонезии, а ее дипломаты колесили по всему миру, диктуя ему кремлевские условия выживания. И главным дирижером грандиозного завоевания мира коммунистами был именно этот аскетичный старик в старом пальто и дешевых галошах.

До его первой роковой ошибки — афганской эпопеи — было еще почти два года.

Суслов пересек пустую Соборную площадь, миновал восьмидесятиоднометровую колокольню Ивана Грозного, старинный царь-колокол и Грановитую палату и взошел на боковое, восточное крыльцо древнего кремлевского дворца. Охранник предупредительно открыл перед ним высокую дверь с начищенной медной ручкой, и Суслов оказался в длинном и светлом мраморном вестибюле с гардеробом по левую руку. Здесь он снял пальто, шляпу и галоши, сдал их услужливой гардеробщице.

— Все в сборе? — спросил он у поджидавшего его помощника.

— Все. Как обычно, Михаил Андреевич.

Суслов кивнул и по широкой лестнице, покрытой красным ковром, поднялся на второй этаж, через помпезную ореховую дверь и аванзал с камином из зеленой яшмы вошел в знаменитый Георгиевский зал — гигантский беломраморный, шестидесятиметровый в длину и двадцатиметровый в ширину, с высоченными семнадцатиметровыми окнами, украшенный по потолку и стенам мраморными плитами с именами Суворова, Кутузова, Нахимова, Ушакова и других российских полководцев. С барельефами Георгия Победоносца, поражающего дракона, на торцовых стенах. С сияющим паркетным полом из двадцати сортов редких пород деревьев — от индийского палисандра до африканской падуки. И с шестью ажурными многоярусными золочеными люстрами, каждая весом почти полторы тонны. До Октябрьской революции в этом зале русские цари давали торжественные балы, принимали зарубежных послов и вручали высшие награды империи. После революции здесь проходили партийные съезды, присуждения Сталинских премий и особо торжественные пиршества — по случаю победы над Германией, полета Гагарина в космос и т. п. А теперь каждый четверг тут заседал ареопаг партии — Политбюро ЦК КПСС. Суслов обошел стол заседаний, за руку поздоровался с каждым членом верховного органа власти: Брежневым, Косыгиным, Устиновым, Громыко, Черненко, Кулаковым, Андроповым и остальными и сел слева от Брежнева в старинное, как и у других членов Политбюро, царское кресло с витыми золочеными ножками, обитое шелком цвета георгиевской ленты. Надев очки, он придвинул к себе повестку сегодняшнего заседания.

И тут же все — и члены Политбюро, и секретари ЦК, и министры, и их многочисленные помощники и референты, сидевшие за подсобными столами, — подтянулись, деловито зашелестели бумагами, и Барский, тоже сидевший за подсобным столиком, понял, что с этого момента заседание Политбюро как бы началось, хотя Брежнев еще продолжал свою беседу с шефом КГБ Юрием Андроповым.

— Сёдня утром по Би-би-си… — говорил он с некоторым затруднением в речи, которое появилось у него в последние годы, — опять передавали про… вчерашнюю демонстрацию евреев на Пушкинской площади.

— Я знаю, — спокойно отвечал Андропов, крупный, с глубокой залысиной на высоком лбу и в тонких очках на тяжелом лице.

— Выходит, мы еще Щаранского не успели посадить, а уже другие воду мутят? — заметил Константин Черненко, еще только кандидат в члены Политбюро, но сидевший, на правах друга и помощника Брежнева, по правую руку генсека.

— Потому что этому Щаранскому надо было давно «вышку» влепить, а не цацкаться! — вместо Андропова вдруг жестко произнес Федор Кулаков с другого конца стола. — И сразу стало бы тихо!

Андропов промолчал, и Барский знал почему. Дело еврейского активиста Щаранского, передавшего на Запад секретную карту лагерей и тюрем СССР, Политбюро обсуждало два месяца назад. Но, как и в истории с другим евреем, Эдуардом Кузнецовым, банду которого Барский в 1970 году взял прямо в аэропорту при попытке угона самолета на Запад, Брежнев не отважился вынести Щаранскому смертный приговор за «шпионаж» — побоялся потерять льготные условия закупок бурильного оборудования, компьютеров и зерна в США. В результате суд над Щаранским все откладывался, Картер, почуяв брежневскую слабину, стал грозить дипломатической изоляцией СССР, а евреи еще больше обнаглели в своих требованиях выпустить их из страны.

— Почему они именно возле Пушкина устраивают сборища? Кто им позволил? — уставился Кулаков на Андропова.

Этому новому, но нахрапистому претенденту на брежневский престол было ровно шестьдесят, но выглядел он на сорок семь: статный, широкоплечий, с крепким мужицким лицом и легкой сединой на висках, которая только оттеняла его моложавость на фоне явно дряхлеющих Брежнева, Суслова, Устинова, Громыко и Черненко.

Андропов пожал плечами, но его холодные светлые глаза не уступили взгляду Кулакова. Барский хорошо знал этот взгляд своего шефа — безмятежная пустота, в которой невозможно прочесть ничего. Но не дай вам Бог встретить такую безмятежность в спрятанных за очками глазах хозяина КГБ.

— Ладно, начнем, — сказал Суслов, кашлянув в кулак и давая формальный старт заседанию. Будучи членом Политбюро с 1955 года, он на правах старейшины всегда вел заседания. — Первый вопрос: картеровская дипломатическая блокада и еврейская эмиграция. Вводную информацию по эмиграции от Комитета госбезопасности докладывает полковник Барский, начальник Еврейского отдела. Пожалуйста, полковник.

Барский, поднявшись, открыл свою папку. Вот и наступил его час — он делает доклад в Кремле! В зале, где в 1849-м император Николай Первый пожаловал дворянство его предку, купцу Аристарху Барскому. И где в 1936-м Иосиф Сталин вручил Сталинскую премию его отцу, композитору Дмитрию Барскому. А теперь его черед, он принимает участие в решениях вождей…

Впрочем, все его сообщение умещалось на одной страничке — таков был нынешний порядок. Несколько лет назад, когда Брежнев был здоров и любил обсуждать все проблемы подолгу, Политбюро заседало по шесть, восемь и даже по десять часов подряд. Но в последние пару лет старик и остальные патриархи явно сдали и, сами склонные к длинным речам, уже не хотели слушать чужих докладов больше минуты. А Брежнев после первого часа заседания вообще уезжал спать в Завидово, на свою ближнюю подмосковную дачу. Поэтому в первый час заседания Политбюро помощники старались втиснуть самые важные вопросы и Барский докладывал только основное.

Несмотря на новый нажим картеровской администрации, из 80 тысяч евреев, подавших на эмиграцию в этом году, разрешение покинуть страну получили лишь 8112 человек — в полном соответствии с январским решением правительства о сдерживании эмиграции. И никакие демонстрации отказников или истерия в западной прессе не повлияют на проводимую КГБ политику. В КГБ слабонервных нет. Однако в вопросах эмиграции существуют иные аспекты. Сам факт существования возможности для какой-то части населения уехать из СССР производит заразительное действие на другие, не еврейские группы. Инцидент с группой пятидесятников, которые ворвались в американское посольство и сидят там, требуя вывезти их в США, тому свидетельство. Одновременно наблюдается резкий рост активности немцев Поволжья, армян, закарпатских украинцев и баптистов. Если раньше просьбы о выезде из страны носили единичный характер, то теперь налицо целые движения, выступающие с требованиями о разрешении массовой эмиграции. ЦРУ оказывает этим движениям денежную и техническую помощь и явно планирует использовать их в качестве рычагов для свержения советской власти. Об этом говорит анализ радиопередач «Голос Америки», Би-би-си и «Радио «Свобода»: тема борьбы за так называемые «права человека» заняла в их передачах ведущее место. Кроме того, резко возросли попытки и русской молодежи любым путем, даже с помощью фиктивных браков, выехать из СССР. Особую активность в этом проявляют жители Кавказа, где стоимость «еврейской невесты» уже достигла 10000 рублей…

Тут Барский оторвался от текста и бросил быстрый взгляд на членов Политбюро, ожидая от них смеха или хотя бы улыбки.

Но патриархи партии не улыбались, их обвисшие от старости лица не выражали абсолютно ничего. И значит, заключил про себя Барский, все это им известно, даже цена «еврейских невест» в Грузии. А «молодежь» Политбюро — шестидесятилетние Кулаков, Мазуров, Демичев, Долгих и Рябов — сидели насупившись, не зная, куда клонят Андропов и его подчиненный. Они считали, что тут вообще нечего обсуждать, а следует прекратить всякую эмиграцию и закрыть страну.

Нужно закругляться, решил Барский, и поспешно зачитал последний абзац своего сообщения:

— Необходимо учитывать и международный фактор. Постоянные обращения советских евреев, немцев, крымских татар и других групп то в ООН, то к американскому конгрессу, то к лидерам западных компартий с просьбами о помощи компрометируют наше государство в глазах народов Южной Америки, Африки и Ближнего Востока, которые ведут борьбу за наш, советский путь развития. Можно с уверенностью сказать, что продолжение еврейской эмиграции в ее нынешнем виде, а также растущая активность сионистов, продемонстрированная ими вчера на Пушкинской площади, будут только способствовать усилению этих процессов и могут привести к самым непредсказуемым последствиям. Все. Спасибо за внимание.

Закрыв папку, Барский с тревогой посмотрел на секретарей ЦК. Эта «заутреня» апостолов коммунизма хотя и отличалась от тайной вечери Христа помпезностью Георгиевского зала и возрастом самих апостолов, но имела с христовской «вечерей» и внутреннее родство: тут тоже был некто, готовящий гибель вождю. И сейчас этот тайный игрок делал с помощью Барского свой первый ход. Барский поразился, что понял это только теперь, в самом конце своего доклада, который вчера продиктовал ему Андропов. Черт возьми, на бумаге этот доклад выглядел вовсе не так вызывающе, как произнесенный вслух тут, прямо в лицо ареопагу партии. И от страха, что его, как пробную пешку, шеф намеренно подвел под удар брежневской когорты, — от этого страха у Барского мгновенно защемило дыхание.

— Гм… Гхм… — прокашлялся Брежнев и поднял на Барского свое бровастое лицо, обвисшее, как сырое тесто. — Получается как в анекдоте, да? Все уедут, а мы с тобой останемся? А? Или ты тоже уедешь?

Конец, тут же подумал Барский и вдруг ощутил, что он не в силах произнести ни звука. Этот переход от ликования по поводу соучастия в великих кремлевских решениях к мелкому страху поразил его.

— А? — требовательно повторил Брежнев.

Барский знал, что у Андропова припасен для Политбюро главный сюрприз, но видел, что шеф не спешит ему на помощь, и в отчаянии сглотнул слюну. А Суслов вдруг поправил Брежнева:

— В анекдоте, Леонид Ильич, все уезжают, кроме вас и меня.

— О нет! — вдруг живо сказал ему Брежнев. — Я с тобой не останусь. Ты меня зае…шь своим марксизмом-ленинизмом!

«Апостолы» громко расхохотались, даже вечно хмурый Громыко натянуто улыбнулся, хотя Суслову, как идеологу партии, эта шутка явно не понравилась — его желчное лицо язвенника заострилось еще больше, а узкие губки сжались. Но еще громче членов Политбюро смеялись их подобострастные помощники, референты и советники, и Барский облегченно перевел дух — этот смех означал, что кризис миновал, напряжение снято.

Он осторожно обвел глазами партийных вождей и остановил свой взгляд на Кулакове. Из всех членов Политбюро Кулаков единственный не улыбался, а оставался напряженным и по-бычьи, в упор, смотрел на Андропова, явно не понимая его игры. Неужели Андропов решил переметнуться на сторону открытых противников разрешения эмиграции, которых возглавлял он, Кулаков?

Но Андропов, игнорируя Кулакова, с непроницаемым лицом пережидал смех брежневской гвардии.

— Ладно, — повернулся Брежнев к Андропову. — Уел ты меня, Юрий Владимирович, с этими явреями. Уел. Решение, правда, принимали все вмеcте, а как виноват — так Брежнев, да?

Андропов пожал плечами:

— Я, Леонид Ильич, никакой вины ни на кого не возлагаю. Решение о еврейской эмиграции мы действительно принимали все вмеcте, поскольку нефть дает нам валюту, а скважины бурить нечем. И потому формула «евреи за американские бурильные станки» казалась правильной, я делю ответственность со всеми.

— Ты-то делишь. Да партия не делит. На меня все валят, — ворчливо перебил Брежнев. — И что ты теперь предлагаешь? Закрыть эмиграцию перед Олимпийскими играми? Чтобы нам не только Картер, а весь мир бойкот объявил?

— Нет, я этого не говорил, — ответил Андропов и поднял лежавший перед ним документ. — Мы разработали новую программу. Идея проста. Да, мы не можем закрыть эмиграцию или сократить ее — пока. Но зато мы можем отбить у Запада всякую охоту принимать наших евреев. Как? Очень просто. Если заполнять поток эмигрантов больными, стариками, алкоголиками и криминальными элементами…

— Отличная идея! — тут же воскликнул Устинов, министр обороны, и вполоборота повернулся к своему другу Громыко. — А то арабы все жалуются, что мы пополняем израильскую армию. Но если выпускать одних алкоголиков и больных, а?

— И преступников! — оживился Кириленко, еще один друг Брежнева, толстенький и гладенький, как спелый помидор. — Да! Очистить страну! Выслать всех преступников с евреями на Запад! До Олимпиады!

— Ну, до Олимпиады не получится, — усмехнулся Щелоков, министр внутренних дел. — Если мы в месяц выпускаем только по две тысячи человек, а у нас на учете жулья и бандитов два миллиона…

— А кто сказал, что мы должны подлаживаться под американские квоты? — вдруг хитро спросил Черненко. — Они впускают в год тридцать тысяч евреев, а мы выпустим сразу сто тысяч — бандитов, я имею в виду? А?

— Молодец, Костя! Правильно! — встрепенулся Брежнев.

— Но бандиты же не евреи, — заметил Щелоков.

Брежнев живо повернулся к нему:

— Ты уверен? Разве у них не может быть еврейской родни в Израиле? А? Если поглыбже поискать, поглыбже? Ты понял?

— Это здоровая идея, Леонид Ильич, — веско сказал Устинов. — Таким способом мы и тюрьмы разгрузим от дармоедов, и Западу пилюлю подкинем! Особенно израильской армии! Психами, алкашами…

— Да, это хорошо… — задумчиво, словно размышляя вслух, высказался и Суслов. — Это устроит наших арабских друзей…

— Позвольте все-таки зачитать хоть один абзац, — сказал Андропов, усмехнувшись им, как расшумевшимся детям. И прочел из своей программы: — «Заполнение эмиграционного потока пенсионерами, криминальными элементами и больными вынудит американский конгресс сократить квоты на еврейскую эмиграцию и отменить поправку Джексона-Вэника, что позволит нам безболезненно закрыть эту эмиграцию через два года, сразу после Московской Олимпиады…»

И удивленно поднял глаза от текста: Политбюро — все, кроме Кулакова, — весело аплодировали.

— Да мы им такого дерьма подсыплем — они нам еще заплатят, чтобы мы эту эмиграцию закрыли! — выразил Кириленко общую мысль.

Барский смотрел на них — помолодевших от оживления и блестевших воодушевленными глазами.

— Они там думают, шо все жиды — сплошные Ландау, Моше Даяны и Рихтеры! — улыбался Черненко. — А мы им заместо Рихтеров — алкашей и старух, а?

— Рихтер не еврей, — заметил от стены Сергей Игунов, советник и главный эксперт ЦК по сионизму.

— Не важно! — отмахнулся Щелоков.

— Будем голосовать? — спросил Суслов. — Кто за это предложение?

— Да шо тут голосовать? — сказал Брежнев и приказал стенографисту: — Пиши: принято единогласно!

— Постойте, у меня не все, — вмешался Андропов. И прочел дальше из своей программы: — «Вместе с тем, учитывая опасное влияние фактора еврейской эмиграции на остальные слои нашего общества, Политбюро предлагает Комитету госбезопасности разработать комплексную программу сдерживания потенциальных эмигрантов, в том числе систему отказов тем лицам, чьи профессии представляют интерес для наших противников…»

— Да это и ежу ясно! — устало перебил Брежнев, разом теряя свою на минуту вспыхнувшую живость.

— Уж с этим вы справитесь, — покровительственно заметил и Черненко и с благосклонностью посмотрел на Барского. — Верно?

— Так точно! — ответил Барский, ликуя в душе и изумляясь, как замечательно все обернулось.

Господи, думал он, удерживая губы от улыбки, Андропов — умница, гений, они с его руки все съели, даже не читая! И про вчерашнюю демонстрацию тут же забыли! А ведь по новой комплексной программе Андропова у КГБ появляются практически неограниченные права на организацию любой акции против любого советского еврея. И даже против русского, сочувствующего евреям. О, как он теперь развернется! Какие операции сможет провести его отдел! И первой, самой первой его акцией будет, конечно, дело этого Рубинчика!..

— Вот что, — вдруг сказал Федор Кулаков, про которого все как-то забыли в ходе веселья и оживления. — Я тут сижу и думаю: до каких пор мы будем этой херней заниматься? Я имею в виду: в еврейском дерьме копаться — кто из них больной, а кто Ландау? Что это вообще за политика такая, если даже КГБ признает, что разрешение еврейской эмиграции было ошибкой и только показало пример всяким трясунам, чучмекам и татарам? А?

В колкой тишине, которая разом воцарилась при этих словах во всем Георгиевском зале, Кулаков рывком оттянул узел галстука у себя на шее, словно освобождаясь от сдерживающих рамок. Барский невольно обратил внимание на его бычью шею и грудь. Было очевидно, что Кулаков все-таки допер, как лихо обвел его Андропов. Решением всех проблем еврейской эмиграции будут теперь заниматься практики — КГБ СССР. А Кулаков, Мазуров, Долгих, Игунов и все остальные кремлевские идеологи борьбы с сионизмом должны заткнуться хотя бы до Олимпиады. И когда это дошло до Кулакова, он взорвался. Развернувшись к левому крылу стола, за которым сидели кандидаты в члены Политбюро — Демичев, Горбачев, Долгих, Шауро и другая «молодежь», он сказал:

— Я считаю: дело не в картеровской блокаде! Начхать на нее! Китайцы живут в изоляции и в ус не дуют! И еще сто лет будут жить! Но если из-за этой жидовской эмиграции начинается разложение страны, то просто немыслимо продолжать такую политику! Это через десять лет всю страну потерять, и никакая Олимпиада нам уже на хер не будет нужна! Тот, кто этого сегодня не видит, ведет нас к катастрофе! Мы должны немедленно взять страну под контроль и закрыть границы, пока не поздно! А не анекдоты тут рассказывать!

Барский замер от такого открытого выпада Кулакова против Брежнева. Но самым интересным был тут уже не Кулаков, а те, к кому Кулаков обратился за поддержкой. Их лица превратились в гипсовые маски, словно они не слышали ни единого слова, произнесенного их лидером. И Барский понял, что произошло на его глазах. Кулаков выскочил, не договорившись ни с кем и заранее не разделив с ними портфели. Гениальный Андропов спровоцировал своего конкурента на взрыв и теперь…

Барский посмотрел на своего шефа.

Ни тени торжества на лице, ни даже удовлетворенной улыбки. Андропов сидел под копьем Георгия Победоносца, пронзившим дракона, с той же отстраненной пустотой в светлых глазах, с какой он в самом начале заседания глянул на Кулакова.

«Так вот кого он сегодня подставил — не меня, а Кулакова!» — облегченно подумал Барский.

И Брежнев подтвердил его догадку. Он пожевал своей тяжелой челюстью и сказал Суслову таким тоном, словно Кулакова уже не было ни за столом, ни в составе Политбюро:

— Ну, ты это, Михаил… Веди заседание… Какой там следующий вопрос?

— Афганистан, — сказал Суслов. — Президент Дауд убит, и пора решать, кого мы там ставим вместо него: Кармаля или Тараки. — И повернулся к Барскому: — Вы свободны, полковник.

6

Маленький «Як-28» рухнул на одно крыло, и внизу, посреди белой и голой, как омлет из белков, ледяной пустыни, открылся крохотный городок, заиндевелый от пятидесятиградусного мороза, — Мирный, алмазная столица Якутии. Полтора десятка коротких улиц с домами на бетонных сваях. Сугробы и в стороне — три гигантских, как после ядерного взрыва, котлована. Со дна и из стен этих котлованов эскаваторы выгрызают кимберлит — породу, богатую алмазами и иногда окаменелыми остатками доисторических мамонтов. Сорокатонные самосвалы цепочкой, как муравьи, тащат этот кимберлит наверх, на дробильные фабрики — три огромных и глухих алюминиевых айсберга, заиндевелых, обнесенных пунктиром колючей проволоки.

А дальше, за шершавым от торосов панцирем сибирской тундры, до самого горизонта тянется запорошенная снегом тайга, рассеченная с юга на север узенькой ленточкой временной таежной дороги — «зимником». Если когда-нибудь космонавты долетят до Венеры или еще какой-нибудь остывшей планеты, их встретит точно такой неземной пейзаж. Но именно эти три котлована Мирного и еще пять чуть северней, в Надежном, Айхале и Удачной, дают России восемь процентов годового бюджета — алмазами! А потому журналисты бывают на этом полюсе холода чаще, чем в Большом театре.

Два капитана КГБ, высокий тридцатилетний блондин Фаскин и его погодок самбист Зарцев, вывалились из самолета вслед за Рубинчиком и тут же задохнулись промороженным воздухом, который иглами проколол им легкие и заледенил влагу в носах. Следующей, через миг, мыслью была паника от ощущения своей полной — несмотря на пальто, свитера и теплое нижнее белье — наготы на этом пронизывающем, ледяном ветру. Черт возьми, как этот сукин сын Рубинчик сможет трахнуть тут очередную девку, когда даже в мае от мороза и ветра тут не гнутся колени, а пока добежишь до низенького домика аэровокзала, гениталии превращаются в ледяные кристаллы!

Впрочем, они знали его возможности. Они потратили уже месяц на этого Рубинчика, а точнее — на девочек, которых он поимел в Павлодаре, Усть-Илиме, Падуне, Костомукше, Братске, Тарко-Сале и Кокчетаве. Именно из этих сибирских и заполярных городков и поселков, от администраторш местных гостиниц, была получена информация о порочном поведении московского журналиста Иосифа Рубина, оставлявшего девушек в своем номере на всю ночь, до утра. Конечно, ни для кого не секрет, что сотрудничество с КГБ является главным условием работы гостиничных администраторов, однако и все командированные знают, как избежать их доносов — с помощью трехрублевой взятки, плитки шоколада или польской косметики. Рубинчик наверняка пользовался тем же методом, но он ошибся, полностью доверяя ему. Потому что иные администраторши, даже приняв подношение, все равно строчат свои отчеты в КГБ. И тысячи рапортов о пьянстве и разврате командированных, разъезжающих по гигантской территории СССР, ежедневно стекаются из провинций в Москву, в Особый архив Пятого (идеологического) управления КГБ, где сортируются по ведомствам, профессиям и персоналиям и хранятся, как в информационном банке. А когда у властей возникает нужда в компромате на того или иного человека, КГБ извлекает из архива эту бесценную информацию. Потому что святых, как известно, не бывает и на любого архисвятого всегда найдется какая-нибудь бытовуха — пьянка или адюльтер…

Три месяца назад Фаскин, получив из Особого архива очередной ящик материала на людей с еврейскими или «околоеврейскими» фамилиями, впервые выловил в нем два аналогичных рапорта из Павлодара и Падуна об «аморальном поведении московского журналиста Иосифа Рубина, корреспондента «Рабочей газеты», который, в нарушение правил проживания в гостинице, оставил у себя в номере девушку после 22.00». Стандартная первичная разработка показала, что Иосиф Рубин — это литературный псевдоним некоего Иосифа Рубинчика, и как только шеф Фаскина полковник Барский услышал эту характерную еврейскую фамилию, он, что называется, «сделал стойку»: тут же увидел колоссальную перспективность этой информации и, как в операциях с Кузнецовым и Раппопортом, взял это дело в свои руки. В Павлодарское и Падунское управления КГБ срочно улетели телефонограммы с требованием установить все подробности пребывания там Иосифа Рубина-Рубинчика и выяснить личность переспавших с ним девиц. Одновременно в отделе кадров «Рабочей газеты» было установлено время поступления Рубинчика в штат редакции: 1968 год, и Барский отправил Фаскина и Зарцева в служебную библиотеку КГБ, где они извлекли из архива все подшивки «Рабочей газеты» за последние десять лет и по публикациям Иосифа Рубина установили географию его поездок по стране. На основании этого исследования всем территориальным управлениям КГБ, где побывал Рубин-Рубинчик, были посланы оперативки — приказы опросить работников гостиниц, в которых он останавливался, на предмет нарушения им правил проживания. Кроме того, были приглашены для беседы и опрошены три сотрудника «Рабочей газеты» — постоянные информаторы КГБ в этой редакции.

В результате этой подготовительной работы выяснилась примечательная картина. В Москве, в редакции, Иосиф Рубин имел стойкую репутацию прекрасного семьянина. В отличие от многих мужчин, не обременяющих себя хозяйственными заботами, он всегда отправлялся из редакции домой, нагруженный продуктами, которые он добывал либо в соседнем гастрономе, либо в редакционном буфете. И вообще, вся редакция знает, как он любит свою семью — стоит его трехлетнему сыну или семилетней дочке чуть простыть, как он срывается с работы в аптеку, или в районную поликлинику к врачам, или в гастроном за соками, медом, лимонами. Ни о каких адюльтерах или романах на стороне даже речи быть не может!

Но в командировках этот же Рубинчик вел себя совершенно иначе. Работники и работницы почти всех гостиниц, где останавливался последние годы Рубинчик, под нажимом начальников местных управлений КГБ живо вспомнили, что — да, действительно, был у них московский журналист еврейской наружности и как раз в ночь перед его отъездом у него ночевала девица. А запомнилось это им потому, что после его отъезда в номере осталась плохо застиранная простыня с пятнами крови. Ясное дело, от чего эти пятнышки…

Все дальнейшее казалось Барскому, Фаскину и Зарцеву делом элементарным: отыскать в этих городках и поселках обесчещенных Рубинчиком девиц и раздуть из этого дела громкий публичный процесс о развратном еврее-журналисте, занимающемся дефлорацией русских девочек. Уж что-что, а такую клубничку только подай прессе — журналисты покатят ее, как снежный ком, и сами вылепят образ такого жидовского монстра и Дракулы, что мир содрогнется! И сработает это лучше любой антисионистской кампании!

Но, к изумлению Барского, Фаскина и Зарцева, почти все жертвы Рубинчика из тех, кого удалось установить, оказались уже замужними. Причем браки их были зарегистрированы буквально через одну-две недели после того, как они побывали в постели Рубинчика, а сразу после свадьбы они меняли место жительства — вербовались с мужьями на северные или среднеазиатские стройки. Конечно, человек не иголка в стогу сена, и при паспортном режиме в стране Центральное адресное бюро в течение трех дней выдаст КГБ информацию о местопребывании любого гражданина СССР. Но Барский остановил своих следопытов. Вступать в прямой контакт с жертвами Рубинчика было преждевременно, потому что кто-нибудь из них мог и по сию пору быть связан с Рубинчиком любовной перепиской или еще как-то. Да и без такой связи любая из этих женщин могла простым телефонным звонком предупредить его, спугнуть и сорвать тем самым всю операцию. В то время как на этом подготовительном этапе Барскому нужно было лишь установить точные адреса всех жертв распутного журналиста и получить не столько их устные показания против него — это он всегда успеет, сколько конкретные вещественные доказательства его растлевающей деятельности.

— Нужно только взять его с поличным! — сказал Барский Фаскину и Зарцеву. — Езжайте с ним в командировку, следите там за каждым его шагом и накройте его в тот момент, когда он уляжется на очередную девицу. Но чтобы все было красиво и чисто: с понятыми, с фотографиями, с милицией. Ясно?

Им понравилась эта идея. Не скучное копание в регистрационных книгах гостиниц и ЗАГСов, а живое дело! И как удачно вышло, что очередная командировка Рубинчика — сюда, в Якутию, в эту голую тундру, где все и каждый как на ладони, как эти заиндевелые алюминиевые щиты-плакаты, торчащие по обе стороны тундровой дороги по случаю недавней апрельской поездки Брежнева по Сибири:

СЛАВА ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ — ВОЖДЮ ВСЕХ НАРОДОВ!

КПСС — УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ!

ЯКУТИЯ КЛЯНЕТСЯ ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ СТАТЬ РЕСПУБЛИКОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОГО ТРУДА!

ЯКУТСКИЕ АЛМАЗЫ — РОДНОМУ НАРОДУ!

И пока «козлик» директора комбината «Алмаздобыча», подпрыгивая на торосах и ухабах тундровой дороги, вез столичного корреспондента Иосифа Рубина из аэропорта в единственную в городе гостиницу «Полярник», персональная «Нива» майора Хулзанова, начальника мирнинского городского управления госбезопасности, доставила Фаскина и Зарцева прямо на городской вещевой склад. Там им немедленно выдали теплые меховые костюмы, овчинные полушубки, валенки и меховые рукавицы. Затем, после короткой беседы с хитроумным Хулзановым, якутом по национальности, вся операция была оговорена до деталей и их отвезли в ту же двухэтажную гостиницу, где остановился Рубинчик. Несмотря на полное отсутствие свободных мест в гостинице (даже крохотный вестибюль был забит прибывшими со всей страны «вербованными»), капитан Фаскин получил номер через стенку от номера Рубинчика, а Зарцев — номер напротив. Таким образом, ловушка была готова, и оставалось самое простое — дождаться, когда Рубинчик приведет к себе в номер очередную жертву.

Да, оказалось, что следить за ним неотлучно, как приказал Барский, нужды никакой нет: в городе одна гостиница, одна столовая-ресторан, один кинотеатр и даже такси — тоже только одно, да и то с водителем — стукачом КГБ! Наоборот, их задачей стало как можно реже сталкиваться с этим Рубинчиком нос к носу, ведь его тоже повезли за теплой одеждой на городской склад, а потом — в ту же столовую самообслуживания, где в меню было не одно-два, как во всех провинциальных столовых, блюда, а борщ, суп с фасолью, уха из налима, макароны по-флотски, рагу из оленины, рыба жареная и даже пельмени! И еще — брусника под сахаром, яблочный компот! Нет, не зря Мирный дает стране восемь процентов годового бюджета!

Отведав досыта ухи, сибирских пельменей и брусники (под коньяк и за счет все того же якута — майора Хулзанова) и разомлев от сибирской манеры топить до жары, как в бане, Фаскин и Зарцев с любопытством огляделись: кого бы они тут трахнули, будучи на месте Рубинчика?

Столовая, которая по вечерам превращалась в ресторан «Северное сияние», была в обеденное время заполнена шоферами, инженерами, крановщицами, горняками и охранниками алмазодробильных фабрик. Рослые, крупные сибиряки и сибирячки, да еще увеличенные в объеме толстыми свитерами, меховыми и ватными костюмами, унтами и овчинными полушубками. А также мощным таежным аппетитом: каждый и каждая, входя сюда с клубами морозного пара, брали в окошке раздачи по два первых и два вторых блюда плюс булки, кисель, компот и брусника! И все это съедалось — даже женщинами — подчистую среди громкоголосых споров-разговоров и густого табачного дыма.

Интересно, думали Фаскин и Зарцев, как этот плюгавый еврейчик сможет соблазнить таких таежных буйволиц? А вот и он сам, легок на помине! Уже в унтах, меховом комбинезоне и овчинном полушубке, только шапка-ушанка своя, московская. В сопровождении, как тут же сообщил им Хулзанов, главной архитекторши города, двух молодых геофизичек и юной, не старше двадцати, милиционерши-охранницы алмазной фабрики, заправляющей в Мирном всей клубной самодеятельностью. И хотя он ниже их всех ростом, но держится со столичным апломбом, светится самоуверенностью и не отстает в аппетите. Ест неспешно, внимательно и зорко слушает собеседников, изредка записывает что-то в маленький блокнотик и комментирует то, что слышит, какой-нибудь короткой репликой, после которой вся компания весело хохочет. А он с усмешкой глядит на них своими лукавыми еврейскими глазками, полными какого-то темного огня и энергии.

Фаскин и Зарцев обменялись взглядами: они тут же сообразили, кого из этих дам Рубинчик притащит сегодня в свой гостиничный номер. Архитекторша отпадает, ей уже за тридцать, это не его профиль. Геофизички тоже — они хоть и моложе архитекторши, но на девственниц не тянут. А вот милиционерша, кажется, близка к его типу русских див, хотя ростом под метр восемьдесят, не меньше. И следовательно, ночью надо быть осторожней при взятии их с поличным, эта девица может быть при оружии…

Однако Рубинчик обманул их расчеты. Ни в этот день, ни на следующий он не привел в гостиницу ни двухметроворостую милиционершу, ни геофизичек, ни еще кого-нибудь из таежных «буйволиц». Судя по сведениям майора Хулзанова, он первый день провел в кимберлитовом карьере, на дробильных фабриках и на обзорной экскурсии по Мирному, а второй, третий и четвертый — в городском архитектурном управлении и в строительном тресте, где интересовался, кто и по какой причине уже пятый год тормозит строительство огорода под куполом» — оригинальную идею местных архитекторов увязать под одной крышей целый комплекс жилых корпусов, детского сада, больницы, магазинов и оранжереи. А по вечерам этот Рубинчик пропадал то в клубе, то в гостях у местных инженеров и геофизиков и являлся в гостиницу лишь к полуночи, да и то, к огорчению своих ведущих, совершенно один.

Зарцев и Фаскин заскучали. Им надоело ждать, когда же этот «любожид», как они его называли, выберет себе девку для постели и даст им тем самым возможность выполнить свою миссию. Им осточертели эти морозы, при которых невозможно вдохнуть полной грудью — промороженный воздух прокалывает легкие. Им обрыдло общество майора Хулзанова, пьяный ночной храп командированных на обоих этажах гостиницы «Полярник», а в столовой — сибирские пельмени и брусника под сахаром. Единственное, что еще поддерживало их рабочий тонус, это хулзановский коньяк и туманные обещания разбитной администраторши гостиницы заглянуть к ним «на чай». И на пятую ночь эта пышная тридцатилетняя администраторша с пудовой грудью и двумя золотыми зубами пришла-таки к ним в номер, вызвав их хмельной энтузиазм и громкий тост Хулзанова: «За прекрасных дам!» Но она тут же охладила их пыл коротким сообщением:

— А ваш-то корреспондент уходит из гостиницы!

— Как это уходит? Куда? — разом протрезвели они, поскольку всего двадцать минут назад своими глазами видели, как он прикатил в гостиницу на служебном «газике» и вошел в свой номер.

— А кто ж его знает, куда? Такси с моего телефона вызвал.

Бросив в номере такую теплую и явно расположенную к выпивке администраторшу, они схватили полушубки и шапки, ссыпались по лестнице на первый этаж и, перепрыгивая через спящих на полу вестибюля командированных, выскочили на улицу как раз в тот момент, когда такси с Рубинчиком отчалило в чернильную черноту таежной ночи. Но благо, хулзановский вездеход с включенным двигателем и спящим в кабине молодым солдатом-шофером стоял тут же, ждал хозяина. Втроем, включая майора Хулзанова, они нырнули в кабину и приказали:

— За такси! Гони!

Значит, Рубинчик таки надыбал какую-то целку и теперь двинулся к ней домой — не то на квартиру, не то в общежитие! Оставалось лишь установить, к кому и куда именно он устремился. А уж потом, зная адрес, можно не спеша вызвать местную милицию, понятых и сгонять обратно в гостиницу за фотоаппаратами. Времени на это будет — аж до утра…

Но, прокатив до конца темной заснеженной улицы, такси не свернуло ни к одному из домов и даже ни в сторону аэропорта, а устремилось совсем в ином направлении — к тайге.

— Куда он?

— К зимнику, — сообразил первым шофер.

Действительно, такси катило к пересечению с зимней трассой, по которой тяжелые грузовики день и ночь тащили с юга, от Лены-реки, все, что нужно для жизни в тундре: горючее, продукты, строительные материалы, водку, технику, медикаменты. Летом, когда тундра оттает и превратится в зыбкое болото, тут нет никаких дорог, а потому тысячи тонн самого разного груза здесь спешат перевезти зимой по этим временным ледяным маршрутам. На кой черт ему зимник?

— А по нему куда угодно можно укатить, — сказал Хулзанов. — Хоть на юг, в Ленск, хоть на север, в Айхал!

— На такси? Зачем?

— Наверно, от вас смывается. Узнал, что вы за ним следите…

Но, достигнув зимника, такси не свернуло ни на юг, ни на север, а встало на обочине.

— Стоп! Гаси фары! — приказал Фаскин шоферу.

Черная промороженная ночь с низкой красной луной окружила их. Впереди, на перекрестке двух зимних дорог, стояло такси, тараня тьму перед собой конусами света фар и отсвечивая сзади желтыми габаритными огнями. Никто не выходил из машины, и гэбэшники терялись в догадках — что же этот Рубинчик собирается делать? Куда поедет?

Но вот на зимнике, с юга, показались огни спешащего на север бензовоза, и фигура Рубинчика выскочила из такси, встала на перекрестке с поднятой рукой. Бензовоз тут же сбавил ход, тормознул возле него. Рубинчик вскочил на высокую подножку и нырнул в кабину к водителю. Гэбэшники ждали, такси — тоже. Секунд через десять бензовоз фыркнул двигателем, отчалил от перекрестка и покатил на север, во тьму полярной ночи, а такси развернулось и направилось назад, в Мирный.

— С-сука! — выругались одновременно московские капитаны, а майор Хулзанов, выйдя из машины, остановил такси. Капитаны выскочили за ним.

— В чем дело? Куда он поехал? — спросил Хулзанов у шофера такси.

— Хочет ночь провести на трассе и написать статью о шоферах зимника, — объяснил тот.

Фаскин и Зарцев переглянулись.

— Но ведь у него на завтра билет в Москву! — вспомнил Зарцев.

— За ним! — решительно приказал Фаскин майору Хулзанову, спешно возвращаясь в кабину «Нивы».

— Зачем? Кого он тут найдет, на зимнике? — изумился Хулзанов.

— Он найдет! — уверенно сказал Зарцев и объяснил: — Это его последняя ночь тут! А он всегда трахает девочек именно в последнюю ночь командировки. И улетает!

— Тогда пошел! Вперед! — приказал Хулзанов своему шоферу.

Наследственный якут-охотник, он тоже возбудился этой охотой за «любожидом».

7

— Анна Евгеньевна?

У Анны пресеклось дыхание — Барский! Всю минувшую неделю она жила тайной мечтой, что он исчезнет, как дурной сон. Что он отстанет от нее, сгинет, попадет под машину, заболеет сифилисом, улетит за границу. Но нет, вот он, на том конце провода. Почему? Ведь тысячи людей умирают каждый день — от инфаркта, от рака, в автомобильных катастрофах. Так почему не гэбэшники?

— Алло! — нетерпеливо сказал его баритон.

— Да…

— Анна Евгеньевна?

— Я! — Теперь она взяла себя в руки и, держа телефонную трубку левой рукой, правой отодвинула от себя морду льнущего к ней эрдельтерьера и зашарила по кухонному столу в поисках пачки сигарет и зажигалки.

— Это Олег Дмитриевич Барский.

— Я слышу.

— Здравствуйте…

Пауза. Ждет, мерзавец, чтобы с ним поздоровались. Чтобы она пожелала ему здравствовать! И ведь никуда не денешься, придется…

— Здравствуйте, — сказала она сухо, не назвав его по имени-отчеству. И закурила.

Он, конечно, услышал чирканье зажигалки, его голос повеселел:

— Много курите, Анна Евгеньевна…

Снова пауза. Хочет навязать неофициальный стиль отношений, словно уже завербовал ее. Но она промолчит, конечно.

— Алло!

— Да, — сказала Анна.

— Я говорю: много курите…

— Я слышала.

— Гм… Извините, что беспокою в воскресенье. Помните, мы договорились созвониться через недельку? Я ждал вашего звонка всю неделю и решил, что не дождусь, право. Гора не идет к Магомету!

Пауза. Надеется, что она засмеется. Фиг тебе!

— Алло! — сказал он снова.

— Я слушаю.

— Бронированная женщина! — уважительно сказал баритон. — Но все-таки надо бы нам встретиться, Анна Евгеньевна. Как у вас завтрашний день смотрится? Мы могли бы пообедать…

— Нет, — прервала Анна. — До конца недели я совершенно занята. Я в процессе, как вы, наверно, знаете.

— Хорошо, — легко согласился он, хотя оба они понимали, что она просто оттягивает эту встречу. — А как насчет вторника через неделю? Скажем, часика в три — мы могли бы пообедать?

Анна вздохнула — никуда не денешься, придется встречаться с ним.

— Где? — спросила она и подумала: интересно, где КГБ угощает своих агентов в первый раз?

— Ну… скажем, ресторан «Армения». Знаете? Там форель замечательная. Вы как к форели относитесь?

— С интересом, — усмехнулась она.

— Как? Как? — Барский расхохотался. — Анна Евгеньевна, вы — прелесть! Значит, во вторник, в три, в «Армении». Кстати, я знаю, что вы никогда не опаздываете. Так что — до вторника! Желаю успехов!

— Пока… — Анна медленно положила трубку. Что-то было в его голосе… Что-то такое, чему нет названия, но что каждая опытная женщина слышит сразу, как профессиональный скрипач слышит плохо натянутую струну. Он заискивал. И значит, она ему очень нужна. Ну, не она сама, конечно, а Аркадий. И даже не сам Аркадий, а та новая система космической навигации ракет, которую выдумал этот гениальный еврей. «Понимаешь, Аня, — сказал он, когда она пристала к нему с вопросом, почему он так рвется в свою Черноголовку, если пробыл в Москве меньше суток, а до этого не был тут две недели. — На последних учениях наши ракеты, запущенные с подлодок в Белом море, долетели до Камчатки и поразили цель с точностью до километра. Для такого расстояния это неплохо, особенно если ракета несет ядерную боеголовку. Километром ближе или дальше — при ядерном ударе это значения не имеет, и мы еще три года назад получили за эту систему Государственную премию… — Он походил по комнате, держа руки в карманах своих любимых и потому заношенных вельветовых брюк. Потом вскинул свою курчавую голову и улыбнулся той улыбкой, которая подкупила ее еще пять лет назад, в первый же день знакомства с ним. — У меня есть совершенно новая идея. Если ее реализовать, наши ракеты на любом расстоянии — даже облетев вокруг света — попадут в цель, как в яблочко. Представляешь? Хочешь — прямо в окно кабинета Картера в Белом доме, а хочешь — в звезду на Спасской башне. Правда, это еще очень сырая идея, и я сам не совсем понимаю, как ее осуществить технически. Но сегодня ночью у меня появились кой-какие соображения, и мне нужно срочно проверить их в лаборатории…»

И он уехал. Конечно, она могла сказать ему о разговоре с Барским в кабинете хорька. Черт возьми, она могла бы рассказать ему даже о Раппопорте (ну, не все, разумеется!). Но пусть бы Аркадий и трижды простил ее — что это меняло в ее жизни? «Сегодня ночью у меня появились кой-какие соображения…» И в этом был корень всех проблем. Так что же делать?

Сигарета, догорев до фильтра, обожгла ей пальцы. Вздрогнув, Анна сделала последнюю затяжку и решительно загасила окурок в пепельнице.

Рев лодочных моторов и катеров, гоняющих по Клязьминскому водохранилищу, легко преодолевал прибрежную лесополосу и достигал шоссе. Неожиданная жара последних майских дней выгнала москвичей за город, и теперь весь лесистый берег водохранилища был оккупирован палатками, шалашами и дощато-картонными хибарками. Десятки тысяч людей съезжались сюда по субботам и воскресеньям и, несмотря на запрещающие знаки и предупреждающие плакаты, жгли костры, устраивали пикники, мусорили, пьянствовали, глушили рыбу, палили из охотничьих ружей по бутылкам и консервным банкам, плавали, купали собак и гоняли по водохранилищу на моторных лодках, самодельных катерах и катамаранах.

Свернув с шоссе и медленно проехав по извилистой и колдобистой лесной дороге, Анна притормозила у очередной развилки и засомневалась, туда ли она едет. Но тут же увидела встречную иномарку — не то «форд», не то «линкольн» — с трудом выбирающуюся из леса по ухабам и рытвинам глиняной колеи. И успокоилась: она ехала правильно. Правда, пришлось подать назад, уступить дорогу этому заморскому крейсеру и оставить без внимания нагло-оценивающий взгляд лысого кавказца, который величественно, как шах, проехал мимо нее в этом авто. Очередной спекулянт, купивший за бешеную взятку иномарку в УПДК — Управлении по обслуживанию дипломатического корпуса. Живущие в Москве западные дипломаты и журналисты не имеют права продавать свои машины на автомобильном рынке, даже если они отбывают домой в свои америки и бразилии или их машина попала в аварию, вышла из строя по старости и т. п. Нет, они обязаны — буквально за гроши — сдать эту машину в УПДК, а там эти «форды», «вольвы» и «фольксвагены» уже давно дожидается очередь знаменитых советских актеров, режиссеров, академиков и ученых с секретными Ленинскими премиями, полученными за повышение военной мощи СССР. Только им, элите из элит, за верную службу властям держава позволяет купить какой-нибудь разбитый «датсун» или «мерседес», починить его и щеголять по Москве в иностранной машине.

Правда, в последние годы рука начальника УПДК все больше отдавала такие машины не ученым-лауреатам, а лицам кавказского происхождения, снабжающим черные рынки Москвы цветами, яблоками и помидорами. И каждые пару дней «техничка» с лебедкой забирала со двора УПДК какую-нибудь вдрызг разбитую или проржавевшую до дыр иномарку, которую на Западе отправили бы под пресс, не думая ни секунды. А в Москве эту машину привозили сюда, в так называемую «Яму» — подпольную ремонтную мастерскую Ивана Лопахина, у которого и работал отец Анны.

Вот и сейчас, стоя на краю своей «Ямы» — пологого спуска в небольшой котлован, шумный и толстый Лопахин, бывший актер знаменитого Театра на Таганке, покрикивая на двух своих работяг, выгружал из кузова грузовика некое месиво искореженного металла, в котором только при сильном воображении можно было угадать не то «БМВ», не то «тойоту». Но, увидев желтый «жигуленок» Анны, Лопахин разом забыл о разгрузке, широким шагом подошел к ее машине и, вытирая пот с крупного, круглого и конопатого лица, заговорил громко, как брехтовский актер на сцене:

— Господи, Анечка! Сколько лет! Неужели вспомнили про нас, грешных? Боже мой, что за женщина! Королева! Мечта Андалузии!

— Лопахин, не физди! — невольно улыбнулась Анна. — Отец здесь?

— Конечно, принцесса! Ваш отец здесь, на свежем лесном воздухе! Что может быть лучше для пенсионера и советского труженика? Позвать? — И Лопахин кивнул на дно своей «Ямы», где стояли несколько разобранных иномарок. Там же под шиферным навесом маленький старик в грязных штанах и выцветшей ковбойке стучал войлочным молоточком по смятому в гармошку крылу машины. Это и был отец Анны — бывший инженер-майор бронетанковых войск Второго Украинского фронта, бывший начальник технической службы Московского управления КГБ, а после смерти жены — алкоголик, пропивший даже свои военные ордена и медали.

Анну всегда восхищала и ужасала его биография. В 1934 году Сталин отправил в США, на стажировку на заводы Форда, группу молодых русских технических гениев, создателей первого советского автомобильного завода. В этой группе был двадцатичетырехлетний Евгений Крылов, будущий отец Анны. В 1935 году, вернувшись из США, отец сказал своему соседу, что лучшие в мире автомобильные двигатели делает, конечно, Форд. Назавтра его арестовали «за антисоветскую пропаганду» и после приговора Особого совещания — секретного трибунала ЧК — отправили в Сибирь. Правда, в те годы арестованных еще не возили в вагонах для скота, поэтому отец и еще десяток таких же «врагов народа» ехали в Сибирь в спальном вагоне и под надзором одного-единственного конвоира. За Читой, на очередном таежном полустанке, этот конвоир достал из полевой сумки запечатанный конверт с надписью «Крылов Е. К., 1837 км», вручил отцу, показал на какую-то вышку в тайге и сказал: «Иди до той вышки, там зона. Отдашь пакет и тебя устроят». Отец дошел до вышки, вручил пакет дежурному по зоне, и тот, вскрыв пакет, прочел отцу его приговор: 10 лет лагерей.

Но на самом деле никаких лагерей в тайге в то время еще не было, знаменитый сталинский ГУЛАГ только создавался — руками самих «врагов народа». Ровно через неделю после прибытия отца в зону сюда пришли составы с двумя тысячами арестантов и вагоном топоров, пил и еще какого-то инструмента. Начальник зоны вызвал Крылова, постелил перед ним карту окрестной тайги и сказал: «Возьмешь шестьсот зэков, сотню топоров и взвод охраны. И пойдешь сюда. — Он ткнул пальцем в какой-то урман на карте. — Неделю на обустройство и строительство пилорамы, а через неделю — чтобы начал производить доски, дверные косяки и оконные рамы. Не выполнишь — расстреляю. Вопросы есть?» «Есть, — сказал отец. — Какого размера должны быть оконные рамы?» Начальник посмотрел на него долго, в упор. Потом сказал: «Барачного размера, еж твою мать! Лагеря будем строить!»

Четыре года отец кормил своей кровью гнус в тайге и производил доски и дверные рамы, а в декабре 1939-го его и еще сто тысяч зэков пешком пригнали со всей окрестной тайги в Читу, выстроили в каре на привокзальной площади и какой-то московский оратор закричал им с трибуны:

— Дорогие товарищи! Произошла трагическая ошибка! Вас осудили безвинно! Родина перед вами в неоплатном долгу! Но Родина в смертельной опасности! Финляндия напала на нашу страну! Финские войска рвутся к Ленинграду! Все на защиту Отечества! По вагонам!!!

И те же поезда, которые привезли «врагов народа» в Сибирь, увезли их на запад спасать Красную Армию от разгрома. В Колпино, под Ленинградом, им выдали винтовки образца 1913 года и по десять патронов на человека. И бросили в первый бой, приказав остальное оружие добыть себе в бою. Добыть или погибнуть — вот и весь выбор.

А когда «победоносная» Красная Армия, пройдя по телам погибших зэков, прорвала линию Маннергейма и Молотов подписал с финнами мирный договор, всех оставшихся в живых бывших «врагов народа» разоружили, погрузили в теплушки для скота и повезли… обратно в Сибирь. Спасителям Отечества даже время пребывания на фронте не засчитали в срок заключения. Строительство ГУЛАГа продолжалось — империи Сталина нужны были рабы, миллионы рабов, даром добывающих золото Камчатки, уголь Воркуты, медь Казахстана и никель Норильска…

Но еще через два года, в октябре 1941-го, — снова читинский вокзал, снова тысячи зэков на привокзальной площади, снова кумачовая трибуна и те же слова:

— Дорогие товарищи! Произошла трагическая ошибка! Родина перед вами в неоплатном долгу! Но Родина в смертельной опасности! Гитлеровские войска вышли к Волге, к Москве, к Сталинграду! Все на защиту Отечества! По вагонам!!!

Отец начал войну под Сталинградом, шофером, а закончил на Эльбе командиром ремонтного батальона танковой дивизии маршала Тимошенко. И на этом пути, в самом его начале, под Сталинградом получил первое ранение, то есть «кровью смыл вину перед Родиной» — судимость за «антисоветскую пропаганду». Эта кровь открыла ему путь к командирской должности и заодно — в госпитале — растопила сердце семнадцатилетней медсестры Оленьки, которая стала его женой и Аниной матерью. В 1946-м, когда отец приехал из Германии на собственном «БМВ», с орденской колодкой на груди и майорскими звездочками на золотых погонах, он шумно в ресторане «Прага» справил свадьбу со своей Оленькой, а через день среди ночи за ним явились сотрудники КГБ и снова увезли его на Лубянку. Оказывается, судимость была снята «условно, только на время войны». Анна родилась через девять месяцев после этого ареста, но отца она увидела только после смерти «вождя всех народов», в 1954-м, когда ей было восемь лет.

Но самое удивительное в этой биографии было то, что после всех этих примечательных событий отец остался ярым сталинистом. Вернувшись из Сибири, он добился полной реабилитации, возвращения всех орденов, воинского звания, членства в партии и… устроился на работу в гараж КГБ, где очень быстро поднялся по служебной лестнице от должности рядового механика до кресла начальника технической службы Московского управления КГБ. И все оставшееся Анино детство — сытое, роскошное детство дочери бывшего зэка, дорвавшегося до кремлевских пайков, дач и распределителей, — прошло под портретом генералиссимуса, который висел в их квартире на самом видном месте.

Только в 1967-м, когда Анна привела в их дом своего первого мужа, художника Илью Канторовича, она узнала, что, кроме любви к Сталину, отец вывез из лагерей совершенно лютую ненависть к евреям. Увидев Канторовича, он не только вышвырнул ее, беременную, за дверь, но и сделал все что было в его силах, чтобы разрушить этот брак. Хотя при своих гэбэшных связях отец мог одним телефонным звонком устроить им квартиру, они — Анна, Илья и их только что родившийся сын — ютились по каким-то углам и подвалам; хотя отец мог легко изъять фамилию авангардиста Канторовича из гэбэшного списка «неблагонадежных» художников, Канторович нигде, даже в детских издательствах, не мог получить работу; хотя отец помимо зарплаты получал гэбэшный паек и имел доступ в закрытый продовольственный распределитель на улице Хмельницкого, им от этих продуктов не перепадало и крохи и они месяцами жили буквально впроголодь; и хотя у отца была дача под Москвой и возможность достать путевку в любой санаторий или дом отдыха от Карелии до Самарканда, они даже летом не могли уехать с сыном-астматиком из душной Москвы. А если отец узнавал, что мать втайне от него приносила внуку одежду или фрукты, он устраивал ей жуткие скандалы с грязной зэковской руганью и подчас даже побоями. А когда в 1971-м американский миллиардер Арманд Хаммер вдруг скупил чуть ли не все картины московского андерграунда, включая девятнадцать работ Ильи Канторовича, и они решили подать документы на эмиграцию, отец отказался подписать Анне разрешение на выезд из страны.

— Отец, у Антоши астма! Ему нужно жить в Аризоне! Это его единственный шанс выжить!

— Пусть едет, я его не держу.

— А я?

— А ты останешься здесь, в своей стране.

— Отец, ты с ума сошел! Это мой сын! И муж! Ты хочешь, чтобы они уехали без меня?

— Из-за твоего жидовского мужа мне уже не дали генерала! Пусть едет!

— Я тебя прокляну, ей-богу! Ноги моей не будет в этом доме!

Но отец остался непоколебим. Только потому, что из-за ее отъезда он мог потерять свою сытую гэбэшную должность, он не подписал ей родительское разрешение на выезд — прекрасно зная, что без этого разрешения ее не выпустят из СССР.

Судьба странным образом наказала его за это: он запил. То ли от нестерпимости сознания, что, вопреки всем его усилиям, его единственная дочь, которую он баловал все детство, и во второй раз вышла замуж за еврея, то ли от полного одиночества, но в 1972 году, сразу после смерти Аниной матери, отец запил — ожесточенно, глухо и с какой-то стервозной озлобленностью, как может запить только бывший зэк. И за три месяца потерял и пропил буквально все: работу, машину, партийный билет, мебель и даже портрет Сталина вмеcте со всеми своими фронтовыми орденами. Кроме, похоже, своего таланта, потому что именно таких спившихся гениев, которые могли собрать Т-34 из двух швейных машин, и приютил в своей «Яме» Иван Лопахин для непосильного заурядным механикам возрождения разбитых иномарок. Каждый день рано утром он сам, лично, на своем серо-мышином «фиате» приезжал за ее отцом на Песчаную улицу, привозил с собой бутылку водки, наливал ему стакан и говорил:

— Все, остальное получишь в обед.

Отец покорно садился в машину Лопахина и ехал с ним в «Яму» выпрямлять, лудить, запаивать корпуса и крылья иномарок, смятые в гармошку и покалеченные до такой степени, что их не взялся бы вернуть к жизни даже сам Форд или японский автомобильный гений мистер Хонда. В обед отец допивал обещанную бутылку и до заката солнца снова стучал деревянными молоточками по искореженному металлу или переставлял хондовскую коробку передач на американский «форд». Иными словами, те сенсационные «браки» «хонды» с «фордом» и «тойоты» с «GM», которые в восьмидесятых годах будут стоить этим компаниям миллиарды долларов, совершались в 1978 году в подмосковной «Яме» тремя гениальными русскими алкашами за бутылку водки «Московская». После рабочего дня щедрый Лопахин, который зарабатывал на этом тысячи, наливал своим работягам еще по стакану и сам отвозил их домой, спать. Что мог сделать Барский этим алкашам, когда грозил Анне шантажом «по линии отца»? Отнять пенсию в связи с «нетрудовыми доходами» — тремя стаканами водки в день?

Медленно скатившись на своем «жигуленке» по склону котлована, Анна остановила машину в нескольких шагах от отца. Со дня похорон матери они виделись лишь раз в год, на кладбище, в годовщину ее смерти. Но даже там, у могилы матери, когда Анна попробовала заговорить с отцом, он, дыша водочным перегаром, отрезал враждебно: «Оставь меня в покое!» — и ушел. А последние два года он пропускал и эту дату…

Выключив мотор, Анна вышла из машины и шагнула к отцу.

Конечно, он увидел ее, но продолжал молча и еще старательней стучать обернутым в войлок молотком по куску железа, похожему на заднее крыло «мерседеса». Анна молча смотрела на отца. Небритый, непричесанный, седой. Заросшая шея, выцветшая ковбойка, грязные штаны с пузырями на коленях, стоптанные туфли. И запах водочного перегара. И глаза, избегающие ее взгляда.

Наконец он перестал стучать, взял эту железяку и пошел с ней к остову разобранной машины, приложил ее над задним колесом, а затем вытащил из-под навеса сварочный агрегат, нацепил на голову маску-щиток и собрался не то приварить, не то припаять эту железяку. Она подошла к нему:

— Папа, нам нужно поговорить.

Он молчал. Скорее всего, он уже понял, что раз она приехала сюда, в «Яму», то простым «оставь меня в покое!» от нее не отвяжешься. Но он молчал, меняя горелку на сварочном аппарате.

— Ты слышишь?

— Ну, слышу. Говори. Чо надо-ть?

— Я хочу уехать.

Он безразлично пожал плечами.

— Насовсем, — сказала она. — В эмиграцию.

Он чиркнул огнивом, и горелка вспыхнула узким, шипящим голубым огнем.

— Папа!

— Да езжай куда хочешь! Только отстань! — сказал он и начал приваривать эту железяку к остову машины.

Она тронула его за плечо:

— Папа, мне понадобится твое разрешение, ты же знаешь. Они не выпускают без согласия родителей.

И вдруг он повернулся к ней, отбросил со лба щиток, и в его голубых глазах она увидела такое же, как в сварочной горелке, бело-жгучее пламя. Он сказал, как плюнул:

— Я тебе не папа! Не папа! Поняла?

— Нет! — ответила она, покачав головой. — Ты можешь звать меня еврейской подстилкой, жидовской шлюхой — кем угодно! Но, кроме меня, у тебя нет никого в мире.

Он отвернулся и стал опять приваривать свою железяку. Только шов пошел не прямой — рука дрожала.

— Папа… — тихо произнесла Анна. — Скажи мне честно: тот сосед, который в тридцать пятом написал на тебя донос в гэбэ, он был еврей?

Отец молчал, продолжая свою неровную сварку. Анна с силой дернула его за плечо, развернула лицом к себе:

— Ну скажи! Признайся! Ты ненавидишь евреев, потому что сорок лет назад какой-то жид написал на тебя донос в КГБ! Так? Да?

— Отстань! — Он вырвал плечо и отвернулся, упрямо продолжая сварку.

Рев пролетевшего по озеру катера ударил ей в уши, а глаза заболели от пламени отцовской горелки. Но она думала не о себе, она думала о нем. Вот уже сорок три года его душу выжигает пламя бессильной злости.

— Отец, давай выпьем, — вдруг сказала Анна. От удивления он даже повернулся к ней:

— Что?

— Давай выпьем, папа. Пойдем.

Он выключил горелку и выдохнул хрипло:

— Поздно, Анна. Сгорел я на хер!

— Папа! — Анна порывисто обняла отца, прижала к себе и вдруг почувствовала, какой он маленький и легкий — как ребенок. И еще — что он плачет, уткнувшись небритой щекой в ее плечо.

— Папа!..

— Поздно, дочка… Поздно… Сгубили они мне жизнь… — Он оторвался от нее, кулаком утер мокрое лицо.

— Евреи или КГБ? Подумай, папа!

— Одно дерьмо!.. Вы, это… Вы хотите ехать — ехайте. Из этой сраной страны — ехайте, конечно. Ты видишь, что они с моей жизнью сделали? Ехайте, я вам все подпишу. А только выпустят вас? Твой-то ученый…

— Я одна хочу ехать, папа.

Он отстранился, посмотрел ей в глаза:

— Без еврея-мужа кто ж тебя пустит?

Но она оставила этот вопрос без ответа, сказала:

— Папа, мне нужна твоя помощь. Есть один человек в КГБ, полковник Барский. Мне нужно знать о нем все, абсолютно все, понимаешь? У тебя же остались друзья в этой конторе. Я имею в виду твоих шоферов в гараже КГБ. А шоферы всегда знают все о своих хозяевах…

Он покачал головой:

— Нет, Аня. С этой конторой в такие игры не играют.

Анна властно взяла отца за ворот ковбойки:

— Отец, посмотри на себя! Они изговняли всю твою жизнь и выбросили тебя в эту помойку. Они, а не тот сосед! А теперь они лезут в мою жизнь, чтобы сделать со мной то же самое! Ты хочешь, чтоб я стала стукачкой и гэбэшной шлюхой? Ты позволишь им сделать это?

— Эй! — крикнул сверху Лопахин. — Только без рук, принцесса! Даже Корнелия не поднимала руку на своего папу, короля Лира!

— Пошел в задницу! — негромко огрызнулась Анна.

— Тихо, Аня! — испугался отец. — Осторожно при нем-то. Он же сам гэбэшник!

Анна усмехнулась:

— Еще бы! Иначе вас бы тут давно закрыли! — И крикнула наверх, Лопахину: — Ваня, я отца забираю на пару дней, у нас семейное торжество!

8

Он не знал, что потянуло его на зимник. Три редакционных блокнота были полны записей, достаточных для целой серии статей о жизни на полюсе холода. Хотя Мирный ежемесячно поставлял в государственную казну двести килограммов алмазов (алмазов!), половина местных рабочих и инженеров жили в убогих бараках, где стены и потолки обрастали инеем даже при самом мощном сибирском отоплении и дополнительных электрообогревателях. А остальные пятьдесят процентов вообще ютились в «Шанхае» — районе землянок, стальных бочек и шалашей-самостроек. И это при том, что молодые архитекторы города еще пять лет назад получили гран-при на Монреальской международной выставке за проект «города под куполом» — жилого комплекса, в котором две тысячи рабочих могли жить в нормальных, человеческих условиях. Под реализацию этого проекта местное начальство выбивало в Москве огромные средства, материалы и технику, но потом все это куда-то исчезало, тонуло в болотах, ржавело в тайге и уходило налево — на строительство дач и особняков этого же начальства в Якутске, Вилюе, Ленске и в самом Мирном.

Собирая эти факты, Рубинчик не удивлялся — он видел то же самое на строительстве Братской электростанции, Сибирского газопровода и еще на десятках так называемых строек коммунизма. Пикантной примечательностью Мирного было лишь то, что здесь социализм демонстрировал себя в чистом виде: он выжимал из рабочих алмазы, а в обмен давал им бумажные рубли, на которые можно было купить только водку, кое-какую еду и — мечту всей жизни! — месячную путевку на Черное море.

Но серию статей на эту тему даже «Рабочая газета» печатать, конечно, не станет, дай Бог пробить через цензуру хотя бы десять процентов тех критических фактов, которыми полны его блокноты. И значит, вместо беготни по рабочим общежитиям и кабинетам местного начальства можно спокойно переночевать в теплой гостинице, а утром улететь домой, в Москву. И Рубинчик уже начал упаковывать свою дорожную сумку, но какое-то властное чувство, которое газетчики именуют журналистским чутьем, заставило его остановиться, глянуть на часы, почесать в затылке, а потом решительно натянуть меховые штаны и унты, надеть овчинный полушубок и шапку и спуститься по лестнице на первый этаж, к телефону, чтобы вызвать такси. Потому что еще пять дней назад, на подлете к Мирному, он обратил внимание на тонкую ниточку зимника, пересекающую тайгу с юга на север. Сверху, из иллюминатора самолета, несколько грузовиков, ползущих по зимнику, показались ему тогда настолько крохотными и одинокими, что он невольно представил себя за рулем одного из них — наедине с бескрайней ледяной пустыней, как герои Джека Лондона. О чем думают эти шоферы в дороге? Как живут? Где останавливаются? И что тянет их на Север? Только деньги? Или этот неясный зов, исходящий откуда-то из глубин тундры, который даже он, приезжий, ощущает тут каждой клеточкой своего тела?

Но как гурман оставляет самое вкусное блюдо на закуску, так и он отложил тогда поездку на зимник на последний день. Хотя слышал зов зимника постоянно, все пять суток своего пребывания в Мирном, и особенно остро — по ночам, когда не мог уснуть в сотрясаемой пьяным храпом гостинице «Полярник». Клетушки-номера этой маленькой двухэтажной деревянной гостиницы (без душа и с общим туалетом на первом этаже) были забиты командированными геологами, бурильщиками и «толкачами», в каждой комнатке стояли по три или четыре койки, а в коридорах спали и на дополнительных раскладушках, и вся эта сотня могучих таежных быков считала своим святым долгом принять перед сном бутылку водки или питьевого спирта, а затем немедленно провалиться в сон и храп.

Рубинчик не понимал этого. Он тоже мог выпить, а в хорошей компании мог и много выпить — ту же бутылку водки, к примеру, — но он никогда не понимал стремления этих людей напиться. Хотя видел это во всех своих поездках по стране. Странная, необъяснимая черта нации, на которой останавливалось его родство с ней. Потому что во всем ином он, как ему казалось, понимал этот открытый, веселый и доверчивый народ, любил его и вообще считал себя одним из них. Какой он еврей?! Вот и сейчас, сменив на зимнике уже шесть водительских кабин, он кайфовал от того, как легко, сразу, буквально за пару минут, он находит контакт с этими таежными шоферами и как открыто, доверчиво и просто они рассказывают ему свои житейские истории.

— Я с Урала, бля. После армии поступил в Свердловске в политехнический институт, астрономом мечтал стать и телескопы делать. С детства у меня такая страсть — телескопы, ага. Но влюбился в одну целку со старшего курса — по уши! Хочу ее и все, мочи нет! Ладно, женились мы. Я счастлив — такого второго счастливого во всей России не было, правда. Но как на студенческую стипендию вдвоем жить, однако? Когда один — сварил пачку пельменей за 38 копеек — юшка от них вместо супа, как первое, с хлебом можно кушать, а сами пельмени — на второе. Короче, на рубль в день я вполне мог прожить, даже на восемьдесят копеек! Но жену ведь не стану юшкой от пельменей кормить, так? Ладно, перешел на вечернее отделение, а днем стал на такси шоферить. Комнату сняли, я ей с трех получек шубу купил и вообще — на руках носил, ей-богу! А уж она меня за это любила — слов нет! И в постели, и вообще. Зимой я приходил с работы замерзший, как пес — у нас же после двенадцати ночи автобусы не ходят, коммунизм, бля, забота о людях! Так она меня всегда в дверях встречала с тазом горячей воды — ага, ноги мне согревала, ну гад буду — не вру! Но что ты думаешь? Однажды у меня карданный вал полетел в машине, и я вместо двенадцати ночи пришел домой в три дня. Открываю своим ключом дверь — думал ей сюрприз сделать. Захожу, а она в кровати с нашим соседом, ага! И так они этим делом увлеклись, что даже не слышали, как я вошел. Ну, я, конечно, погорячился — я их табуреткой порешил обоих, ага. Дубовая табуретка была, тяжелая. Ну, дали мне восемь лет за убийство на почве ревности. Отсидел вот тут недалеко, в Ленске. А вышел и уже домой не вернулся. Чего я там не видел? Телескопы, правда, жалко, шесть телескопов в Свердловске остались…

«О, если б не было этой проклятой цензуры, дозирующей правду! — думал Рубинчик, сидя в кабинах машин таежных водителей. — Какие сюжеты, какие жизненные драмы и трагедии встречаются на каждом шагу!»

— В нашей деревне никого не осталось, даже кошек, ага. Старики — кто повымер, кто на юг подался, а молодежь давно разбежалась. Еще когда Хрущев приказал кукурузу на заливных лугах сеять, чтоб Америку по кукурузе догнать. На заливных-то лугах — кукурузу, это ж додуматься надо! Ну и загубили всю нашу Вятскую губернию, которая раньше-то масло и сыры в Европу поставляла. А теперь — ни масла, ни кукурузы, ни коров, ни людей. Пусто! Я ездил прошлый год в отпуск на Черное море, завернул домой, хотел могилы родителей найти — какое там! Они и могилы перекопали под ту кукурузу, чтоб им пусто было!..

Луна, низкая и яркая, как натертая медная тарелка, бежала слева от кабины по пикам темных таежных сосен. Тараня фарами морозный туман и давя обутыми в цепи колесами узкую ледяную дорогу, тяжело груженный грузовик осторожно катил на север. На сотом километре от Мирного водитель свернул с темного зимника на освещенную гирляндой ламп площадку, где ворчали двигателями и дымились выхлопными трубами штук тридцать грузовиков и бензовозов. За ними, вплотную примыкая к урманной тайге, стояли два дома, сложенные из свежих бревен.

— Автопункт «Березовый», — объявил водитель Рубинчику. — Заправиться можно.

И, не выключив мотора — «чтоб движок не заморозить», — выпрыгнул из кабины на жгучий мороз, побежал в автопункт, громко скрипя по снегу войлочными валенками. Рубинчик поспешил за ним, удивляясь нарастающему в душе чувству безотчетной тревоги и радости. Он знал эту странную и терпкую смесь предчувствия, которое никогда его не обманывало. Так вот, оказывается, что звало его сюда! Но откуда взяться иконной диве в тундре, на зимнике, среди этих таежных волков, которые наверняка перетрахали тут все живое, что имеет хоть какое-нибудь отношение к женскому полу?

Обмахнув на пороге унты еловыми ветками и войдя вслед за шофером в двойные, утепленные войлоком двери автопункта, Рубинчик оказался в довольно большой и жарко натопленной комнате-столовой, где за двумя длинными некрашеными деревянными столами не то ужинали, не то завтракали водители ворчащих во дворе грузовиков и бензовозов — ватники и полушубки на полу и на спинках стульев, меховые шапки в ногах, а на столе перед каждым тарелки с борщом, гуляшом, блинами и неизменной брусникой. Сбоку, в углу — рукомойник с серым мокрым вафельным полотенцем (одним на всех), а в глубине комнаты — кухня и стойка раздачи. У стойки — короткая очередь только что прибывших водителей, а из кухни от широкой плиты волнами катит через эту стойку пар и запахи вареной оленины, жареного лука, блинов, супа, гречневой каши и еще Бог знает чего. В столовой эти запахи смешиваются с запахами солярки, тавота, табака, мужского пота, овчинных полушубков, еловых веток…

Но даже сквозь эту густую и влажную смесь пара и дыма Рубинчик сразу увидел ее — там, за стойкой раздачи, рядом с толстой поварихой. Худенькая, с длинной шеей, в белом застиранном фартуке, серые глаза, русые волосы убраны под косынку. Далеко не красавица, а, скорее, словно догадка о будущей красоте — как обрис на негативе. Очередной шофер говорит ей по-свойски:

— Значит, так, Танюша! За наше знакомство — два борща, три гуляша, пару блинов, два стакана сметаны и четыре чая! Если все съем — завтра наша свадьба. Годится?

— А без свадьбы у вас аппетит пропадет? — усмехнулась она.

Ответом ей был хохот шоферов, подначивающих друг друга:

— Не слушай его, Таня. У него три жены на этом зимнике!

— А из чего гуляш-то? Из оленины? А сколько у того оленя было на спидометре, когда его на гуляш-то отправили? Нет, Таня, забудь про гуляш! Дай мне, сестренка, борща — со дна погуще, а сверху пожирней! И журналиста не обидь, московский журналист — ему тоже со дна борща-то. Ты «Рабочую газету» читаешь?

Но она не ответила — вскинув глаза, увидела Рубинчика, встретила его взгляд и словно тоже опознала его каким-то внутренним зрением: улыбка пропала с лица, взгляд стал сразу испуганным, серьезным, пытливым.

— Мне, пожалуйста, только блины и чай, — попросил он.

— Сколько стаканов? — тихо спросила она.

— Один.

Еще пару минут назад, на таежной зимней дороге, он не знал, какой внутренний импульс привел его сюда, на окраину вселенной, в эту промерзшую до мезозойских глубин тундру. Но теперь, принимая у нее из рук алюминиевую тарелку с блинами, он ясно почувствовал, как наэлектризовалась каждая клетка его тела, как заострились в нем, ожили и напружинились все пять органов чувств, а шестое, интуиция, уже ликовало в душе: это Она, Она, Она! Чудо, которое он ищет уже семнадцать лет — вот оно, за прилавком!..

Тут, хлопнув дверью и впустив клубы морозного воздуха, в столовую вошли плотный коренастый якут в меховом полушубке с погонами майора КГБ и еще трое мужчин. Один из них был молоденький солдат в шоферском замасленном бушлате, а двое других — судя по их новеньким полушубкам — приезжие. И Рубинчику показалось, что он видел их раньше, но где?

При появлении майора КГБ, которого все тут, видимо, знали, таежные водители смолкли на миг, а потом разом заговорили друг с другом деланно ровными голосами, спешно заканчивая с едой. Между тем все четверо вошедших стали в очередь к стойке раздачи, а Рубинчик, получив свой чай и блины, повернулся и вдруг встретился глазами со взглядами этой четверки. И хотя они тут же отвели глаза, что-то задело Рубинчика в их взглядах, как заноза, — какая-то их необычная пристальность, враждебность… В недоумении он прошел мимо них, в глубину почти опустевшей столовой, сел рядом с доставившим его сюда шофером. Справа от него какой-то молодой круглолицый водитель уговаривал пожилого, остроносого, с оспинкой на лице:

— Дружок мой на бензовозе с моста свалился. Его какой-то подонок обогнал на мостике и бортом ударил — он в кювет и вылетел. Перевернулся и стал на колеса. Ничего, нормально стоит, только мерзнет очень. Вытащишь?

— Работа наша такая, — неясно сказал рябой. — А далеко стоит-то?

— Километров двадцать отсюда. Мостик через Улаху знаешь? Там такой поворот крутой и развилка. Направо — на Айхал дорога, налево — в Надежный…

— Ну, знаю я этот мост, знаю. Только как же он с моста гробанулся?

Через минуту Рубинчик понял, что мужик был водителем «технички» — мощного «КрАЗа», вооруженного лебедкой, цепями и тросами специально для того, чтобы вытаскивать машины, соскользнувшие с колеи в кювет, провалившиеся в болото или еще как-либо угодившие в аварию. Это интересно, профессионально отметил про себя Рубинчик, тут же представился рябому, напросился поехать с ним на выручку перевернувшегося бензовоза и вскоре, доев блины с чаем, уже катил в кабине «КрАЗа» на север и слушал очередной рассказ своего водителя об этих молодых охламонах, которые «делом-то и ездить еще не умеют, а уже по зимнику гоняют».

— Тут намедни один так гнал, что у него задний борт открылся, а он и не заметил, и весь груз на поворотах в кювет улетел. А груз-то — не чего-нибудь, а шампанское — триста двенадцать ящиков с шампанским, это больше трех тысяч бутылок в тайгу улетело! Половина побилась, конечно…

Слепо, в темноте кабины, записывая эту историю в блокнот, Рубинчик поймал себя на том, что слушает и пишет автоматически, почти не вникая в суть и смысл, а сам уже нянчит в душе эти серые, тревожные, спрашивающие и зовущие глаза таежной княжны с автопункта «Березовый».

— Вот глянь, как ездят, глянь! — показал ему вперед рябой водитель. — Уши надо надрать за такую езду!

Действительно, впереди желтые габаритные огни какой-то машины виляли на дороге из стороны в сторону.

— Он пьяный, что ли?

— Не пьяный, а с прицепом. Только мозгов нету! Ладно, мой будет, куда он с такой ездой денется!

И шофер, войдя в крутой поворот, свернул на выходе из него направо, а виляющий огнями грузовик исчез в левом таежном рукаве зимника. Еще через минуту «КрАЗ» медленно вполз на временный мост над замерзшей речушкой, и оба они — и водитель, и Рубинчик — увидели внизу, на льду реки, огонь небольшого, в ведре, костра. Неподалеку стоял бензовоз, утонувший в снегу выше колес.

— Приехали, — сказал рябой и посмотрел назад. — Интересно, чего это КГБ на ночь глядя в Надежный поперло? Ведь не доедут на «Ниве»-то!

— Какое КГБ? — не понял Рубинчик.

— А наш-то начальник КГБ, майор Хулзанов. Я думал, они тебя охраняют, а они в Надежный свернули.

— Меня охраняют? — засмеялся Рубинчик, но тут же вспомнил острые, как занозы, взгляды той четверки. — А зачем меня охранять?

— А кто вас знает, вы же птицы высокие, столичные. Они тебе в затылок еще в столовой зырились, — сказал водитель и, проминая тяжелым «КрАЗом» глубокий цельный снег, повел машину по спуску к реке, к спешившему им навстречу шоферу бензовоза.

Неприятный озноб прошел по спине Рубинчика — он вспомнил, где он видел мужчин, сопровождавших майора-якута. В гостинице «Полярник», в соседнем номере. И в ресторане «Северное сияние». И в клубе «Алмазник». Но что с этого? Может, потому они и зырились на него, что тоже узнали в нем соседа по гостинице? В конце концов, в Мирном только одна гостиница, один ресторан и один клуб…

Между тем рябой, зацепив бензовоз тросом, вытащил его на дорогу и собрался назад, на автопункт, но тут рядом с «КрАЗом» притормозил кативший с севера грузовик, и его водитель сообщил, что километров десять северней еще один бензовоз свалился с дороги в кювет и ждет помощи.

Однако через час они все-таки вернулись на автопункт, и Рубинчик еще с порога увидел, как радостно вспыхнули глаза и зарделись щеки его новой таежной дивы. А кто-то из водителей сказал рябому хозяину «КрАЗа»:

— Дядя Ваня, не раздевайся! Там, на рукаве в Надежный, гэбэшная «Нива» тебя заждалась.

— А что с ней?

— А они пошли на обгон какого-то фургона с прицепом, а он прицепом и бортанул их с дороги! Уже час в кювете загорают!

У Рубинчика отлегло от сердца — так вот, оказывается, за кем гнались гэбэшники.

— Ладно. Пусть позагорают еще чуток, а я чаю попью сначала, — сказал рябой и пожаловался Рубинчику: — Вот такая наша работа. Опять со мной поедешь или наработался сегодня?

— Нет. Я, пожалуй, назад поеду, в Мирный.

Хотя выяснилось, что вовсе не он интересовал КГБ, Рубинчику меньше всего хотелось снова встретиться с майором-якутом и его командой, с их странно-враждебными и холодными глазами. И вообще, ему стало как-то не по себе в этой промороженной тундре и грязной столовой, хрен знает где — в Якутии, за Полярным кругом! Тем более что и его дива, сняв свой, прямо скажем, далеко не белый передник, вдруг исчезла в задней комнате кухни.

Он сидел в дальнем углу столовой, пил чай, грея руки о горячий граненый стакан и глядя на дверь, за которой она исчезла. Но она все не появлялась. Он взял с соседнего столика свежую «Правду», забытую кем-то, и тут же увидел на первой странице короткое, но «гвоздевое» сообщение, обведенное чьей-то авторучкой:

НАКАЗАТЬ ПО ЗАСЛУГАМ!

Анатолий Щаранский, Юрий Орлов и их сообщники фабриковали злостные пасквили, в которых нагло и беззастенчиво клеветали на Советскую страну, на наш общественный строй. Антикоммунисты и противники разрядки, которых не так уж мало на Западе, с радостью подхватывали их злобные измышления, а теперь пытаются превратить этих вралей и клеветников в «борцов за права угнетенных советских людей». Щаранский этого и добивался. Дело в том, что он уже давно решил покинуть Родину и уехать на Запад. Логика предательства закономерно бросила «борца за права человека» в объятия спецслужб, превратила его в обыкновенного шпиона. Щаранский лично и через своих сообщников собирал секретные данные о дислокации предприятий оборонного значения. Весь советский народ требует сурово наказать предателей и шпионов…

Толстая повариха возникла за стойкой раздачи и сказала громко:

— Кому блины? Последняя дюжина осталась, и — все, закрываемся до семи утра!

Рубинчик посмотрел на часы, было без пяти пять. В столовой заканчивали завтракать трое водителей, а рябой уже ушел к своему «КрАЗу». Даже если эта красотка появится сейчас в столовой, у него уже нет ни охоты, ни вдохновения играть в эти романтические любовные игры. От этого правдинского требования наказать Щаранского и Орлова «по заслугам» веет мерзостью и неумелым враньем: шпионы не пишут пасквили на страну, в которой они шпионят! Эти зажравшиеся правдисты даже соврать толком не умеют! «Предприятия оборонного значения», о которых Щаранский сообщил Западу, это тюрьмы, где заключенные шьют солдатские шинели и рукавицы. Интересно, кто мог оставить тут эту газету да еще подчеркнуть в ней такое сообщение? Шоферы или… Нет, нужно смываться, нужно смываться отсюда, пока рябой не привез сюда этих сраных гэбэшников с их опасно пронзительными взглядами. Рубинчик встал и спросил у поднявшихся шоферов:

— Вы на север или на юг?

— На север. А тебе куда?

— Да мне на юг, в Мирный.

— Так выйди на зимник, тебя любой подхватит.

— Тоже правильно.

Рубинчик надел свой тяжелый полушубок и завязал тесемки меховой шапки, еще надеясь, что все-таки появится эта Таня — он никогда не уезжал из командировок, не найдя новую диву, и ему было странно ретироваться сейчас, когда эта Таня была так близко, рядом. Но тут толстая повариха вышла из-за стойки с метлой и шваброй, чтобы начать уборку, и ему не оставалось ничего иного, как пойти за шоферами на выход. Толкнув наружную дверь, он оказался на улице, на обжигающем легкие морозе, и сразу почувствовал себя усталым, разочарованным, невыспавшимся. К чертовой матери эту тайгу, эти якутские алмазы и вообще всю эту заполярную экзотику! Хватит с него! Сейчас он с первым попутным грузовиком доедет до Мирного, возьмет в гостинице свою сумку и — в аэропорт, в Москву, в цивилизацию! К душу, к легкой одежде, к нормальной еде, к жене и детям…

— Вы уже уезжаете? — спросил в темноте тихий и низкий голос.

Он оглянулся. На утоптанном снегу зимника, в лунной тени от заснеженной лиственницы стояла невысокая плотная фигуpa в шапке-ушанке, темном меховом полушубке, ватных штанах и валенках. В этой фигуре было невозможно узнать тоненькую юную раздатчицу, и даже голос ее стал на морозе ниже тоном, но Рубинчик уже понял, что это она. Она!

— Да, — сказал он. — А вы тоже в Мирный?

— Нет, я гуляю. Я всегда после смены выхожу подышать тайгой. Вы любите тайгу?

— Да как вам сказать… — замялся он, чувствуя, как от мороза уже деревенеют щеки.

— А я люблю! Осенью тут рябчики гуляют, как на бульваре. А бурундуки музыку любят. Нет, правда! Я ухожу в тайгу с магнитофоном, включаю, и они идут за мной, открыто идут и слушают. Честное слово! А иногда я им свои песни пою.

— А вы пишете песни?

— Да. Хотите я вам спою?

— Здесь? — Он проводил взглядом пустой грузовик, промчавшийся мимо них на юг по зимнику.

— Нет, на таком морозе не споешь! — усмехнулась она. — Но я давно хочу показать их кому-то, кто понимает в стихах. У вас есть время? Как вас зовут?

— Иосиф.

— Красиво. Как Сталина. — Она свернула с зимника в тайгу и в полной темноте, под ветками разлапистых сосен, скрывших луну, стала углубляться в лесную чащу по только ей заметной тропе.

— Действительно, как Сталина, — идя за ней, удивился Рубинчик, ему это никогда не приходило в голову. — Но, вообще, это библейское имя. А куда мы идем?

— Тут близко, не бойтесь, — улыбнулся впереди ее голос. — Тут старая охотничья заимка есть. Там уже сто лет никто не живет, это мое открытие. И я там свою гитару держу и стихи. Я как чувствовала, что вы сегодня приедете, — с вечера там протопила. — Вдруг она повернулась к нему на узкой тропе, зорко глянула в его глаза: — А вы давно в Мирном?

— Пять дней. А что?

— Странно… Я пять дней там печь топлю… Между прочим, у вас сейчас щеки отмерзнут! Снегом потрите! А вообще, мы почти пришли.

Действительно, в нескольких шагах от них, под кроной гигантской таежной сосны темнело какое-то крохотное низкое сооружение — не то бревенчатый шалаш, не то по крышу утонувшая в снегу избушка. Вниз к ее входу вела выкопанная в снегу тропа, которая упиралась прямо в дверь, запертую деревянным засовом.

Нагнувшись, Таня осмотрела следы возле двери и усмехнулась:

— Соболя приходили и мишка. Я тут соболей морковкой подкармливаю, а медведю обидно, конечно.

Она сдвинула засов на двери и толкнула ее внутрь.

— Заходите! Сейчас я лампу зажгу. И снегу возьмите, щеки натереть, а то отморозите!

Он усмехнулся:

— «В стране их холод до того силен, что каждый из них выкапывает себе яму, на которую они приделывают деревянную крышу и на крышу накладывают землю. В такие жилища они поселяются всей семьей и, взяв дров и камней, разжигают огонь и раскаляют камни на огне докрасна…»

— Что вы сказали? — удивилась она.

— Это не я, это один арабский путешественник написал о русах в десятом веке, — ответил Рубинчик и пояснил: — Я по образованию историк.

Через несколько минут керосиновая лампа и сухие дрова, вспыхнувшие в кирпичной печи, осветили крохотную, с низким потолком комнатку с деревянными полками, связками лука и портретом Пушкина на бревенчатых стенах, с вытертой оленьей шкурой на полу, со сложенными в углу дровами, с чугунным котелком воды на той же печи, и саму Таню, сидящую на низкой дубовой лавке-полатях. Перебирая струны гитары, она негромко пела Рубинчику, сидящему в своем меховом полушубке на полу, на оленьей шкуре:

— Спасибо, Господи, за то, что я живу

В тайге, в глуши, в тиши лесной, оленьей!

Какое это редкое везенье!

Спасибо, Господи, за то, что я живу,

Храню себя в смиреньи и терпеньи

До рокового дня и вдохновенья

Храню себя.

В глуши.

В тиши

Храню.

Не уроню,

Клянусь, не уроню —

До рокового в полночь вдохновенья…

Рубинчик слушал эту полупесню-полуречитатив и понимал, что это, конечно, не Бог весть какая поэзия, а подражание модным поэтам и бардам. Но доверительность, с которой пела ему Таня эти простые слова девичьей молитвы, наполнила его душу нежностью к ней. Словно какая-то нить протянулась от его души к ее душе и телу. И когда прозвучал и растаял последний аккорд, Рубинчик встал, шагнул к Тане, нагнулся к ее серым глазам и поцеловал ее в губы.

Она не отстранилась, а ее мягкие губы ответили ему чутким встречным движением.

Он закрыл глаза, слыша победный, как зов боевой трубы, всплеск бешеного вожделения в своих членах. Господи, спасибо Тебе! Спасибо Тебе за это таежное чудо, за это пульсирующее страстью белое тело, простертое в сполохах камина на оленьей шкуре, за скифские курганы ее груди и аркой изогнутую спину, за жадную беглость ее языка, хриплое дыхание экстаза и узкое соловьиное горло ее волшебной западни…

— Не спеши, дорогая, не спеши…

«Эти камни, раскаленные на огне, русы обливают водой, от чего распространяется пар, нагревающий жилье до того, что снимают даже одежды. В таком жилье остаются они до весны…»

Зачем это вспомнилось ему? Почему? Да еще в такой момент…

Именно в этот момент гэбэшная «Нива» майора Хулзанова вкатила вслед за «КрАЗом»-«техничкой» в опустевший от грузовиков двор автопункта «Березовый», и трое хмурых мужчин — капитаны Фаскин и Зарцев и майор Хулзанов — вошли в столовую, спросили у подметавшей пол поварихи:

— А где журналист?

— Какой журналист-то? — переспросила повариха.

— Московский журналист был тут час назад. Носатый…

— Ах, энтот! Яврей, что ли? Так давно уж уехал!

— Куда?

— В Мирный, я слыхала.

Офицеры огляделись, Фаскин подозрительно спросил:

— А эта девушка где, напарница ваша?

— Татьяна? Спит давно, поди. В соседнем доме, в общежитии. Позвать?

Офицеры, не ответив, вышли из столовой, прошли по скрипучему снегу в соседний рубленый дом, но ни в одной из его четырех комнат, занятых спящими работниками автопункта, они, конечно, Татьяны не нашли. Кровать ее была аккуратно застелена, на тумбочке лежали несколько книг и стояла фотография Тани в летнем платье, а на соседней койке спала ее сменщица.

— Таня? — переспросила она сонно. — Так она с ночной смены не приходила еще… А сколько времени?

Офицеры забрали Танину фотографию, еще раз обошли оба дома и вышли во двор. Рядом с ними в намечающемся зыбком тундровом рассвете гудели спешащие по зимнику грузовики, фургоны и бензовозы.

— Увез девку! Вот сука жидовская! — выругался капитан Фаскин и приказал молодому солдату-водителю: — Кончай курить! В Мирный! Быстрей!

Но в Мирном Рубинчик появился лишь в конце дня, перед самым последним рейсом на Красноярск. Он выглядел смертельно усталым. При взлете он оглянулся на убегавшие за иллюминатором огни Мирного и встретился взглядом с глазами капитанов Фаскина и Зарцева, которые сидели в трех рядах позади него. О, они знали этот якобы равнодушный взгляд преследуемой жертвы! Впрочем, он держится молодцом. Или он так затрахался этой ночью, что у него нет сил даже на испуг?

Отвернувшись от них, Рубинчик прильнул к иллюминатору. Внизу, в темноте ранней полярной ночи, светил огнями город добытчиков алмазов, а на западе от него в черном море тайги виднелся редкий пунктир желтых точек — фары кативших по зимнику грузовиков.

«ЯК-28» взял курс на запад, и минут через десять под ним можно было угадать зыбкие, как свет маяка в ночи, огоньки автопункта «Березовый».

Когда эти огоньки проплыли под крыло самолета, Рубинчик откинулся к жесткой спинке алюминиевого кресла и тут же уснул спокойным, усталым и удовлетворенным сном человека, выполнившего свой профессиональный и мужской долг.

Через три кресла от него сидели капитаны Фаскин и Зарцев. Им не спалось, им хотелось вышвырнуть этого жида из самолета прямо сейчас, над тайгой. Но они этого не сделали, конечно. Они знали, что рано или поздно они сквитаются с ним за все. В конце концов, кроме пассивной слежки за врагом, у КГБ есть и другие приемы.

9

Конечно, он не спал. Как можно спать, когда гэбэшники буравят твой затылок такими глазами, словно собираются избить, как избил его восемь лет назад в Калуге какой-то штангист, невесту которого Рубинчик вел в свой гостиничный номер за день до их свадьбы. С тех пор Рубинчик перестал водить к себе девушек, а предоставил им возможность приходить к нему самим, и, надо сказать, в этом было даже еще больше риска, вызова или то, что англичане называют challenge. Но гэбэшники не могли видеть его с Таней, он ушел с ней в тайгу до их появления на автопункте. И все же он ясно чувствовал на своем затылке скрещение их ненавидящих глаз. Словно они постоянно держали его на мушках своих пистолетов.

Прикинувшись спящим, Рубинчик лихорадочно рассуждал: в чем дело? что им нужно? Ну, не поймали они того идиота с прицепом — он тут при чем? Не могут же они считать его сообщником какого-то бандита! Нет, он просто паникер и трус! Да, еврейский трус, вот он кто! Конечно, сегодня ночью он сделал женщиной (и какой женщиной!) очередную русскую диву. Но что с этого? Слава Богу, постель — это не по их профилю, они охотятся за диссидентами, диверсантами и американскими шпионами. К тому же утром, когда он уходил от Тани, вокруг ее таежной заимки не было ни души, только мелкие строчки беличьих лапок по свежему снегу. Он вышел из тайги на пустой зимник, голоснул первому же грузовику, катившему порожняком на юг, и уже через пять часов (и после двух пересадок) был в Мирном. Правда, первыми, кого он встретил в гостинице «Полярник», были именно эти двое с их враждебно-сизыми глазами. Однако и это ни о чем не говорит. Они не поймали бандита или тайного перевозчика ворованных алмазов и хотят сорвать свое зло на первом попавшемся еврее. Это типично для России, даже Горький писал об этом замечательном свойстве русского характера…

Однако никакие разумные доводы и соображения не успокаивали. К тому же в самолете пахло чесночной колбасой и самогоном, немытыми ногами, потом, овчинными кожухами и карболкой из туалета. Кто-то, разувшись, сушил портянки, навернув их на голенища сырых валенок. Кто-то курил отвратительно-вонючие сигареты «Дымок». Еще дальше впереди кто-то с пьяной громогласностью рассказывал антисемитские анекдоты: «Абрам приходит с работы, а Сарра в постели с соседом…»

И то ли от этой грязи, то ли от ощущения странной опасности, исходящей от этих гэбэшников за его спиной, Рубинчик вдруг почувствовал себя вовсе не первооткрывателем экзотических земель, а сиротой-инопланетянином, забытым на какой-то варварской планете. И совсем иначе, чем раньше, вдруг увидел страну, по которой все эти годы летал и ездил в свои романтические командировки. Это вафельное полотенце у рукомойника на автопункте «Березовый» — черное от грязи и одно-единственное на всех шоферов зимника, потому что остальную сотню — недельную норму полотенец на автопункт — начальник этого автопункта просто украл. Эти серые, рваные простыни в гостинице «Полярник», которые меняют только раз в десять дней, да и то на такие же серые и рваные — потому что новые простыни директор гостиницы просто пропил. Этот мирнинский «Шанхай», где сотни рабочих семей — с детьми! — живут в металлических бочках и фанерных лачугах, оледенелых и снаружи, и внутри, — потому что дирекция и партком треста «Алмаздобыча» растащили на свои дачи все стройматериалы, завезенные сюда для «города под куполом». И так — везде, всюду, от Заполярья до Памира, от Хабаровска до Москвы. Потная, немытая, люмпенская страна с имперскими амбициями и антисемитскими анекдотами, строящая космические ракеты, но разворовывающая все, что только можно украсть на своих «великих стройках коммунизма». Погрязшая во взяточничестве, воровстве, коррупции и стервозности, как алкаш в придорожной канаве. С варварской агрессивностью вождей, готовых «по просьбе трудящихся» расстрелять за правдивое слово об их режиме, и с рабской покорностью спивающегося народа — вот что открылось вдруг внутреннему взору Рубинчика. И он ужаснулся: если сейчас, здесь, прямо в самолете эти гэбэшники арестуют его по своей прихоти или вместо того непойманного бандита — ничто не спасет его, и никто, даже главный редактор газеты, не рискнет и спросить у властей, куда он пропал. Он просто исчезнет в каком-нибудь сибирском лагере, растворится в пермских болотах…

Рубинчик открыл глаза и глянул в иллюминатор. Как всегда, Сибирь от горизонта до горизонта была укрыта сплошной облачностью. Только изредка в редких разрывах тяжелых облаков можно было разглядеть заснеженную тайгу, гигантские каменистые разломы каких-то доисторических оврагов, синие извилистые ленты замерзших рек и желто-серые панцири льда на болотах. Бесконечно мертвое и замороженное пространство. Как писал в X веке один араб-путешественник:

«остров, на котором живут русы, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр».

Черт возьми, так что же тянет сюда, в эти гиблые замороженные просторы, и татар, и монголов, и шведов, и немцев, и евреев, и французов? Какая мистическая сила? Гитлер, Наполеон, Карл XII, Чингисхан, а еще раньше, до них — хазарские цари…

— Товарищ пассажир, вы будете завтракать?

Рубинчик отвлекся от иллюминатора. Юная, не старше семнадцати стюардесса с васильковыми глазками на круглом прыщавом личике девственницы, в короткой форменной юбочке, серых шерстяных чулках и фетровых полуботинках стояла над ним с целлофановым пакетом в руках. Рубинчик скосил глаза и увидел, как два гэбэшника разом, будто ревнивые родители, повернулись к ним. Он посмотрел на стюардессу и покачал головой:

— Нет, спасибо.

— Напрасно отказываетесь! — вдруг бойко сказала она, заглядывая ему в глаза. — Тут финский сервелат и болгарские яблоки! Очень вкусно. Вы, между прочим, со мной в третий раз летите. Я читаю ваши статьи в газете. Возьмите завтрак, не пожалеете! Меня Катей зовут.

Она вставила перед Рубинчиком ножки столика в пазы подлокотников и положила на этот столик пакет с завтраком, наклонясь к Рубинчику так близко, что ее льняные волосы коснулись его лица.

— Вам чай или кофе?

Рубинчик, скосив глаза, видел, как побелели не то от злости, не то от ревности лица его соседей-гэбэшников.

— Чай, — сказал он.

— Правильно, — одобрила Катя. — Кофе возбуждает. А вам лучше поесть и поспать. До Москвы еще шесть часов. — И повернулась к гэбэшникам: — А вы будете завтракать?

— Будем, — буркнули они.

— Ждите, — сказала она им совершенно другим, служебно-отсекающим тоном и ушла по проходу в глубину салона.

Рубинчик, невольно улыбнувшись, вновь отвернулся к иллюминатору. Все его страхи вдруг улетучились и разом забылись, как невралгический спазм. Конечно, это варварская, потная и немытая страна. Но тут его знают, читают и даже узнают в лицо! А в глухих и дальних углах этой страны (и даже здесь, в самолете!) еще можно найти тихие генетические отблески той былой русско-нордической красоты, которая открыла ему свою древнюю тайну только однажды, давным-давно, семнадцать лет назад, на ночном волжском берегу, но которая с тех пор так волнует его, что он каждый месяц срывается из Москвы, бросает жену и детей и мчится в Сибирь, на Урал, на Алтай. Так не за этим ли приходили сюда, сами того не зная, и немцы, и французы, и поляки, и шведы, а задолго до них, еще в шестом веке, — евреи?

«И бежали из Персии наши предки… И приняли их к себе люди казарские, потому что люди казарские, жившие на Итиле по соседству с аланами, гузами, булгарами и русами, жили в те дни без закона. И породнились наши предки с жителями этой страны и научились делам их. И они всегда выходили с ними на войну и стали одним с ними народом. И не было царя в стране казар, а того, кто одерживал победу на войне, они ставили над собою военачальником. И продолжалось это до того дня, когда евреи вышли с ними по обыкновению на войну и один еврей выказал в тот день необычайную силу мечом и обратил в бегство врагов, напавших на казар. И поставили его люди казарские надсобою военачальником. А главного князя казарского они переименовали в Сабриила и воцарили царем над собой. И заключил царь союз с нашим соседом, царем алан, и был ужас Божий на народах, которые кругом нас, так что они не приходили войной на казарское царство…

Но во дни злодея Романа, царя македонского, было гонение на иудеев в Константинополе. И когда стало известно это царю казарскому, то ниспроверг он в царстве своем множество необрезанных. А Роман-злодей послал большие дары Игорю Старому, царю Руски, и подстрекнул его воевать с царем Казарским. И пошел Игорь ночью к казарскому городу Самкерцу и взял его воровским способом, потому что не было там начальника, раб-Хашмоная. И стало это известно досточтимому Песаху, хакан-беку и главному полководцу царя хазарского, и пошел он в гневе на Романа, и взял Самкерц и еще три города, не считая большого множества пригородов. И оттуда он пошел на город Херсонес и воевал против него, и спас от руки русов, и поразил всех оставшихся из них там, и умертвил их мечом. И оттуда он пошел войной на столицу Игоря…»

«Вот! — вдруг подумал Рубинчик под рев двигателей «ТУ-134» — Вот где случился главный трагический поворот русско-еврейской истории! На кой черт пошел Песах войной на Киев? Ну, отбил Самкерц и Херсонес и еще три города, не считая большого множества пригородов. Ну, взял с Игоря дань и умертвил мечом всех его воинов. Так зачем было идти войной на русскую столицу?»

— Что же вы не кушаете? — прозвучал над ним обиженный голос стюардессы Кати. — А я вам чай принесла!

Он посмотрел ей в глаза. И вновь — как совсем недавно на зимнике — просторная, доверчивая глубина васильковых половецких глаз открылась перед ним. Казалось, сделай он только жест или крохотный знак, и эта Катя тоже шагнет к нему и прямо на глазах этих вновь вызрившихся гэбэшников ткнется щекой в его плечо и станет его новой покорной рабыней и любовницей. Прямо тут, в самолете.

— Спасибо, Катя, — сказал он и взял с ее подноса стакан горячего чая в алюминиевом подстаканнике.

10

С масляной краски кровь смывается легче всего. Поэтому полы и нижняя часть стен в кабинетах тюремного начальства всегда выкрашены густой, под цвет крови, охровой краской. А выше — уже по вкусу хозяев. У одних это безликая серая побелка, у других — веселая голубая известка, а у третьих — желтая тоскливая масляная краска. Но у всех под потолком лампочки без абажуров и засижены мухами, на стенах портреты Брежнева в голубом маршальском мундире, а на окнах чугунные решетки. За решетками — тюремный двор с плацем для утренних и вечерних построений зэков и стендами-лозунгами: «На свободу — с чистой совестью!».

— Гражданин начальник, да вы чо?! Какой я яврей? Я русский! — Очередной зэк, вызванный в кабинет начальника Бутырской тюрьмы, вертел в руках свой новенький паспорт.

— Четыре судимости, все — за ограбление. От работы отлыничаешь, филонишь. Какой же ты русский? — веселился начальник. — Короче, так: вот у меня постановление о продлении твоего срока на шесть лет за участие в групповом изнасиловании заключенного…

— Да не насиловал я его, начальник! Меня и в камере не было!

— Не перебивай, насиловал! Выбор твой: или по этому постановлению уходишь в Сибирь на шесть лет гнуса кормить, или берешь паспорт, визу в Израиль и билет до Вены. И чтобы завтра твоего духу не было в нашей стране. Все понял?

— Да какой Израиль?! Начальник! Кто меня туда пустит? У меня даже член не обрезан!

— Там обрежут! А в Америку, я слыхал, и с необрезанным пускают. Главное, запомни: если ты там хоть раз вякнешь, что срок тянул, все — ни в Америку, ни в Израиль, никуда не пустят, это факт. А будешь молчать — весь мир твой, хоть в Австралию езжай форточки ломать! Ну, а если хочешь обрезание, можем сделать — я прикажу фельдшеру…

— Нет! Нет, начальник! Спасибо, я так…

Но Барского отнюдь не забавляла эта работа. Он чувствовал даже некую ущемленность от того, как быстро эти люди соглашались покинуть Россию. Конечно, это рецидивисты, алкаши, наркоманы и вообще отбросы общества. И все же — разве они не русские?

Несмотря на свою любовь щегольнуть еврейским словцом, Барский был чистокровным русским и, больше того, — дворянином. Его мать, певица, исполнительница русских народных песен, умершая всего два года назад, была из вятских крестьянок, а родословная его покойного отца прослеживалась аж до новгородских купцов, разбогатевших при Петре Великом. Правда, в тридцатые годы, когда отец был удостоен Сталинской премии, это дворянство приходилось скрывать. Но затем страна начала возрождать российские державные традиции, и быть дворянином по происхождению стало в номенклатурных кругах признаком особой благонадежности, исторической верности России. А Барские всегда служили России, это было их родовым знаком, девизом, клятвой. При этом Барский, конечно, не был идеалистом, к семидесятым годам их уже не осталось в СССР, и он хорошо видел, насколько коррумпирован и бездарен брежневский режим. Но ведь это поправимо, нужно только сменить брежневскую клику! Как только Андропов придет в Кремль, они выдернут Россию из кризиса. Потому что главное уже ecть! Пусть Ленин болел сифилисом мозга, пусть Сталин был маньяк, а Хрущев пьяница, они, как ни крути, собрали империю, о которой русские мечтали веками. Россия стала сверхдержавой, и если ради ее стабильности нужно посадить пару тысяч еврейских смутьянов и выбросить из страны тысяч сто алкашей и преступников — что ж, он, Барский, выполнит эту миссию.

Правда, одно дело принимать такие решения в роскоши кремлевских кабинетов, и совсем другое — исполнять их в убогих тюремных клетухах «Матросской тишины», «Бутырки» и других тюрем Москвы и Подмосковья…

— Товарищ полковник, вас к телефону!

— Кто?

— Из Комитета, дежурный.

Барский взял трубку:

— Полковник Барский. Алло?

— Полковник, вы слушаете «Голос Америки»? — спросил дежурный по КГБ.

— Что? — изумился Барский. — Почему я должен…

— Сейчас. Включаю запись.

Видимо, дежурный на Лубянке просто положил трубку на магнитофон, потому что знакомый голос диктора «Голоса Америки», плывущий поверх гула советских глушилок, сказал прямо в ухо Барскому:

«Москва. Вчера здесь начался процесс профессора Юрия Орлова в связи с его публичными заявлениями о нарушении прав человека в СССР, а только что возле здания Центрального Отдела виз и разрешений началась демонстрация еврейских отказниц. В демонстрации принимают участие известная активистка Инесса Бродник и еще около ста пятидесяти женщин. Они требуют встречи с начальником ОВИРа генералом Булычевым и…»

— Черт! — выругался в сердцах Барский, швырнул трубку и стремительно вышел из кабинета.

— Вы куда? Товарищ полковник! — выскочил за ним начальник Бутырской тюрьмы.

Но Барский не ответил. Миновав коридор и небрежно отмахнувшись от трех дежурных на посту, он быстро прошел сквозь тюремную проходную и нырнул в служебную черную «Волгу», стоявшую у тротуара.

— К ОВИРу! Гони! — приказал он шоферу, и машина рванула с места.

Опять эти жиды надули его! И даже не жиды, а жидовки! И — персонально — Инесса Бродник, которая просто рвется в еврейские Жанны д'Арк!

Барский вырвал из клемм трубку радиотелефона, сказал:

— Я — «двадцать четыре-семнадцать». Начальника ОВИРа! Нет, наизусть я его номера не знаю, найдите в справочнике: генерал Булычев.

Конечно, из сообщений своих осведомителей и от службы прослушивания телефонных разговоров иностранных корреспондентов Барский еще вчера знал, что десяток оголтелых еврейских отказниц во главе с Инессой Бродник собираются добиваться приема у генерала Булычева, чтобы устроить в его кабинете сидячую забастовку. На этот спектакль они и позвали западных журналистов. Но Барский решил сорвать их планы и приказал Булычеву проявить вежливость. Иными словами, вместо обычного отказа дежурная в бюро приема посетителей ОВИРа должна была принять у «рефьюзниц» прошение об аудиенции и сказать, что о дате их встречи с Булычевым их уведомят по почте в десятидневный срок. Нормально, как в цивилизованных странах. Таким образом, Бродник оставалась с носом, западные журналисты — тоже, а дней через двадцать, уже после суда над Орловым, Булычев мог бы и принять этих евреек — по одной, конечно…

— Соединяю, — сказала наконец телефонистка, когда машина Барского мчалась по трамвайным путям мимо метро «Новослободская». Затем он услышал еще один женский голос: — Приемная ОВИРа. Слушаю вас.

Барский мысленно выматерился. Эти дуры на телефонном коммутаторе не нашли номера прямого телефона Булычева, а соединили его с приемной! Но ответил он сдержанно:

— Это полковник Барский из госбезопасности. Булычева мне, срочно.

— Минутку… — ответил флегматичный голос, и он услышал стук телефонной трубки о крышку стола.

Так, у Булычева, видимо, нет селектора, и теперь его секретарша пойдет докладывать, кто звонит, Радиотелефон, конечно, гениальная штука, но любая техника пасует в руках ленивых дебилов и дебилок! Похоже, он быстрей доедет до ОВИРа, чем дозвонится, — они уже миновали Театр Советской Армии, то есть проехали полдороги!

Барский раздраженно оттянул тугой галстук и только теперь вспомнил, почему на нем эта белая накрахмаленная рубашка и отутюженный французский костюм: сегодня в 15.00 у него встреча с Анной Сигал. С Анной! Он сунул руку в карман, вытащил сигареты «Данхилл» и «Столичные», но закурил «Столичные», а «Данхилл» спрятал, покосившись на шофера. Жадно затянулся и подумал: ничего, у него еще есть в запасе карты, которыми он сыграет против этих щаранских, бродник, раппопортов и прочих штейнов. О, это будет его игра, самая крупная игра в его жизни — крупней, чем операция «Миллион на таможне» или арест группы Кузнецова в самолете…

— Слушаю. Булычев, — прозвучало наконец, в трубке.

— Это Барский. Что там у вас происходит?

Впрочем, в этот момент его «Волга» уже выскочила на Олимпийский проспект и он сам увидел, что происходит перед трехэтажным желтым особняком Всесоюзного ОВИРа. Вся мостовая была запружена толпой женщин, которые держали в руках самодельные плакаты: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!», «ВЫ ПОДПИСАЛИ ХЕЛЬСИНКСКИЕ СОГЛАШЕНИЯ — СОБЛЮДАЙТЕ ИХ!», «ОСТАНОВИТЕ АНТИСЕМИТСКУЮ КАМПАНИЮ В ПРЕССЕ!», «АНТИСЕМИТОВ — ПОД СУД!» и т. п. Некоторые женщины были с детьми, а вокруг этой толпы, как мухи над медом или как стервятники над свежатиной, жужжали своими кино- и фотокамерами иностранные журналисты. Конечно, тут же, но в стороне, на тротуарах, топтались мужья демонстранток, а рядом, вдоль тротуарного бордюра, нерешительно переминалась с ноги на ногу шеренга милиционеров.

— Я принял у них петицию, но они не уходят, — услышал Барский в трубке беспомощный голос генерала Булычева. Но не успел ответить — сзади, за его машиной, вдруг взвыли сирены, Барский оглянулся и увидел несколько «черных воронов» и крытых брезентом грузовиков милиции, которые тоже мчались к ОВИРу. И такие же грузовики и «черные вороны» показались по другую сторону толпы демонстранток, на Цветном бульваре. При их появлении женщины взволновались, их мужья закричали, а иностранные журналисты живо развернули свои камеры навстречу милицейским машинам, ожидая самого «главного блюда» — арестов, мордобоя, сенсации…

— Стой! Разворачивай! — приказал Барский шоферу и, под визг тормозов, даже помог ему довернуть руль «Волги», ставя ее поперек мостовой между толпой демонстранток и милицейскими грузовиками. Затем выскочил из машины навстречу переднему грузовику, властно подняв руку со своим служебным удостоверением и крича: «Отставить! Отставить!»

— В чем дело? Вы кто такой? — высунулся из кабины грузовика кирпичнорожий милицейский полковник.

— КГБ, Пятое управление! — Барский запрыгнул на подножку кабины, сунул полковнику свое удостоверение и сказал негромко, но властно: — Немедленно убирайтесь отсюда! Все! Дайте мне вашу рацию! Кто на связи? — и буквально вырвал микрофон полевой рации из рук полковника.

— Петровка, дежурная часть… — ответил полковник.

— Дежурный! — сказал Барский в трубку. — Говорит Барский из Пятого управления ГБ. Немедленно отзовите к чертям ваши «черные вороны»! А милицию поставить оцеплением! Но никаких арестов! Остановить все силовые действия! Вы поняли? Прием!

— Но у меня приказ Шумилина, замминистра! Прием! — послышалось из рации.

— С Шумилиным я потом поговорю! А сейчас выполняйте мой приказ! — И Барский швырнул микрофон полковнику. — Имейте в виду полковник, если через минуту ваши е… ные «черные вороны» еще будут здесь, я сниму с вас погоны! Лично, сам! Вы поняли меня?

Не ожидая ответа, он спрыгнул с подножки и вернулся к своей машине. Опять милиция спешит показать Кремлю свою оперативность, это просто счастье, что он успел остановить этих дебилов! Только идиоты могли послать сюда тучу солдат с приказом арестовать сотню евреек. Можно представить, что бы здесь началось на радость этой банды западных журналистов!

Он сел в машину и приказал шоферу:

— Поехали.

— Куда? — спросил водитель.

— Вперед! В ОВИР. Куда же еще?

— Так ведь бабы же… — заколебался шофер, кивнув на толпу женщин, преграждавших им дорогу.

— Ничего, пропустят! Гуди!

Он оказался прав — видя, что по его приказу «черные вороны» дали задний ход, женщины расступились перед его «Волгой», и машина подвезла его прямо к подъезду ОВИРа. Здесь, перед закрытой дверью, торчали-дежурили два постовых милиционера. Барский, отвернувшись от камер западных журналистов, стремительно вышел из машины, в два шага миновал постовых и пешком взбежал на третий этаж.

— Может, я их приму? — вместо приветствия сказал Булычев вошедшему в кабинет Барскому. Булычев стоял у окна, у кисейной шторы, и сверху смотрел на толпу возбужденных отказниц.

— И что ты им скажешь? — возразил Барский, тоже подойдя к окну. — Они тут усядутся и устроят сидячую забастовку на пару недель. Ты их за волосы будешь отсюда вытаскивать?

— А если принять человек пять-шесть? А остальных обнадежить?

— Ни за что! — решительно отрезал Барский. — Если им уступить, у тебя тут каждый день будет по тысяче человек! Со всей страны.

— Что же делать?

Барский, не ответив, смотрел через окно на толпу евреек. Большинство из них он никогда не встречал, но тем не менее почти всех знал по фотографиям в их личных делах. Как ни странно, но за семь лет существования его отдела, ему не удалось завербовать в стукачки ни одной еврейки. Мужчин — пожалуйста, этих «информаторов» у него только в Москве было больше дюжины. Но женщин… А вот и Инесса Бродник — маленькая, седая еврейка, несмотря на жару, в кирзовых ботинках и в сером стеганом ватнике с вызывающей шестиконечной желтой нашивкой на груди. Приготовилась, значит, к аресту и дает интервью какому-то западному телевизионщику, читает ему сегодняшнюю «Правду»:

— «Нет такого политического преступления за последние сотни лет, к которому сионисты не приложили бы руку. В годы войны они бок о бок работали с гестапо, с фашистской военной разведкой. Многие сионисты работали надзирателями в лагерях смерти…» Вы видите? И такая грязь каждый день во всех газетах!..

Барский поморщился — насчет работы евреев в гестапо «Правда», конечно, перебрала, но, поди узнай, откуда это идет — из сусловского Отдела пропаганды ЦК или из кабинетов Кулакова, Шауро, Долгих и других молодых кремлевских ястребов, не желающих отдавать КГБ вопросы формирования общественного мнения в стране. Барский перевел взгляд с Бродник на других женщин. Вот Зина Герцианова, жена знаменитого артиста-комика, чистокровная, между прочим, русачка и почти на тридцать лет моложе своего мужа, а тоже тут, в еврейской демонстрации! Вот Наталья Кац, трехмесячная дочка которой якобы умирает и нуждается в срочном лечении в США. А вот Рая Гольдина, трижды отказница и сволочь бесстыжая — прямо на улице кормит грудью ребенка.

— А ведь красивая, сука! — сказал вдруг Булычев, закрывая двойную форточку, чтобы заглушить шум толпы.

Барский посмотрел ему в глаза, и генерал смутился:

— Я не про ту, что с грудью. Я про жену Герцианова. Она же русская…

Однако по кобелиному блеску в глазах генерала Барский ясно видел, что именно о Гольдиной, еврейке, говорил Булычев. И это тоже покоробило его — какого черта почти все русские мужики так легко заводятся на еврейских баб? Стоит ковырнуть подноготную русских номенклатурных работников, как окажется, что половина из них или женаты на еврейках, или имеют евреек-любовниц. Но Барский был выше этого. Как когда-то Ньютон гордился тем, что не растрачивал себя на секс и «не проронил на женщин ни капли семени», так Барский гордился тем, что его не волновали еврейские женщины.

— Я одного не понимаю, — сказал Булычев, стараясь увести Барского от подозрений в его мужском интересе к еврейкам. — Наших русских Иванов. Ну, кажется, им уже каждый день в газетах намекают, что можно бить жидов, пора, ничего за это не будет. Ан нет! Ни одного погрома! Вот смотри. — И он показал в сторону Самотечной площади, где милиция полосатыми барьерами отсекала демонстранток от уличного перехода. — Мужики проходят, ну, покроют матом и — мимо! Даже эти строители, — он кивнул на какую-то стройку по соседству, через улицу. — Работу побросали, зырятся да плюют сверху, только и всего!

Честно говоря, этот парадокс уже озадачивал и руководство КГБ. Газетные статьи, книги и телепередачи о «происках сионизма» и «международном заговоре сиониствующих фашистов» подогрели, конечно, атмосферу в стране и вызвали мелкие, то тут, то там, разряды антисемитских зуботычин. Но мощной очищающей грозы народного гнева, которая еврейскими погромами разрядила бы накапливающееся в народе недовольство режимом, все не было…

Резкий телефонный звонок правительственной «вертушки» заставил Булычева поспешно взять трубку с белого аппарата, украшенного гербом СССР. Послушав, он протянул ее Барскому:

— Тебя. Шумилин.

— Борис Тихонович, — тут же сказал Барский в трубку, упреждая все, что мог обрушить на него первый замминистра внутрених дел по поводу бесцеремонной отмены Барским его приказа. — Арестовать больше сотни женщин на глазах западных журналистов было бы совершенно немыслимо! Ведь они именно этого и добивались! Чтобы завтра фотографии этого побоища были на первых страницах газет всего мира и все они стали еврейскими Жаннами д'Арк! Но за это в первую очередь сняли бы мою голову и вашу. Вы понимаете?

— Так что же делать? — вопросил замминистра на том конце провода, сообразив, от какой беды спас его полковник Барский.

— Кажется, у меня есть идея, — произнес Барский, глядя через окно на зевак-строителей, по-прежнему сидевших на недостроенной крыше соседнего дома. — Нужно сотни три милиционеров переодеть в спецовки и каски строителей и привезти сюда. Чтобы они под видом возмущенных рабочих просто разогнали этих евреек. Так сказать, возмущенный народ решил сам навести порядок в своей стране. В конце концов, это разумно. Если КГБ и милиция бессильны…

— Понял! Я твой должник. Жди «рабочих»! — обрадовался Шумилин.

— Только предупредите их — никакого мордобоя! — поспешил заметить Барский. — Хотя, если они случайно раздавят пару кинокамер у западных журналистов, — это ничего…

— Гениально! — восхитился Булычев.

Барский удовлетворенно положил трубку. Иметь в должниках замминистра МВД СССР совсем неплохо. Но о чем же он думал до звонка Шумилина? Ах да! О погромах. Конечно, если судебный процесс над Рубинчиком провести открыто, в Верховном суде, с народным прокурором-обвинителем и с вереницей русских девушек, обесчещенных этим распутным монстром еврейской национальности, — это заденет каждого русского и украинца, у которого есть дочь или сестра. То есть рассчитанная в основном на эффект за пределами СССР, эта акция может и внутри страны сдетонировать похлеще знаменитой «крови христианских младенцев», из-за которой начались еврейские погромы в начале века. Но не испугает ли это осторожных лис в Кремле?

— У тебя есть что выпить? — спросил он у Булычева.

— Обижаешь! — усмехнулся повеселевший Булычев, открыл сейф, достал бутылку «Наполеона» и нажал кнопку под крышкой своего письменного стола. — Валюша, — сказал он, когда в двери возникла его секретарша — молодая и высокая, как волейболистка, в мини-юбке и с ярконакрашенными губами, — организуй нам рюмки и… Ну, сама сообрази. Только по-быстрому!

Барский проводил взглядом эту Валюшу и посмотрел на большой кожаный диван в кабинете Булычева. Диван был явно нестандартной длины. Барский с усмешкой кивнул в его сторону:

— На заказ делал?

Но генерал предпочел сделать вид, что не понял намека.

— В каком смысле? — спросил он и снял трубку вновь зазвонившего «ВЧ». И вдруг встал: — Добрый день, Юрий Владимирович…

Барский напрягся — сам Андропов?!

— Да, здесь, передаю, — почтительно сказал в трубку Булычев и протянул ее Барскому.

— Какое ты принял решение? — спросил Андропов на том конце провода, не тратя и секунды на приветствие.

Барский доложил свою идею о «строителях». Разгон демонстрации будет выглядеть не очередной репрессией КГБ, а стихийной реакцией простых советских тружеников на бесчинства сионистов в центре Москвы.

— Что ж… Только не увлекайся, — заметил Андропов, — ситуация и так напряжена судом над Орловым. Нам сейчас ни к чему массовые эксцессы.

— Я знаю, Юрий Владимирович. Эта Бродник потому и обнаглела.

— С ней потом разберешься, — сказал Андропов, и Барский возликовал в душе: сам Андропов одобрил его действия! Но в таком случае…

— Еще минуту, Юрий Владимирович! — сказал он в трубку. — У меня есть одна разработка, которую я хотел бы вам показать…

Пауза, повисшая на том конце провода, означала одно из двух: либо Андропов, который терпеть не мог, когда сотрудники Комитета прорывались к нему через головы своих начальников, оценивает размеры наглости Барского, либо он просто листает свой настольный календарь. За все время службы в КГБ Барский лишь один раз сам напросился на прием к Андропову — в мае 1970 года, когда из груды рапортов провинциальных стукачей выудил коротенький рапорт о том, что какой-то Эдуард Кузнецов, только что вышедший из тюрьмы сионист, сколачивает группу для угона самолета на Запад. По тем временам угон самолета из цитадели коммунизма был полной новинкой, акцией неслыханной дерзости, и, конечно, любой другой оперативник КГБ арестовал бы Кузнецова и его банду немедленно, тепленьких, в их квартирах. Но в идее еврейского группового захвата самолета Барский мгновенно разглядел совсем другие перспективы для своей фирмы. И добился личного приема Андропова…

— Тебе позвонит мой помощник. Полчаса тебе хватит? — спросил вдруг в трубке голос Андропова.

— Вполне! Спасибо, Юрий Владимирович! — встрепенулся Барский.

Бесцеремонный отбой на том конце провода отнюдь не огорчил его, он знал, что шеф не любит терять время попусту. Улыбнувшись, он почти автоматически взял со стола Булычева пачку «Столичных» и закурил.

Тут открылась дверь и секретарша внесла поднос с двумя бутылками минеральной воды, двумя коньячными бокалами и тарелкой с бутербродами. Ставя поднос на стол, она присела и нагнулась так, что в вырезе блузки словно случайно открылись ее грудки без лифчика. Впрочем, она тут же выпрямилась и посмотрела на своего хозяина:

— Что-нибудь еще, Кирилл Федорович?

— Лифчик надень! — хмуро сказал ей Булычев.

— И, если можно, нарежьте нам лимон, — добавил Барский.

— Сейчас… — Она вызывающе глянула ему в глаза и, независимо покачивая высокими бедрами, вышла из кабинета.

— Учишь их тут, понимаешь… — проворчал Булычев, наливая коньяк в бокалы.

— Может, не тому учишь? — усмехнулся Барский, еще нянча в душе спокойно-дружеский тон Андропова и его фразу: «Полчаса тебе хватит?»

Шум на улице заставил его отвлечься и снова глянуть в окно. Там еще одна черная «Волга» миновала милицейское оцепление и двигалась к ОВИРу сквозь медленно расступающуюся толпу демонстранток.

— Кто это? — спросил Барский, но Булычев только пожал плечами. Однако через минуту Барский и сам узнал, кто это — из машины вышел и вальяжно, вразвалку прошел к подъезду Сергей Игунов, главный специалист ЦК КПСС по сионизму, доктор исторических наук, автор книг «Фашизм под голубой звездой», «Сионизм без грима», «Вторжение без оружия» и редактор еще десятка изданий того же направления.

— Убрать? — спросил Булычев у Барского, кивнув на коньяк.

— Почему? Он что, нерусский? — усмехнулся Барский, гадая, что заставило явиться сюда самого Игунова.

— Валя! — крикнул Булычев секретарше. — Еще рюмку!

Через минуту Игунов, собственной персоной, входил в кабинет начальника ОВИРа. Он был молод, не старше тридцати пяти, высокий, крупный, круглолицый, курносый, с гладко зачесанными назад пепельными волосами, светлыми серыми глазами и с веками, набрякшими не то от больной печени, не то от алкоголя. На нем был летний костюм и белая рубашка-апаш.

— Так! — сказал он, даже не поздоровавшись. — Доигрались, бля! От жидов по улице не проехать! — Он взял с подноса бокал с коньяком, выпил залпом, как воду, и спросил у Барского: — Ну, и что делать будем?

И по одному этому «будем» вместо «будешь» Барский тут же понял игру Игунова. Федор Кулаков, на которого ставил Игунов, прокололся на последнем заседании Политбюро, и теперь Игунов ищет контактов с Андроповым. Но с какой целью? По поручению Кулакова или, наоборот, втайне от него и по поручению Шауро, Долгих и прочей цековской «молодежи»? Или просто сам сбегает с корабля, получившего течь?

Однако выяснить это Барский не успел, поскольку в кабинет вошла секретарша Булычева с третьим бокалом в руках и с тарелкой, на которой лежал не очень аккуратно нарезанный лимон. Она была одного роста с Игуновым, и они оба уперлись друг в друга взглядами, как два питона, неожиданно встретившиеся на лесной тропе.

— Хм… Тут такая ситуация… — начал Булычев. — Полковник Барский предложил ликвидировать демонстрацию силами рабочих…

Взгляды секретарши и Игунова расцепились, она вышла из кабинета, а Игунов повернулся к генералу и спросил:

— Твой станок? Или мне отдашь?

Видимо, положение советника ЦК давало ему право тыкать и генералам, невзирая на то, что он был моложе Булычева на пятнадцать лет.

— Ну… — замялся Булычев.

— Чего стесняешься? — сказал Игунов. — Между прочим, Петр Первый не стеснялся еб… баб прилюдно и за обедом, между супом и кулебякой. — И повернулся к Барскому: — Ну? Так как мы будем ликвидировать это сборище?

Барскому не понравился этот нажим на «мы», а потому он сухо изложил Игунову свою идею насчет «строителей» и сказал, что эти «строители» должны вот-вот появиться.

— Хорошо, подождем. — Игунов налил себе полный бокал коньяка, взял стул, поставил его у окна и сел, вытянув ноги, в упор глядя на шумевшую на улице толпу женщин.

Сквозь двойные рамы окна в кабинет доносились только их отдельные выкрики насчет Хельсинкских соглашений, свободы эмиграции, незаконности отказов и прочие глупости. Прищурившись и потягивая коньяк, Игунов вдруг спросил:

— Братцы, а какую из них вы бы трахнули? А, генерал? Только честно!

— Ну-у… Я не знаю… — смешался Булычев.

— Да знаешь, знаешь! Не хитри! И какой же русский не мечтает трахнуть еврейку хоть раз в жизни! С этого все наши беды! — Он вдруг закрыл глаза и произнес: — «А в обычае хазарского царя было иметь 25 жен, из которых каждая есть дочь царя из соседних царств. Берет же их царь Иосиф волей-неволей!» Это, между прочим, историческое свидетельство! То есть жиды еще в десятом веке драли наших вятских, половецких и словенских царевен, понятно? И поэтому каждый из нас мечтает поиметь хоть одну жидовку! Не так ли, полковник? Уж тебе-то, начальнику Еврейского отдела, перепало евреек, а? Как впечатление? — И Игунов протянул свой пустой бокал Булычеву. — Плесни еще, генерал… Я, между прочим, для того и приехал сюда, чтобы на это жидовье посмотреть. Вот она, проказа России! Где еще можно столько евреек сразу увидеть?

Но Барский не клюнул на это патетическое объяснение визита Игунова. В КГБ Игунова и ему подобных цековских советников считали партийными выскочками и пенкоснимателями, и Барский не удержался от соблазна подколоть его:

— Между прочим, Сергей Степанович, мы до вашего прихода как раз один любопытный вопрос обсуждали…

— Ну-ну? — сказал Игунов, не поворачиваясь.

— Как бы это поточней сформулировать? Скажем, неадекватная реакция общества на антисионистскую работу прессы и…

— Ишь как закрутил! — перебил усмехнувшись Игунов. — Сказал бы прямо: сколько мы ни орем «Бей жидов!», а погромов нет. Ты это имел в виду? А знаешь, что сказал отец Сергий Булгаков по этому поводу?

«Между Россией и еврейством существует взаимное влечение и непредустановленная связь…»

Громкая песня за окном прервала их беседу — это демонстрантки вдруг хором запели «Хава Нагила».

— Ах, суки! — подался вперед Игунов. — Ну, полковник, где же твои милицейские «строители», мать их в три креста!

— Должны быть вот-вот…

— Очень хорошо! Просто замечательно! — с сарказмом произнес Игунов, глядя на поющих евреек. — Посреди Москвы, столицы России! Между прочим, полковник, знаешь, что это за песня? А должен знать, они же все наши песни знают! Это гимн солнцу. Так вот, к вопросу о погромах. Ты прав, одними газетными статьями тут ничего не сделаешь. Передай твоему шефу, что у меня есть кой-какие практические идеи. Так что мы можем объединиться. — И он трезво и прямо взглянул Барскому в глаза. — Идет?

У Барского похолодело в желудке — неужели Игунов знает о его тайной задумке насчет Рубинчика? Или у него какие-то свои разработки?

Барский не успел это выяснить — песня за окном вдруг сломалась, послышались крики, топот ног. Это с севера, с Троицкой улицы, вышла на Олимпийский проспект темная, плотная толпа «строителей», одетых в новенькие брезентовые робы и с пластмассовыми касками на головах. Они двигались на демонстранток монолитным блоком, а позади толпы евреек милиция спешно убирала полосатые барьеры и открывала транспорту проезд по Самотечной площади.

— Ага! — радостно подался к окну Игунов, выдернул оконные шпингалеты и настежь открыл сначала внутренние, а потом наружные створки. Холодный весенний воздух, шум толпы, крики женщин и матерщина «строителей» ворвались в кабинет как раз тогда, когда «строители» достигли демонстранток и всей своей массой стали давить на них, сталкивая под колеса летящих по Самотеке машин.

— Давай, давай, жидовки! — кричали они. — Катите в свой Израиль забастовки устраивать! А у нас тут нехер хулиганить! Тут наша власть, рабочая!

— Осторожно, здесь дети! Как вы смеете!..

— Иди, иди! Домой иди с детьми! Не х… жидят на демонстрации водить!

— Позор! Какие вы рабочие? От вас водкой разит! Мужчины называется! На женщин прут!..

— Ты поговори мне, падла! Я те щас покажу, какой я мужчина! Хочешь?…

— Дорогу давай, жидовки хреновы! Пройти людям надо! Это тротуары для рабочего класса! И нехер тут перед Западом выступать! Нажми, ребята!

Стоя у окна, Игунов произнес с ироничным пафосом:

— «Снова гонимыми являются сыны Израиля, вчера еще как будто торжествовавшие…»

Барский не понял — это очередная цитата или слова самого Игунова.

Между тем за окном, на улице, мужья демонстранток поспешили на выручку своим женам, но Инесса Бродник тут же закричала им в неизвестно откуда появившийся у нее в руках мегафон:

— Назад! Назад! Вы что, не понимаете? Они же хотят драку спровоцировать! Назад! Не подходите! Девочки, отходим! Постепенно отходим!

Женщины стали пятиться, задние выскочили на мостовую Самотечной площади и замахали руками, пытаясь остановить летящие на них и орущие гудками машины.

— Ах ты, мать твою! — крикнул кто-то из «строителей», выпрыгнул прямо на плечи демонстранток, дотянулся до Инессы и вырвал у нее мегафон. Под тяжестью его тела женщины невольно расступились, а в образовавшийся просвет тут же ринулись наступающие и, подхватив своего товарища, усилили нажим, рассекли толпу женщин сначала надвое, потом еще и, уже улюлюкая и свистя, погнали разбегающихся евреек по площади и даже через нее — по Цветному бульвару. Походя они сбивали телекамеры западных журналистов со штативов, топтали ногами их фотокамеры, а некоторых и били под дых локтем и в пах коленом. Только со старым актером-отказником Герциановым произошла заминка: он взобрался на высокую театральную тумбу и, стоя над всем этим побоищем, громко читал из какой-то книги:

— «Евреи социалистических стран полностью свободны от национального и классового угнетения! Абсолютное большинство их живет в гармонии с обществом и активно участвует в строительстве социализма!..»

— Сволочь! — весело сказал Игунов в кабинете Булычева. — Мою книгу читает! — и потянулся за новой порцией коньяка. — А вы говорите: нельзя раскачать Россию на погром! Еще как можно! Главное — толкнуть хорошенько!

Впрочем, то, что происходило сейчас на улице, еще не было погромом в прямом и полном смысле этого слова. Евреек не убивали, не насиловали и не разбивали головы их детей о стены. А только втихую били коленями в живот да выталкивали под машины на площадь.

— «Гневом отвечают советские трудящиеся евреи на клеветнические измышления Тель-Авива о так называемом "тяжелом положении" евреев в СССР» — выкрикивал над этим действом Герцианов, держа в руках книгу «Сионизм без грима».

Но тут его сдернули с тумбы, дали по печени и по шее, и знаменитый комик проехал носом по тротуару.

Победа «рабочего класса» была полной и неоспоримой.

Барский взглянул на часы и ужаснулся. Было 14.59 — через минуту в ресторане «Армения» у него встреча с Анной Сигал. С Анной! Если он не придет вовремя, она не будет ждать и минуты!..

11

Анна сидела в глубине полупустого ресторанного зала и удивленно посматривала на часы. Если этому Барскому так нужны навигационные системы Аркадия, то какого черта он опаздывает? Конечно, можно встать и уйти, уже 3.06, и, не будь этот Барский полковником КГБ, она ушла бы еще пять минут назад. Но, как заметил ее отец, с КГБ не играют в такие игры. Раз уж они взялись за тебя, от них не отвяжешься, так лучше дождаться его и провести первый раунд. К тому же что-то в этом Барском было не то, какая-то, помимо гэбэшной наглости, странность, которая заинтересовала Анну. И даже не странность, а многоликость. Тогда, во время их встречи в кабинете хорька, он был сама импозантность касты кремлевских вершителей судеб страны. А при их телефонном разговоре его голос явно дрогнул и просел, словно он не добивался деловой встречи, а склонял ее к любовному свиданию. И эта трещинка тут же вселила в Анну уверенность, что она легко найдет компромат на товарища Барского: кто в руководстве сегодняшней России не берет взяток и не имеет тайных грехов — любовниц, внебрачных детей, незаконных дач или левых доходов от теневой экономики?

Однако, к изумлению Анны, Барский оказался идеально чист. Во всяком случае, согласно информации, которую получил ее отец у шоферов КГБ, кроме десятилетней давности развода, в биографии полковника Барского не было ни сучка, ни задоринки. Отличник сначала нахимовского мореходного училища, а потом Высшей школы КГБ, член КПСС, фанатик работы — словом, «трудокоголик», он, по свидетельству шоферов из гаража КГБ, не был ни бабником, ни алкашом, ни тайным гомосексуалистом и не брал взяток с евреев за разрешения на эмиграцию. У него не было дачи, собственной машины, дорогой мебели и даже приличной квартиры. Скорее всего, именно поэтому его жена еще десять лет назад ушла от него к какому-то дипломату и уехала с этим дипломатом на Кубу, оставив Барского в однокомнатной квартире с восьмилетней дочкой и его старухой матерью. Только два года назад вмеcте с полковничьими погонами Барский получил трехкомнатную квартиру, освобожденную уехавшими евреями, которую его мать и дочка тут же разменяли на две однокомнатные — они полагали, что, оставшись один, Барский заживет жизнью свободного мужчины и в конце концов женится. И какие-то признаки движения Барского в этом направлении шоферы КГБ стали замечать. Например, с год назад Барский вдруг стал одеваться в дорогие и модные импортные костюмы, которые даже в спецраспределителе КГБ стоят кучу денег. Однако мать его отошла в иной мир, так и не увидев сына ни с одной женщиной, а дочка, поступив в университет, стала пропадать на занятиях, и Барский, даже освободившись от домашних забот, весь свой досуг проводил не с женщинами, а все в том же Комитете госбезопасности на Лубянке, задерживаясь на работе чуть не за полночь.

Короче, информация, которую отец Анны с таким риском выуживал из своих бывших подчиненных, могла привести в отчаяние любого охотника за компроматом. Но Анна не зря училась у профессора Шнитке, второй закон которого гласил с непреложной прямотой: «Святых не бывает! Святыми бывают только ангелы, но ангелов мы не судим и не защищаем в судах! И если вам нужно скомпрометировать свидетеля, то пусть он будет хоть апостол Павел, не отступайте! Копайте! Копайте на его самого, на его детей, родителей, предков до седьмого колена — копайте, и вы обрящете в его роду лжецов, развратников, взяточников, врагов народа, власовцев или, на худой конец, алкоголиков. Помните, что даже непорочное зачатие Христа еще никем научно не доказано!»

Анна на практике не раз убеждалась в неукоснительной верности и этого закона профессора Шнитке. Беда, однако, заключалась в том, что любые глубокие «раскопки» требовали времени, а в распоряжении Анны была всего лишь неделя. И потому вчера, бросив все дела, она посадила в машину своего терьера Чарли и поехала в Черноголовку, в закрытый и трижды секретный институт мужа. Она никогда не была в самом институте — даже вход на его территорию требовал допуска к секретности высшей категории. Но каждый раз, оказываясь возле проходной Института новых технологий, Анна поражалась масштабам работы и ответственности Аркадия — этот маленький еврей в потертых вельветовых брюках был руководителем гигантского предприятия с какими-то многоэтажными ангарами-цехами, мощными сооружениями, непонятными высотными конструкциями и даже внутренней железной дорогой! В этих цехах и находились, наверно, те сверхсекретные ракеты, которыми он так гордился. И видимо, из-за них вся территория института была окружена глухим бетонным забором с козырьком из колючей проволоки и охранялась не простой милицией, а спецчастями по охране особо важных объектов. Немудрено, что КГБ и Министерство обороны хотели быть на двести процентов уверены в полной лояльности директора этого заведения…

— Здравствуйте, Анна Евгеньевна, извините за опоздание.

Анна подняла глаза.

Олег Барский, явно усталый, в хорошем французском костюме, но в помятой рубашке и со сбитым набок галстуком, тяжело опустился на стул напротив нее. И тут же потянулся за меню, словно пытаясь спрятать в него свои усталые глаза.

— Вы, я вижу, ничего не заказали. Официант! Нам, пожалуйста, две бутылки «Нарзана» и… — Он впервые посмотрел Анне в лицо. — Что будем пить? Коньяк?

— Я не пью коньяк до обеда, — сказала Анна.

— О да, конечно! — тут же поправился он и, надев очки, снова уткнулся в меню. — А что будем есть? Тут я вижу шашлыки «Арарат», цыплята-табака, осетрина на вертеле…

Анна смотрела на него со всевозрастающим интересом. Занимаясь его биографией всю прошедшую неделю, думая о нем постоянно со страхом и ненавистью, она не могла не отметить, что вмеcте с этим в ней растет неподконтрольный женский интерес к нему, как к мужчине, олицетворяющем Власть и Силу. Но теперь этот «несгибаемый чекист» вдруг открылся перед ней нормальным, усталым мужчиной. Или это игра? Анна усмехнулась:

— У вас был тяжелый день, Олег Дмитриевич?

Он встрепенулся и, снимая очки, быстро спросил:

— Что? Почему вы так решили?

— Вы забыли, что мы уже обсудили меню. По телефону. И остановились на форели…

— Ах да! Черт возьми! — Он отложил меню, сунул очки в карман, откинулся в кресле и шумно выдохнул воздух. — Вы правы, сегодня у меня тяжелый день. Но ничего, ничего!

Анна видела, как усилием воли он берет себя в руки, и обратила внимание на то, как он быстро спрятал очки. «Комплексы у нас, — тут же с усмешкой подумала Анна, — очков стесняемся. Значит, все-таки есть слабое место у товарища полковника».

— Голубчик, — вальяжно говорил между тем Барский официанту, — ну, салаты и закуску ты сам сообразишь, а на второе нам форель и бутылку «Твиши». Похолодней, конечно. — И, повернувшись к Анне, стал вновь тем светским львом, каким выглядел при первой встрече, сказал с улыбкой: — Жизнь чертовски великолепна, Аня, и полна сюрпризов! Вы не находите? — и предложил ей «Данхилл».

«Нахожу, — подумала Анна, отказавшись от сигарет, — у меня для тебя тоже есть сюрприз». Но вслух сказала осторожно:

— Смотря что вы имеете в виду…

— Ну, мало ли! — тут же ответил он, словно именно этой реплики и ждал от нее. — Вот мы сидим с вами вдвоем в этом ресторане… Кто бы мог подумать, всего год назад…

И вдруг Анна поняла, почему он выбрал «Армению». Конечно! Ведь именно здесь она бывала с Раппопортом чаще всего! Господи, какой мерзавец! Эти звонки домой, чтобы показать, что и дома, в своей квартире, она не может от них спрятаться! Эта «Армения» — чтобы даже этим расписным потолком давить на ее психику!

Весь ее женский невольный интерес к Барскому как к мужчине разом улетучился, исчез, превратился в отвращение. Она сказала:

— Олег Дмитриевич, я не буду обедать. У нас с вами деловая встреча, а не свидание. Вы хотели знать, не собирается ли мой муж эмигрировать в Израиль. Вот, пожалуйста! — И она вытащила из сумки и положила на стол черный маленький, величиной с книгу, магнитофон «Грюндик» — новинку радиотехники, которая в комиссионных стоила ее месячную зарплату.

— Что это? — спросил Барский.

— Это мой разговор с мужем по интересующему вас вопросу. Я записала нашу беседу без его ведома. Конечно, вы можете сказать, что мы это инсценировали. Но когда вы послушаете, то поймете, что такой разговор инсценировать нельзя.

И включила магнитофон.

Сначала послышалось характерное шипение пустой пленки, потом невнятные голоса, затем рев грузовика и наконец радостный собачий лай и — одновременно — все приближающийся голос Аркадия Сигала:

— Аня, что случилось? Здравствуй! Что-нибудь произошло?

— Нет, ничего. Чарли, замолчи! — ответил ему голос Анны.

— Но ты приехала сюда! Значит, что-то случилось?

— Ничего. Просто… Просто мне так тошно одной! И вообще, я хочу с тобой поговорить. Чарли, замолчи наконец!

— Выпусти его из машины, он же хочет поздороваться!

Звук открываемой дверцы машины, какая-то возня и снова голос Сигала:

— Все, Чарли, все! Успокойся! Это прекрасно, что вы приехали! К сожалению, я не могу пригласить вас к себе в кабинет. Поедем в ресторан — вы же есть хотите. Тут пятнадцать минут езды — вполне сносный ресторан «Атомный век».

— Нет, спасибо, — ответил голос Анны. — Мы не голодны…

— Ну, за Чарли ты не можешь ручаться! — перебил усмешливый голос Аркадия.

— Давай просто погуляем вот тут, по лесу, — продолжил голос Анны. — Надеюсь, в нем нет ваших секретов…

— О, у нас прекрасный лес! С грибами, с зайцами! Правда, для грибов еще рано. Но Чарли с ума сойдет от счастья. Чарли, вперед! В лес! Прошу вас, мадам! Вот сюда, по тропе!

— Аркадий, неделю назад у меня была встреча с одним человеком. Он из КГБ, полковник Барский…

Барский сделал недовольный жест и хотел что-то сказать, но Анна упреждающе подняла руку, приказала негромко:

— Слушайте!

— Их интересует, — продолжал в магнитофоне голос Анны, — почему мы не сдали израильский вызов в партком.

— Ну, вот видишь! — воскликнул Аркадий.

Тут Анне пришлось выключить магнитофон, поскольку официант принес вино и закуски.

— Я не буду есть, — сказала Анна.

— Ничего, ставьте, — приказал Барский официанту, и, пока тот расставлял на столе закуски, Анна нетерпеливо закурила, чуть отмотала пленку назад, а едва официант ушел, вновь включила магнитофон.

— Их интересует, — снова сказал в магнитофоне голос Анны, — почему мы не сдали израильский вызов в партком.

— Ну, вот видишь! — опять воскликнул голос Аркадия.

— Да, ты был прав, — отвечала Анна, — они действительно таким образом проверяли нашу лояльность. Но дело не в этом. У них есть кое-какие данные… Не о тебе, обо мне. Короче, я должна тебе кое в чем признаться. В прошлом году, весной… Ну, я была увлечена одним человеком…

— Не надо, Аня… — вдруг совсем иным, просительно-негромким голосом перебил Аркадий.

— Надо! Если они знают, то и ты должен. Его фамилия Раппопорт…

— Я знаю, Аня.

— Что ты знаешь?!! — изумленно воскликнул ее голос.

— Что это моя вина. Я пропадаю тут, в институте, я не уделяю тебе внимания, а ты молодая, красивая женщина, и, рано или поздно, это должно было случиться. Увлечение, я имею в виду. Но ведь он уехал, еще прошлым летом…

— И ты все знал еще тогда?!

— Нет, тогда нет. Я же был на ракетных стрельбах, помнишь? Но через месяц после его отъезда…

— А как ты узнал? Боже мой!..

Даже по ее голосу можно было понять, с каким ужасом она это произнесла, словно отбрасывая себя в прошлое и представляя, сколько сил стоило ее мужу молчать почти год и делать вид, что ничего не случилось.

— Ну, этот Раппопорт стал еврейской легендой, ты знаешь, — сказал Аркадий. — И в легенде фигурирует самая красивая женщина-адвокат. Остальное было нетрудно вычислить. У него действительно был миллион?

— Аркадий! Господи! Какая я мразь!..

— Перестань! Он уехал, и давай это похороним. Я это пережил. Ну, отчасти… Но дело не во мне. Этот гэбэшник, что они хотят от тебя? Конкретно?

— Они хотят, чтобы я сообщала им, кто из твоих друзей евреев не собирается эмигрировать в Израиль.

— Не собирается? Интересный ход. А остальные, на кого ты не донесешь, соответственно… Короче, мою жену вербуют в стукачки. И шантажируют. Ну-ну…

Долгая пауза, хруст сухой прошлогодней листвы и каких-то веток под ногами, потом свист и голос Аркадия:

— Чарли, ко мне! Ко мне! Оставь, это просто белка!.. — Затем, после паузы, голос Аркадия стал деловым, словно он все обдумал и принял решение: — Значит так, Аня. Через две недели я опять лечу в Северодвинск на стрельбы. И там же будет Устинов. Я скажу ему, что какой-то гэбэшник — как, ты сказала, его фамилия? — мешает мне работать…

— Аркадий, ты что?! Это КГБ! На них не жалуются!

— Ерунда! Пойми, Аня, даже если бы не Раппопорт, которого они сами прошляпили, а ты украла миллион долларов — это ничто по сравнению с тем, что для них делаю я. И никто, ни один человек в мире, кроме меня, не сделает им ту систему наводки ракет, которую я разработал. Даже у американцев этого нет! А теперь подумай: если я скажу Устинову, что какой-то гэбэшник дергает мою жену и мешает мне сосредоточиться на моей работе, — ты знаешь, что будет? Этот гэбэшник забудет твое имя! Так что не переживай. Если он позвонит до моего отъезда, просто пошли его к черту. Хорошо?

— Аркадий, а может, мы уедем?

— Куда?

— Ну, я имею в виду… эмигрируем. В Израиль или в Америку. Ты же еврей.

— Аня, ты шутишь…

— Подожди! Ведь у меня там сын! Конечно, тебя не выпустят. Сразу, я имею в виду, не выпустят. Подержат в отказе год или два. Но мы проживем. А перед Олимпиадой они наверняка начнут выпускать даже ученых…

— Аня, забудь об этом!

— Но посмотри, что это за страна! КГБ заглядывает в замочные скважины!

— А ты думаешь — там иначе? Думаешь, ФБР не следит за учеными? Ты послушай Эндрю Янга, американского представителя в ООН: и у них там полно политических заключенных! Так что везде то же самое, Аня! Это Пушкин жалел, что черт его дернул с его талантом родиться в России! А я не жалею. Не исключено, что мне как раз повезло. Еще неизвестно, кем бы я был там, а здесь я — царь и бог! Я могу требовать у них все, что хочу, — синхрофазотрон, ракетодром, титан, платину и даже аппаратуру, которой у нас нет. Нет — то же КГБ выкрадет ее для меня в Японии, в Америке, где угодно!

— Но они используют тебя!

— Или я их? Подумай: в мире есть две команды, которые поднимают человечество в космос. Одна сидит в Хантсвилле, в Алабаме, а вторая тут, в Черноголовке. И та и другая делают вид, что создают ракеты для военных целей. И обе супердержавы швыряют на это миллиарды долларов: «Нате! Что вам еще нужно? Только скажите!» А мы поступаем, как Королев, который обещал Хрущеву суперракету, а послал в космос спутник и Гагарина.

— Но вы уже наклепали этих ракет черт знает сколько — мир можно взорвать!

— Плевать, Аня! Никакой войны мы не допустим, успокойся! Мы же не идиоты уничтожать самих себя! Моя новая система навигации хороша тем, что позволит не только попасть ракетой в окно Овального офиса — это мелочи. Она будет стыковать космические корабли в космосе! Никто в истории этого не делал, а мы сделаем. Это же фантастика, понимаешь? И пока они позволяют мне держать в руках карандаш и блокнот, я никуда отсюда не уеду. К тому же у меня все тут есть — пара штанов, красивая жена. Что еще нужно?

— Подож…

Анна выключила магнитофон.

— А дальше? — спросил Барский.

— Дальше несущественно, я стерла. Вы удовлетворены? Вы получили ответ на все ваши вопросы, не так ли?

— Ну, не на все… — Барский вдруг притянул к себе магнитофон и вытащил из него кассету.

— Что вы делаете? — испугалась Анна.

Он положил кассету в карман, потом посмотрел ей в глаза:

— Ничего. Вот вы и начали работать для нас. Спасибо.

И лишь теперь Анна с ужасом сообразила, в какую ловушку она сама себя посадила — она таки донесла в КГБ на своего мужа! И не только на мужа, но и на всех ученых, которые с ним работают!

— Отдайте кассету! — сказала она глухо.

Он молчал. Он смотрел ей в глаза и открыто, явно наслаждался ее испугом. Теперь она была в его власти! Он держал в руках вещественное доказательство ее предательства, слабости и измены и сотрудничества с КГБ. Но дело было даже не в этом. А в том, что он сломал ее морально, он заставил ее играть под него, и этот момент психологического надлома противника был самым высоким и сладостным моментом в его работе, почти оргазмом.

— Пожалуйста, отдайте… — попросила Анна, даже не предполагая, сколько чувственного наслаждения доставляет ему ее просительный тон.

Конечно, будь на его месте любой иной офицер КГБ, он бы спокойно положил эту кассету в карман, зная, что отныне может легко шантажировать Анну и заставлять ее таскать для него каштаны из мира еврейских активистов и диссидентов.

Но у Барского были совершенно иные планы. Ему не нужна была заурядная стукачка, действующая по принуждению. Улыбнувшись, он достал из кармана кассету и одним движением пальца послал ее по столу Анне. Так гроссмейстер со снисходительной улыбкой и даже удовольствием жертвует ладьей для будущего, но еще неизвестного противнику прорыва к ферзю.

— Пожалуйста, Аня, — сказал он великодушно. — Раз вы просите. Там, кстати, и нет ничего ужасного. Все, что ваш муж говорит об ученых, мы давно знаем.

Анна поспешно положила кассету и магнитофон в сумку. Она чувствовала, что и эта суетливость, и просительный тон ее, и даже великодушие Барского — все это неправильно, ужасно и будет, скорее всего, иметь для нее самые роковые последствия. Но она ничего не могла поделать с собой, ей хотелось немедленно, сейчас же сбежать отсюда и сжечь, уничтожить эту позорную кассету, словно ее никогда и не было.

Она встала и сказала не поднимая глаз:

— Я могу идти?

— О, конечно, Анна Евгеньевна, — по-джентльменски поднялся Барский. — Если вы действительно торопитесь. Я вам как-нибудь позвоню.

12

— Папа, а что такое жидовка? — спросила за ужином шестилетняя Ксеня.

Рубинчик и Неля, его жена, замерли от изумления, но Ксеня, как ни в чем не бывало, продолжала возиться ложкой в картофельном пюре. И только трехлетний Борька заметил оторопь родителей и, сидя на своем высоком стуле, с неожиданно взрослым интересом уставился на них.

— Где ты это слышала? — спросил наконец Рубинчик у дочки. Объяснять детям значение новых слов, которые они подхватывали то с телевизора, то на улице, всегда было его обязанностью. Но это слово…

— А мы сегодня в садике пели «Пусть всегда будет солнце». Я пела громче всех, а воспитательница сказала: «Тише, жидовка!» — И Ксеня внимательно посмотрела на отца своими темными вишневыми глазками. — Что такое жидовка?

Рубинчик еще искал в голове какое-нибудь нейтрально-уклончивое объяснение, когда Неля вдруг сказала:

— Это плохое слово, Ксеня. Ты же знаешь: плохие люди всегда завидуют хорошим людям и придумывают им плохие названия, чтобы обидеть. Вот и нам, евреям, они придумали это плохое слово. Ешь.

— Я не хочу быть еврейкой, — ответила Ксеня, жуя картофельное пюре и не обращая внимания на дальний шум поезда за окном.

— Почему? — спросил Рубинчик.

— Потому что все дразнят: «еврейка, еврейка, убила Христа!» Можно, я не буду еврейкой?

— И я! — категорично заявил Борька и даже закрутил головой из стороны в сторону. — И я не буду! Совсем!

Ночью, когда дети спали, Неля, лежа с Рубинчиком на их семейном ложе — диван-кровати, который они раскладывали на ночь в гостиной, — говорила, глядя в потолок:

— Работать стало невозможно. Родители забирают детей из моего класса. Моего лучшего пианиста Витю Тарасова директор консерватории вычеркнул из конкурса только потому, что он мог взять первое место, а его учительница — я, Рубинчик! Еврейских учеников срезают на экзаменах и отчисляют. Директор мне сказал: «А зачем на них деньги тратить? Рано или поздно они все равно уедут в Израиль». Так и сказал — мне, представляешь! И так — всюду. Я не знаю, что делать. Половина моих подруг уже уехали. Но с твоей профессией…

— Я никуда не уеду! — резко, даже резче, чем ему бы хотелось, ответил Рубинчик и встал, взял с тумбочки пачку «ТУ-134» и, набросив на голые плечи пиджак, вышел на узенький балкончик, заставленный пустыми банками, автомобильными шинами и старыми игрушками Ксени и Бориса. Он никогда не курил в квартире и, даже выйдя на балкон, всегда проверял, перед тем как закурить, плотно ли закрыта форточка в окне детской комнаты. Вот и сейчас он по привычке тронул рукой эту форточку, прижал ее, чтобы дым от сигареты не пошел к детям, и только после этого чиркнул наконец спичкой и жадно затянулся.

Россыпь одинаковых шлакоблочных восьми- и шестиэтажных «хрущоб», запаянных по швам какой-то черной мастикой и оттого похожих на костяшки домино, лежала перед ним в серой мгле подмосковного поселка Одинцово. За домами, на пустыре, темнели два ряда кооперативных гаражей, там стоял и его, Рубинчика, старый «Москвич». А дальше был лес, пересеченный железной дорогой, по которой так часто проходят поезда, что Рубинчики и все остальные жители этого района уже не слышат их.

Но сейчас, среди ночи, Рубинчик и услышал и увидел очередной поезд и вдруг, впервые за четыре года жизни в этом поселке, понял, что все поезда, проходящие мимо его дома, катят на Запад! Да, четыре года — ежедневно и даже ежечасно! — проходят под его окнами поезда, клацают колесами, как вот этот поезд, и зовут его гудками, и за желтыми пятнами окон увозят из России евреев и их детей — от антисемитских анекдотов, от процентной нормы и от этих неразрешимых вопросов: «Папа, а что такое жидовка?»

Но он, Иосиф Рубин, — русский журналист. Он не только никогда не думал об эмиграции, но даже избегал разговоров о ней. Так мусульмане избегают входить в церковь, и так религиозные евреи не просто избегают свинины, но и самого этого слова. К тому же в этом отстранении от проблемы «ехать — не ехать», которая занимала сейчас всех российских евреев, был и другой резон. Каждый, кто общался с отъезжающими «отщепенцами» и «предателями Родины», немедленно попадал в категорию «сомнительных», «ненадежных» и «политически неустойчивых». А это означало конец карьеры. Не арест, нет, но лишение доверия начальства, за которым незамедлительно следовало отстранение от газетной работы или, попросту говоря, изгнание от корыта. Из корыта сытой жизни коммунисты позволяли хлебать только верноподданным.

Однако и от вопросов дочки так просто не отмахнешься. «Папа, я не хочу быть еврейкой». А он хотел? Всю свою сознательную жизнь — и особенно когда у него появилось журналистское удостоверение — Рубинчик безуспешно пытался выяснить свое происхождение. Но дальше записи 1941 года в архиве саратовского детдома идти ему было некуда, поскольку там значилось:

«Рубинчик Иосиф, возраст — пять — восемь месяцев, вес — 3240 граммов, состояние — истощенность, особые приметы — крайняя плоть обрезана, на левой лопатке родимое пятно величиной 2 мм. Доставлен из детприемника Казанской ж.-д. без документов 20 октября 1941 года. Фамилия и имя даны в детприемнике».

И все. Где родители? Кто они? Ничего! Единственное, что ему удалось установить, это происхождение своей фамилии. Оказывается, начальником детприемника Казанской ж.-д. в 1941 году была некая Эзра Рубинчик, и всех еврейских младенцев с обрезанной крайней плотью, которых находили в поездах беженцев, разбитых немецкими бомбежками, она называла именем своего сына, погибшего на войне, — Иосифами Михайловичами Рубинчиками. В журнале регистрации детей с 1941 по 1945 годы Рубинчик нашел еще восемнадцать своих названых братьев, отправленных в самые разные детдома СССР. Но и этой Эзры Рубинчик уже не было в живых — в 49-м, во время очередной кампании по борьбе с космополитизмом, ее именно за эту «национальную диверсию» отправили в лагерь. И, кроме обрезанной «крайней плоти» и родимого пятна, у Рубинчика никогда не было никаких данных о происхождении. Но зато все его детство и юность были отравлены возмущением: почему только за то, что кто-то отрезал ему, младенцу, лоскуток кожицы, он должен страдать всю жизнь?! За что ему, мальчишке, пацаны мазали губы салом? За что его били до крови, звали «жиденком» и «пархатым», не приняли в детдомовскую футбольную команду, в летное училище, в Ленинградский университет?

Разве это он распял Христа?

Он никогда не знал своих родителей, но до студенческих лет злился на них — зачем они так наказали его?

А теперь и дочка: «Папа, а что такое жидовка?» Дожил! Нет, он завтра же пойдет в детский сад и устроит скандал директрисе! И добьется, чтобы эту сволочь воспитательницу, которая назвала его дочку «жидовкой», выгнали с работы!

Но тут в его памяти всплыли волчьи взгляды тех гэбэшников, которые летели с ним в одном самолете из Мирного. Нет, ничего он не добьется в детском саду! Разве эти статьи в «Правде» и других газетах о том, что евреи служили в гестапо, не являются почти открытым призывом Кремля к еврейским погромам?

Рубинчик зябко поежился, в сердцах швырнул с балкона окурок, вернулся в квартиру и по привычке направился в детскую проверить детей. Нажал на дверь, но эта паскуда скрипнула так, что Ксеня тут же заворочалась во сие. Вечно он забывает смазать эту проклятую дверь! Рубинчик зашел в спальню, которую они с женой отдали детям, и первым делом сунул руку под одеяло Бориса, проверил у сына простынку. Пока сухо, ура! А с Ксеней беда, она постоянно сбрасывает с себя одеяло, а потом мерзнет во сне и простужается. Вот и сейчас поджала голые ноги под подбородок.

Рубинчик укрыл дочку, туго заправил одеяло под матрас с двух сторон и постоял над детьми. Неужели и им идти по тому кругу унижений, избиений и остракизма, который он прошел в своем детстве? Или ему все-таки взять детей и — уехать? Но там, на Западе, как он будет их кормить? Кому там нужен журналист, не знающий никаких языков, кроме русского?

Подняв с пола плюшевого медведя, Рубинчик положил его сыну на подушку и вышел в гостиную. Неля уже спала, ее длинное узкое тело теперь наискось пересекало раскрытый диван-кровать. В ночном полумраке он увидел ее белое плечо, щеку на подушке и губы, приоткрытые, как у дочки. Его всегда удивляло, что он — половой антисемит и русофил, как он сам себя называл, — женился на еврейке. Может быть, все его романы с русскими женщинами были просто реваншем за детство, отравленное юными и взрослыми антисемитами? А когда пришла пора жениться, он подсознательно выбрал еврейку? Или это Неля выбрала его?

Рубинчик осторожно поднял край одеяла и лег, сразу оказавшись в коконе из Нелиного тепла, запахов ее груди, волос, плеч.

Неля, не открывая глаз, сонно потянулась к нему, прилегла к его боку теплой грудью, и Рубинчик тут же почувствовал, как в нем проснулось, вздыбилось желание, отчего даже голенные мускулы напряглись. И тотчас Неля, всегда чуткая на такие моменты, открыла один глаз и вопросительно посмотрела на мужа. Хотя последние три года, то есть сразу после рождения Бориса, в их сексуальных отношениях наступило некое похолодание, Рубинчик нередко просыпался посреди ночи от требовательного напряжения плоти, и тогда секс на рассвете еще доставлял им почти прежнее, досупружеское удовольствие. Словно за прошедшую ночь забывались и двое детей, и его, Рубинчика, слишком частые командировки, и семейные ссоры, и вся эта мерзкая дневная накипь будничной советской жизни. К утру, а точнее, к рассвету, они иногда снова хотели и имели друг друга, истово, подолгу, всласть.

Вот и сейчас Рубинчик с готовностью продел руку жене под голову и властным, мужским жестом привлек ее к себе, а второй рукой уже заголял под одеялом ее ночную сорочку.

Но в этот миг дальний, со стороны Москвы, перестук вагонных колес накатил на Одинцово и очередной экспресс, тараня предрассветный туман и пролетая мимо их окон на Запад, вдруг огласил всю округу мощным тепловозным гудком.

Рубинчик обмяк, расслабился.

Неля замерла и изумленно открыла второй глаз.

— Извини… — сказал Рубинчик.

Она закрыла глаза, вздохнула и повернулась к нему спиной.

А он лежал и слушал стук поезда, уходящего на Запад.

13

В светлых летних сумерках теплоход «Михаил Шолохов» медленно двигался по Москве-реке. Юрий Владимирович Андропов, председатель КГБ, сидел в шезлонге на открытой верхней палубе и медленно просматривал стопку фотографий, доставленных ему Барским. То были фото юных провинциальных красоток, соблазненных Рубинчиком в его журналистских поездках по стране. Барский настороженно наблюдал за лицом своего шефа и за его руками, перекладывающими карточки. Конечно, медлительность Андропова вызвана вовсе не тем, что его интересуют эти девицы. Он обдумывал предложенную Барским операцию, но на этот раз, в отличие от давней операции с Кузнецовым, не спешил с решением. И это тревожило Барского. Тогда Андропову понадобилось меньше минуты, чтобы за маленьким рапортом об организации еврейского группового захвата самолета разглядеть то же самое, что видел Барский, — повод железной рукой прихлопнуть всю эту так называемую «борьбу евреев за право эмигрировать на историческую родину». Именно потому Андропов дал тогда Барскому целую бригаду лучших оперативников и полный карт-бланш. И Барский не подвел шефа. Господи, как заботливо и предупредительно они вели тогда этого Кузнецова и его соратников! Только бы Кузнецов не отказался от своего замысла! Только бы Израиль не остановил его по своим каналам! И только бы какой-нибудь ретивый милиционер не сорвал игру преждевременным арестом членов кузнецовской группы за их сионистские сборища.

Знал ли Кузнецов о той охранительной слежке?

Судя по наглости в его поведении — знал. Но так же, как Барский понимал, что с помощью этого теракта Кузнецов намерен заставить США требовать у Брежнева открытия еврейской эмиграции из СССР, так и Кузнецов понимал, наверное, зачем Андропов и Барский берегут его от преждевременного провала. Андропову это скандально-громкое дело нужно было для того, чтобы под борьбу с антисоветизмом получить от Политбюро чрезвычайные полномочия.

И, работая в этом странном тандеме, Барский и Кузнецов провели тогда ту операцию, как два тайных партнера по игре в покер. Они провели ее четко и красиво до последнего хода — до посадки группы Кузнецова в самолет в Ленинградском аэропорту 15 июня 1970 года. И даже еще дальше — до взлета самолета, похищенного этими еврейскими террористами. Да, Барский дал возможность банде Кузнецова сесть в самолет, высадить — выбросить — пилотов, посадить вместо них своего летчика и погнать самолет на взлет. Вот только взлететь этим евреям никак не удавалось — не отрывался самолет от полосы, да и только! Двенадцать минут гоняли угонщики самолет взад и вперед, пытаясь взлететь. Но Барский еще загодя приказал механикам ограничить подачу топлива в двигатель так, чтобы Кузнецов и его банда могли покататься на самолете при скорости эдак не больше 70 километров в час, не больше, и чтобы факт захвата самолета был уже неопровержимым. А через двенадцать минут над полосой прогремел голос из радиодинамиков:

— Ну, покатались, господа террористы? А теперь выходите из самолета по одному, руки за голову!

Да, то была красивая операция, и за ней последовало шумное газетное «РАЗОБЛАЧЕНИЕ АГЕНТОВ СИОНИЗМА!». А по ту сторону границы — «ГРАНДИОЗНЫЙ АКТ ОТЧАЯНИЯ СОВЕТСКИХ ЕВРЕЕВ!». Здесь — «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИВЕРСИИ!», а там — «ОТВАЖНАЯ ПОПЫТКА ПРИВЛЕЧЬ МЕЖДУНАРОДНОЕ ВНИМАНИЕ!». Тут — «БДИТЕЛЬНОСТЬ В ОХРАНЕ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ГРАНИЦ!», а там — «СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС ВЕКА!». Иными словами, каждый из них получил то, что хотел. Кузнецов — международное обсуждение проблемы еврейской эмиграции из СССР, всемирную славу и «высшую меру», а Андропов — беспрецедентное по остроте заседание Политбюро по борьбе с диссидентством. Однако осторожный Брежнев, и прижатый этим скандалом к стене, сумел славировать, сыграть, как всегда, «и вашим и нашим». Смертная казнь была в последний момент заменена Кузнецову на пятнадцать лет лагерей, а КГБ получил дополнительные фонды на создание отделов по борьбе с сионизмом и воздушным терроризмом. Советским евреям разрешили тонкой струйкой уезжать из СССР для «воссоединения с родственниками, проживающими в Израиле», а СССР получил американское зерно и промышленную технологию по льготным ценам.

Но больше всех выиграл тогда Олег Барский: за блестящую операцию по задержанию еврейских воздушных пиратов — майорскую звезду на погоны и должность начальника нового, Еврейского, отдела при Пятом Главном управлении КГБ.

Правда, после этого были и неудачи. И самой крупной из них, а если честно, то — провалом, была операция «Миллион на таможне», из-за которой репутация Барского в КГБ значительно упала. А потому о результатах операции «Любожид» Барский старался не загадывать. Хотя то, что вместо служебного кабинета на Лубянке Андропов принимает его тут, на теплоходе, во время своей вечерней прогулки по Москве-реке…

— А он не хочет эмигрировать? — спросил вдруг Андропов, не отрываясь от изучения фотографий.

— Кто? — не понял Барский, увлеченный своими мыслями.

— Ну, этот, как его? Рубин.

И Барского даже в жар бросило: черт возьми, как же он сам не допер до этого! Конечно! Это как раз и есть тот трюк, который позволит держать руку на клапане пара: мы судим не всех евреев и вовсе не провоцируем погромы, мы судим отщепенца. А евреям СССР это покажет, что, пока они работают на систему, система смотрит сквозь пальцы на их мелкие грешки, но стоит им скосить глаза на Запад…

— А? — спросил Андропов и внимательно глянул на Барского сквозь очки.

— Ясно, Юрий Владимирович. Мы будем работать над этим.

Андропов кивнул.

— Это раз, — произнес он после паузы таким тоном, словно вопрос об эмиграции Рубина/Рубинчика был уже решен… — Второе. Ясно, что процесс будет не наш, не комитетский, а общественный и открытый. Нужен общественный обвинитель. У тебя есть кандидатуры?

Барский внутренне вздрогнул и съежился, поскольку Андропов попал в самую сокровенную часть задуманной им операции, но вслух ответил нейтрально:

— Есть несколько на примете. Но я не начинал с ними работать до вашего решения по поводу всей операции.

Конечно, это было ложью. Но даже под пыткой Барский не признался бы Андропову, что весь судебный процесс над Рубиным он придумал не столько для борьбы с сионизмом, сколько для того, чтобы вовлечь в этот процесс свою единственную кандидатку на роль общественного обвинителя — адвоката Анну Сигал. Анну, по которой он подыхал с того момента, как впервые увидел ее с Максимом Раппопортом. Но говорить об этом кому бы то ни было, и уж тем паче Андропову, Барский не собирался.

— Это должна быть женщина, — вдруг сказал Андропов, словно читая его мысли. — Простая русская женщина. Из провинции.

Барский молчал. Он чувствовал себя любимым учеником этого мастера интриги, одним из тех, на кого рассчитывает Андропов в своей тайной игре за кремлевский престол. Но даже в этой игре у Барского была своя цель, неведомая учителю. Анна не была из провинции, и ее трудно назвать простой русской женщиной. Но у нее есть другие достоинства, кровно необходимые для такого публичного процесса: молодость, эффектная внешность, профессиональная хватка и остроумие, умение одной репликой вывернуть наизнанку любой довод противника. Найти такое сочетание у провинциальных адвокатов вряд ли удастся.

Андропов отложил пачку фотографий, откинулся в шезлонге и посмотрел на проплывающий мимо него город. В этот жаркий вечер Москва была тиха и по-летнему расслаблена. Редкая цепочка машин катила по Каменному мосту, Кропоткинской набережной и мимо Кремлевской стены. Но взгляд Андропова был устремлен дальше — сквозь эти стены.

— Больна, больна наша страна, Олег Дмитриевич, — сказал он негромко. — Все погрязло во лжи и коррупции. Все — сверху донизу. Девушки сами приходят в гостиницу за развратом. Никто не хочет работать, а только требуют у государства — давай, давай! Любую должность можно купить, даже министерскую. Успеем ли мы очистить Россию от этой грязи?

Вопрос был бы чисто риторическим, если бы корабль не проплывал в эти минуты мимо Кремля. И если бы Барский не работал в КГБ и не знал, что даже Брежнев берет взятки — бриллиантами у своих министров и секретарей обкомов и «роллс-ройсами» у секретарей коммунистических партий западных стран.

— Конечно, еврейская эмиграция была уступкой Западу. И ошибкой, — продолжал после паузы Андропов. — Все правители, которые допускали исход евреев из своих стран, погибали — в Персии, в Испании. А в Германии — и совсем недавно. Но мы не позволим превратить эту эмиграцию в исход. Твоя идея суда над этим «любожидом» тем хороша, что тут нет политики, а в стране, я думаю, нет еврея, у которого не было бы шашней с русскими женщинами. То есть этот суд припугнет всех евреев. Но, имей в виду, он должен быть построен на неоспоримых доказательствах и с участием всех этих девиц, их родителей и дежурных гостиниц. Всех! И этого Рубина нужно взять с поличным, как когда-то ты взял Кузнецова.

— Ясно, Юрий Владимирович…

— Ты говоришь, Игунов ищет контактов с нами? Можешь посвятить его в эту операцию, чтобы ЦК потом не ставил нам палки в колеса. — И Андропов вернул Барскому пачку фотографий. — Ладно, работай. Как там моя крестница?

На самом деле дочка Барского не была, конечно, никакой крестницей Андропова, и видел он ее только раз в жизни — четырнадцать лет назад, когда Барский взял ее на Красную площадь на первомайскую демонстрацию. Но там четырехлетняя девочка с непосредственностью ребенка лихо познакомилась с сыном Андропова Игорем и была представлена папе, который взял ее на руки и которого она тут же стала звать «дядя Юра». С тех пор вот уже четырнадцать лет Андропов при встречах с Барским непременно интересовался своей крестницей, и Барский польщенно улыбнулся:

— Спасибо. Уже в университете!

— Ну да? Так быстро? — удивился Андропов. — У тебя есть ее фото?

— К сожалению, при себе нет, — развел руками Барский.

— Как же так? — огорчился Андропов. — Фотографии каких-то потаскух носишь с собой, а дочки — нет.

— В следующий раз — непременно, Юрий Владимирович! — сказал Барский, судорожно пытаясь вспомнить, женат или еще холост сын Андропова, Игорь. Неужто для него хочет Андропов увидеть дочкино фото?

— Н-да… — вдруг каким-то резким, категоричным тоном закончил беседу Андропов. — На эмиграцию он должен подать, этот Рубин! И тогда — все, он в капкане! Но все улики должны быть собраны до этого, ясно?

Барский тут же встал и вытянулся по-военному:

— Так точно, Юрий Владимирович!

И хотя его лицо хранило деловое выражение, душа ликовала: Андропов снова давал ему карт-бланш! Как когда-то в операции с Кузнецовым!

— Только, это… — сказал Андропов. — Название «Любожид» для документов не годится. Назовем операцию как-нибудь проще. Скажем, операция «Дева».

Часть II

Западня

14

Сов. секретно

Председателю Комитета государственной безопасности генералу армии АНДРОПОВУ Ю. В.

Начальнику Пятого Главного управления КГБ генералу СВИРИДОВУ А. К.

В связи с Вашими указаниями представляю на рассмотрение план операции под кодовым названием «Дева».

1. Для выполнения операции создать при секторе «Е» Пятого Главного управления следственно-оперативную бригаду с правами поручения особой важности (ПОВ). Начальник бригады — полковник Барский, зам. начальника — капитан Фаскин.

2. Обеспечить бригаде возможность пользоваться услугами и техникой других управлений Комитета по согласованию с их руководством. В частности:

Сектору «Б» Второго Оперативного управления КГБ предоставить в распоряжение Отдела «Е» Пятого управления внештатную сотрудницу, способную обеспечить следственно-оперативную бригаду прямыми доказательствами растлительной деятельности журналиста И. Рубина (Рубинчика) с последующим ее выступлением в открытом судебном процессе в качестве потерпевшей.

3. В целях принятия семьей Рубиных (Рубинчиков) решения о выезде из СССР разрешить следственно-оперативной бригаде:

а) обеспечить Рубиных израильским вызовом-приглашением;

б) применять в отношении Рубиных силовые действия ограниченного характера (без телесных повреждений).

4. Разрешить следственно-оперативной бригаде доставить в Москву всех женщин, имевших с Рубиным (Рубинчиком) половые отношения, а также работников гостиниц, где происходили их встречи, для снятия показаний и последующего выступления в суде. Обеспечить им охрану, суточное довольствие и проживание в одной из московских гостиниц.

5. Разрешить следственно-оперативной бригаде провести в Костромской, Ярославской, Горьковской и Московской коллегиях адвокатов отбор кандидатур для участия в качестве общественного обвинителя в судебном процессе над Рубиным (Рубинчиком).

6. По мере готовности дела к суду подключить к работе Следственное управление КГБ и Прокуратуру СССР и, по согласованию с Отделом пропаганды ЦК КПСС (тов. С. Игунов), обеспечить слушание дела в Колонном зале Дома союзов с широким освещением процесса в прессе и по телевидению.

Начальник Отдела «Е» Пятого Главного управления полковник госбезопасности Барский.

Москва, 7 июня 1978 г.

Резолюции:

«Согласен, одобряю» — ген. Свиридов.

«Утверждаю, к исполнению» — Ю. Андропов.

8 июня 1978 г.

ШИФРОГРАММА

Председателю Комитета госбезопасности Украинской ССР

Генералу В. ФЕДОРЧУКУ

Завтра, 10 июня, из Москвы в Киев вылетает следственно-оперативная бригада с правами «ПОВ» под руководством полковника Барского. Состав группы — восемь человек. Прошу обеспечить бригаде полное содействие вашего Комитета, включая размещение в гостинице по выбору полковника Барского, необходимый транспорт и другую технику.

Работа бригады находится под личным контролем Ю. В. Андропова.

Начальник Пятого Главного управления ген. Свиридов

Москва, 9 июня 1978 г.

Резолюция:

Генералу Сушко, первому заму:

К исполнению. Под ваш личный контроль.

Ген. Федорчук.

Киев, 9 июня 1978 г.

15

Рубинчик впервые летел в Киев. При его репутации одного из лучших журналистов газеты он уже давно сам выбирал себе и темы, и адреса командировок и легко избегал поездок в национальные республики, где, по его мнению, шансы встретить истинно русскую диву были равны нулю или близки к этому. Но отказаться от поездки в украинскую столицу на сей раз было невозможно — прочитав в газете статью о жизни мирнинских алмазодобытчиков, сто сорок киевских ткачих прислали в редакцию коллективное письмо-приглашение журналисту И. Рубину посетить их ткацкую фабрику «Заря коммунизма», а также их общежитие, клуб и столовую. Не сомневаясь, что все перечисленные в письме «прелести» труда и быта ткачих — сущая правда (ткацкие цеха, запыленные отходами пряжи до такой степени, что астма и туберкулез легких гарантированы после пяти лет работы; грязное общежитие, в котором женщины живут по шесть человек в комнатах, рассчитанных на двоих; фабричная столовая, где повара разворовывают все вплоть до соли и т. п.), Рубинчик сказал главному редактору своей газеты, что это письмо нужно переслать в ВЦСПС, или в ЦК КП Украины или, на худой конец, Валентине Терешковой, председателю Комитета советских женщин. Однако главный покачал головой:

— За славу нужно платить, старик. Мы «Рабочая газета», и, если рабочие просят Рубина, они получат Рубина, даже если бы ты в это время собирался в Париж.

— Но цензура все равно зарежет все, что они тут пишут!

— Я знаю. Ты можешь не писать статью, но лететь придется. И потом, я не понимаю — сто сорок женщин тебя хотят! О чем тут еще говорить?

Рубинчик вздохнул и выписал себе командировку на два дня. Терять в Киеве больше двух суток он не собирался. И раз уж ему придется отбыть там эти двое суток, он выкроит пару часов на Софийский собор и Бабий Яр…

— Извините, вы будете завтракать?

Рубинчик отвлекся от опубликованного на первой странице его «Рабочей газеты» сообщения о награждении Брежнева, Косыгина и Громыко высшими наградами перуанских коммунистов — Золотыми крестами «Солнце Перу». И обомлел от изумления: чудо природы, аленький цветочек еще незрелой женственности, Аленушка из старых русских сказок стояла перед ним в голубой униформе «Аэрофлота» с подносом в руках. Тонкая шейка, наивно распахнутые зеленые глазки, кукурузно-спелая коса на чудной головке и маленькие, как кулачки, грудки чуть топорщат аэрофлотский китель.

— Буду! — тут же сказал он, хотя завтракал всего два часа назад. И заглянул ей в глаза. — Как вас зовут?

— Наташа, — зарделась она, подавая ему стандартный набор аэрофлотского завтрака: бутерброд с сервелатом, печенье и яблоко. И была в ее наивном смущении такая схожесть с сибирской стюардессой, которая угощала его завтраком по дороге из Мирного, что Рубинчик невольно оглянулся — нет ли позади него тех же гэбэшников? Но никаких гэбэшников, конечно, не было. Правда, в разных концах салона пассажиры нетерпеливо тянули к ней руки с пустыми стаканами, но Наташа не спешила к ним, спросила у Рубинчика:

— Вам чай или кофе?

— Чай, пожалуйста, — улыбнулся он. — А вы давно летаете?

— Нет. Это мой первый полет. Извините, я должна бежать.

И она ушла-убежала, поскольку со всех концов салона уже неслось нетерпеливое:

— Наташа, можно вас на минутку?

— Натуля, мне бы чаю!

— Девушка!

— Наташа, вы про меня забыли!

— Просто ужас, какие все голодные! — спустя пару минут простодушно пожаловалась Наташа Рубинчику, наливая ему чай в стакан с подстаканником.

— Ага! — сказал вместо Рубинчика его пожилой сосед — инвалид с орденскими колодками фронтовых наград на пиджаке. — Особенно на стюардесс!

Салон расхохотался — этим утренним рейсом летела в основном командированная публика — «толкачи», партработники, инженеры и армейские офицеры.

Но, как ни странно, из всей этой мужской гвардии Наташа определенно выделяла Рубинчика, останавливаясь возле него и предлагая ему то еще чаю, то печенье, то яблоко.

— Поздравляю! — сказал сосед-инвалид. — Клюет рыбка!

Рубинчик и сам видел, что клюет, и мощный выброс адреналина уже взвеселил его кровь, распрямил плечи и наполнил взгляд самоуверенной дерзостью. Черт возьми, а ведь прав был русский религиозный философ, сказав:

«Есть какое-то загадочное и совершенно удивительное тяготение еврейства к русской душе и встречное влечение русской души к евреям».

И не зря еще в X веке киевские князья взимали штрафы в десять гривен с русских мужчин, которые не могли удержать своих жен от тайных визитов в еврейский квартал. Вот и сейчас — что заставило эту зеленоглазую русскую ромашку выделить его из сорока пассажиров и спросить у него как бы ненароком:

— Вы в Киев в командировку или домой?

— В командировку. А вы из киевского авиаотряда или московского?

— Московского. Но мы в Киеве сутки стоим.

— В какой гостинице?

— Еще не знаю. Нам в Киеве скажут.

— Хотите вечером пойти в театр?

— Я по-украински не понимаю.

— А погулять по Крещатику?

Она смущенно пожала плечами, но он уже уверенно написал в блокноте телефон киевского собкора «Рабочей газеты», вырвал листок и протянул ей:

— Держите. В пять часов буду ждать вашего звонка. — И заглянул ей в глаза.

И снова, как всегда в такие святые моменты его встреч с русскими дивами, и эта душа открылась навстречу его пронзительному взгляду.

— Спасибо… — почти неслышно произнесли ее маленькие детские губки, но зеленые глаза вдруг осветились каким-то внутренним жаром, вобрали его в себя целиком, окунули в свою бездонную глубину и там, в волшебно-таинственной глубине ее еще спящей женственности, вдруг омыли его жаркими гейзерами неги, страсти, оргазма.

Это длилось недолго, может быть, одно короткое мгновение, а потом Наташа, словно испугавшись своего внутреннего импульса, смущенно отвернулась и быстро ушла по проходу на своих кегельных ножках. Но и вынырнув из этого наваждения и омута, Рубинчик почувствовал, как у него вдруг ослабли ноги, перехватило дыхание и громко, как скачущая конница, застучало сердце.

Он откинулся головой к спинке кресла, закрыл глаза, и блаженная улыбка предчувствия рая, за которым он охотится по стране уже семнадцать лет, непроизвольно разлилась по его губам. Неужели? Неужели на этот раз он найдет то чудо, которое явилось ему лишь однажды — тогда, в «Спутнике», на берегу древнего Итиля. А он, идиот, не хотел лететь в Киев! А сегодня ночью в этом древнем граде Киеве, первой столице Руси, на его священных холмах, он будет целовать и терзать это юное половецкое тело, эту маленькую упругую грудь, лиру ее живота и ту крохотную волшебную рощу, которая таит немыслимое, божественное, останавливающее дыхание чудо. А она — испуганная, робкая и послушная его воле — будет взвиваться аркой своей тонкой спины, трепетать крохотным языком своего узкого соловьиного горла, биться в конвульсиях экстаза и белыми зубками обезумевшего зверька кусать его плечи и пальцы.

Видение этого близкого ночного пира было настолько зримым и явственным, что вся мужская суть Рубинчика вздыбилась и напряглась, как монгольский всадник перед броском в атаку.

«Господи, — закричал он безмолвно. — Ты же здесь, в небе, рядом! Ты видишь, что происходит? Ну разве могу я уехать из этой благословенной страны?!»

16

Как всегда по средам, Неля вышла из консерватории в три часа дня, сразу после занятий со своим любимым малышом Витей Тарасовым. Но сегодня даже работа с этим вундеркиндом не принесла ей радости. И вообще, весь сегодняшний день был какой-то раздрызганный и нервный, словно что-то давило на нее, отвлекало мысли от инструмента и учеников. Впрочем, она знала, что это было. Утром, когда Иосиф улетел в командировку, а она спустилась с детьми в лифте, чтобы отвести их в детский сад, ей сразу бросилось в глаза нечто странное в прорези их почтового ящика — какой-то слишком длинный и нестандартный конверт. Но Неля опаздывала в сад и открыла почтовый ящик лишь на обратном пути. И сразу, еще только доставая этот конверт из ящика, почувствовала в нем что-то неладное, какую-то беду и опасность.

Потому что это был не советский конверт.

Это был плотный бежевый конверт явно иностранного происхождения. На нем были две иностранные марки и надпись мелким машинописным шрифтом:

СССР,

Пос. Одинцово Московской обл.

ул. Первых Космонавтов, 24, кв. 67

г-ну РУБИНЧИКУ И. М.

Разглядывая конверт, Неля повернула его и увидела на обратной стороне несколько английских слов:

Ministry of Foreign Affairs Israel

У Нели разом опустилось сердце, и она испуганно оглянулась по сторонам, догадавшись, что в этом конверте. Быстро, пока в подъезде не появились соседи, пробежав в лифт, она нажала кнопку своего четвертого этажа и только тогда, когда закрылись двери, осторожно вскрыла конверт. В нем был плотный, сложенный втрое лист бумаги. Неля развернула его.

Министерство иностранных дел государства Израиль подтверждает приглашение РУБИНЧИКУ Иосифу Михайловичу, 1941 года рождения, его супруге РУБИНЧИК Неле Марковне, 1950 года рождения, а также их детям Ксении и Борису выехать на постоянное место жительства в Израиль для объединения с Эсфирью Коэн, проживающей в Иерусалиме, ул. Гило, 12/7. Приглашение действительно в течение года.

Начальник департамента по репатриации Арья Леви

Иерусалим, Израиль, 16 мая 1978 года

(Сургучная печать, красная ленточка.)

Дверь лифта открылась, Неля быстро, словно она что-то украла, сунула конверт и приглашение под полу кофточки и так юркнула в свою квартиру. Там, перечитав это приглашение еще несколько раз, она спрятала его в шкафу, на самой верхней полке, под своим нижним бельем, и убежала на работу, но весь этот день ее не покидало ощущение какой-то не то кражи, не то вины, словно по одному ее виду все окружающие знали, что она предательница Родины и эмигрантка. И в то же время эти семь строчек приглашения постоянно возникали у нее перед глазами, как магические слова на стене в детской сказке «Аленький цветочек». «Министерство иностранных дел государства Израиль…» — была даже какая-то возвышенная и торжественная, как месса Вивальди, музыка в этих словах. И в эти минуты Неля мысленно улыбалась, потому что за сухими строками четкого шрифта израильского приглашения ей виделись какие-то песчаные холмы и библейские сады древнего Иерусалима и слышалась солнечная, звенящая струна…

Впрочем, она тут же обрывала себя, хмурилась и недоумевала: кто мог прислать им этот вызов? Конечно, она слышала, что уезжающие в Израиль евреи сообщают тамошнему правительству имена и адреса знакомых им советских евреев, и все же — почему этот вызов пришел именно сейчас, когда она всего несколько дней назад впервые заговорила с Иосифом об эмиграции? Словно кто-то подслушал их ночной разговор…

А что, если это не случайность, а мистический знак судьбы? Не зря же в консерватории, в перерыве между уроками, старушка Ребекка Гилель, профессор по классу скрипки, за руку подвела ее к «Доске приказов, объявлений и информации», на которой директор каждый день кнопками прикрепляет свои распоряжения, передовицы «Правды», а также все публикации, посвященные выступлениям выпускников консерватории. На этот раз на доске были прикноплены первые три страницы из свежего номера самого популярного в стране журнала «Огонек», выходящего тиражом более пяти миллионов экземпляров.

— Ты читала? — почему-то вполголоса, чтобы никто, кроме Нели, не слышал, сказала Ребекка. — Почитай! Это ужас!

Все три журнальные страницы занимала статья под названием «Змеиный клубок» с целыми абзацами, подчеркнутыми красным директорским карандашом:

«Взяв на вооружение многие догмы иудаизма, сионистские мракобесы стремятся привить евреям ненависть ко всем неевреям. «Делай другим то, чего не пожелаешь себе!» — таково правило современного сионизма. Все сионистские погромные банды руководятся и направляются разведывательным отделом исполкома Всемирной сионистской организации…»

Неля с отвращением отвернулась от доски.

— Ужас! — повторила старуха Гилель — Точно как при Гитлере в тридцать шестом году!

В 1936-м Ребекка Гилель бежала из Германии через Польшу в Россию и с ходу была сослана в Сибирь как немецкая шпионка. Ей было в то время 28 лет, и она была профессором Берлинской консерватории — один к одному, как Неля сегодня. Только в руках у нее не было тогда израильского вызова-приглашения…

Выйдя из консерватории с тяжелым портфелем в руке, Неля дождалась на остановке своего троллейбуса, поднялась в него вмеcте с еще несколькими пассажирами и села в конце салона на единственное свободное сиденье у окна, испытав минутное неудобство оттого, что рядом с ней тут же уселся и заснул какой-то молодой плечистый хмырь, пахнувший чесноком и водкой. Впрочем, Неля ездила в московских троллейбусах и на метро каждый день и давно привыкла не обращать внимания на подобные запахи. Как и остальные пассажиры троллейбуса, которые интеллигентно уткнулись в свежие газеты и журналы. Однако она успела заметить, что как минимум четверо из этих пассажиров держат в руках последний «Огонек», открытый на странице с крупным заголовком «Змеиный клубок».

Чувствуя дискомфорт, словно рядом с ней происходит нечто оскорбительное для ее чести, а она вынуждена молчать, Неля решила отгородиться от всего этого, вытащила из портфеля тоненькую книжечку «Jonathan Levinson Seagull» Ричарда Баха, открыла на закладке и углубилась в чтение. Даже ей, владеющей английским лишь в пределах выпускницы Московской консерватории, книжка эта приносила огромное удовольствие.

— «Садовое кольцо». Следующая остановка — «Зоопарк», — объявил водитель. — Между прочим, вчера в зоопарк новую макаку привезли. Из Эфиопии. Говорят, эфиопские коммунисты Брежневу в подарок прислали. Смешная — умора!

Кто-то из пассажиров встал, пошел вперед, к выходу, а плечистый хмырь, дремавший рядом с Нелей, вдруг заворочался и больно толкнул Нелю в бок.

— Осторожней, пожалуйста, — сказала она.

— Чо? — проснулся хмырь и возмутился во весь голос: — Ах ты, падла жидовская! Читает тут жидовские книжки и еще выступает! Я те щас повыступаю, сука! А ну вали в свой Израиль жидовские книжки читать!

Неля похолодела от оторопи и ужаса.

— Это… это не еврейская книга… — произнесла она слабым голосом.

— Не физди, падла! Чо я, слепой? Разъелись тут на нашем хлебе! Змеи израильские! Давай, курва жидовская, проваливай отседова! — И он вдруг рванул Нелю за плечо с такой силой, что она упала с сиденья. — Катись в свой Израиль книжки читать, блядина!

— Да вы что?! Вы с ума… Я милицию… — бормотала Неля, поднимаясь, а хмырь, распалясь, схватил с сиденья ее портфель, швырнул его вперед по проходу, к двери, и стал толкать Нелю туда же.

— Вали отсюда! Чтоб духом вашим жидовским в наших троллейбусах не пахло! Расчитались тут! Сионисты сраные!

Весь троллейбус, все его столь интеллигентные пассажиры молчали, уткнувшись в газеты и журналы. Словно не видели и не слышали ничего вокруг себя. А водитель — такой словоохотливый еще минуту назад — молча подкатил к остановке, открыл двери и без всякого выражения на лице, отстраненно, как глухой, подождал, пока пьяный хмырь, матерясь, вышвырнул из троллейбуса сначала Нелин портфель и разорванную надвое книгу, а потом и саму Нелю.

— Сука жидовская! Она мне еще замечания делает! Вали в свой Израиль замечания делать, падла!

Двери троллейбуса закрылись, и он тут же тронулся, увозя за своими большими окнами грозящего кулаком молодого алкаша и одеревеневшие, как у манекенов, головы пассажиров.

Неля ошарашенно проводила их глазами. Все произошло так стремительно и так запросто, что она не успела собраться с мыслями или ответить хоть как-то на оскорбления. Но дело не в этом, а в той безучастной и, скорее всего, даже одобрительной реакции пассажиров троллейбуса на эту мерзкую выходку! Ни один из пассажиров даже голову не повернул, слова не сказал!

Неля, глотая слезы, стала собирать разлетевшиеся из портфеля ноты, тетради и страницы «Чайки по имени Левинсон».

А за решетчатой оградой зоопарка слышались взрывы смеха. Там эфиопская макака корчила рожи и веселила московскую публику.

17

«Вниманию пассажиров! Прошу всех пристегнуть привязные ремни и воздержаться от курения! Наш самолет идет на посадку в аэропорт города Киева. Киев, первая столица государства Российского, был основан в седьмом веке скифско-варяжским князем Кием и уже в девятом веке превратился в крупный торговый центр на пути из варяг в греки. В десятом веке киевский князь Игорь и его преемница княгиня Ольга сумели объединить под властью Киева все окрестные славянские племена…»

Слушая эту ритуальную аэрофлотскую «молитву», нянча в душе жаркие призывно-испуганные глаза юной стюардессы Наташи и мысленно успокаивая свою восставшую плоть, Рубинчик через плечо соседа-инвалида глянул в иллюминатор. Гигантский город, привольно лежащий на мягких холмах, утопающий в зелени и прочерченный извилистыми лентами Днепра и Почайны, открылся под накренившимся крылом самолета. Широкие проспекты в центре проложены со сталинской прямолинейностью, наверно, сразу после войны вместо руин, оставшихся от немецких бомбежек. Но маленькие улочки пригородов, спускающиеся с холмов цветущими яблоневыми и вишневыми садами, сохранили свое древнее и чисто украинское очарование. Черт возьми, вдруг подумал Рубинчик, а ведь именно на этих холмах стоял в 941 году «досточтимый» Песах, первый полководец и хакан-бек хазарского царя. Здесь настиг он князя Игоря после того, как отбил у него Самкерц и еще три города, не считая «большого множества» пригородов. Но где это было? Вон там, на крутом берегу, где теперь дыбится мост через Днепр? Или тут, напротив золоченых куполов Софийского собора, поставленного после крещения Киевской Руси? Ни одна летопись не сохранила этих подробностей, а советские историки вообще замалчивают все поражения российских князей и царей, и даже сам факт существования хазарского царства на территории СССР. Впрочем, в Саратовском педагогическом институте, «альма-матер» Рубинчика, была библиотека, уцелевшая с дореволюционных времен. И он по сию пору помнит по книгам Ключевского и Соловьева описания крещения киевлян в Днепре беспутным князем Владимиром, внуком бесславного Игоря, и свержения языческого бога Перуна, гигантскую статую которого новообращенные христиане «тащили по калу» в Днепр, и еще более древнюю летописную запись о битве Песаха с Игорем где-то здесь, под Киевом…

Но что за странный гул вдруг заполнил его голову? Что за пелена возникла вдруг перед глазами? Почему так колотится сердце? Господи, сейчас у него лопнет череп!..

— Эй, вам плохо? — донесся до него, как сквозь стекло аквариума, голос соседа-инвалида.

— Нет, ничего… — вяло произнес Рубинчик, откинулся головой на спинку кресла и слабой рукой провел по лбу. Ладонь стала мокрой от крупных капель холодного пота.

— Это бывает. С непривычки. От резкого снижения… — покровительственно сказал сосед.

«Со мной не бывает», — подумал Рубинчик, но вымолвить вслух даже эти слова у него вдруг не стало сил. Голова разламывалась, как шар, переполненный раскаленной кровью.

— Сейчас она леденцы принесет. Забыла, наверно, — сказал сосед. — Ага! Вон идет! Наташа, сюда!

Действительно, в проходе показалась Наташа с подносом леденцов, которыми при взлете и посадке пассажиры спасаются от давления на ушные перепонки.

— Сюда, Наташа! — снова позвал сосед.

Наташа подошла, увидела побелевшее лицо Рубинчика и испугалась:

— Ой, что с вами? — и растерянно оглянулась: — Ему плохо! Доктора…

Но никакого доктора не было, конечно, в самолете, а инвалид-сосед успокоил ее командирским тоном бывалого пассажира:

— Спокойно! Ничего страшного. Принеси воды. И, если есть, нашатырь из аптечки.

Наташа заполошно убежала и тут же вернулась с водой, нашатырем и подушкой и стала хлопотать над Рубинчиком так, словно была влюблена в него всю жизнь. Ее тонкие прохладные пальцы расстегнули его рубашку, ее узенькая ладошка поддерживала его голову, когда он пил из стакана, а ее испуганные глазки были совсем рядом с его глазами, когда он стал приходить в себя.

— Вам лучше? Что вам еще дать? — спрашивала она с такой тревогой, словно от этого зависела вся ее карьера стюардессы. Тут самолет, разворачиваясь над Киевом, вдруг столь круто лег на другое крыло, что Наташа просто рухнула на колени к Рубинчику.

— Вот теперь ему совсем хорошо! — сказал сосед-инвалид, и Рубинчик слабо улыбнулся — ему действительно становилось все лучше по мере того, как самолет, удаляясь от Киева, снижался к загородному аэропорту.

Игнат Дзюба, собственный корреспондент «Рабочей газеты» по Украине, встретил Рубинчика в аэропорту. Игнат был типичным украинцем — крупный, ширококостный здоровяк с пепельным чубом, густыми усами и в вышитой украинской рубашке.

— Ты вчера перепил, наверно! — кричал он Рубинчику, ведя в город свой оглушительно ревущий мотоцикл с коляской. — Поэтому к ткачихам сегодня не едем! Завтра!

— Да нет, я не пил, — вяло отвечал Рубинчик, трясясь в подпрыгивающей коляске.

— Чего? — наклонялся к нему Игнат.

— Я уже в порядке! — негромко крикнул Рубинчик.

— Сиди! «В порядке!» Посмотри на себя!

Но посмотреть на себя Рубинчику было некуда. К тому же встречный ветер плотно, как парус, бил ему в лицо смесью речной прохлады, запахов летних садов и бензиновой гари от проносящихся мимо грузовиков. А взгляд невольно натыкался на торчащие вдоль дороги портреты Брежнева и гигантские транспаранты с надписями по-русски и по-украински:

СЛАВА ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ!

ДОЛГИЕ ЛЕТА ВОЖДЮ ВСЕХ НАРОДОВ!

ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА УКРАИНА СТАНЕТ РЕСПУБЛИКОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОГО ТРУДА!

БЕЗГРАНИЧНАЯ ЛЮБОВЬ И ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ ЗА ЕГО ПОДВИГ ВО ИМЯ СЧАСТЬЯ ВСЕХ НАРОДОВ!

«Черт возьми, — вдруг подумал Рубинчик, цепко держась за ручку мотоциклетной коляски, как за луку конского седла, — даже во времена Навуходоносора не было такого откровенного жополижства! И в Римской империи никто не ставил вдоль дорог портретные памятники императорам, и даже в гробницах египетских фараонов на их истлевших хитонах нет золотых звезд Героев Труда. Вместо этих чванливых лозунгов и портретов Брежнева, натыканных по всей стране от Якутии до Балтики, можно построить сотню благоустроенных общежитий для ткачих. Но попробуй сказать об этом или написать в газете…»

Тут, миновав пригороды, шоссе выскочило на мост через Днепр.

— Первый в мире сварной мост! — гордо крикнул Рубинчику Игнат Дзюба. — Без единой заклепки!

Рубинчик не знал, чем сварка лучше заклепок и почему этим нужно гордиться. По мосту, как и по всем прочим мостам, которые ему пришлось видеть в жизни, мирно катили зелено-синие вагоны трамвая, цепочки машин и автобусов, а по краям вдоль перил шли по металлическому тротуару пешеходы и ехали велосипедисты. Пляжи под быками моста были пусты, а по синей глади реки с ревом летели три моторных катера и медленно плыла тяжелая баржа, груженная песком.

— Владимирская горка! — показал вперед Дзюба, его пепельные усы трепетали от ветра под черными мотоциклетными очками. — Левей смотри! Вниз, на Подол! Здесь нас крестили тыщу лет назад! А теперь направо, на излуку реки! Церкву видишь? Ольга заложила! Своими руками!

Рубинчик глянул на эту белую, с зеленым куполом и золотым крестом церковь, и вдруг новый, еще сильнее прежнего, грохот пульса и приступ сердцебиения заставил его закрыть глаза и выпустить поручень коляски.

— Эй! Ты чего? Иосиф! — испуганно закричал Дзюба, увидев, что Рубинчик клонится набок и выпадает из коляски. — Стой! Держись!

И так резко взял вправо, что идущие сзади машины возмущенно загудели. Но Дзюба, не обращая на них внимания, пристал к пешеходной дорожке.

— Иосиф!!!

Рубинчик мешком вывалился из мотоциклетной коляски. Дзюба, соскочив с седла, ухватил его под мышки, оттащил от дороги, уложил на сварные плиты моста и замахал руками проезжающим мимо машинам:

— Стой! «Скорую»! Стойте! «Скорую»!

Мимо на полной скорости пронесся серый микроавтобус с надписью «Ремонтная» и остановился метрах в ста впереди, но никто из этой машины не вышел, и Дзюба, матюком чертыхнувшись, стал махать другим машинам.

А Рубинчик, лежа ничком на металлическом тротуаре и распахнув руки, цепко, словно в предсмертной судороге, держался за этот первый в мире сварной, без единой заклепки мост, который гудел и трепетал, как мембрана, словно по нему катили не машины и трамваи, а орда конных лав. Чувствуя, что не то кто-то выдавливает его из этого мира в иное, потустороннее пространство, не то он сам падает, падает, падает с моста в воду и сейчас пульс разорвет ему вены, а кровь брызнет из лопающегося от боли затылка, Рубинчик только этим усилием, только этими пальцами, ухватившимися за какое-то ребро моста, еще удерживал себя от того, чтобы провалиться в полное небытие.

Тем временем Дзюба, отчаявшись остановить летящий мимо транспорт, выскочил на проезжую часть под колеса какого-то грузовика и закричал водителю:

— В «Скорую» позвони, друг! Будь человеком!

— Напьются и валяются, бля! Даже на мостах… — проворчал водитель, объехал Дзюбу и укатил прочь.

— Во народ! — сокрушился Дзюба и кинулся останавливать следующую машину.

Между тем пассажиры ремонтного микроавтобуса, который стоял в ста метрах от Рубинчика и Дзюбы, были отнюдь не бесчувственными людьми, а, наоборот, проявляли, глядя в заднее окно, к участи Рубинчика самое повышенное внимание.

— Ты его отравила! Чем ты его отравила, сука? — грубо кричал капитан Фаскин юной стюардессе Наташе.

— Да ничем я его не травила! Вы чо, сдурели?! — смело отвечала Наташа. — Товарищ полковник ел то же самое — бутерброд с сервелатом и яблоко. Олег Дмитрич, скажите ему, чтоб он на меня не орал!

— Тихо! Успокойтесь! — приказал Барский. Он уже вызвал по радиотелефону «скорую» и теперь повернулся к инвалиду с орденскими колодками на пиджаке, бывшему соседу Рубинчика по самолету: — Что с ним, как ты думаешь?

Тот пожал плечами:

— Весь рейс был нормальный. А потом…

— Подсунули мне слабака какого-то и еще орут! — недовольно сказала Наташа, подкрашивая свои пухлые губки алой венгерской помадой.

— Ночью он тебе покажет слабака! — проворчал Фаскин, не отрываясь от заднего окна.

— Еще посмотрим, кто кому чо покажет! — усмехнулась Наташа.

— Только ты, это… Не увлекайся! — строго предупредил Фаскин. — Не забудь нам сигнал подать, когда… Ну, сама знаешь…

— Нет, не знаю, — явно заводя Фаскина, невинно сказала Наташа. — Вы имеете в виду, когда мы в постели будем? Да, товарищ капитан?

— Ну, да, да! — нервно ответил Фаскин, ему еще не приходилось иметь дело со специалистками сектора «Б» Второго управления, работающими в основном с западными дипломатами высокого ранга.

— Но вы же с врачом явитесь, так? — продолжала терзать Фаскина юная прелестница. — Чтоб наверняка нас прихватить, правильно?

— Ну… — угрюмо подтвердил Фаскин, ожидая от нее нового подвоха.

— Значит, женщину он из меня должен сделать? Или не должен?

— А то ты не женщина! — усмехнулся «инвалид» с фронтовыми наградами.

— Я, может, уже шесть раз женщина, но для вашего еврея я девушка, так я понимаю? Ему со мной поработать надо. Только сможет ли? А, товарищ полковник?

Но Барский не отвечал, ему было не до шуток. Всего час назад в самолете, сидя в конце салона, он с восхищением следил за первоклассной работой этой юной чертовки, мгновенно закадрившей Рубинчика. Он еще вчера знал, что Игнат Дзюба, собкор «Рабочей газеты» по Украине, через обком партии забронировал Рубинчику номер в лучшей киевской гостинице «Москва», и — с помощью Украинского КГБ — Барский там же заказал номера всей своей бригаде, а Наташе — отдельный номер на одном этаже с Рубинчиком. Чтобы, пользуясь таким «случайным совпадением», Рубинчик мог легко зазвать Наташу к себе или она, потрепыхавшись, впустила бы его в свой номер. Все дальнейшее — врач, милиция, понятые, свидетели, кино- и фотокамеры — было делом простым, и Барский, увлеченный грядущим успехом, не придал в самолете значения маленькому инциденту с полуобмороком Рубинчика.

Однако теперь, глядя из окна микроавтобуса на Рубинчика, ничком лежавшего на мосту, он стал думать, что, кажется, Наташа права: сегодня этот Рубинчик вряд ли будет способен на мужскую работу.

Тут, отвлекая его мысли, в конце моста появилась машина «скорой помощи». С воем сирены она подкатила к махавшему руками Дзюбе, а Наташа, увидев, как санитары выскочили из машины с носилками в руках, сказала со вздохом:

— Да, труба дело — опять я в девках осталась! Ну что за невезуха! — и, пока санитары, склонившись над Рубинчиком, слушали его сердце и щупали пульс, продолжила: — Да чо его щупать? Инфаркт у него миокарда! У меня уже был такой клиент, из Швейцарии, правда, но француз. Прямо из постели в Склифосовского увезли! Но тот все-таки час продержался, а этот! Евреи слабая нация, правда, капитан? Я ему только разок в глаза глянула, и он уже все — с копыт!

— Да заткнись ты! — не выдержал Фаскин.

— Я на вас рапорт подам, капитан, — ответила Наташа. — Вы мне своими грубостями настроение портите! Только я под девочку наладилась работать, а вы!.. И товарищ полковник никак не реагирует…

Барскому, однако, уже некогда было реагировать. Глядя, как санитары поспешно затолкали в «скорую» носилки с Рубинчиком и как машина «скорой», включив сирену, понеслась по мосту, он повернулся к шоферу:

— За «скорой»! Не отставай!

Кавалькада машин — впереди «скорая помощь», за ней мотоцикл Дзюбы и следом, на расстоянии ста метров, микроавтобус «Ремонтный» — двинулась по мосту через Днепр.

— Да вы не огорчайтесь, товарищ полковник! — утешила Наташа Барского. — Не этот еврей меня трахнет, так другой! У нас их еще знаете сколько!

18

В белом плаще с кровавым подбоем досточтимый Песах, полководец хазарский, сидел на вороной арабской кобылице и, закрывшись ладонью от июльского солнца, спокойно наблюдал из дубового леса за армадой разноцветных русских лодей и челнов, спешивших с юга к своей спасительной киевской крепости. Русы, потные от спин до бритых затылков, из последних сил рвали весла, выгребая против течения Днепра и поглядывая то и дело на пологий песчаный левый берег, где вровень с их движением шла хазарская конница под началом пятнадцатилетнего Иосифа, сына хазарского царя Аарона. В песках левобережья увязали копыта даже мощных царских скакунов, кони выбивались из сил и падали, в поту и пене, под нагайками нетерпеливых бородатых воинов. Но горячий и еще безбородый наследник хазарского престола не щадил ни коней, ни конников и криком и плетью гнал вперед свое войско, не желая смириться в своем неопытном сердце, что уходят от него вероломные русы.

Русы тоже видели, что опережают его, выигрывают эту смертельную гонку от Херсонеса до Киева. А вид уже близкой киевской крепости на гористом правом берегу Днепра, с ее открытыми спасительными воротами, и крики женщин и детей, стоявших на ее деревянных башнях и бревенчатых стенах, придал русам новые силы, и еще ярей навалились они на весла, выдыхая невольный ужас смерти, который гнал их после жестокого разгрома от Самкерца и Херсонеса, и вдыхая живительный дух надежды, жизни, спасения.

— Давай! Навались! — кричал им Игорь Старый, высокий, голубоглазый, коричневый от загара норманн, киевский князь, крепкий для своих шестидесяти лет и с отличительным локоном на бритой голове.

Он первым спрыгнул у берега в воду со своей лодки, украшенной резной деревянной фигурой Валькирии, свионской богини войны и победы, и стоял в воде по пояс, помогая причаливающим дружинникам и криком, и жилистыми своими руками.

Песах ждал. Оглаживая правой рукой небольшую курчавую бороду, а левой сдерживая нетерпеливую кобылицу, он считал войско Игоря. Из пяти тысяч челнов и лодий, на которых русский князь ночью, как разбойник, пришел месяц назад в Самкерц, осталось не больше сотни и, значит, от всего его войска — не больше двух тысяч воинов. Усталых, истощенных голодом и жестокой погоней, с руками, истертыми в кровь тяжелыми веслами. Нет, такими руками эти воины уже не могут держать меч, и не они беспокоили теперь досточтимого Песаха.

Он всматривался в противоположный, дальний берег Днепра, и досада входила в его сердце. Этот мальчишка Иосиф забыл, что он сын великого Аарона, и, как дикарь, как печенег, как атаман разбойной банды, вырвался вперед своего войска, бросил своего взмыленного коня в днепровскую воду и, держась одной рукой за его холку, поплыл к правому берегу догонять ускользающих русов.

Конечно, многоопытный Песах понимал горячность царевича — после такой изнурительной погони упустить русского князя и отдать его в руки аланских или кипчакских отрядов Песаха было обидно. Но ведь в том и состоял изначальный замысел: во главе с приметным молоденьким царевичем пустить по пологому левому берегу Днепра отборную царскую конницу в открытую погоню за русами, чтобы решил Игорь, что это и есть всехазарское войско. А тем временем Песах, во главе конницы алан, буртасов, кипчаков и касогов, проходит в обгон русов по высокому правому берегу, по широкой дуге огибает Киев с запада и севера и на отдохнувших конях ждет высадки Игоря в подоле его крепости, чтобы на глазах всех киевских славян и скифов истребить и варварского их князя, и его варяжскую дружину…

Однако теперь Иосиф своей горячностью разрушал такой простой и такой замечательный план. Потому что уже заметили его русы на шести последних челнах и вместо позорного бегства к киевской крепости развернули свои челны и помчались навстречу Иосифу, окружая его, как неводом, и готовясь взять его легкой добычей.

— Кадыма ц'ад! — махнул рукой досточтимый Песах, и тотчас его команду повторили громогласным криком два усатых гиганта — кундур-хаканы, заместители Песаха, устремляясь вперед на своих покрытых тонкой кольчугой скакунах. И по этому сигналу вдруг сломался и затрещал огромный северный лес, и хлынули из его зарослей бесчисленные конные лавы низкорослых коварных кипчаков с их короткими мечами, и армия простодушных буртасов с их тяжелыми пиками, и касоги с кривыми саблями, и отряды беспощадных алан с их сияющими под солнцем персидскими ятаганами. Грохотом копыт, устрашающими воплями и клекотом вересковых трещоток, а также криками ужаса на стенах киевской крепости огласились Днепр и Почайна. Отрезая пеших русов и от крепости, и от реки, сметая их слабое сопротивление, срубая им на ходу головы, рассекая их мечами от плеча до седалища, заливая их кровью траву, землю и воду, четырьмя потоками понеслись эти конные лавы к днепровскому берегу, круша мечами и топорами даже мокрое дерево пучебортых русских лодий и челнов, дырявя их пиками и топя в воде.

Стоны и предсмертный хрип пораженных… звон клинков и мечей… ликующие крики победителей… ржание лошадей, встающих на дыбы от страха опустить свои смертоносные копыта на людские черепа… фонтаны крови и горячие трупы… скрип запоздало закрываемых крепостных ворот… хрип лошадей, доскакавших до этих ворот прежде, чем поднялся навесной мост и сомкнулись их окованные медью дубовые створки…

Досточтимый Песах отпустил поводья, разрешая своей кобылице не вскачь и не иноходью, а медленным гарцующим шагом, соответствующим его званию и рангу первого полководца, двинуться в сторону затихающей битвы. Он уже видел, что, позабыв о хазарском царевиче, пустились наутек, вниз по Днепру, шесть русских челнов и что когорта кипчаков во главе с исполином кундур-хаканом, спрыгнув с коней на плечи русского князя Игоря, отняли у него меч и крепкими веревками вяжут ему руки, а беспощадные аланы окровавленными ятаганами добивают охранников крепостных ворот.

Битва была окончена быстрей, чем рубка кочана капусты хорошим поваром.

И уже рванули его наемные воины — буртасы, кипчаки, аланы и касоги — вверх по крутому взлобью берега к беспомощно открытым воротам киевской крепости, чтобы, согласно законам войны, три дня и три ночи грабить дома побежденных и утешать свою плоть плотью их жен и дочерей.

— Только пожаров не творите! И детей не убивайте, как русские дикари в Самкерце, — предупредил их Песах.

— Если бы ты погиб, что сказал бы я царю Аарону? Разве смог бы я живым предстать пред очи его? — выговаривал Песах молодому царевичу в тот же вечер, сидя в шатре своем, убранном легкими походными коврами. — Запомни, Иосиф: ты следующий царь Хазарии, а царь не может драться впереди войска. Даже самый отважный. Отвага выигрывает драку, а мудрость выигрывает битву. Царь же имеет право только раз вступить в бой — самым последним, чтобы погибнуть по-царски!

Иосиф, потупив глаза и набычившись от вины своей, молчал. Он был среднего роста, но крепок в плечах и широк в кости, лобастый, с крупной головой, крупным носом и с жесткой черной шевелюрой. Тонкая плетеная кольчуга не скрывала, а лишь подчеркивала его развернутую грудь. Он был узок в талии, с коротким римским мечом на кожаном поясе, а его волосатые и крепкие, как у молодого быка, ноги были обуты в короткие выворотные сапожки. Да и весь он был похож на молодого шумерского быка, только-только начавшего наливаться матерой силой зрелости. Золотые застежки-фибулы его атласной греческой накидки-плаща, казалось, стесняют еще не остановившийся рост его тела.

— Шев, бевакаша. Садись, пожалуйста, — сказал ему Песах.

Не смея перечить великому полководцу, воле которого поручил его отец, Иосиф сел к походному столу Песаха, инкрустированному диковинным перламутром и слоновой костью — давней добыче Песаха при его походе на Хорасан.

Сидя у огня оплывающих свечей, Песах надломил хлеб и опустил его в кубок с красным вином.

— «Барух Ата, Адонай Элохейну…» — сказал он, закрыв глаза и закачавшись в молитве.

— «Благословен ты, Бог, Господь наш, Царь мира…» — вынужденно подхватил Иосиф.

— «Пославший нам победу над врагом Израиля, над градом его и над родом его», — говорил Песах.

— «Над градом его и над родом его…», — вторил, закрыв глаза, Иосиф.

— «Не мы пришли к нему с мечом и огнем, но он вынудил нас к войне. Благослови, Всевышний, наших павших воинов и прими их в царство свое, Адонай Эхад!..»

— «Адонай Эхад!» — вторил Иосиф.

— Благослови, Всевышний, и царя нашего земного, досточтимого Аарона, и сына его, — продолжал без остановки Песах, — храброго Иосифа, который восемь дней и ночей гнал разбойников-русов, разоривших наши города и убивших наших жен и детей. Благослови его, Адонай, на грядущее царство по наследию отца его и дай мне, рабу твоему, дожить до дней мудрого царства его, чтобы служить ему и советом, и душой, и мышцей своей, как служу я отцу его Аарону. Амэн!

— Амэн! — повторил Иосиф, краснея от похвал великого Песаха.

— А теперь, Иосиф, — сказал ему Песах, — ступай в свой шатер. Ты устал, и ты заслужил хороший отдых. Ступай в свой шатер, там ждет тебя мой подарок.

Иосиф встал. Но замедлил с прощальным приветствием. Песах удивленно посмотрел на него своими большими, чуть навыкате глазами. Никто не мог перечить великому полководцу, но Иосиф был сыном царя, у него были иные права.

— Что ты сделаешь с пленным князем? — спросил он, краснея от своей дерзости. — Убьешь его?

— Мы не убиваем пленных, ты знаешь, — ответил Песах. — Я подчиню его воле твоего отца.

— А если он не подчинится?

Песах промолчал с чуть заметной усмешкой, давая понять, что это глупый вопрос.

— Я хочу его видеть, — сказал Иосиф, снова краснея и вскидывая свою крупную голову. — Когда ты будешь говорить с ним?

— Я буду говорить с ним сегодня ночью. Но ты не можешь быть при этом разговоре, — спокойно возразил Песах.

— Почему? — гневно вспыхнули глаза Иосифа.

— Ты — следующий царь Хазарии. Царь не может унизиться до разговора с пленным варваром. Оставь это рабам своим. К тому же, я надеюсь, ты будешь слишком занят моим подарком, чтобы отвлекаться на такие пустяки. Шолом!

— Шолом! — вынужденно ответил Иосиф и, выйдя из шатра, вскочил на своего коня, стегнул его плетью и в бешенстве поскакал по лагерю к днепровской воде. Нет, когда он станет царем Хазарии, он первым делом прогонит этого хакан-бека. Никто не будет разговаривать с ним, как с мальчишкой, даже великий Песах!

К ночи, остыв при плавании в днепровских водах, он возвращался в свой шатер. Лагерь победителей, раскинувшийся под горой на берегу Днепра, был ярко освещен отблесками высоких пожаров за крепостными стенами Киева и сотнями костров у воды. От этих костров шли волны пряных запахов, там мусульмане-аланы жарили баранину, язычники-буртасы — конину убитых в битве лошадей, а кипчаки и касоги — свинину. Сидя, стоя и лежа у огня, они громко смеялись, рвали зубами жареное мясо, пили хмельной медовый набиз киевских смердов и греческое виноградное вино из бретяниц и подвалов княжеской дружины и делили добычу — серебро, золото, янтарь, оружие и, самое ценное, пушистые меха соболей и куниц, которыми так богаты леса северян и древлян. А в темноте меж кострами они утоляли свои мужские желания, насилуя пленниц и новых рабынь — молодых жен и дочерей поверженных врагов своих.

Впрочем, зная законы войны, иные из этих женщин с охотой принимали насилие.

Иосиф медленно вел своего коня вдоль речного берега, невидимый пирующими воинами. Стоны женщин и запахи жареной баранины возбуждали его, но он не подходил к кострам. Ему, сыну Царя, не подобало принимать участие в пирах низменной черни или мешать им своим присутствием. К тому же какое-то странное чувство сострадания к побежденным тревожило его сердце. Он знал, откуда идет это чувство — от того интереса, которое уже давно, с детства, возбуждали в нем эти русы. Когда они прибывали в Хазарию с товарами из своей страны, то поражали всех своими статными телами и белой кожей, украшенной диковинными рисунками от ногтей до шеи — рисунками в виде хищных птиц, зверей и языческих богов. Едва причалив свои ярко раскрашенные лодии, каждый из них выходил на берег, неся с собою хлеб, мясо, лук, молоко и набиз, и подносил все это Волосу, своему языческому богу скота и торговли, сделанному из бревна и поставленному в землю. Поклонившись этому деревянному идолу, они говорили ему: «О, мой господь, я приехал из дальней страны, и со мною столько-то девушек, и столько-то рабов на продажу, и столько-то соболей, и столько-то шкур», — и так они перечисляли все, что прибыло с ними из их товаров, и, поставив свои дары перед идолом с лицом человека, заключали: — «И вот я пришел к тебе с этим даром, и я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца, имеющего много динаров и дихрем, и чтобы он покупал у меня все по моей цене». После этого они строили на берегу реки деревянные жилища, раскладывали перед ними свои товары — меха куниц, лис, белок, и мед, и воск — и садились рядом, и с ними их девушки-красавицы для купцов-покупателей. Но вскоре, как рассказывали Иосифу слуги во дворце отца, один из этих русов, не дождавшись купца на свою девушку или на свои товары, начинал сам сочетаться с ней, а товарищ его, глядя на него и видя силу горячности этой девушки, тоже возбуждался желанием сочетаться. Иногда собиралась их целая группа, и сочетались они с девушками своими, и когда приходил наконец купец-покупатель, чтобы купить у них товар, раба или девушку, то русы уже не могли торговать, не могли оторвать себя от своих девушек из-за волшебной силы их фарджи, сильной, как зев питона…

И еще говорили в Итиле, что, когда умирает рус, женщины его царапают себе ножом руки и лица, а одна из них, которая его особенно любила, сжигает себя вмеcте с ним. Но видеть этого никто не видел, потому что русы не позволяют никому входить в страну свою, а убивают всех чужеземцев, приходящих к ним. Будучи высокого роста и смелые в нападении, они если нападали на другой народ, то не отставали, пока не уничтожали его полностью или обращали в рабство. Однако на коне они смелости не проявляли, а все свои набеги и походы совершали на лодиях и челнах, как и в этом последнем набеге Игоря на Самкерц.

И еще слышал Иосиф от послов арабских, проезжавших через Хазарию из страны русов, что внутри своей страны русы мало доверяют друг другу, постоянно носят при себе мечи, и коварство среди них дело обычное. Если кому из них удается приобрести хоть немного имущества, то родной брат или товарищ его тотчас начинает ему завидовать и пытается его убить или ограбить. Даже справить нужду свою они ходят не в одиночку, а в сопровождении двух-трех товарищей и с мечами, которые они кладут возле себя. А если, рассказывают, люди их страны увидят человека, обладающего подвижностью и знанием вещей, они говорят: «Этот более всего достоин служить нашему господу». И они берут его, накладывают ему на шею веревку и вешают его на дерево, пока он не распадется на куски. Они же, русы, злоупотребляя набизом, пьют его днем и ночью, так что иной из них и умирает, держа кубок в руке…

Но правда ли все это? Теперь, когда Иосиф сам оказался в стране русов и когда увидел их трупы и услышал их предсмертные стоны и крики, все, что слышал он раньше об их силе, отваге и исключительности, показалось ему сомнительным и мало реальным, как огромное число прочих выдумок и сказок, которые сочиняют хазарские купцы-рахдониты, кочующие по всему свету от знойной Гиспании до загадочного Китая. Но от этого еще сильней, чем раньше, захотелось Иосифу глянуть за крепостные стены Киева и своими глазами увидеть жизнь этих красивых и высоких, как пальмы, людей, уже столько десятилетий наводивших своими набегами страх и ужас на Булгарию, Германию и даже на великую Византийскую империю. Однако и этого он не мог себе позволить, поскольку не пристало ему, сыну иудейского Царя, врываться в крепость с толпой алан и касогов, жадных до грабежа и насилия.

Так размышляя, дошел Иосиф до своего шатра, стоявшего в ста шагах от шатров великого Песаха и его кундур-хаканов. Конюх-кипчак выбежал ему навстречу, перехватил у него поводья коня и тут же увел его обтирать, мыть и кормить, а Иосиф, на ходу сбрасывая слугам свои мокрые одежды, направился в шатер. И замер от изумления: перед его шатром на подушках и походных ковриках сидели двенадцать русских девушек, светловолосых и светлокожих, прекрасных лицом, с тонкими талиями и с круглыми накладными коробочками на грудях. При его появлении они вскочили по окрику безбородого перса-скопца — старшего евнуха великого Песаха.

— Что это? — спросил у него Иосиф по-персидски.

— Подарок, который прислал тебе мой господин.

Евнух поднял светильник и пошел с ним вдоль ряда пленниц, потупивших глаза.

— Посмотри на них, Иосиф. Северные богини! Одна лучше другой! Кожа, как слоновая кость. Волосы, как мед. Груди…

Кровь гнева и гордости бросилась в голову Иосифу.

— Убери их! — резко крикнул он, разом поняв наконец, что имел в виду Песах, когда говорил, что сегодня ночью ему будет не до переговоров с русским князем. Но пусть этот Песах хоть трижды великий полководец, как он смеет так насмехаться над ним, сыном Царя!

— Убери их сейчас же! — на иврите повторил свой приказ Иосиф.

Но скопец евнух лишь отрицательно покачал головой:

— Я не хочу потерять и голову, переча тебе, царевич, — сказал он по-персидски. — Но выслушай меня. Ты не можешь не принять этого подарка. Великий Песах отнял их от своего сердца, ведь я выбрал их для него, а не для тебя…

Хитрый перс снова пошел со светильником от девушки к девушке, освещая их тонкие фигуры и потупленные долу лица.

— Конечно, он мог послать тебе золото или меха. Но что золото для Песаха или для тебя, царского сына? Песах отдал тебе самую сладкую добычу, смотри! Если ты выгонишь их, ты оскорбишь первого хакан-бека своего отца! Можешь не брать их всех, можешь оставить себе только одну, но отказаться от такого подарка…

Иосиф уже и сам понял, что не может так грубо обойтись с Песахом, который только сегодня утром спас ему жизнь. К тому же он действительно восемь дней и ночей без отдыха гнал русского князя и загнал его точно в капкан, и, значит, и ему принадлежит часть добычи — не только по праву царского сына, но и по праву воина.

Иосиф поднял глаза и посмотрел на пленниц, которые, потупившись, с тревогой прислушивались к гортанным звукам персидской речи. Только теперь, когда угас его гнев, он смог разглядеть их по-настоящему. Конечно, он был мужчиной к этому моменту, он познал уже трех персиянок и одну девственницу-гречанку из гарема отца, но робость мальчика вдруг вошла в его сердце. Потому что не видели дотоле глаза его такой красоты. Все в них было странно, волнующе и ново для него, черноволосого и приземистого шумерийского семита: их шелковые волосы цвета меда, их тонкие белые лица, их плечи цвета слоновой кости, их маленькие груди, закрытые круглыми накладными коробочками из чистого золота, знака принадлежности к богатому сословию, их высокие и узкие, как морские водоросли, тела и их стройные белые ноги. И впервые в своей короткой жизни оробел избалованный хазарский царевич, и не знал, кого из этих див выбрать для своего удовольствия, и застыл в затруднении, потому что все они были прекрасны, как нордические богини, и казались такими же недоступными, хотя и стояли пред ним с опущенными в землю глазами.

И вдруг одна из них, крайняя, с тремя нитями крупных зеленых бусин на шее, каждая из которых стоит шкурку соболя, с золотыми коробочками на груди и золотыми гривнами-браслетами на руках и ногах, вскинула свои пушистые ресницы и глянула на Иосифа прямым взглядом. Голубыми были глаза у нее, серо-зелено-голубыми, как иней морозным утром, и такими бездонными, что разом ослабли колени Иосифа, и язык пересох, и мысли спутались. Словно нырнул он в ледяную, как прорубь в зимнем Итиле, глубину и там, в этой изморозной глубине, его вдруг обдало жаркой, горячей языческой жертвенной кровью…

Но в тот же момент евнух-скопец резко вскинул плетеную нагайку, чтобы ударить пленницу, дерзнувшую поднять глаза на сына Царя. Однако Иосиф жестом удержал его руку.

— Эту! — сказал он. И, смутившись, ушел в свой шатер.

Он не видел и не слышал, как перс в досаде сказал: «Царский выбор!» — и как он наотмашь ударил избранницу Иосифа по лицу своей пухлой ладонью в перстнях.

Ночью, по вызову Иосифа, евнух Песаха привел ему эту девушку. Теперь она выглядела еще бледней и прекрасней, чем раньше. Она была чисто вымыта помощницами евнуха, красиво одета в златотканые и прозрачные турецкие шелка, она пахла арабскими травами, а ее медовые волосы были расчесаны и заколоты костяным гребнем с дорогими зелеными камнями. Но во взгляде ее — прямом и твердом взгляде ее голубых глаз — не было ни страха рабыни, ни испуга пленницы. Наоборот, теперь она выглядела даже старше пятнадцати лет и, к изумлению Иосифа, оказалась выше его ростом — не намного, может быть, всего на треть ладони, но и с этой высоты она смотрела на него надменно, высокомерно, властно.

Ее рост и взгляд смутили Иосифа и выбили его из ритуала обращения с женщиной, знакомого ему по отцовскому гарему. Там, в итильском гареме, и опытные в любви персиянки, и девственница-гречанка не смели и глаз поднять на сына великого хазарского кагана, а сами разували и раздевали его и изысканными ласками воспламеняли его плоть и утоляли ее. Но эта русская пленница отнюдь не собиралась склоняться к его обуви, а своими холодными глазами свионки, как стальными клинками, отстраняла его от себя.

Эта неожиданность, эта ледяная ее надменность в глазах и в осанке заставили Иосифа застыть и набычиться, как застывает теленок перед неизвестным ему зверьком.

И так — без слов — стояли они друг против друга: две крайние противоположности людской расы, шедшие к этой встрече тысячу лет, — опаленный безжалостным солнцем Египта и Персии израэлит и нордически-холодная русская дива. Судьба вела их через раскаленные пески и ледяные фиорды, путем кровавых битв и скитаний, чтобы здесь, посреди евроазиатского континента, на крутом берегу Днепра, поздней июльской ночью 941 года поставить лицом к лицу. Но и встретившись наконец, они не увидели в этом ни знака замирения своих богов, ни оправдания тысячам трупов, которые легли на их длинном пути друг к другу.

Глядя друг другу в глаза, они, как два столкнувшихся на лесной тропе зверя, в полной тишине, нарушаемой только трепетом свечей и кипением оплывающего воска в подсвечниках, сторожили каждый жест и даже движение ресниц друг друга.

Конечно, если бы это была случайная встреча на случайной тропе, русская дива первой бы отвернулась от Иосифа и надменно удалилась в чащу своей загадочной северной жизни, как отворачиваются знающие себе цену принцессы при виде оробевшего юнца. Но она была пленницей, трофеем, военной добычей, и единственное, что она смогла сделать, — это выбрать меж старым и безжалостным Песахом и юным, неопытным Иосифом, и за этот выбор была бита евнухом. Но она выиграла у евнуха, а теперь, в шатре Иосифа, применяла свое последнее оружие защиты — надменность.

Однако после какого-то времени и Иосиф вспомнил о своем царском сане. Выпрямившись и гордо вскинув свою крупную курчавую голову, он приказал ей по-персидски:

— Разуй меня!

Она не шевельнулась, она — он понял — не знала персидской речи.

— Разуй меня! — повторил он по-гречески и жестом указал ей на свои плетеные сандалии.

Но она не реагировала. Она стояла безмолвной статуей, богиней, идолом северной красоты.

Иосиф в затруднении обошел ее вокруг. Все было прекрасно в ней — и спереди, и с правого бока, и сзади.

Сделав почти полный круг, он вдруг протянул руку, расщепил золотую фибулу на ее плече и тут же отдернул руку, потому что эта единственная застежка держала, оказывается, всю ее одежду, которая разом рухнула теперь на ковер шатра, открыв перед ним ее невозможно белое тело, стройное, как камыш или стилет, с атласной кожей, с маленькой мраморной грудью, карминными сосками, плавным изгибом высоких бедер, тонкими золотыми браслетами на руках и ногах и зелеными гривнами на шее.

Скорее инстинктивным, чем обдуманным жестом, она тут же прикрыла руками грудь и золотой пух свой фарджи. Но затем, словно с вызовом, убрала руки и осталась стоять в круге одежды, упавшей к ее ногам, как гордая статуя Валькирии на носу варяжской лодии.

Но Иосиф уже освоился со своим положением хозяина и властелина.

— Ложись, — сказал он ей опять по-гречески, потому что не знал никаких других языков, кроме греческого, персидского и иврита.

Она легла, повинуясь жесту его. Он, поколебавшись, разделся сам и лег рядом с ней.

— Ласкай меня, — приказал он.

Но она не поняла его приказа.

И тогда он, подумав, стал сам ласкать ее, стал гладить рукой ее тело и грудь, и соски ее, и живот, и опушку ее фарджи — так, что не выдержала этого крепость ее надменности, и закрылись в истоме глаза ее, и аркой восстало ее тело на расшитом цветными фавнами шелковом матрасе.

Но когда, ликуя, вознесся над ней Иосиф, расколол своими коленями ее чресла и приблизил к ним свой ключ жизни, возбужденный, как у юного быка на греческих вазах, гортанный хриплый крик изошел вдруг из ее губ и забилась она в руках его, крича и прося его по-гречески:

— Нет! Не делай этого! Заклинаю тебя Богом твоим! Не делай этого!

Иосиф от изумления удержал решительный удар своих бедер.

— Как? Ты знаешь греческий?

Она не ответила, а, лежа под ним, продолжала молить и требовать:

— Нет! Не делай этого! Не входи в меня!

— Ты девственница?

— Да! Умоляю тебя! Не делай этого!

— Не бойся. Это не больно. Я уже делал это однажды… — И он снисходительно, с насмешливостью многоопытного мужчины опустил свой ключ жизни к опушке ее фарджи, ища заветное устье.

Но в тот же миг она с дикой, не женской силой пантеры дернулась бедрами, ускользнув от него. И вскочила, и отпрыгнула от него, и замерла у полога шатра, зная, что нет ей отсюда выхода, потому что за шатром стоит охрана, способная легко довершить то, что не позволила она сделать Иосифу.

Иосиф почувствовал, как кровь шумерийского бешенства хлынула не только ему в голову, а во все его члены, даже в мужской корень его бычьей силы. Зорко следя за своей пленницей, он изготовился к прыжку на нее. И вдруг услышал:

— Подожди! Подожди! Я отдам тебе три города! Только пощади меня! Корсунь, Новгород, Чернигов!

Иосиф прыгнул — это был тот мощный, могучий и тяжелый прыжок, каким разъяренный лев накрывает молодую строптивую львицу. Сбив ее с ног, он опрокинул ее на спину, навалился на нее всем телом, с легкостью хищника разломил ей ноги и его мощный, бычий корень жизни слепо ударил в заветную расщелину.

— Пять городов! — закричала она в отчаянии. — Шесть! Даже Псков! Только не входи в меня! Весь левый берег Днепра!..

Иосиф в изумлении удержал свои бедра от повторного, более точного удара.

— Кто ты? — спросил он.

— Тебе не нужно этого знать! Но ты получишь все, как я сказала! — торопливо произнесла она, лежа под ним.

Он жестко подался вперед своим пахом, уперев свое живое копье в закрытое устье ее фарджи. И повторил упрямо:

— Кто ты? Говори!

Она молчала, закрыв глаза.

— Ну! — крикнул он, по неопытности не понимая смысла ее молчания. — Как тебя звать?

— Вольга, — сказала она негромко.

— Врешь! Вольга — жена Игоря, князя русского.

Она молчала.

— Ну! — он опять угрожающе ткнул ее фарджу своим живым копьем.

— Я Вольга, жена Игоря…

— Но ты девственна! Ты сама сказала! Говори правду! Или я…

— Я девственна…

Он наотмашь ударил ее по лицу так, что ее голова дернулась на ковре.

— И жена Игоря? — сказал он в бешенстве.

— И жена Игоря…

Он снова ударил ее, еще сильней:

— И девственна?

— И девственна…

— И жена Игоря? — бил он ее.

— И жена Игоря… — повторяла она.

И вдруг открыла глаза, глянула ему в глаза.

— Я жена Игоря, и я девственна. Клянусь богами.

Он сел рядом с ней и оторопело захлопал ресницами.

— Как это может быть? — спросил он наконец. — У него другие жены? Или он не любит тебя?

— Нет, любит, — горестно усмехнулась она, по-прежнему лежа на ковре. — Очень любит! И я одна у него. Уже три года. Просто он не может делать мужскую работу.

— Почему? — еще больше удивился Иосиф.

Она пожала своими белыми плечами, и по горькой морщинке у ее рта он вдруг понял, что она намного старше его.

— Сколько тебе лет? — спросил он, расслабленно ложась рядом с ней, потому что вмеcте с жалостью к этой русской княжне стала разом убывать сила его корня жизни.

— Скоро семнадцать.

— И ты не знала мужчин?

— Да. Я ведь мужняя жена. Но никто не знает того, что я тебе сказала. Мне жаль тебя, Иосиф…

— Почему? — спросил он.

Она не ответила.

Свечи серебряного светильника оплыли и погасли, и они оба лежали в полумраке, и он не знал, что ему теперь делать. Киевская княжна, юная жена варяжского князя Игоря, лежала подле него совершенно нагая, а где-то рядом, в ста шагах от них, великий Песах вел допрос ее мужа. Мужа, который умеет воевать, захватывать города и пригороды, убивать, распинать, грабить, угонять в рабство и накладывать дань на побежденных, но не умеет делать мужскую работу. Какая печальная, горькая жизнь у этой Вольги…

Тихое, почти неслышное касание вдруг ощутили волосы на его груди.

Он замер.

Так чуткий зверь сторожко замирает на лесной тропе, услышав неожиданный пробег ветра по кронам деревьев.

Касание продлилось — медленное, осторожное прикосновение легкой женской ладони, идущее по опушке его груди… живота… все ниже… и ниже… и вызывающее такой мощный прилив крови во все его члены, словно грянули боевые барабаны, словно пульс наполнился жаркими толчками крови, словно сердце помчалось вскачь, в роковую атаку…

19

Рубинчик очнулся в больничной палате оттого, что кто-то держал его за руку и по этой руке из него словно вытекало излишнее напряжение. И сердце замедляло свой безумный галоп, и пульс успокаивался.

Он открыл глаза.

Неля, его жена, сидела над ним, держа его за руку. На ней был застиранный больничный халат и такая же серо-белая больничная шапочка со смешным чернильным штампом на украинском языке: «Кiiвска лiкарня № 39».

— Где я? — спросил он.

— Ты в Киеве, все в порядке. Лежи, — сказала она мягко.

Он скосил глаза — в палате, кроме него, лежали на койках еще шесть человек.

— И тебя вызвали в Киев? — изумился он. — А что со мной? Инфаркт?

— Нет. Но у тебя давление двести сорок на сто восемьдесят. А было еще больше.

— И что это значит? — Рубинчик всю жизнь считал себя абсолютно здоровым и никогда не измерял своего давления.

— А как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила Неля.

— Нормально. Немножко голова тяжелая, а так… Могу даже встать.

Он зашевелился, пытаясь подняться, но она испуганно удержала его:

— Нет, нет! Лежи! — и позвала кого-то рукой: — Зайди, он очнулся!

Игнат Дзюба, загасив в коридоре сигарету, вошел в палату.

— Ну вот! Наконец-то! — сказал он с напускным оптимизмом, типичным для посетителей тяжелобольных. — Напугал же ты нас, старик! Врачи говорят, с таким давлением не живут! А я им говорю: да бросьте! Его же сто сорок ткачих ждут, как он может не жить? Мы с ним еще и по горилке ударим! Точно, Иосиф?

— А у тебя с собой? — спросил Рубинчик.

— Ну? Ты видишь? — сказал Игнат Неле. — Я ж те говорил: он придуривается! А если я еще сюда делегацию ткачих запущу, да с цветами!..

Медсестра, суровая, как штукатурка на стенах, подошла к кровати Рубинчика, молча взяла его руку, обвязала резиновым жгутом выше локтя и стала измерять давление.

Рубинчик, Неля и Игнат смотрели на нее вопросительно.

— Сколько? — спросил Игнат, когда она стала сворачивать резиновый шнур.

— Двести двадцать на сто шестьдесят, — сообщила она.

— Ну, уже можно жить! — бодро воскликнул Игнат и, посмотрев на часы, сказал Неле: — Вы как — сегодня полетите? Или завтра?

— Я не летаю, — сказала Неля. — Я боюсь самолетов.

Но дело было не в ее аэрофобии. А в том, что отправиться домой самолетом Рубинчику не разрешили врачи. И только через двое суток, когда давление снизилось почти до нормы, главврач выпустил его из больницы под Нелину расписку, что она повезет его домой поездом.

В поезде, в мягком купе на двоих, Неля сказала:

— Знаешь, это была твоя последняя командировка.

— Почему? — изумился он.

— Потому что мы уезжаем из этой страны. Хватит.

И рассказала про израильский вызов, «Доску информации» в консерватории, старуху Ребекку Гилель и статью в «Огоньке». И о том, как ее избили в Москве и выбросили из троллейбуса.

— Ребекка не стала ждать, когда немцы начнут избивать евреев на улицах, и осталась жива, — сказала Неля. — А у нас дети, и мы еще сидим тут!

— Но что я буду там делать?!

— Не знаю. Но если ты не поедешь, я уеду с детьми. Решай.

Лежа на полке, Рубинчик услышал, как оглушительно заклацали колеса поезда, и увидел, как замелькали за окном стальные опоры моста — они проезжали тот самый мост, на котором он пять дней назад потерял сознание.

20

Всего неделю назад до поездки в Киев Рубинчик легко и меньше, чем за полминуты, проходил весь длиннющий редакционный коридор — от кафе-столовой в северном крыле здания до кабинета главного редактора в его южной стороне. Но сегодня он с трудом, насильно и уже почти полчаса тащил себя по этому коридору, хотя всего час назад дал Неле слово, что не задержится в редакции и десяти минут, а тут же, с утра, положит на стол главного заявление об увольнении и попросит служебную характеристику. Без этой характеристики (а также разрешения от покидаемых родителей, справок с места жительства, из военкомата, из кассы профсоюза об отсутствии долгов, из библиотеки, с телефонной станции и т. д. и т. п.) ОВИР не принимал прошений о выездной визе. Но если требование всех этих чертовых справок о долгах Рубинчик еще как-то понимал, то необходимость представить характеристику с места работы выводила его из себя. Ну на кой хрен им характеристика? И что в ней должно быть написано? «Имярек такой-то морально устойчив, политически грамотен, предан делу построения коммунизма, дисциплинирован и рекомендуется к выезду на постоянное жительство в Израиль?» Так, что ли? А если он прогульщик, алкоголик и антисоветчик, то его не выпустят?

Впрочем, истинную цель этого требования разгадать было нетрудно. Ведь, обращаясь за такой характеристикой, каждый еврей был вынужден открыто сказать своему начальнику, для чего она ему нужна.

И тем самым перейти роковую черту, самому объявить себя изгоем, отщепенцем, предателем Родины и прокаженным.

Рубинчик не представлял себе, как он это сделает. Неле, конечно, легко, ведь директор ее консерватории — открытый антисемит, и Неле даже доставит удовольствие швырнуть ему в лицо заявление об увольнении и с презрительной усмешкой потребовать служебную характеристику. Но как ему, Рубину, оскорбить своим отъездом всех, с кем он проработал тут десять лет?! Да еще именно сегодня, когда при его появлении в редакции из каждой комнаты выскакивают его товарищи-журналисты, машинистки, фотографы, стенографистки и с искренней радостью обнимают его и хлопают по плечам:

— Старик, ты оклемался? Слава Богу! Поздравляю!

— Иосиф, ты кончай эти шутки с больницами! Ты нам нужен!

— Ой, я так рада, Йося! Мы уже хотели к тебе в Киев лететь, в больницу!

— Слушай, у тебя давление, да? У меня брат тещи экстрасенс! Потрясающий! Лучше Джуны! Он тебя даром вылечит, честное слово!

Он и не подозревал, что его недельная болезнь вызовет здесь такой переполох. Он останавливался, благодарил, выслушивал шутливые поздравления, новые анекдоты и сплетни, которые он пропустил за время отсутствия, и, с каждым шагом приближаясь к кабинету главного редактора, понимал все глубже и полней, как он любит и этих людей, и эти стены, и треск пишмашинок за каждой дверью, и разноголосицу телефонных звонков, и свинцово-кислый запах длинных «простыней» — оттисков завтрашних газетных полос, которые секретарши разносили по кабинетам. Здесь, через этот коридор, проходил пульс страны, здесь знали все (или почти все) о событиях от Камчатки до Балтики, здесь, как могли, проталкивали сквозь рогатки партийной цензуры крупицы правды на страницы газеты и радовались этому, как великим победам, и здесь, здесь были его призвание и даже слава. Так почему он должен расстаться с этим?! Сам, своими руками перерезать пуповину, связывающую его с жизнью, с любимой работой! И оказаться — где? В безвоздушном пространстве, как космонавт, оторвавшийся от своей космической станции?

— Иосиф! Ты почему вышел на работу? — прозвучал у него за спиной возмущенный голос.

Рубинчик повернулся — главный редактор, сам, в светлом импортном плаще, стоял перед ним и протягивал руку. Он был не старше Рубинчика, но у него уже было два инфаркта.

— Привет! Пошли со мной! — приказал он и, ведя Рубинчика в свой кабинет, продолжал на ходу: — Значит так, Йось. Я договорился с Чазовым, это кремлевское управление Минздрава. Ты ложишься к нему на обследование. В Кремлевку. Никаких разговоров! И если нужны импортные лекарства — ты же понимаешь, у нас собкоры по всему миру, все будет куплено за счет редакции. Дальше. Если Чазов разрешит тебе летать, сразу отваливаешь в Сочи в командировку на кинофестиваль. Вместо меня — членом жюри. Что еще? Деньги нужны? Только не стесняйся. Садись.

И, повесив у себя в кабинете плащ на вешалку в шкафу, главный открыл вторую створку этого шкафа, достал бутылку французского «Наполеона».

— Имей в виду: теперь тебе каждый день нужно принимать по пятьдесят граммов. Для расширения сосудов. Так что давай! — Он разлил коньяк в две водочные стопки и, чокнувшись своей рюмкой о рюмку Рубинчика, сказал: — Я так рад, что ты оклемался! Как у вас, евреев, говорят — за жизнь? Давай за жизнь! Теперь ты хоть понимаешь, что это такое? Это как первый раз разбиться на машине — пока не разобьешься, думаешь, что ездишь на танке, а как еб…шься, так сразу понимаешь, что любая машина — это яичная скорлупа! Я после первого инфаркта сразу понял, что такое жизнь! Поэтому главное после сорока — беречь здоровье! Прошу тебя…

— Андрей, — негромко перебил Рубинчик, с грустью глядя на стену за редакторским креслом, сплошь увешанную еще сырыми оттисками полос завтрашней газеты. — Знаешь… если ты вправду хочешь сделать мне подарок… отправь меня в командировку.

— Так я же сказал! — удивился главный. — Если врачи разрешат, сразу летишь в Сочи! Хоть завтра!

— Нет, не в Сочи.

— А куда?

— В Сибирь, в Заполярье — мне все равно. Только сегодня, сейчас.

— У тебя дома что-то не так? — тут же сообразил шеф.

— Ну, почти… — уклончиво ответил Рубинчик.

Главный широким жестом показал на огромную настенную карту Советского Союза и усмехнулся:

— Иосиф, знаешь, как в таком случае говорят в Америке?

Рубинчик встревоженно покачал головой.

— Be my guest![1] — сказал главный.

Через полтора часа в аэропорту «Быково», обслуживающем всю восточную часть СССР и до отказа забитом пассажирами по случаю летнего сезона, Рубинчик, протиснувшись к почтовому окошку, сдал телеграмму. Шевеля накрашенными губами, толстуха кассирша прочла ее вслух, считая слова шариковой авторучкой:

«Московская обл., пос. Одинцово, Первых космонавтов 24, квартира 67, Неле Рубинчик.

Срочно вылетел Заполярье на пять дней. Не волнуйся, это последняя командировка. Целую тебя и детей. Иосиф».

— Двадцать четыре слова. Один рубль двадцать копеек. Только без сдачи!

Рубинчик протянул ей зеленую трехрублевку.

— Я же вам русским языком сказала: без сдачи! — вдруг взорвалась кассирша. — Или вы уже не понимаете по-русски?

— Но у меня нет мелочи. И у меня посадка через минуту. В Тюмень.

— Меня не касается! Тогда заберите вашу телеграмму!

— Да возьмите три рубля! Без сдачи! — попросил он.

— Видали! — тут же обратилась она к толпе у своего окошка. — Он меня покупает! Рубинчик! — И уже злобно, нагло — в глаза Рубинчику: — Забери свои деньги вонючие! Сионист вшивый!

Он не успел ни ответить ей, ни возмутиться — толпа отшвырнула его от окошка, выдавила из очереди. И в этот момент радио произнесло ржаво-металлическим голосом: «Вылет рейса «Москва — Тюмень» задерживается по метеоусловиям Тюмени. Па-авторяю…»

— Тьфу ты! — в сердцах выругался Рубинчик. Родина-мать была в своем амплуа. Сунув телеграмму в карман пиджака, он пошел к знакомой диспетчерше менять тюменский билет на рейс «Москва — Салехард».

21

Над Салехардом, столицей ненцев — советских эскимосов, висела пушечная канонада ледохода. Огромная, шириной в двенадцать километров, Обь, чуть севернее Салехарда припадающая своей губой к Ледовитому океану, промерзла за зиму на глубину до десяти метров, и теперь это мощное гигантское поле льда с угрожающим скрежетом вспучивалось от июньского солнца и тепла, трескалось под напором южной талой воды и наконец взрывалось и дыбилось с воистину пушечным грохотом. Матерые желтые льдины, каждая величиной с футбольное поле, наползали друг на друга, как исполинские моржи при случке, продавливали друг друга своей немыслимой тяжестью, крошились, поднимались на дыбы и, гонимые мощным подводным течением, жали на еще цельный лед в губе севернее Салехарда, заставляя и эту ледяную пустыню скрипеть и трескаться с оглушительным грохотом.

Все население города — ненцы и ненки в пестрых оленьих малицах, русские геологи и бурильщики нефти в распахнутых телогрейках, вертолетчики полярной авиации в меховых комбинезонах, северные бичи в немыслимых обносках, шоферня в промасленных полушубках на гусеничных вездеходах и мощных «КрАЗах» с цепями на колесах, дети на собачьих упряжках — все были в эти дни на берегу Оби с утра и до поздней ночи, и только домашние кошки да дикое зверье не участвовали в этом весеннем празднике природы. Кошки испуганно прятались по домам, а дикие звери — белки, лисицы, куницы, песцы, полярные волки и медведи — удрали от реки подальше в тайгу и тундру. Но все — и люди и звери — бездельничали. Никто не работал, школы были закрыты, и даже начальство, бессильное перед размягчающим солнечным теплом, забыло дать нагоняй своим рабочим и благодушно, с пивом и строганиной, прикатило на своих четырехосных «Нивах» сюда же, на крутой обский берег.

Демократизм полярной весны уравнял в эти дни всех до такой степени, что бич-алкаш с татуировкой на лбу «РАБ КПСС», полученной, конечно, в лагере за какой-то проигрыш, запросто подошел к начальнику салехардской милиции, балующемуся пивом, и сказал:

— Друг, дай пену допить…

И майор милиции — дал!

Рубинчик бродил по этому людскому разноцветью, останавливался и возле костра молодых геологов, бренчащих на гитаре, и возле ненцев, только что забивших молодого оленя-важенку и с аппетитом уплетающих длинные ломти еще теплой оленьей печени, плавающей в тазу с горячей оленьей кровью. И возле ненецких мальчишек, кормивших своих ездовых собак мороженой рыбой — собаки отворачивались от этой рыбы, фыркали и не хотели есть. И возле юных ненок в праздничных малицах, куривших трубки и пивших одеколон «Красная Москва» прямо из флакона…

Ему все было интересно, и руки его машинально начинали шарить в поисках блокнота по карманам меховой куртки, которую выдали ему как столичному корреспонденту в местном тресте по добыче газа. И только минуту спустя, не найдя блокнота, он вспоминал, что ему уже и не нужен блокнот — зачем? Ведь это его последняя командировка, и ничего он не будет писать, а, вернувшись в редакцию, подаст заявление об увольнении. И, вспомнив об этом, он сникал, расстраивался и шел в торчавший на взлобье берега ресторан «Волна» и заказывал себе «стопарь с прицепом» — сто граммов питьевого спирта и кружку пива с тарелкой строганины — мелко наструганной мороженой нельмой. И хмуро, погашенно сидел над своей выпивкой, не видя вокруг себя никаких див и не слыша их ни своим сердцем, ни интуицией.

К ночи (если можно считать ночью молочные сумерки полярного дня, приходящего в Заполярье летом на смену полярной ночи) Рубинчик тащился в двухэтажную деревянную гостиницу «Север» и, пьяный, расстроенный и жалеющий сам себя, словно он не в эмиграцию собрался, а на тот свет, заваливался спать на свою койку точно так, как все остальные ее обитатели, — одетый и не слыша из-за собственного храпа даже грохота близкого ледохода.

Так прошло три дня. А на четвертый день, когда утихла пушечная канонада ледохода и только отдельные льдины еще неслись вмеcте с какими-то ветками, разбитыми бочками и прочим мусором по открывшейся темной стремнине Оби прямо в Ледовитый океан, когда кончился праздник безделья и всеобщей пьянки и бурильщики улетели на вертолетах в тундру, ненцы погнали своих оленей искать ягель на оттаявших сопках, а дети отправились в школу, — в этот день Рубинчик вдруг встретил возле гостиницы Наташу. Ту самую юную Наташу-стюардессу, с которой летел он недавно в Киев и с которой так и не успел тогда погулять по киевскому «Бродвею» — Крещатику.

— Ой, это вы! Здрасти! — первой узнала его Наташа, и обрадовалась, и даже покраснела от этой неожиданной встречи. И объяснила: — А меня теперь на северные рейсы перевели. Между прочим, я вам звонила тогда, в Киеве. Но никто не ответил.

— Извини, Наташа, у меня там давление так подскочило — я даже в больницу попал.

— Неужели?! — огорчилась она. — А здесь вы как себя чувствуете?

— Здесь — замечательно. А ты тут надолго?

— Нет, только до завтра.

— Может, пройдемся к Оби? Ты видела ледоход?

— Нет, мы же ночью прилетели. И я тут первый раз.

— О, тогда я твой гид! Это, конечно, не Крещатик, но… Пошли, я покажу, где проходит Полярный круг. Тут даже столбик есть с надписью.

— Одну минутку! Я только скажу командиру, что я с вами, чтобы он не беспокоился.

— Какому командиру?

— Ну, командиру нашего самолета. Я сейчас! Ой, смотрите — мальчишки на собачьей упряжке!

И она убежала в гостиницу, смешно топоча по деревянному тротуару своими тяжелыми меховыми унтами.

Он ждал. Все отлетело от него разом — и грусть по поводу вынужденной эмиграции, и хмель вчерашней выпивки. И в голове стало по-весеннему свежо, радостно, вдохновенно. И по телу вдруг разлилось то знакомое, хмельное и бодрящее, как шампанское, предчувствие чуда, которое разом перегруппировало атомы его плоти, сдвинуло их со старых орбит и выбросило ему в кровь мощный поток новой энергии. Его щеки окрасились румянцем, поникшие еврейские плечи развернулись, спина выпрямилась, словно он стал выше ростом, и в глазах появился тот древний огонь, который провел его предков через синайскую пустыню и персидские пески сюда, в Россию.

И когда Наташа вышла, сменив свою аэрофлотскую шинель на кокетливую болгарскую дубленку, он, не обращая внимания на ревнивое шевеление занавесок в окнах гостиницы, уверенно взял ее под руку и по-хозяйски повел через просевшие сугробы к синему простору Обской губы. Так поэты, после нескольких суток бессонницы поймав первую строку, разом обретают и вдохновение, и аппетит, и силу гнать своего Пегаса до последней, самой эффектной строфы своей новой поэмы.

И все было сказочно в этот теплый полярный день. Они гуляли над Обью, прокатились с рыбаками на крутобоком моторном баркасе за рыбой и ели с ними уху из свежего улова; бродили по тундровым сопкам, собирая подснежники; любовались голубыми песцами и серебристыми лисами на звероферме; ездили на оленьих и собачьих упряжках и пили чай в ненецком чуме; поднимались над Салехардом в вертолете полярной авиации и снова бродили над широченным простором Обской губы. Рубинчик был в ударе. Одной его красной «корочки» — удостоверения всесоюзной «Рабочей газеты» — было достаточно, чтобы в ресторане «Волна» их посадили за лучший столик с видом на Обь, на звероферме провели в кладовые, забитые тюками первосортного экспортного меха, и чтобы вертолетчики ради них слетали вглубь тундры на нефтяные буровые. И, демонстрируя Наташе красоту тундры, мощь Оби, эскимосскую экзотику и подземные богатства этого края, Рубинчик чувствовал себя сказочным королем, открывшим перед юной принцессой тайные клады своего царства. Ему и самому нравилось тут все, а еще больше — его вольный доступ ко всем этим красотам и богатствам. А восторженное сияние васильковых Наташиных глаз по поводу их каждого нового открытия взметало его на новую волну вдохновения. Гуляя над Обью или по тундровым сопкам, он читал Наташе стихи, смешил ее анекдотами из своей журналистской практики и цитировал старинных арабских и европейских летописцев, путешествовавших по Руси тысячу лет назад.

«Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились у реки Итиль. Я не видел людей с более совершенными телами, чем у них. Они подобны пальмам, белокуры, красивы лицом и белы телом… А что касается их женщин, то они все прекрасны, их тела белы, как слоновая кость, и на каждой их груди прикреплена коробочка в виде кружка из железа, или из серебра, или из меди, или из золота, или из дерева в соответствии с богатством их мужей. Они носят эти коробочки с детства, чтобы не позволять их груди чрезмерно увеличиваться. На шеях у них мониста из золота и серебра, и нож, спадающий меж грудей. Если умрет глава семьи, то его родственники говорят его девушкам: "Кто из вас умрет вмеcте с ним?" Одна из них, которая любила его больше других, говорит: "Я"».

Да, никогда раньше Рубинчик не тратил ни на одну из своих предыдущих див столько слов и времени. Но эта Наташа была его последней, прощальной дивой, которую дарила ему Россия. И хотя он видел по сияющим Наташиным глазам и чувствовал по ее льнувшей к нему походке, что она уже его — целиком, полностью, вся без остатка, что он может прямо здесь, в тундре, уложить ее в снег и взять без малейшего сопротивления, — он не спешил. Он вел ее дальше — в сопки, в тундру, в глубину русской истории и в стихию своего обаяния, и ему доставляло удовольствие ее уже явное томление и его собственная увлеченность ею, этим последним тундровым подснежником его российской жизни. Так великие мастера джаза, захватив слушателя, вырываются из оркестра в сольные импровизации и кайфуют, растягивая свою партию бесчисленным количеством все новых и новых вариаций главной темы.

И уж совсем трогательным, чистым и прекрасным был ее неожиданный порыв, когда в светлых сумерках белого полярного вечера, по дороге из тундры в гостиницу, она не то от усталости, не то из-за нежелания расстаться с этим волшебным днем стала замедлять шаги, а потом, отстав, вдруг тихо окликнула Рубинчика:

— Иосиф…

Он оглянулся. Она стояла на тропе — нерешительная и с какой-то странной мукой в глазах. Он вернулся к ней, нагнулся к ее глазам:

— Что с тобой? Ты устала?

Она глянула ему в глаза, и вдруг в ее взоре вспыхнули та страсть и то обещание рая, которые почудились ему в ее глазах еще две недели назад, в киевском самолете, и из-за которых можно потерять разум, честь, свободу, жену, детей и даже саму жизнь. Только на этот раз это было не коротким и мимолетным миражем, а глубоким и страстным зовом души.

— Я… — Она оглянулась, словно кто-то мог слышать их в этой пустой тундре, освещенной незаходящим солнцем. А потом сказала решительно, как прыгают в воду. — Я хочу убежать с вами! Сейчас!

— Убежать? — Он покровительственно улыбнулся ей, как ребенку. — Куда?

— Куда хотите, Иосиф! — торопливо, как в лихорадке, продолжала она. — Хоть на край света! Только сейчас! Прямо сейчас! Ну, пожалуйста!

В ее голосе была такая горячность, что он засмеялся:

— Мы и так на краю света, детка! Здесь же Полярный круг, ты забыла?

— Иосиф!..

— Что, милая?

Она молчала, пристально глядя ему в глаза — не то действительно моля о побеге, не то пытаясь сказать этим взглядом еще что-то. Но он не понимал. Может быть, впервые в его практике какая-то странная штора или пелена на ее глазах мешали ему проникнуть в ее душу и ощутить ту открытость пульса, мыслей и души, которые он так легко умел читать и чувствовать раньше. Но в голосе ее он ясно слышал нечто странное — какую-то мучительность, надрыв, почти отчаяние. И потому спросил снова:

— Что с тобой, Наташа?

— Нет, ничего… — Она вдруг расслабилась, словно признав свое поражение в этой немой дуэли их взглядов. И попросила: — Поцелуйте меня.

Он нагнулся к ней — маленькому, беспомощному и огорченному олененку-важенке. И тут же почувствовал, как вскинулись к нему ее руки, обвили за шею, а ее нежные детские губы неуклюже ткнулись ему в подбородок, и ее легкое, тонкое юное тело прильнуло к его телу все, целиком, от губ до коленок…

— Пошли домой, ты замерзла.

— Я не хочу туда, не хочу! Давай уедем, Иосиф!

— Куда мы уедем, глупенькая?

Нацеловавшись до изнеможения, он чуть ли не силком, за руку привел ее в гостиницу. Была полночь, по гостинице уже гуляли волны мощного сибирского храпа и ароматы махорки и алкоголя. Осторожно, на цыпочках, мимо спящей администраторши они поднялись на второй этаж, и Рубинчик уверенно повел Наташу в свой номер. Но она отняла свою руку:

— Все! Спокойной ночи!

— Постой! Ты куда? — удержал он ее за локоть.

— Все! Нет! Все! — словно в панике вырвалась она. — Пока!

И в слезах убежала в другой конец коридора, в свой номер.

Верный своему правилу не тащить самому диву в свой номер, он не пошел за ней, к тому же она все равно жила в трехместном номере с какими-то женщинами. Но он не сомневался, что она вернется. Еще не было случая, чтобы эти дивы, открытые им в Сибири, в Заполярье, на Урале или в средней полосе России, обманули его ожидания. С опозданием, порой даже на целый час, но они приходили, сами.

Он вошел в свою комнату, опустил штору и включил свет. Это был стандартный номер стандартной захолустной гостиницы — узкий, как школьный пенал, без туалета и без душа, а лишь с облупленным эмалированным рукомойником, с узкой продавленной койкой, крохотным столиком, прожженным сигаретами, и хрупкими бумажными обоями, отлипшими от стен из-за немыслимого жара батарей парового отопления. Рубинчик не стал запирать дверь, а, наоборот, оставил ее чуть открытой, чтобы полоска света обозначила его номер в темном коридоре. Он снял с себя меховую куртку, унты, брюки и так, в нижней майке-футболке и трусах, лег поверх одеяла на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок, мысленно усмиряя свою возбужденную плоть. На потолке были грязные пятна от шампанского и окурков, и он вдруг подумал: «Господи, Иосиф, где ты? Что ты тут делаешь — один, на краю света, за Полярным кругом, в этой убогой гостинице, среди этого храпа и сивушной вони? Там, в Москве, твою дочку обзывают жидовкой, твою жену избили в троллейбусе, а в сегодняшней «Правде» очередная статья Сергея Игунова «Сионизм без маски» с гнусным антисемитским воплем на всю страну:

«Сионистская агентура активизировалась. Перед нею поставлена задача проникнуть в идеологические учреждения, в партийный и государственный аппарат, играть роль «убежденных коммунистов» и исподтишка осуществлять эрозию социализма. И они умело втираются в доверие, занимают ключевые позиции, преследуя единственную цель: расшатывать, разрушать, дискредитировать социалистический строй…»

Этими статьями — вспомни телеграфистку в аэропорту «Быково»! — они уже подвели страну к тому, что любой спички, любого крошечного инцидента — какого-нибудь еврея-террориста или даже простой автомобильной аварии по вине шофера-еврея — будет достаточно, чтобы сорвался народ в массовые, по всей стране погромы. Разве не такими же статьями кормили немцев Гитлер и Геббельс?…»

Дверь его номера открылась, Наташа — босая, в одном бумазейном халатике — юркнула в комнату, тут же заперла за собой дверь на ключ, щелкнула выключателем, гася свет, и стремительно нырнула к нему в постель, успев на ходу, в полутьме сбросить с себя халатик. И он ощутил, как разом прижалось к нему ее совершенно голое, жаркое тело с маленькой упругой грудью, теплыми возбужденными сосками, впадиной живота, крутыми бедрами и напряженными ногами.

— Наташа! — задохнулся он от ее объятий и молочного запаха ее юного тела. И тут же, забыв все на свете, стал нежно, в одно касание целовать ее губы, глаза, шею. Но она вырвалась, зашептала горячо и быстро:

— Нет! Быстрей! Я хочу тебя сейчас! Скорее!

И сама нырнула по койке вниз, к его паху, и быстрым движением выпростала его восставший ключ жизни из трусов, и покрыла его беглыми влажными ласками языка, и вобрала его в себя целиком, глубоко, до податливых хрящиков своего детского горла и даже еще дальше.

Рубинчик охнул. Такого немедленного, стремительного шквала блаженства он еще не испытывал ни с одной из своих див. Он почувствовал, как взлетает, взлетает над миром его душа и как тело его, выгнувшись, тоже устремляется ввысь.

Однако Наташа не дала его телу взлететь за его душой.

Она сама восстала над простертым на койке Рубинчиком, и не успел он и рта открыть, сказать хоть что-то, снять с себя майку-футболку или просто изумиться — как ее юное, легкое, дивное, жаркое и трепещущее тело опустилось на него, точно угадав в темноте своей крохотной, как игольчатое ушко, штольней пылающее от напряжения острие его ключа жизни.

— Нет! Подожди! — успел все-таки сказать он, пытаясь остановить ее поспешность и понимая, что так это не делается, что она еще не готова, закрыта. — Подожди минуту…

— Тихо! Молчи! Молчи! — властно перебила Наташа, и вдруг он ощутил, как это крохотное устье отворило свои уже влажные и трепетно-мускулистые створки, нажимая на него всем весом тела и пропуская его ключ жизни в живую, горячую и пульсирующую штольню неземного блаженства — все дальше, глубже, и еще глубже, Боже мой, уже половину его ключа жизни! и снова дальше, и целиком, и еще — Господи! куда же еще? — нет, и еще на миллиметр, на микрон…

Он задохнулся, нет, он просто перестал дышать, слышать и видеть что-либо вокруг себя, он забыл свою великую миссию и предназначение быть Учителем, Жрецом, Поэтом соития и Первым Мужчиной, потому что Наташа — этот юный подснежник, этот ребенок — оказалась сама и Жрицей, и Учителем, и кем угодно, а еще точнее — все ее тело оказалось просто единой узкой и жаркой горловиной страсти и фантастическим инструментом экстаза, наполненного, как органола, какими-то мягкими внутренними молоточками и струнами, которые, не выпуская его из себя, стали пульсировать по всему стволу его ключа жизни, и трогать его, и обжимать, затевая какую-то свою, неземную, ритмическую мелодию…

Но вдруг мощные барабаны, грохот и гром не то ледохода, не то грозы вмешались в эту мелодию — все громче, грубей, диссонансом.

Рубинчик рухнул с небесных высот на койку и понял, что это снаружи кто-то грохочет кулаками в дверь.

— Подожди, стучат, — сказал он Наташе.

— Нет! Не двигайся! — шепотом закричала она, прижимаясь к нему всем телом и ускоряя свою скачку.

— Открывайте, милиция! — раздалось за дверью вмеcте с громовым стуком.

Рубинчик дернулся, хотел крикнуть, что они, наверно, ошиблись номером, но Наташа неожиданно сильными руками зажала ему рот, ее ноги обвили его бедра судорожно-цепкой хваткой, а ее тело, ставшее будто единой пульсирующей и алчущей мышцей, еще яростней ускорило темп своей безумной гонки.

— Молчи! Молчи! Молчи! Молчи! — в такт этой скачке жарко шептала она ему в лицо.

Мощный удар сотряс стены и сорвал дверь с металлических петель, какие-то люди в милицейской форме ворвались в номер, осветили его яркими вспышками фотоаппарата и электрических фонариков и оглушили Рубинчика торжествующими криками:

— Ага! Наконец-то!

— Вот и все, товарищ Рубинчик!

— Подъем, блядун!

— Паскудник сраный!..

Рубинчик ошарашенно переводил глаза с одного милиционера на другого, не в силах освободиться из клещей Наташиных объятий, а кто-то тем временем уже включил свет, кто-то уже сидел за столиком, заполняя милицейский протокол, и кто-то тащил с него Наташу, продолжая материться:

— Ну, вставай, гад! Отблядовался! Хватит! — И, властно взяв Наташу за волосы, крикнул ей: — Да отпусти ты его, Наташка! Все уже, наигралась!

И Рубинчик все понял.

Впрочем, нет, не все.

Он не понял ни тот момент, когда они отдирали от него Наташу, ни значительно позже, когда снова и снова прокручивал в уме весь этот день и всю эту мерзкую сцену, — он не понял, почему эта Наташа, гэбэшная, видимо, блядь и проститутка, прижималась к нему всем своим прекрасным, легким, жадным и еще пульсирующим телом, плакала и кричала: «Нет! Нет! Вы же обещали прийти через час! Уйдите, сволочи! Я люблю его!»

Зачем она кричала? Ведь этого не нужно было для их милицейского протокола.

— Одевайтесь, гражданин Рубинчик, — презрительно сказал сорокалетний кареглазый мужчина в хорошем импортном костюме, когда три милиционера выволокли Наташу из номера — рыдающую и даже в коридоре кроющую их матом за то, они же «обещали прийти через час, а пришли когда?!».

— Кто вы? — спросил Рубинчик, разом ощутив в этом человеке с медальным профилем крепкого, словно из ореха, лица властность крупного начальника и холодную, нерастопимую враждебность.

— О, извините! — усмехнулся тот с издевкой. — Я вошел, не представившись! Но ничего. Всему свое время. А пока надевайте штаны!

Часть III

В капкане

22

И сказано в рукописях X века:

«…И Бог подчинил его Песаху… И говорил Игорь, Князь русов, объясняя: «Роман, Царь греческий, византийский, подбил меня на это нападение». И сказал ему Песах: «Если так, то иди на Романа и воюй с ним, как ты воевал со мною, и тогда я отступлю от тебя, и от града твоего, и от народа твоего. А иначе я буду стоять здесь до тех пор, пока не отомщу за себя и пока воины мои не сожгут твой град огнем и не истребят народ твой мечом и голодом».

И пошел тот против воли своей.

И послали Болгары весть к Царю греческому, что идет Русь на Царьград-Константинополь десять тысяч. И пришли они, и приплыли, и начали воевать в Вифинии, и попленили всех по Понту и до Ираклии и Пафлагонии, и всю страну Никомедийскую попленили, и гавань Судскую всю пожгли; пленников одних распинали, других, поставив напротив, расстреливали стрелами; воинам, взятым в плен, связав назад руки, вбивали гвозди железные в середину головы; много святых церквей предали огню, монастыри и села — все огню предали и добра немало захватили в обеих странах.

И воевал Игорь против Константинополя четыре месяца…

Потом, однако, пришли с востока войска византийские: доместик Памфил с четырьмя десятками тысяч, Фока Патриций с Македонянами, Федор Стритилат с Фракийцами, а с ними и вельможи и бояре греческие, и окружили они Русов. Русы сотворили совет и вышли, вооружившись, против Греков; была между ними брань злая — едва одолели Греки. Русы возвратились к товарищам своим к вечеру, а ночью влезли на лодии и побежали. Но Феофан встретил их на кораблях и начал пускать трубами огонь на русские лодии. И видно было страшное чудо. Русы, видя пламень, бросались в воду морскую, желая убежать. Греки же били их в воде, и многие из русов сами тонули из-за тяжести их лат и одежды.

И пали там богатыри Игоря Старого, Князя русов, потому что Македоняне осилили его греческим огнем.

И только немногие остальные возвратились восвояси. Когда же они вернулись в землю свою, поведал каждый о том, что было, и об огне с кораблей; «Словно молнию, говорили, которая на небе, Греки имеют у себя и пускали ее, сжигая нас, поэтому мы и не одолели их».

И бежал их князь Игорь, и постыдился он вернуться в свою страну, и пошел морем в Персию. Но и там не было ему успеха, послали боги на его воинов ужасную слабость желудка, и через пять месяцев на восьми последних лодиях добрался он с большими трудами до града своего Киева.

Ольга же Псковитянка, жена Игоря, была в Киеве непраздна, на сносях, а воеводой был в Киеве Свенельд, боярин видный, варяжский, сильный своею свионской дружиной. Игорь не медля отправил Свенельда с дружиной в землю Древлянскую, которая выбилась из-под руки Киева и не хотела дань платить. Ольга через короткое время разрешилась сыном Святославом. Игорь дал ей за то многие земли, и села, и терема, и перевесища. А сыну положил на грудь меч свой, сказав по обычаю: «Этим мечом я добыл свое состояние. Возьми его и иди дальше меня!»

Асмуд, кормилец Святослава, и Ольга, видя слабость Игоря в бранном деле, сызмала растили Святослава богатырём, клали спать на полу, купали в Днепре и при летней жаре и при зимнем холоде, и до двух его лет держали для него грудных кормилиц.

В лето 945 года сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельдовы оделись оружием и одеждою в земле Древлянской, а мы — наги, потому что платим дань Хазарам; пойдем, князь, с нами за данью: ты добудешь, и мы». Послушал их Игорь, пошел к Древлянам за данью; и прибавляли они к прежней дани и чинили насилие Древлянам великое. И, взяв дань, пошел Игорь Старый в свой город. Когда он шел обратно, поразмыслил и сказал дружине своей: «Идите с данью домой, отправьте Хазарам хазарово, а я возвращусь и еще похожу». И отпустил дружину свою, а сам с малой дружиной вернулся, желая побольше добра взять. Услышали Древляне, что опять он идет, и порешили Древляне с князем своим Малом: «Если повадится волк к овцам, то унесет все стадо, если не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». И послали к нему, говоря: «Почто идешь опять? Ты забрал всю дань». И не послушал их Игорь. Вышли из города Искоростеня против Игоря Древляне, убили Игоря и дружину его: их было мало. И похоронили Игоря: могила его у Искоростеня в древлянской земле — до сего времени.

Ольга же была в Киеве с сыном своим маленьким Святославом.

Сказали Древляне: «Вот князя убили русского, возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала, и Святослава возьмем, и сделаем с ним, как захотим». И послали Древляне лучших мужей, числом двадцать, в лодке к Ольге. И пристали под Киевом в лодке они: под горой Киевской, город же Киев был на горе, и был там у Ольги терем каменный.

И сказали Ольге слуги ее, что пришли Древляне. И позвала их Ольга к себе и сказала. «Добрые гости пришли», и ответили Древляне: «Пришли, княгиня». И сказала им Ольга. «Ну, говорите, ради чего пришли сюда?» Ответили Древляне: «Послала нас Древлянская земля с такими словами: твоего мужа убили, был твой муж словно волк, расхищающий и грабящий, и не было у него силы, достойной твоей красоты; а наши князья — хорошие, укрепили и устроили Древлянскую землю городами и селами; иди замуж за нашего князя Мала». Сказала им Ольга: «Люба мне речь ваша, уж мне своего мужа не воскресить, но хочу почтить вас завтра перед своими людьми, а теперь идите в лодку свою и лежите в лодке, величаясь; я утром пошлю за вами, а вы скажите: "Не поедем ни на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в лодке", и понесут вас в лодке». И отпустила их в лодку их. А проводив их, Ольга велела выкопать яму глубокую и большую во дворе теремном вне города и ночью побросать в ту яму угли каленые. И утром Ольга, сидя в тереме, послала за гостями. И пришли к ним слуги ее и дворяне со словами: «Зовет вас Ольга на честь великую». Они же сказали: «Не поедем ни на конях, ни на повозках, ни пешком не пойдем, несите нас в лодке». Сказали Киевляне: «Нам неволя — князь наш убит, а княгиня наша хочет замуж за вашего князя, видно много у вашего князя силы, достойной ее красоты». И понесли их в лодке. Они же сидели, избоченясь, в больших сустугах, гордяся. И принесли их во двор Ольги и, принесши, бросили их в яму вмеcте с лодкой. И привела Ольга к яме сына своего маленького Святослава и наклонилась над ямой со словами: «Хороша ли вам честь?» Они же сказали: «Пуще нам Игоревой смерти». И велела Ольга засыпать их живыми, и засыпали их. И обратилась Ольга к сыну своему Святославу со словами: «Когда ты станешь князем, так поступай с Хазарами, врагами нашими, в память о позоре Игоря, отца твоего. А Древлянам я сама отомщу».

И послала Ольга послов к Древлянам сказать: «Если вы вправду просите меня, то пришлите знатных мужей, чтобы в великой чести выйти за вашего князя, иначе не пустят меня люди Киевские». Услыхав это, Древляне выбрали лучших мужей, которые держали Древлянскую землю, и послали за ней. Когда Древляне пришли, велела Ольга приготовить им баню и сказала им: «Вымойтесь и приходите ко мне». Киевляне истопили баню, Древляне влезли в нее и начали мыться, а слуги Ольгины заперли баню за ними, и велела Ольга зажечь ее от дверей: там все погорели. А Ольга сказала сыну своему Святославу. «Когда станешь князем, так поступай с Хазарами, врагами нашими, в память о позоре Игоря, отца твоего. А Древлянам я сама отомщу».

И послала к Древлянам с такими словами: «Вот я уже иду к вам, приготовьте меды многие у города, где убили моего мужа: я поплачу над могилою и совершу тризну над мужем моим». Они, услыхав про то, привезли очень много медов и сварили. Ольга же взяла сына и очень мало дружины и шла налегке, пришла к могиле и поплакала над мужем своим. И велела людям своим насыпать могилу большую и, когда насыпали, велела совершить тризну. Потом сели Древляне пить и велела Ольга своим отрокам служить им. И сказали Древляне Ольге: «Где наши мужи, которых мы послали за тобой?»

Она ответила: «Они идут за мной с дружиной моего мужа». Когда напились Древляне, она велела своим отрокам пить за них, а сама отошла в сторону и велела дружине избивать Древлян, и избили их пять тысяч. Ольга же, стоя в стороне, сказала сыну своему Святославу. «Когда будешь русским князем, так поступай с Хазарами, врагами нашими, в память о позоре Игоря, отца твоего. А Древлянам я сама отомщу». И возвратилась Ольга в Киев…

В лето 946 года началось княжение Святослава, Ольга же стала правительницей киевской до поры его повзросления, а боярин Свенельд вернулся в Киев воеводой. Ольга же с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов, и снарядила их против остальных Древлян, и пошла на Древлянскую землю. И вышли Древляне против них. Когда оба войска сошлись вмеcте, бросил копьем Святослав на Древлян, копье пролетело меж ушей коня и попало коню в ногу: Святослав был очень мал. И сказали Свенельд и Асмуд: «Князь уже начал, последуем, дружина, за князем». И победили Древлян. Древляне побежали и заперлись в своих городах. Ольга со своим сыном устремилась на город Искоростень, так как люди Искоростеня убили мужа ее, и остановилась около города с сыном своим, а Древляне затворились в городе и крепко бились из города: они знали, что им предстоит за то, что убили князя.

Стояла Ольга год и не могла взять города. И придумала таким образом: послала послов к городу со словами: «До чего вы хотите досидеть, все города ваши передались мне и согласились на дань, обрабатывают поля на своей земле, а вы хотите умереть с голоду, не соглашаясь на дань». Древляне же ответили: «Мы бы рады давать дань, но ты хочешь мстить за мужа своего».

Сказала им Ольга: «Я отомстила уже обиду мужа своего, а теперь уже не хочу мстить, но хочу иметь дань понемногу и, помирившись с вами, пойду назад». Сказали ей Древляне: «Чего ты хочешь от нас? Рады дать медом и шкурами». Она же сказала им: «Теперь у вас нет ни меда, ни шкур, но прошу у вас немногого: дайте мне от двора по три голубя и по три воробья; я не хочу наложить тяжелой дани, как муж мой, но прошу у вас малого: вы ведь изнемогли в осаде». Древляне обрадовались, собрали со двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге послов с поклоном. Ольга же сказала послам: «Вот уже вы покорились мне и моему сыну, идите в город, а я завтра отступлю от города и пойду в свой город». Послы Древлян обрадовались, вошли в город и сказали людям, и обрадовались люди в городе. Ольга раздала своим воинам каждому по голубю, а другим по воробью и велела к каждому голубю и воробью привязать серу, обернув ее в маленький лоскуток и привязав ниткою к каждому из них. И велела Ольга воинам своим, как только смеркнется, поджечь серу и выпустить на волю голубей и воробьев. Голуби и воробьи полетели в гнезда свои, одни в голубятни, другие — под свесы кровли. И таким образом загорелись в Искоростене голубятни, крыши домов, сеновалы, конюшни, не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, потому что все дворы загорелись разом. И побежали люди из города, и велела Ольга воинам своим хватать их. Взяв город, сожгла его, захватила старейшин городских, а прочих людей — одних перебила, а других отдала в рабство, на остальных наложила тяжелую дань. И сказала Ольга после того сыну своему Святославу: «Когда будешь русским князем, так поступай с Хазарами, врагами нашими, в память о позоре Игоря, отца твоего. А Древлянам я сама отомстила».

«И ходила Ольга по Древлянской земле с сыном своим и дружиною, установляя уставы свои и оброки; а в лето 947 года пошла Ольга к Новгороду, установила по рекам Мсте и Луге оброки и дани, а по Днепру и по Десне — новые перевесища и перевозные; сани ее стоят во Пскове до наших дней, существует доселе и село ее Ольгичи. Устроив все, вернулась с сыном своим в Киев и жила с ним в любви…»

23

Самой неприятной особенностью работы в Еврейском отделе КГБ было то, что главный пик сионистской активности приходился обычно на субботу. То есть именно тогда, когда все нормальные люди отдыхают и отправляются за город по грибы, на рыбалку или просто расслабиться в хорошей компании, еврейские активисты и отказники, надев ермолки, под видом празднования субботы собираются на улице Архипова, в единственной в Москве синагоге, и даже не столько в самой синагоге, сколько возле нее. Тут они шепчутся, назначают тайные сходки и семинары, обмениваются сионистской литературой, кассетами с записями радиопередач «Голоса Израиля», слухами и сплетнями об обысках и арестах, проведенных КГБ за истекшую неделю, и, конечно, адресами для получения новых вызовов-приглашений из Израиля.

Поскольку улица Архипова находится в самом центре Москвы, эти субботние сборища стали буквально бельмом на глазу московских партийных властителей, и КГБ не раз получал их раздраженные звонки с требованием закрыть синагогу или перенести ее куда-нибудь на окраину города. Но Барский всячески сопротивлялся этому. Выселение единственной московской синагоги в пригород вызовет лишь очередной международный скандал, а проку от этого никакого не будет: евреи как собирались на свои сходки, так и будут собираться. А тут, на Архипова, они, по крайней мере, на виду, и в доме напротив синагоги, в двухкомнатной квартире на втором этаже, Барский уже давно и удобно расположил свой наблюдательный пункт с дальнозоркой фото- и киноаппаратурой. Конечно, у него нет той уникальной техники прослушивания сквозь стены, какую изобрели в Саратовском институте связи после прошлогоднего скандала по поводу микрофонов КГБ в американском посольстве. Там, в Саратове, советские засекреченные «супруги Кюри» — муж и жена Старовойтовы — додумались до жидкостных ампул-микрофонов, которые не может обнаружить ни один металлоискатель. Но только Первое Управление КГБ, курирующее американское посольство, получило эти микрофоны. А ему, Барскому, приходится обходиться обычными микрофонами и агентами, работающими среди евреев под видом отказников.

Вот и сейчас его люди топчутся во всех группах евреев, стоящих перед синагогой. Их главная задача — слушать и запоминать. Слышать каждое слово и по малейшему намеку или случайно оброненному слову понять, когда и где собираются эти сионисты учинить очередную пакость КГБ. Хотя никакие микрофоны и даже суперагенты не могут гарантировать покоя ни Кремлю, ни ему, Барскому. Поскольку если несколько тысяч евреев (и не самых глупых, раз они попали в отказники!) день и ночь думают только о том, какую еще пакость устроить КГБ, то и при том, что у Барского теперь сорок восемь штатных сотрудников и еще сотня внештатных информаторов, он все равно не в состоянии упредить выходки всех этих слепаков, бродник, кац и любарских. Например, как случилось, что никто не проинформировал его о готовящейся выходке Владимира Слепака, проживающего на улице Горького: вчера средь бела дня этот Слепак вдруг вывесил на своем балконе большой рукописный плакат: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!» Конечно, этот плакат успел провисеть лишь семнадцать минут — пока милиция взломала дверь квартиры Слепака, забаррикадированную изнутри. Однако аккредитованным в Москве иностранным корреспондентам и этих семнадцати минут хватило на то, чтобы примчаться под этот балкон, сфотографировать плакат и растрезвонить об этой идиотской выходке по всем «радиоголосам». Но ведь иностранцы ждали сигнала! Следовательно, они каким-то образом были заранее предупреждены о затее Слепака, так как же это могло миновать слуха и внимания агентов Барского? — вот что в понедельник скажет ему генерал Свиридов во время очередной взбучки. А что может случиться сегодня во время посещения синагоги Генри Киссинджером, прибывающим в Москву якобы с неофициальным визитом, но ясно, что не на рыбалку? Да все что угодно! Не зря же они все тут — и Бродник, и Герцианов, и Кац, и Карбовский. Ждут Киссинджера. Но не для того, конечно, чтобы молиться с ним своему еврейскому Богу, а чтобы в очередной раз откуда-нибудь из-за пазухи вытащить свои дерзкие плакаты или передать через Киссинджера очередную петицию «притесняемых» советских евреев американскому конгрессу и лично господину Картеру! Но даже если бы Барский мог вывести на улицу Архипова всю дивизию КГБ имени Дзержинского, он все равно не смог бы помешать какому-нибудь еврею сунуть эту петицию в карман одного из членов свиты Киссинджера или отдать ее самому Киссинджеру во время его молитвы в синагоге.

Что тут можно предпринять? Выламывать руки Киссинджеру или его помощникам, отнимая петицию? Или разогнать всех евреев из синагоги, чтобы Киссинджер оказался в полной изоляции? Так ведь и это невозможно, хотя бы потому, что, по еврейскому закону, молиться Богу в синагоге можно только при кворуме не меньше десяти человек! Прямо как на партсобрании!

А Киссинджеру всенепременно нужно каждую субботу молиться в синагоге! Интересно, как он обходился без синагоги во время своей «челночной кампании», когда в субботу оказывался у Анвара Садата? Или он на субботу летал из Каира в Тель-Авив, а потом опять возвращался в Египет? Черт возьми, бред все это, спектакль, политическая демонстрация и ничего больше!..

Барский, сдерживая раздражение, отошел от окна. Он знал, что тайной пружиной его ожесточения был вовсе не Киссинджер. А непредвиденный срыв операции «Дева», которая должна была резко и радикально сменить этот климат всемирного сочувствия «притесняемым» советским евреям и отказникам. Тогда, в июне, когда Барский наконец накрыл Рубинчика в Салехарде, подставив ему внештатную сотрудницу КГБ, все казалось готовым к блестящему завершению этой акции. Развратная деятельность растлителя русских девственниц журналиста Рубина была запечатлена на фотографиях и в милицейском протоколе в присутствии свидетелей, а его жена Неля за два дня до этого уволилась из консерватории, получив там характеристику для отъезда в Израиль. Иными словами, ничто, казалось, не могло остановить Рубинчиков от подачи заявления на эмиграцию. И вся последующая «шахматная» комбинация Барского была уже продумана и подготовлена, вызов в Москву всех жертв Рубинчика, подключение к делу прокуратуры и Игунова из Отдела пропаганды ЦК, и — наконец! — привлечение к этому всемирно громкому процессу Анны Сигал, Анны, которой Барский бредил каждую ночь все больше и больше с тех пор, как он все-таки морально сломал ее в ресторане «Армения».

О, это был сладостный миг! Одно дело было издали, из машин негласного сопровождения, наблюдать за Анной и Максимом Раппопортом и терзаться ночами под окнами квартиры Раппопорта, воображая их двоих в постели… — даже трезвое осознание того, что он, Барский, похож на кобеля, возбудившегося при виде чужой случки, не могло остановить наваждения этой его неожиданной влюбленности в Анну. Но он, конечно, не прервал тогда роман Анны и Раппопорта, хотя в любой момент мог накрыть Раппопорта на незаконном обмене валюты или одним телефонным звонком «порекомендовать» судье дать отвод Анне Сигал как адвокату Раппопорта. Однако ради успеха операции «Миллион на таможне» Барский ломал себя, сдерживал, укрощая свои завистливые сексуальные миражи редкими и случайными половыми связями, а чаще всего — просто ночной, перед сном, восьмикилометровой пробежкой и холодным душем.

Но после того, как Максим Раппопорт улетел, оставив после себя долларовый пепел в камине, Барский поклялся себе сквитаться с ним. Международная телефонная служба Министерства связи СССР получила распоряжение блокировать и домашний, и рабочий телефоны Анны от всех международных звонков, а Отдел проверки международной корреспонденции этого же министерства связи — изымать и пересылать Барскому в КГБ все письма, поступающие из-за границы на ее имя. В государстве с монолитной пирамидой власти изоляция любого человека, даже академика Сахарова, от связей с заграницей была несложной операцией. Затем, дав Анне остыть от ее романа, Барский стал искать пути подхода к ней. Конечно, он мог легко разыграть «случайное» знакомство и приударить за Анной, но какие у него были шансы на успех? Он не был ни подпольным миллионером, как Раппопорт, ни гениальным ученым, как ее муж, ни даже просто евреем, к которым эта Анна питала странную склонность. Он был рядовым полковником госбезопасности — правда, талантливым, как считали в КГБ после его успеха с захватом группы Кузнецова и до его провала на шереметьевской таможне. Но — и только! Нет, «случайное» знакомство с Анной и даже — в случае успеха — банальный роман с ней не устраивал Барского! Он был потомственным дворянином, сыном лауреата Сталинской премии, и ему не нужны были объедки с чужого стола, пусть даже столь восхитительно сладкие!

Да, о другой мести мечтал Барский, и другие, воистину грандиозные планы лелеяла и вынашивала по ночам его уязвленная душа. Нашумевшая в Москве легенда о Раппопорте с тремя «п», выигравшем у КГБ, как гениальный Гарри Каспаров у Анатолия Карпова, получит свой достойный эпилог! Полковник Барский умеет держать удар и покажет это всему КГБ и всей Москве! Анна Сигал, бывшая любовница еврейского титана Раппопорта, станет не просто его, Барского, любовницей и гэбэшной стукачкой, но и выступит в открытом судебном процессе общественным обвинителем развратного еврея Рубинчика — процессе, который будет показывать телевидение всего мира!

И тогда — о, только тогда, ни раньше, ни позже! — Барский снимет телефонную трубку, закажет прямой разговор с Бостоном, где живет этот Раппопорт и откуда он засыпает Анну своими любовными письмами, способными воспламенить и покойника. И скажет ему спокойным «доброжелательным» тоном:

— Господин Раппопорт? С тремя «п», не так ли? Это полковник госбезопасности Олег Барский. Вы помните меня? Мы с вами виделись на шереметьевской таможне семнадцатого июля прошлого года. Вспомнили? А теперь откройте, пожалуйста, ваш еб…ый «Нью-Йорк таймс». Видите фотографию этой женщины — общественного обвинителя по делу Рубинчика? Насколько я знаю, вы в своих письмах называете ее «моя единственная любовь». Правда? Так вот, включите свое жидовское воображение. Потому что сегодня ночью я буду ее еб…!

И — положит трубку. И пусть его за это даже разжалуют из КГБ — это будет лучшим русским эпилогом к еврейской легенде о Раппопорте с тремя «п»! Ради такого эпилога стоило месяцами искать ту беспроигрышную комбинацию, которую он своим чутьем увидел в банальном доносе об аморальном поведении журналиста Рубина. Стоило охотиться по всей Сибири за жертвами этого «любожида», унижаться до подставки ему этой бляди Наташи и играть в опасную игру с самим Андроповым, уходя от поиска «простой русской женщины-адвоката из провинции» и подсовывая вместо нее Анну Сигал.

Но теперь, когда все было готово и расставлено для финальной атаки, зверь не вылезал из норы! Иосиф Рубинчик не увольнялся из редакции и не обращался в ОВИР за разрешением на эмиграцию! А без этого, по решению Андропова, его нельзя было трогать. И вся операция, которая еще недавно развивалась так красиво и стремительно, забуксовала на месте, а если честно — просто сорвалась, полетела коту под хвост!

Конечно, Барский знал, в чем он просчитался. Рубинчик, напуганный салехардским инцидентом, не ринулся в ОВИР, чтобы побыстрей удрать за границу, как делают это все жуликоватые евреи, над которыми повисают следственные органы. И не стал искать связей в высоких инстанциях, чтобы остановить салехардскую «телегу», сунуть ее под ковер и замять скандал, как сделал бы это любой нормальный журналист его ранга. Нет, вместо всего этого он просто запил! По-русски: он не выходил на работу, а с утра отправлялся в пивную в парке «Сокольники» и напивался там с какими-то хмырями, бичами и алкашами, а к вечеру добирался на метро до Дома журналиста на Суворовском бульваре и, стреляя у знакомых журналистов по рублю (а его знала вся журналистская Москва!), доводил там себя уже до положения риз.

Когда Барскому впервые доложили о том, что Рубинчик запил, он отмахнулся: евреев-алкашей не бывает! И только когда оперативная слежка подтвердила ежедневные запои Рубинчика, Барский испугался всерьез: черт возьми, кого же прокуратура предъявит публике? Алкоголика?

Разъярившись, в бешенстве, Барский организовал четыре рейда милиции в сокольнический пивной бар, и Рубинчика в числе других алкашей увозили оттуда прямо в вытрезвитель. Там врачи устраивали ему болезненные анализы крови на алкоголь, изнурительные промывания желудка, пытки ледяным «отрезвляющим» душем и истязания ночлегом на голом кафельном полу в холодной камере. После чего, как обычно, звонили его жене, требовали уплатить штраф и забрать мужа домой. И только в четвертый раз, наблюдая с улицы, из машины, за выходом Рубинчика из вытрезвителя, Барский по мелкому торжествующему жесту, с которым Рубинчик предъявил жене «Акт о пребывании в вытрезвителе», понял тайную игру этого мерзавца.

Рубинчик своим запоем отмазывался от требований жены подать документы на эмиграцию! А он, Барский, своими приказами арестовать Рубинчика и пропустить его через вытрезвитель подыгрывал, оказывается, этому Рубинчику в его игре!

Да, этот мерзавец, этот «любожид», этот развратник, которого захватили с поличным и над которым уже висел меч правосудия, не хотел уезжать из России! Это было невероятно, немыслимо, это противоречило всякой логике — ведь его жена уже трижды нарывалась на уличных хулиганов-антисемитов (правда, без применения силовых методов воздействия), его детей уже открыто обзывали в детсаду «жидами», а он все еще цеплялся за свое советское гражданство!

Лишь после третьей бессонной ночи Барский нашел этому объяснение. Во-первых, эти евреи уже тысячу лет, с момента их поселения в Киеве при князе Игоре, мертвой хваткой держатся за русскую землю, и никакие массовые погромы, даже Богдана Хмельницкого в семнадцатом веке или знаменитые украинские и белорусские погромы в начале этого века, не смогли оторвать их от России. Словно медом им тут намазано!

А во-вторых, что этот Рубинчик будет делать на Западе? Кому он там нужен — журналист, умеющий говорить и писать лишь на русском языке? И — самое главное! — разве он найдет там таких красивых шестнадцати-, семнадцати- и восемнадцатилетних дур, которые за просто так, даром и черт знает по какой причине сами улягутся в его постель да еще будут орать «Я люблю его!», как эта юная проблядь Наташа?!

Но что же делать? Как заставить этого прохвоста решиться на эмиграцию? Он пьет уже три недели! Но разве можно доложить Андропову, что операция «Дева» сорвалась? Это же крах, конец карьеры!..

— Товарищ полковник! Олег Дмитриевич! — возбужденно позвал его от окна капитан Зарцев, наблюдавший в подзорную трубу за евреями возле синагоги.

— Что? Киссинджер явился? — спросил Барский с кухни, тяжело поднимаясь из-за столика и отодвигая стакан с недопитым чаем.

— Нет, лучше! Идите сюда! Пожалуйста! Быстрей, товарищ полковник! Смотрите! — И Зарцев уступил ему место у окуляра подзорной трубы, направленной вовсе не на двери синагоги напротив наблюдательного пункта, а на южную сторону горбатой улицы Архипова.

— Что там еще? — вяло сказал Барский и заглянул в подзорную трубу.

То, что он увидел, поразило даже его, привыкшего к еврейским фокусам.

Снизу, по улице Архипова, трезвой, деловой и целеустремленной походкой двигался к синагоге коренастый мужчина в темном костюме, белой рубашке и галстуке — Иосиф Рубинчик.

24

Куда идет человек за помощью, когда ему уже некуда идти за помощью?

К кому он обращается за советом, когда ему уже некуда обратиться за советом?

К Богу.

Даже если он атеист, безбожник, преступник — кто угодно!

Когда нам уже совершенно некуда идти, мы идем в церковь, в мечеть, в синагогу. К священнику, к мулле, к раввину.

Человеком, который своим появлением на улице Архипова удивил полковника Барского, был действительно Иосиф Рубинчик, убежденный атеист советского детдомовского розлива. У него уже кончились и деньги, и силы на выпивку, он не мог больше смотреть на водку без рвотных потуг, а самое главное, он не мог больше видеть изумление и ужас в глазах своих детей, когда он — грязный, небритый, пьяный и пахнувший дешевой водкой-«сучком» — добирался к ночи домой.

— Папа, что с тобой? Ты заболел?

Он не отвечал. Он валился на раскладушку, которую теперь завела для него Неля, и проваливался в сон — отвратительный, глухой и темный, как омут. Но перед тем, как утонуть в этом омуте, он успевал услышать, как Неля говорила детям:

— Не трогайте его. Спите!

Неля не разговаривала с ним с того дня, как он, прилетев из Салехарда, «признался» ей в своем тайном пороке — «запоях в командировках» и рассказал, что в Салехарде к нему, пьяному, проникла в номер какая-то шлюха, а через минуту нагрянула милиция, составила протокол об аморалке и теперь, конечно, в редакцию придет «телега», да и в ОВИРе, если подать документы на эмиграцию, возникнут осложнения.

Но Неля, как ни странно, отнеслась к этому покаянию с большим скептицизмом. Она решила, что он и в командировку поехал и выдумал всю эту грязь как последнее средство задержать их отъезд из России. И презирала его за трусость начать на Западе жизнь с нуля. Но развестись с ним и уехать без него, с детьми, как она грозила ему когда-то, Неля и страшилась, и фактически не могла. Потому что без разрешения отца, пусть алкоголика или даже сидящего в тюрьме уголовника, никто не имел права вывезти из страны детей.

Рубинчик знал об этом и в своей тайной, заочной битве с КГБ все оттягивал и оттягивал решающий миг выхода на ринг, набирая приводы в милицию и в вытрезвитель, как профессиональный спортсмен набирает форму перед боем.

Спортивной силой Рубинчика в этом бою должна была стать его слабость — алкоголизм. Конечно, он не знал всех замыслов Барского на его счет, но зато как никто другой, даже лучше Барского, знал и географию, и количество своих тайных «бакенов любви» на карте советской морали. «У страха глаза велики», — говорит русская пословица. И еще в Салехарде, после подписания милицейского протокола о «нарушении гостиничных правил и половом акте с гражданкой Натальей Свечкиной» и ухода милиции, Рубинчик, оставшись один, заметался по номеру. Какой-то животный, на уровне крови, инстинкт кричал ему, что это сплющенное, медальное лицо мужчины в дорогом импортном костюме таит в себе страшное, смертельное жало опасности. Но кто он? Начальник местной милиции? Начальник Салехардского управления КГБ? Он не арестовал его, не взял подписку о невыезде, но все равно этот налет не был заурядным «рейдом нравственности», какие время от времени устраивают красные рабочие дружины и милиция. Ведь они пытались подложить ему эту Наташу еще в Киеве! Но зачем? Что они затевают? Что они хотят от него? И кто — «они»? КГБ? Неужели и в Якутии те гэбэшники охотились все-таки за ним?

Страх не дал ему ни уснуть, ни усидеть в номере. Он осторожно выглянул в окно — ночная улица была пуста, светло-молочна от незаходящего полярного солнца, подморожена вечной мерзлотой земли и без следа милицейских машин. Он подошел к двери, приоткрыл — в коридоре тоже не было ни души, гостиница опять храпела густым и хмельным сибирским храпом. Он оделся, вышел из номера и, минуту спустя, — из гостиницы.

Жидкое солнце разбитым яйцом растеклось вдоль горизонта, освещая неживым, матовым светом деревянные тротуары, щербатый от гусеничных вездеходов панцирь мостовой и низкие домики, по пояс утонувшие в грязных и окаменевших за зиму сугробах. Во дворах этих домов спали олени и топорщились шесты с вывернутыми собачьими шкурами — проветривались перед тем, как из них сделают унты.

Сам не отдавая себе отчета в том, куда он идет, Рубинчик двинулся в сторону Оби, к ресторану. Стая бродячих собак, худых, голубоглазых и похожих на волков, попалась ему навстречу. Они обнюхали его карманы, словно уличные грабители, и, не учуяв ничего съестного, побежали дальше по своим собачьим делам. Ресторан «Волна» был уже закрыт, возле его крыльца спала еще одна стая бездомных сибирских лаек, поджидая утренних поваров и охраняя эту «свою» территорию от пришлых собак. Рубинчик понял, что он опоздал, и уже собрался повернуть назад, когда от скрипа его шагов вдруг зашевелился какой-то серый сугроб и Рубинчик увидел, что это не сугроб вовсе, а несколько оленей гуртом спят на земле. Из центра этой груды высунулась фигура в оленьей малице с глухим капюшоном.

— Выпить хотса? — спросил капюшон с ненецким смягчающим акцентом.

— Хотца, — признался Рубинчик.

— Русский паспорт есть, однако?

— Есть…

— И теньги есть?

— Есть. А что у тебя, водка? — недоверчиво спросил Рубинчик.

— Моя вотка нету, однако, — сказал ненец, выбираясь из оленьей кучи. — Факторию пойдем, однако, Светка будить будем. Светка русский паспорт покажешь, вотка купишь, ненца Санко немножко тоже дашь, однако.

Рубинчик понял его промысел. По гениальному сталинскому закону о паспортном режиме все советские эскимосы — ненцы, ханты, чукчи, марийцы, а также все сельские жители страны не имели паспортов и, следовательно, вообще не могли покинуть ни свои колхозы, ни места своего проживания; без паспорта было невозможно ни получить койку в гостинице, ни снять жилье, ни даже купить авиабилет. А поскольку ненцев уже давно, еще до революции, споили русские купцы, скупая у них за бесценок, за бутылку водки, тюки норковых и соболиных мехов, советская власть изобрела оригинальную меру охраны этой вымирающей от алкоголизма, туберкулеза и сифилиса нации — всем магазинам было запрещено продавать ненцам спиртное, включая одеколон и технический денатурат.

Но ненец Санко, ночуя у ресторана и поставляя продавщице Светке страждущих ночных покупателей, сумел обхитрить закон. Через десять минут, заплатив сонной продавщице двойную цену, Рубинчик держал в руках полулитровую бутылку питьевого спирта и закуску — два соленых огурца и кусок ливерной колбасы.

О, великая обжигающая и оглушающая сила спирта! Утоляющая любую боль, страдания, страхи и печали наркозом забытья и вселенского наплевательства. Вдохновляющая на чистые слезы покаяния, безумную жертвенность, легкую смерть и бездумное убийство. Только глубоко страдающая, ущемленная и униженная душа может понять и принять твое магическое и врачующее благословение.

В ту ночь еврей Рубинчик и ненец Санко сообща приобщились к познанию глубинной сути вещей и духовной свободы под лозунгом «положить на все с прибором!» Они еще трижды будили продавщицу Свету, щедро делились с бродячими собаками ливерной колбасой и, потратив все командировочные Рубинчика, уснули под теплыми боками ездовых оленей Санко.

А утром, допив в аэропорту остатки четвертой бутылки питьевого спирта и получив от Санко на прощание в подарок кость моржового пениса, Рубинчик сел в самолет «Салехард — Москва». Здесь, на его счастье, не было знакомых ему стюардесс, и он смело долетел до Москвы.

Так Рубинчик с помощью ненца Санко открыл средство полной свободы от советской власти, милиции, КГБ и мудрой национальной политики КПСС. Теперь его защитой от любых обвинений в безнравственности будет простая, но самая святая в России причина — пьянство. Весь Салехард видел, как три первых дня командировки он не работал, ни у кого не брал интервью и вообще ничего не записывал в свои журналистские блокноты, а только — пьянствовал. И если на четвертый день этого запоя он — во хмелю, в беспамятстве, ничего не соображая от алкоголя, — действительно трахнул какую-то стюардессу, то какой с него, подзаборного пьяницы, спрос? И все его предыдущие похождения, если они известны КГБ и милиции, тоже результат его тайного порока — алкоголизма. Алкоголизма, который теперь подтвержден справками из вытрезвителя.

Да, тот самый алкоголизм, который еще недавно Рубинчик не понимал и презирал в русском народе, оказался, как он теперь открыл, универсальным и гениальным национальным изобретением русских — на него можно было списать и нелепый поход князя Олега на Константинополь, и групповые оргии на Итильском базаре, и века отрыва от мировой цивилизации, и пьяные выходки Петра, и убийство императора Павла, и взрыв на атомной подводной лодке, и гибель Гагарина, и антисемитизм уличных хулиганов, и вообще — все! Отнять у русских эту привилегию запоя не смогли ни цари, ни секретари коммунистической партии. «Водка стала шесть и восемь, все равно мы пить не бросим! Если станет двадцать пять — будем Кремль брать опять!» — поется в народной частушке, и никогда ни один кремлевский вождь не рискнет пренебречь этим предупреждением.

Но он, Рубинчик, не был русским и не мог пить вечно! Даже если его давление, так резко подскочившее в Киеве, не реагировало на алкоголь, он все равно должен был рано или поздно выйти из запоя, и он вышел из него в то субботнее утро 8 июля 1978 года.

И, выйдя из русского запоя, он, как уже к последней инстанции, отправился к своему еврейскому Богу. Точнее — к раввину.

В то утро, проснувшись, он не обнаружил дома ни жены, ни детей, ни денег, ни даже записки от Нели. Но не удивился — Неля уже не первый раз за последний месяц уходила с детьми к своим родителям, демонстративно оставляя на кухне гору немытой посуды, а в комнатах — незастеленные постели и вообще полный беспорядок.

Подойдя в ванной к зеркалу, Рубинчик долго разглядывал свое небритое и помятое лицо, мешки под глазами, белый налет на языке и утерявшие всякую мускулатуру плечи. Потом долго чистил зубы зубным порошком «Мятный», полоскал горло, брился, обливался холодным душем и растирался махровым полотенцем. И снова критически разглядывал себя в зеркале.

Потом заварил свежий чай, закурил, но тут же раздавил сигарету в пепельнице, а оставшиеся в пачке сигареты отнес в туалет, героически раскрошил их в унитаз и спустил воду.

Довольный таким решительным началом, он выпил остатки кефира из бутылки, которую нашел в практически пустом холодильнике, запил пустым чаем, вернулся в комнату, которая была и гостиной и спальней, вытащил из шкафа свой единственный выходной дакроновый костюм асфальтово-стального цвета, белую нейлоновую рубашку, чистые носки и галстук, оделся и опять пошел в туалет посмотреть на себя в зеркало.

Конечно, теперь он выглядел несколько лучше, чем час назад, и это подняло ему настроение. Он порылся в нижнем ящике письменного стола, нашел запасные ключи от гаража и машины (основные ключи Неля от него давно спрятала), сунул в карман членский билет Союза журналистов и автомобильные права, вышел из квартиры, пересек пустырь и оказался в кооперативном гараже среди рядов разновеликих и разномастных деревянных, кирпичных и металлических, из листовой стали коробок и сараев с дверными замками гигантских размеров.

Здесь догнал его шум очередного набежавшего от Москвы поезда, клацанье его колес по рельсам близкой железной дороги и длинный паровозный гудок, что Рубинчик тоже счел добрым знаком. К тому же и соседи по гаражу, лежавшие, как всегда по субботам, под своими «Москвичами», «Запорожцами» и «Жигулями», меняя машинное масло, карданную смазку и антикоррозионное покрытие, при появлении Рубинчика уважительно выбирались из-под своих «гробов» и, в салюте поднимая замасленные руки, приветствовали его по поводу выхода из запоя, как космонавта, вернувшегося из длительного космического полета:

— Ну ты дал, сосед!

— Сразу видно — наш человек! А я больше недели пить уже не могу! Печень, сука, не позволяет!

— Гляньте на него! Месяц не просыхал и опять как новенький! А говорят, евреи пить не умеют! Силен, брат! Не, ты не обижайся, Иосиф, я ж с полным уважением!

Рубинчик не обижался. Ликуя в душе от успеха своего замысла, он с царственным достоинством отвечал на их поздравления сдержанными кивками, потом открыл свой гараж, сел в свой старенький серый «Москвич», завел его с третьей попытки, надел лежавшую на соседнем сиденье кепку, чтобы прикрыть глаза от встречного солнца, и выехал из гаража, провожаемый приветственными жестами соседей.

Чистая летняя Москва, полупустая по поводу субботы, умытая ночным дождем и поливальными машинами, знакомая до каждого светофора, каждой выбоины в мостовой и каждой тайной гаишной стоянкой-ловушкой, открывалась навстречу его машине. Он включил радио, и, то ли по случаю прибытия в Москву Генри Киссинджера, то ли просто по субботнему озорству ведущего молодежной радиостанции «Юность», воздух тут же наполнился ритмичной песней «Битлов», которая без всякой паузы сменилась песней «Together forever we two», которая, в свою очередь, сменилась еще каким-то американским шлягером…

Рубинчик ехал по Москве, зная, что главное — четыре привода в милицию и вытрезвители — он у КГБ выиграл. А что они могут ему предъявить? Наташу-стюардессу? Но разве она не сама пришла к нему в номер? Таню с якутского зимника? Но это еще нужно доказать, там они его за ноги не держали! Его предыдущих див? Но кто их видел, где они? И вообще зря он так смертельно струсил и с ходу признался Неле в той салехардской истории, ведь «телеги» из Салехарда нет в редакции до сих пор, иначе друзья из «Рабочей газеты» давно бы уже сообщили ему об этом в том же ресторане Дома журналиста.

Нет, все нормально, старик, все нормально, уговаривал он себя по дороге, просто жизнь полосата, как зебра, и сейчас он из черной полосы выходит в светлую, солнечную. Вот и все. Главное — настроить себя на позитив, на прорыв, на победу. Конечно, курить хочется смертельно и похмелиться бы тоже не мешало, в желудке уже просто змей-горыныч поселился, но он пересилит себя, перебьется, он завтра же начнет утренние пробежки, и с детьми пойдет в зоопарк, и с Нелей помирится, и сегодня же ночью доставит ей такое удовольствие, что она все простит и забудет. Ну, сорвался человек, ну, уступил спьяну какой-то сучке-стюардессе — с кем не бывает? К тому же ничего они там не успели, милиция вмешалась. А по поводу алкоголизма, так он уже записался на лечение и готов даже ампулу себе вшить. Нет, простит его Неля, ради детей простит, да и не поедет же она одна с детьми в эмиграцию!

Рубинчик лихо свернул с Манежной площади на Проспект Маркса, браво, под музыку, проехал через Площадь Свердлова, первого председателя Совета Народных Комиссаров, мимо гранитного памятника Марксу и гостиницы «Метрополь», но стоило ему вырулить вверх, к площади Дзержинского, как при виде гигантской серой статуи «Железного Феликса», основателя КГБ, и, главное, при виде стоящей за Дзержинским громадины здания КГБ вся его храбрость и весь боевой задор разом исчезли, испарились, словно воздух из проколотого детского шарика. Конечно, ненцу Санко легко, ночуя с оленями на вечной мерзлоте Заполярья, «положить с прибором» на все, даже на КГБ. Но он, Рубинчик, историк по образованию и журналист центральной газеты, хорошо знает мощь этой организации. Не только у них в редакции, но и в «Правде», и даже в самом ЦК КПСС на Старой площади сотрудники боятся рот раскрыть, если поблизости стоит телефонный аппарат — каждый знает, что это уши всесильного Андропова. Оруэлл в своем романе дерзнул создать систему тотальной слежки в крохотной Англии только к 1984 году, а КГБ сумел осуществить эту фантазию на территории всего СССР на десятилетия раньше! Тут только за слушание книги Оруэлла по «Голосу Америки» или Би-би-си люди получают от трех до пяти лет ГУЛАГа — хотя, казалось бы, как вы можете узнать, какое радио слушает человек ночью, в своей квартире?

Внутренне съежившись, Рубинчик, как и все остальные водители на площади Дзержинского, тут же сбавил скорость на десять километров ниже дозволенной и уже осторожно, под пристальными взглядами дюжих охранников длиннющего пятиэтажного блока-здания ЦК КПСС на Старой площади, спустился по Китайскому проезду к площади имени народного комиссара Ногина и еще через минуту вырулил на короткую и горбатую улицу генерала Архипова.

Поставив машину в ста метрах от синагоги, Рубинчик с изумлением посмотрел на столпившихся возле нее людей. Он не только не ожидал увидеть здесь такое скопление народа, но, самое главное, он впервые в своей жизни видел таких откровенных евреев. Он вырос в русском детдоме, кончил русскую школу, служил в русской армии, учился в русском институте, работал в русской газете, объездил в командировках всю страну и за все тридцать семь лет жизни в этой русской среде привык если не скрывать, то, как все евреи, не выпячивать, затушевывать свое еврейское происхождение. И вдруг в Москве, в столице России и в самом центре «оплота всего прогрессивного человечества», рядом с площадью Дзержинского, — эта вызывающе пейсатая, бородатая толпа, сто, а то и больше мужчин в каких-то длиннополых пиджаках и ермолках на головах. И даже у нерелигиозных, безбородых мужчин и юношей в их демонстративно открытых воротах рубашек ярко блестят золотые цепочки с шестиконечными звездами! И женщины тут! И дети! А язык! На каком языке они говорят? Господи, неужели это… иврит? В Москве, на улице, открыто — иврит???

Еще не понимая, как он может сочетаться с этими евреями, но уже чувствуя себя не одиноким пловцом в океане, против которого вся гигантская стихия и мощь СССР, а среди своих, друзей, союзников, Рубинчик протиснулся сквозь толпу к двери синагоги. Тут какой-то низенький рыжебородый еврей в открытом черном пальто-лапсердаке, с белыми шнурками из-под пиджака и с какими-то тоненькими черными кожаными ремешками в руках остановил его:

— Аид?

Рубинчик вдруг с радостью обнаружил, что знает это слово. Но он не знал, как сказать по-еврейски «да», и поэтому лишь вальяжно, как вахтеру в редакции, кивнул рыжебородому и прошел в синагогу.

К его удивлению, внутри синагоги людей было значительно меньше, чем снаружи. В центре большого молельного зала стояли человек сорок мужчин. Усердно, как дятлы, раскачивая взад и вперед головами в ермолках, они бормотали какие-то негромкие гортанные слова:

«Эйн кейлохейну, эйн кадонейну, эйн кемалкейну, эйн кемошейну…»

Рубинчик уважительно снял кепку и поверх голов молящихся посмотрел в глубь молельного зала. Там, лицом к молящимся, стоял высокий, черноволосый и, к удивлению Рубинчика, молодой, не старше сорока, раввин в очках, в белой наплечной накидке с кистями поверх черного костюма. Он читал молитву наизусть, с закрытыми глазами, тоже раскачиваясь, взад и вперед, но периодически открывал глаза и, не прерывая своего молитвенного речитатива, зорко, как птица, взглядывал на дверь.

Рядом с раввином и тоже лицом к залу молились два огромных, усатых еврея тоже в белых наплечных накидках и удивительно похожих не то на грузин, не то на армян. За их спинами, в стене, был высокий стеклянный шкаф. Дверцы этого шкафа были украшены цветным витражом, а за стеклом стояли какие-то белые свертки и лежала на подушке какая-то толстая старая книга.

«Интересно, — подумал Рубинчик, — почему этот старый еврей, стоящий поблизости и поразительно похожий на знаменитого комедийного актера Герцианова, уже несколько раз оглянулся на меня с осуждением в глазах?» Рубинчик осмотрел себя — нет, все на нем в порядке, и кепку он снял уважительно, как и положено в церкви. Ладно, не будем обращать внимания. «Ми кейлохейну, ми кадонейну… Ми кемалкейну, ми кемошейну…» — невнятно неслось по синагоге, и Рубинчик с ужасом подумал, что он, конечно, никогда не выучит этот язык. Впрочем, ему и ни к чему, тут же успокоился он. Он не собирается молиться ни тут, ни там. И, уже не вслушиваясь в голоса молящихся, Рубинчик стал вглядываться в молодого раввина. Является этот раввин агентом КГБ или нет? Посвященный по роду своей профессии не то чтобы в секретные, но в неафишируемые подробности работы государственной идеологической машины, Рубинчик знал, что все священники во всех русских церквах получают свои приходы только по согласованию с Управлением по делам религиозных культов при Совете Министров СССР, но при этом Совет Министров — лишь вывеска и прикрытие, а на самом деле весь штат этого Управления состоит из кадровых офицеров КГБ, и ни один священник, включая самого Патриарха Всея Руси, не может состоять в своей должности без той или иной формы сотрудничества с этим Управлением. До такого контроля за душами и даже молитвами граждан не додумался, кстати, сам Оруэлл, но может ли и еврейский раввин быть гэбэшным стукачом?

— «…Ноде лемайлкейну, ноде лемошиэйну…» — раскачивался в молитве зал.

— «Ата ху Элохейну, Ата ху Адонейну! — возвысил вдруг голос раввин. — Атаху Малкейну, Атаху Мошиэйну! Амэн!..» А теперь, — продолжил он по-русски, — в связи с опозданием нашего высокого гостя, честь выноса Торы мы передаем сегодня нашим грузинским евреям, братьям Ираклию и Давиду Каташвили. Они пожертвовали на нашу синагогу каждый по две тысячи рублей! Прошу вас, Ираклий и Давид!

Раввин открыл стенной шкаф и со словами «Ваего бисноа гаарон, ваемэр мошекума гашем…» достал свиток в белом шелковом чехле с золотой вышивкой, передал его в руки двух грузинских евреев. Ираклий и Давид, с выражением высокой значительности на своих дынеобразных усатых лицах, огромными, как клешни, пальцами в золотых перстнях осторожно подняли священную Книгу и стали обносить ею молящихся. А раввин шел за ними, говоря:

— «Гадлу лагашем, ити унэромэма, шмо яхдав…»

И теперь, по мере приближения раввина к Рубинчику, он уже с близкого расстояния смог разглядеть его удлиненное, как у Христа, лицо с короткой бородкой и большими, чуть навыкате, доброжелательными и даже какими-то веселыми глазами.

Между тем каждый, к кому приближались грузиноевреи со свитком Торы, целовал ее шелковый чехол или трогал его белыми кистями, торчащими из-под их черных пиджаков. Но когда свиток приблизился к Рубинчику и он тоже потянулся губами к его белому шелку, грузиноевреи вдруг пронесли этот свиток мимо, не дали прикоснуться. Однако Рубинчик не посмел обидеться — черт их знает, подумал он, может, тут такой порядок и поцеловать Тору может лишь тот, кто пожертвовал что-то на синагогу…

Закончив обход, раввин взял свиток у братьев-великанов, положил его обратно в шкаф и запер этот шкаф ключом. И тут же толпа молящихся задвигалась, заговорила на разные голоса. Рубинчик понял, что утренняя служба закончилась, и собрался протиснуться к раввину, но раввин вдруг поднял руку и сказал по-русски:

— Ша, евреи! Перед тем, как мы разойдемся, я хочу напомнить вам, что главное для еврея в субботу — не только молитва. Когда Господь диктовал Тору Моисею, он велел нам праздновать субботу. То есть, что бы ни случилось за прошедшие шесть дней, — радоваться жизни, петь, веселиться, вкусно есть и пить вкусные вина. Иными словами, Бог подарил своему народу пятьдесят два праздника оптимизма, которые заряжают нас на последующую неделю труда и преодоления трудностей! И плюс — еще дюжину поводов веселиться: Пурим, Ханука, Песах, Симха Тора… Такого количества праздников жизнелюбия нет ни у кого, и это один из секретов нашей живучести. Со времен царя Ирода десятки тиранов отнимали у нас деньги, дома, скот, землю, право носить еврейскую одежду, издавать свои книги и газеты, говорить на своем языке и учить ему наших детей. И не могли понять, почему, потеряв все, даже родину и родной язык, мы остались евреями. А разгадка проста: человека, который хотя бы раз в неделю радуется жизни, сломать нельзя! А уж целый народ — тем более! Подумайте сами: разве может выжить в веках народ угрюмый, злобный, живущий в грязи, разврате и зависти? И кого, кроме уродов и бандитов, можно зачать со злости, агрессивности и в алкогольных парах? А у евреев даже интимный момент зачатия новой жизни — тоже праздник, освященный Богом. Потому мы рожаем не тиранов, не убийц, не Гитлеров, а Эйнштейнов, Шагалов и Гершвиных…

Господи, с изумлением подумал Рубинчик, разве не то же самое он всегда говорит в постели своим русским дивам: соитие — это праздник, подаренный Богом! Именно потому он останавливает их нетерпение, включает свет, подносит им вино или шампанское — чтобы освятить им этот момент, сделать его праздником!

— И до тех пор, пока мы будем праздновать жизнь и благодарить за нее Творца хотя бы по субботам, мы останемся евреями, несмотря ни на что! — сказал раввин и вдруг стал отбивать по своей трибуне ладонями какой-то ритмичный, как в рок-концерте, мотив и петь:

«Адом олам, ашер малах

Бетерем кол ецир нирва!

Леейт нааса вехефцо кол,

Азай мелехшемо никра!..»

Зал подхватил песню, задвигался, застучал и захлопал в такт, и Рубинчик, который не понимал ни слова в этом псалме, вдруг ощутил, что его тело пульсирует и движется в ритме этой песни и ноги приплясывают вмеcте со всеми.

«В руки Творца

Вверяю свой дух

И ничего не боюсь!»

— по-русски завершил свой гимн молодой раввин. — Все, евреи! Желаю вам веселого праздника! Гут шабес! — И направился к внутренней двери, которая была за шкафом с Торой.

Рубинчик торопливо ринулся за ним:

— Извините, пожалуйста!..

Раввин повернулся и посмотрел на Рубинчика поверх очков. В его веселых темных, чуть навыкате глазах было что-то знакомое, почти родное. И Рубинчик сказал открыто:

— Я собираюсь эмигрировать и хочу почитать что-нибудь об Израиле. Дело в том, что я…

И вдруг раввин, который только что был таким веселым и открытым, отшатнулся от Рубинчика и, вскинув руки, закричал:

— Как вы смеете?! Это провокация! Мы тут такими вещами не занимаемся!

— Это не провокация, что вы! — опешил Рубинчик и заверил раввина: — Я честно… Просто у меня нет никакой информации об Израиле, а я…

— Вон отсюда! Вон! — снова вскричал раввин, с каким-то даже чрезмерным, театральным гневом показывая ему на дверь.

— Подождите! Минуту! — негромко попросил Рубинчик и вынужденно признался: — У меня есть проблема другого свойства. С органами. И я хотел…

Но тут два великана грузиноеврея взяли его под локти и потащили из зала, говоря тихо, но грозно:

— Ыди, ыди, провокатор!

— Да я еврей, клянусь! — в отчаянии уперся Рубинчик, стараясь повернуться к раввину: — Я Рубинчик! Еврей!

Никогда в жизни он еще не выкрикивал свою фамилию в надежде, что именно она ему поможет. Наоборот, он всегда стеснялся ее и даже статьи свои подписывал ее сокращенным на русский лад вариантом.

— Тыхо! — сказали ему братья-великаны, легко поднимая его за локти над полом и неся к выходу. — А то обрезание сделаем, сразу станешь еврей!

— Да у меня есть обрезание! Показать? — психанул Рубинчик.

Но могучие братья уже вышвырнули его из синагоги прямо на улицу. И следом — его кепку, которую он обронил, пока они несли его.

Вся толпа евреев — все сто человек, которые толпились перед синагогой, — повернулись к нему и стали молча рассматривать его в упор, с брезгливостью и презрением в глазах. А один из них — какой-то молодой и лохматый, как хиппарь, и с гитарой с руках — даже насмешливо бряцнул по струнам, когда Рубинчик, выброшенный из синагоги, «приземлился» на все свои четыре конечности.

Но он не уйдет отсюда, нет! Рубинчик вскочил на ноги, как в детстве в детдомовской драке, и в бешенстве посмотрел на этих жидов. Вот вам хер! Вы евреи — и я еврей! Вы хотите уехать, и я хочу уехать! А то, что мне раввин не поверил, — что ж! Может, и правильно! Мало ли каких провокаторов может подослать КГБ в синагогу, чтобы потом обвинить раввина в сионистской пропаганде! Но он, Рубинчик, докажет, что он не провокатор. Он предъявит паспорт, где в пятой графе черным по белому записано «национальность — еврей»! В конце концов, здесь-то это должно ему помочь!

— Аид? — прозвучало рядом.

Рубинчик повернулся. Перед ним стоял тот самый рыжебородый, который пробовал остановить его при входе в синагогу.

— Да! Аид! — с вызовом ответил Рубинчик.

— Как отца звать?

— Не знаю. Я сирота.

— А мать?

— Я же сказал — не знаю! Они все в войну погибли! А в чем дело?

— Не кричи! Обрезан?

— Показать?

— Нет, держи при себе. Тефилин наденешь?

— А что это?

Рыжебородый не стал объяснять. Из бездонных карманов своего не то пальто, не то лапсердака он извлек тонкие черные кожаные ремешки, на которых держалась крохотная черная коробочка. Эту коробочку он приложил ко лбу Рубинчика, а тонкие кожаные ремешки обвил вокруг его головы и левой руки. При этом, сокрушенно качая головой, сказал:

— Какой же еврей в субботу на машине ездит? Да еще в синагогу! И в синагоге кепку снимает! Ай-яй-яй! Все забыли!..

Только тут до Рубинчика дошло, почему его приняли в синагоге за провокатора.

— Повторяй за мной! — приказал рыжебородый. — «Барух Гашем…»

— Подожди! — сказал Рубинчик. — Мне нужна информация об Израиле. И вообще, мне нужно с кем-то посоветоваться…

— Тише. Не кричи. Мы тебе все дадим. И книги, и совет. А теперь повторяй за мной. «Барух Гашем Элухейну…»

— «Барух Га-шэм Элу-хэйну…» — с трудом, непривычным к таким гортанным звукам языком повторил Рубинчик.

— «Леаних тефилин…»

— «Леаних тефилин…» — вторил Рубинчик.

Вокруг стояли евреи, смотрели на него и рыжебородого.

— «Шэма Исрайэл…»

Рубинчик встретил взгляды этих евреев, набрал в легкие воздух и выдохнул громко, с вызовом:

— «Шэма Исрайэл!»

— Зачем кричать? — вдруг сказал рыжебородый по-русски. — Он тебя и так слышит. Говори спокойно: «Адонай Элохейну, Адонай Эхад!..»

— «Адонай Элохейну, Адонай Эхад!» — изумляясь себе, вторил Рубинчик на иврите.

И вдруг ему показалось, что он уже говорил когда-то эти слова. Но где? Когда? Он не мог вспомнить.

Хиппарь с гитарой и маленькая седая женщина одобрительно качали головой в такт его молитве.

А напротив, на другой стороне улицы генерала Архипова, в серо-пепельном жилом доме, за окном третьего этажа, стоял у подзорной трубы полковник госбезопасности Олег Барский и счастливо улыбался. Лед тронулся, пела его душа, лед тронулся! Иосиф Рубинчик вышел из запоя и примкнул к самым отъявленным, самым активным еврейским активистам — Карбовскому, Бродник, Герцианову и прочим. Капитан Зарцев усердно снимал это фотокамерой «Зенит» с длиннофокусным объективом.

Лучшего подарка Рубинчик не мог преподнести КГБ, даже если бы захотел.

25

— Куда мы едем? — нервничал отец.

— Не волнуйся. Сейчас узнаешь… — отвечала Анна, гоня машину по Даниловской набережной в сторону Автозаводской. Был вечер, ветер с Москвы-реки остужал разогретые за день мостовые. Над старыми, построенными в тридцатые годы домами зажигались алые неоновые призывы «ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА!» и «УХОДЯ, ГАСИТЕ СВЕТ!». Возле кинотеатра стояла очередь на новый фильм «Раба любви».

— Куда ты меня везешь?

— А ты не узнаешь?

Анна остановила машину перед подъездом четырехэтажного многоквартирного жилого дома, у надвое лопнувшей от старости липы. В открытых окнах дома горел свет, жители пили чай и пиво и смотрели по телевизору футбол, в беседке возле детской песочницы старики забивали «козла».

— Зачем мы сюда приехали? — спросил отец.

— Пошли! — приказала Анна. Отец не двигался.

Анна вышла из машины, обошла ее, открыла дверцу с отцовской стороны:

— Выходи!

— Зачем?

Анна взяла отца за рукав пиджака и с силой вынула из машины.

— Ты что, сдурела? — вырвал он руку, оглядываясь на стариков в беседке. — Зачем я туда пойду?

— Затем! Чтобы кончить с этим! Он на тебя написал донос — так скажи ему об этом в лицо! На каком ты жил этаже?

— Аня, это глупо! Прошло сорок лет! Больше даже!

— И ты ни разу тут не был? — Она почти силой вела его к подъезду. — Почему? Ты уже двадцать пять лет, как из лагеря!

— Да они, может, переехали. Или померли…

— Не переехали. Я звонила в ЖЭК. Смелей, полковник!

В подъезде лифта не было, лестница на первом этаже была освещена тусклой лампочкой, а на площадке второго этажа было темно и оттуда слышались расклеивающиеся звуки поцелуев. Там, в темноте, какой-то парень прижимал к стене полногрудую девчонку, тиская и целуя ее взасос. Но при появлении Анны и ее отца девчонка вырвалась и, стуча каблуками, промчалась мимо них вниз по лестнице.

Отец Анны с изумлением оглянулся ей вслед:

— Рива?!.. — вырвалось у него.

Девчонка — ей было лет пятнадцать — изумленно остановилась внизу, у двери.

— Вы меня?

— Нет… — смутился отец Анны. — Я ошибся…

— Еще бы! — сказал парень этой девчонки, проходя мимо них. — Рива ее бабушка!

Хлопнула дверь, девчонка и парень со смехом выскочили из подъезда, Анна сказала отцу:

— А говоришь — переехали. Пошли!

Но отец отрицательно покачал головой.

— Почему? — удивилась Анна.

— Пошли отсюда… — Он стал спускаться.

Анна перехватила его:

— Подожди. В чем дело? Это ее дед отправил тебя в лагерь? Да?

— Я не знаю. Пошли отсюда…

— Бабушка! — раздался с улицы громкий девичий крик. — Там к тебе гости! Включи им свет!

— Поздно, товарищ полковник! — усмехнулась Анна отцу, и в этот миг на площадке второго этажа зажегся свет и открылась дверь какой-то квартиры. В двери, в ярком квадрате света стояла высокая, седая шестидесятилетняя женщина, действительно чем-то схожая со своей внучкой.

— Здравствуйте, — сказала ей Анна. — Вы Рива Коган?

Но женщина не ответила Анне, близорукими глазами она всматривалась в ее отца.

— Женя? — спросила она негромким треснувшим голосом. И повторила, потому что отец Анны молчал: — Это ты, Женя?

— Й-я… — беззубым ртом перехватил воздух отец Анны.

— Ты жив?

— Как видишь…

— И… давно ты… освободился?

— Как все. В пятьдесят третьем.

— Мама, кто там? — послышался женский голос из глубины квартиры.

— Нет, никто. Сосед… — сказала женщина и стала закрывать дверь.

— Подождите! — Анна с усилием удержала дверь. — Я ничего не понимаю! Нам нужен Коган Семен Маркович. Он написал донос на моего отца!

— Семен погиб в сорок третьем, — сказала женщина. И горько усмехнулась отцу: — Спасибо, что пришел хоть через двадцать лет.

И закрыла дверь.

Анна с недоумением повернулась к отцу:

— Папа, я ниче… — И тут ее настигла догадка: — У вас был роман! Ты спал с ней! И потому ее муж написал на тебя донос! Да?

Но в этот миг свет на лестничной площадке погас и она уже не увидела слез своего отца. А только услышала его тихий стариковский всхлип.

Она нашла его в темноте руками, обняла, сказала:

— Да, отец, теперь нам и правда нужно выпить. Пошли.

26

Странные события стали происходить с Иосифом Рубинчиком с той субботы, когда перед входом в московскую синагогу рыжебородый аид повязал ему на голову тефилин и заставил прочесть «Шэма Исрайэл».

Во-первых, сразу после этой молитвы к нему подошли длинноволосый хиппарь с гитарой, маленькая кареглазая пятидесятилетняя женщина и еще несколько евреев. Хиппарь представился, его звали Ильей Карбовским, а женщина оказалась той самой Инессой Бродник, которую «Правда» называла «оголтелой сионисткой», а западные радиостанции — «матерью Терезой советских евреев». Они поинтересовались, нужен ли Рубинчику израильский вызов-приглашение, какая у него семья и куда он собирается эмигрировать — в Израиль или в Америку? Узнав, что он еще не решил и что он «тот самый Рубин», известный журналист из «Рабочей газеты», они сказали, что после встречи с Киссинджером он обязательно должен зайти с ними к Инессе домой, там он получит все, что ему нужно, полную информацию.

Но Киссинджера они не дождались — через час кто-то принес сообщение: по Би-би-си передали, что в связи с отказом Кремля пересмотреть приговор профессору Орлову все западные визитеры, от госсекретаря США Сайруса Вэнса до делегации американских ученых на Московский симпозиум астрофизиков, отменили свои поездки в СССР. Не зная, радоваться этому или огорчаться, евреи разочарованно разошлись, унося под рубашками и пиджаками свои пропотевшие от жары рукописные плакаты. А Рубинчик с Карбовским, Бродник и еще несколькими евреями, которые, нарушая закон субботы, втиснулись в его машину, отправились в сторону Даниловского рынка, где жила Инесса Бродник. По дороге Рубинчик каждую минуту взглядывал в зеркало заднего обзора, пока Инесса не сказала:

— Иосиф, перестаньте! Я живу с гэбэшным хвостом уже восемь лет и нахожу это даже удобным. По крайней мере, ко мне не пристают случайные хулиганы…

Эта маленькая женщина, как оказалось, обладала энергией танковых бригад Ариэля Шарона и оптимизмом ребенка. Ее трехкомнатная квартира была похожа на штаб ударной стройки коммунизма где-нибудь в Сибири: здесь стучали две пишмашинки и трещал телефон, а на кухне грелись сразу два чайника и в гигантских сковородках беспрерывно жарилась картошка «на всех». Но самое главное — двери этой квартиры хлопали каждые две минуты, впуская и выпуская вечно спешивших, громогласных людей чуть ли не со всех концов страны. Правда, в отличие от штабов строек коммунизма, столь хорошо знакомых Рубинчику, пишмашинки стучали здесь не рапорты о досрочной укладке бетона, а петиции в ООН, Европейский парламент, президенту Картеру и лично товарищу Брежневу о нарушениях прав советских евреев, об арестах еврейских активистов, а также баптистов, пятидесятников и католиков и обо всех прочих нарушениях советской стороной Хельсинкского соглашения о правах человека, текст которого в СССР так и не был опубликован. А три радиоприемника — по одному в каждой комнате — были настроены не на Москву, а на Би-би-си, «Свободу» и «Голос Израиля». И, в отличие от инженеров и прорабов на ударных стройках коммунизма, посетители этого штаба не матерились с порога «в бога, душу и три креста» по поводу нехватки запчастей или горючего, а говорили «Шолом!». Но затем, правда, они все равно переходили на русский. Они приносили информацию: где, кому и с какой мотивировкой отказали. Где, кому и каким образом удалось добиться пересмотра дела. Где, кого и за что забрали.

Как понял Рубинчик за несколько часов пребывания в этой квартире, эту информацию здесь кто-то сортировал и тут же принимал оперативные меры, а именно: сведения об отказах и арестах уже через несколько минут уходили отсюда, причем уходили в прямом смысле этого слова — на чьих-то быстрых ногах. Иными словами, эти сведения никогда не передавались по телефону, а их уносили даже без записей в блокнот — в памяти. Но буквально через пару часов эта информация, пройдя невидимым путем к иностранным журналистам, живущим в Москве, улетала из СССР и тут же возвращалась в него на радиоволнах «Свободы», Би-би-си, «Голоса Израиля» и других радиостанций.

«Здравствуйте, вы слушаете «Голос Америки» из Вашингтона. У микрофона Владимир Мартин. Стоимость американской почтовой марки поднялась сегодня с тринадцати до пятнадцати центов. В Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, открылось первое казино. А теперь новости Старого Света. Сороковой день держит голодовку в московской тюрьме еврейский отказник Иосиф Бегун. Госсекретарь Сайрус Вэнс отменил свой визит в Москву в связи с открытием в следующий понедельник в Москве суда над Анатолием Щаранским и Александром Гинзбургом, распорядителем солженицынского фонда помощи политзаключенным. Алексей Косыгин, советский премьер-министр, выступая на сессии Верховного Совета, обвинил Запад в нежелании установить с Советским Союзом нормальные торговые отношения, но умолчал о политических процессах над инакомыслящими, которые стали практикой советского режима. Наблюдатели отмечают, что на заседании Верховного Совета присутствовали все члены Политбюро, за исключением Федора Кулакова. В Киеве сотрудники украинского КГБ арестовали учителя иврита Михаила Портного…»

Во время таких передач все, кто находился в квартире Инессы Бродник, сбегались к приемнику и напряженно вслушивались в голос заокеанского диктора, забиваемый советскими глушилками.

«По сведениям из Москвы,

— продолжал диктор в далеком Вашингтоне, –

с первого июля в СССР произведено тридцать два ареста еврейских активистов. В связи с таким усилением репрессий и судом над Щаранским и Гинзбургом «Американский еврейский конгресс», «Лига защиты евреев» и другие еврейские организации США решили завтра, в воскресенье, провести массовую демонстрацию протеста перед зданием советского посольства в Вашингтоне…»

— Ура! — негромко прогремело в квартире Бродник, и тут же неизвестно откуда возникла бутылка шампанского. И все поздравляли друг друга так, словно это ради них соберутся завтра в Вашингтоне американские евреи. Впрочем, так оно и было…

Рубинчик, к своему изумлению, очень быстро освоился в этой компании, редактируя петиции в ООН, обращения к Брежневу и информацию для западных радиостанций. Практически он снова оказался в своей стихии — в редакционной работе, только несколько иного качества: тут не было цензуры и связанной с ней необходимости упаковывать реальную советскую жизнь в хитроумные пассажи «позитивных настроений». Правда, при этом отпадала и надобность в так называемой «художественности» — сюжетности, колоритном диалоге и прочих профессиональных нюансах, которые Рубинчик считал своим журналистским стилем. Официальные петиции требовали телеграфной лексики с точным отбором голых фактов и в таком их количестве, чтобы не утопить среди них идею документа и, самое главное, сделать эти документы максимально удобными для публикации в любой газете и чтения с любой трибуны.

Рубинчик это понял сразу, как только Инесса Бродник попросила его «помочь девочкам» — Рае Гольдиной и Зине, жене актера Герцианова, которые на двух машинках печатали длиннющее послание к Всемирной женской ассоциации об условиях содержания русских, еврейских и татарских диссиденток в Мордовском женском лагере, с которыми удалось наладить связь после первомайской поездки туда Инессы Бродник с продовольственной передачей для заключенных. Присев у кухонного стола, Рубинчик за полчаса исчеркал и сократил на две трети все, написанное Зиной и Раей, и продиктовал им новый текст, от которого Инесса Бродник расплакалась, хотя все факты были взяты из ее собственных рассказов и из тайных писем зэчек, которые стали поступать по налаженному Бродник каналу.

— Да это по радио можно читать! — сказала Инесса и, чистя картошку, попросила Зину и Раю отпечатать текст под копирку в пяти экземплярах, чтобы передать его еще и в ЮНЕСКО, в «Амнести Интернэшнл», в Красный Крест и корреспондентам «Нью-Йорк таймс» и «Гардиан». Отказница с 1970 года, Инесса Бродник была участницей и организатором всех крупных сионистских акций — от голодовки 1971 года в Приемной Верховного Совета СССР до последней демонстрации перед зданием ОВИРа. Если КГБ ее пока не берет, объяснил Рубинчику Карбовский, то только потому, что здесь, в ее квартире, побывали уже несколько глав иностранных государств и десятки иностранных журналистов.

— Значит, — сказал Карбовский, — если они отправят ее в лагерь, шум поднимется колоссальный! Хотя теперь, после суда над Орловым, от них можно ждать чего угодно…

К вечеру, получив из тайников Карбовского несколько тоненьких, отпечатанных на папиросной бумаге брошюр об Израиле и еврейской религии, Рубинчик уже собрался уходить, когда Инесса отвела его в пустую комнату и спросила:

— Так о чем вы хотели посоветоваться с раввином? Какие у вас проблемы с КГБ?

Но Рубинчик и родной матери не смог бы рассказать обо всех своих страхах перед КГБ, а потому сказал только:

— Ну, с месяц назад я был в командировке и… ну, и они застали меня с женщиной. Но я был пьян!

— И теперь у вас сложности с женой?

— Откуда вы знаете? — удивился Рубинчик.

— А это первое, что гэбэ пытается с нами сделать, — разрушить семью. Ведь весь секрет еврейского выживания — в галуте, в семье. Вы усмехаетесь, думаете: это слишком банально, да? Но все вечное и должно быть банально, иначе оно бы не было вечным. Кстати, гэбисты и мою семью разрушили, я вам как-нибудь расскажу. А пока возьмите вот это… — с этими словами Инесса открыла сундук, достала из него яркую импортную коробку с надписью «MATSA», бутылку красного вина с надписью «MANUSHEVICH», красивый подсвечник и все это вручила Рубинчику. — Держите!

— Зачем? Что это? — спросил Рубинчик.

— Это маца и субботнее вино, чтобы праздновать субботу. А как — вы прочтете в книжке, которую вам дал Илья. Мой вам совет: почитайте ее до того, как поедете домой, ладно? И вот еще пятьдесят рублей из нашего фонда. Берите, берите, это не мои деньги. Это деньги оттуда!. Когда мы с вами окажемся там, мы тоже будем помогать тем, кто здесь, верно?»

И Инесса пытливо заглянула Рубинчику в глаза.

А второе событие этой субботы произошло тремя часами позже, когда Неля и дети появились дома. Они застали в квартире странную для последнего времени чистоту, яркий свет и празднично накрытый субботний стол — с белой скатертью, свечами в подсвечнике, фруктами в вазе, мацой на праздничном блюде, открытой бутылкой «Манушевич», а также бокалами возле каждого прибора. Во главе стола сидел Иосиф Рубинчик в своем выходном дакроновом костюме, белой рубашке и в белой ермолке. Медленно шевеля губами, он по слогам читал ивритские слова субботней молитвы и сличал текст с его русским переводом.

— Папа, что это? Что ты делаешь? — закричали дети. — У тебя день рождения?

Рубинчик поднял голову и посмотрел в глаза жене, застывшей у порога.

— Да, — сказал он, не отрывая взгляда от Нелиных глаз. — У нас сегодня день рождения субботней традиции. Мойте руки и садитесь за стол. Мама зажжет субботние свечи.

Ночью, в постели, когда он рассказал Неле о своем визите в синагогу и знакомстве с Инессой Бродник, Карбовским и другими еврейскими активистами и отказниками, Неля вдруг сонно сказала:

— Ты должен все это запомнить, все до деталей.

— Зачем? — удивился Рубинчик.

— Когда мы окажемся там, ты напишешь о них книгу.

Рубинчик онемел от простоты и гениальности этой идеи.

Господи, как он сам не додумался! Конечно! Там, в Америке, миллионы американцев устраивают демонстрации в защиту каких-то анонимных, неведомых и безликих для них советских евреев, но если написать книгу о конкретных Инессе Бродник, Слепаке, Бегуне, Карбовском и других отказниках, об их ежедневной войне с КГБ, демонстрациях, голодовках, поездках Инессы в мордовскую и другие тюрьмы, о ночных гэбэшных обысках и арестах, о тайной, как в шпионских романах, передаче информации западным журналистам, о судах над Орловым, Щаранским, Гинзбургом, об иностранцах, которые на себе, как взрывчатку, провозят через советские таможни эти тонкие, на папиросной бумаге, брошюры о субботе, кассеты и учебники иврита… Да это же сильней любого романа! Это еврейский «Архипелаг ГУЛАГ»! Это Пулитцеровская премия! Господи, может ли настоящий журналист мечтать о лучшем замысле!

Гудок набежавшего за окном поезда заставил его подняться. Выбравшись из постели своей гениальной и так беспечно уснувшей жены, Рубинчик возбужденно вышел на балкон. Курить хотелось смертельно, и он даже подумал спуститься вниз, на улицу, и стрельнуть сигарету у соседей или прохожего. Но нет! Черт возьми, он начал новую жизнь! Так неужели эта жизнь — вся, вмеcте с таким гениальным замыслом, — рухнет только потому, что он влип в Салехарде с этой проклятой стюардессой? И ведь может рухнуть, может! Несокрушимый советский режим не знает пощады! Даже Юрию Орлову, русскому физику, дали семь лет тюрьмы и пять лет ссылки — несмотря на шум во всем мире! А Щаранскому грозит расстрел…

Рубинчик стоял на балконе, рядом с окном, за которым спали его дети, смотрел через лес и пустырь на дальнее зарево ночных огней над Москвой, и ему было страшно.

27

Конечно, полковник Барский уже через два дня знал о той работе, которую Рубинчик стал выполнять в квартире Инессы Бродник. Три стукача-осведомителя (и маленький рыжебородый аид в том числе) доложили ему об этом. Правда, Барский никогда не мог положиться на этих агентов полностью. Потому что они тоже евреи и, вполне возможно, скармливают КГБ только часть информации, утаивая подчас самое важное. Иначе как могла возникнуть та неожиданная демонстрация на Пушкинской площади и как удалось Инессе Бродник оторваться от слежки и появиться в глухой Мордовии 1 мая, в День международной солидарности трудящихся, когда отказать в передаче заключенным праздничной посылки с продуктами не решились даже пьяные лагерные охранники? И, самое главное, кто теперь, после суда над Щаранским, Гинзбургом, Бегуном, а вчера — и над Слепаком, продолжает поставлять западным журналистам ту информацию, которую редактирует Рубинчик и которая звучит по зарубежным радиоголосам?

Выяснить это не мог (или не хотел) ни один из завербованных Барским отказников — даже в обмен на разрешение на эмиграцию.

Но Барский умел ждать. И это всегда было не праздным ожиданием бездельника и не тем возбужденным нетерпением, с которым мальчишка, расставив силки, поджидает добычу. Как настоящий садовник не ждет падалицу, а сам ведет свой сад к урожаю, поливая и удобряя почву и охраняя его от сорняков и вредителей, так Барский в своих предыдущих охотах на Кузнецова, Раппопорта, Щаранского и других евреев незримо, но умело вел свои жертвы к аресту. На языке профессионалов это называется «активным выжиданием».

Однако есть в профессии чекиста и совершенно иное ожидание — та скрытая от стороннего взгляда игра нервов, когда каждая из сторон, затаившись, ждет следующего, рокового, хода противника, решающего всю партию. И именно к этой фазе подошла теперь операция «Дева». Спугнуть Рубинчика, дожать очередным хулиганским нападением на его жену или на него самого нельзя было ни в коем случае. Среда еврейских активистов сама подведет его к подаче документов на эмиграцию, как мощная река тянет за собою даже случайно угодившего в стремнину пловца. Это неизбежно, иначе уже через две-три недели та же Инесса Бродник, Зина Герцианова, Илья Карбовский и все остальные заподозрят в нем либо труса, либо агента КГБ.

Барский знал это, и раньше, в аналогичных ситуациях, всегда наслаждался такой паузой в игре, всегда находил в ней свои тонкие изыски и малые удовольствия. Даже после провала операции «Миллион на таможне» он утешался тем, что играючи «заставил» «United Jewish Appeal», «Американский еврейский конгресс» и «Амнести интернэшнл» одеть все руководство Пятого управления КГБ в модные французские и итальянские костюмы, дубленки и ратиновые пальто-реглан. Это оказалось нетрудно: все евреи-отказники получали через Красный Крест от западных организаций посылки с дорогой и дефицитной в СССР модной одеждой и обувью. Часть этих вещей они легко продавали на черном рынке, а на выручку даже от одной проданной дубленки можно безбедно жить два-три месяца. Причем чем дольше КГБ держал этих людей в отказе, тем ярче был за рубежом их ореол мученичества и тем чаще и богаче были посылки, которые приходили им из-за границы.

Шестнадцать отказников, которые тайно сотрудничали с КГБ, в своих благодарственных письмах в Красный Крест сообщили своим благодетелям подлинные размеры «своей» одежды и обуви — размеры, которые продиктовал им Барский. Безусловно, была своя ирония в том, что он, глава антисионистского отдела КГБ, и все его начальники, вплоть до генерала Свиридова, носили костюмы, часы, туфли, джинсы и дубленки, присланные из-за границы матерым сионистам. Но если кому-то эта ирония могла показаться унизительной, то Барскому она приносила лишь удовольствие. Он любил такие малые ловушки в процессе большой игры, они были для него дополнительным признаком того, что любой его проигрыш — потеря всего лишь одного очка в большом турнире. И даже когда его капканы захлопывались пустыми, он горевал недолго, как талантливый шахматист во время напряженного турнира, — ведь назавтра возникала новая игра, новая охота на новых еврейских ферзей, слонов и пешек.

Однако, как любой гроссмейстер, Барский никогда не забывал своих проигрышей. И главным проигрышем — можно сказать, проигрышем всей своей жизни — он считал операцию «Миллион на таможне». Потому что его личной, тайной ставкой в той игре были вовсе не миллион долларов Максима Раппопорта, а Анна Сигал. Анна, которую он желал каждой клеткой своего зрелого сорокалетнего мужского тела.

Теперь именно этой высокой ставкой определялась для него операция «Дева».

Проиграть ее спешным или неуклюжим ходом нельзя было ни в коем случае.

Но и ждать, пассивно ждать, когда этот мерзавец созреет и отнесет свои гребаные документы в ОВИР, уже тоже не было никаких сил!

В пятницу, в конце рабочего дня Барский вытащил из сейфа дело Рубинчика и принялся за изготовление того, что композиторы-песенники называют «рыбой», а профессионалы — «вычищенным делом». Такими «вычищенными делами» КГБ пользовался всегда, когда нуждался в консультациях сторонних специалистов, не имеющих допуска к секретам конторы. Ими могли оказаться и ученый-физик (если дело касалось выкраденных в Силикатной долине формул), и специалист по канализационным системам (если нужно было по опубликованному в японской прессе расходу воды на американской военно-морской базе в Иокогаме определить количество служащего там персонала), и сам Ким Филби (если по характеру и особенностям провалов советских шпионов в Англии нужно было установить, откуда идет на Запад утечка информации).

В оперативном деле Рубинчика, конечно, не было таких секретов, и поэтому работа Барского свелась лишь к тому, чтобы вымарать во всех и в каждой копии рапортов и донесений администраторов сибирских гостиниц, допросов девиц, показаний Натальи Свечкиной, в протоколе салехардской милиции и прочих документах имя, фамилию и псевдоним Рубинчика, его место работы и другие детали, которые раньше времени выдали бы Анне, кого именно заполучил Барский в свои сети. И хотя это была почти механическая работа, с которой справился бы любой сотрудник его отдела, Барский сам просидел над этими бумагами до полуночи. Это было его дело, его личная заветная операция.

«Комитет государственной безопасности обращается к ведущему адвокату Московской коллегии адвокатов Анне Сигал с просьбой дать юридическую оценку документов, собранных по делу о растлении гражданином N. более ста девушек в самых разных концах СССР».

Вот и все. Ничего больше. Простая и сугубо служебная просьба ознакомиться с некоторыми материалами оперативного дела. Разве Анна сможет отказаться от этой экспертизы — да еще после того, как Барский столь великодушно вернул кассету с записью ее провокационных разговоров с мужем?

Закончив работу, Барский удовлетворенно потянулся, хрустнул затекшими суставами в плечах, спрятал папки с делом Рубинчика в сейф и еще через несколько минут, сдав ключи от сейфа в дежурную часть, покинул вечно бодрствующее здание штаб-квартиры КГБ и оказался на пустынной в этот ночной час брусчатке Кузнецкого моста. Конечно, он мог дождаться дежурного автобуса, который по ночам каждый час развозит по домам задержавшихся на работе сотрудников. Но этим автобусом или служебной машиной Барский добирался домой только зимой и в непогоду. А сейчас он даже с удовольствием зашагал, разминая мускулатуру ног, по центру ночной Москвы вниз, к станции метро «Площадь Свердлова». Случайные прохожие могли заметить на его лице открытую и мечтательную улыбку. Однако гуляющие по летней ночной Москве влюбленные парочки слишком заняты собой, чтобы делать такие наблюдения.

И Барского это устраивало. Как после длинного рабочего дня усталый садовник медленно проходит по вечернему саду, в котором он выполол все сорняки, так Барский шел по своему любимому городу с хозяйским чувством хорошо, правильно сделанной работы и с дерзкими мужскими мечтами об Анне. Мечтами, которые здесь, на улице, уже не нужно было, как на работе, скрывать за служебно-каменным выражением лица. Мечтами, которые, говоря честно, уже давно означали, что вместо мстительного и низменного мужского вожделения обладать Анной, Барский просто влюбился в нее, как мальчишка. Да, не зря говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Но, оказывается, от ненависти до любви и того короче. И чем больше растравлял себя Барский хитроумными планами вовлечения Анны в операцию «Дева», тем глубже и полнее он погружался в омут своей влюбленности.

На Петровке, немного не доходя до Большого театра, он опустил копеечную монетку в прорезь автомата и с удовольствием выпил стакан холодной чистой газированной воды. Как все москвичи, он был уверен, что такой вкусной воды нет нигде в мире, даже в хваленой Америке, куда так стремятся эти евреи.

28

ОТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС, ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА И СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР

ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета и Совет Министров СССР с прискорбием извещают, что 17 июля 1978 года на 61-м году жизни скоропостижно скончался член Политбюро, Секретарь ЦК, депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда Федор Давидович КУЛАКОВ. Смерть вырвала из наших рядов выдающегося борца за построение коммунизма во всем мире… В ночь с 16 на 17 июля развилась острая сердечная недостаточность с внезапной остановкой сердца…

Смерть Федора Кулакова потрясла Москву. И не потому, что кто-то питал расположение к этому нахрапистому партийному хаму, штурмовавшему Кремль и обещавшему зажать страну в железном кулаке. За исключением нескольких десятков махровых шовинистов из второго эшелона номенклатуры, у Кулакова не было ни приверженцев, ни поклонников даже в партийном аппарате. И все же официальное сообщение всех газет о его смерти, а еще через день о его похоронах, на которых не было ни Брежнева, ни Косыгина, ни Суслова, привело Москву в состояние шока. Люди толпами скапливались у газетных стендов и подолгу, молча, не обмениваясь ни единым словом, читали и перечитывали эти несколько строк. Хотя все интриги кремлевского Олимпа были терра инкогнито, и казались недоступны знанию широкой публики, но через систему обслуживающего персонала — поваров, машинисток, охранников, шоферов, садовников, уборщиц и прочей кремлевской обслуги, потерявшей замкнутость сталинских времен, — Москва по каким-то слухам, обмолвкам и намекам всегда знала, что делается за кремлевской стеной: кто и с кем группируется и какие новые перемены — денежные реформы, налоги или повышение цен — ждать оттуда в ближайшем будущем.

И потому всего двухмесячной давности слух о том, что Кулаков открыто критиковал Брежнева на заседании Политбюро, публика теперь немедленно связала с этим некрологом. Иными словами, то, что Запад обнаружит на примере убийства отравленным зонтиком в Лондоне болгарского диссидента Георгия Маркова только через четыре месяца, в октябре 1978 года, — существование в КГБ лаборатории по изготовлению ядов для устранения политических противников, — эту «тайну Кремля» московская публика знала давно, да что там знала — кожей чувствовала! И странная, неожиданная смерть здорового, как бык, Кулакова, и демонстративное отсутствие на его похоронах Брежнева говорили сами за себя…

Но опытная и близкая к Кремлю российская столица усмотрела в смерти Кулакова не только руку КГБ, в этом не было ничего сенсационного. Сенсационным — и страшным — было то, что КГБ вновь, как в тридцатые годы, во времена убийств сталинских «друзей-соратников» получил право ядом и кинжалом устранять конкурентов кремлевских вождей. «Паны дерутся — у холопов чубы трещат» — русская публика знала, что вслед за такими смертями всегда следует волна массового террора, и именно это страшное предзнаменование усмотрела теперь вся Москва в некрологе Федору Кулакову и сообщении о его похоронах.

Анна Сигал, сидя в своем кабинетике в коллегии, в каком-то оцепенении, в прострации опустила на стол «Известия» и глубоко вздохнула, поняв, что петля затягивается. Затягивается эта чертова петля советской действительности, и пора, пора ей решать, как быть…

Полковник Барский дважды перечитал в «Правде» прощальную речь Михаила Горбачева над гробом Кулакова, потом вытащил из кармана заветную пачку сигарет «Данхилл», которые он курил только в особых случаях, глубоко затянулся и, прищурив глаза, колечками пустил дым в открытую форточку. Он всегда знал, что работает в серьезной организации, но, даже следя за дуэлью Андропова и Кулакова с расстояния трех шагов, не думал, что эта организация серьезна до такой степени. Оперативно-техническое управление КГБ помещалось всего двумя этажами ниже, и хотя не исключено, что это управление не имеет никакого отношения к смерти Кулакова, но… Острую сердечную недостаточность вызывает высокотоксичный яд рицин, созданный в лаборатории этого управления еще шесть лет назад…

А в квартире Инессы Бродник все столпились вокруг радиоприемника, который — поверх воя глушилок — вещал все тем же заморским голосом Владимира Мартина:

«Москва. По информации из советской столицы, общественность весьма настороженно отнеслась к сообщению о внезапной смерти Федора Кулакова, которого до недавнего времени числили в основных претендентах на верховную кремлевскую власть. Слухи о его конфликте с Брежневым будоражили Москву еще два месяца назад…»

— Поздравляю, — тихо сказала Рубинчику Инесса Бродник. — Он читает ваш текст, слово в слово…

Именно в эту минуту в кабинете Анны Сигал прозвучал телефонный звонок. Вздрогнув, словно ее застигли не над некрологом Кулакову, а над какой-то антисоветчиной, Анна взяла трубку:

— Слушаю.

— Анна Евгеньевна? — прозвучал знакомый голос. — Это Барский Олег Дмитриевич. Как поживаете?

— Ничего. Спасибо.

— Тут у нас возникла потребность в небольшой юридической консультации. Если я к вам сейчас подъеду, вы найдете для меня пару минут?

29

Еще только выйдя из троллейбуса на Самотечной площади и двигаясь по направлению к ОВИРу — всего триста шагов вверх по Олимпийскому проспекту, Рубинчик вдруг ощутил, что теряет себя: свою решимость, энергию, даже половую силу. Словно на той стороне улицы, у дверей ОВИРа, где стояла сиротливая группа людей с папками и портфелями, — словно там радиоактивная зона. Перейти через площадь и встать в эту очередь, да еще на глазах всей Москвы, было все равно что добровольно зайти за проволоку Варшавского гетто и нацепить себе на грудь желтую звезду.

Да, здесь, по эту сторону площади, вы еще свой, советский человек, немного ущербный из-за своей семитской внешности, но все-таки наш. Вы можете спорить с милиционером или бежать к нему за защитой, если на вас напали хулиганы. Вы можете громко разговаривать, смеяться, острить с продавщицей мороженого, флиртовать с прохожими девушками и нагрубить водителю машины, не уступившей вам дорогу.

Но там, в той группе…

Мощное и почти зримое поле презрения к «предателям», «отщепенцам» и «жидам» окружает ту кучку людей, которые каждое утро выстраиваются перед приемной ОВИРа под присмотром трех милиционеров наружной охраны и незнамо какого их числа внутри. Эти менты не следят за порядком в очереди, они не слышат и не видят тех оскорблений, которыми награждают «подонков» и «христопродавцев» прохожие. Менты ждут «антисоветских выходок сионистов» — демонстраций, петиций и плакатов «Отпусти народ мой!». Поэтому каждого, кто приближается к ОВИРу, они еще издали ощупывают опытным взглядом — не топорщится ли под пиджаком плакат или транспарант? Не похож ли ты на известных им по фотографиям могиндовников, активистов-сионистов?

С трудом отрывая от тротуара разом отяжелевшие ноги и держа под мышкой еще более тяжелую тонкую папку с документами, Рубинчик добрел через площадь к этой очереди и молча, без единого слова, встал последним. Ему казалось, что сейчас, в этот же миг, откуда-то сбоку или сверху раздастся пулеметная очередь, и он невольно вжал голову в плечи — точно так, как все остальные, стоявшие в этой очереди. Но никто не стрелял, и через пару минут он задышал ровнее, осмотрелся.

Эта тонкая цепочка людей, вытянувшаяся вдоль тротуара под окнами ОВИРа, оказалась самой странной из всех очередей, в которых ему пришлось стоять за тридцать семь лет жизни, хотя опыта стояния в очередях у него, как и у любого жителя советской империи, было сколько угодно. От детдомовских очередей в туалет, когда старшие пацаны заставляли младших выпить по десять стаканов воды и одновременно оккупировали все стульчаки в сортире, до ночных хвостов за хлебом в пятидесятых годах, когда свой четырехзначный номер нужно было писать чернильным карандашом на ладони. А потом — многодневные, очереди за подпиской на Джека Лондона, Чехова, Бальзака, даже Шолохова. И многомесячные очереди за ковром, швейной машиной, мебелью, холодильником. И многолетние очереди за квартирой и автомашиной. И ежедневные — по сей день — очереди за мясом, фруктами, пивом, лекарствами. За шестьдесят лет советской власти эти очереди сделались такой же ритуальной частью жизни российского народа, как у американцев — утренний душ, а у французов — кофе с круассаном. Возникла даже особая этика стояния в «хвостах»: здесь люди знакомились, флиртовали, обменивались новостями и анекдотами, начинали адюльтеры и делали предложения руки и сердца. В молодости, мечтая о писательской карьере, Рубинчик хотел сочинить пьесу о том, как у подъезда модного в те годы Театра на Таганке совершенно незнакомые люди с вечера занимают очередь на «Гамлета», а к утру, к моменту открытия касс, это уже не просто очередь, а почти семья — со своими внутренними конфликтами, любовью, изменой, политическими спорами и гэбэшным стукачом, мучающимся вопросом «стучать или не стучать?» на женщину-диссидентку, в которую он влюбился…

Очередь в ОВИР оказалась совершенно иной — никаких разговоров! Это было вдвойне странно, потому что в этой очереди стояли одни евреи, только евреи — люди, казалось бы, начиненные знаменитой еврейской активностью. Уж тут-то, среди своих единокровных братьев, они должны были развернуться во всю мощь своего бесовского острословия и общительности.

Но — нет! Стоя в перекрестии взглядов милиционеров, словно в лучах прожекторов, обнаруживших в небе еще один вражеский самолет, Рубинчик чувствовал, что и ему не до шуток. Прижимая локтем свою папку с документами, он мысленно, уже в который раз за последние дни, пытался определить, достаточно ли убедительно звучит его «легенда» — 23-й пункт анкеты, в которой нужно объяснить, каким образом у вас появились в Израиле столь близкие родственники, что ради объединения с ними вы готовы оставить Родину. Ведь во всех прежних анкетах — в армии, в институте и при поступлении на работу — вы писали: «Родственников за границей не имею». «О, дело в том, товарищ инспектор, что Эсфирь Коэн, израильская тетя моей жены, которая прислала вызов-приглашение, — это дочка нашего двоюродного дедушки, который уехал из России еще до революции. Конечно, если бы он знал, что в России будет революция, советская власть и такая счастливая жизнь, он бы не уехал никогда! Но он не знал, он уехал еще в 1910 году, затерялся в волчьем мире капитализма и умер там от тоски по Родине. А в Израиле у него осталась дочка, и теперь она — старая, одинокая и больная женщина — нашла нас через Красный Крест и засыпает письмами, умоляя приехать и помочь ей дожить ее годы. Будет просто бесчеловечно с нашей стороны, если мы откажем ей в этом. Вот ее письма, смотрите!..»

Чем ближе подходила очередь Рубинчика к заветным дверям ОВИРа, тем сильнее сомневался он в убедительности этой «легенды». Даже письма от «тети Фиры», которые они с Нелей сами сочинили, переслали через эмигрантов в Израиль и получили по почте обратно с подлинным израильским штемпелем, даже эти письма казались ему теперь очевидной липой. Конечно, все знали, что инспекторы ОВИРа и в грош не ценят эти «легенды», письма и сами израильские вызовы. Если КГБ решит вам отказать, то вы не уедете и к родной матери и мотивировка отказа может звучать так же, как и в других случаях: «недостаточная степень родства». И все-таки ваша «легенда» должна выглядеть убедительно, чтобы не давать им дополнительного повода придраться…

Угасая духом по мере приближения к дверям ОВИРа, Рубинчик тревожно листал в уме остальные свои документы и сверял их со своей жизнью. Так, прибыв на тот свет, мы стоим, наверно, в очереди к апостолу Павлу, исполняющему, по слухам, обязанности загробного ОВИРа. Там, в той очереди, мы, конечно, тоже вспоминаем всю свою жизнь и робко гадаем, какие наши грехи известны небесной канцелярии, а какие прощены или забыты за давностью. Но если Бог может простить или недосмотреть, то КГБ…

У Рубинчика подводило живот, когда он вспоминал о салехардском милицейском протоколе. Где этот протокол? В Салехарде? В Москве? И где тот остролицый, с жестким, как орех, лицом мужик в темно-синем импортном костюме? Кто он, в конце концов?…

— Эй! Спишь, что ли? Твоя очередь! — сказал ему милиционер, стоявший у двери.

Рубинчик — с екнувшим сердцем — шагнул за высокую деревянную дверь и оказался перед лестницей, перегороженной канатом с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Справа от этой лестницы был небольшой зал с дверями, украшенными табличками «Визы для дипломатов», «Касса» и «Прием иностранных граждан». Рубинчик свернул туда, но тут же услышал окрик второго милиционера, из внутренней охраны:

— Куда? Налево! Явреям налево!

Рубинчик словно споткнулся: это «Явреям налево!» резануло слух так, будто он увидел себя в кино об Освенциме.

Он свернул налево и попал в небольшой коридор, где двери всех кабинетов были открыты настежь. В этих кабинетах сидели офицеры-инспекторы ОВИРа, одетые в серые кители таможенных войск. Они поодиночке принимали потенциальных эмигрантов и проверяли их документы. А двери своих кабинетов держали открытыми, чтобы, как тут же сообразил Рубинчик, никто из евреев не вздумал совать им взятку.

Из дверей кабинета с табличкой «Инспектор Пирогова А. П.» навстречу Рубинчику выскочил какой-то юный еврей-толстяк в тенниске и неряшливых джинсах и, сияя глазами, сделал победный знак, давая понять, что протолкнул, продвинул свои документы и свою «легенду». И тут же молодая, узколицая и безгрудая инспектор Пирогова в кителе с погонами сержанта таможенной службы молча протянула руку за папкой Рубинчика.

— Здравствуйте, — сказал он, входя в ее кабинет.

Она взяла его папку, открыла, проговорила сухо:

— Садитесь. Так. Рубинчик Иосиф Михайлович. Профессия: истопник. — И вдруг усмехнулась: — Надо же! Еще истопник! — и полукрикнула в кабинет напротив: — Сережа, у меня опять истопник!

— И у меня! — весело откликнулся инспектор из кабинета напротив.

Пирогова хмыкнула, крутанув головой:

— Все евреи стали кочегарами! Если вы уедете, кто же будет зимой страну отапливать?

Конечно, в другое время Рубинчик и сам похохмил бы на этот счет и развил эту тему до газетного фельетона, но тут ему было не до хохм. Три недели назад он с помощью Ильи Карбовского действительно устроился на работу ночным истопником в котельную, как делали это многие евреи-ученые перед подачей документов на эмиграцию — во-первых, чтобы не брать характеристику из своих высокоранговых учреждений, а во-вторых, кочегар и дворник — самая низкая ступень советской социальной лестницы, с этой работы не увольняют даже за диссидентство, и потому в последнее время в Москве развелось уже немало дворников и кочегаров с научными степенями.

— А предыдущее место работы? Где у нас копия трудовой книжки? — сказала Пирогова самой себе, листая папку Рубинчика. — Ага, вот! В конце. Ну-ну! Сотрудник «Рабочей газеты», уволен по собственному желанию в июне. — И Пирогова с притворным изумлением глянула на Рубинчика: — Что это вы вдруг? Из такой газеты — в котельную. А?

Конечно, он видел по ее глазам, что она издевается над ним, но у него было объяснение.

— Видите ли… — Он достал из кармана пиджака справки из вытрезвителя. — У меня проблемы со спиртным.

Пирогова с недоверчивым, но теперь уже и с натуральным интересом стала разглядывать милицейские протоколы о приводах гр. Рубинчика И. М. в милицию в нетрезвом состоянии и аналогичные акты из медвытрезвителей. Похоже, такие документы, да еще добровольно, ей приносили впервые.

— Гм… Запои?… Сколько вы проработали в газете? — Она опять заглянула в его трудовую книжку. — Десять лет! Ого! Я, между прочим, регулярно читаю «Рабочую газету», но не помню такой фамилии. Или вы там под псевдонимом печатались?

— Н-да… Иногда… — вынужденно признался Рубинчик, чувствуя как потеют ладони рук и ноги под коленками.

— И какой же был ваш псевдоним?

— Рубин.

— Ах, так это вы — Рубин?! — воскликнула Пирогова таким тоном, словно только теперь что-то щелкнуло в ее голове и разом свело концы с концами. Но тут же притушила голос и опустила глаза к его документам: — Как же, читала, читала… — и вдруг закрыла папку, вложив в нее документы из вытрезвителя: — Хорошо. Можете идти. Результат вам сообщат по почте, как обычно.

Рубинчик встал, не зная, радоваться ли ему, как предыдущему просителю, или, наоборот, впадать в отчаяние и срочно нырять в новый запой. Но даже и мучаясь этой дилеммой, он, выйдя из ОВИРа, вдруг почувствовал огромное облегчение. Потому что, во-первых, кончились эти круглосуточные терзания «ехать — не ехать, подавать — не подавать». А во-вторых, оказалось, что, подав документы, он вдруг ощутил гордость за свой поступок. Словно, добровольно пришив на грудь желтую звезду, он геройски вышел на Унтер ден Линден 1940 года. Во всей России такое чувство испытали, наверно, только семь русских диссидентов, когда в августе 1968 года подняли на Красной площади плакаты против уничтожения советскими танками Пражской весны. О, конечно, то были герои — не нам чета! Но, с другой стороны, разве каждый еврей, подавший на эмиграцию, не плюнул тем самым в лицо всей этой империи с ее танками, спутниками, бесплатной медициной и лучшим в мире балетом?

Выйдя из ОВИРа, Рубинчик, как и все евреи до него, гордился собой так, словно он, как та русская семерка, тоже вышел на Красную площадь с антисоветским плакатом. «Теперь, — говорил он мысленно тем же ментам, перед которыми только час назад втягивал голову в плечи, — теперь вы можете делать со мной что хотите! Можете выбить мне зубы, надеть наручники и отправить в Сибирь, как отправили Щаранского, Гинзбурга, Слепака и еще десятки, но я уже не ваш, не советский, не раб КПСС. Я сделал свой выбор».

И он дерзко, с вызовом посмотрел этим ментам в глаза и впервые за весь день обменялся со своими товарищами по очереди родственной улыбкой, не зная, что именно в этот момент инспектор Пирогова уже поднялась на третий этаж, вошла в кабинет начальника ОВИРа генерала Булычева и молча положила на его стол папку с документами. Теперь на этой папке стоял четкий штамп «Входящий номер 078/Р741» и было написано каллиграфическим женским почерком:

«РУБИНЧИК (РУБИН) И. М.»

Генерал поднял на нее глаза:

— Тот самый?

Пирогова кивнула.

Булычев снял трубку с желтого телефона и набрал четырехзначный номер внутренней связи КГБ.

— Полковник? — сказал он с улыбкой. — Это Булычев. У меня для тебя подарок. Гражданин Рубинчик подал документы на эмиграцию.

Часть IV

Атака

30

Кроша подковами прибрежную кромку льда, рослый белый жеребец галопом мчался вдоль Днепра к разомлевшему на горе от апрельского солнца Киеву. Всадник, четырнадцатилетний княжич Святослав, припадая грудью к конской гриве, ударами сапог и плетью подстегивал жеребца, направляя его бешеный бег напролом через учебные форты своей дружины — заборы, канавы, деревянные мишени для стрел и мочальные чучела в хазарской одежде для рубки мечами. Встречный ветер трепал короткий, как клин, русый чуб на бритой голове Святослава. Видя его ненарочную, а настоящую злость и зная дикий нрав молодого князя, дружина — такие же четырнадцати-шестнадцатилетние бритоголовые, но без княжеского локона-чуба, свионские и славянские гриды-воины — отскакивали в стороны и оглядывались на лодию, которая уплывала вниз по Днепру и была, видимо, причиной неожиданного бешенства Святослава.

В лодии была видна стоявшая у самого борта стройная фигура темноволосой семнадцатилетней Малуши, ключницы княгини Ольги. Ее круглое славянское лицо пересекал свежий и бурый, как от удара плетью, шрам, губы были горестно поджаты, глаза заплаканы. Двенадцать сильных гребцов помогали парусу-ветрилу уносить лодию все дальше от Киева по первому, еще с ледяными строчками, днепровскому половодью.

Свернув от берега к Подолу, жеребец устремился вверх по взвозу снова напролом, мимо прыскающих от него в разные стороны телег пришлых купцов… забрызгивая весенней грязью хибары и землянки кузнецов, гончаров и кожемяков, живущих вдоль взвоза под стенами киевской крепости… сбивая торговые прилавки пейсатых ремесленников в хазарском квартале… и еще дальше — к мосту у Золотых ворот, где княжеская стража взимала десятинный налог с каждого товара, ввозимого в Киев. Здесь, перед скоплением людей, телег, подвод и повозок, набитых связанными за ноги гусями, утками, журавлями и свиньями, даже княжий конь, казалось, должен был если не остановиться, то умерить свой бег. Но дикий и нетерпеливый крик изошел из уст княжича, больно, под селезенку ударили коня его кованные гвоздями сапоги, и бешенство всадника передалось двухлетнему жеребцу, выросшему под рукой и седлом Святослава. В надрывном прыжке перемахнул он через какую-то телегу, грудью проломил повозку с гусями и стальными копытами, прогремел по деревянному мосту мимо испуганных стражников и оброчников.

Здесь, за Золотыми воротами, внутри киевской крепости, вдоль грязной глиняной мостовой, непросохшей от апрельской распутицы, тоже стояли ряды торговцев, на их столах и лавках лежали горы мяса, рыбы, битой птицы, копченых медвежьих и кабаньих окороков, пласты сала, мешки с зерном и солью, кувшины с молоком, медом, воском и набизом, тюки с кожей, тканями и прекрасное оружие со всех ближних и дальних земель. Толпы покупателей заполняли эти ряды, но уже быстрый, как страх, клич «Княжич едет! Берегись!» упредил и покупателей, и торговцев, и они спешно освобождали ему прямой путь.

Всадник, слившись с потным конем своим, пролетел вдоль рядов. Желтая глина и помои из уличных канав прыскали из-под копыт его уже серого от пены жеребца на богато одетых в цветные атласы бояр и на грубое рядно смердов и робичичей, уступавших ему дорогу. Дальше, дальше, вперед! Мимо деревянных теремов киевских бояр и свионско-варяжской знати, мимо старого требища языческих богов с серебряновласой и златоусой статуей Перуна и мимо строительства первого христианского собора, где греческие мастера, выписанные княгиней Ольгой из Византии, покрывали чистым чешуйчатым золотом все тринадцать новеньких лукообразных куполов. К двухъярусному кирпично-каменному терему матери, где упрежденные той же молвой стражники уже открыли тяжелые, кованные медью ворота. И — через двор с перепуганными дворовыми и прочей челядью, к широкому крыльцу с мраморными колоннами, выписанными из Херсонеса. Тут, перед этим крыльцом и высокими дубовыми дверями, конь привычно замер, но страшный удар бешеной плети и хозяйский крик «Нет! Вперед!» взвил его на дыбы и бросил на дорогой греческий мрамор крыльца.

Мощный удар конской груди распахнул парадные двери и сотряс оба яруса терема — и нижний, каменный, построенный еще князем Кием, основателем Киева, и верхний, красно-кирпичный, надстроенный в последние годы. Конь и всадник ворвались в первую, сенную, горницу-палату, из которой боковые галереи-переходы вели в княжью трапезную, комнаты прислуги и охраны, а широкая дубовая лестница с арочным переходом — наверх, в главную, Золотую палату дворца. Стеганув коня еще раз, Святослав послал его на эту лестницу, а сам, нырнув под брюхо коня, уклонился от, казалось бы, неминуемого удара головой об яшмовую арку. Конь, по-лебединому вытягивая шею вперед и царапая подковами дубовые ступени, выдюжил и эту преграду и вынес своего юного властелина на роскошный, из цветных мраморов и керамических изразцов, пол Золотой палаты. Здесь, в глубине, на ступенях помоста трона уже стояла тридцатидвухлетняя Ольга, настолько возмущенная варварским налетом Святослава, что сама, без служанок, вышла сюда из своих покоев. Ее русые, как лен, волосы были наспех перехвачены золотым обручем, ее прекрасное тонкое и бледное от гнева, без всяких румян и белил, лицо подчеркивало холодную голубизну непреклонных глаз, а ее простое домашнее темное платье из прошитого жемчугом греческого бархата не скрывало налитые медовой спелостью плечи, гордую высокую шею и алмазный крест на груди. Апрельское солнце, пробиваясь сквозь цветные стекла больших круглых окон, вправленных в оловянные рамы, играло на алмазных гранях этого креста и, отражаясь в нем, бросало длинные кинжальные блики на золоченый купол палаты, на серебряные светильники по обе стороны золотого княжьего кресла-трона на помосте и на высокие стены палаты, украшенные тяжелыми мечами, копьями, топорами и щитами Олега Рюрика и Игоря Старого.

Не взойдя на трон, Ольга смотрела, как ее сын вынырнул из-под брюха своего жеребца на его круп и как конь, храпя, свернув морду набок, кося бешеным глазом и роняя пену с раздутых боков, остановился, процарапав копытами мраморный пол, в одном шаге от нее.

— Ты! — в бешенстве крикнул матери Святослав. — Ты изгнала Малушу! Верни ее!

Подняв взгляд от исцарапанного мрамора, Ольга посмотрела на своего сына. В бешенстве его темные глаза обретали оттенок раскаленных углей. Он был рус, как Ольга и как все свионы, пришедшие в эту страну с норвежского севера, но лицо его не было удлиненно-свионским, и фигура не походила на фигуру северного конунга. Он был среднего роста, по-славянски широк в плечах, с крепкой короткой шеей, с густыми бровями, с тонким, слегка горбатым носом и с первым юношеским пушком над узкой и упрямой верхней губой. В его правом ухе, как ныне у всех молодых язычников знатной крови, была золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами с рубином, посреди них вставленным. Но никакой татуировки не было на его голове и теле — этого, слава Богу, Ольге удалось не допустить.

Тяжело дыша и раздувая крылья своего узкого носа, словно не конь его, а он внес своего коня в Золотую палату, Святослав с ненавистью и сверху вниз смотрел в глаза своей матери.

— Да, изгнала, — спокойно ответила Ольга. — Она моя ключница, не твоя.

— Ты била ее!

— Била. Она моя рабыня.

Гарцуя на разгоряченном жеребце, Святослав не отрывал взгляда от глаз матери, и их взгляды говорили больше, чем слова, потому что они оба знали, о чем идет речь. Малуша, ключница и рабыня, еще зимой сделала Святослава мужчиной, и тогда Ольга закрыла на это глаза. Потому что во всем мире, от Гиспании до Персии, все принцы, василевсы, княжичи и царевичи становятся мужчинами в гаремах своих отцов. Но у Ольги нет гарема, и, узнав от слуг о ночных визитах сына в светлицу Малуши, Ольга сама убрала ночных стражников из северной части терема, где жила молодая ключница. И даже собиралась одарить ее мехами и дорогой одеждой за заботу о сыне. Но эта ничтожная тварь, эта пся крев, как говорят поляки, вознамерилась выйти из своего рабского племени и забрюхатела, понесла, мерзавка, от Святослава! Такого Ольга снести не могла. Вызванная нынче утром к княгине, Малуша была бита плетью по лицу и срочно отправлена из Киева в дальнее городище Бугучан, где будет выдана замуж за престарелого грида-дружинника, который за щедрую награду прикормит байстрюка, как свое чадо. Впрочем, ни о названии этого городища, ни об имени будущего мужа Малуши Святославу ни у кого не вызнать. Потому что у Ольги в отношении сына свои планы.

— Верни ее! — заорал Святослав и хлестнул коня, направляя его на мать.

Ольга, побледнев пуще прежнего, не сошла с места.

— Но! Пошел! — Святослав ударил коня сапогами и плетью с такой силой, что жеребец прыгнул вперед, но в последний миг, встретив кинжальные глаза княгини, встал над ней на дыбы и заржал под высоким золоченым куполом Золотой палаты.

— Вон отсюда, щенок! — негромко сказала Ольга, когда передние копыта коня опустились на расстоянии ладони от ее левого плеча, а сын оказался совсем рядом.

— Нет, сука, ты вернешь ее!

Святослав в бешенстве заворачивал морду коня на свою мать и снова бил его плетью, но тут жеребец не то от страха перед княгиней, не то от усталости попятился, задрал хвост, громко перднул и уронил на богатый мраморный паркет тяжелую плюху.

— Уведи его, — презрительно усмехнулась княгиня, — а то он и обоссытся тут!

Однако эта ее насмешка еще больше обозлила юного князя. Он сорвал со стены меч и занес его над матерью.

— Верни ее или я убью тебя, клянусь мечом отца!

— Это не его меч, ты знаешь. Его меч у хазар. А это так, подменный, для устрашения славян, — пренебрежительно усмехнулась Ольга. Казалось, она даже дразнит сына, как молодого быка.

— Это не его меч, а я не его сын! Да? — крикнул он.

— Нет, ты его сын.

— Врешь, сука! — Святослав ударил мечом по щиту деда над головой матери. — Я сын Свенельда! Ты путалась с этим Свенельдом еще при жизни отца!

— Видишь! Ты сам говоришь — «при жизни отца». Игорь был отец твой.

— Врешь! Никто не верит этому! Ему было больше шести десятков, когда я родился! Чей я сын? Говори! Свенельда или Песаха?

— Ты сын Игоря! — холодно сказала княгиня.

— Но ты была пленницей Песаха! Всю ночь!

— Это старый навет. А наветчиков я повесила, — презрительно отмахнулась Ольга. — Ты сын Игоря. А теперь выйди вон. — И княгиня устало повернулась к своим дворянам и стражникам, осмелившимся наконец войти в палату. — Уведите коня и ребенка!

Кто-то из стражников хотел взять коня за уздцы, но Святослав тут же поднял меч:

— Прочь! Я сам въехал и сам выеду! — И повернулся к матери. — Ничего! Тебе недолго осталось тут править! Через год — моя власть! Я верну Малушу!

Но Ольга лишь отрицательно покачала головой. У нее были другие планы.

И записано в Начальной русской летописи:

«В лето 955 года пошла Ольга к Грекам и пришла в Царь-град. Был тогда царем Константин Великий, сын Льва, и пришла к нему Ольга; увидал царь, что она прекрасна лицом, удивился уму ее, беседовал с ней и сказал: «Подобает тебе царствовать вмеcте с нами». Она сообразила и сказала царю: «Я язычница, если хочешь меня крестить, то крести меня сам, иначе я не крещусь». И крестил ее царь с патриархом. Просвещенная, она радовалась душою и телом. И поучал ее патриарх о вере, о молитве, о посте и милостыне, о целомудрии. Она же, наклонив голову, стояла, словно губка, впитывающая влагу, внимая учению… Назвали ее в крещении Еленой, как мать Константина Великого. Благословил ее патриарх и отпустил».

«После крещения призвал ее царь и сказал ей: «Хочу тебя взять себе в жены». Она же ответила: «Как ты хочешь взять меня в жены, когда сам меня крестил и назвал меня дочерью? У христиан нет закона жениться на дочерях, ты сам хорошо знаешь». И сказал царь: «Перехитрила ты меня, Ольга». И дал ей много даров, злато и серебро, и отпустил ее, назвав ее дочерью себе. Она же, собираясь домой, пришла к патриарху, прося благословения дому, и сказала ему: «Люди мои язычники, и сын мой язычник. Благослови же меня, пусть сохранит меня Бог от всякого зла, если кто замышляет на меня». И благословил ее патриарх. Она пошла с миром в свою землю и вернулась в Киев…»

«И жила Ольга с сыном своим Святославом, и просила его креститься, но он пренебрегал этим и не обращал внимания. Ольга часто говорила ему: «Я, сын мой, познала Бога и радуюсь; если ты познаешь, и ты радоваться начнешь». Он же не внимал этому, говоря: «Если я приму другой закон, дружина моя начнет надо мной смеяться». Она же сказала ему: «Если ты крестишься, то все сделают то же самое». Он же не слушался матери и хранил нравы языческие. А в остальном они жили в любви…»

Стоп! Не верь, читатель, старинным летописям — врут они! Сидя в монастырях, ангажированные летописцы сочиняли их по заказу своих владык точно так, как современные китайские историки сочиняют биографию «великого» Мао, а Институт истории СССР — историю России, удобную кремлевским вождям. Из-за этого старого и нового вранья происходит в исторической науке постоянная путаница. Известно, например, что князь Владимир, сын Святослава, забраковал и уничтожил первую русскую летопись только потому, что в ней, говоря современным языком, была «недостаточно полно» отражена его роль в деле объединения Руси. Он заказал новую редакцию этой летописи Сильвестру, монаху Выдубицкого монастыря, и тот в угоду Владимиру так переврал всю русскую историю, что с тех пор вот уже десять веков сотни историков кормятся за счет выяснения хотя бы простейших фактов — истинной даты крещения Руси или подлинной причины поездки княгини Ольги в Константинополь.

Последнее, впрочем, косвенно прояснено протокольными записями секретарей Константина Порфирогенита и отражено в его личном сочинении «De ceremoniis Aulae», где Ольга именуется своим скандинавским именем Елга. Согласно Константину, прием русской княгини состоялся не в 955 году, как сообщил Сильвестр, а в среду 9 сентября 957 года. Вошедшей княгине было указано место, близкое к императору, на которое она «сев говорила с ним, о чем ей было нужно». Ее свите розданы были денежные подарки: ей самой вручено было 500 милиарисиев, ее племяннику — 30 милиарисиев, ее ближайшим секретарям и фрейлинам по 20 милиарисиев, прочим шестидесяти послам и представителям киевской знати — по двенадцать милиарисиев каждому, а пресвитеру Григорию, который сопровождал Ольгу, и ее восемнадцати служанкам — по восемь милиарисиев. Историки считают, что это унижение греками русского духовника княгини лучше всего свидетельствует о том, что Ольга была крещена еще до поездки в Константинополь и что истинной целью ее почти шестимесячного пребывания в Судской гавани под Константинополем, где не так давно ее муж жег, грабил и вбивал грекам гвозди меж глаз, была вовсе не охота принять крещение из рук византийского царя и патриарха.

«Итак, Ольга весь сезон от апреля до октября 957 года проболталась со своим караваном на водах Босфора и Золотого Рога, но никакой выдержкой и долготерпением не добилась от гордых «порфирогенитов» того, чего искала,

— пишет А. Карташов, автор двухтомной истории русской церкви. –

Из нашей летописной фикции достаточно ясно вырисовывается претензия обрусевшей варяжки. Она мечтала о […] брачных связях своей варварской династии с порфирогенитами, дабы раз навсегда выйти из черного тела «варваров» и стать династическими аристократами. На мировой политической бирже того века были единственными бесспорными аристократами, «кесарями-августами», только византийские василевсы… Ольга в Константинополе и предлагала двору дать в жены Святославу византийскую принцессу и в этих пределах и самой стать свойственницей византийского двора. И терпеливо, месяцами переносила унизительное выжидание. Неполучение от византийского двора ожидаемой чести […] Ольга могла отомстить только бессильным выгоном их послов из Киева».

Что, кстати, и подтверждается русской летописью, где сказано:

«В скором времени как пришла Ольга из Царьграда, прислал к ней царь греческий послов со словами: «Я много дал тебе подарков, ты же говорила мне, что, когда вернешься в Русь, много даров пришлешь мне: рабов, воск и шкуры звериные и воинов на помощь». Сказала Ольга в ответ: «Если ты так же постоишь у меня на Подоле, как я у тебя в Судской гавани, тогда тебе и дам эти дары». И с этими словами отпустила послов…»

Другой же русский историк, Лев Гумилев, сын знаменитого поэта Николая Гумилева, расстрелянного Лениным в 1921 году, и сам отсидевший в сталинском ГУЛАГе как сын «врага народа», комментирует те события еще любопытней. Он пишет:

«Вряд ли хазарский царь Иосиф был доволен переходом власти в Киеве из рук варяжского конунга [Свенельда] к русскому князю [Святославу], но похода Песаха он не повторил… Иосиф счел за благо воздержаться от похода на Русь, но отсрочка не пошла ему на пользу. Ольга отправилась в Константинополь и 9 сентября 957 года приняла там крещение, что означало заключение тесного союза с Византией, естественным врагом иудейской Хазарии. С этого момента царь Иосиф потерял надежду на мир с Русью…»

Впрочем, даже самые лукавые монахи-летописцы и современные хитромудрые ученые не смогли скрыть от истории того простого факта, что Святослав, сын Ольги, не был, конечно, сыном ее мужа князя Игоря Старого точно так же, как последующий русский князь Владимир был рожден не законной женой Святослава, а рабыней-ключницей Малушей и добрался до киевского престола только поубивав своих братьев, сыновей Святослава.

Что касается судьбы ключницы Малуши, то ею историки не занимаются. А зря. Именно сын Малуши и Святослава, Владимир Красное Солнышко, стал самым беспутным и самым великим русским князем — истребив своих братьев, он захватил киевский престол, изнасиловал гречанку Юлию, беременную жену своего убитого брата, и свионку Рогнеду, дочь убитого им половецкого князя, и еще десятки девственниц и пленниц. А затем в обмен на руку византийской принцессы Анны силой крестил всю Русь. И этим браком осуществил наконец дерзкие планы своей бабки Ольги, которая мечтала породниться с царским родом Порфирогенитов, а потому изгнала из Киева его мать-простолюдинку Малушу за ее любовь к Святославу.

Вот какая криминальная история, совсем в духе нынешних телесериалов «Династия», выясняется порой из расшифровки лукавых трудов древних летописцев. Но и это не все! От изнасилованной Владимиром Юлии родился сын Святополк, который, в свою очередь, продолжил эту странную, как родовое проклятие, традицию насилия и жестокости, охватившую со временем не только княжеский род Рюриков, но и всю Русь, — традицию, которую современная наука зовет «генной наследственностью», а старинный летописец определил со свойственной древним образностью: «От греховного бо корене зол плод бывает».

Единственное, что пока неясно даже самым проницательным современным историкам, это несколько «мелких» подробностей: почему хазарский царь Иосиф не повторил поход Песаха на Русь, когда Ольга во главе огромной делегации полгода болталась в Константинополе, а пятнадцатилетний Святослав вдруг перестал платить хазарам положенную дань? Что удержало копье и меч Иосифа, которому в это время было подчинено полмира — от Днепра до Аральского моря?

31

А теперь — вперед! Как опытный полководец коротким жестом уверенно посылает в атаку лавины конников, так после звонка генерала Булычева Барский одним приказом выпустил свою команду из улья КГБ.

ПРИКАЗ

по Отделу «Е» Пятого Главного управления

КГБ СССР

Во исполнение операции «Дева» командировать всех сотрудников отдела на снятие обвинительных показаний у жертв И. Рубинчика (Рубина). Снятие показаний производить по месту жительства потерпевших и при необходимости применять очные ставки с работниками гостиниц, в которых происходили встречи потерпевших с И. Рубинчиком. После получения показаний брать у допрошенных подписку о их добровольном согласии прибыть в Москву и выступить в суде.

Приложение: поименный список сотрудников Отдела с закрепленными за ними зонами командировок.

Ответственные за исполнение — капитаны Фаскин и Зарцев.

Начальник Отдела — полковник госбезопасности О. Барский

Москва, 7 августа 1978 г.

Одновременно всем сибирским областным и районным управлениям КГБ полетела шифрограмма-молния:

Срочно, секретно

НАЧАЛЬНИКАМ УПРАВЛЕНИЙ:

Согласно проводимой по приказу руководства КГБ операции «Дева», к вам для проведения оперативных действий направляется сотрудник Отдела «Е» Пятого управления. Вам надлежит обеспечить полную поддержку его работе. Операция на контроле у Ю. В.Андропова.

Начальник Пятого Главного управления генерал А. Свиридов

Москва, 7 августа 1978 г.

32

Читая «вычищенное дело», которое принес ей Барский на консультацию, Анна не могла отделаться от чувства странной тревоги, которая, как упрямый равелевский мотив, все громче заполняла ее кабинет в коллегии адвокатов. И дело было не в заушательских доносах на какого-то распутного журналиста, адресованных полковнику Барскому чуть ли не со всей страны. Работая в адвокатуре уже четыре года, Анна перестала удивляться и доносам, и анонимкам, и, тем паче, повальному половому беспутству населения. В стране постоянного и повсеместного идеологического прессинга люди давно уже открыли нишу, неподконтрольную власти партии, и эта ниша называлась одним словом — постель. Сбегая от всевидящего ока КГБ в любую жилую щель, закрыв дверь и укрывшись одеялом, молодежь наконец обретает отдушину своим раздраженным эмоциям и отдает сексу даже ту социальную и физическую энергию, которую в других странах публика тратит на политические дебаты, критику правительства, уличные демонстрации, танцы в ночных дискотеках и рок-фестивали. А если у кого-то нет такой сексуальной отдушины, его самовыражение принимает извращенные формы. Потому насилие, супружеские измены и пьяные оргии давно стали обыденным предметом слушаний и в городских, и, еще больше, в сельских судах. При том что цензура, контролируя все виды информации, легко пресекает любые попытки прессы даже упомянуть об этом. Ведь весь советский народ уверенно строит коммунизм и ему не нужно отвлекаться на мелкие негативные факты.

Но в деле, которое принес Анне полковник Барский, было что-то еще, кроме обычного бытового блядства. Что-то, что Анна не могла уловить и понять из-за того, возможно, что всюду, где называлась фамилия, приметы и место работы развратного журналиста, текст был старательно замазан густой черной тушью. И только когда дошла она до показаний пострадавшей Натальи N… что-то екнуло и замерло в ее душе, словно она споткнулась на ровном месте.

«…во время прогулки вокруг Салехарда и по берегу Оби (зачеркнуто) рассказывал про свою газету и про каких-то хазар и древних русских, которые воевали между собой тысячу лет назад. Из его рассказа я поняла, что в древности русские были все в татуировках, сами ничего не производили, а только убивали и грабили своих соседей, пьянствовали до упаду и сжигали своих жен…»

«Господи, — тут же подумала Анна, — это — он! Это он и никто другой!»

Судорожно закурив, она впилась взглядом в ровные и старательные, как у шестиклассницы, строчки:

«А первые русские князья были все насильники и распутники, например, какой-то князь, не то Владимир, не то Святослав, не то еще какой-то, в точности не помню, но именно тот, который крестился, был жутким бабником, трахал и насиловал все, что движется, даже беременную жену своего брата. И при этом он каждый месяц закатывал пиры на весь Киев, да такие, что люди приходили со всех краев, неделю жрали, пьянствовали и занимались сексом. А если умирал какой-нибудь русский, то его сжигали и вмеcте с ним сжигали его любимую жену, которая сама соглашалась пойти в огонь…»

Анна закрыла глаза и откинулась головой к стене своего крохотного кабинетика. Господи, конечно, это Рубинчик, Йося Рубинчик по кличке «Святой» и «Историк», которого она сама выбрала тогда, в пионерском лагере «Спутник», на высокую и почетную роль своего первого мужчины. Впрочем, нет, сначала это не было эдаким прямым и осознанным выбором. Сначала она просто влюбилась в него — первой, отчаянной, девчоночьей влюбленностью. Хотя «влюбилась» тоже не то слово, она возжелала его — да, вот точное слово, — слушая у ночных костров его вдохновенные рассказы о древних русах, славянах, хазарах и византийцах, она возжелала впитать в себя тот сухой и жаркий огонь, который горел в глазах Иосифа и который она потом всю жизнь искала в мужчинах и находила — в евреях.

Но тогда, семнадцать лет назад, в «Спутнике», — как случилось, что именно она пошла в ту последнюю ночь в палатку Иосифа, чтобы соблазнить его, застенчивого студента-вожатого, который на пляже смущался даже смотреть на своих голоногих воспитанниц, когда они нарочно дразнили его своими открытыми купальниками, томными взглядами и соблазнительно-эротическими позами?

«3наете ли вы, что такое быть русской женщиной?»

Конечно, когда после первой недели ее пребывания в элитном, для детей партийной и гэбэшной номенклатуры, пионерлагере на берегу Волги выяснилось, что в их дружине среди сорока четырнадцати-пятнадцатилетних девчонок она единственная девственница, это задело ее самолюбие. Но она сразу отвергла и недвусмысленные намеки, и прямые предложения мускулистых и дочерна загорелых пляжных спасателей, к которым остальные девчонки бегали по ночам «шпокнуться» — порой даже компаниями по трое и четверо. Она уже сделала свой выбор. И когда за день до закрытия лагеря девчонки стали разыгрывать между собой этого Йосю «Святого» — кто пойдет в его палатку и лишит его девственности — Анна громко, даже громче, наверно, чем следовало, заявила, что тоже примет участие в лотерее. Девчонки стали смеяться над ней, целкой, не хотели пускать ее в игру («Да как ты трахнешь его? Ты хоть раз член в руках держала?»), но она, разозлившись (или просто из ревности, что сейчас к ее возлюбленному Иосифу пойдет кто-то другой), настояла на своем праве тянуть жребий. И тогда…

Анна до сих пор не знала, как случилось, что именно она выиграла ту лотерею. Скорей всего, девчонки просто смухлевали и подсунули ей выигрышный билетик, чтобы повеселиться над ее фиаско. Не зря же они всей компанией проводили ее до его палатки. Но Иосифа не оказалось там и, прождав минут двадцать, они сбежали к своим спасателям, ведь то была их последняя ночь в «Спутнике».

Анна осталась. И дождалась Иосифа. И, глядя ему прямо в глаза, сказала, что выиграла его на всю ночь в лотерее. Он рассмеялся и ответил: «Что ж! Действительно, в последнюю ночь в лагере трудно уснуть. Пойдем побродим у реки и поговорим. О жизни, о будущем. Хочешь?»

Они пошли к ночной реке, к ее песчаным плесам и дальним огням плотов лесосплава на ее стремнине. Они гуляли час, два, три… Иосиф рассказывал ей о своем детдоме, о службе в армии и о мечте стать историком-археологом и найти исчезнувшую Хазарию, а потом Атлантиду…

А она слушала его и думала: ну когда же, когда же он поцелует ее?!

— Я устала, Иосиф. Мы далеко ушли.

— Ой, правда. Идем назад.

— Нет, давайте сядем. Здесь так тихо. И холодно…

— Ты замерзла?

Как случилось, что они поцеловались? Как случилось, что там, на сыром волжском плесе, на самом краю водной стихии, из которой, по словам Иосифа, вышла вся наша жизнь, они оба — и он, и Анна — впервые в жизни испытали чудо и блаженство соития? Соития, при котором дикая вековая полярность их рас вдруг разверзлась жадными молниями экстаза и ненасытной звериной энергией всенощного оргазма…

Наутро она уехала в Москву, а он — в свой Саратовский педагогический институт, а еще через два месяца она тайно, за двадцать рублей, сделала первый аборт. А потом сожгла и выбросила из памяти адрес Рубинчика, хотя думала о Иосифе и вспоминала его многократно. Но она числила его где-то в провинции, школьным учителем истории или, в лучшем случае, археологом в какой-нибудь далекой экспедиции. А он, оказывается, стал газетным журналистом. Но где? В какой газете? Она никогда не встречала в печати его фамилию. А может, это не он? Как мог тот «Святой» и застенчивый Йося превратиться в такого сексуального маньяка, монстра и Казанову?

Анна закрыла папку с грифом: «КГБ СССР. Следственное дело № 578/Е67», положила ее в свой сейф и вышла из кабинета. Еще через двадцать минут ее желтый «жигуль», проехав по душной августовской Москве, остановился на Суворовском бульваре перед чугунной оградой старинного трехэтажного особняка, в котором располагался Союз журналистов СССР. Показав вахтеру удостоверение члена коллегии адвокатов, Анна спросила, где тут сектор учета, и поднялась на второй этаж, в комнату, уставленную шкафами с картотекой. Посреди комнаты, за столом, заваленным папками, сидела над пишмашинкой пожилая толстая женщина в сильных роговых очках.

— Здравствуйте, — сказала ей Анна. — Я из Московской коллегии адвокатов. Мы разыскиваем журналиста Иосифа Рубинчика. Я думаю, он член вашего Союза.

— Уже нет, — сказала женщина.

— Почему? — удивилась Анна.

— Он подал на эмиграцию, — сухо сообщила женщина. — Как только нам сообщают про таких изменников Родины, мы их тут же исключаем из союза, автоматически.

— Но у вас остался его адрес?

— Конечно, — и женщина взяла какую-то карточку из стопки карточек на своем столе, протянула Анне. — Пожалуйста!

Карточка была крест-накрест перечеркнута жирным красным карандашом. Под этим крестом в левом нижнем углу была паспортная фотография Рубинчика десятилетней, наверно, давности и все остальные необходимые Анне данные:

Рубинчик Иосиф Михайлович, литературный псевдоним — Иосиф Рубин.

Место работы — «Рабочая газета».

Домашний адрес: Одинцово, улица Первых космонавтов, 24, кв. 67. Телефон 921-17-02

Дата вступления в Союз журналистов — октябрь 1970 г.

Исключен — 7 августа 1978 г.

Анна усмехнулась — вторая заповедь профессора Шнитке оказалась верна: ищите и обрящете! Но как ей найти хоть какой-нибудь компромат на полковника Барского? Теперь это уже смертельно важно, вдвойне…

33

— Извините, я не знаю никакого Рубина.

— Его настоящая фамилия Рубинчик. Иосиф Рубинчик. Вот его фотография. Два года назад, 17 января 1976 года, вы провели ночь в его номере в гостинице «Большой Урал» в Свердловске. А вот показания дежурного администратора и горничной, они видели вас тогда, а теперь опознали по фотографиям.

— Это ошибка. Я никогда не была в гостинице «Большой Урал». Кроме того, 29 января 76-го я вышла замуж.

— Вот именно! 17 января вы были в «Большом Урале», 29-го вышли замуж и тут же завербовались с мужем в Братск, а 18-го сентября родили ребенка. То есть через восемь с половиной месяцев после свадьбы, но зато ровно через девять месяцев после той ночи с Рубинчиком.

— Это ваши подсчеты, не мои. Я не знала, что КГБ следит за сроками беременности. В газетах пишут, что это бывает только в Китае.

— Минутку! Дорогая, не нужно лезть в бутылку. Поймите, лично к вам мы не имеем никаких претензий. Наоборот, мы хотим помочь таким, как вы. Подумайте: этот козел разъезжает по стране, совращает и бесчестит русских девушек — ваших сестер! Понимаете? Десятками! Вот их фотографии, смотрите!

— Мне ни к чему это смотреть, я не имею к этому отношения.

— Подождите! Ни ваш муж, и вообще никто не узнает о нашем разговоре, слово офицера! Но вы должны помочь нам остановить этого мерзавца! Все остальные уже признались! Смотрите, у нас даже есть его фотографии в постели с одной из них! Видите?

— Я вижу, что вы хотите втянуть меня в какую-то грязь и порнографию. Но вы обратились не по адресу. Ко мне это не имеет отношения. Извините, я должна идти.

Капитан Фаскин обескураженно проводил глазами очередную жертву Рубинчика. Это было уже шестое фиаско за пять дней поездки Фаскина по Иркутской области, богатой стройками коммунизма — Братск, Ангарск, Усть-Илим, Падун. Такие же результаты были у капитана Зарцева и у всех остальных, разлетевшихся по стране за показаниями жертв «любожида». И дело было вовсе не в том, что они не умели вести допросы с пристрастием. Умели. Они были профессионалами и выбивали показания из диссидентов, сионистов и просто уголовников. Но они никогда не допрашивали таких женщин. Как только очередная жертва Рубинчика переступала порог их кабинета в районном управлении КГБ, они понимали, что все, и тут — физдец!

Потому что это снова была не обычная провинциалка, которая поспешным замужеством прикрыла свое блядство или случайный грех, а нечто совершенно исключительное и неожиданное в этой таежной глуши, грязи и бардаке сибирской новостройки — это была еще одна русская мадонна, настоящая дива из русской сказки, античная княжна с тонкой талией, высокой грудью, гордой осанкой и глазами северной богини. Было немыслимо поднять на нее голос, обматерить или шантажировать. Наоборот, при ее появлении хотелось встать, назвать ее «ваше высочество» и гусарски шаркать кавалерийскими шпорами, радуясь и балдея от того, что, оказывается, в России еще есть такая красота. И в то же время в этих дивах было столько сексуальности, что можно было потерять дыхание и ослабнуть коленками при одном взгляде в их бездонные глаза. Поразительно, как такие дивы могли работать крановщицами, учетчицами, поварихами, чертежницами и геодезистками, когда их место было в Голливуде или, по меньшей мере, на «Мосфильме». И как, каким дьявольским чутьем этот паразит Рубинчик находил эти жемчужины в мутном океане советского быта? И каким колдовством, каким гипнозом он обратил их в таких верноподданных обожательниц, что при первых звуках его имени в их глазах вспыхивали радужно-мечтательные протуберанцы, а потом эти глаза тут же закрывались ледяным и непробиваемым панцирем всеотрицания: «Не знаю… не была… не видела…»

Конечно, у Фаскина и Зарцева, как и у всех остальных сотрудников Барского, уже не было сомнений в том, чьи дети растут под русскими фамилиями и в русских семьях в десятках сибирских городов и поселков. Но как доказать это, когда даже Таня, повариха с якутского автопункта «Березовый», явилась на допрос к капитану Зарцеву под руку со своим молодым мужем — двухметроворостым сибирским шофером-гигантом!

Капитан Зарцев просто не узнал ее сначала. Куда подевалась та невзрачная, плоскогрудая и сероглазая мышь в застиранном халате, которая всего четыре месяца назад в грязной столовой на зимней таежной трассе подавала им рагу из оленины и жидкий кофе?

Краля, королева, таежная Клаудиа Кардинале с гордо поднятой головой и загадочной улыбкой беременной Моны Лизы стояла в двери следственного кабинета Мурманского городского управления КГБ.

— Разрешите войти? — пробасил ее муж.

— Да, пожалуйста. Ваша фамилия?

— Николай и Татьяна Рыковы. Вы нас приглашали. Вот повестка.

— Вообще-то я приглашал только Таню. Может быть, вы подождете в коридоре, пока мы поговорим?

— Я свою жену не оставляю одну. Нигде. Она в положении.

— Понятно. Поздравляю. Садитесь, Таня. На каком вы месяце?

— Она на четвертом. А что?

— Честно говоря, у нас чисто формальный вопрос. Если бы мы знали, что Тане трудно одной ходить…

— Ей нетрудно ходить, я ношу ее на руках. Так в чем тут дело?

— Да пустяк. — Зарцев вынужденно открыл ящик стола и вытащил из пачки приготовленных для допроса фотографий только одну — фотографию Рубинчика. — Видите ли, мы разыскиваем одного человека. Может быть, вы его встречали. Посмотрите. — И Зарцев пристально глянул на Таню.

Но даже ресницы не дрогнули на ее царственном лице. Она отрицательно покачала головой:

— Нет, не встречала.

— Подождите! — вдруг сказал ее муж-великан. — Нет, я видел этого мужика. — И повернулся к Тане: — Это не тот корреспондент, который в Мирном весной околачивался? Как раз накануне нашего знакомства — помнишь? Он потом еще статью написал про то, как начальство пол-Мирного разворовало, весь город читал, помнишь?

Таня снова отрицательно покачала головой.

— Нет, не помню. — И посмотрела Зарцеву прямо в глаза: — Я газет не читаю.

— Да как не читаешь?! — воскликнул ее муж. — Ты чо, Танька, скромничаешь? Ты ж у меня стихи пишешь! Еще какие!

— Стихи пишу, а газеты не читаю, — спокойно произнесла Таня, не отводя прямого насмешливого взгляда от глаз капитана Зарцева.

— А чо он сделал-то, этот журналист? — поинтересовался ее муж.

— Нет, ничего, — сказал Зарцев и спрятал фото Рубинчика в ящик. — К вам это не имеет отношения.

Он знал, что и эта Таня, и все остальные дивы Рубинчика просто врут. Но почему, какого черта эти королевы, соблазненные и брошенные столичным развратником, защищают его и покрывают? Фаскин и Зарцев теряли сон от зависти к Рубинчику и смертельного желания самим трахнуть хотя бы одну из этих див. Они пытались перевести их допросы во флирт, приглашали на ужин в местный ресторан и даже зазывали в Москву, но всегда получали в ответ такую презрительно-надменную улыбку, что по вечерам до чертиков напивались в местном кабаке и клялись сделать этого «любожида» любой ценой. О, как они будут допрашивать этого мерзавца в Лефортовской тюрьме! С каким наслаждением они поджарят его жидовские яйца и душонку на кострах страха и боли!..

После трех первых десятков сообщений о провалах допросов жертв Рубинчика в разных концах страны Барский сам вылетел в Сибирь. Но поначалу даже он не мог расколоть очередную мадонну. Она просто не удостоила его вопросы ответом.

— Извините, товарищ полковник, мне уже исполнилось восемнадцать, и даже моя мама уже не задает мне такие вопросы. Гуд бай!

— Одну минуту, Нина Петровна! — все-таки остановил ее Барский. — Сколько лет вашему ребенку?

— Три. А что?

— Девочка или мальчик?

— Ну, мальчик. А в чем дело?

— У вас есть при себе его фото?

Юная мать в замешательстве молчала.

— Не важно, — сказал Барский. — У нас есть его фотография. А также фото вашего мужа. Смотрите.

Открыв папку, он вытащил из нее и разложил на столе фотографии молодого, круглолицего русого мужа этой женщины, ее большеглазого темноволосого сына и Рубинчика. Сходство ребенка с Рубинчиком было очевидным и неоспоримым, как дважды два четыре.

— Садитесь! — жестко приказал Барский женщине.

Она села к столу.

— Вот ваш выбор: либо вы сейчас, при мне пишете чистосердечное признание, где, когда и при каких обстоятельствах вас соблазнил и лишил невинности этот мерзавец. И тогда — слово офицера — мы ограничимся только этим. Ваш муж никогда не узнает, кто настоящий отец ребенка. Я даже на ваших глазах порву и эти фотографии, и негативы. Либо… Ну, вы сами видите. Решайте!

— А что будет с моими показаниями? — помертвевшим, слабым голосом спросила женщина.

— О, абсолютно ничего! Это только для внутреннего употребления. Они нам нужны, чтобы остановить этого Рубина, лишить его звания журналиста. И все. Что еще ему можно сделать? Он же вас не насиловал, правда? Или насиловал? А?

— Нет.

Барский положил перед женщиной чистый лист бумаги и стал диктовать:

— Пишите:

«Я, Уварова Нина Петровна, 1956 года рождения, встретилась с журналистом Иосифом Рубиным 27 апреля 1973 года в Усть-Илиме Тюменской области…»

Через час, получив от сломленной женщины все, что ему было нужно, Барский сказал своим подчиненным:

— Вот так нужно работать. А если какие-то дети не будут похожи на Рубинчика и матери будут все отрицать — тоже ничего! В конце концов, разве их запирательство не свидетельствует о глубоком психологическом воздействии на них Рубинчика? Они же боготворят его! И мы построим на этом весь процесс! Не просто суд над еврейским Казановой, а над жидом, который совращает, развращает и закабаляет души наших русских сестер, разрушает их психику и мораль, превращает их в членов своей тайной сексуальной секты! И пусть они хоть сто раз все отрицают! Когда мы предъявим их суду, вся публика и пресса возненавидят его точно так, как вы, — только за то, что эти девки так сногсшибательно красивы!

Но когда Барский вернулся в Москву, ему пришлось отвлечься от операции «Дева».

Срочно, секретно

Начальнику Пятого Главного управления генералу Свиридову А. К.

ОПЕРАТИВНОЕ УКАЗАНИЕ

В связи с прибытием в Москву 21 августа с. г. лидера ООП Ясира Арафата и в целях упреждения нежелательных эксцессов, принять меры по изоляции на срок с 20 по 25 августа всех активистов сионистского движения, а также всех лиц, представляющих потенциальную угрозу успешному пребыванию товарища Арафата в Москве.

О выполнении доложить.

Первый заместитель председателя КГБ СССР генерал-майор С. Цвигун

Москва, 17 августа 1978 г.

Резолюция:

Начальнику Отдела «Е» полковнику Барскому:

К НЕМЕДЛЕННОМУ ИСПОЛНЕНИЮ!

О ВЫПОЛНЕНИИ ДОКЛАДЫВАТЬ ЕЖЕДНЕВНО.

Начальник Пятого управления генерал Свиридов.

Барский вздохнул: конечно, Ясир Арафат летит в Москву из-за неожиданного предательства Анвара Садата, египетского президента, который месяц назад вдруг запретил коммунистическую партию, выслал из Египта всех советских советников и затеял прямые переговоры с Израилем. Но везет же жидам! Мерзавец Рубинчик даже не подозревает, что благодаря Ясиру Арафату он пробудет на свободе еще несколько дней.

34

Это была очередь за персиками. В гастрономе «Таганский» на Таганской площади. Самая заурядная очередь, каких сотни в Москве то тут, то там по случаю появления в продаже болгарских помидоров, финской обуви, турецкой халвы или кубинских бананов. Впрочем, летом этих очередей еще больше — за яблоками, огурцами, арбузами, картошкой, вишнями, клубникой и т. п. В расчете на эти авось подвернувшиеся по дороге фрукты и овощи люди не выходят из дому без плетеных сумок-«авосек», кошелок, портфелей. И всюду в Москве — в метро, в автобусах, в трамваях — эти емкости с дневной добычей…

А эта очередь была за персиками — крупными, крымскими, с ворсистой кожицей на подрумяненных южным солнцем боках. Рубинчик решил, что ему повезло: в очереди всего человек сорок, значит, стоять недолго, ну — полчаса. Зато в воскресенье, когда он поедет к детям в Люберцы, у них будет праздник.

— Вы последняя?

— Я, — не повернувшись, ответил какой-то русый женский затылок с волосами пучком и дужками очков за ушами.

— По сколько дают?

— По три кило, — буркнул затылок, увлеченный каким-то чтением.

— В одни руки? — сострил Рубинчик, у него было хорошее настроение.

Затылок в недоумении повернулся, и, как только Рубинчик увидел это лицо, жаркий, как сполох, удар крови по венам буквально прервал его дыхание. Словно он случайно взялся рукой за высоковольтный провод.

«Бежать! — тут же подумал он. — Немедленно бежать! Это опять ловушка!»

Но какая-то странная сила и остатки здравого смысла удержали его на месте. Спокойно, Иосиф. Нельзя быть таким паникером и трусом. КГБ не может расставить русских див во всех московских очередях или знать, что именно сейчас, в 9.27 утра, по дороге из котельной в штаб-квартиру Инессы Бродник, он углядит из своего «Москвича» людей, выходящих из гастронома с персиками, и решит купить детям пару кило. К тому же в Москве и нет настоящих, исконных русских див, эта наверняка провинциалка. Хотя, черт его знает, ведь раньше, когда он работал в редакции, у него не было и минуты увидеть в Москве не то что девичье лицо или фигурку, но даже перемену погоды.

Зато теперь у него уйма свободного времени. Неля уехала с детьми из удушающей городской жары в Люберцы, к своим родителям, и он впервые живет жизнью настоящего писателя: утром в квартире Инессы Бродник пару часов редактирует сухие сводки борьбы евреев за право на эмиграцию из СССР, потом спит до вечера, а ночью в котельной пишет книгу об исходе евреев из России. Книгу, которая станет в один ряд с «Архипелагом» Солженицына и «Доктором Живаго» Пастернака.

Что она читает?

Впрочем, нет, он не станет еще раз испытывать судьбу — обжегшись на молоке, дуют на воду.

А читает она Валишевского, он узнал с первого взгляда на корешок переплета. Польско-французский историк Казимир Валишевский, «Петр Великий», 1912 год издания. С тех пор Валишевского никогда не издавали в России, и даже странно, где она могла взять эту редкую книгу. Черт возьми, почему эта очередь абсолютно не движется? За ним заняли уже больше десяти человек, а он не продвинулся ни на шаг и даже не перешагнул порога магазина!

Девушка перевернула страницу, и он успел заметить через ее плечо название главки: «Женщина». Интересно, он еще помнит хоть что-нибудь из Валишевского или забыл напрочь?

Рубинчик закрыл глаза, как он делал в детстве на школьных экзаменах. И тут же вся 101-я страница с главой о роли женщин в жизни Петра Великого возникла перед ним, словно на столе в саратовской библиотеке, где он читал эту книгу пятнадцать лет назад.

— «Он слишком занят и слишком груб, чтобы сделать любовницу достойной своего имени или даже подходящею женой,

— процитировал Рубинчик. –

Он устанавливает цену на ласки, расточаемые петербургскими прелестницами солдатам, по одной копейке за три поцелуя, он платит Екатерине, будущей императрице, после каждого свидания один дукат…»

Девушка в недоумении повернулась, и теперь он увидел ее глаза. Это были отстраненно-холодные зелено-синие глаза, увеличенные круглыми линзами очков.

— Что вы сказали? — спросила она негромким грудным голосом.

— Нет, ничего… — слабо выдохнул он, чувствуя, что у него снова, как недавно в Киеве, начинает гудеть в затылке.

Она отвернулась, заглянула в книгу и вновь обратилась к нему.

— Неужели вы знаете наизусть Валишевского? — И вдруг улыбнулась: — Вы, наверно, подсмотрели? Правда?

Ей было не меньше семнадцати, но у нее была такая детская, открытая и доверительная улыбка, как у ребенка, впервые попавшего в цирк и готового к любому чуду. И от этого ее перехода из замкнутой отстраненности к открытой и детской непосредственности у Рубинчика сразу стало просто, покойно и освежающе радостно на душе. Словно он летел в пропасть, в горящую магму, а упал в теплое и знакомое озеро, вынырнул и, перехватив воздух, поплыл легко, уверенно, красиво.

— Конечно, подсмотрел, — признался он. И продолжил, глядя ей прямо в глаза:

«В любви для него нет ни удовлетворения достоинствами женщины, ни своими собственными, и ему слишком недостает выдержки, чтобы удовлетвориться благопристойностью».

— Еще?

— Да! — попросила она.

— Пожалуйста.

«Взгляните, например, на следующий рассказ, переданный бароном Пельницем относительно пребывания государя в Магдебурге в 1717 году. Так как король прусский приказал, чтобы Петру оказывались всевозможные почести, то различные государственные учреждения в полном составе являлись засвидетельствовать ему уважение. Граф де Коччерджи, брат великого канцлера, явившись поздравить Петра во главе депутации от Регентства, нашел его в объятиях двух русских дам, что он и продолжал делать, пока к нему обращались с речью. А в Берлине, при встрече с герцогиней Мекленбургской, его племянницей, царь подбежал прямо к принцессе, нежно ее обнял и повел в отдельную комнату, где, не заперев дверей и не обращая внимания на оставшихся в передней, даже на герцога Мекленбургского, он повел себя так, как бы желая показать, что ничто не может утешить его страсть…»

Она слушала его, изумленно приоткрыв детские губки. А темные хрусталики ее глаз вдруг отворились, как при яркой вспышке отворяются шторки фотообъектива, и мощный поток лучевой энергии вдруг вобрал Рубинчика целиком и окунул в бездну ее глаз так глубоко, что у него ослабли колени.

— Как вы это делаете? — спросила она, когда он остановился. — Вы телепат?

— Нет, — признался он. — Просто я учился на истфаке. Но это было давно, я уже многое забыл.

— Ой, я тоже на истфаке! — обрадовалась она, но тут же огорченно сообщила: — Но я ужасно тупая! Я не помню даже дат партийных съездов.

— Это ужасно! — в тон ей сокрушился Рубинчик, и она засмеялась.

— Нет, правда! Мне нужно развивать память, но я не знаю как. — Она посмотрела на ручные часики и вздохнула: — Нет, я не дождусь персиков — на работу опоздаю.

— Сейчас я выясню, в чем там дело, мне тоже некогда, — решительно сказал Рубинчик. — Только вы не уходите, ладно?

Она кивнула, и он, окрыленный, разом забыв обо всех своих страхах и даже о том, что он уже подал документы на эмиграцию, ринулся внутрь магазина. И тут же увидел, в чем дело: молодая толстая продавщица в грязном халате стояла за прилавком меж деревянных ящиков с персиками, но не продавала их и не взвешивала, а, повернувшись к очереди спиной, трепалась с кем-то по телефону.

— А он чего?… Не может быть! Нет, ты врешь! Так и сказал? Ой, я не могу! А она? Нет, я ее знаю — она будет ему ноги мыть и воду пить…

Очередь — все сорок человек, выстроившиеся вдоль стены и прилавка, — стоически слушала эту болтовню, спрятав лица в газеты и журналы. Но Рубинчик не мог этого вынести.

— Послушайте, девушка! — постучал он по прилавку. — Тут же люди стоят, очередь! Вы собираетесь работать?

Но продавщица, даже не повернувшись, лениво отмахнулась от него рукой, как от мухи. И продолжала:

— Сочи? Нет, в Сочах я была, мы с Сашком думаем на Рижское взморье… А чо нам литовцы? Ну, или латыши — мне один черт, я с ними и по-русски не собираюсь разговаривать!..

— А ну, позовите заведующего! — возмутился Рубинчик, по инерции последних лет еще ощущая себя всесильным журналистом.

Однако вместо заведующего продавщица вдруг поставила на прилавок табличку «ПЕРЕРЫВ» и продолжила свою болтовню.

— Потрясающе! — сказал Рубинчик. — Девять утра, люди стоят в очереди, а у нее перерыв! Но ничего! Сейчас я…

И он уже шагнул искать заведующего магазина, как вдруг из той самой очереди, за которую он так активно вступился, раздался громкий мужской голос:

— Не нравится — езжай в свой Израиль!

Рубинчик в изумлении повернулся. Половина очереди, двадцать, если не больше, мужчин и женщин, стоявших вдоль стены и прилавка в ожидании персиков, смотрела на него с откровенной ненавистью.

— Очередь ему наша не подходит! — сказала какая-то тетка.

— Умный больно! Книжки наизусть шпарит! — прозвучало с другого конца.

— Гитлер их не дорезал…

— Ничего, арабы дорежут!

Рубинчик в ужасе озирался по сторонам, словно зверь, загнанный егерями в кольцо красных флажков.

Со всех сторон на него смотрели злые, враждебные лица. А вторая половина очереди индифферентно прикрылась газетами и журналами, делая вид, что ничего не слышит.

«Если люди их страны видят человека, обладающего подвижностью и знанием вещей, они говорят: «Этот более всего достоин служить нашему господу». И они берут его, накладывают ему на шею веревку и вешают на дерево…»

Рубинчик повернулся и, чувствуя гул в затылке и в ушах, слепо вышел из магазина к своему «Москвичу». Долой! Все — долой! Ну их к еб… матери со всеми их персиками и дивами! Рабы! Да, он уедет из этой страны, он увезет отсюда своих детей, а эти гнусные рабы КПСС пусть стоят тут в очередях и терпят своих наглых продавщиц и свой хамский режим — они его заслужили!

Он плюхнулся за руль и нервно завел мотор. Чья-то фигура мелькнула перед капотом, он автоматически нажал на тормоз.

— Подождите! — возникло в боковом окне юное лицо его соседки по очереди. — Стойте! Я слышала, что они вам сказали. Это мерзко. Пожалуйста, извините нас.

— Вы тут ни при чем! — резко ответил он.

— При чем. Я тоже русская. Но не в этом дело. Вы не расстраивайтесь! Просто не обращайте внимания, пожалуйста! Удачи вам!

Она вернулась на тротуар и быстро пошла прочь, в сторону метро, держа под мышкой том Валишеского, наклонив голову вперед и уже стесняясь, наверно, своего порыва.

Он смотрел ей вслед, не трогая машину. Она уходила от него. Уходила. Утренний ветер облепил ее фигуру серым платьем-балахоном, разом очертив грудь и плавный изгиб высоких бедер.

Он отпустил сцепление, дал газ и догнал ее на углу, у перехода. Здесь выскочил из машины и, невзирая на возмущенные гудки за спиной, шагнул к тротуару, крикнул:

— Девушка!

Она оглянулась.

— Идите сюда! — позвал он. — Я подвезу вас.

Она отрицательно покачала головой, но тут длинный милицейский свисток прервал их разговор, это постовой-орудовец шел к ним с перекрестка, недвусмысленно доставая из кармана книжку со штрафными квитанциями.

— Быстрей! — сказал ей Рубинчик, открывая правую дверь машины. — А то меня оштрафуют!

Она быстро села в машину, но верзила-орудовец уже стоял перед капотом.

— Штраф будем платить или как? — сказал он сурово.

Рубинчик вытащил из кармана пиджака красное удостоверение.

— «Рабочая газета», старшина, — сказал он орудовцу.

— Но нельзя ж по тротуарам ездить! — укорил его орудовец, тут же теряя свою суровость. — Между прочим, пора написать, чтобы нам летнюю форму сделали. А то преем в этой кирзухе!

— Заметано, старшина! Заходи в редакцию — напишем!

— Ладно, езжай!

Рубинчик тронул машину, спросил у девушки:

— Вам куда?

Она улыбнулась:

— Нет, мне далеко, я сейчас выйду. Я просто села, чтобы вас от штрафа спасти.

В ее лице было столько простоты и обаяния, что у Рубинчика подвело диафрагму.

— Что значит далеко? — сказал он. — Нью-Йорк? Париж? Токио?

— Почти. Кусково, — улыбнулась она и показала на автобусную остановку. — Тут остановите, я на автобусе.

Но Рубинчик, не слушая, уже свернул на шоссе Энтузиастов и дал газ.

— Куда вы? — испугалась девушка.

— В Кусково. Вы где там работаете?

Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, но он сделал вид, что не замечает этого.

— Зачем вы это делаете? — спросила она негромко.

— Что именно?

— Везете меня.

— А! Вы думаете, что я еврейский Казанова, буду к вам приставать, просить номер телефона. А я — нет, не буду. Это у меня просто хобби такое — всех студенток истфака катаю по Москве. Ну, а если серьезно, то вы мне просто день спасли. Иначе я б сегодня не знаю что сделал, в запой бы ушел!

— Вы журналист?

— Нет, кочегар.

— Я серьезно…

— И я серьезно. По-вашему, евреи не бывают кочегарами?

— Но вы показали милиционеру удостоверение «Рабочей газеты». Я видела.

— Это старое. Я когда-то там работал, действительно. Но потом меня уволили за пьянство. Ну вот, вы опять не верите! Еврей — кочегар, да еще пьяница — это, конечно, невероятно. Но мы, между прочим, как раз проезжаем мимо моей работы. Вот в этом доме, в кочегарке Института гляциологии, я тружусь по ночам. С девяти вечера до девяти утра. Работа — не бей лежачего. А вы? Впрочем, стоп! Сейчас мы подумаем. Что общего между поляком Валишевским, русским императором Петром Первым и подмосковным районом Кусково?

Она улыбнулась:

— Граф Шереметев.

— Совершенно верно! — сказал он. — Вы проходите летнюю практику в музее-дворце графа Шереметьева «Кусково». И тайно пользуетесь музейной библиотекой, хотя выносить книги за пределы музея категорически запрещено. По уголовному кодексу за злоупотребление служебным положением вам полагается шесть месяцев принудительных работ. Что вы скажете в свое оправдание?

— Что вы опасный человек.

— Раз. Что еще?

— Что вы тоже злоупотребляете служебным положением, да еще бывшим.

— Два. Дальше.

— Больше я не знаю.

— Плохая защита! Но, учитывая вашу молодость и — самое главное — любовь к российской истории, суд вас прощает. Смотрите, это четвертый хлебный фургон, который попался нам навстречу. Знаете, в сталинское время в таких хлебных фургонах по Москве возили арестованных «врагов народа», а людям, которые, как мы с вами, гуляли по улицам, и в голову не приходило, что в них могут быть их арестованные родственники и друзья. Кстати, если вы интересуетесь Петром Великим, то читать надо не Валишевского, а письма и бумаги самого Петра в архиве князя Куракина, где комментарии и примечания интереснее самого текста. Правда, этих книг нет в наших библиотеках.

— Почему?

— Потому, что Сталин тоже хотел иметь титул «Великий». А чтобы не было аналогий с петровским деспотизмом, ему нужно было иконизировать Петра и убрать из его биографии факты массовых репрессий и прочих дикостей. Но нельзя же переписать письма Петра и его современников. Поэтому их не издавали вовсе, а старые издания изъяли из библиотек. А поэт Хомяков еще тогда, при Петре, писал, что Петр уничтожил святую Русь и что, идя за Петром, «мы отреклись от всей святыни, от сердца стороны родной». Вот и ваше «Кусково». А вы говорили «далеко». Далеко было ездить сюда императору в гости к Борису Шереметеву — он пользовался прусскими рысаками. А мы с вами пользуемся конем московского автозавода Ленинского Комсомола. Прошу вас!

И Рубинчик остановил машину перед распахнутыми старинными, причудливого чугунного литья, воротами знаменитого музея-поместья графа Шереметева, фельдмаршала и друга императора Петра Великого. За воротами была деревянная будка с надписью «КАССА», возле будки сидел старик-вахтер, а дальше, в глубину гигантского парка с мраморными скульптурами обнаженных Венер, уходила длинная песочная аллея, обрамленная старинными дубами, елями и кленами.

— Спасибо, — сказала девушка и еще чуть задержалась в машине, ожидая, наверно, что он спросит, как ее звать или попросит телефон. Но он не спросил. — До свидания, — сказала она и вышла из машины.

— Всего! — произнес он и с грустью смотрел, как она, показав вахтеру свой пропуск, прошла сквозь ворота и стала удаляться по залитой утренним солнцем аллее, все дальше и дальше уходя от него в дрожащее солнечное марево.

Рубинчик неподвижно сидел в машине, продолжая смотреть в глубину аллеи, даже когда девушка исчезла из виду. Конечно, он никогда больше не увидит ее. Кончен бал, товарищ Рубинчик!

35

Секретно

Начальнику Пятого Главного управления генералу Свиридову А. К.

РАПОРТ

Во исполнение Вашего приказа в Москве и Московской области в ночь с 18 на 19 августа с. г. произведено задержание 287 активистов сионистского движения, отказников и других лиц еврейской национальности, представляющих потенциальную угрозу пребыванию в СССР товарища Ясира Арафата. Все задержанные заключены в КПЗ ИТУ или препровождены в судебно-медицинские вытрезвители за пределами Москвы. На период пребывания товарища Арафата в Москве остановлены все текущие операции Отдела и сотрудники мобилизованы на обеспечение контроля за деятельностью синагоги, за иностранцами, замеченными в контактах с отказниками и диссидентами, и за семьями интернированных лиц.

Начальник Отдела «Е» полковник Барский

Москва, 19 августа 1978 г.

Из московских газет:

«ТАСС. Сегодня в Москву прибыла делегация Организации Освобождения Палестины во главе с Генеральным секретарем ООП товарищем Ясиром Арафатом. В аэропорту «Шереметьево» товарища Арафата и сопровождающих его лиц встречали тов. Брежнев Л. И., Громыко А. А., Устинов Д. Ф., Кириленко А. П., Андропов Ю. В., Черненко К.У. и другие члены Советского правительства. В приветственном слове Леонид Ильич Брежнев отметил, что в результате действий империалистических сил и сомкнувшейся с ними арабской реакции обстановка на Ближнем Востоке крайне осложнилась. Капитулянтские шаги египетского руководства, вступившего на путь сепаратных сделок с Израилем, подрывают национально-освободительную борьбу арабских народов и помогают закрепить израильскую оккупацию исконных арабских земель. Л. И.Брежнев подчеркнул, что Советский Союз выступает и будет выступать на стороне арабского народа Палестины. В этом деле палестинский народ может всегда положиться на поддержку Советского Союза.

На всем пути из аэропорта в Кремль делегацию ООП и товарища Ясира Арафата приветствовали восторженные жители Москвы, представители заводов и других предприятий столицы».

Из сообщений западной прессы:

«Москва. В этом году, в связи с началом мирных египетско-израильских переговоров, в СССР уже побывали президент Сирии Хазеф Асад, заместитель председателя Совета революционного командования Ирана Саддам Хусейн, представитель ливийского диктатора Абдель Сапам Джелуд и другие арабские экстремисты. А глава ООП Ясир Арафат прибыл вторично и, несомненно, ради увеличения поставок палестинцам советского оружия, в том числе крылатых ракет класса «земля — воздух» и новых систем раннего обнаружения противника в воздухе, и контингента советских военных «советников» в рядах бойцов ООП. По данным космической разведки, на территории СССР, Чехословакии и Болгарии уже действует не менее восьми крупных лагерей для тренировки палестинских террористов, в частности под Москвой, в поселке Балашиха, и под Симферополем. Не исключено, что Арафат совершит поездку на одну из этих баз.

Хотя некоторые эксперты полагают, что кремлевское руководство пытается удержать своих арабских товарищей от международных террористических актов, опасаясь возникновения аналогичных актов на своей территории, руководство ООП, получив очередную порцию советского оружия, вряд ли прислушается к сдерживающим кремлевским призывам. Прибытие больного Брежнева в аэропорт для встречи Ясира Арафата, а также высокая степень организации восторженных толп на пути Арафата в Кремль демонстрируют готовность Кремля удовлетворить все просьбы арабских лидеров в противовес усилиям картеровской администрации на сближение позиций Египта и Израиля. Показательно также исчезновение из Москвы всех еврейских активистов и известных отказников, видимо арестованных или интернированных органами КГБ накануне визита Арафата».

36

— Скажите, Олег, а этот развратный журналист — еврей?

Барский пристально посмотрел Анне в глаза. Как она могла вычислить это, если в деле Рубинчика он вымарал абсолютно все идентифицирующие детали, за исключением его профессии, которую все равно бесполезно было вычеркивать — кто еще, кроме журналистов (и офицеров КГБ), может у нас каждый месяц путешествовать по всей стране? Но журналистов — тьма, в одной Москве — несколько тысяч.

— Я думаю, это пока несущественно, — ответил он как можно мягче. Он не хотел нарушить ту хрупкую, расслабляющую и кружащую голову атмосферу интима, которая возникла с первой минуты их сегодняшней встречи. Они сидели в ресторане «Бега», за окнами по гаревым дорожкам ипподрома, освещенным мощными прожекторами, красиво бежали высокие, тонконогие кони, запряженные в легкие разноцветные двуколки с маленькими, как лилипуты, жокеями. На эстраде тихий квартет играл что-то буржуазно-расслабляющее. Зеленые глаза Анны были чуть подкрашены, пушистые ресницы загнуты кверху, а русые волосы гладко зачесаны назад на манер причесок сороковых годов, отчего у Барского возникало ощущение полной ирреальности этой встречи, словно он видел себя в кино. Или — во сне со своей юной мамой. Анна сама выбрала этот ресторан, и Барский был сначала изумлен этим выбором, но, кажется, лучшей, чем эти бега за окном, оправы для ее сегодняшней какой-то уже совершенно немыслимой, куртуазной красоты и найти невозможно. При этом она не жеманится, не унижает себя кокетством, а в ответ на его амикашонское «Аня» тут же стала называть его тоже по имени, а не по имени-отчеству, и они легко, непринужденно и быстро распили первую бутылку шампанского. «Неужели, неужели, — билось в его мозгу и екало под ложечкой, — неужели она — моя? Уже? Сегодня?»

— А я думаю, это очень существенно, — сказала Анна. На ней было темное вечернее платье с открытыми плечами, которые сводили Барского с ума, и только усилием воли он удерживал себя от того, чтобы не трогать их, не начать гладить уже сейчас…

— Все-таки у меня и первый, и второй муж — евреи, — продолжала Анна. — Меня легко обвинить в предвзятости, если я буду обвинителем.

— Наоборот, Аня! На-обо-рот! — тут же откликнулся он с убежденностью, подогретой ее близостью и шампанским. — Это как раз одна из главных причин, почему именно вы должны быть общественным обвинителем. Помимо вашего таланта, конечно! Никто не сможет заподозрить вас в антисемитизме. Я думаю, это прекрасное начало для вашей обвинительной речи — вы сразу обезоружите всех, если скажете: «Меня трудно заподозрить в антисемитизме хотя бы потому, что оба моих мужа — евреи!» Это убойное начало!

— Значит, он таки еврей?

— Ну, еврей, конечно! Кто же еще! Совратить сотню девиц! И только русских! И это лишь то, что мы знаем, исходя из географии его командировок. А сколько нам неизвестно? Это половой русофоб! Что будем пить? Шампанское или коньяк?

— Еще «Абрау-Дюрсо». Если ваша фирма потянет такие расходы.

Барский усмехнулся, но ему нравилась ее дерзость.

— Вы опасная женщина!

— Да, — согласилась она. — Но вы еще можете сбежать.

Если бы он мог от нее сбежать!

— Нет, — сказал он, чувствуя себя как в детстве, когда, будучи мальчишкой, он не мог отойти от уличной продавщицы эскимо. — Я, пожалуй, останусь. Официант! Нам еще «Абрау-Дюрсо». Кстати, Аня, вы знаете, что виноградники Абрау-Дюрсо когда-то принадлежали императорской семье и их шампанское по вкусу превосходило французское?

— Правда? Значит, мы пьем царское вино?

— С царственной женщиной пьют только царские вина! Ваше здоровье!

— Спасибо. Это вас в Высшей школе КГБ учат таким комплиментам?

Барский насторожился. Откуда она знает про Высшую школу, ведь он сказал ей, что кончил МГУ?

Но сначала он пригласил ее танцевать. И только во время танго, крепко держа ее в руках, как ребенок, схвативший наконец любимую конфету, спросил:

— Аня, кто вам сказал, что я учился в Высшей школе КГБ?

— О, это нетрудно вычислить, — усмехнулась она. — Вы стесняетесь носить очки и при этом у вас фигура, выправка и походка морского офицера. Следовательно, вы, как минимум, учились в мореходном училище и мечтали стать капитаном дальнего плавания. Так? Вы амбициозны и, следовательно, были круглым отличником. Но где-то на третьем-четвертом курсе испортилось зрение и из мореходки пришлось уйти. А юрфака МГУ вы не кончали, это вы мне наврали, я проверила. Так куда же мог пойти амбициозный молодой человек с незаконченным офицерским образованием, если сегодня он полковник КГБ?

— Н-да! — Барский был потрясен этим диагнозом не меньше, чем близостью ее тела, груди, ног. — Вы мною, я вижу, всерьез занимались.

— Конечно, — подтвердила она. — Вы — мной, а я вами. Я серьезный адвокат, Олег. Если я за что-то берусь, то не для того, чтобы проиграть. Запомните это. Потому прежде чем взяться за ваше дело, я должна увидеть показания потерпевших. Кстати, обвиняемый уже арестован или на свободе?

— Пока на свободе. Но его арест — дело двух недель, не больше.

— А эти девушки — они добровольно приходили к нему или по принуждению? Им было к этому времени восемнадцать лет или нет? Это очень существенно, а у меня нет их показаний, вы мне дали только первый том: доносы и рапорты.

— Я знаю, Аня. Просто эти дни я занят Арафатом. Но их показания будут. И не беспокойтесь — они приходили к нему по принуждению. Он их гипнотизировал.

— И только? Это делает каждый мужчина. Со мной вы занимаетесь этим с мая.

— Вот именно. Но я безуспешно, потому что я дилетант. А он…

Танец кончился, они вернулись за столик, Барский продолжил:

— Поверьте, Аня, когда я привезу этих девиц в Москву, вы сами поймете, что Дон Жуан и Казанова ему в подметки не годятся. Это просто принцессы! Лучшие женщины России! Вообще, я не антисемит — нет, правда! И я знаю ваше отношение к евреям. Но вы русская и — между нами, Аня, — давайте посмотрим правде в глаза: евреи нас пользуют. Всегда и везде, у всех народов они забирают все лучшее: женщин, должности, квартиры, ценности. Посмотрите вокруг: вы знаете хоть одного еврея колхозника? Тракториста? Нет, конечно. Зато все врачи — кто? А ученые? А музыканты? А режиссеры? Кто-то замечательно сказал: евреи присасываются к самому живому, самому сочному корню того народа, с которым они живут, и срастаются с ним, и питаются его соками до тех пор, пока иссушат его вконец. А потом перебираются на другой народ — из Испании в Германию, из Германии в Польшу, в Россию.

— Это, наверно, Гитлер сказал.

— Нет, не обязательно. Это сказал не то русский философ Булгаков, не то Розанов, который, кстати, восхищался еврейской сексуальностью и считал, что у евреев она освящена религией. Что возвращает нас к нашему делу. Давайте выпьем. Я не думал, что у нас будет такая серьезная дискуссия.

— Ну, это только цветочки, Олег! Если вы хотите привлечь меня к этому делу, нам придется часами обсуждать эту проблему. Чтобы я могла парировать любые аргументы защиты.

— С удовольствием. Я вас вооружу такой литературой, что вы…

— О, только не это! — брезгливо перебила Анна. — То, что печатается в «Правде» или «Огоньке»…

— Аня, за кого вы меня принимаете? То, что печатается в «Правде», пишут профаны. Но мы их скоро отстраним от этой работы. Нет, я дам вам другую литературу. Серьезную. Например, то, что сейчас издают в Японии. «Как евреи добиваются господства над миром», «Евреи и капитал», «Секрет еврейской мощи». И так далее. Надеюсь, японцев вы не заподозрите в антисемитизме — в Японии нет ни одного еврея. Они просто изучают евреев и примеряют их методы на себя.

— Вы читаете по-японски?

— Я — нет. Но у нас есть отдел, который переводит нам самую ценную литературу. Для внутреннего пользования. Как только вы подпишете соглашение о сотрудничестве, вы получите все!

— Даже Солженицына?

— Все! — сказал он убежденно. — Итак? Когда мы начнем?

— Знаете, Олег, я из тех женщин, которые не любят давления. Дайте мне еще несколько дней изучить это дело…

Когда они вышли из ресторана, возник щекотливый момент, поскольку Анна была с машиной, а Барский — без.

— Может, поедем куда-нибудь еще? — спросил он.

Она усмехнулась:

— Товарищ полковник, это Москва, и уже двенадцать ночи. Ближайший открытый бар — в Хельсинки. Садитесь, я подброшу вас до метро. Где вы живете?

Он понял, что если она и будет его, то не сегодня. Но его это не огорчило, у него и так душа пела от ее близости. А ведь это только начало! Нет, не надо спешить, приказал он себе.

В машине она спросила:

— Но если евреи так вредны и опасны, почему вы их держите? Почему не отправить их всех в Израиль, как это сделали поляки?

— Очень просто, Анечка, — ответил он, откинувшись к спинке сиденья и кайфуя от того, что она — Анна Сигал! — везет его. — Потому что поляки — антисемиты. А мы нет. Да, евреи нанесли вред России. За это мы выбросим из страны шлак и гниль еврейской нации. А полезные евреи — пожалуйста, пусть живут с нами, Россия большая. И никто их не будет притеснять, поверьте. Если, конечно, они будут держаться в разумных пределах. Разве кто-нибудь притесняет вашего мужа за то, что евреи организовали ГУЛАГ?

— Неужели евреи? — удивилась Анна. — Я думала — Сталин.

— Вот именно! Все кричат: Сталин, Берия, КГБ! А вы читали «Архипелаг ГУЛАГ»? Нет? Так вы прочтете, я вам дам! Солженицыну-то вы верите? Он написал, кто был настоящим автором и организатором ГУЛАГа. А кто стоял за спиной Дзержинского, когда начался первый красный террор? Восемьдесят процентов первого советского правительства были евреи! А вы хотите, чтобы мы их отпустили! Нет, пусть они теперь поработают на Россию и помогут нам исправить недостатки той системы, которую они нам построили!

— Вы, я вижу, тоже диссидент.

— Нет, Анечка, я русский дворянин. И патриот. Диссиденты хотят сломать систему, а я считаю, что Россия еще одну революцию просто не вынесет, надорвется. Я за медленный процесс обновления нашей Родины. С помощью всех, даже евреев. Ведь пока наш «любожид» был скромным журналистом, его никто не трогал…

— Кто-кто? Как вы сказали?

— Ну, «любожид» — это мы его так меж собой прозвали. Можно еще «козложид». Не в этом дело! Пока он был скромным журналистом — пожалуйста! Даже если он иногда шалил на стороне от жены — мало ли, может, он свою еврейскую жену не любит? Но ведь есть же предел!

— Какой? Нет, Олег, я серьезно. Какой бы вы лично установили предел мужским шалостям на стороне от жены?

— Ну, если бы у меня была такая красивая жена, как вы, я бы за измену расстреливал, — сказал Барский совершенно убежденно.

Анна усмехнулась:

— У Пушкина тоже была красивая жена. Говорят, даже самая красивая в Петербурге. Но его донжуанский список, если я не ошибаюсь, — 126 женщин!

— Во-первых, Пушкин араб, — сказал Барский. — А во-вторых, вы помните, чем это кончилось?

Возле метро он гусарски поцеловал ей руку и сделал еще одну слабую попытку:

— Такая теплая ночь! Может, нам просто погулять?

— Олег, — сказала она мягко. — Вы забыли: у меня дома муж!

Он знал, что она врет. Ее муж на очередных ракетных стрельбах в Северодвинске. Вместе, кстати, с министром обороны Устиновым. А дома у нее отец, которого она переселила к себе, и ее золотой эрдельтерьер. Но Барский не стал спорить. Все еще держа ее руку, он сказал:

— Аня, знаете, мой отец был до войны известным композитором. И у него был друг поэт Иосиф Уткин. Кстати, тоже еврей. Так вот, у этого Уткина есть такие стихи:

Нет, что-то есть такое выше —

Разлук и холода в руке.

Я видел вас, и вас я слышал

На лазаретном тюфяке!

И это вас, когда потухло,

Я у груди пронес назад,

Как девочка больную куклу,

Как руку раненый солдат.

Вы на далеком повороте

Не друг, не брат и не родня.

Но — нет! Но нет, вы не уйдете!

Вы не уйдете от меня!..

Барский вдруг прервал себя:

— Ладно, Аня, спокойной ночи! Я позвоню вам через пять дней!

И старательно-прямой походкой морского офицера ушел к станции метро.

Анна, приехав домой, оттолкнула радостно встречавшего ее золотого эрдельтерьера, молча прошла мимо отца к себе в спальню, стянула платье, швырнула его в ванной в грязное белье и, встав в туалете на колени перед унитазом, деловито сунула два пальца в рот и заставила себя исторгнуть все, что ела и пила в ресторане. Потом долго полоскала рот и отмывалась под душем, словно не только танцевала с Барским, но и спала с ним.

Но и после всех этих процедур в голове бился рефрен:

«Но нет, но нет, вы не уйдете,

вы не уйдете от меня!»

Она набросила халатик и вышла к отцу, который сидел в гостиной с какой-то книгой.

— Папа, у нас есть что выпить?

— Еще сколько! — усмехнулся он, встал и пошел на кухню к холодильнику.

Холодильник был сверху донизу забит бутылками «Нарзана». Анна улыбнулась: этот уникальный способ лечения от алкоголизма она позаимствовала у одного из своих бывших клиентов — алкоголика-таксиста, который не выходил на работу, не выпив пол-литра водки. На протяжении восьми лет он каждый день осушал перед сменой пол-литровую бутылку и после этого двенадцать часов возил по Москве пассажиров без всяких аварий. Но потом что-то случилось или, как объяснял он Анне, просто кончился в нем запас «антиалкогольных изотопов». И он разбил машину, врезавшись в телеграфный столб, когда в кабине сидел его трехлетний сын. По счастью, и сын, и отец-шофер остались живы. «Но я понял, что все, это Божий указ, пора завязывать! — сказал Анне шофер. — Я забил холодильник «Нарзаном» и велел жене запереть меня в квартире и никуда не пускать. И каждый час, как только мне смертельно хотелось выпить, я открывал холодильник, видел там эти проклятые бутылки «Нарзана» и пил его вместо водки. Одну-две бутылки за раз, ага! И что вы думаете? За две недели я вымыл из себя всю алкогольную заразу! И теперь не пью ни грамма, и даже не тянет. А они хотят упечь меня на пять лет за то, что я разбил машину таксопарка. Но разбил же не я! Разбил тот алкоголик, которому они восемь лет давали эту машину, не проверяя! А я уже не тот, я уже трезвенник!»

Анна применила тот же способ. Она вынесла из квартиры все спиртное, включая свои духи и одеколоны, забила холодильник «Нарзаном» и приказала эрдельтерьеру не выпускать отца из квартиры. Первые четыре дня были самыми тяжелыми — отец бесновался, матерился и грозился выпрыгнуть с балкона или перебить всю посуду. Но пес, лежа посреди квартиры, сторожил каждый его шаг. И стоило отцу приблизиться к входной или балконной двери, как эрдельтерьер издавал тихий предупредительный рык. А когда отец все-таки подошел однажды к двери, пес тут же оказался между ним и этой дверью и зарычал уже всерьез. Но отец сгоряча обругал собаку матерно и протянул руку к дверной ручке. И в тот же миг пес взял кисть этой руки в свои гигантские челюсти и чуть прижал — не больно, но жестко, как клещами. И зарычал, глядя отцу в глаза матово-карими умными глазами.

После этого отец не подходил даже к горке, где стояла фарфоровая посуда. Он пристрастился к чтению. У Анны и Аркадия была прекрасная библиотека, вся стена в книгах, и отец — механик по призванию — увлекся научной фантастикой. Циолковский, Азимов, Ефремов, Брэдбери. Когда жажда по спиртному была уже выше его сил, он открывал холодильник и пил «Нарзан», утоляя хотя бы рефлекс поглощения жидкости. Еще через две недели Анна не узнала своего отца — он расправил плечи, помолодел, поднял заносчиво голову и стал с интересом разглядывать из окна прохожих женщин.

Теперь, стоя у распахнутого холодильника, он с иронией сказал дочке:

— Что вы пьете, девушка? Коньяк? Водку? Шампанское?

— Джин с тоником! — приказала Анна.

— Пожалуйста. Двойную?

Отец достал бутылку «Нарзана», открыл пробочником, который лежал наготове на холодильнике, и налил Анне полный стакан минеральной воды.

— И себе тоже! — сказала Анна.

— А как же! — Он налил и себе.

Они чокнулись, выпили. Отец занюхал воду кулаком, как водку. Анна рассмеялась, подошла к книжным полкам, достала с верхней второй том Большой Советской Энциклопедии, полистала и на 82-й странице нашла короткую заметку:

«БАРСКИЙ Дмитрий Игоревич (1903–1937),

сов. композитор, автор «Марша победителей» и др.

Лауреат Сталинской премии».

За эту Сталинскую премию Дмитрий Барский и был, конечно, удостоен двух строк в БСЭ, однако что-то — год смерти Барского, что ли? — задело Анну, зацепило ее внимание. Она сказала:

— Папа, ты знаешь «Марш победителей»?

— Конечно, знаю. А что?

— Спой.

— Зачем?

— Ну, спой, я прошу.

— «Мы — сталинская гвардия, мы конники Кремля…» — начал отец и прервал себя: — А зачем тебе?

— А какие еще песни Барского ты знаешь?

— Ах вот ты зачем! Ну, мы и тогда не очень разбирались, что Барский написал, что Дунаевский, а что Соловьев-Седой. Они все такое писали. А мы пели. — И он снова запел: — «Эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо страной любимым быть!»

— Подожди! — перебила Анна. — А кто пел тогда эти песни?

— Да все пели! Я ж тебе говорю — вся страна!

— Нет, я не это имею в виду! Кто их исполнял, какие певцы? Они живы?

— А хрен их знает! Сталин же потом пересажал всех! Козина, Русланову, даже жену Буденного певицу Михайлову!

— Но кто-то остался жив?

— Не знаю. Леонид Кащенко жив, кажется. Я его недавно по радио слышал. А на хрена тебе?

— А Кащенко пел эти песни?

— Конечно! Кащенко был первым певцом тогда! Как Кобзон сегодня! А на хрена тебе?

— Не знаю… — задумчиво сказала Анна. — Еще не знаю…

37

Зачем он сюда приехал? Что он ищет в этих помпезных и пустынных залах Шереметевского дворца, где когда-то были сытые, до икоты, пиры, где Петр резал бороды боярам и, приучая к западной кухне, насильно вливал им в глотки уксус; где между супом и кулебякой он мог прилюдно трахнуть боярыню, отхлестать по щекам дочку своего вице-канцлера Шафирова и дубиной избить писателя Татищева?

Нет и следа тех обильных и грязных столов, уставленных жареными перепелами, соловьиными языками, журавлями с яблоками, фазанами в вине, кабаньими окороками и штофами сибирской водки… И тех породистых длинноногих и узкомордых гончих собак, которые спали на этих вощеных паркетных полах… И тех крепостных музыкантов, которые тут играли в музыкальной гостиной… И тех украшенных атласными лентами и бриллиантовыми подвесками вельмож, бояр и маршалов в жабо и голландских камзолах, которые тут пировали… И тех женщин в пышных кринолинах, тугих корсетах и вшивых париках, с которыми блудила тут эта знать…

Только их подправленные угодливыми живописцами портреты в тяжелых золоченых рамах, да роскошные натюрморты, да профильный лик Петра, косящий бешеным, с красными прожилками, глазом, смотрят со стен. Да начищенная до блеска золотая и серебряная посуда, с которой ели и в которую плевали, чинно расставлена в тяжелых, резных, красного дерева шкафах. Да бархатные камзолы, да золоченые шпаги…

Рубинчик медленно шел из залы в залу, всматривался в висевшие на стенах женские портреты, отыскивая в них сходство с теми русскими женщинами, которых он искал и нашел в России с тех пор, как семнадцать лет назад на берегу древнего Итиля судьба подарила ему чудо первого соития с истинно русской дивой. Он чувствовал себя так, словно принимал прощальный парад этих див и их юных прабабушек, и легкий звон в затылке подтверждал это ощущение. Вот Таня из Якутии… вот стюардесса Наташа… вот Катя из Хабаровска… Марина из Норильска… Господи, а вот тот гэбэшник, который летел с ним из Мирного! Нет, действительно, просто одно лицо! Кто же это? Впрочем, к черту, к черту этих бояр, петровских маршалов и баронов! Он пришел сюда, чтобы встретить ту девушку из очереди за персиками — просто посмотреть на нее, ему ничего от нее не нужно, только увидеть ее. Господи, все эти бабы в париках и кринолинах не стоят и мизинца этой девушки-ребенка! Как она сказала ему? «Простите нас!»

Он простил. Боже мой, Барух Ата Адонай, он давно, еще на волжском берегу все простил этой стране. За то безумное, блаженное, вне возможностей речевого описания соитие с юной Анечкой Крыловой, и за все последующие плотские дары этой страны он простил ей и государственную процентную норму, и плебейский антисемитизм ее простонародья. Разве не правы русские мужики, когда бьют нас до крови, и гонят из своей страны, и передают сыновьям своим свою бессильную к нам ненависть, если со времен похода Песаха на Киев и вот уже ровно десять веков мы у них отнимаем их самых красивых, самых юных и самых сладких женщин?

Но ее нет. Какие-то экскурсоводы повели по залам первые группы туристов, негромко талдыча им хрестоматийные фразы о стремлении Петра «служить российской славе» и «в Европу прорубить окно». Рубинчик не мог слушать эту баланду. Он вышел в парк. Как замечательно, как волшебно было бы встретить ту девушку именно здесь, в пустынной аллее у Петровского павильона «Грот» или у этого розового «Голландского домика» в лесу над озером! Но нет ее, и тут ее нет…

Такой прекрасный, такой золотой день, с резными тенями от дубовой листвы на теплом песке аллей, с интимными, как на картинах Коро, беседками, с чистым, прозрачным воздухом, с парящими над мраморными статуями белыми бабочками, с дальней кукушкой и близким дятлом — такой волшебный день пропадает! Сколько таких дней осталось до его отъезда? Черт возьми, он жил в этой стране, не считая ни дней, ни лет, жил, полагая свою жизнь тут вечной и безмерной. И вдруг… Как быстро, как стремительно проходят эти последние, считанные дни! И даже неизвестно, сколько их осталось! Если дадут разрешение уехать, то на сборы положено десять дней. И — все! И дальше — тьма, неизвестность, суровые джунгли капитализма. И — нет России, не будет, не будет ни-ког-да! Этих звонких берез, этого воздуха, этой ленивой солнечной пыльцы над ручьем, этих полутемных беседок, стука этого красноголового дятла и той незримой и сладкой кукушки где-то вдали.

Где же та девушка? Она же спасла его, буквально спасла от ареста! Если бы в то персиковое утро он не повез ее сюда, в Кусково, а поехал, как собирался, к Инессе Бродник, его замели бы вмеcте со всеми, кто был тогда у Инессы. Всех, всех отказников и «активистов-сионистов» взяли в ту ночь и в то утро и, по сведениям радио «Свобода», вывезли из Москвы. Хлебные фургоны — неужели именно в тех фургонах, которые он встретил в то утро на шоссе Энтузиастов, везли Инессу Бродник, Ефима Герцианова, Илью Карбовского?

Нет ее! Ни в Шереметевском дворце, ни в Петровском «Гроте», ни в «Оранжерее». Нет ее, и он даже не знает ее имени, чтобы опросить…

Рубинчик, вздохнув, направился к выходу.

— Уже? — сказал ему старик вахтер. — Нагулялси?

— Ага…

— Закурить не будет?

— Бросил. Третью неделю, — вздохнул Рубинчик. — А то бы и сам закурил.

— Все так говорят, — сказал старик. — А сами на табак жидятся.

Но Рубинчик и это «жидятся» пропустил мимо ушей.

— Между прочим, — сказал он старику, — я третьего дня девушку сюда подвозил, студентку, она тут на практике. Может, помните?

— Тут до хрена с девушками приезжают, всех не упомнишь! — ответил вахтер.

— Тоже правда. Счастливо оставаться.

— Бывай, некурящий!

Рубинчик вышел из чугунных ворот, сел в свой «Москвич» и — увидел ее: она вышла из подошедшего автобуса и — обрадованная — стояла и смотрела на него через дорогу.

Через двадцать минут они плыли по озеру графа Шереметева. Оле — так звали девушку — удалось взять не только эту музейную лодку с веслами, но и старинный шелковый зонтик от солнца. Сидя под этим зонтиком, словно фрейлина императрицы, и сияя сине-зелеными озерами своих радостных глаз, Оля попросила:

— Иосиф, расскажите что-нибудь.

— Что? Например?

— Что-нибудь про Петра.

— Ну, я Петром специально не занимался. Но однажды слышал проповедь епископа Нафанаила. У него интересный взгляд на Петра. Хотите расскажу?

— Конечно!

— Он говорит, что по значимости для русской истории Петр равен князю Владимиру, внуку Ольги, который, как вы, конечно, помните, в 989 году насильно обратил всю Русь в христианство. До этого русские славяне были совершенно ничем — у них не было ни национального сознания, ни своей культуры, ни даже своих богов. Ведь Перуна, Хорса, Волоса — всех этих языческих богов они взяли у западных племен. Нетронутую душу славян, говорит Нафанаил, преподнес христианству беспутный Владимир за руку греческой княгини Анны. А неофиты, как известно, молятся с утроенной силой. Вот и славяне пошли за Христом, как древние евреи за Моисеем, — безоглядно! Уже через одно поколение на Руси было больше церквей, монастырей и священных книг, чем в Византии. Женщины сделали Христа своим эротическим идолом, а мужчины — героем. Так блуд Владимира благодаря браку с христианкой Анной искупился массовым стремлением русского народа к святости. А теперь представьте, Оля, каким великим Антихристом виделся своим современникам Петр Первый, когда он стал ломать, уничтожать и насиловать эту патриархальную «святую Русь»! Когда он стал издеваться над христианскими святынями, притащил сюда эти мраморные статуи голых римских баб и так далее. Но величие Петра Нафанаил видит, конечно, не в этом. А в том, что за свою короткую жизнь Петр из захолустного московского княжества и всеми презираемой окраины цивилизации создал империю — настоящую, сильнейшую. Построил флот, создал европейскую армию, основал Академию наук и искусств, открыл театры, министерства, гимназии, даже картошку и помидоры посадил в России! Преподнося ему титулы Императора и Отца Отечества, граф Головкин, если вы, Оленька, слышали, сказал: «Вашими неусыпными трудами и руковождением мы из тьмы неведения на феатр славы всего мира, и тако рещи, из небытия в бытие произведены и во общество политичных народов совокуплены». Иными словами, Петр сделал Россию сверхдержавой восемнадцатого века. Только никто, даже советские историки, не хочет признать, что никаких свобод российскому народу Петр не дал, даже дворянам. Всех нарядил в западные парики и камзолы, но границы страны запер крепче прежнего. Что, конечно, — продолжал Рубинчик с иронией, — волей-неволей выводит нас на аналогии с современностью и особенно с «великим» Сталиным, который сломал петровскую Русь и построил Русь советскую. Но это тема другой беседы, в следующий раз, потому что сейчас мне пора ехать спать — мне через пять часов на работу.

И он причалил лодку к берегу возле «Оранжереи» графини Шереметевой.

— Ну, еще хоть десять минут! — попросила Оля тоном ребенка.

— Не могу. Кто-то же должен и работать в этой стране: вы в музее, а я — в кочегарке! Так что, княгиня Ольга, шагом марш на работу! Я считаю до трех. Раз…

— Но вы еще приедете?

— Обязательно! Два!..

— Спасибо! — Она по-детски чмокнула его в щеку и, выпрыгнув из лодки, побежала во дворец.

«Три, — глядя ей вслед, грустно сказал себе Рубинчик. — Если ты, мерзавец, еще раз сюда приедешь, ты разрушишь прощальную сказку».

38

Темное и густое пиво мощной струей било в стеклянные кружки. По случаю неожиданно поступившего в продажу чешского пива «Сенатор» под линялым тентом пивного бара в парке «Сокольники» было многолюдно и шумно. Толпа мужчин, разбавленная несколькими женщинами, теснилась у стойки. Там две разбитные продавщицы подставляли кружки под тугие пивные струи, и не успевали эти кружки наполниться пивом до половины, как пена уже лилась через край и продавщицы тут же вручали их покупателям, небрежно сбрасывая в ящик мокрые деньги. А когда стриженный наголо Карбовский попросил долить пива повыше, продавщица зыркнула на него наглыми глазами и тут же отдала его кружки с пивом кому-то другому.

— Света, он со мной, со мной! — тут же вступился за друга Рубинчик. Еще не так давно он бывал тут ежедневно и потому знал всех продавщиц.

— А чо он тут выступает — «повыше»! — продавщица подняла очередную кружку под самый кран, чтобы струя сильней билась о дно, добавляя пены.

— Молодой еще! Только освободился! — объяснил Рубинчик.

— А, это другое дело, так бы и сказал! А то «повыше»! — Света, разом сменив гнев на милость, тут же долила шесть кружек Карбовского доверху и спросила у него: — За что сидел-то?

— За Арафата, — нехотя ответил Карбовский.

— Ого! — уважительно сказала Света. — Это чего ж ты ему сделал?

— Пока ничего. Но жизнь длинна… — философски ответил Карбовский.

— Во евреи пошли! — Света удивленно крутанула головой. — Водку пьют, с арабами воюют! — И спросила у Рубинчика, наливая очередную партию кружек: — Ты где был-то? Я тебя месяц не видела!

— В завязке, — объяснил Рубинчик. — Просто сегодня друзья освободились, нужно отметить!

И, уплатив за пиво, вслед за Карбовским унес шесть своих кружек — по три в каждой руке — к дальнему столику, который держал для них семидесятилетний актер Ефим Герцианов, известный по эстраде и десятку комедийных фильмов. Теперь, обритый наголо в КПЗ Нагатинской тюрьмы, Герцианов, постелив на стол свежую «Правду», жесткими прокуренными пальцами разминал на ней сухую тараньку. Помогал ему в этой нелегкой работе еще более знаменитый Андрей Кольцов, тридцатишестилетний кинорежиссер, лауреат Каннского и других кинофестивалей, во всех фильмах которого снимался Герцианов до подачи документов на выезд в Израиль. Сухая, как дерево, таранька плохо поддавалась их усилиям, но они не сдавались, продолжая извечный диалог русско-еврейской интеллигенции.

— Понимаешь, старичок, — говорил Герцианов Кольцову, хотя Кольцов был в два раза моложе него. — Что бы я тут ни делал, я все равно чужой. Если я говорю русскому народу, в какое дерьмо он влез с этой советской властью, — этот народ меня же и ненавидит за то, что я, жид, это говорю. — Герцианов постучал таранькой по мокрому от пива столику и стал разминать ее на ребре стола. — А когда играю в твоих фильмах доброту и долготерпение русской души, все равно плохо: подлизываюсь, значит, и жопу лижу «старшему брату». И никто не понимает, что весь советский режим держится на этой проклятой доброте и терпении русского народа! Уж лучше бы вы злыми были! — Он расщепил наконец тараньку, раздал по щепе своим собутыльникам и поднял свою кружку с пивом: — Поехали! Все-таки свобода — великая вещь! Даже после пяти дней отсидки!

Они выпили. Утирая тыльной стороной ладони пену с губ, Кольцов вдруг сказал мечтательно:

— А может, и мне слинять? Послать все на хер, а? В тех же Каннах, например. Хлопнуть дверью так, чтобы гул пошел…

Судя по его тону, это было не хмельной и сиюминутной, а давней идеей. И Рубинчик живо представил, какой гул Кольцов имел в виду. «Известный советский режиссер Андрей Кольцов, член жюри Каннского кинофестиваля, находясь в Каннах, отказался вернуться в СССР и попросил политического убежища…» — это сообщение все газеты мира вынесли бы на первые полосы.

— Нет, вам нельзя уезжать! — вдруг убежденно сказал Карбовский, замачивая в пиве свою тараньку. — Ведь у вас что происходит? У вас идет борьба за русский народ. Между вами и Сусловым. Между Тарковским и Андроповым. Между Солженицыным и Брежневым. Вы тянете народ в одну сторону, а они — в другую. Вы говорите народу про душу, совесть, милосердие, а они — про дружбу с Арафатом и повышение производительности труда. И каждый раз, когда они выталкивают вас за границу — сегодня Солженицына, завтра Тарковского, послезавтра вас, — они отыгрывают у вас народ. Нет, если бы я был русским, я бы не уехал!

Кольцов усмехнулся:

— Вам легко говорить, отъезжаючи…

Герцианов посмотрел на Кольцова своими маленькими карими глазками и сказал огорченно:

— Мудак ты! Русский ты мудила, вот кто! — Он потер ладонью свою непривычно колючую бритую голову и закурил «Яву» — кислую сигарету без фильтра. — Во-первых, мы никуда не уезжаем, мы в отказе. Это раз. А во-вторых… Думаешь, у меня нет чувств к России? Или я Чайковского хуже тебя понимаю? Или не знаю, что лучше русских баб нет и не может быть в мире женщин?

Герцианов нагнулся к своему портфелю, вытащил початую бутылку «Московской», заткнутую пластиковой пробкой, и разлил ее по четырем пустым уже кружкам из-под пива, говоря при этом:

— Я, чтоб ты знал, еще вполне скважину бью, и у меня жена на тридцать семь лет моложе! Но ты никогда не поймешь, что это такое — быть чужим у себя же на родине. Это шекспировская тема, старик! Похлеще Гамлета! — Он поднял свою кружку с водкой. — Поехали! За свободу! За нашу и вашу свободу!

Он залпом выпил свою водку, стукнул кружкой о стол, сказал с горечью:

— С-суки! Они мне уже два года как кислород перекрыли — и в кино, и на эстраде! Меня уже люди не узнают, за алкаша держат…

— Ничего, — сказал Карбовский, — там сыграешь.

— Там-то я сыграю! — воскликнул Герцианов.

— На каком языке? — спросил Кольцов. — Do you speak English?

— Не важно! — хмельно отмахнулся Герцианов. — Искусство как пиво — интернационально. И всегда в дефиците. — Он показал на их опустевшие кружки.

— Сейчас, — понял намек Карбовский. Но Кольцов остановил его:

— Нет, теперь моя очередь.

— Я пойду с вами, а то и вам недольют, — сказал Рубинчик.

Вдвоем с Кольцовым они собрали со стола пустые кружки и ушли к стойке.

Герцианов, покусывая тараньку передними зубами, оглядел павильон. Гул голосов, смешанный с запахом пива, водки и моченого гороха, стоял над тридцатью грибками-столиками. Фиксатые московские алкаши… Небритые командированные с деловыми портфелями… Морские десантники… Студенты в джинсах одесского «самопала»… Густо накрашенные женщины… Но это была его публика, это были люди, которые всего два года назад знали его в лицо и называли королем эстрады.

— Н-да! А многие считают, что в Советском Союзе трудно быть евреем, — вдруг произнес Герцианов негромко, но публично, то есть тем особым актерским манером, который всегда отличает мастера сцены, уверенного в том, что аудитория будет внимать даже его шепоту. — А на самом деле — ничего подобного! Это в царской России трудно было быть евреем…

— Ефим, не надо! — попросил Карбовский.

Но Герцианов продолжал:

— Мой дед, например. Он, чтобы быть евреем, должен был жить в черте оседлости, это раз! Ходить в синагогу — два! Соблюдать субботу — три! Иначе кто бы его считал евреем?…

— Ефим, не заводись, — опять попросил Карбовский, оглядываясь по сторонам.

Действительно, несмотря на то, что Герцианов вроде бы говорил негромко, только себе и Карбовскому, все, кто стоял за соседними столиками-грибками, умолкли и повернулись к ним. А Герцианов, словно не замечая этого, продолжал:

— А у нас в стране быть евреем куда проще! Если у меня папа или мама евреи — все, я уже еврей, и ничего больше мне делать не надо. Даже обрезание делать необязательно. Обрезано у меня или не обрезано — никто не проверяет, правильно?

Вокруг неопределенно засмеялись, еще не решив, как реагировать. Только компания пьяных студентов в предвкушении развлечения врубилась с ходу:

— Давай, давай, дед! Скажи нам!

— Конечно, скажу. — Герцианов теперь уже открыто развернулся к публике.

— Ефим, мы же только сегодня освободились! — с тоской сказал ему в спину Карбовский.

Но Герцианов уже не слышал его.

— Есть у меня обрезание или нет — не важно, — не спеша, как профессиональный конферансье, говорил он публике. — Знаю я еврейский язык или не знаю — не важно. Ем свинину или не ем — все равно я еврей, и все тут. Даже в еврейскую школу ходить не нужно, их в нашей стране все равно нет. Стоит нам родиться от евреев-родителей, и мы уже евреи навсегда!

— Да это же, этот… как его?… артист! Герцианов! — узнали его в группе молодых морских офицеров-десантников.

Но Герцианов, предупреждая оживление публики по поводу этого узнавания, поднял руку и пошел меж столиков, словно спустился со сцены в партер:

— Правда, некоторые из нас пытаются уйти от своего еврейского происхождения, скрыть его и для этого меняют свои фамилии, имена и отчества. И в паспорте, в графе «национальность», им за большую взятку пишут в милиции, что они русские, украинцы, узбеки. Но ведь это не помогает! Как говорит поговорка, вы нас бьете не по паспорту, а по морде, правда?

— Это провокация! — громко сказала какая-то маленькая женщина-татарка. — Нужно милицию позвать!

— Пусть говорит, — возразил ее хахаль — высокий, красивый мужик в кожаном плаще.

— Говори, пахан! — разрешили и хмельные студенты. — У нас свобода слова! Пусть говорит!

— Спасибо! — кивнул им Герцианов и повернулся к татарке. — А насчет того, что вы нас бьете не по паспорту, так эта старая поговорка родилась на почве народного опыта, как все поговорки. Но представляете, какой опыт мордобоя нужно выдержать, чтобы родить такую поговорку!

Публика засмеялась, из дальней компании рабочих-шабашников крикнули:

— Иди сюда, артист! Мы те стакан нальем! А ты нам всю правду скажешь — с ленинской прямотой!

Губы Герцианова тронула тонкая улыбка удовлетворения — теперь его узнали все, весь бар. А вынырнувший из толпы у пивной стойки Кольцов, держа в каждой руке по три кружки пива, остановился:

— Ефим, кончай!

— Отстань, — тихо и вбок ответил ему Герцианов и громко обратился к слушателям: — А недавно со мной вообще смешной случай случился. В Киеве. Ехал я там, знаете, в трамвае, и вдруг в вагон вошла женщина с собачкой. И собачка, извините, пописала. Прямо в трамвае, ага. Пассажиры, конечно, стали возмущаться: мол, безобразие, запах плохой и, вообще, почему разрешают собакам в трамваях ездить. Но тут поднимается один гражданин и говорит: «Ну шо вы шумите? Якшо мы жидов терпим, шо воны з нами у трамваях ездют, так собак тем более можно терпеть!»

Герцианов переждал хохот слушателей и сказал:

— Так что, как видите, быть евреем в нашей стране очень легко. Для этого ничего делать не надо. Нас и без этого от собак отличают!

— Нет, это безобразие! — снова возмутилась татарка, хотя публика предпочла посмеяться.

Но Герцианов умело подхватил свой конфликт с татаркой:

— Отчего ж безобразие, дорогая? Неужели вы не знаете, что вы татарка? Моему внуку, например, уже в семь лет его уличные друзья объяснили, что он еврей. Они поймали его, когда он шел из школы, повалили в снег и стали совать сало в рот, говоря: «Вот тебе, жиденок! Жри наше сало! Угощайся!» Но это, конечно, дети — что с них возьмешь? А вот когда я во время войны выступал на Южном фронте с концертами, пришел к нам за кулисы один полковник…

— Ефим! Не надо! — уже в отчаянии сказал у него за спиной Андрей Кольцов.

— Отстань, мне надо! — ответил ему Герцианов и снова повернулся к аудитории, которая увеличилась за счет любопытных, пришедших сюда из ближайших аллей. — Да, так вот. Пришел к нам за кулисы один полковник с такими, знаете, бровьями…

Одного этого слова, произнесенного с поразительно точной брежневской интонацией, оказалось достаточно, чтобы слушатели поняли, о ком идет речь, и притихли в оторопи от этой немыслимой дерзости старого актера. А Герцианов продолжал как ни в чем не бывало:

— Поговорил он с нашими артистками, а потом пригласил меня у свой кабинет. И там собственноручно налил мне, сами понимаете, стакан и грит… — Тут Герцианов совершенно непонятным образом, без всякого грима, перевоплотился в Леонида Брежнева и продолжал его голосом: — «Ну до чего ш вы, жиды, талантливый народ, мать вашу душу! Если б я мох так смешно увыступать, я б усех телехфонисток употребил!»

Публика расхохоталась — все, даже морские десантники.

— Так что проблем сохранения своей национальности у евреев в России нет. Больше того, правительство проявляет о нас постоянную заботу. Вот на днях приезжал сюда товарищ Арафат. Как известно — не самый большой друг евреев. Так за день до его прилета нас всех собрали, вывезли из Москвы и наголо, как видите, побрили. Это, как я понимаю, для того, чтобы мы вшами не заразились. От сокамерников, я имею в виду…

Очередной хохот сотряс пивной бар так, что сюда стали стягиваться даже проститутки и влюбленные парочки, тискавшиеся в темных кустах.

— А закалка! — продолжал Герцианов, наслаждаясь успехом. — При царе, если вы знаете, была пятипроцентная норма приема евреев в университеты, а теперь — полупроцентная! То есть правительство воспитывает в еврейских детях дух борцов, а вас, между прочим, расхолаживает…

— А ну кончай выступать! Тут не театр! — закричали из-за стойки продавщицы, уязвленные тем, что вся очередь за пивом отвернулась от них к Герцианову.

Однако никто — ни Герцианов, ни публика — не отреагировал на этот крик, и потому Света вытащила из-под прилавка телефон и стала резкими, срывающимися движениями накручивать диск.

— Не надо, Света, — попросил ее Рубинчик. — Ну, выпил человек…

— А выпил — пусть домой идет и там выступает! А тут я отвечаю! — Света решительным жестом откинула волосы от уха и приложила к нему телефонную трубку. — Алле! Товарищ капитан! Это Соловьева из пивного бара. Тут у нас один артист речи толкает…

Рубинчик, оставив на стойке свои кружки с пивом, спешно прошел за спиной выступающего Герцианова к Кольцову и Карбовскому:

— Надо уводить его. Сейчас милиция приедет.

Кольцов усмехнулся:

— Вы когда-нибудь пробовали увести актера со сцены? Да еще при таком успехе?

И действительно, успех у Герцианова был абсолютный.

— …И до того у нас в стране дошла забота правительства о евреях, — вещал он толпе, — что никого не отпускают жить за границу — если вы, или какой-нибудь узбек, или украинец напишете заявление, что желаете уехать на Запад, так вас за это сразу в дурдом, вы же знаете! А евреям опять привилегии. Особенно если ты не очень нужный еврей — жулик, лентяй или какой недоразвитый и хочешь в Америку — пожалуйста, катись! В Австралию? Скатертью дорога! В Израиль — да ради Бога, вали, сука! А толковые евреи, ученые всякие — ни-ни! Сидеть в России! Ну разве это не забота о чистоте еврейской расы?

Герцианов проводил взглядом какого-то молодого офицера-десантника, который, оставив своих товарищей, вдруг пошел к выходу, и продолжал:

— Вот, кстати, один мой друг, тоже, между прочим, моряк по фамилии Иванов, пришел в ОВИР к генералу Булычеву и потребовал, чтобы его отпустили в Израиль, потому что он еврей. «Как? — изумился начальник ОВИРа. — Какой же ты еврей? Ты же Иванов, русский!» «А я, — говорит Иванов, — чувствую, что я еврей!» «Да у тебя же и отец, и мать — русские!» А Иванов свое: «Чувствую, что еврей, и все!» Вы поняли, до чего дошло? Русские записываются в евреи! Украинцы! И даже грузины! А почему? Обленились, не хотят коммунизм строить, хотят на Западе отдохнуть…

— Атас! Милиция! — вдруг крикнули у входа в бар, куда уже подкатывал милицейский «рафик» с красной мигалкой на крыше.

39

«Рафик» районного отделения милиции еще не успел затормозить, как из него выскочили шесть милиционеров и напролом ринулись в бар.

Но в этот момент в баре и во всем парке «Сокольники» погас свет.

И в полной темноте, под крики и визг испуганных женщин, двое морских десантников подтолкнули к Карбовскому, Рубинчику и Кольцову маленького Герцианова и негромко сказали:

— Живо берите своего артиста и — деру! Через кусты! Мы прикроем!

Подхватив Герцианова под руки, Кольцов, Рубинчик и Карбовский ринулись в темноту, слыша у себя за спиной слепые милицейские свистки, крики, шум падающих тел и звон разбитых пивных кружек.

Но десантники, видимо, были тренированы лучше милиционеров — никто не погнался за беглецами, и через десять минут боковой аллеей они выскочили из парка. А еще через пять, уже в машине Рубинчика, которая неслась прочь от «Сокольников» по вечерней Москве, Кольцов, остывая, сказал Герцианову:

— А ты говоришь: русские евреев не любят. А тебя русские десантники спасли!

— Слава Богу, это редкий случай, — сказал Герцианов. — Если б вы все нас так любили, мы бы давно тут ассимилировались.

— Ну, на тебя ни так не угодишь, ни этак! — засмеялся Кольцов.

Высадив друзей у метро, Рубинчик отправился в свою котельную. Он был в ударе и хорошо, всерьез поработал над Книгой в эту ночь. Служба его кочегарская не требовала никаких усилий: стараниями предыдущих еврейских кочегаров — инженеров и докторов технических наук, которые, как и он, ждали в этой должности разрешения на выезд, — весь процесс подачи газа в топку и поддержание температуры в водяных котлах были отрегулированы до идеального автоматизма, а контроль за ними вынесен на четыре манометра, за которыми, при небольшой тренировке, могла бы уследить и трехмесячная обезьяна. А чтобы эта обезьяна, или дежурный кочегар, могла безмятежно спать на дежурстве, читать Пруста или заниматься научной работой, красная риска на каждом манометре была соединена с будильником. Таких котельных было в те годы в Москве несколько сот, что позволило «Мосгазу» сэкономить миллионы кубометров газа, но руководители «Мосгаза» отнесли это, конечно, на счет своего умения составлять инструкции по работе отопительной сети Москвы и получали за это квартальные и годовые премии. А кочегары — будущие эмигранты — премий не требовали, они обустраивали свои котельные и кочегарки под рабочие кабинеты, классы по изучению иврита и места проведения тихих научных и религиозных семинаров.

В котельной Рубинчика и его дневного сменщика микробиолога Шульмана стояли промышленный вентилятор величиной с самолетную турбину, старый топчан, дюжина больших и малых микроскопов, шкаф-лаборатория Шульмана с какими-то пробирками, письменный стол и переходящий по наследству от предыдущих кочегаров супермощный самодельный радиоприемник, который брал любую западную радиостанцию, невзирая на все советские глушилки, потому что антенна была выведена на самый верх трубы котельной. Еще здесь, в разных хитрых тайниках, упрятанных чуть ли не в топку и паровые котлы, хранились еврейские молитвенники, карманная «История евреев» Сесили Рут, однотомник Жаботинского, мемуары Менахема Бегина о его юношеских отсидках в сибирских лагерях, два тома «Еврейской энциклопедии» и книга еврейских сказок «Агада», тайно доставленные в СССР какими-то рисковыми западными туристами.

А Рубинчик перевез сюда свою пишущую машинку. И теперь по ночам, слушая по радио Брубака и Армстронга и взбадривая себя крепким кофе, он писал развернутые новеллы о полной детективного напряжения поездке Инессы Бродник к политзаключенным в Мордовию; о демонстрации женщин возле всесоюзного ОВИРа; о стукачах в еврейской синагоге; о выпечке пасхальной мацы в «летучей пекарне», за которой КГБ охотится уже восемь лет точно так, как в свое время царская охранка охотилась за первой типографией «Правды»; о тайных школах иврита; а сегодня ночью — буквально по свежим следам — Рубинчик писал о подробностях ареста отказников накануне приезда в Москву Ясира Арафата и о безумном выступлении Герцианова в парке «Сокольники». Жизнь сама диктовала ему эту книгу, борьба отказников и диссидентов с КГБ сплетала сюжеты лучше Агаты Кристи, и ему, профессиональному репортеру, оставалось только вылущить из вороха ежедневных происшествий главную нить событий.

В ЯНВАРЕ: Академика Андрея Сахарова, депутата Верховного Совета, не впустили в лагерь для политзаключенных в Мордовии и не разрешили встретиться с заключенным там Эдуардом Кузнецовым. КГБ официальным письмом запретил американским дипломатам встречаться с русскими диссидентами и еврейскими отказниками.

В ФЕВРАЛЕ: Пятнадцать диссидентов под домашним арестом за попытку наблюдения за выполнением СССР Хельсинкского соглашения.

В МАРТЕ: В Белграде на конференции по международной безопасности советская делегация заблокировала обсуждение прав человека. Диссидент генерал Петр Григоренко лишен советского гражданства. У академика Сахарова отключили телефон. Диссидент Кирилл Подрабинек осужден на два с половиной года. Виолончелист Мстислав Ростропович и певица Большого театра Галина Вишневская лишены советского гражданства. Академик Сахаров предупрежден, что будет арестован, если повторит свою демонстрацию протеста против поддержки Арафата Советским правительством. В Киеве брошены в тюрьму правозащитники Матусевич и Маринович. Тридцать один московский правозащитник получили письмо КГБ с требованием прекратить свою деятельность.

В АПРЕЛЕ: Леонид Любман, еврейский активист, получил 15 лет лагерей за передачу иностранцам информации о репрессиях КГБ. Министерство культуры СССР запретило режиссеру-диссиденту Юрию Любимову ставить в Париже оперу Чайковского «Пиковая дама». Британский психиатр Гери Лоу-Бир обследовал двенадцать диссидентов, помещенных в московскую психиатрическую больницу, и нашел их вменяемыми.

В МАЕ: 1530 пятидесятников передали президенту Картеру петицию с просьбой помочь им эмигрировать из СССР, поскольку здесь их преследуют за религиозные убеждения. Еврейке Наталье Кац отказано в выезде из СССР в США для лечения больного грудного ребенка. В Грузии правозащитники Гамсахурдия и Гудава осуждены на три года лагерей и два года ссылки. В Москве 21 еврейка выброшена из приемной Верховного Совета. Профессор Юрий Орлов за создание Комитета по наблюдению за выполнением Кремлем Хельсинкского соглашения осужден на семь лет тюрьмы и пять лет ссылки. Александр Подрабинек за книгу «Карательная медицина» о принудительном лечении диссидентов в психиатрических больницах осужден на пять лет ссылки. Шесть евреек избиты милицией и арестованы за демонстрацию на Красной площади. Антисемитские публикации в прессе и выпуск государственными издательствами больше десятка антисемитских книг массовыми тиражами. Еще шесть евреек арестованы за демонстрацию.

В ИЮНЕ: Владимир Слепак — пять лет ссылки, Ида Нудель-четыре года ссылки за выставленные на балконах плакаты с требованием выпустить их в Израиль. Толпа евреек разогнана и арестована за демонстрацию перед ОВИРом. Самосожжение татарского активиста Мусы Мамута. Десять евреев, в том числе Наталья Кац, арестованы за демонстрацию на площади Дзержинского перед зданием КГБ. Еврейский активист Иосиф Бегун осужден на три года. Рост антисемитских публикаций в прессе.

В ИЮЛЕ: Анатолий Щаранский осужден на 13 лет тюрьмы «за шпионаж». Александр Гинзбург — на 8 лет строгого режима за «антисоветскую пропаганду». Анатолий Филатов — смертная казнь за «антисоветскую пропаганду». Американский дипломат Раймонд Смит арестован за освещение в печати суда над Щаранским. Не в силах отыскать издателей «Хроники текущих событий», КГБ грозит диссидентам массовыми арестами. Украинский правозащитник Лев Лукьяненко — 15 лет лагерей за «антисоветскую пропаганду».

Теперь, когда Рубинчик составил эту далеко не полную хронику, сомнений не было: власть ищет формы устрашения и усмирения своих граждан точно так, как в детдоме, где вырос Рубинчик, воспитатели карцером, лишением еды и поркой подавляли любое непослушание детей. И уже не великой державой с мелкими недостатками, а гигантским детдомом-концлагерем открылась Россия прозревшему взору Рубинчика в ночной московской котельной. Концлагерем, где детей вместо материнского молока поят алкоголем, отравляя даже генетическую память о доброте и милосердии, которые насаждало в России христианство без малого тысячу лет. Да, все, что со времен князя Владимира насаждали и сеяли в России христианские священники, русские писатели и цари, — все надломилось, рухнуло, исчезло, и в России снова, как тысячу лет назад, могут убить и убивают из-за меховой шапки и за стакан водки.

Конечно, в этом двухсотмиллионном концлагере еще можно встретить сотню совестливых людей, но даже лучшему из них понадобилось сотворить и собственными руками взорвать атомную бомбу, чтобы после этого ужаснуться содеянному и вернуться к человечности.

И только женщины, только забытые и разбросанные по окраинам русские дивы, сохранили в своей душе и хромосомах тайные отблески былой российско-христианской красоты и человечности. Но что они меняют на общем фоне? Даже если тысяча таких, как он, Учителей и Поэтов кочует по этой империи, отыскивая эти угасающие светильники и добавляя в их кровь свежее топливо иудейской живучести, — это же крохи, слону дробина, капли в море! Всей еврейской спермы мира не хватит, чтобы восстановить здоровье этого народа. Здесь нужна новая интервенция лет на триста, какая-нибудь англошведская орда, которая оплодотворила бы всех женщин этой страны новым и здоровым набором хромосом…

Но в таком случае, какого хрена он тянул с эмиграцией? Почему не уехал еще семь лет назад, как только Кузнецов, Дымшиц и другие российские первосионисты протаранили щель в Железном занавесе? Почему решился на это только тогда, когда «жареный петух клюнул»?

Конечно, он знал почему. Крутой изгиб Олиного бедра, ее радужно сияющие глаза, детские губы, русый локон над маленькнм ухом — все сулило повторение итильского чуда семнадцатилетней давности. И за такими же миражами он гонялся по России все эти годы. Но теперь — все, долой, он не поедет больше в Кусково, он не станет рисковать ни Книгой, ни эмиграцией ради еще одного — пусть даже последнего! — соблазна. Свобода выше наслаждения!

Гордый своим решением и будущей Книгой, которая откроет миру глаза на Россию и сделает его знаменитым, Рубинчик достучал на машинке последний абзац о неожиданных спасителях Герцианова — морских десантниках, отключивших свет в парке «Сокольники», спрятал рукопись в тайник над паровым котлом, посмотрел за окно — уже намечался рассвет — и стал надевать кроссовки из желтой лосиной кожи. Эти ночные кроссы-пробежки по Москве тоже стали частью его подготовки к новой жизни в мире волчьих законов жестокой западной конкуренции. Вперед! Вчерашняя дневная жарища уже уступила московские улицы потокам хвойной прохлады из подмосковных лесов, и сам Бог велел именно в это время бегать и дышать полной грудью. Тем более что это так клево — снова чувствовать себя в кроссовках, в майке молодым, спортивным!

Конечно, там, на Западе, у него уже никогда не будет таких Оленек, и он уже никогда не найдет русскую диву, равную Анечке Крыловой. Это его жене легко думать, что он бросает здесь только свою профессию. А на самом деле он бросает тут свою тайную Церковь Любви, апостолши которой носят его в своей душе, как Бога. Да, конечно, те, кого посвятил он в поэзию секса, не хранят ему физическую, сексуальную верность. Но ведь он и не требовал этого. Больше того, если бы он явился к тем дивам еще раз, если бы позвонил, прилетел, пришел — они, он не сомневался, бросили бы любого, даже мужа и детей, чтобы рухнуть пред ним, Первым Мужчиной, на колени и еще раз испытать то, что хранится в их крови и теле, как гул и звон Божественного колокола. Но он никогда не позволял себе подобную встречу. Если бы Всевышний спустился к Деве Марии еще раз, то даже Он стал бы заурядным Купидоном и не было бы ни Библии, ни христианства…

Но хрен с ними, с Оленьками и всеми прочими русскими дивами, мужественно сказал себе Рубинчик, выходя из котельной и вешая на дверь замок и картонную табличку: «Сейчас вернусь». Париж стоит обедни, искусство требует жертв, а его Книга — воздержания от мирских соблазнов. В конце концов, что его ждет здесь, в СССР, если он останется? Через год-два по требованию Арафата и других арабских товарищей Кремля Брежнев и Андропов захлопнут эту форточку эмиграции, как закрыл ее Сталин в 1928 году, а еще через десять лет Ксеня придет к нему и скажет: «Папа, у тебя была возможность уехать и увезти нас из этой страны. Как же ты мог остаться? Ради чего?» И что он ответит: «Я боялся, что нас не выпустят»? «Почему, папа?» — «Потому что в городе Салехарде у меня был неприятный инцидент с милицией…» «Но ведь ты мог попробовать!» — скажет дочь. И будет права.

«Нет, мы уедем, уедем! — твердо сказал себе Рубинчик, сворачивая на бегу с темного шоссе Энтузиастов на Садовое кольцо. — Нас выпустят! И я напишу свою Книгу — вот мое назначение! Ради этой Книги Бог пошлет мне разрешение на эмиграцию. Да, конечно, в душе, как заноза, сидит страх получить отказ и рухнуть на дно — в дворники, в изгои. Но, с другой стороны, зачем им держать его, журналиста? Или пианистку Нелю — зачем?»

Громкие шаги за спиной сбили Рубинчика с мыслей. Он оглянулся. Какая-то высокая мужская фигура стремительно догоняла его, и он мгновенно струсил — грабитель, бандит? Как три года назад в Челябинске, где подростки-грабители избили его до полусмерти, не умея открыть металлический браслет его наручных часов? Или это гэбэшник? Наверно, гэбэшники были в котельной, нашли рукопись и сейчас его арестуют, бросят в фургон с надписью «Хлеб»…

Рубинчик в панике остановился. Бежать было некуда, он был один на ночном Садовом кольце, а впереди, в трехстах метрах — будка милиции, их милиции, они тут везде, это их страна. Нет, бежать бесполезно. Высокий незнакомец приближался к нему со скоростью спринтера, его шаги гулко ухали по асфальту. Рубинчик замер на месте, как замирает заяц на железнодорожных путях, попав в прожектор летящего на него поезда. И только когда фигура бегуна попала в конус света уличного фонаря, у Рубинчика отлегло от сердца — он разглядел, что бегущий тоже в спортивных трусах и майке. Но сам он был не чета Рубинчику: мощные высокие ноги, широкий шаг, плечи развернуты и голова откинута, как у оленя. А на голове — спортивная шапочка с надписью «Крылья Советов». «Олимпиец!» — освобожденно и уже завистливо подумал Рубинчик и сделал шаг в сторону, уступая спортсмену дорогу.

— Шолом! — буднично сказал тот, пробегая мимо.

Рубинчик обалдело посмотрел ему вслед.

А «олимпиец», удаляясь в рассветную дымку тумана, помахал в воздухе рукой и крикнул, не оборачиваясь, по-английски:

— «Next year in Jerusalem!»

Была заурядная летняя ночь.

Столица мирового пролетариата спала, пила водку в тайных кутежах, занималась любовью в малогабаритных квартирах и развратом в темных подъездах. Крепила свою мощь в секретных лабораториях. Выслеживала диссидентов и сионистов. Глушила голоса западных радиостанций. И в преддверии сентября печатала новые школьные учебники по истории СССР с портретом Брежнева на первой странице.

А в это время в тишине предрассветных московских улиц то тут, то там возникали мужчины в спортивных трусах и майках, потные, бегущие с шумным дыханием и с какой-то суровой сосредоточенностью в лицах.

Это были предатели Родины. Они готовили себя к другой жизни в другом мире. В жестоком мире капитализма.

Впрочем, в это же время на еще сонной и пустой Васильевской улице из подъезда «лауреатника» — кирпичного восьмиэтажного дома с широкими лоджиями и крупногабаритными квартирами — вышел никакой не спортсмен и не еврей, а маленький старик затрапезного вида в кепке, потертых брюках и застиранной клетчатой ковбойке. Это был Евгений Крылов, отец Анны. В руках у него была кошелка с десятком пустых бутылок, и путь его лежал в ближайший, возле Белорусского вокзала, винно-водочный магазин, где эти пустые бутылки можно обменять на четвертинку водки или пол-литра «Алжирского».

Хотя время было раннее и до открытия магазина было еще добрых четыре часа, у дверей с тяжелым замком и табличкой «ВИНО — ВОДЫ» уже собралось с десяток таких же страждущих алкашей с домашними вещами в руках: серебряным подстаканником, мясорубкой, детскими учебниками и фарфоровым чайником. Это добро они пытались — «всего за рупь!» — продать первым прохожим, спешившим на работу.

Старик Крылов пристроился к этой группе, постоял с ними минут пятнадцать, глазея по сторонам, а потом, томясь, видимо, жаждой по алкоголю, побрел к другому гастроному, на Краснопресненской, в надежде, что там откроют раньше. Но и там значилось, что «Продажа спиртных напитков только с 11.00», и Крылов, потоптавшись с краснопресненскими алкашами, двинулся к пункту сдачи посуды у станции метро «Улица 1905 года». А оттуда, еще минут через десять, — к пивному ларьку у метро «Баррикадная». Однако и здесь было закрыто, и если бы кто-то следил за Крыловым весь этот час, то он углядел бы на лице старика выражение уже полного отчаяния.

Но, кажется, никто не следил за Крыловым, и он, побалагурив с местными алкашами, покряхтев и повздыхав, спустился в метро. Здесь он повел себя еще любопытнее. Сначала позвонил по телефону-автомату, потом, не дождавшись ответа, повесил трубку и с потоком спешивших на работу москвичей доехал по кольцевой до Курского вокзала. Тут, передумав, он вдруг, совсем как шпионы в кино, выскочил из вагона в уже закрывающиеся двери и поехал в обратную сторону, а на «Новослободской» повторил тот же фокус и так, изредка набирая в автомате номер, который ему не отвечал, катался в переполненном утреннем метро до тех пор, пока не уверился, что совершенно оторвался от тех, кто, возможно, следил за ним, или, что более вероятно, за квартирой его дочери.

40

В 9.00, сдав дежурство по котельной микробиологу Шульману, Рубинчик поехал домой, в Одинцово. Он собирался поспать часа три-четыре, а потом заскочить на рынок за фруктами и махнуть к детям и жене в Люберцы.

Путь его к дому лежал через Кутузовский проспект на Можайское шоссе, и именно об эту пору — с девяти до десяти — тем же путем, только в обратную сторону, длинные «ЗИЛы»-«членовозы», окруженные эскортом мотоциклистов, везли вождей и прочих главных лиц государства с их рублевских дач в Кремль, в ЦК КПСС на Старой площади и в другие ведомства. На время их проезда или, точнее, пролета по осевой полосе Кутузовского проспекта, милиция перекрывала движение в обе стороны, сгоняя машины к тротуарам, и «членовозы», свистя по асфальту шинами из настоящего каучука и сияя на солнце черными полированными панцирями, проносились мимо москвичей, гадающих, кто сидит за их тяжелыми плюшевыми шторами: Косыгин? Громыко? Андропов? или сам Брежнев?

Пропустив три таких кортежа, Рубинчик миновал наконец развилку Можайского и Рублевского шоссе и сразу оказался в рабочей зоне, где шести- и девятиэтажные многоквартирные дома-ульи торчали, как костяшки домино, над хилыми саженцами озеленения. Здесь он привычно свернул на северо-запад и еще через несколько минут, прокатив по улице Первых Космонавтов, вырулил по пыльной дорожке через пустырь к закрытым на замок воротам кооперативного гаража. Выйдя из машины, Рубинчик открыл ключом навесной замок и, налегая плечом на тяжелую створку, стал толкать ее, открывая ворота. Тут совершенно неизвестно откуда, из-за пустой будки ночного сторожа или из-за ящиков с мусором и хламом, вдруг возник и стал молча помогать ему открывать ворота какой-то щуплый старичок в кепке, потертых штанах, выцветшей ковбойке и с кошелкой в руке.

— Спасибо, — удивленно сказал ему Рубинчик, пытаясь припомнить, видел ли он раньше этого старика.

Старик не ответил, но придержал створку ворот, когда Рубинчик въехал на территорию гаража, и махнул ему рукой, когда Рубинчик остановил машину, чтобы выйти и закрыть ворота.

— Езжай, езжай! Я закрою!

Рубинчик покатил к своему гаражу, видя в зеркальце заднего обзора, как этот старик старательно закрыл ворота и пошел по дорожке следом за его машиной, озираясь по сторонам, словно ища кого-то.

Но в будний день, да еще в десять утра, кого он мог тут найти?

Рубинчик открыл свой бокс, загнал в него «Москвич» и, когда выходил, снова наткнулся на этого странного старика, который словно и ждал его тут.

— Вы кого-то ищете? — поинтересовался Рубинчик.

— Ага, — сказал старик. — Я ищу гражданина Рубинчика Иосифа Михайловича.

— Ко… кого? — изумился Рубинчик.

— Это вы будете? Да?

— Я…

Старик, снова оглянувшись, решительно шагнул в полумрак гаража и вдруг приказал:

— Закрывайте дверь! Быстро!

— Почему? В чем дело? — усмехнулся Рубинчик — старик был ему по плечо и вообще стар и слабоват для грабителя. Но на всякий случай Рубинчик взял с полки гаечный ключ.

— Отставить! Не майся дурью! — спокойно и как-то по-офицерски властно выразился старик, полез в свою кошелку, которая загремела пустыми бутылками, и вытащил из-под них завернутый в газету пакет. Развернув пакет, он извлек из него толстую серую папку и протянул Рубинчику: — Это — ваше оперативное дело в КГБ. Вы должны при мне прочесть и вернуть. Будете здесь читать, на виду у всех, или закроете дверь?

41

— Намедни я был у доктора, — вроде бы негромко, но так, чтобы было слышно и за соседними столиками, сказал высокий, вальяжный и совершенно седой драматург Иосиф Прут. — Я говорю ему: «Батенька, что-то со мной не то». Ну, он осмотрел меня, как обычно, и говорит: «А вы, мой дружок, импотент!» И знаете… — тут Прут выдержал большую театральную паузу, чтобы убедиться, что весь зал заинтересованно повернулся в его сторону. — С тех пор — ну, прямо как гора с плеч!

Зал ответил ему дружно-приятельским смехом, и Анна тоже улыбнулась. Она сидела у окна с видом на большой запущенный парк, за которым проглядывала узкая речка Яуза. В реке рыбьей чешуей плескалось утреннее солнце. И это же солнце косыми стропилами света проливалось сквозь высокие окна в полукруглую столовую подмосковного Дома творчества «Болшево», принадлежавшего Союзу кинематографистов. Анна не раз слышала о таких домах-усадьбах Союза архитекторов, Союза писателей и Союза композиторов — за неимением частных дач советская творческая элита изобрела эти недорогие пансионаты, где каждый член Союза мог раз в год получить на месяц, а то и на два, недорогую комнату и трехразовое питание в компании узкого круга своих коллег. Впрочем, как сообщили Анне местные киноловеласы, клюнувшие на нее с первой минуты, как она сюда вселилась, этот дом с парком, в сорока километрах от Москвы, Союз кинематографистов получил в подарок от Иосифа Сталина еще до войны за первый советский кинобоевик «Чапаев». По идее Сталина, кинематографисты должны были сбегать сюда от московской суеты и сочинять тут новые шедевры. Что они, кстати, и делали — именно в Болшеве родились сценарии всемирно известных «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Москва слезам не верит» и прочих фильмов, кадры из которых украшали теперь коридоры и фойе этого двухэтажного дома и четырех коттеджей в парке.

Но Анна ухитрилась получить сюда путевку вовсе не для того, чтобы сочинять киносценарий или работать над ролью советской ткачихи, как сидевшая за соседним столиком Татьяна Самойлова, прославившаяся на весь мир фильмом «Летят журавли» и располневшая с тех пор до неузнаваемости от нервного потрясения: Кремль не выпустил ее за границу сыграть Анну Каренину в фильме, который специально под нее готовы были запустить в Голливуде.

Анна приехала сюда с затаенной мыслью войти в доверие к певцу Леониду Кащенко, знаменитому в России еще с тридцатых годов так, как в США знаменит Фрэнк Синатра, а во Франции — Ив Монтан. Этот легендарный старик был последней надеждой в ее тайном поединке с Барским, и, следуя завету профессора Шнитке — «святых не бывает! копайте и обрящете!» — Анна, уцепившись за две строки в Большой Советской Энциклопедии, осторожно потянула эту ниточку. Она нашла в библиотеке трехтомную Советскую музыкальную энциклопедию, здесь о композиторе Барском была не только многострочная заметка, но и его небольшая, паспортного размера, фотография.

БАРСКИЙ, Дмитрий Игоревич, 1903–1937, композитор-песенник, лауреат Сталинской премии 1936 года, автор песен «Марш победителей», «Утро Родины», «Мы — сталинские соколы» и др. Автор музыки к кинофильмам «Заря Востока», «Поле радости», «Весна в горах» и др.

Однако не песни и не музыка этого композитора, о котором Анна никогда не слышала, а его фотография заинтересовала ее. Она пристально всматривалась в курносое, широкоскулое лицо с узким и почти татарским разрезом глубоко посаженных глаз и мысленно восстанавливала в памяти лицо Барского. Но сколько она ни напрягала память, она не могла найти ничего общего между полковником Барским и этим портретом в музыкальной энциклопедии.

Поставив энциклопедию на полку, Анна вышла из библиотеки, закурила, глубоко затянулась и закрыла глаза, словно прислушиваясь, куда теперь поведет ее интуиция. Что-то, какое-то шестое чувство, которое профессор Шнитке называл «тайным оргазмом настоящего следователя», говорило ей, что она взяла след. Какой, куда — этого она еще не знала, но уже через час была в Союзе композиторов, потом в управлении «Мосэстрады» и «Росконцерта». Здесь она выяснила, что, действительно, единственным живым певцом — исполнителем песен довоенного композитора Дмитрия Барского является старик Леонид Кащенко. Но после недавней смерти жены он живет не в своей московской квартире и не на даче, которой у него нет, и даже не в Доме творчества композиторов, где царит постоянная склока меж придворными кремлевскими музыкантами, а в болшевском пансионате кинематографистов. Остальное было делом элементарной советской сноровки:

«Товарищу Марьямову, секретарю Союза кинематографистов.

Уважаемый Григорий Борисович!

Московская коллегия адвокатов убедительно просит Вас оказать содействие члену коллегии, адвокату Анне Сигал в приобретении путевки в Дом творчества «Болшево» сроком на одну неделю. Коллегия будет рада оказать Союзу кинематографистов ответные услуги в виде внеочередных юридических консультаций и пр.».

Теперь, уже пятый день находясь в болшевском Доме творчества и сидя всего через четыре столика от великого Кащенко, Анна понимала, почему он и еще несколько легендарных динозавров советского искусства выбрали этот дом своим последним пристанищем.

Здесь было весело и, как бы это сказать, — раскованно.

По утрам обитателей дома будил громкий клич философа и кинокритика Валентина Толстых:

— Подъем, корифеи! Габрилович уже две страницы написал!

Толстых был «жаворонком», он вставал в пять утра, три часа кропал свои философские трактаты, а потом, с чувством выполненного долга, весь день ошивался по комнатам сценаристов и режиссеров, отрывая их от работы своими высокоинтеллектуальными беседами и соблазняя походами в соседний лес или, на худой конец, прогулкой в ближайший поселок «Первомайка» за коньяком.

В семь утра все обитатели дома старше пятидесяти уже были в парке и прогуливались до завтрака по двум круговым аллеям, или, как тут говорили, по малому и большому гипертоническому кругу. Первой и, так сказать, заводящей четверкой гуляющих были основоположники советского кино евреи Евгений Габрилович, Юлий Райзман, Сергей Юткевич и Марк Донской, создатели чуть ли не всей киноленинианы — от фильмов «Ленин в Октябре» и «Человек с ружьем» до «Коммунист» и «Ленин в Париже». Правда, несмотря на эти заслуги, все они в 1949 году были объявлены «безродными космополитами» и вплоть до смерти Сталина изгнаны со всех киностудий.

Следом за ними вразнобой двигались и обсуждали свои новые кинопроекты маститые классики: еврей Алексей Каплер, в молодости угодивший на десять лет в сибирский лагерь за роман с дочкой Сталина Светланой, еврей драматург Николай Эрдман, севший в 1935 году за пьесу «Самоубийца», и Евгений Домбровский, отсидевший три срока уже совершенно неизвестно за что, а также мастера кинодраматургии евреи Юлий Дунский и Валерий Фрид, угодившие в лагерь в 1944 году в семнадцатилетнем возрасте «за организацию заговора с целью убийства Сталина». Каждый из них, выжив в этих лагерях за счет умения «тискать романы», то есть пересказывать бандитам, убийцам и «ворам в законе» романы Дюма и сочинять для их развлечения бесконечные захватывающие истории, настолько отточил там свое литературное мастерство, что теперь мог без труда тискать киноистории для развлечения всего лагеря социализма.

Тем временем остальные зубры кинематографа, случайно или по молодости не прошедшие школы сталинских лагерей и потому не привыкшие вставать в такую рань, еще только просыпались, чертыхались на Валю Толстых и, приходя в себя от ночной попойки, опохмелялись кефиром.

Но к девяти утра все стягивались в столовую на завтрак.

И когда весь кинематографический бомонд, включая еврея Кащенко и советского Леграна — композитора Никиту Богословского, рассаживался за столиками над утренним творогом, вареными яйцами и гренками с джемом, в столовую походкой усталого римского цезаря входил стареющий советский Боб Хоп или Чарли Чаплин, единственный и неповторимый Аркадий Райкин — тоже, конечно, еврей.

Короче говоря, девяносто девять процентов всей старой советской кинематографической элиты были, как и на заре всего мирового кинематографа, евреи. Те из них, кто уже отошел от дел в пенсионную мудрость — Прут, Столпер, а также русские жены Райзмана, Юткевича, Кармена и основателя неореализма в мировом кино Марка Донского — целыми днями трепались на открытой веранде, рассказывали анекдоты и забавные эпизоды из своих богатых биографий и играли в преферанс в компании директора дома Алексея Белого, бывшего боевого полковника и освободителя Праги, который по неясным причинам настолько поддался их тлетворному влиянию, что совершенно не стучал на своих отдыхающих в КГБ или хотя бы в партком Союза кинематографистов. Не стучал, хотя по ночам из дверей их комнат явственно доносились вражеские голоса Би-би-си, «Свободы», «Свободной Европы» и, конечно, «Голоса Израиля», а утром за завтраком все открыто обменивались услышанными из-за бугра новостями. Не стучали и старые официантки, и поварихи, и уборщицы — возможно, потому, что помнили каждого из этих зубров еще молодым или просто Белому удалось собрать в этом доме нестукачей.

Как бы то ни было, болшевский Дом творчества был «настоящим еврейским осиным гнездом», и если порой сюда залетал какой-нибудь кинематографический антисемит, то сразу видел правоту тезиса о повсеместном засилье евреев и в бешенстве уезжал — чаще всего навсегда. Потому что ни разогнать этих жидов, ни избавиться от них было совершенно невозможно — именно они были патриархами и учителями нескольких поколений истинно русских кинематографистов: от всемирно известного авангардиста Андрея Тарковского до посконно российского, земного реалиста Василия Шукшина. А потому, несмотря на самые крутые антисемитские кампании, никто уже не трогал этот заповедник реликтовых киноевреев, выжидая, видимо, когда они сами перемрут.

А они не умирали. Они грелись под болшевским солнцем, трепались, играли в бильярд, смотрели западные и советские фильмы в маленьком подвальном кинозале и покровительственно подтрунивали над своими уже маститыми учениками, которые по молодости лет бросались на каждую юбку, случайно, как Анна, попавшую на эту «земляничную поляну».

А их жены любили ездить после обеда по окрестным сельским магазинам в поисках импортной одежды. Совершенно непонятно, зачем им, объездившим весь мир, нужны были чешские костюмы, венгерские туфли и польская косметика, но то ли для развлечения, то ли в силу своей второй национальной принадлежности они любили «покупать вещи». А сельские кооперативы как раз в те годы получили от Косыгина — для стимуляции труда колхозников — право прямых торговых сделок с братскими социалистическими странами и, в обмен на трактора и меха, завозили в сельские районы кое-какие дефицитные товары. Лучшие из которых не лежали, конечно, на полках в открытой продаже, а реализовывались с черного хода, о чем Анна знала по делу своего клиента — директора магазина «Сельхозкооперация» в соседнем поселке Тарасовка. Только благодаря ее защите этот директор не загремел на шесть лет в тюрьму за «укрывательство товаров повышенного спроса».

Однако Анне не нужны были ни болгарские колготки, ни вьетнамские сандалии. На второй день пребывания в Болшеве она уже разбиралась в местном расписании, знала, когда, где и что здесь происходит на той или иной веранде, и, вежливо отклоняя приглашения Толстых, Говорухина и других сорокалетних кинольвов совершить волшебную прогулку в лес или зайти к ним в гости «на чаек», ждала своего часа приблизиться к компании престарелых классиков, где постоянно пребывал и Леонид Кащенко. Но то ли жены ревниво оберегали покой корифеев, то ли их разговоры были не для стороннего слуха, но классики никого не допускали в свою компанию на нижней веранде и даже замолкали, когда кто-то «не свой» проходил мимо. О, при этом, конечно, они были церемонно вежливы, всегда и с подчеркнутой любезностью уступали и дорогу в коридоре, и кресло в телевизионной гостиной, и стул в кинозале, но… и только!

Даже на пятый день пребывания в этом доме, слоняясь по аллеям парка, загорая, читая в шезлонге на верхней веранде какую-то муть и отшучиваясь от мужских ухаживаний, Анна, уже приходя в отчаяние, продолжала чувствовать себя тут белой вороной и не могла проникнуть сквозь панцирь отстраненности Райкина, Райзмана, Юткевича, Кащенко и K°.

Ее, Анну «Евреевну», эти евреи не пускали в свой круг, не доверяли ей, и она и сегодня была не ближе к своей цели, чем неделю назад. А время уходит, время, назначенное ей Барским, истекает. Через день он начнет названивать ей, искать ее, чтобы получить ответ… Как же ей, черт возьми, зацепить этого Кащенко, когда он опять сидит в компании все тех же Райзмана, Прута, Юткевича и Райкина, а их жены усаживаются в белую «Волгу» Столпера для очередного круиза по магазинам? Интуиция адвоката, которую профессор Шнитке называл «собачьим инстинктом», громко, как в игре «тепло… тепло… горячо…», твердила Анне, что здесь, рядом, у этих мастодонтов, которые наверняка знали композитора Барского, может лежать ключ к ее спасению. Но как ей подвалить к этим апостолам?

42

Проводив взглядом выехавшую из ворот белую «Волгу», Анна спустилась с верхней веранды и, направляясь через нижнюю веранду в парк, чинно, как школьница, поздоровалась с киноклассиками:

— Добрый день.

И поскольку ее взгляд как бы случайно задержался на Кащенко, старику пришлось ответить вмеcте со всеми.

— Добрый, детка, добрый… — сказал он своим всенародно известным глуховатым баском и с характерной одесско-еврейской интонацией.

— А вас, значит, не взяли в магазин? — сказала Анна, как бы пробуя воду.

— Да, девочка, нас уже никуда не берут. Кончился спрос, — ответил он под смех своей компании.

— А хотите я вас повезу? Я с машиной.

— Спасибо, детка, не нужно, — отказался Кащенко и, видимо, чтобы смягчить свой отказ, добавил: — Наших размеров уже давно нет в продаже.

Компания снова засмеялась.

— Как хотите, — сказала Анна, чувствуя, что дальше нажимать нельзя. — А то я как раз собралась в Тарасовку, там директор базы — мой бывший подзащитный. Думаю, у него и для вас нашлось бы что-нибудь.

Кащенко переглянулся с приятелями.

— Или поехать? — полуспросил он их с той же неподражаемой одесско-еврейской интонацией.

— Обязательно поехать! — сказал ему Прут. — Если бы меня пригласила такая девушка, я бы поехал с ней еще дальше!

— Несмотря на диагноз врача? — сказал ему Райкин и ревниво спросил у Анны: — Вы только певцов возите?

— Нет, я и вас повезу. С удовольствием! — зарделась Анна от своей удачи и от общения с самим Райкиным.

Через десять минут, наспех переодевшись и захватив свою сумочку, она выехала из ворот Дома творчества и, свернув направо, покатила по проселочной дороге на северо-запад, в Тарасовку. В ее желтом «жигуленке» сидели сразу три корифея советской культуры: впереди тучный семидесятилетний Кащенко, а на заднем сиденье — великолепный Аркадий Райкин и Юлий Райзман. Что в переводе на американские, скажем, стандарты было бы адекватно малолитражной «субаре» с Фрэнком Синатрой на переднем сиденье и Бобом Хопом и Сиднеем Люметом на заднем. Затаив дыхание от ответственности за такой бесценный груз, Анна вела машину так медленно, что Кащенко взбунтовался:

— Детка, с такой скоростью возят только на кладбище!

— Тут был знак ограничения скорости, — оправдалась Анна.

— Анечка, — сказал Кащенко, — для нас уже нет ограничений. Ни в чем.

— Кроме, конечно, болезни Прута… — заметил сзади Юлий Райзман.

Очень скоро Анна обнаружила, что весь их стариковский юмор так или иначе сворачивает на эту тему. Конечно, она могла сразу же взять быка за рога и начать допрашивать Кащенко насчет его знакомства с Дмитрием Барским. Но она не спешила. Она наслаждалась столь неожиданной простотой общения с великими артистами и шутливо-ревнивой пикировкой Райкина и Кащенко, имевшей почти нескрываемую цель произвести впечатление на нее, Анну. Райзман в этой пикировке участия не принимал, а только улыбался тонкими губами и безбровыми глазами мудрой черепахи.

На развилке дорог, одна из которых вела в Тарасовку, но была перегорожена шлагбаумом с армейской охраной и надписью «Военная зона», Анна, вздохнув, стала сворачивать на боковую, чтобы ехать согласно указателю: «Тарасовка — объезд 15 км».

— Стоп, детка! — сказал Кащенко. — Куда вы?

— В объезд.

— Не надо. Езжай прямо.

— Ведь прямо короче, — сказал сзади Райкин.

— Но тут запретная зона!

— Конечно. У нас вся страна запретная зона, — сказал Кащенко. — Езжай прямо, девочка, слушайся старших!

Анна послушно поехала прямо, полагая, что у стариков есть какой-то пропуск. И остановилась перед шлагбаумом и долговязым молодым автоматчиком, который расхлябанно вышел из караульной будки им навстречу.

— Куда едем? Пропуск! — нагловато сказал этот автоматчик, видя, что в машине нет офицеров.

Анна вопросительно повернулась к Кащенко и Райкину, и автоматчик вслед за ней перевел на них свой взгляд. И лицо его разом изменилось, ресницы заморгали, а челюсть буквально отпала в немом изумлении: он не верил своим глазам — живые Райкин и Кащенко!

— Открой, милый… — мягко сказал ему Райкин.

Автоматчик растерянно вскинулся по стойке «смирно!», отдал честь и рявкнул:

— Слушаюсь, товарищ Райкин! Разрешите выполнять?

— Выполняй, милок, выполняй, — сказал ему Кащенко.

— Слушаюсь, товарищ Кащенко!

И автоматчик бегом ринулся открывать шлагбаум, а открыв, снова замер у будки по стойке «смирно!» и держа руку под козырьком своей армейской фуражки.

— Спасибо, — царственно кивнул ему Кащенко, когда они проезжали мимо.

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул солдат во всю глотку.

Анна, с трудом сдерживая смех, дала газ, а Кащенко ревниво повернулся к Райкину.

— Все-таки он из-за тебя нас пропустил или из-за меня? — И спросил у Райзмана: — Рэбэ, ты как считаешь?

— Мальчишки! — осуждающе сказал мудрый Райзман.

В тарасовском магазине «Сельхозкооперация» этот сюжет повторился в несколько иной интерпретации: директор и все служащие настолько обалдели от явления «живых» Кащенко и Райкина, что немедленно закрыли магазин и стали обслуживать только именитых клиентов, вытащив из потайных закромов даже финские костюмы с двойной бортовой строчкой и бразильские туфли-мокасины! И пока Райзман, Райкин и Кащенко, кряхтя, возились в кабинете бухгалтера, преображенном в примерочную, директор магазина самолично сбегал в соседний ресторан и притащил оттуда марочный армянский коньяк «Грэми» десятилетней выдержки, шампанское, шашлыки из осетрины и еще какие-то закуски, которыми сервировал письменный стол в своем кабинете, говоря Анне: «Анна Евгеньевна, теперь я ваш должник по гроб жизни! С такими людьми познакомила! Уговорите их со мной хоть рюмку выпить! Я же внукам буду рассказывать, с кем я пил!..»

На обратном пути, довольные покупками и выпившие по рюмке коньяка классики совершенно размякли, а Кащенко своим знаменитым, как у Луи Армстронга, хрипловатым голосом стал мурлыкать какой-то мотив.

— Что это за песня, Леонид Иосифович? — осторожно спросила Анна.

— Это Дунаевский, «Марш нахимовцев», — ответил за него Райзман.

— Рэбэ, — тут же повернулся к нему Кащенко, — ты всегда прав, но когда ты пьян, ты прав не всегда. Это такой же Дунаевский, как я балерина Большого театра. Это, Анечка, еврейский танец «а шэр», из которого Исаак Дунаевский сделал «Марш нахимовцев».

— В таком случае, — сказал Райкин, — все советские марши двадцатых годов вышли из еврейских мелодий.

— А ты знаешь, с чего это началось? — спросил Кащенко и продолжил, не ожидая ответа: — С Монечки Грасса! В восемнадцатом году в штаб Первой Конной армии пришел пятнадцатилетний еврейский мальчик Мойша Грасс. И сказал, что ему нужно видеть командира Семена Буденного. Вы слышите, Анечка?

— Конечно, слышу, Леонид Иосифович! — отозвалась Анна, стараясь вести машину помедленней.

— Ну, его, конечно, не пускают, говорят «пошел отсюда!» А он опять: «Хочу видеть Буденного по важному делу!» А ему опять: «Пошел отсюда, нам не до тебя, у нас всю армию вши заедают!» А он опять: «Хочу видеть товарища Буденного по важному делу!» Ну, пустили его, ладно. Буденный у него спрашивает: «Чего тебе?» А Моня ему: «Я композитор, могу написать для вашей армии такую песню, чтобы ваших бойцов сама в бой вела!» Буденный покрутил ус и говорит: «Ладно, в бой своих солдат я как-нибудь сам поведу. А вот мне нужен марш, чтобы водить этих засранцев в баню мыться. А то не хотят мыться, понимаешь?! Можешь такой марш сочинить?» «Могу!» — говорит Моня, встает, ширяет по сторонам своими еврейскими глазками и вдруг как замарширует на месте да как грянет на мотив фрейлехса:

«Марш вперед!

Их гейн ин бод!

Крац мир он ди плейце!

Нэйн, нэйн

Их вел нит гэйн

А дайнк дир фар он эйце!»

«Ну, — говорит ему Буденный, — мелодия мне нравится, боевая мелодия. Но что это значит?» Тут Моня опять шуранул глазками по сторонам и перевел себя с идиш на русский:

«Марш вперед!

Иду я в баню!

Почеши мне спину!

Нет, нет!

Не пойду!

Лучше я загину!»

Буденному этот марш так понравился, что с тех пор вся Конармия под этот марш в баню ходила, а Мойша Грасс стал первым красным композитором-кавалеристом! Он и его брат Абраша все свои песни писали на мотивы еврейских фрейлехсов!

— И не только они, — заметил Райкин.

— А вы знали композитора Барского? — задала Анна наконец свой главный вопрос и, держа руль левой рукой, сунула правую руку в сумочку.

— Надеюсь, вы не будете курить? — тут же сказал на это остроглазый Райзман.

— Нет, нет, Юлий Яковлевич, — ответила Анна, вытащила руку из сумочки, положила ее на руль.

— Ты слышишь, Аркадий? — усмехнулся тем временем Кащенко. — Мы говорим за Грассов, а девочка спрашивает, знал ли я Митю Барского! А за что Барский получил Сталинскую премию, вы знаете?

— За «Марш победителей»? — полуспросила Анна.

— Вот именно! А от кого Сталин эту песню услышал? Кто был первым исполнителем?

— От вас?

— А знаете, как родилась эта песня? — сказал Кащенко и повернулся к Райзману и Райкину. — Вы тоже не слышали эту майсу? Это же еще та история! В тридцать пятом, Анечка, когда вас, конечно, еще и в проекте не было, так что вы этого помнить не можете, Сталин начал сажать деятелей культуры. Бабеля, Гольберга, Мандельштама и так далее. Ведь кто, Анечка, были тогда деятелями культуры? Восемьдесят процентов — евреи. Но как он их сажал? Он требовал, чтобы в каждом творческом союзе — у композиторов, у писателей — разоблачили врагов народа. А если руководители союзов не выполняли норму по разоблачению, то сами шли в лагеря как пособники врагов. И вот Митя Барский, молодой секретарь Союза композиторов и чуть ли не единственный русский на всю эту еврейскую музыкальную мишпуху, — вы слышите, Анечка?

— Слышу, слышу…

— Да, так вот, Митя Барский, честный парень, из старой дворянской семьи, в жуткой ситуации: нужно кого-то сдавать, иначе сам загремишь! Что он делает? Ничего, пьет! Каждый вечер мы собираемся у него на даче в Пахре, он рвет на себе рубашку, пьет водку и плачет: «Я дворянин, я застрелюсь, я не могу доносы писать!» Ну, ясное дело, НКВД не ждет, чекисты все равно гребут по ночам то того, то другого. И мы понимаем, что не сегодня-завтра его тоже возьмут, потому что от него ни песен, ни доносов! Исаак Дунаевский каждый день новый марш пишет, братья Грасс, Блантер, Соловьев-Седой — все! Все стараются быть на виду, чтобы их не взяли. А этот только пьет и никаких врагов не разоблачает. И песен не пишет. Жена у него, Варя, — красавица, не самая талантливая в мире певица, но с голосом, ты ее помнишь, Юлик?

— Помню, конечно, — отозвался Райзман. — Она же у меня в эпизоде снималась.

— Ну, вот, она накрывает стол — икра, грибы, водка — и просит: спасите, ребята, сделайте что-нибудь! Завтра концерт слету ударников труда, все будут с новыми песнями — и Дунаевский, и Соловьев-Седой, а мой на ногах не стоит! И что делают эти Грассы? Они же из семьи клейзмера, то есть еврейского, Анечка, местечкового оркестра. Пять братьев, и все талантливые, как черти. Два брата стали советскими музыкантами, два в двадцатом году сбежали в Америку и по сей день пишут там мюзиклы для Бродвея, а пятый, какой-то технический гений, погиб во время войны. И вот они садятся к роялю — при мне, оба, Мойша и Абрам, — и начинают бацать какой-то старинный фрейлехс и подбирают под него слова, как когда-то Моня подбирал Буденному. Только на этот раз это звучит так: «Мы — сталинская гвардия, мы армия Кремля, моря нам покоряются, и реки и земля!» Ну, и так далее — «рыбу» гонят. Где-то к двенадцати ночи марш готов, мы идем на соседнюю дачу, где гостит Иосиф Уткин, и просим его сочинить слова. Он — ни в какую: «Не буду я Сталину жопу лизать!» — и все! Извините, Анечка, за слово «лизать». Я ему говорю: «Йося, при чем тут Сталин? Нужно человека спасать, сделай это ради меня, никто не узнает, что это твои стихи!» И — уговорил. Он оставил первые две строчки, где про Сталина, так, как было в «рыбе», а дальше написал нормальные слова, без всякого Сталина. И назавтра я выхожу в Колонном зале в концерте перед ударниками труда, и кого я вижу в первой ложе? Товарища Сталина и товарища Ежова, наркома НКВД! И я говорю: «Новая песня композитора Дмитрия Барского «Марш победителей». И пою. И что случилось, ты помнишь, Аркадий?

— Помню, — сказал Райкин.

— В конце песни, Анечка, весь зал встал и стал петь вмеcте со мной! А уже потом, после всех, когда песня кончилась, встал вождь всех народов и сам похлопал. И мы поняли, что и жизнь, и Сталинская премия Мите Барскому обеспечены!

— Но он же умер в тридцать седьмом. Значит, его все-таки арестовали? — сказала Анна словно вскользь, стараясь звучать ненарочито.

— Нет, его не арестовали. Но это уже другая история… — отвернулся к окну Кащенко.

— Леня, с девушками так не поступают, — заметил Райзман.

— А то я расскажу, — пригрозил Райкин.

— Ладно, расскажу. Но это невеселая история, Анечка, — как-то тяжело, грузно вздохнул Кащенко. — Да… Ну, получил Митя свою Сталинскую премию, но — опять не слава Богу: с одной стороны, его совесть заедает, а с другой — нужно поддерживать свою репутацию творца маршей победителей! Что он делает? Каждую неделю, напившись, вызывает к себе Мойшу и Абрама Грассов: мол, на меня Ежов давит, требует врагов народа среди композиторов. Быстро пишите пару маршей — один для своего спасения, а второй для меня, иначе я должен вас Ежову сдать. Какой у них выход? Они — к роялю и работают, Варя им помогает, она же была исполнительницей русских песен. Они музыку и «рыбу» сочиняют, а она им поет, чтоб они могли свои мелодии со стороны послушать. А Митя сидит за столом и водку глушит. Как вы думаете, Анечка, что из этого могло получиться?

— Не знаю… «Марш комбайнеров»?

— Ну, это само собой, — отмахнулся Кащенко. — Но когда молодая красивая женщина по ночам работает у рояля с двумя молодыми гениальными композиторами, а ее пьяный муж в это время лежит, извините, лицом в салате, то из этого, детка, получается не только «Марш комбайнеров». Из этого получился прелестный маленький мальчик. С единственным недостатком: маленьким родимым пятнышком под левой подмышкой — как раз там, где такие пятнышки у всех братьев Грасс. И когда Митя Барский купал своего сына и увидел это — Боже мой, Анечка! Я никогда не видел, чтобы мужчина так избил женщину. Ой, как он ее бил, это ужас! Если бы соседи не прибежали, он убил бы и ее и ребенка! Ну, они его связали, сунули под холодный душ, но он все равно горел, как пожар. Позвонил Ежову и говорит: «Николай Иванович, докладывает Барский, лауреат Сталинской премии. Два врага проникли в советскую музыку и подрывают ее основы тлетворным влиянием еврейских местечковых мотивов…» А Ежов отвечает: «Спасибо. Сообщите в письменном виде». Короче, назавтра их взяли — и Мойшу, и Абрама. А Митя наутро схватился за голову, но поздно! И тогда он запил уже всерьез. Пил — не просыхая. От ужаса, что он натворил! И буквально сжег себя водкой за три месяца — умер от белой горячки. А Мойша и Абрам получили по двадцать лет, ушли в сибирский лагерь и сгинули там, погибли. Вот такая, Анечка, грустная история. Юлик, как ты думаешь, из этого можно сделать кино?

— Лет через двести, — сказал мудрый Райзман, а Анна сунула правую руку в свою сумочку и выключила там маленький магнитофон.

Профессор Шнитке оказался прав — как всегда.

43

Когда Рубинчик усилием воли все же рванулся с тротуара на мостовую под колеса грузовика, было уже поздно: грузовик с визгом затормозил, испуганный водитель выскочил из кабины, вытащил его из-под бампера, увидел, что он жив и даже не ранен, и, взбесившись, стал избивать с такой яростью, что Рубинчик с трудом вырвался.

Да, покончить жизнь самоубийством оказалось не так просто, как кажется на первый взгляд. Особенно если вы, щадя своих детей, хотите выдать самоубийство за случайную гибель. Хотя шок, в который привела Рубинчика его гэбэшная папка, был сильнее давешнего, в Киеве, скачка кровяного давления, он не смог послать свое тело под колеса машин, а в метро бдительные дежурные дважды отгоняли его от кромки перрона в момент стремительного появления поезда из туннеля.

Впрочем, эти неудачи происходили, возможно, еще и потому, что у Рубинчика еще было в запасе какое-то время. Старик, который принес ему ту роковую папку, хотя и отказался назвать свое имя, но сказал, что до ареста осталась неделя. Наверно, тот, кто послал этого старика, полагал, что Рубинчик использует это время на поиск высоких покровителей и организацию защиты или просто сбежит из Москвы, исчезнет, скроется. Но с тех пор, как он уволился из редакции и подал документы на эмиграцию, ни о каких высоких покровителях не могло быть и речи. И куда можно скрыться от КГБ?

Рубинчик слепо шел по московским улицам, зная, что видит эти улицы в последний раз, и глубоко, полной грудью затягиваясь сигаретой. Да, теперь, перед смертью он мог позволить себе эту роскошь! Все его маневры с запоем, вытрезвителями, справками об алкоголизме оказались ерундой, детскими игрушками, мальчишеским хорохорством. Полковник Барский, на чье имя были адресованы доносы и рапорты сибирских управлений КГБ о его, Рубинчика, «аморальном поведении», собрал на него досье, не оставляющее выхода. Почти половина див и апостолш его тайной Лиги любви раскололись и дали собственноручные показания о том, что он, Иосиф Рубин, заманил их в свой гостиничный номер и лишил девственности в точном соответствии с формулировкой 120-й статьи Уголовного кодекса — «для удовлетворения своей половой страсти». Чудовищный монстр, блядун и развратник, порочащий к тому же русскую историю и великий русский народ, возникал на страницах этих показаний — монстр, которого и сам Рубинчик запросто приговорил бы к высшей мере. И теперь это ощущение неотвратимо близкого конца его земной жизни наполняло Рубинчика пронзительным, как открытие, пониманием красоты земли, с которой он должен, вынужден уйти — ее высокого голубого неба, шелеста ветра в пыльных листьях тополей, терпкого вкуса табачного дыма и удивительно трогательной морды трамвая, который со звоном выскочил из-за угла. Все, все вокруг, даже то, что он раньше презирал и ненавидел: идиотские лозунги, славящие КПСС, скандально-стервозные очереди в магазинах, хамоватые взяточники-милиционеры — все вдруг обрело дополнительные краски живой жизни и света, как в галоскопическом кинотеатре, когда вы надеваете специальные галоскопические очки. Но как не можете вы прикоснуться там к этой ярко-объемной природе, так и Рубинчик уже ощущал себя вне этого мира, сторонним, а еще точнее — потусторонним визитером и бесплотным духом.

Он умер. Правда, какая-то его оболочка еще осталась, она имела ноги и тащила их по улицам, бульварам и Садовому кольцу, но сам он — журналист, автор, полуэмигрант, отец двух детей и Учитель целого созвездия прекрасных русских див — этот Рубинчик уже умер, исчез, растворился в космосе. А ликвидация оболочки — вопрос двух-трех дней. Потому что нет у него иного выхода, не-ту! Господи, как глупо и безрассудно провел он время на этой прекрасной планете! Ничего не написал, не создал, а только гонялся за русскими девками, считая это подвигами по Божьему промыслу. Но теперь, обозрев свою жизнь глазами КГБ, Рубинчик ясно представил себе, какой взрывчатой силы материал попал к ним в руки. Дело Дрейфуса, дело о убийстве христианских младенцев и прочие наветы антисемитов можно было оспаривать в судах и опровергать в прессе, но какой Золя, Горький, Генрих Белль или Эли Визенталь станет опровергать неопровержимое и защищать его, «совратителя» и «растлителя» русских дев? И пусть даже знаменитый философ Булгаков признавал, что между еврейством и русской душой есть какое-то мистическое и предустановленное Богом влечение — плевало КГБ на философов!

Судебный процесс превратит его в сексуального маньяка и выродка, и клеймо это, как позорная татуировка, ляжет на его детей и на всех евреев. Но — черта с два! Этого он не допустит! Если у Ильи Габая, еврейского правозащитника, хватило сил повеситься после очередного допроса в КГБ, если у машинистки Солженицына хватило отчаяния выброситься из окна в момент, когда гэбэшники вломились к ней в поисках рукописи «Архипелага ГУЛАГ», и если у Мусы Мамута, татарского активиста, хватило героизма заживо сжечь себя после очередного отказа властей вернуть татар в Крым, то и у него найдется сила швырнуть свою уже бесполезную телесную оболочку под колеса поезда или якобы случайно отравиться выхлопными газами в своем гараже, закрыв двери и «спьяну уснув» в машине…

Да, это лучший вариант! И самый простой, безболезненный, решил Рубинчик, сидя вечером в котельной и достав из тайника папку со своей рукописью, которую следовало немедленно сжечь. Он подошел к топке, открыл ее чугунную конфорку, за которой гудело и билось упругое пламя. Он где-то читал, что Джек Лондон в день писал тысячу слов, то есть всего две страницы машинописного текста. А в его рукописи было уже триста страниц и еще в папке было около сотни страниц самых разных набросков и записей. Но для него это были не только четыреста листов бумаги, густо испещренных машинописными строками с рукописной правкой. Это была его первая, настоящая Книга — шестнадцать глав, в которых жили Инесса Бродник, Илья Карбовский, Владимир Слепак, Ефим Герцианов, Анатолий Щаранский, Рая Гольдина и еще десятки реальных и выдуманных им людей. Сжечь их было все равно, что и самому сгореть с ними в топке.

Рубинчик огляделся. Он должен выпить, и где-то в рабочем шкафу Шульмана должен быть спирт, которым Шульман не то протирает свои микроскопы, не то использует его для консервации своих амеб и червей. Рубинчик отложил рукопись, открыл шкаф своего сменщика и среди колб и пробирок увидел большую стеклянную колбу с прозрачной жидкостью и наклейкой, на которой от руки были нарисованы череп и кости и написано: «ЯД! НЕ ТРОГАТЬ!» Но это, конечно, вранье, все химики и биологи так маскируют спирт от случайных алкашей. Рубинчик взял колбу, открыл пробку и понюхал. Пахло спиртом, хотя, черт его знает — может, это технический спирт, а не питьевой. Но теперь, впрочем, это не имело значения. Он поднес колбу ко рту, отхлебнул глоток и вдруг услышал женский возглас:

— Что вы делаете?!!

Он оглянулся.

Оля стояла в двери котельной, на ее волшебном лице был неподдельный ужас.

— Что вы делаете? — Она подбежала к нему и выхватила колбу. — Вы с ума сошли! Это яд!

— Это чистый спирт, Оленька, — усмехнулся Рубинчик. — Хотите попробовать?

— Спирт? — смутилась она своему порыву. Но тут же и перешла в наступление: — А если даже спирт — разве вы имеете право пить на работе?

— Оленька, я же вам говорил, что я алкоголик. Как вы сюда попали?

Она, не отвечая, осмотрела котельную, увидела пишущую машинку и папку с рукописью.

— Ага, — сказала она, склоняясь над ней и пряча свое смущение. — Я вижу, какой вы алкоголик. «Иосиф Рубин. Еврейская дорога». Господи, как грязно напечатано! Я так и знала, что вы писатель. Хотите, я вам перепечатаю?

Он подошел к ней, отнял рукопись, спросил в упор:

— Как вы меня нашли?

— Вы же сами показали мне, где работаете. В первый день, помните? Институт гляциологии. А я тут рядом живу, над гастрономом «Таганский». Раньше я жила с бабушкой, а теперь одна. Может, вы мне предложите сесть?

Он смотрел на нее, не отвечая. Отблески огня из распахнутой дверцы топки красили ее лицо трепетом жаркого румянца, или это она сама покраснела от смущения и дерзости своего ночного визита?

— Я писала отчет по практике, «Этические реформы Петра», и… Слушайте, если вы будете на меня так смотреть, я уйду. Мне страшно…

— Оля, вы знаете, кто вас послал сюда?

— Никто! Честное слово! Я же вам говорю: я писала отчет и вдруг подумала, что вам тут плохо. Вы не верите? — В ее распахнутых глазах вдруг появились слезы обиды, такие детские, такие искренние и невинные, что Рубинчик вдруг ощутил пронзительный и мощный, как толчок, удар жаркой крови во всех своих членах…

— Верю, — сказал он, зная, что ее послал сюда Бог. Да, только Бог мог послать ему перед самоубийством такой бесценный утешительный приз. Чтобы потом, после, когда отдаст он этому волшебному сосуду все свои соки жизни и тело его станет действительно пустой оболочкой, он смог уже легко, как ангел, отлететь с этой прекрасной земли. — Верю, — повторил он и спросил: — Вы хотите показать мне свой отчет по практике?

44

Телефонный звонок оторвал полковника Барского от работы. Он удивленно снял трубку: кто мог звонить ему в полночь? Неужели опять какое-нибудь ЧП? Но ведь евреи все свои акции проводят днем, на публику?

— Барский слушает.

— Товарищ полковник, Зубовская площадь беспокоит, капитан Журавлева, — доложил женский голос. — Абонент Анна Сигал заказала срочный разговор с Бостоном, США. Соединять или блокировать?

На Зубовской площади находится огромное глухо-бетонное здание Центрального телефонного узла министерства связи, и два этажа там занимает служба контроля коммуникаций Второго управления КГБ. Еще год назад эта служба получила заявку Барского блокировать все звонки из-за границы на телефон Анны Сигал и держать под контролем все ее звонки за границу.

— Бостон? — изумился он и нахмурился: — А какой номер?

— Номера нет. Заказ со справкой. Какого-то мистера Раппопорта Максима. Ваше решение?

Анна заказала разговор с Раппопортом! И когда! Сейчас, накануне их решающей встречи! Но почему? Если она не знает номера телефона Раппопорта, значит, она действительно не поддерживала с ним отношений с прошлого июля. Так что же случилось?

— Я смогу слушать их разговор отсюда?

— Нет. Такой аппаратуры у нас еще нет. Или оформите пропуск и приезжайте сюда, или я вам подошлю запись их разговора.

Барский прикинул: сидеть тут, не зная, о чем Анна будет говорить с Раппопортом, и пассивно ждать пленку с записью их разговора? Нет, это не для него. К тому же его присутствие на Зубовской действительно необходимо: если Анна заикнется о деле Рубинчика, он тут же прервет разговор. Он встал.

— Ждите, — сказал он в трубку. — Я выезжаю.

И тщательно, аккуратно, почти любовно перевязал тесемки второго и третьего томов оперативного дела Рубинчика, в которых были подшиты показания и фотографии жертв «любожида». Он гордился этими томами, он знал им цену! Из ста четырнадцати женщин, опрошенных им самим, Фаскиным, Зарцевым и другими сотрудниками его отдела во всех концах Советского Союза, пятьдесят две собственноручно подтвердили, что вступили с Рубинчиком в половую связь до своего восемнадцатилетия, и двадцать девять признали, что Рубинчик является отцом их детей. Динамитные показания, доставшиеся ему ценой четырехмесячного труда! Барский с удовольствием взвесил все три тома дела Рубинчика на руке и спрятал их в сейф — так опытный автор втайне гордится весом своей рукописи, так Пушкин, написав «Годунова», гордо воскликнул: «Ай да Пушкин! Ай да молодец!» Да, в этом деле были срывы и неудачи, но теперь — все! Подготовительный этап операции «Дева» завершен, три пухлых тома можно было еще вчера передать в прокуратуру для возбуждения уголовного дела, ареста Рубинчика и вызова в Москву свидетелей и потерпевших, но Барский отложил эту акцию на пару дней — до окончательного согласия Анны стать общественным обвинителем в этом сенсационном процессе. Так что же вдруг дернуло Анну звонить Раппопорту?

Заперев сейф, Барский вышел из своего кабинета в смежную комнату. Здесь было накурено и тесно, за шестью старыми и громоздкими письменными столами и двумя телефонами девять сотрудников ночной смены трудились над пришедшими из ОВИРа папками еврейских эмигрантов: из-за резкого увеличения наплыва прошений о выездных визах отдел Барского уже не справлялся в дневное время с проверкой этого моря документов, а обращаться к начальству за расширением штата до завершения операции «Дева» Барский не хотел, он знал, что все равно ничего не получит даже от Андропова, да и не любят наверху такие просьбы. Но все изменится после операции! О, тогда ему все дадут — и новых сотрудников, и пару дополнительных комнат, и новые телефоны, и финскую мебель…

— Алло! Алло! Владивосток! — кричал в телефонную трубку один из сотрудников. — Вы слышите? Губерману отказать! Нет, не Куперману, а Губерману — капитану сейнера! Алло! — и в сердцах швырнул трубку, поднял на Барского раздраженные и красные от дыма и усталости глаза: — Ну, невозможно работать, Олег Дмитриевич! Я их слышу, они меня — нет! Самая мощная разведка в мире, а техника, как у папуасов!

— Ладно, потерпите еще месяц, — бросил Барский и по гулкому в ночной тишине пустому коридору прошел в другое крыло здания, спустился по лестнице в дежурную часть. Здесь он угостил дежурного по КГБ генерала сигаретой «Данхилл», оформил себе разовый пропуск в Службу контроля коммуникаций, и еще через несколько минут черная комитетская «Волга» уже несла его по пустой и сонной ночной Москве на Зубовскую площадь.

Однако там, на третьем этаже Центрального телефонного узла, у больших, старых и чуть ли не довоенных широкопленочных магнитофонов, на которые сотрудники Службы контроля писали все зарубежные телефонные разговоры Москвы и Московской области (остальную территорию СССР покрывали Службы контроля местных телефонных узлов), тоже был, оказывается, разгар трудового «дня». Из-за разницы во времени между Москвой и Парижем, Лондоном и Вашингтоном и лучшей слышимостью в ночное время все западные корреспонденты именно в эти часы диктовали в редакции свои репортажи, а находящиеся в Москве бизнесмены звонили своим хозяевам, партнерам, женам и любовницам. Но каждый из них под видом срочного репортажа или невинного любовного разговора мог в любой момент передать на Запад шпионские сведения для ЦРУ, Моссада, британской, французской и прочих разведок вражеского лагеря. А потому огромные бобины магнитофонов, медленно вращаясь, записывали на магнитофонные дорожки своей цепкой памяти все, что уходило из СССР через открытый эфир, чтобы потом дешифровщики и аналитики КГБ смогли вылущить из них подозрительную информацию.

«Американский делец Джей Кравфорд, представитель Международного зернового фонда, признан советским судом виновным в нелегальном обмене восьми с половиной тысяч долларов на двадцать тысяч рублей на московском «черном рынке». Прокурор потребовал пятилетнего тюремного заключения. Ожидается, что советские власти обменяют Кравфорда на двух русских служащих ООН, обвиненных в шпионаже…»

«Московская милиция арестовала семь американских туристов, членов Международной лиги сопротивления войне, за попытку демонстрации на Красной площади в защиту разоружения…»

«Кристина Онассис, вышедшая 15 августа замуж за русского, Сергея Каусова, прибыла с мужем в Москву…»

«Условия пребывания американских бизнесменов в Москве, недружественные в обычное время, еще больше осложнились в связи с арестом Джея Кравфорда…»

«Советские и восточногерманские космонавты причалили к космической станции «Союз-6»…»

«Тамара Филатова заявила, что ее муж, Анатолий Филатов, приговоренный к смертной казни за шпионаж в пользу США, направил обращение президенту Картеру с просьбой вмешаться и спасти ему жизнь…»

«Еврейские активисты сообщают о резком увеличении числа советских евреев, обращающихся за разрешением на эмиграцию в связи с растущим в СССР антисемитизмом. Отмечается, что за восемь месяцев этого года за выездной визой обратились сто тысяч евреев, в то время как за весь 1977 год — 78 тысяч, из которых только семнадцати тысячам разрешили уехать…»

«Мерзавцы, — раздраженно подумал Барский, — откуда у них эти цифры? Ну, выехавших — понятно, их регистрируют в Вене, поскольку путь у всех эмигрантов один: Москва — Вена, поездом или самолетом. Но подавших на эмиграцию? Неужели кто-то в ОВИРе работает на евреев, как этот Анатолий Филатов работал на ЦРУ? Или в его собственном отделе сидит предатель?»

Барский поежился от этих мыслей и услышал:

— Полковник, Бостон дает Раппопорта. Соединяю вашу Сигал. Алло, Москва! Бостон на проводе, говорите!

И тут же прозвучал голос Анны — иронично-веселый и грудной голос, от которого у Барского разом перехватило дыхание, подвело колени и жаром заломило все члены.

— Алло! Это Раппопорт? Который с тремя «п»? — насмешливо сказала она.

— Аня! — ахнул голос Раппопорта на том, американском, конце провода. — Ты где?

— В Москве, дома! Где же еще?

— Ты получила мои письма?

— Ни одного! Но подожди. Я звоню по делу. У меня к тебе просьба. Это архиважно, как Ленин говорил. Ты слышишь?

— Слышу. Я все выполню. Говори!

— Найди Музыкальную энциклопедию, изданную в Москве три года назад. Я думаю, это не трудно: масса еврейских музыкантов уехали отсюда и все везут с собой книги…

— Найду, найду! — заверил ее Раппопорт. — Что дальше?

— Открой первый том на странице 14, а потом — на 42-й. И ты все поймешь. И если мы не увидимся через месяц, можешь делать с этой информацией все, что хочешь, хоть печатай в «Нью-Йорк таймс». Ты понял?

— Ничего не понял. Но энциклопедию буду иметь через два часа. С этим тут нет проблем. Как ты живешь? Собираешься сюда?

— Когда увидишь энциклопедию, поймешь. А не поймешь, позвони мне, не разоришься!

— Аня, ты с ума сошла! Я тебе звоню каждую неделю! У тебя телефон…

Барский выдернул штырь из гнезда телефонного коммутатора.

— Алло! Алло! Максим! Алло!!! — послышался из усилителя голос Анны.

— Не кричите, абонент! — сухо сказала в ларинг дежурная телефонистка.

— Меня разъединили! Я говорила с Бостоном! — ответила Анна.

— Я вас не разъединяла, это Америка. Связь потеряна. Положите трубку.

Телефонистка выдернула из гнезда второй штырь и повернулась к Барскому:

— Вам на узкую пленку переписать разговор? Или на широкую?

Барский пожал плечами — ему было все равно, и вообще он думал о другом: где сейчас, в час ночи взять Музыкальную энциклопедию? В то время, как Филатову дали «вышку» за шпионаж, а Кравфорду пять лет за обмен всего лишь восьми с половиной тысяч долларов, Анна звонит Раппопорту, который вывез из СССР миллион долларов, и открытым текстом сообщает ему какие-то секретные сведения! И, как назло, все публичные библиотеки ночью закрыты и служебная библиотека КГБ — тоже. Конечно, самое простое — заехать в ближайшую, Бутырскую, тюрьму и заставить начальника караула открыть тюремную библиотеку. Но будет ли там Музыкальная энциклопедия?

Через полчаса помощник дежурного по КГБ нехотя открыл Барскому служебную библиотеку комитета и со скептической миной ждал, отыщет ли Барский на полках первый том Музыкальной энциклопедии. Но Барский отыскал, это оказалось нетрудно, Музыкальная энциклопедия стояла вмеcте со всеми остальными энциклопедиями — Большой Советской, медицинской и прочими.

Открыв первый том на странице 14-й, Барский тут же увидел между композиторами Балакиревым и Бахом фото своего отца, композитора Дмитрия Барского, и короткую — всего в несколько строк — статью о нем. Но что могла дать Раппопорту биография его отца и какое она имела отношение к композиторам Гайдну и Глинке, фотографии которых были на 42-й странице?

Этого Барский не смог выяснить, хотя забрал, несмотря на протесты дежурного, первый том энциклопедии к себе в кабинет и просидел над 14-й и 42-й страницами почти полночи. А утром пленка с разговором Анны с Раппопортом уйдет к дешифровальщикам Первого Главного управления КГБ, и если они… Нет, даже думать об этом страшно. Он должен срочно выяснить у Анны, в чем тут дело.

45

Да, наконец Рубинчик нашел чудо, которое искал семнадцать лет! За которым охотился в Сибири, в Заполярье, на Урале и на Дальнем Востоке. Из-за которого забывал жену и детей, мерз в якутской тайге, был избит в Калуге и попал в смертельный капкан КГБ в Салехарде. Но, как сказано в Библии, евреи народ жестоковыий, и теперь, буквально в последние часы его жизни, Бог все же открыл ему свою тайну и послал это чудо, эту легенду русской истории, которую, как бирюзовый бриллиант в пластах мезозойских кимберлитов Якутии, можно найти только раз в столетие или, еще точнее, о которой можно прочесть лишь у Ахмеда ибн Фадлана, побывавшего у русов в 921 году.

И вот она лежит перед ним — белое, теплое юное тело в лунном свете через окно. Прямые светлые волосы разметались по ее голой спине, зацелованные припухшие губы открыты, усталые руки обняли подушку, а линия спины мягким изгибом проседает к талии и затем круто поднимается к бедрам и снова плавно уходит вниз, к чуть поджатым голым ногам. Ее детское лицо успокоилось, а иконно-зеленые глаза уже не выжигают его укором, слезами и мольбой.

Рубинчик сидел у кровати и смотрел на Олю в душевной панике. Черт возьми, внешне это чудо ничем не отличалось от тех девчонок, которые попадались ему в его вояжах по России. А если честно, то Оля даже проигрывала им — она была невысокого роста, носила однотонные платья-балахоны, которые скрывали ее фигуру, и какие-то старомодные круглые очки, которые лишали ее бровей, и в походке ее было что-то утиное. Лишь он, Рубинчик, мог угадать в этом нескладном утенке русскую диву. Так на алмазных фабриках Мирного только опытный сортировщик отличает на ленте транспортера среди потока грязи и дробленого кимберлита серые рисинки сырых, необработанных алмазов, но стоит протереть их, обмыть и отшлифовать — и эти бесценные бриллианты начинают сверкать своими сияющими гранями, притягивают всех и вся и достойны украшать короны!

Рубинчик был таким сортировщиком, огранщиком, ювелиром и одновременно поэтом и рабом своей тайной страсти. В огромной империи плебейства, среди всеобщего торжества уравниловки, под личиной сельских тулупов, рабочих спецовок, телогреек и санитарных халатов он умел находить последние, еще не стертые в жерновах советского быта алмазы женственности и за одну ночь превращал этих заурядных провинциалок в женщин великой русской красоты. Да, он первым пил из этих артезианских колодцев, но наутро эти дивы уходили от него другой походкой, с другой статью и с другими глазами, словно за эту ночь они волшебным образом избавлялись от коросты советского ничтожества и, как в истинную веру, возвращались к своей природе, достоинству и величию.

Но и радуясь своим открытиям, как радуется поэт каждой удачной строке, Рубинчик знал, что вовсе не эти метаморфозы были тайной целью его маниакальной охоты, а то немыслимое, как бирюзовый бриллиант, чудо, фантом которого он случайно держал в руках семнадцать лет назад на ночном берегу Волги, носившей в древности хазарское имя Итиль. Именно это чудо, мельком упомянутое Ахмедом ибн Фадланом, заворожило его тогда до такой степени, что в последующих поисках этого чуда он презрел все стандарты морали, общественных правил и свою собственную семью.

Но даже он, знающий конкретную цель своих поисков, был потрясен теперь тем самородком, который вчера вечером робко и все в том же сером платьице-балахоне скатился в подвальную конуру его котельной, а потом привел его в однокомнатную квартирку с маленькой бабушкиной иконкой в углу. Все сокровища России, присвоенные коммунистами, — даже царский бриллиант «Горная Луна» весом в 120 карат, хранящийся в Алмазном фонде Кремля, или лежащие там же бриллиант Шаха весом в 85 карат и «Полярная звезда», бледно-красный рубин весом в сорок карат, — все это ничто, холодные камни и мишура по сравнению с тем живым, волшебным и демоническим цветком, который он, Рубинчик, сорвал этой ночью прямо под носом полковника Барского! И вся папка, которую вчера утром вручил ему тот странный старик, — тоже мелочь по сравнению с этой ночью. Только за эту ночь, только за эту Олю полковник Барский должен убить, растерзать, сгноить и четвертовать его в своих гэбэшных подвалах…

Но она его любит. Господи, он даже представить не мог, что его любят так! Ну, были, конечно, влюбленные в него девчонки — краснели или бледнели при встрече, покорно, как зачарованные, приходили к нему в гостиницу и порой даже плакали при расставании. Но чтобы так, с такой безутешностью и с таким надрывом? И дернул его черт расслабиться в ее домашнем уюте, под эту дурацкую пластинку, которую она поставила на рижский проигрыватель, и под дешевое «Советское шампанское», которое нашлось в ее холодильнике! Привычно, как при всех своих прежних церемониях ночи первого обладания, он разлил шампанское по бокалам, но, подняв бокал за тонкую ножку и глядя в доверчивые и увеличенные очками Олины глаза, вдруг усмехнулся и сказал вовсе не то, что говорил обычно.

— Детка, — сказал он со вздохом, — пожелай мне удачи!

И что-то лишнее, горькое, не в масть его игре в Мудрого Учителя вырвалось при этом с его голосом, и Оля испугалась:

— А что с вами?

— Нет. Ничего, — уже вынужденно сказал он. — Просто… ну, я не сказал тебе раньше. Но я уезжаю. Совсем.

— Вы… — ее голос надломился, как пересохшая ветка. — Вы эмигрируете?

— Да, — соврал он, не мог же он сказать ей, что собирается отравиться выхлопными газами в своем гараже!

И тут это случилось.

Наверно, с минуту она смотрела на него все расширяющимися и словно умирающими глазами, а потом вдруг упала — рухнула на пол. В обморок. Он испугался смертельно — он в жизни не видел такого.

— Оля! Оля! Что с тобой? Боже мой! — Он стал на колени, поднял ее голову и оглянулся, вспоминая, что нужны, наверно, нашатырь, вода. Но ничего не было рядом, и он дотянулся рукой до стола, до бокала и плеснул ей в лицо холодным шампанским.

Она открыла глаза, но в них не было зрачков. Это было ужасно, хуже, чем в фильмах ужасов, — ее глаза без зрачков, сизые, как вкрутую сваренные яйца. И это длилось несколько длинных секунд, может быть, полминуты, пока ее зрачки не стали выплывать откуда-то сверху, из-подо лба.

— Оля! Оля! — Он тряс ее голову, плечи. А идиотская музыка — Сен-Санс, что ли? — продолжала играть.

Но вот Оля остановила на нем свои глаза и тут же резко, рывком обняла его за шею, стиснула с какой-то дикой, истерической силой и разрыдалась:

— Нет! Пожалуйста! Нет! Не уезжайте! Я люблю вас! Боже мой! Вы там погибнете! Не уезжайте, я умоляю вас!..

Ее слезы смочили его лицо, он почти задыхался в тисках ее рук и просил:

— Подожди! Отпусти! Оля!

Она выпустила его так же неожиданно, как обняла, и даже не просто выпустила, а оттолкнула от себя и тут же, не вставая, на коленях и на руках, как зверек, отползла от него в угол комнаты и зарыдала там в полный голос, раскачиваясь из стороны в сторону, подвывая, как над могилой, и выкрикивая бессвязные слова:

— Нет!.. Я не буду жить!.. Не буду!.. Я люблю вас!.. Я знаю, что вы женаты… Я ничего не просила и не звонила вам… Но я знала, что вы есть, рядом, где-то в Москве… Но если вы уедете — нет, я не буду жить!..

Он не знал, что ему делать. Он выключил проигрыватель, принес с кухни воду в стакане и попробовал поднять девушку с пола:

— Перестань, Оля… Подожди… Но я же не умер, в конце концов!.. Выпей воды!..

— Лучше бы вы умерли! Нет, лучше бы я умерла! — закричала она, и он подумал с досадой, что это уже пошло, нелепо и выспренне, как в романах какой-нибудь Чарской. Но и уйти невозможно, как он может уйти, оставив ее, рыдающую, на полу, в истерике и словно действительно над его могилой…

— Оля… — Он стал перед ней на колени и попробовал обнять ее.

Но она забилась в его руках.

— Нет, нет! Не жалейте меня! Я умру! Я хочу умереть!

— Оля! — все-таки ему удалось зажать ее руки своими локтями, взять в ладони ее мокрое от слез лицо, удержать его и поцеловать ее в губы.

Она замычала, вырываясь, но он не выпускал ее губ и не давал свободы ее рукам, которые продолжали отталкивать его все с той же истерической силой. И только после долгой, минутной, наверно, борьбы он почувствовал, что ее сопротивление слабеет, что она начала обмякать и оттаивать в его руках. Он продолжал целовать ее в мокрые глаза, в губы, снова в глаза. Она не отвечала на его поцелуи, но уже и не отталкивала его. Истерика остывала в ней, ее тело расслабилось, безучастное к его поцелуям и словам. Только тихие, как у ребенка, всхлипывания продолжали душить ее и вдруг перешли в икоту.

— Воды… — попросила она, слепо шаря в воздухе рукой в тонких браслетах.

Он поднес ей воду, она пила, стуча зубами по краю стакана. Но икота не уходила. Оперевшись спиной о стену, она откинула голову и продолжала икать, всхлипывать и истекать слезами, говоря тихо и горько:

— Из-извините меня… Про-простите меня!

Это тронуло его до немочи.

— Боже мой, Оленька! — Он опять встал перед ней на колени и снова принялся целовать ее, но ничто не отвечало ему в ней: ни ее опухшие губы, ни мокрые от слез ресницы, ни руки, повисшие мертво, как плети. Только плечи ее продолжали вздрагивать от икоты, как заведенные. Он расстегнул ее платье и лифчик и стал целовать ее узкие голые плечи, шею, грудь. Икота ушла, затихла, он салфеткой вытер Оле лицо и разбухший нос, а потом уложил ее, покорную и бесчувственную, на пол, на ковер, расстегнул ее платье-балахон до конца и снял с нее все — шелковую комбинацию, колготки, трусики.

Она не реагировала никак. Она лежала перед ним на полу, на ковре — худенькая алебастровая Венера с закрытыми глазами, темными сосками, курчавым светлым пушком на лобке и с двумя тонкими серебряными браслетами на левой руке. Мог ли он просто трахнуть ее, шпокнуть вот здесь, на полу? Ее, последнюю русскую женщину в его жизни! Ее, которая, оказывается, влюблена в него так глубоко и сильно!

Рубинчик поднял Олю на руки и отнес в тесную ванную. Здесь он поставил ее под душ и стал мыть, как ребенка, мягкой розовой губкой.

Он стоял рядом с ней под теми же струями душа — голый, вода текла по его волосатому торсу и ногам, и в тесноте узкой ванной он почти вынужденно касался своим телом и даже своим готовым к бою ключом жизни Олиных плеч, ягодиц, бедер, но тем не менее он не чувствовал сексуального нетерпения. Скорее, он ощущал себя восточным евнухом, который гордится тем, что только что на огромном и грязном базаре рабынь отыскал эту белую жемчужину, эту юную и робкую языческую княжну с тонкими ногами, золотым пухом лобка, нежным животом, мягкими бедрами, детской грудью, высокой шеей, синими глазами и льняными, как свежий мед, волосами. Таких женщин нет ни в Персии, ни в Иране, ни в Израиле. Такие дивы живут далеко-далеко, за двумя морями и тремя каганатами. Они живут северней хитроумных армян, диких алан, склавинов, антов, словен, кривичей и даже северных булгар и ляхов. Греки зовут их племя Russos и говорят, что язык их похож на язык германцев и даже название их главной реки звучит на германский манер — Днепр, а пороги на этой реке тоже напоминают звучание германских наречий: Ульворен, Ейраф, Варусофорос, Леанты. Эти Russos не знают Единого Бога, они поклоняются огню, ветру, камням, деревьям и идолам…

Но, в конце концов, совершенно неважно, на каком языке они говорят и кому поклоняются. А важно, что эта рабыня трепетна, как лань, чиста, как лунный свет, и пуглива, как все язычницы.

Купая свою находку, Рубинчик чувствовал себя евнухом, который готовит новую любовницу еврейскому царю.

С той только разницей, что он сам был этим царем, и потому…

Он стал целовать ее в мокрые теплые губы. Струи воды текли по их лицам, его волосатый торс прижимался к ее мягкой и мокрой груди, а его напряженный ключ жизни, уже разрывающий сам себя от возбуждения, впечатывался в лиру ее живота во всю свою длину — от ее лобка до пупка и выше, почти под грудь. Его язык вошел в ее влажный рот и стал яростно и нежно облизывать ее небо, зубы, десны. Его руки медленно опускались по ее спине, скользя концами пальцев вдоль позвоночника, как по грифу виолончели. Дойдя до ягодиц, они обхватили их, раздвинули ноги, приподняли ее мокрое и легкое тело и посадили его верхом на его разгоряченный фалл. Он еще не вошел в нее, нет, да он и не собирался делать это сейчас, он только хотел разогреть ее на своей жаркой палице, приучить ее к ней. Но она тут же зажала ногами эту палицу, как гигантский термометр, и даже сквозь свой собственный жар Рубинчик ощутил горячечную жарынь ее щели, которая, как улитка, вдруг выпустила из себя мягкие и теплые губы-присоски и стала втягивать его в себя, втягивать с очевидной, бесспорной силой.

Рубинчик замер.

Такое он испытал только раз в жизни — тогда, на Волге, семнадцать лет назад.

Он стоял под струями воды, не веря тому, что ощущал, и холодея от ужаса и странного наслаждения.

А жаркая улитка ее междуножья продолжала медленно тянуть в себя его ключ жизни, ухватив его поперек… а в его рот вдруг впились ее губы, и ее язык вошел в него и стал повторять то, что только что делал он сам, — жадно и нежно вылизывать его десны, зубы, небо… а потом, отступая, увел за собой его язык и стал всасывать его — все дальше и дальше, до корня, до боли!.. И одновременно там, внизу, непреложная сила маленьких горячих присосок-щупалец продолжала тащить в себя его плоть…

От ужаса у Рубинчика заморозило затылок, остановилось дыхание и ослабли ноги. Он замычал, затряс головой и вырвался наконец из двух этих жадных и горячих капканов. А вырвавшись, очумело глянул на свою юную княжну.

Она была прекрасна и невинна.

Закрыв глаза, откинувшись головой к кафельной стене и укрыв свою грудь тонкими белыми руками, она стояла посреди ванны, как статуя Родена в Пушкинском музее, и только частое взволнованное дыхание открывало ее мокрые детские губы и зубы, мерцающие нежной белизной. Струи воды рикошетили от ее точеного тела, фонтанировали в ключицах и светились мелким жемчугом в золотой опушке ее лобка.

Рубинчик глядел на нее и не мог поверить в реальность того, что он только что пережил. Эта кроткая, скромная, застенчивая, худенькая девственница с еще неразвитой грудью и — какая-то нечеловеческая, улиточная жадность и сила во рту и между ногами. Так значит, прав был Ахмед ибн Фадлан, когда писал:

«…так прекрасны русские девушки и так сильны их фарджи, что ничто не может оторвать мужчину от сочетания с ними».

А другой анонимный арабский путешественник объяснил этот феномен еще точнее:

«Фарджа русской девушки подобна сластолюбивому питону, который затягивает мужчину в себя с силой быка. Я никогда не испытывал ничего подобного ни с одной арабской женщиной в гаремах моей страны».

Рубинчик выключил воду и наспех вытер Олю мохнатым кубинским полотенцем с большим портретом Фиделя Кастро. Особенно пикантно было вытирать этим полотенцем Олины ягодицы, но Рубинчику было не до шуток. Он взял Олю за руку и приказал:

— Пошли!

Она открыла глаза, перешагнула через край ванны своими тонкими ногами и покорно пошла за ним в спальню. Здесь Рубинчик одним рывком сбросил с кровати покрывало, одеяло и верхнюю простыню и опять приказал:

— Ложись!

— Можно, я выключу свет?

— Нет. Нельзя.

— Поцелуйте меня… — попросила она.

— Потом. Ложись.

— Я боюсь.

Он усмехнулся:

— Я тоже. Ложись!

— Это будет больно?

— Это будет прекрасно! Но не сейчас. Позже. Ложись, не бойся.

Она вытянулась на кровати и отвернула голову к стене. Так в больнице ребенок отворачивается, чтобы не видеть, как ему сделают укол.

— Дурында!.. — улыбнулся Рубинчик, он уже снова вошел в свою роль Учителя, Первого Мужчины, Наставника. Да, теперь, после семнадцати лет практики и экспериментов, он уже не был тем застенчивым юнцом, который чуть не потерял рассудок при встрече с такой же хищной фарджой пятнадцатилетней девчонки в пионерлагере «Спутник».

— Где наше шампанское? — сказал он с улыбкой. — Где музыка?

Он нашел среди пластинок «Болеро» Равеля, включил проигрыватель и разлил шампанское в бокалы. Если накануне самоубийства судьба подарила ему эту русскую диву, он должен отметить это с ритуальной церемонностью. Сев на кровать рядом с Олей и поджав под себя по-восточному ноги, он заставил ее выпить несколько глотков шампанского. И сам выпил полный бокал, потому что некоторый страх перед ее улиткой все еще оставался в нем. Но и любопытство разбирало, и он решил опустить все церемониальные речи и прочие мелкие детали подготовительного периода, а сразу перейти к главному.

Развернув Олю поперек кровати, он стал перед ней на колени, раздвинул ей ноги, положил их себе на плечи и с любопытством исследователя посмотрел на густую шелковую опушку, за которой пряталась эта жадная улитка ее языческого темперамента.

Но все было спокойно там, все было, как обычно, разве что не было в этом бледном кремовом бутоне той слежалости, как у всех предыдущих Ярославен. И выше, за опушкой, тоже все было родное, знакомое, русское и любимое — поток теплой и нежной белой плоти с мягкой впадиной нежного живота, два холмика груди, длинная лебединая шея и запрокинутый подбородок.

Осмелев, Рубинчик стал нежно раздвигать мягкую поросль перед собой и укладывать ее по обе стороны бутона, а затем — с той осторожностью, с какой подносят руку к огню, приблизил к этому бутону свои губы.

Но при первом же касании его губ Оля схватила его голову ладонями и попыталась оторвать от себя, говоря с внезапной хрипотцой:

— Нет! Не нужно! Не делайте этого!

Он, конечно, тут же перехватил ее руки, стиснул их до боли и приказал властно, как всегда:

— Тихо! Забудь все на свете! Слушай только себя! И молчи!

И осторожно лизнул ее бутон.

Тихое чудо, которое можно увидеть только в кино, случилось пред его изумленными глазами.

Бутон проснулся. Хотя это было маленькое, крохотное движение, но оно было настолько зримо и очевидно, что Рубинчик буквально затаил дыхание, ожидая, что — как в кино — лепестки бутона сейчас сами развернутся и поднимутся, словно у тюльпана.

Однако никакого движения больше не произошло. Так ребенок, которого поцеловали во сне, может шевельнуться, вздохнуть и снова уйти в мягкий и покойный сон с цветными сновидениями.

Рубинчик — с ознобом в душе и почти не дыша — опять коснулся языком этих закрытых лепестков бутона. Потом — еще раз. И еще.

И тогда чудо продолжилось.

Так индийский факир своей волшебной флейтой поднимает в цирке змею.

Так в мультфильме открываются лепестки «Аленького цветочка».

Так первый зеленый лист разворачивается весной на молодой яблоне.

После каждого прикосновения его языка и губ эти чувственные, заспанные лепестки Олиного бутона медленно приоткрывались в такт плывущему «Болеро» Равеля. Они наполнялись жизнью, плотью, цветом и соками вожделения.

Рубинчик забыл свою вчерашнюю встречу со стариком, который принес ему роковую гэбэшную папку. А если честно — он вообще забыл обо всем на свете: о КГБ, эмиграции, самоубийстве, жене и даже о своих детях. А просто ликовал и хохотал в душе. Он ощущал себя магом, факиром, Диснеем, Мичуриным и Казановой одновременно. Он стал играть с этим бутоном, он щекотал языком эти открывающиеся створки, он подлизывал их, дразнил беглым касанием губ и даже чуть погружал свой язык в маленький роковой кратер, совершенно не замечая, что все остальное тело его наложницы уже живет иной, неспокойной жизнью. Оно наполнялось днепровской силой, хрипло дышало, скрипело зубами, изгибалось и металось по кровати, меняя русло и трепеща на порогах своего вожделения. Но Рубинчик не видел этого. Поглощенный своей игрой, он стал тем детдомовским мальчишкой, которому после многих лет сиротства и нищеты дали самую волшебную в мире игрушку.

И вдруг, в тот момент, когда его язык в очередной раз приблизился к ее нежному, влажному кратеру, белые Олины ноги тисками зажали его шею, а ее колени с дикой, судорожной, нечеловеческой силой надавили на его затылок и прижали его лицо к ее чреслам.

У него не было не только сил вырваться из этого замка, но даже — вздохнуть. И тогда, задыхаясь, он вдруг ощутил, как эти теплые и нежные створки-лепестки ее бутона снова обрели властную и жадную силу и, обжав его язык, стали затаскивать его в себя, проталкивая, как поршень, все глубже и глубже в жуткую и сладостно-терпкую глубину ее кратера.

Так удав своими мускулистыми кольцами продвигает в себя свою добычу.

Рубинчик уже не слышал никакого «Болеро» и даже не мычал, а только упирался изо всех сил руками в раму кровати, пытаясь выскочить из этих смертельных объятий, но ему удалось лишь протащить Олино тело по кровати на длину своих рук. И только. Оля приросла к нему, ее жадная улитка поглощала его в себя все глубже, вырывая его язык из гортани. В последних судорогах, как утопающий, Рубинчик стал беспорядочно дергаться всем телом и бить руками впившееся в него тело, и царапать ногтями, но в этих его предсмертных судорогах уже не было полной силы.

Он умирал. Он задыхался. Легкие вырывались из грудной клетки, голова расширилась и гудела, кровь разрывала его сосуды, и глаза полезли из орбит.

А там, в ее живом кратере, мускулистые кольца уже дотащили его язык до заветной препоны и попытались продвинуть еще дальше, насквозь.

Но в языке Рубинчика не было той твердости, которая нужна для такой операции.

И, поняв это, кольца разжались, кратер открылся, мягкие лепестки-створки выпустили язык Рубинчика из своих смертельных объятий, а Олины ноги вытянулись во всю свою длину в последней судороге и бессильно опали.

Рубинчик рухнул на пол, как труп.

Он лежал ничком и распахнув руки, словно обнимая землю, которую уже покинул. Даже дышать у него не было сил, он только хватал воздух краями разорванных легких и нянчил в гортани свой несчастный и почти вырванный язык.

Только через несколько минут сквозь оглушительный грохот своего пульса он снова услышал победный, все нарастающий и неминуемый, как судьба, ритм равелевского «Болеро».

Он перекатился на спину и открыл глаза.

Старая русская икона в темном окладе смотрела на него из угла. Его глаза встретились со взглядом распятого на кресте Иисуса, и только теперь, тут, на полу, Рубинчик понял, какая это боль и мука быть Учителем язычников.

Но минуты через три он отдышался, окончательно убедился, что выжил, и посмотрел на Олю.

Она лежала в кровати, на боку, закрыв глаза и свернувшись в клубок, как ребенок, как его дочка Ксеня. Ее губы были открыты, как во сне, ее высохшие волосы тихо струились на ее нежные коленки, и ничто не напоминало в этом покойном и полудетском теле, о той дикой языческой силе, которая скрывалась меж ее белых ног. Ничто, кроме крутого и властного изгиба ее бедра…

Рубинчик поднялся с пола и, даже не подойдя к Оле, прошел на кухню. Там он открыл холодильник «Яуза» и обнаружил на полке в дверце бутылку «Столичной», пустую на две трети. Рубинчик взял из кухонного шкафчика стакан, налил в него все, что было в бутылке, и, сделав полный выдох, залпом выпил почти полный стакан холодной водки. Закрыл глаза, занюхал кулаком, послушал, как пошла водка в желудок, оживляя его внутренности, и передернул плечами. Потом открыл глаза и прислонился спиной к холодильнику. Черт возьми, ну и подарочек выкинула ему Россия перед его самоубийством!

Он вернулся в комнату, выдернул штепсель проигрывателя из розетки. Иголка жалобно проскрипела еще такт по пластинке. Рубинчик выглянул в окно. Внизу, за окном, лежала Москва, ночная и темная. Редкие желтые пятна окон светились в сырой темноте, одинокий грузовик прокатил по пустой Таганской площади, ветер мел по тротуару газетный мусор, а под фонарным столбом сидел на тротуаре и мирно дремал какой-то алкаш. Родина, подумал Рубинчик, милая Родина! «Мне избы ветхие твои…» Но вдруг какая-то новая яростная сила поднялась в душе Рубинчика вмеcте с огнем алкоголя. Нет, он не уйдет из этой жизни вот так — задохнувшийся от языческих судорог ног этой России и жадного кратера ее фарджи! О нет, товарищи!

Злая, лихая, дерзкая улыбка озарила его лицо. Так улыбаются, поднимая перчатку вызова на дуэль, так смеются, бросаясь с обрыва в кипящие волны океанского прибоя, так тореадор, сжимая короткий дротик, выходит на бой с уже окровавленным и взбешенным быком.

Рубинчик задернул штору, снова включил проигрыватель и вмеcте с громкими тактами ожившего «Болеро» направился к кровати.

Оля лежала в той же позе, как минуту назад. Только ее серые глаза были открыты и смотрели на него с подушки невинно и выжидательно, и веселые детские протуберанцы искрились вокруг ее зрачков.

Он остановился перед ней — голый, темноволосый, с яростным вызовом в темных семитских глазах и во всей невысокой фигуре. Но он еще не был готов к атаке. Он стоял перед ней, шумно дыша и слушая, как внизу его живота медленно, очень медленно собирается нужная ему сила.

Звучало «Болеро».

«Бам! Парарарарарам-парарам! Бам!..»

И вмеcте с усилением крещендо начало оживать и подниматься его копье, его ключ жизни.

«Парара-рам-тарара-аам-ам!..»

Он увидел, как Олины глаза сместились с его лица вниз, к этому вздымающемуся символу его чести и силы, и как ужас, непритворный ужас отразился на ее детском лице и в ее серых радужных зрачках.

Этот ужас прибавил его крови победную, торжествующую долю адреналина, и его мощное копье взметнулось вверх, вертикально, как сигнал к атаке.

«Парира-рира-рира-там! Та-та-там!..»

Но он не набросился на нее, нет!

Наоборот, он приблизился к ней мягкой походкой барса, пантеры, тигра. И, не позволяя ей терять взглядом это напряженное орудие, увитое толстыми, словно корнями, венами и увенчанное горячей фиолетовой луковицей, он медленно и нежно провел зачехленными колесами этого страшного орудия по ее плечу, груди, бедру. Так умелый наездник гладит по холке дикую молодую кобылицу перед тем, как взлететь на нее неожиданным прыжком.

Оля отпала на спину от этого прикосновения.

И глаза их встретились.

Только страх был в ее детском взгляде, ничего, кроме страха. А руки ее поднялись, инстинктивно защищая грудь и живот.

Но Рубинчика уже не могла обмануть ее невинность. Теперь он знал ее лучше, чем она знала себя. Не будет ни подготовки, ни минета, ни разговора о вечности и звездах. «Кадыма ц'ад!» Ухватив Олины руки, он развел их в стороны, взлетел на нее одним прыжком и голыми ягодицами уселся ей на грудь — так, что его мошонка улеглась как раз в ложбинку меж двух этих детских холмиков, а его копье задрожало в пяти сантиметрах от ее испуганных глаз.

— Боишься? — спросил он хрипло и с усмешкой.

Она не ответила. Ужасающимся и зачарованным взглядом она смотрела на этот дрожащий от нетерпения символ жизни, как смотрели, наверно, язычники на своих богов, возникающих перед ними из огня и камня.

Крепко прижимая ее руки по обе стороны подушки, он стал медленно сползать по ее телу вниз — к животу, к лобку. И когда ее глаза потеряли из вида его живое, жаркое и ужасающее копье, она подняла свой взор к его глазам и вдруг сказала:

— Не надо! Прошу вас!

— Надо! — ответил он хрипло и стал жестким коленом разжимать ее сведенные ноги.

— Нет! Пожалуйста! Не делайте этого!

И столько мольбы и жалостливости было в ее тихом голосе, что он даже замер на миг, поскольку никогда до этого не делал это насильно. Но тут же вспомнил ту жадную и безжалостную улитку, которая затаилась меж ее сжатых ног. И голоса пацанов в его детстве, в детдоме: «Жри землю, жиденок, жри землю!»

С мстительной силой он вонзил свое второе колено меж ее сведенных ног и разжал их мощным усилием.

«Болеро» уже звучало где-то под потолком, на высших уровнях своего крещендо — торжествующе, как рок.

«Па-ри-рам… тара-там! Бам!!!»

Рубинчик отжался на руках и вознес свои бедра над олиными бедрами тем победным махом из седла, каким он всегда взмывал в такой решительный миг над уже обреченной жертвой. Но перед тем, как рухнуть в пучину ее жадного кратера, он то ли из трусости, то ли из любопытства скосил глаза в расщелину ее белых ног. Впрочем, отсюда, с этой точки, ему не было видно ни ее бутона, ни расщелины в нем, а только — золотая чаша ее опушки. И снова издалека, от подушки, до него донеслось тихое, как мольба:

— Ну не надо… Пожалуйста…

Но он уже знал пароль «Сезам, откройся!». И с кривой, мстительной, торжествующей улыбкой на лице он нежно, в одно касание, упер свой ключ жизни к теплым и закрытым створкам ее щели и повел им вдоль этих створок, как смычком.

Ее тело замерло, и дыхание остановилось.

Это прибавило ему веселой, пьянящей силы.

Нижним ребром своего копья он еще медленней, как в рапиде, провел по складкам ее бутона — раз… второй… третий… и — наконец! — эти теплые, спящие створки шевельнулись, словно спросонок. Но теперь-то Рубинчик был начеку. Он поднял свое орудие над этими опасными створками-лепестками, чтобы не дать им захватить себя в жадные клещи. И снова, дразня, только коснулся их… и еще раз… еще…

Олино тело молчало, лежа под ним расслабленно и бездыханно.

Только кратер ее паха все раскрывался, как штольня секретного оружия и как живой тюльпан. Рубинчику даже захотелось повести обратный отсчет времени, как при запуске ракеты: десять… девять… восемь… семь…

Но он не досчитал и до пяти, как кратер открылся весь и настежь, а его бледно-розовые створки вытянулись навстречу его копью с плотоядной жадностью и откровенным нетерпением.

Гремело, грохотало «Болеро».

Усмехнувшись, Рубинчик сдвинулся бедрами еще ниже, изготовил свое копье к точному удару по центру кратера, напружинил спину и бедра, но вдруг…

Дикий, на полном дыхании крик изошел из Олиной груди:

— Не-е-ет!

— Да, — сказал Рубинчик негромко и не столько ей, сколько себе.

— Не-ет!! — Ее тело забилось под ним со звериной силой, ее руки напряглись, ее бедра рванулись в сторону. — Нет! Ни за что! Не-ет!!!

— Да! — прохрипел Рубинчик и стальным обхватом заломил ей руки под ее спину, а ногами расщепил и подпер ее бедра.

Теперь она не могла ни шевельнуться, ни выскользнуть из-под него. И — наконец! — он стал приближать к ее горящему кратеру раскаленную луковицу своего копья.

Этот миг он не мог отдать вечности, не запечатлев его в своей памяти. Держа Олю жесткими волосатыми руками и расщепив ее чресла своими ногами, он посмотрел на приближение своего копья к губительной расщелине. И вдруг Оля резко подняла голову от подушки:

— Нет! — выкрикнула она с непритворной ненавистью и в голосе, и в открытых бешеных глазах. И — плюнула ему в лицо с той злостью, с какой когда-то плевали на него, избитого в Калуге, и с какой совсем недавно орала на него антисемитка-кассирша в аэропорту «Быково».

— Ах ты курва! Да!!! — взорвался Рубинчик и злобно, рывком, одним кинжальным ударом вломился в нее сразу по рукоятку, вложив в этот удар всю силу и весь свой вес.

Ему показалось, что он даже услышал звук лопнувшей плевы — услышал сквозь грохот финальных тактов ликующего и издыхающего «Болеро».

— А… ах… — глубокий выдох опорожнил Олины легкие, ее тело вытянулось под ним и ослабло в тот же момент. А глаза закрылись.

И даже там, внизу ее живота, в ее жарком кратере, все замерло и омертвело, потому что своим копьем он поднял ее матку куда-то ввысь, под диафрагму.

Рубинчик упал на Олю и вытер ее плевок со своего лица о ее лицо и губы. И так, не двигаясь, они лежали с минуту под истаивающие аккорды музыки. Но затем, когда последний аккорд, словно хвост умирающей ящерицы, упал в утомленную тишину, Рубинчик ощутил тихую, новую жизнь в живых ножнах вокруг его победоносного и по-прежнему напряженного копья. Плотное, теплое, влажное ущелье этих ножен нежно сжалось вокруг него и, пульсируя, медленными волнами понеслось по нему внутрь, в себя. Все быстрей и быстрей, как пульс…

Это было невероятно, немыслимо, нереально!

Но это было с ним, с Рубинчиком, семнадцать лет назад на влажном ночном волжском берегу, и это повторялось теперь тут, на этой кровати, вознесенной над Таганской площадью, — всасывающие мышечные волны женской плоти по всей длине его фаллоса!

То, что бездарные онанисты делают руками, то, что лучшие женщины мира делают языком и губами, эта юная дива делала мышцами своего кратера. Но эффект и наслаждение были несравнимы даже с его давним волжским опытом! Кто сказал, что Творец, завершив сотворение мира, почил на лаврах? Да, взглянув на шестидневное дело своих рук, Он, Всевышний, поставил себе оценку «хорошо». Но разве настоящего Творца может удовлетворить такая оценка? Нет, конечно! Скорей всего, Он, Великий, в первую неделю только загрунтовал свое полотно, а теперь мы переживаем новый, восьмой день творения! Он экспериментирует. Он создал Леонардо и Микеланджело, вдохнул гений в Паганини и Моцарта, изобрел Эдисона и Эйнштейна. Но, сотворив этих титанов, сотворив горло Эдит Пиаф, глаза Джульетты Мазины и руки Плисецкой — разве мог он остановиться в своих экспериментах и не создать что-то гениальное в других частях тела?

— Еще… Еще… — тихо, словно в бреду, шептали губы Рубинчика, он обнял Олю, сжал ее руками, перекатился с ней на спину и тут же расслабился, позволяя теперь ее кратеру делать с ним все, что угодно: втягивать, всасывать, обжимать кольцами своей плоти и, пульсируя, катить эти волны по его члену вверх, все выше… выше…

«Господи! — шептал он про себя, вытягиваясь под Олей, как струна, и даже выше своего роста, запрокинув голову и открыв рот в немом крике восторга и боясь дышать. — Господи! Ты превзошел себя в этом творении!»

Но там, внизу, жадные волны ее мышечных спазм все нарастали, все ускоряли и ускоряли свой горячий пульсирующий бег, стремясь выжать, выдавить, высосать из него его мужскую силу, его кровь и душу. Сопротивляясь этому, его пальцы нашли ее грудь, зажали в фалангах ее соски и стали жестко, сильно, до боли крутить и выворачивать их, но это не помогало, теперь там, в том кратере, уже бушевала раскаленная, жадная магма.

«Нет! — заорало в Рубинчике его угасающее сознание. — Нет! Держись! Продли это! Держись еще! Еще…»

Его руки уперлись в Олины плечи и стали отталкивать их от себя, отжимать ее тело, впившееся в него целиком и прилипшее к нему, как медуза, всей своей кожей. Она поддавалась нехотя, уступая его мышечной силе, но и уступив, отлипнув грудью, тут же подтянула вперед колени, уселась на нем, запрокинув свое белое тело назад и замерев без единого движения. Теперь она вся, целиком, превратилась в продолжение своего кратера, который работал уже как пылающий кузнечный горн.

Рубинчик не жил.

Он не дышал, он не слышал своего сердца, и пульс его замер.

На окраине его сознания, зажатого пыткой дикого, языческого наслаждения, проплыла мысль, что, может быть, он приблизился к тем ощущениям, которые испытывают женщины при таких же конвульсиях мужской плоти внутри их неподвижных кратеров, но и эта мысль утонула в нем, как жалкая лодка с порванным парусом.

Рубинчик перестал думать, контролировать себя и понимать, что происходит. Он превратился в дерево, растущее вверх всеми соками своих корней и уходящее кроной в заоблачные выси. Он превратился в подводный стебель, рвущийся сквозь плотную тропическую воду в какую-то другую форму жизни — высокую жизнь над водой в разряженной атмосфере облаков и птиц. Именно там, в этой заоблачной выси, живет еврейский Бог Яхве, сияющий и недостижимый. Рубинчик вдруг увидел его ясно, близко, в ярком солнечном свете, а рядом с ним, на соседнем облаке — свою молодую маму, круглолицую, счастливую и с маленькими смешливыми ямочками на щеках…

Он аркой изогнулся на лафете постели и взмыл в это небо всем своим гудящим телом, как взлетает ракета. От этого взлета заложило уши, лопнули вены и освободилась душа. Но когда он уже приближался к Богу, когда почти долетел, он вдруг ощутил, что силы оставили его, инерция полета иссякла и…

Атомный взрыв сотряс его тело…

Гигантское белое облако вырвалось из него в гудящий огнем кратер Олиной фарджи…

Этот атомный гриб все рос и рос, наполняясь новыми взрывами и облаками…

Но даже когда Рубинчик рухнул на спину, бездыханный и пустой, даже тогда этот жадный и ликующий горн Олиной плоти продолжал пульсировать, сжимать и разжимать его фаллос и всасывать в себя все, что в нем еще оставалось, могло статься — до последней капли.

Безвольно отвернув голову на подушке, Рубинчик уже ясно знал, что он пуст, что даже душа его уже выскользнула из него и сгорела в этом жарком кратере, а то, что осталось от него на постели, — всего лишь невесомая и пустая оболочка, ненужная даже ему самому.

Но языческая богиня, все еще неподвижная, как индийская скульптура Будды в музее, не бросила его, не выпустила из себя и не оставила умирать на смятых и окровавленных простынях, как варвары оставляют на поле брани поверженного врага. Нет, ее жаркий горн только чуть понизил свою температуру, уменьшил давление мышечных спазм и снизил частоту своего пульса. Теперь кольца ее плоти стали нежней, мягче, их движение замедлилось и стало похоже на тихий прибой после жестокого шторма. Так в госпитале гладят тяжелораненого, так жалеют грудных детей, так лелеют любимых.

Он почувствовал, что Оля легла на него, а ее влажные губы смочили его запекшийся рот тихим голубиным поцелуем.

И вдруг, к ужасу своему и восторгу, он ощутил, что в нежной, мокрой, дрожащей, лелеющей и горячей глубине ее пульсирующей штольни его мертвое и пустое копье начинает оживать и наливаться новой, непонятно откуда возникшей силой и свежей кровью желания…

Много позже, когда они прошли все стадии экстаза и когда они умерли друг в друге по десятку раз и так, не расчленяясь, воскресали — уже не спеша, без дикости, а словно вальсируя в своем неиссякаемом вожделении, и еще после этого, когда он снова купал ее в ванной и когда она, как истинная язычница, целовала его всего, словно Бога, целовала все его тело до ногтей на ногах, — тогда он впервые подумал: «И это конец? И теперь — покончить с собой? Умереть? Уйти из жизни?» И неожиданный ужас вошел в его душу и покрыл его тело морозной гусиной кожей. «Господи, — думал он и теперь, на рассвете, сидя при свете ночника перед спящей Ольгой и мучаясь нестерпимой жаждой закурить. — Как я могу уйти из жизни, когда я нашел это античное сокровище русской женственности, это чудо, которое искал семнадцать лет?!»

«Имя этому народу Русы. Они народ многочисленный, и нет во всех окрестных землях и странах красивей язычников, чем они»,

— писал в десятом веке Ибн Фадлан.

Рассвет высветил оконное стекло. Рубинчик лег возле Ольги. Согреваясь ее теплом и понимая, что не может и не сможет уснуть, он взял с тумбочки одну из книг, которые лежали там невысокой стопкой. На буро-коричневой матерчатой обложке было вытеснено потемневшим золотом:

ПИСЬМА И БУМАГИ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

(АРХИВ КНЯЗЯ ФЕДОРА КУРАКИНА)

Санкт-Петербург, 1890 год

Он с любопытством скосил глаза на спящую Ольгу — где она взяла эту книгу? — открыл тяжелый том, и тут же большой чернильный штамп бросился ему в глаза:

Библиотека КГБ СССР

Книга выносу не подлежит.

Инвентарный № ПК.674/75

Он в ужасе посмотрел на свою возлюбленную и непроизвольно, инстинктивно отодвинулся от нее. Так резко, что она потянулась во сне и прильнула к нему всем телом. Но он отстранился:

— Где ты взяла эту книжку?

— У папы. Это из их библиотеки, — проговорила она, не открывая глаз.

— Он работает в КГБ?

— Да. А что? — Она открыла глаза, сонные и по детски невинные.

— Что он там делает?

— Не знаю. Наверно, шпионов ловит. Он живет отдельно. Я же вам говорила: мама развелась с ним десять лет назад, вышла замуж за дипломата и уехала на Кубу.

Он смотрел на нее, боясь поверить в ужасную догадку, которая пронеслась в его мозгу.

— Как твоя фамилия?

— Барская, — сказала она. — Вы знаете папу?

Рубинчик поднялся с кровати и стал закуривать, нервно ломая спички и выбрасывая их через форточку за окно. Утренняя Москва, уже освещенная восходящим солнцем, лежала перед ним. В этой Москве он наконец нашел легендарный идеал русской красоты и женственности. Больше того, он влюбился в эту девчонку и только что имел ее всю ночь. А она оказалась дочкой полковника Барского, на чье имя адресованы все доносы и рапорты сибирских управлений КГБ о его, Рубинчика, «аморальном» поведении. Если этот Барский узнает о том, что он, Рубинчик, спит с его дочерью, он оторвет ему яйца и четвертует в подвалах Лубянки без всякого суда!

— У тебя есть его фото?

— Конечно, — Оля подошла к нему сзади и прильнула к его спине всем своим прекрасным и теплым голым телом. А левой рукой открыла книжный шкаф, сняла с полки фотоальбом и, откинув обложку, поднесла альбом пред очи Рубинчика. На первой странице альбома была фотография того самого мужчины с медальным профилем орехового лица, который в Салехарде руководил налетом милиции на гостиничный номер Рубинчика.

— Не бойтесь, — сказала Оля. — Мой папа замечательный человек. Он не сделает нам ничего плохого, клянусь!

Рубинчик саркастически усмехнулся:

— Конечно! И Андропов замечательный человек.

— Юрий Владимирович? Вы знаете его? — радостно воскликнула Оля. — Он прекрасный человек! Он мой крестный отец!

— Что-о??! — изумленно повернулся к ней Рубинчик.

46

На сей раз это был не ампирный ресторан «Армения» и не куртуазные «Бега», а пустое по утрам деловое кафе на первом этаже гостиницы «Националь» с огромными, во всю стену, окнами на Манежную площадь и Кремль. С лепными потолками, белоснежными скатертями на столах и серебряными фирменными приборами, завернутыми в накрахмаленные льняные салфетки и оставшимися, видимо, еще с тех времен, когда это кафе было излюбленным местом Маяковского, Мейерхольда, Пастернака, Олеши, Михоэлса, Светлова, Станиславского, Булгакова, Дунаевского, Эйзенштейна, Уткина и других звезд довоенной поры. Ни одного из них уже нет в живых, лишь неторопливые пожилые официантки «Националя» помнят теперь их щедрые чаевые, бесконечные розыгрыши и гениальные остроты. Даже в пьяном виде им не изменяло остроумие. Рассказывают, что Михаил Светлов, набравшись, наткнулся при выходе из ресторана на адмирала в парадной форме, но принял его за швейцара и сказал: «Швейцар, такси!» «Я не швейцар, я адмирал!» — оскорбился адмирал. «Тогда — катер!» — сказал Светлов. А другой завсегдатай этого кафе пришел сюда как-то в свитере с нарисованной от руки горизонтальной полосой. «Что это у вас за полоска такая на свитере?» — спросила кокетливая официантка. «А это линия налива», — был ответ.

Впрочем, в те достопамятные времена и официантки были раза в три понятливей, моложе и расторопней, а к сегодняшнему дню приобрели не только излишний вес, но и надменность к измельчавшей публике — провинциальным командированным, богатым аферистам и партийным чиновникам полутяжелого веса и калибра. Впрочем, именно эти крахмально-чопорные скатерти, надменность официанток и высокие цены еще удерживали «Националь» от того, чтобы не скатиться с высоты былого величия в простую «точку общественного питания», и позволяли держаться хотя бы на уровне элитного делового кафе.

Барский выбрал его, чтобы показать Анне серьезность этой встречи. Он явился сюда с толстым томом Музыкальной энциклопедии в «атташе-кейсе» и начал разговор напрямую, в лоб:

— Три месяца назад, Анна, вы сказали, что не поддерживаете отношений с Раппопортом. А сегодня ночью звонили ему в Бостон и говорили с ним какими-то загадками. Вы же понимаете, что все разговоры с США прослушиваются. Так как понимать этот звонок? Как открытый вызов мне и всему КГБ? А?

— Почти, — усмехнулась Анна.

— Почти? — еще больше нахмурился Барский, ему не понравился ее самоуверенный тон. — Что это значит?

— Ну, бросить вызов всему КГБ мне, конечно, не под силу… — сказала Анна и красноречиво умолкла.

В отличие от предыдущей встречи, она была одета сугубо официально — темный адвокатский пиджак, серый, глухой, под подбородок, свитер и такая же темная юбка, деловой портфель вместо женской сумки. Но от этой строгой, без всяких украшений оправы она только выигрывала, как выигрывают прекрасные лица на глухих фонах рембрандтовских полотен. Лишь значительным усилием воли Барский удержал себя от того, чтобы, все позабыв, не сказать ей, как давно и безумно он влюблен в нее. Но он, конечно, подавил в себе этот мальчишеский порыв.

— Значит, это вызов мне? Лично? — сказал он, жестом отпуская дородную официантку, поставившую на стол их завтрак.

— Да.

— Так! Интересно! — От такой откровенности Барский даже откинулся на стуле и уставился на Анну в упор. Господи, сейчас он просто утонет в этих глазах! Но он взял себя в руки и, новым усилием освободившись от яркого сексуального миража, опять придал своему лицу насмешливо-высокомерное выражение: — Ну, ну, расшифруйте: что может дать Раппопорту фотография моего отца в сочетании с биографиями Гайдна и Глинки?

— А можно я задам вам один интимный вопрос? — вдруг сказала Анна.

— Хоть сто!

— Нет, только один. Слева под мышкой у вас есть родимое пятно?

— Да, — удивился он. — А что?

Анна показала на его «атташе-кейс».

— Можно мне вашу Музыкальную энциклопедию?

Барский усмехнулся ее проницательности. Черт возьми, эта женщина тоже просчитывает свою игру на три хода вперед. Но что она припасла, какой козырь? Он открыл свой «атташе» и подал Анне тяжелый том Музыкальной энциклопедии.

Анна пролистала книгу до 14-й страницы и вдруг вырвала эту страницу из книги.

— Что вы делаете? — оторопел Барский.

— Потом вклеим, — небрежно отмахнулась Анна, снова перелистала энциклопедию до разворота 42-43-й страниц и с той же спокойной деловитостью вырвала из книги и этот разворот.

— Анна, это библиотечная книга!

— Из вашей служебной библиотеки? — усмехнулась она. — Ничего, переживете. Посмотрите сюда. — И она положила перед Барским разворот 42-43-й страниц, но ткнула лакированным ногтем не в 42-ю, а в 43-ю страницу, где между портретами Глюка и Грига были фотографии композиторов братьев Грасс.

— Ну? И что? — в недоумении спросил Барский.

— Вы никогда не слышали об этих композиторах?

— Ну, слышал, конечно. Какие-то песни они писали, до войны еще.

— А фотографии их никогда не видели?

— Нет. Куда вы клоните, Анна? Тут какая-то ерунда!

— Угу…

Он почувствовал, что она смотрит на него с сожалением, как на неизлечимого ракового больного, и занервничал от этого еще больше.

— Я не понимаю…

А она сказала:

— Олег, дайте мне ваше служебное удостоверение.

— Зачем?

— Только на минуту. Я никуда с ним не сбегу.

Он нехотя достал из кармана темно-красную кожаную книжечку с золотым тиснением «КГБ СССР». Анна взяла это удостоверение, открыла. Внутри была черно-белая фотография Барского, запись тушью:

«Барский Олег Дмитриевич.

Звание: полковник госбезопасности.

Должность: начальник отдела»

и круглая печать Управления кадров КГБ СССР.

Анна положила раскрытое удостоверение Барского между фотографией его отца на 14-й странице музыкальной энциклопедии и точно такого же размера фотографиями братьев Абрама и Моисея Грасс на 43-й странице.

Не нужно было быть ни физиономистом, ни офицером КГБ, чтобы понять то, что немедленно бросалось в глаза.

С фотографии тридцатичетырехлетнего композитора Дмитрия Барского на вас смотрело круглое, открытое, курносое русское лицо с широкими татарскими скулами и глубоко посаженными светлыми глазами. А на трех остальных фотографиях все три лица имели удивительно идентичный — удлиненный медальный — овал, высокий куполообразный лоб с небольшой залысиной, темные выпуклые глаза и прямой, с широкими ноздрями, нос. Правда, не было в этих лицах того, что называется «характерными жидовскими признаками» — курчавых шевелюр и крючковатых носов, но и русскими эти лица тоже трудно было назвать. Особенно теперь, когда под двумя из них стояли такие еврейские фамилии.

Вперив изумленный взгляд в этот ряд фотографий, Барский молчал, хватая воздух короткими шумными глотками. Лицо его, уши и шея налились темной кровью ужаса и бешенства.

— Как вы это нашли? — глухо спросил он, не поднимая на Анну глаз.

Анна промолчала.

— Кто… Кто еще знает об этом?

— Думаю, что, кроме меня и Раппопорта, — никто.

— Нет! Это какой-то бред! Случайное совпадение!.. — Барский выбил из пачки «Данхилла» сигарету и стал нервно разминать ее прокуренными пальцами.

Анна открыла свой портфель, молча вытащила из него все тот же портативный «Грюндик» и нажала кнопку. Глухой, как у Луи Армстронга, голос старого, но хорошо известного в России певца сказал:

— …Знал ли я Митю Барского! А за что Барский получил Сталинскую премию, вы знаете?

— За «Марш победителей»? — полуспросил голос Анны.

— Вот именно!.. А знаете, как родилась эта песня?… Это же еще та история! В тридцать пятом, Анечка, когда вас, конечно, еще и в проекте не было, так что вы этого помнить не можете, Сталин начал сажать деятелей культуры. Бабеля, Гольберга, Мандельштама и так далее…

Анна смотрела на Барского. Сейчас этот человек узнает тайну своего рождения — тайну, скрытую от него все сорок лет его жизни. Что происходит в его душе? Его сухое жесткое лицо ожесточилось до крайности, его глаза впились в магнитофон, его правая рука застыла с бордовой пачкой «Данхилла» в кулаке, а пальцы его левой руки продолжают разминать сигарету, хотя табак из нее уже сыплется на скатерть, на его брюки…

— …когда молодая, красивая женщина, — продолжал голос Кащенко, — по ночам работает у рояля с двумя молодыми гениальными композиторами, а ее пьяный муж в это время лежит, извините, лицом в салате, то из этого, детка, получается не только «Марш комбайнеров». Из этого получился прелестный маленький мальчик. С единственным недостатком: маленьким родимым пятнышком под левой подмышкой — как раз там, где такие пятнышки у всех братьев Грасс…

Хрустнула картонная пачка «Данхилла» в правой руке полковника Барского. Он отшвырнул ее и нервно прикурил почти пустую, наполовину без табака сигарету, укрыв от Анны свое лицо за облаком дыма.

«…Боже мой, Анечка! — говорил голос Кащенко. — Я никогда не видел, чтобы мужчина так избил женщину. Ой, как он ее бил, это ужас! Если бы соседи не прибежали, он убил бы и ее, и ребенка! Ну, они его связали, сунули под холодный душ, но он все равно горел, как пожар. Позвонил Ежову и говорит: «Николай Иванович, докладывает Барский, лауреат Сталинской премии. Два врага проникли в советскую музыку и подрывают ее основы тлетворным влиянием еврейских местечковых мотивов…» А Ежов отвечает: «Спасибо. Сообщите в письменном виде». Короче, назавтра их взяли — и Мойшу, и Абрама. А Митя наутро схватился за голову, но поздно! И тогда он запил уже всерьез. Пил — не просыхая. От ужаса что он натворил! И буквально сжег себя водкой за три месяца — умер от белой горячки. А Мойша и Абрам получили по двадцать лет, ушли в сибирский лагерь и сгинули там, погибли…»

Анна выключила магнитофон и позвала официантку:

— Дайте нам водки. Двести граммов.

Барский, потрясенный услышанным, слепо смотрел в окно. Там, по просторной Манежной площади, катил обычный утренний поток машин и ремонтные рабочие растягивали на телеграфных столбах новые транспаранты — призывы ЦК КПСС крепить борьбу за мир во всем мире и повысить производительность труда в связи с приближающейся 61-й годовщиной Великого Октября. А с Красной площади послышались глухие, тягучие удары кремлевских курантов — один… второй… третий… четвертый… Казалось, им не будет конца. Пятый… шестой…

Официантка принесла графинчик с водкой. Анна налила всю водку в фужер и подвинула Барскому.

— Спасибо… — буркнул он и, все еще не глядя ей в глаза, залпом выпил. Куранты, ударив в десятый раз, смолкли.

Анна встала, выложила из портфеля на стол канцелярскую папку, в папке были какие-то документы.

— Что это? Что еще? — хрипло спросил Барский.

— Это мои документы на эмиграцию. Вот израильский вызов, вот справка об увольнении с работы, вот свидетельство о разводе с мужем, разрешение от отца. Ну, и так далее. Вы же слышали, я сказала Максиму, что если мы с ним через месяц не встретимся…

— Я слышал. Вы хотите уехать, чтобы шантажировать меня оттуда. Да?

— Олег Абрамович… Или Моисеевич, — жестко сказала Анна. — Я честно предупреждала вас не связываться со мной. Но вы упорны, как любой еврей. И теперь у вас нет выбора. Или вы поверите мне на слово, что я не буду вас шантажировать, и отпустите меня к сыну, или…

— Но вы не еврейка. — Он поднял, наконец, на нее свои глаза. И забрал из ее рук свое удостоверение. — У вас не может быть родственников в Израиле.

— У меня там сын.

— Он в Америке.

— Для вас он уже в Израиле. И не будем торговаться, Олег. — Анна вытащила пленку из магнитофона и коротким щелчком пальца послала ее по столу Барскому. — Если вы не хотите, чтобы копия этой пленки попала к вашему начальству, вы сами найдете формулировку моего отъезда.

— А как мне объяснить в Комитете ваш звонок Раппопорту?

— Скажите им правду, — усмехнулась Анна. — Что я таким образом заманила вас на это утреннее свидание. — Она положила магнитофон в портфель, щелкнула замком и теперь стояла над Барским, ожидая его ответа. — Итак?

— Хорошо, — произнес он принужденно. — Вы получите разрешение на выезд. Через месяц.

— Последний вопрос, Олег. Насчет Иосифа Рубина. Он действительно такой… ну, монстр? Или это ваша очередная акция? Как с Щаранским?

— Это вас уже не касается, — сухо ответил Барский. — Можете идти.

— До свидания, — сказала Анна.

— Прощайте, — ответил он и отвернулся к окну.

47

Всю свою жизнь полковник Барский, как медалью, как орденом, гордился своим чистым и исконно русским происхождением, которое прослеживалось аж до новгородских купцов первой гильдии Барских-Вязьмитиновых, обедневших при Иване IV, но вновь разбогатевших при Петре Великом благодаря фамильной предприимчивости и нескольким выгодным бракам. Правда, некоторые западные историки, вроде Казимира Валишевского, утверждают, что если хорошенько потрясти генеалогические древа самых аристократических российских семей, то за пышной листвой их русофильских отпрысков можно обнаружить не только норманнские, татарские и немецкие прививки, но даже… еврейские! Например, достоверно известно, что все пять дочерей петровского вице-канцлера барона Шафирова ушли замуж в семьи русских дворян, и притом еще конкуренция была на знатность женихов, поскольку самые аристократические кланы Вяземских, Толстых, Юсуповых и других за честь почитали породниться с влиятельным вице-канцлером, которому император жизнью обязан. Но кто же не знает, что Шафиров был крещеный еврей — Шапиро! И следовательно, через своих дочерей он своей шапирской кровью «подпортил» как минимум пять древних генеалогических древ в российском аристократическом саду. А уж про его собственные шалости в кустах этого сада и говорить нечего, их теперь ни один историк не сосчитает…

Но все эти норманно-татаро-шведско-франко-немецко-еврейско-польские донорские добавки давно растворились в крепком полынном настое степной русской расы и только изредка выскакивают в русских детях татарским зауженным разрезом глаз, еврейскими крупными ушами или норманнской белобрысостью, которая исчезает с возрастом.

Олег Дмитриевич Барский был шатен, уши у него были средней величины, нос прямой и тонкий, без всякой еврейской горбинки, глаза карие. С раннего детства и до сегодняшнего дня он никогда не сомневался в своем арийско-российском происхождении, а с начала семидесятых годов перестал скрывать и свое дворянское происхождение. Наоборот, империя восстанавливала имперские традиции, и быть дворянином по происхождению стало в номенклатурных кругах не только модно, но даже превратилось в поручительство благонадежности, верности служению державе. Как рекомендация при вступлении в партию. И новая элита, выросшая из «пролетарьята» и «трудового крестьянства», вдруг стала искать в семейных альбомах и в музейных архивах следы своих аристократических корней…

Но Барскому не нужно было рыться в архивах или альбомах. В середине XIX столетия его прапрадед мануфактурщик Аристарх Самсонович Барский получил дворянство, что записано в книге «Указы и деяния императора Николая Первого», а во время первой мировой войны сыновья Аристарха сделали миллионы на поставках российской армии шинелей, нательного солдатского белья и госпитальных простыней. По семейной легенде, прадед Олега Барского дружил с Распутиным и даже принимал участие в знаменитых распутинских загулах. Но когда Распутин с императрицей начали тайные переговоры с Германией о сепаратном мире, что, безусловно, сказалось бы на поставках мануфактуры для фронта, Барские переметнулись на сторону революции и стали снабжать деньгами борцов за свержение самодержавия. И уже не семейная легенда, а письмо большевика Романенко к Ленину, выставленное в Музее Революции, свидетельствует, что дерзкий побег семи большевиков из киевской тюрьмы в 1916 году был финансирован молодым фабрикантом Игорем Барским. И при его же финансовой помощи было закуплено оборудование подпольной большевистской типографии «Правда», что на Лесной улице.

Сколько Барские дали другим партиям — эсерам и кадетам, — теперь уже не учесть, но дружба Барских с большевиками, а также то, что Игорь Барский, дед Олега Дмитриевича, вмеcте с другими миллионерами — Елисеевым, Бабаевым и Слиозбергом — добровольно передал советской власти все свои предприятия, — эти заслуги уберегли Барских от репрессий первых лет революции, и Игорь Барский даже вошел в состав первого наркомата по просвещению.

Но теперь все это мощное генеалогическое древо, на которое опирался Барский всю жизнь и с помощью которого построил свою карьеру в КГБ, рухнуло. Конечно, оставалась еще мать, исполнительница русских песен Варвара Дымкова, умершая всего два года назад. В ее чистокровной русости сомнений не было: она была из вятских крестьянок, и Барский все свое послевоенное детство провел на Вятке, в деревне, где все были Дымковы — и его дед, и дядьки, и тетки, и двоюродные братья. Но то была простота, крестьяне, плебеи, не чета древнему дворянскому роду Барских, к которому сорок лет причислял себя полковник. И вдруг…

После встречи с Анной, в тот же день, к вечеру, полковник Барский, отложив все дела, нашел в архиве КГБ следственное дело братьев Грасс. В деле было всего пять бумажек: письмо Дмитрия Барского народному комиссару Ежову о «тайных происках композиторов Абрама и Моисея Грасс, намеренно отравляющих советскую музыкальную культуру еврейскими религиозными мелодиями», собственноручные признания братьев Грасс в том, что они выполняли задания британской разведки, обвинительное заключение, подписанное довоенным начальником Пятого управления НКВД и «Выписка из протокола Особого Совещания при Народном Комиссаре внутренних дел» с приговором: «За антисоветскую деятельность заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на ДВАДЦАТЬ лет». Последняя, пятая, бумажка была копией справки Прокуратуры СССР, отправленной в 1957 году некоей Соне Моисеевне Грасс, о том, что ее отец, Моисей Грасс, и его старший брат, Абрам Грасс, «были в 1936 году привлечены к уголовной ответственности за государственное преступление необоснованно и умерли в 1939 году в сибирском лагере № 601 на строительстве железной дороги Тюмень-Норильск». Сведений о причине и обстоятельствах их смерти не сообщалось.

Так Барский узнал, что у него есть не то сводная сестра, не то кузина — Соня Моисеевна Грасс.

Соня Грасс оказалась маленькой сорокавосьмилетней шатенкой, профессором физики в Московском институте стали и сплавов, и жила на Арбате, в районе, где когда-то, в шестнадцатом и семнадцатом веках размещались ремесленные слободы и «государевы службы». Память о них осталась в названиях арбатских переулков — Скатертный, Хлебный, Столовый, Плотников, Староконюшенный. Со второй половины восемнадцатого века этот район стал заселяться родовитым дворянством и получил прозвище Сен-Жерменского предместья Москвы. Но в 1917–1920 годах все арбатское дворянство либо ушло с Белой армией за границу, либо было ликвидировано первой волной красного террора, а их особняки превратились в многоквартирные ульи, где стали жить первые советские выдвиженцы — красные инженеры, врачи, писатели и наркомы, которых, начиная с 1935 года, еженощно увозили в подвалы НКВД черные «эмки» и закрытые «хлебные фургоны».

С первых же минут наблюдения за Соней Грасс из окна своей служебной машины, Барский ощутил что-то знакомое и даже близкое в ее походке, очках, посадке головы и даже в манере носить одежду. Словно он знал эту женщину давно, девочкой. Но это было невероятно, ведь в 41-м, когда ему было всего три года, мать уехала с ним из Москвы на Вятку, к своим родителям в деревню Дымково, знаменитую ярко раскрашенными «дымковскими игрушками». Там не было, конечно, никаких Грассов и вообще ни одного еврея, а все были одной фамилии — Дымковы. В этой деревне Барский рос до девяти лет, после чего вернулся с матерью в Москву, где учился в мужской школе и ни с какими девочками, конечно, не знался до шестнадцати лет, когда уехал в Мурманское мореходное училище. То есть никакой Сони Грасс не могло быть в его детстве. И тем не менее…

Барский медленно следовал в машине за своей не то сестрой, не то кузиной. У него не было никакого желания знакомиться с ней, но органической частью его профессии было то, что Анна назвала «еврейским упрямством», а в КГБ называется настойчивостью. Он должен был выяснить, кто из братьев Грасс был его отцом, и эта Соня Грасс была единственной ниточкой, связывающей его с Грассами. А потому он, как привязанный, двигался за ней сначала по арбатским переулкам, потом чуть не потерял ее на переходе через Садовое кольцо и снова нашел на западной стороне Зубовского бульвара… Неужели она пешком ходит на работу? От Арбата — в Институт стали на Ленинском проспекте? Но это, наверно, пять километров! Нет, вот она свернула с Зубовского на Комсомольский проспект и…

Барский не поверил своим глазам. Соня Грасс, дочка Моисея Грасса, осенив себя трехперстным крестом, вошла в церковь Святого Николая Чудотворца!

Он изумленно вышел из машины, поднялся за ней в церковь и увидел, что Соня Грасс молится пред иконой Пресвятой Девы Марии. И тут, в церкви, почти вплотную подойдя к своей погруженной в молитву не то сестре, не то кузине, Барский вдруг понял, почему он решил, что знает ее с детства, девочкой. Потому что манерой держать голову, пучком волос на затылке и этими сползающими по острому носу круглыми очками она была похожа на его дочку Олю. А точнее, Оля — Оля, которую он всю жизнь считал похожей на свою мать, — была не лицом, не фигурой, а манерой держаться похожа на эту свою незнакомую тетку.

Когда она ушла из церкви, Барский подошел к священнику. Одного вида его гэбэшной «корочки» было достаточно, чтобы священник рассказал о ней все, что знал. А именно: что Соня Грасс приняла христианство в 1957 году, в день, когда получила сообщение КГБ о том, что и ее отец, и его брат погибли в сибирском лагере. В этот день Соня Грасс отказалась от еврейского Бога, которого ровно двадцать лет, с семилетнего возраста, тайно, по ночам просила сохранить ей отца.

Иными словами, Барский мог утешиться: хотя его отец был из семьи еврейских религиозных музыкантов, Соня, его, Барского, сводная сестра или кузина, отказалась от еврейства и стала православной.

Но что это меняло в жизненной катастрофе Барского? Это у верующих просто: сменил религию — и вот ты уже христианин, мусульманин, буддист. А коммунисты выше религии! Если твой отец еврей, то и ты еврей с момента рождения и во веки веков, аминь!

Но Барский не мог, не хотел быть евреем! «Господи! — мысленно закричал он образам в пустой церкви Николая Чудотворца. — Господи, я не хочу быть евреем!!!»

Неужели только потому, что слева под мышкой у него есть крохотное родимое пятно, он должен теперь всю жизнь носить в душе это проклятие — быть жидом?

Вечером он позвонил дочери, но не застал ее дома. Как давно он ее не видел? Три месяца? Четыре? Даже книги, которые она у него попросила недавно — какого-то Хомякова, Бильбасова, архив князя Куракина, — он передал ей через дежурного вахтера! Ему было некогда! Из-за этих евреев и Ясира Арафата у него не было времени на родную дочь! Брошенная десять лет назад матерью, а теперь и отцом, — где она? С кем? Что делает? Да и он сам — разве у него есть друзья, семья, дом? Он целиком, как маньяк, отдал себя работе, Комитету госбезопасности, но что он имеет за это? Накачивая себя коньяком, Барский снова и снова набирал Олин телефон. Но ее не было дома. Оно и неудивительно — в университете начались занятия, и она опять пропадает в библиотеке. Он подошел к портрету матери. Это был его любимый портрет — кадр из фильма «Снежные горы» — тот, с которого в 1934 году были сделаны все ее концертные афиши и наклейки-фотографии на ее грампластинках. Тот, рядом с которым он всегда ставил Олю и радовался, что она растет похожей не на свою мать, сбежавшую от него с мидовским дипломатом, а на его маму — красивую, талантливую русскую певицу Варвару Дымкову. Правда, в пятнадцать лет Оля стала дурнеть — перестала расти, пошла какими-то подростковыми прыщами и начала носить очки. И он еще гадал тогда: откуда у него и у Оли эти проблемы со зрением? А, оказывается, это грассовское, еврейское наследство — из-за тысячелетнего, из поколения в поколение — истового чтения молитвенников зрение всех евреев генетически ослаблено.

Барский мрачно усмехнулся. Именно тогда, когда у его матери был роман с одним из Грассов (или — с обоими?), Сталин объявил генетику лженаукой! Так что же еще они с Олей унаследовали через еврейские гены? И почему ни у него, ни у Оли нет музыкального слуха? Ведь так или иначе его отцы — композиторы, а мать — певица… И ведь он так любил свою мать! Все его детство, и юность, и до конца ее дней она была для него святой. Ради него, он считал, она не вышла замуж, хотя осталась вдовой так рано — в двадцать два года! И ей делали предложение самые видные московские женихи — адвокаты, военные, ученые! Но она отказывала всем и каждому, со смехом рассказывая об этом ему, мальчишке. Так неужели это было не столько жертвенностью матери, сколько замаливанием тайного греха? Но, в таком случае, что за жуткая жизнь была у этой женщины, которая знала, что из-за нее погибли сразу трое…

Сидя с бутылкой коньяка перед портретом матери и медленно напиваясь в глухом одиночестве, Барский твердил ей и себе:

— Мама… Ну, как же так, мама?… Жиды! Да, всюду одни жиды! Даже я жид!

Он достал из шкафа старую мамину пластинку, поставил ее на проигрыватель, пил коньяк и слушал, слушал молодой голос своей матери:

«Не корите меня, не браните,

Не любить я его не могла…»

Но он отомстит! Черт возьми, он отомстит им всем! За то, что они совратили его мать, лишили его отца, сделали его полукровкой и отняли у него любимую женщину — о, как он им отомстит! Он найдет на роль общественного обвинителя такую простую русскую женщину-адвоката, что Цицерон, Робеспьер и Вышинский перевернутся в гробах от зависти к ее красноречию! Он продаст душу Игунову, но получит для показательного процесса над Рубинчиком лучший зал Москвы — Колонный зал Дома союзов, бывший зал Дворянского собрания рядом с Большим театром! И он устроит такой показательный процесс — открытый, с допуском всех иностранных корреспондентов, — что дело Дрейфуса или обвинения Ариэлю Шарону в ливанской мясорубке покажутся всем евреям мира детской игрушкой.

Срывающимся пальцем он набрал свой служебный телефон.

— Зарцев слушает! — прозвучал в трубке голос дежурного по отделу.

— Это я, Барский…

— Слушаю, товарищ полковник!

— Где у нас этот? Ну, «любожид»?

— Не знаю, товарищ полковник. Мы же сняли слежку сразу, как он протрезвел. Думаю — в котельной, на дежурстве.

— Под колпак его!

— Прямо сейчас? — в голосе Зарцева, уловившего хмельные интонации своего шефа, было сомнение.

— Ты слышал приказ? Срочно — под колпак! Утром будем брать!

— Слушаюсь, товарищ полковник! — сказал Зарцев, но через пять минут перезвонил с докладом: — Товарищ полковник, без вашей личной заявки дежурный по Комитету не дает оперов для «колпака». Может, отложим до утра? Никуда он не денется, ей-богу!

Барский швырнул трубку на рычаг. Зарцев тактично дал ему понять, что таким пьяным голосом ему нельзя звонить ночному дежурному по КГБ с заявкой на внеочередную оперативную бригаду для слежения за Рубинчиком. Он налил себе остатки коньяка, выпил и сказал портрету матери:

— Видишь, как везет этим жидам! Но ничего! Я найду женщину-адвоката! Я найду такого адвоката!!.

И, вспомнив о дочке, снова набрал ее номер. Но на том конце провода были все те же длинные гудки.

Он снял с себя рубашку и, пошатываясь, пошел в туалет смотреться в зеркало. Слева, под мышкой, так глубоко, что разглядеть можно было только с помощью зеркала, у него было маленькое, величиной с фасоль, коричневое родимое пятно. Он попробовал сковырнуть его ногтем, но оно не сдиралось. Он нажал ногтем сильней, но тут же скривился от боли. Родимое «жидовское» пятно было неотторжимо.

— Блядь! — сказал он и в сердцах саданул кулаком по зеркалу так, что чуть не выбил себе руку.

48

Срочно, секретно, с нарочным

Генеральному прокурору СССР Действительному Государственному советнику юстиции тов. РЕКУНКОВУ А. М.

Комитет государственной безопасности СССР направляет Вам оперативное дело 578/Е67 для возбуждения уголовного дела против гр. РУБИНЧИКА Иосифа Михайловича, проживающего в поселке Одинцово Московской области, улица Первых космонавтов, 24, кв.67, по статье 120 УК РСФСР о массовом растлении несовершеннолетних и других нарушениях общественной морали. Предварительное расследование произведено Отделом «Е» Пятого Главного управления КГБ СССР под руководством полковника О. Д. Барского.

В связи с чрезвычайным характером дела и имеющимися у КГБ сведениями о связях Рубинчика И. М. с сионистами и о его антисоветской деятельности, просим выдать ордер на арест гр. Рубинчика И. М., избрав для него меру пресечения в виде содержания под стражей в следственном изоляторе № 2 (Бутырская тюрьма), а также ордер на обыск его квартиры по адресу: Одинцово, ул. Первых космонавтов 24, кв.67, и места работы по адресу: шоссе Энтузиастов, 27, котельная Института гляциологии.

Просим также предоставить КГБ СССР права на производство данного дела, подготовку открытого судебного процесса и отбор кандидатуры общественного обвинителя.

Начальник Следственного управления КГБ СССР генерал-лейтенант госбезопасности Р. Медведев

Приложение: оперативное дело 578/Е67 в трех томах.

Москва, 7 сентября 1978 года.

ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА СССР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ВОЗБУЖДЕНИИ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

7 сентября 1978 г. гор. Москва

Рассмотрев материалы следственного дела 578/Е67, предоставленного Комитетом госбезопасности СССР, ПОСТАНОВЛЯЮ:

1. Возбудить против гр. РУБИНЧИКА И. М., проживающего по адресу: поселок Одинцово, Московской области, ул. Первых космонавтов, 24, кв.67, уголовное дело по статье 120 УК РСФСР.

2. В связи с чрезвычайным характером дела поручить следствие по нему Комитету госбезопасности.

3. Выдать Следственному управлению КГБ СССР ордер на арест гр. Рубинчика И. М. с правом содержания последнего в КПЗ тюремного изолятора № 2, а также ордер на обыск его квартиры и места работы для получения дополнительных материалов к расследованию согласно Процессуальному кодексу РСФСР.

По завершении Комитетом госбезопасности производства вышеназванного дела, все материалы дела передать в Прокуратуру СССР для вынесения обвинительного заключения и утверждения кандидатуры общественного обвинителя.

5. Подготовку открытого публичного процесса по данному делу Комитету госбезопасности производить совместно с Генеральной прокуратурой СССР и при согласовании с Отделом пропаганды ЦК КПСС.

Генеральный прокурор СССР Действительный советник юстиции

А. Рекунков

РАПОРТ

капитана госбезопасности Фаскина и капитана госбезопасности Зарцева

Начальнику Отдела «Е» Пятого управления КГБ СССР

полковнику БАРСКОМУ О. Д.

Согласно Вашему приказу и на основании ордера Генерального прокурора СССР, сегодня, 7 сентября 1978 года, в 21.10 вечера, нами произведен арест гр. Рубинчика И. М. по месту его работы в котельной Института гляциологии (шоссе Энтузиастов, 17) с одновременным осмотром котельной и его квартиры по адресу: поселок Одинцово Московской обл., ул. Первых космонавтов, 24, кв.67, а также принадлежащего ему кооперативного гаража и автомашины «Москвич-407».

При тщательном осмотре этих мест не обнаружено каких-либо самиздатских материалов, зарубежных изданий, рукописей, рабочих блокнотов, телефонных книжек и даже его личной пишущей машинки. Единственными материалами, которые могут иметь отношение к расследованию, являются две непроявленные фотопленки, найденные в котельной среди личных вещей Рубинчика. Пленки помещены в пакеты, пакеты опечатаны при свидетелях и прилагаются к данному рапорту. Хотя арестованный отказался назвать, что снято на этих пленках, принадлежность ему этих пленок оформлена протоколом. Подписывая этот протокол, арестованный заявил и подчеркнул, что данные пленки должны быть проявлены и отпечатаны лично полковником Барским Олегом Дмитриевичем. Арестованный отказался сообщить, откуда ему известна Ваша фамилия и имя-отчество, но это обстоятельство, а также полное отсутствие материалов, изобличающих И. Рубинчика в антисоветской деятельности, приводят к заключению, что Рубинчик ждал ареста и подготовился к нему.

Арестованный доставлен в Бутырский изолятор, где помещен в КПЗ одиночного содержания.

Капитан Фаскин Капитан Зарцев

Москва, 8 сентября 1978 г.

49

Это были аккуратно отпечатанные страницы с интервалом через одну строку, с ровными полями слева и справа, как умеют печатать только старательные машинистки.

Иосиф Рубин

ЕВРЕЙСКАЯ ДОРОГА

Глава семнадцатая

ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ МАЙОРА АШИДОВОЙ

И ад, и земля, и небо с особым участием следят за человеком в ту пору, когда вселяется в него Эрос.

Владимир Соловьев

Еще несколько лет назад среди сотрудников Государственного таможенного комитета должность начальника Московской грузовой таможни считалась тупиком карьеры и ассоциировалась только с мат-перематом грузчиков и скандалами с диспетчерами железных дорог.

Но с началом еврейской эмиграции именно этот небольшой, даже без секретарши, кабинетик на третьем этаже длинного четырехэтажного дома № 1А на Комсомольской площади стал вожделенным и в то же время гибельным местом. Даже самые рьяные и незапятнанные молодые партийные и гэбэшные выдвиженцы, горящие желанием построить на своей честности карьеру, уже через неделю после вселения в этот кабинет утрачивали честность или, говоря языком официальным, «попадали в паутину сионизма и падали жертвой стяжательства». А проще сказать: начинали брать взятки.

Да и как было не брать, когда поток немыслимых для простого человека денег и подношений в виде ювелирных изделий начинал ломиться в ваши двери в 7.00 утра и не прекращался до вечера. Конечно, далеко не все евреи-эмигранты были подпольными миллионерами, нажившими свои состояния в теневой экономике южных республик или на пошиве джинсов-«самопал» и плащей-болонья где-нибудь в Риге. Но рядовой эмигрант обычно и не поднимался в кабинет начальника таможни. Рядовой эмигрант вез с собой главным образом книги — гигантское количество русских книг, без которых, как выяснилось, ни один еврей просто не мыслил своей жизни в Израиле, Америке, Канаде и Австралии. Причем обычно эти книжные черви легко смирялись с тем, что таможенные инспекторы изымали из их багажных контейнеров, как запрещенные к вывозу, всякие семейные реликвии в виде бабушкиных серебряных ложек или маминого фарфора. Но они стояли насмерть и устраивали скандалы, когда им не разрешали отправить в этих контейнерах сочинения Шолохова, Маяковского или, скажем, Николая Островского, изданные в СССР до 1946 года и потому запрещенные к вывозу как старинные издания.

Странный народ, что говорить! Только за то, чтобы, не дай Бог, не остаться за границей без чтения, некоторые совали инспекторам в карман даже сотенные купюры…

Барский отложил страницу и в ужасе закрыл глаза. Дело было не в том, что недавняя смерть одного из лучших офицеров КГБ, майора Седы Ашидовой, стала сенсацией не только в КГБ, но и во всей Москве. И даже не в том, что этот мерзавец Рубинчик уже, оказывается, добыл где-то информацию об обстоятельствах ее гибели. А в том, где Барский обнаружил его рукопись. Час назад, стоя в красном полумраке фотолаборатории КГБ над огромными, как ванны, пластмассовыми кюветами, в которых проявлялись отпечатки фотопленок Рубинчика, он впервые в жизни почувствовал, что такое сердечный спазм, — в тот момент, когда со дна этих кюветов всплыли в проявителе и начали обретать контрастность фотографии Рубинчика, позирующего на фоне летней Москвы в обнимку с его, Барского, двадцатилетней матерью. Да! Сначала, когда на этих фотографиях обозначились лишь общие контуры ее лица, Барский подумал, что он сходит с ума — это была мама, его юная мама, такая, как на фотографиях начала тридцатых годов. И только минуту спустя, когда фото обрели полную детальность и контрастность, он увидел, что это его дочка.

Он пригнулся к кювете, не веря своим глазам. Но это была она, она — Оля! Оля в обнимку с Рубинчиком! Везде! На всех 72 кадрах двух кассет, которые Фаскин и Зарцев изъяли в котельной Института гляциологии. Смеющаяся, задумчивая, хохочущая. На Красной площади, на Ленинских горах, на Крымском мосту и даже — явно с вызовом ему, Барскому! — целующая Рубинчика на площади Дзержинского на фоне здания КГБ СССР!

Ужас и бешенство ослепили Барского и зажали ему сердце и душу. Но он успел сообразить, что эти фото не должен видеть никто, даже фотолаборантка. Так вот почему этот мерзавец «заявил и подчеркнул», что пленки должны быть проявлены именно им, Барским! Барский стремительно шагнул к выключателю, включил свет в лаборатории, и все фотоотпечатки тут же потемнели и почернели в кювете, а лаборантка повернулась к нему от фотоувеличителя с изумленным вопросом в глазах. Но он не стал с ней объясняться, он забрал у нее обе пленки и, сдерживая шаги, чтобы не побежать, вышел из лаборатории, спустился в служебную машину. Через двадцать минут, превозмогая сжимающую сердце боль в груди, он примчался на Таганскую площадь к гастроному «Таганский», взбежал на третий этаж к Олиной квартире. Никто не ответил на его стук, но это его не остановило — ударом ботинка он вышиб замок и распахнул дверь. Однако Оли дома не оказалось. Впрочем, с первого же взгляда ему стало ясно, что этот мерзавец Рубинчик бывал здесь регулярно: на тумбочке у Олиной кровати стояло его фото, на подоконнике лежали сигареты, а на Олином письменном столе стояла пишущая машинка «Эрика», и рядом лежала стопка машинописных страниц с этой семнадцатой главой.

Барский отшвырнул страницу и заметался по квартире, распахивая ящики бельевого шкафа, аптечку в ванной, коробку с косметикой. По опыту бесчисленных обысков в квартирах сионистов и диссидентов он хорошо знал, где женщины прячут противозачаточные средства. Но в Олиной квартире их не было, и, не зная, хорошо это или плохо, он подошел к окну. Где может быть Ольга в двенадцать ночи, если этот мерзавец Рубинчик сидит в одиночке Бутырской тюрьмы? Барский включил «Спидолу», стоявшую на комоде под маленькой иконой Христа — его мать перед смертью стала верующей, прихожанкой церкви в Котельническом проезде. Радиоприемник был, конечно, настроен на волну Би-би-си, и тут же сквозь хрипы глушилок сообщил о том, что в Кэмп-Дэвиде начались переговоры между Бегиным, Садатом и Картером. Что Иран ввел военное положение в двенадцати городах. Что в Лондоне продолжается расследование атаки террористической группы «Черный июнь» на автобус израильской авиакомпании «Эл-Ал». Что СССР разместил в Восточной Европе еще 370 новых межконтинентальных ракет и 7 тысяч танков. Что большинство западных ученых пробойкотировали открывшуюся в Москве международную конференцию генетиков из-за политики советского правительства в области соблюдения прав человека, а те, кто приехал на эту конференцию, используют ее как трибуну для осуждения советских репрессий. И что американский сенатор Эдвард Кеннеди собирается в Москву на встречу с Брежневым для обсуждения судеб советских диссидентов и евреев-отказников…

Барский в досаде выключил приемник. Кеннеди ему в Москве не хватает! Эти жиды вконец обнаглеют, если американские сенаторы начнут ездить к Брежневу их заступниками и адвокатами! Где же Ольга, черт ее подери! Господи, за что ему такая жуткая кара: мать, Анна, а теперь еще и родная дочь — с жидами! Чем эти евреи так притягивают самых лучших русских женщин?

Он закурил и вернулся к письменному столу. Антисоветская рукопись Рубинчика в квартире его родной дочери — ничего подлее и страшнее невозможно было вообразить даже в ночном кошмаре! Глубоко затягиваясь сигаретой, Барский стал читать через клубы дыма…

…Впрочем, скандалы рядовых эмигрантов и их мелкие взятки никогда не поднимались выше общего таможенного зала. Наверх, на третий этаж, в кабинет начальника таможни поднимались только те, кто хотел заранее договориться о беспрепятственном, а точнее, без всякого досмотра прохождении своего багажа. Обычно такие посетители негромко стучали в дверь кабинета толстым золотым перстнем на правой руке, потом приоткрывали дверь, просовывали голову и спрашивали с кавказским или ташкентским акцентом:

— Р-разрэшите?!

А зайдя, плотно, со значением, закрывали за собой дверь, садились на стул напротив начальника таможни и говорили:

— Дарагой! У тебя дети есть?

— А в чем дело? — настороженно спрашивал начальник таможни.

— Нет, ты мне как другу скажи: дети есть? Жена?

— Ну, есть, конечно…

— Очень харашо! У меня для тваих детей есть небальшой сувенир. Вот этот маленький калечко с два карат бриллиантом. Очень хачу, чтобы твая дочка насила, когда бальшой вырастет. Падажди! Падажди, не красней, дарагой, это не взятка! Это же не тебе! Тваей дочке! А мне все равно не нужно, не могу вывезти, запрещено бриллианты из СССР вывозить. Ну, что делать? Вибрасывать? Хочешь — в окно вибрашу, да? При тебе счас вибрашу, клянусь матери магилой! Лучше возьми для дочки, не обижай ребенка!..

После такой «разведки боем» остальная операция по проталкиванию багажа без досмотра была уже делом техники. Как только начальник таможни опускал колечко (или кулон) в свой карман, посетитель спрашивал:

— Слушай, друг, а ваапще у твоей жены кагда день раждений?

— Ну, еще не скоро…

— Очень жалко! Слушай, а может быть, я ей магу заранее цветы падарить? Ты не будешь ревновать, правда? Я уже уезжаю. Какой твой домашний адрес?

Интересно, что ни один из этих посетителей никогда не делал подарков самому начальнику таможни — даже мундштука ему не подарили! А только — его жене и детям. Им и только им в тот же вечер доставлялись на дом ящики с коньяком «Арарат» и виски «Белая лошадь», коробки с сигаретами «Мальборо», гигантские «Киевские» торты, корзины с отборными фруктами, а в прихожей посетитель как бы невзначай опускал в карман висевшего на вешалке хозяйского пальто толстый конверт с пачкой сторублевых купюр.

После пары месяцев такой усиленной сионистской обработки очередной начальник Московской грузовой таможни в отчаянии от потери своей кристальной честности глушил остатки партийной совести в ресторанах «Арагви» и «Узбекистан» жирными шашлыками, литрами водки и профессионально-нежными заботами юных красоток, состоящих на комсомольском учете во Втором Оперативном управлении КГБ СССР. Рано или поздно для одной из таких комсомолок начальник таможни снимал однокомнатную квартиру где-нибудь в районе «Войковской» или «Речного вокзала» и там, в порыве пьяного самобичевания, плача и разрывая на себе рубашку, каялся в том, что «продался жидам».

Дальнейшее было рутиной, малоинтересной для массового читателя. Ну, увольняли грешника, ну, переводили на другую работу с выговором по партийной линии. Но никогда не судили. Зачем привлекать общественное внимание к человеку, случайно попавшему в сети сионизма?

За матово-стеклянной дверью кабинета начальника грузовой таможни появлялся новый самоуверенный офицер с незапятнанной анкетой, большим партийным стажем и дюжиной благодарностей за «преданность Родине» и «оперативность в работе».

К сожалению, и у него через месяц появлялась какая-то странная краснота в глазах и начинали дрожать руки. А еще через месяц Второе управление получало либо анонимный донос от одного из инспекторов таможни о грехах своего начальника, либо оперативное сообщение одной из «комсомолок».

И в конце концов эта постоянная чехарда в руководстве таможенного комитета привлекла внимание самого генерала Цвигуна, заместителя Андропова. Как человек решительный и резкий, Цвигун по-свойски обматерил начальника таможенного комитета и приказал полковнику Барскому, начальнику Еврейского отдела Пятого управления КГБ, пресечь подрывную сионистскую деятельность эмигрантов в Московской грузовой таможне. Но приказать легко, да выполнить непросто. Полковник Барский, поразмыслив, позвонил генералу Каторгину, начальнику Главного управления исправительно-трудовых учреждений — организации, более известной миру по своему предыдущему названию «ГУЛАГ».

— Вы можете подобрать нам надежного человека? — спросил Барский у Каторгина после короткого изложения ситуации на таможне.

Спустя неделю Каторгин прислал Барскому личные дела известных всему уголовному миру под кличками «Бешеные» трех начальников сибирских лагерей. Причем в каждой из этих папок лежали рапорты инспекционной службы ГУИТУ, которые характеризовали кандидатов — двух мужчин и одну женщину — как совершенно неподкупных. И с этими папками Барский, не желая брать на себя окончательное решение, явился к Цвигуну. Изучая эти личные дела, и Цвигун, и Барский тут же остановили свой выбор на женщине. Будучи сами мужчинами в полном расцвете сил, они понимали, что абсолютно неподкупных мужчин в природе не бывает. А что касается женщин, то черт их знает. Начальница Пермского женского лагеря — ЯЩ/527 майор Седа Рагимовна Ашидова — татарка, 42 года, холостая и член КПСС — была награждена двумя медалями «За трудовую доблесть», семью Почетными грамотами «за образцовую службу», тремя кубками за первое место в социалистическом соревновании исправительно-трудовых учреждений и именным пистолетом системы «Макаров», подписанным ей лично министром МВД СССР генералом Щелоковым. А у зэчек награждена кличками «Стерва», «Фашистка» и «Бешеная». Барский и Цвигун решили, что лучшей кандидатуры для противостояния сионистским искусителям и придумать невозможно. После чего приказом по МВД СССР майор Ашидова была переведена из Перми в Москву, назначена начальницей Грузовой таможни и обеспечена двухкомнатной квартирой из фонда жилой площади, освобожденной эмигрантами.

И Седа Ашидова оправдала возложенные на нее надежды. В первую же неделю исполнения обязанностей начальника таможни в ее кабинете скончался от инфаркта подпольный бакинский миллионер Гутман, во вторую — потомственный саратовский дантист Розенцвейг. У обоих были обнаружены в карманах ювелирные изделия стоимостью от трех до пяти тысяч рублей и конверты с деньгами на сумму десять тысяч рублей каждый. А вскрытие и тщательная проверка контейнеров с их багажом, задержанных на таможне, показали, что в числе запрещенных к вывозу предметов там были старинные персидские ковры ручной работы, музейная золотая и серебряная посуда, а также золотые червонцы и бриллианты, спрятанные в предметах домашнего обихода.

Третья неделя пребывания Ашидовой в таможне принесла четыре инфаркта, три обморока и попытку выброситься из окна ее кабинета.

А когда слухи о неподкупности Ашидовой расползлись по эмигрантским кругам и поток посетителей в кабинет за матово-стеклянной дверью пресекся, Седа спустилась в общий зал досмотра багажа и быстро навела там такой же тюремно-образцовый порядок: глухой бетонной стеной немедленно отделила инспекторов и упаковщиков контейнеров от владельцев багажа и стала сама следить за тем, чтобы не допускать никаких контактов между ними.

Маленькая, узкоглазая, кривоногая, в хромовых сапожках и с мелкой оспинкой на круглом скуластом лице, майор Ашидова прохаживалась меж огромных багажных ящиков и контейнеров, постукивая себя стеком по голенищу сапога, и зорко, как ястреб, следила за малейшим подозрительным движением как своих сотрудников, так и клиентов, отправляющих багаж.

— Назад! Что вы передали? Идите сюда! Покажите! Откройте этот ящик! Неважно, что он уже проверен! Открывайте, я буду проверять!

Еще через неделю врачи близлежащей больницы имени Склифософского уже знали, что каждый новый вызов «скорой помощи» по адресу «Комсомольская площадь, дом 1А» наверняка означает очередной эмигрантский инфаркт в отчаянии от непробиваемости Седы Ашидовой.

И если раньше слава майора Ашидовой была узковедомственной, только среди зэчек-уголовниц и «политических», то теперь Седа Ашидова стала всесоюзной знаменитостью — все деловые евреи от Киева до Владивостока и от Норильска до Душанбе знали, что ее пробить нельзя. И к трем записанным в личное дело Ашидовой кличкам прибавились еще три: «Чингисхан», «Сталин» и «Могила». Причем первые две ей дали ее же подчиненные — инспекторы, лишившиеся своих мелких, но ежедневных взяток.

— Если ее нельзя купить, — рассуждали евреи, тормознувшие свой отъезд из-за непробиваемости Ашидовой, — то есть только два выхода. Или убить, или трахнуть.

Но хотя серьезные деньги, которыми обладали эти люди, давали, казалось бы, возможность реализовать и то, и другое, на практике оба варианта оказались неосуществимыми. Первый — потому, что слишком явным был бы мотив убийства. Нашли бы муровские ищейки убийцу или нет, а репрессии обратились бы против всех евреев, и несколько евреев все равно получили бы «вышку». Таким образом, первый вариант был отвергнут с самого начала.

Что касается операции «трахнуть», то тут за дело брались как любители, так и профессионалы. К любителям следует отнести тех, кто ради своих собственных золотых побрякушек, спрятанных в утюге или в мебельном гарнитуре, готов был закрыть глаза на сталинские оспинки и кривые ноги майора Ашидовой и осчастливить ее своим бурным еврейским темпераментом. А к профессионалам относились нанятые группой крутых евреев четверо известных московских жуиров разного возраста, один из которых был тенором театра «Ромэн», второй — довольно известным, но спивающимся киноактером, третий — эстрадным конферансье с армяно-французской внешностью, а четвертый — чистым альфонсом, выдающим себя за знаменитого грузинского художника.

Но и лобовые, в кабинете, атаки любовников-дилетантов, и профессиональные попытки завязать с Седой якобы случайное знакомство в метро или на улице потерпели полное фиаско. Седа не клевала ни на приглашение в театр «Ромэн», ни на концерт Аркадия Райкина, ни даже на закрытый просмотр «Сладкой жизни» Антониони в Доме кино. Она не реагировала на пронзительные взгляды, на юмор, на армяно-французскую внешность и даже на роскошные усы богатыря-грузина.

Всех, кто подкатывал к ней с флиртом, Седа мгновенно остужала презрительным взглядом своих узеньких рысьих глазок и несколькими непечатными выражениями из лагерного лексикона. Обычно, эти выражения носили характер крайне обидный для мужской гордости, и после такого грубого отпора как любители, так и профессионалы приходили к одному и тому же короткому заключению: «ну ее на…!»

Но ехать-то надо!

Десятки людей — и каких людей! — уже имея на руках заветные выездные визы, вместо того, чтобы уже таки заняться бизнесом в Тель-Авиве, или гулять по чистым улицам Вены, или загорать на солнечных итальянских пляжах Остии и Ладосполя, были — ради отсрочки отъезда — вынуждены лежать в советских больницах с фиктивными воспалениями легких, липовыми микро- и макроинсультами, самопальной желтухой и поддельной кровью в моче. И — главное — без всякой надежды на выздоровление!

Майор Седа Ашидова, маленькая, весом сорок пять килограммов, татарка, или, как образно выражались некоторые заинтересованные лица, «п…а с погонами», вдруг сделала то, что не смогли сделать самые крутые ястребы в Политбюро КПСС, — осадила эмиграцию. Не остановила, конечно, но, закупорив Московскую грузовую таможню, резко снизила количество отъезжающих.

И тогда было высказано подозрение, что, поскольку Седа была начальницей женского лагеря, то она, скорее всего, лесбиянка. И к Седе на пробу были посланы несколько баб самого разного калибра и профиля. Но и эту породу женщин Седа, в силу своей прежней должности, распознала с первого взгляда и выставила из своего кабинета выражениями еще более звучными, чем при общении с мужчинами. И тогда догадались: «Седа — целка!» И — стон пошел по кругам еврейской эмиграции.

— Слушайте, что может быть страшней целки-майора КГБ?! — причитали одни.

— Чтоб у нее там не только засохло, но и бурьян вырос! — говорили другие.

Но что бы кто ни говорил — это не имело никакого практического значения. Седа Ашидова на посту начальника Московской городской таможни встала не только костью в горле еврейской эмиграции, она стала национальным вызовом. Или — еще одним испытанием, которое Бог послал всем евреям России.

Но так же щедро, как Он посылает нам испытания, так, надо отдать Ему должное, Он порой дарует и избавление от них.

На этот раз избавление ввалилось в кабинет Седы шумной толпой лилипутов из единственного в Европе профессионального театра лилипутов «Мечта», состоявшего на балансе Московской филармонии. Будучи людьми наглыми и беспардонными (и превосходящими в этом и евреев, и цыган, вмеcте взятых), лилипуты вломились в кабинет Седы не только не постучав, но даже не поздоровавшись. И немедленно устроили дикий тарарам и представление.

— Не пускай его!

— Останови его!

— Сделай что-нибудь, чтобы он не уехал!..

Одна лилипутка, удивительно похожая на диснеевскую Белоснежку, взобралась на письменный стол Седы и, скрестив свои ножки в мини-юбке, зашептала Седе на ухо:

— Я подложила ему в багаж бриллианты. В коробку с зубным порошком. Конечно, не настоящие, но ты можешь сказать, что настоящие, и задержать его за провоз контрабанды. Ну пожалуйста! Что тебе стоит! Мы же погибнем без него!..

А в это время кто-то из лилипутов играл на скрипке что-то щемящее-жалостливое, еще кто-то ходил на руках по подоконнику и кричал: «Если он уедет, я сделаю кульбит за окно!», — а трое плачущих пигмеев бесцеремонно уселись в углу кабинета прямо на пол, открыли бутылку вина «Кахетинское» и, размазывая слезы по щекам, стали пить прямо из горлышка.

Седа растерялась. Впервые в жизни она имела дело с людьми, которые были не выше нее ростом, а чуть ли не в два раза ниже. И к тому же эти полудети не просили ее пропустить чей-то багаж, а, наоборот, просили задержать…

— Кого задержать?… Кто вы такие?… — растерянно спрашивала Седа.

— Нашего директора! — всхлипывая, сказала ей крохотная Белоснежка, сидевшая перед ней на письменном столе. — Мы артисты театра «Мечта», единственного в Европе профессионального театра лилипутов! Он создал этот театр, он собрал нас со всей страны, а теперь уезжает! — И лилипутка опять зарыдала, смешно утирая крупные слезы своим крохотным, кукольным кулачком.

— А что? — осторожно спросила Седа. — Он еврей?

Она никогда не думала, что и среди лилипутов есть евреи.

Но, с другой стороны, почему бы и нет?

— Ну, конечно, он еврей! — сказал сбоку какой-то смазливый гномик, похожий на принца. Даже в цилиндре он был не выше письменного стола. — Кто еще может додуматься назвать «Мечтой» театр лилипутов? И поставить в нем «Анну Каренину»!

— У нас были аншлаги даже в Англии! — сказала Белоснежка. — Пожалуйста, не выпускай его! Ну что тебе стоит? Он же негодяй — до сегодняшнего дня ничего не говорил нам о своем отъезде!

— Если он уедет, нас закроют! — трагически заявил плотный коротышка в красном бархатном камзоле и фетровой шляпе с пером, и все лилипуты зарыдали уже просто хором.

«Ну, в конце концов, — подумала Седа, — я могу задержать им какого-то лилипута дней на десять. Но ведь не больше…»

— Хорошо. Допустим, я задержу его на пару недель, — сказала она, улыбнувшись, кажется, впервые в жизни. — Но вам же это не поможет!

— Поможет! Поможет! — разом закричали все двадцать лилипутов, бросая в воздух цилиндры и шляпы, подпрыгивая и крутя сальто в воздухе. — Потом мы его еще уговорим! А потом зарплату получим! А потом поедем на гастроли в Монголию, он оттуда не сможет уехать!

Седа смотрела на их наивную и неподдельную радость, улыбалась и даже не стирала губную помаду, которой перемазала ей щеки благодарная Белоснежка. Конечно, она задержит этим детям их директора. Раз в жизни она может позволить себе быть помягче. Тем более не к каким-то уголовникам или жидам, а к лилипутам.

— Ладно, — сказала Седа и уже начала подниматься со своего кресла, когда дверь ее кабинета снова распахнулась настежь и в кабинет вошел некто совершенно неправдоподобный — двухметроворостый сорокапятилетний красавец с вдохновенным лицом Мефистофеля, в длиннополом черном кожаном пальто, белом шелковом шарфе, белых лайковых перчатках.

— Э-т-т-то что еще такое?! — громко и строго сказал он лилипутам, которые разом замолкли при его появлении. — Это что за балаган вы тут устроили, а? Немедленно извинитесь перед товарищем! — И Седе, вскользь: — Не знаю, простите, как вас зовут. Но это такие дети! — и снова лилипутам, точнее, Белоснежке: — Изольда! Ну-ка поди сюда! Иди, иди, бесстыдница!

Белоснежка-Изольда встала на письменном столе Седы и по этому столу приблизилась, потупив глаза, к двухметровому гиганту. Даже стоя на столе, она едва доставала головой до бриллиантовой застежки на его поразительно красивом галстуке.

А гигант извлек из кармана своего кожаного пальто круглую картонную коробку с зубным порошком «Свежесть», брезгливо открыл ее своими длинными пальцами в лайковых перчатках и спросил у Изольды:

— Что это такое?

В зубном порошке тускло поблескивали фальшивые театральные бриллианты.

— Я тебя спрашиваю, Изольда! — сказал гигант своим сочным баритоном. — Что — это — такое? Ты когда-нибудь видела, чтобы я пользовался зубным порошком отечественного производства? И вообще, вы что, господа, в тюрьму решили меня посадить?

— Мы не хотим, чтобы ты уезжал, — тихо, при общем унынии лилипутов произнесла Изольда. — Мы тебя любим.

— Да! да! — тут же зашумели лилипуты. — Мы любим тебя! А ты уезжаешь! Как мы будем без тебя жить?

Седа смотрела на них во все глаза. А еще точнее — на гиганта в кожаном пальто. Впервые в жизни она видела такого мужчину, а если быть предельно точной, впервые в жизни она расслабилась, или, как говорят боксеры, открылась. И надо же было случиться, чтобы именно в этот момент в ее кабинет вошел не какой-нибудь очередной ташкентский Кацман, а он — Вениамин Матвеевич Брускин!

Изольда повернулась к Седе и сказала шепотом, как в театре:

— Помни: ты обещала!

Но Изольда могла и не напоминать Седе о ее обещании.

Господи, что мы знаем о женских сердцах? Даже Ты, Великий, не подозревал, какие сюрпризы преподнесет Тебе самая первая женщина, произведенная Тобой из ребра Адама.

Седа Ашидова, майор милиции, произведенная в начальницу Московской грузовой таможни из недр ГУИТУ, обладательница правительственных наград, именного оружия, а также титулов «Бешеная», «Чингисхан», «Могила» и так далее, влюбилась в директора театра лилипутов Вениамина Брускина с первого взгляда, как восьмиклассницы 70-х годов влюблялись в Марлона Брандо и Вячеслава Тихонова.

Могла ли она отпустить его в эмиграцию?

— Извините, — сказала Седа, вышла из своего кабинета и, чувствуя незнакомый жар во всем теле, ласточкой слетела вниз, на первый этаж, в зал досмотра багажа. — Где багаж этого артиста? Ну, как его… Который директор у лилипутов…

— А, Брускин! — сказал дежурный инспектор. — Вот. Два ящика. Ничего особенного — книги, чешский гарнитур, аккордеон «Вельтмюллер» и мотоцикл «Ява» с запасным мотором. Была коробка с фальшивыми бриллиантами в зубном порошке, но я их ему отдал.

— Что-то нужно найти! — лихорадочно перебила Седа.

— Чтобы оштрафовать или арестовать за контрабанду?

— Чтобы задержать отъезд!

— У вас лицо в помаде, Седа Рашидовна. А задержать — это просто. Прикажите разобрать его мотоцикл по подозрению в провозе контрабанды — вот он и тормознется дней на двадцать! Кто тут будет «Яву» разбирать? У нас механиков нет. А в «Яве», может, кило настоящих бриллиантов упрятано!

— Замечательно! Напишите рапорт и принесите мне в кабинет! — распорядилась Седа и, довольная собой, метнулась в камеру предметов, изъятых при досмотре багажа. Там, на этом складе, было все: от зеркал шестнадцатого века в золоченых рамах до французской косметики.

Минут через десять, когда Седа вышла из этого склада, это уже была другая женщина. Правда, на ней еще оставалась форма офицера таможенных войск — серый китель, серая юбка и хромовые сапожки, но и глаза, и ресницы, и губы, и прическа — все уже было иное. Даже сталинские оспинки вдруг непонятным образом исчезли с ее порозовевших щек.

А по радио — по тому самому радио, которое на всех вокзалах и во всех вокзальных помещениях обычно простуженным голосом хрипит неразборчивое, — вдруг чисто и громко зазвучала мелодия из «Кармен»: «Тореадор, смелее в бой, там ждет тебя любовь!»

Соблазнительная, как японская манекенщица, Седа взлетела под музыку на третий этаж, в свой кабинет, и застала там инспектора, который уже принес ей рапорт о необходимости дополнительной проверки мотоцикла «Ява».

Вениамин Брускин, сидя в окружении притихших, как нашкодившие дети, лилипутов, сказал ей:

— Товарищ майор! Вы же меня без ножа режете! У меня же на завтра билет на венский самолет!

— Билет я вам помогу поменять, это не страшно, — не своим, а мягким, как у голубицы, голосом произнесла Седа и сняла телефонную трубку, набрала номер. — Алло, шереметьевская таможня? Майора Золотарева, пожалуйста! Товарищ Золотарев, Седа Ашидова беспокоит. Мне нужно задержать одного гражданина, а у него билет на завтра. Вы можете обменять на рейс дней через десять?

— Но у меня виза кончается! — воскликнул Брускин.

— Это мы тоже уладим, не беспокойтесь, — проворковала Седа, прикрывая рукой телефонную трубку.

Лилипут в красном бархатном камзоле подошел к Седе, поцеловал ей руку и сказал басом:

— Богиня! Прямо отсюда все едем в «Арагви»! Ты нам не откажешь, правда?

— Конечно, — не своим голосом сказала Седа. — Только проедем мимо моего дома, я переоденусь.

Слухи о том, что Седа-«Могила» раскололась, разлетелся по еврейской Москве с быстротой весеннего сквозняка. Но мало кто в это поверил. Крутые евреи, осторожные по своей природе, посылали на таможню верных людей, чтобы эти слухи проверить. А разведчики заставали на Комсомольской площади, № 1А, невероятную картину: полный произвол и открытое взяточничество мгновенно распоясавшихся инспекторов на глазах у совершенно преобразившейся Седы Ашидовой, которая с отсутствующим видом порхала по таможне в шифоновой блузке и яркой юбке, перехваченной широким темным поясом. Волосы были завиты мелкой волной, щеки пылали, глаза сияли, а губы постоянно то насвистывали, то напевали какие-то легкие мелодии.

Впрочем, чтобы застать теперь Седу в таможне — это тоже надо было суметь! Она появлялась там посреди дня на час-полтора, всегда в разное время, быстро и не глядя подписывала все, что ей подсовывали на подпись, и тут же исчезала, то подхваченная лилипутами на такси, а то — на первом попавшемся «леваке».

Но разведчики за то и получали свою зарплату, чтобы выяснить все и до конца. Тем более, что это не было так уж трудно — и Седа, и Брускин ни от кого не скрывали свой бурный роман. Наоборот, они открыто гуляли в самых модных московских ресторанах — «Арагви», «Узбекистане», в гостинице «Советской», «ВТО», «Доме кино» и снова в «Арагви». А днем — пивные бары в «Сокольниках», в Доме журналиста и на Арбате. И очень скоро те, кому было нужно, уже знали все подробности: что Брускин практически поселился у Седы в Грохольском переулке, 9, что по утрам Седа мчится на такси на рынок покупать ему свежие фрукты к завтраку, что после завтрака он «немножко спит», а потом «она опять прыгает к нему в постель и скачет так, что у соседей внизу люстра уже три раза падала». «Вы же понимаете, — говорили знающие люди, — если она до сорока лет была девушкой, то как ей нужно сейчас скакать, чтобы догнать все, что она упустила!» Получив такие проверенные данные, крутые евреи спешно выписывались из больниц, спешно паковали багаж, спешно договаривались о чем-то с инспекторами грузовой таможни, а вечером непременно дежурили в «Арагви» и других ресторанах, желая своими глазами увидеть преображенную Седу-«Могилу» в обществе спасителя нации Вениамина Брускина. И когда Брускин и Седа подъезжали к ресторану на такси, самые именитые евреи лично, своими руками открывали им двери. Затем, уже в ресторане, они отзывали Брускина в сторону, шептали ему на идиш и по-русски слова искренней благодарности и совали в карман пачки сотенных купюр. Брускин сначала не понимал, почему его называют «наш аидишэ витязь» и в чем состоит его заслуга перед еврейским народом. А когда ему наконец объяснили, он от души смеялся и даже возгордился и легко принимал деньги и другие мелкие подношения.

Но всему есть начало, и всему есть конец, как сказано в старых книгах. К сожалению, у хорошего конец наступает быстрей, чем у плохого. Счастье Седы Ашидовой длилось месяц и шесть дней. Два раза она меняла Брускину билет до Вены, три раза получала для него отсрочку в ОВИРе, но не лимитами ее любви и связей мерялось время Вениамина Брускина. Десятого июля артисты театра «Мечта» на своем профсоюзном собрании преподнесли ему торт с надписью «В будущем году в Иерусалиме!», двенадцатого они мирно и без Брускина улетели в Улан-Батор на гастроли. И там же, в Шереметьевском международном аэропорту, проводив «Мечту», Брускин сказал Седе, что и ему пора ехать.

Она знала, что рано или поздно это случится. Ее возлюбленный гордился тем, что он никогда и нигде не работал руками, но он был создателем и директором самых неожиданных антреприз — от кочующих балаганов под названием «Мотоциклы по вертикальной стене» до «Анны Карениной» в исполнении лилипутов. А сейчас его мысли были заняты грандиозным проектом: вывезти из Одессы в Америку весь клан Брускиных — тридцать девять своих названых братьев и сестер, племянников и племянниц — и создать там, в США, новую семейную корпорацию под названием «Брускин и семья»! Он, Вениамин Брускин, ехал первым, чтобы все подготовить к приезду этого клана, которому он обязан жизнью и воспитанием. Потому что в 1942 году, когда в Харькове в бомбежке погибла вся его семья, а он сам, девятилетний, с сотрясением мозга оказался в госпитале, — майор медицинской службы Матвей Брускин выходил его, усыновил, дал ему свою фамилию и отправил проходящим поездом в тыл, к своей семье в Самарканд. Правда, до Самарканда Веня Брускин не доехал — на какой-то уральской железнодорожной станции кавалеристы, ехавшие на фронт, услышали, как он поет «Бьется в тесной печурке огонь», и сманили его в свой эшелон обещанием дать ему коня и настоящую саблю. На этом коне Веня Брускин попал в окружение, из которого он и еще десяток пеших кавалеристов чудом пробились в знаменитое партизанское соединение Медведева. Там Веня стал разведчиком — девятилетний пацан, он ходил по немецким тылам, изображая то пастуха, потерявшего козу, то нищего сироту с губной гармошкой. И только через год, зимой 1944 года, политкомиссар Первого Белорусского фронта, прилетевший к партизанам с Большой земли, моясь в партизанской бане, обратил внимание на то, что у их юного разведчика пипка обрезана.

Комиссар устроил разнос командиру партизанского отряда за то, что тот держит в отряде еврейского пацана: немцы могли по той же примете распознать в мальчишке иудея и под пыткой вызнать у него местоположение партизанского отряда. И, улетая на Большую землю, комиссар увез Веню с собой. Но на Большой земле они оба попали под бомбежку, а Веня опять оказался в госпитале — теперь уже с ожогом спины. После госпиталя он доехал-таки до Самарканда, до своих новых родственников. Здесь жена майора Брускина Ребекка Марковна подкормила его южными фруктами, одела, окружила домашним теплом и, когда Красная Армия освободила Украину, увезла со своими шестью детьми в Одессу, в тихий домик на Третьей линии Фонтана.

Но в крови у мальчика уже был партизанский дух, он сбежал из Одессы с ватагой беспризорников, кочевал по стране на крышах вагонов и — в компании таких же беспризорников — попался на воровстве мешка сахара с волжской баржи, за что получил шесть лет детской трудовой колонии, откуда почти без перерыва загремел уже во взрослый лагерь за драку на танцплощадке.

В возрасте 25 лет Вениамин Брускин вышел из лагеря с твердым намерением завязать с блатной жизнью, а единственным местом, где он мог найти крышу над головой, был тот маленький, но многолюдный дом на Третьей линии Фонтана в Одессе.

Как ни странно, его приняли там без единого слова попрека. Может быть — в память о майоре Брускине, который не вернулся с войны, а может, просто по доброте душевной Ребекки Марковны, которая одна подняла к тому времени на ноги шесть своих детей. Но без образования и все с тем же партизанско-авантюрным вирусом в крови Вениамин даже и после десяти лет лагерей не смог «ишачить» от восьми до пяти и ударился в искусство — стал сначала администратором цирка, потом придумал свой первый цирковой номер «полет из пушки на спину скачущей по арене лошади», потом — полет на мотоцикле, ну и так далее — до гонок на мотоциклах по вертикальной стене и театра лилипутов.

Однако в какие бы авантюры ни бросала Брускина его партизанская натура, он, бывший беспризорник, свято ценил свою приемную мать Ребекку Марковну. И когда она решила, что «вся Одесса едет, и нам пора», Брускина осенил гигантский план: вывезти в Америку всех Брускиных — не только Ребекку Марковну с ее детьми и внуками, а всю мишпуху.

Роман с Седой Ашидовой задержал осуществление этого плана на целый месяц, но больше Вениамин Брускин задерживаться в СССР не мог — тридцать девять взрослых родственников с детьми и всей остальной мишпухой дышали, как он говорил, ему в затылок.

— Когда ты хочешь ехать? — тихо спросила Седа, стоя с ним в Шереметьевском международном аэропорту и провожая взглядом «ТУ-134», увозящий в Улан-Батор труппу единственного в Европе театра лилипутов.

— У меня билет на семнадцатое августа, ты же знаешь, — сказал Брускин.

— Ты не хочешь взять меня с собой?

— Ты шутишь.

— Конечно, шучу. Где будем обедать? У меня или в «Арагви»?

На оставшиеся до его отлета пять дней Седа взяла отпуск и провела его со своим возлюбленным, не расставаясь с ним ни на минуту.

17 августа в 15.20 самолет «ТУ-134» советской авиакомпании «Аэрофлот» рейсом номер 228 увез «спасителя еврейского народа» Вениамина Брускина в эмиграцию.

А в 16.50 диспетчер «скорой помощи» больницы имени Склифософского получил по телефону срочный вызов по адресу Комсомольская площадь, № 1А.

— Опять эта Седа! — сказал диспетчер. — Давно она не чудила!

Он оказался прав даже больше, чем думал.

Прибыв на Комсомольскую площадь, дом № 1 А, и поднявшись на третий этаж в кабинет со взломанной матово-стеклянной дверью, врачи обнаружили там милицию, скорбную толпу сотрудников таможни и труп майора Седы Ашидовой. Хотя милиция задержала всех, кто оказался в тот час в таможне, одного взгляда на Седу было достаточно, чтобы понять, что это самоубийство.

Седа стреляла себе в грудь, в сердце, из именного пистолета системы «Макаров» и с выгравированной на нем личной подписью министра МВД СССР генерала Щелокова.

Выслушав рапорт полковника Барского о самоубийстве майора Седы Ашидовой, генерал Цвигун спросил:

— Вы назначили расследование?

— Милиция занимается этим делом. Но, честно говоря, что тут расследовать, товарищ генерал? — сказал полковник. — Евреям она мешала, евреи ее и убили!

Читая эти строки, Барский почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной.

50

Он оглянулся. Оказалось, что Оля уже давно стояла там, наблюдая, как он увлекся чтением. Встретив его взгляд, она улыбнулась:

— Тебе нравится?

Он смотрел на нее не отвечая. Медленно, с трудом он осознавал, что его девочка, его Оля, которая совсем недавно была худым прыщавым подростком с утиной походкой, волосы всегда пучком, никакой косметики, молчаливая отшельница, пропадавшая в библиотеках над историческими книгами, — что эта самая Оля вовсе не девочка уже, а юная женщина во всей библейской красоте и полноте этого слова. Эта разительная перемена не бросалась в глаза с такой силой на черно-белых фотографиях в темноте фотолаборатории, но теперь она сквозила в каждом изгибе ее тела, она сочилась из каждой клетки ее персиковой кожи и сияла в ее серо-зеленых глазах. Наверно, так выглядела бы российская Ева сразу после грехопадения в райских садах, будь эти сады на территории России. И так выглядят юные женщины на картинах Боттичелли. И так выглядит его мать на черно-белых довоенных фотографиях. И так выглядели все те цветущие дивы, которых он допрашивал в Сибири по делу «любожида».

— Папа, — сказала Оля, — я давно хочу познакомить тебя с автором. Но зачем ты сломал дверь?…

Она не договорила — Барский шагнул к дочери и влепил ей тяжелую, жесткую пощечину.

— Па!.. — задохнулась она от ужаса и изумления.

Но он ударил ее снова — еще сильней и жестче. Она упала. Он поднял ее рывком, как щенка за загривок, как подследственного в тюремной камере. И ударил опять. Он бил ее, не слыша ее крика, не видя ее лица, поднимая ее, когда она падала, бил ногами и кулаками, ненавидя себя за то, что бьет родную дочь, и еще сильней распаляясь оттого, что это она, она, сука, спровоцировала его на этот мордобой.

Уже не крича, молча, она на четвереньках уползла от его побоев в ванную и каким-то чудом успела изнутри закрыть дверь на щеколду.

— Открой, сука! Лучше открой! Я убью тебя за этого жида! Открой дверь, подстилка жидовская! Я убью вас обоих! Я его в Сибири сгною! На урановых рудниках! Открой дверь, блядина!

Она не открывала и не отзывалась. Перепуганные соседи сунулись в квартиру на крик и шум, но Барский, матерясь, выскочил к ним с пистолетом в руке: «Вон! Пошли вон!» — и, захлопнув дверь, быстро пошел на кухню в поисках какого-нибудь остужающего питья. Но в холодильнике была только початая бутылка вина, он отхлебнул прямо из горлышка и вдруг подумал, что сорок лет назад его отец точно так же избил другую юную женщину — его мать. От этой пронзительной, как сердечный спазм, мысли он задохнулся, откинулся затылком к стене и закрыл глаза. «Господи, что же ты делаешь со мной, — закричал он молча, — и что я делаю?»

Бешенство стало вытекать из него, как вода из проколотого сосуда. Бессилие и отчаяние заполняли его душу. «Нет, я не еврей, — подумал он мельком, — евреи не бьют своих детей…» Тут какой-то посторонний шум достиг его слуха. То был шум воды, включенной в ванной. Он вздохнул, вернулся к запертой двери ванной и постучал в нее:

— Оля, открой.

Она не отзывалась.

— Оля, открой, нам нужно поговорить.

Молчание, только шум упругой струи воды.

— Оля, что ты там делаешь? — спросил он и вдруг увидел воду у себя под ногами — розовую воду, вытекающую из-под двери ванной комнаты. — Оля!!!

Когда он вышиб плечом дверь, то увидел, что Оля лежит в переполненной ванне, одетая, с закрытыми глазами, с перерезанными венами на правой руке, а в левой руке еще держит лезвие для бритья. Розовая от ее крови вода стекала через край ванны.

— Оля!!! — заорал он в ужасе, сорвал с себя поясной ремень и стал перетягивать им ее правую руку…

На рассвете, в больнице, Оля открыла глаза, увидела сидевшего у ее постели отца и сказала тихо, с трудом шевеля серыми губами:

— Папа, если ты тронешь этого человека, я сделаю это все равно.

Он молчал.

— Ты меня слышал?

— Да, Оля, — произнес он принужденно.

— А теперь уйди… — попросила она. — Я хочу спать… Ты мне мешаешь…

Она закрыла глаза, и лицо ее сонно расслабилось. Она действительно была похожа на его мать — такой, какой он помнил ее в самых ранних воспоминаниях. Такой, какой она была в октябре 1941 года, когда, бросив абсолютно все и подхватив на руки только его, трехлетнего малыша, пешком бежала из Москвы, потому что немецкие войска стояли всего в пятнадцати километрах от города. Он плохо помнил этот побег, конечно, и не знал, что именно помнит он сам, а что придумал по маминым рассказам, потому что эти воспоминания жили в нем какими-то отрывочными, как во сне, картинками, больше похожими на раскрашенные диапозитивы. К тому же в них всплывала совершенно ирреальная Москва: толпы обезумевших людей грабят магазины и тащат в охапках банки сгущенки, какао, масло в брикетах… каких-то людей в зеленых сталинских френчах вытаскивают из черных «эмок», бьют, а «эмки» сталкивают в Москву-реку… с балконов и из окон летят на мостовые разорванные книги с тисненным на переплетах профилем бородатого дедушки Ленина, а прохожие смеются и топчут его ногами…

Только значительно позже, уже в Академии КГБ, Барский узнал, что 15 и 16 октября 1941 года Москва действительно была брошена разбежавшимися войсками и правительством, что все поезда, отправлявшиеся на восток, были в эти дни и вправду забиты только партийным и советским начальством и их семьями, что легендарный маршал Буденный, командовавший обороной Москвы, потерял свой штаб, а немецкий генерал Кейтель специальной директивой довел до сведения своих войск волю Берлина:

«Фюрер решил, что не следует принимать капитуляцию Москвы, даже если она будет предложена противоположной стороной. Надо считаться с тем, что в Москве и Ленинграде еще большую опасность, чем это было в Киеве, представят для войск взрывы замедленного действия… Ни один немецкий солдат поэтому не должен входить в эти города… города до захвата должны быть разрушены артиллерийским огнем и налетами авиации… Недопустимо употреблять немецких солдат для спасения русских городов от пожаров и кормить население в ущерб немецкой родине…»

Читая там, в академии, эти директивы, Барский всегда вспоминал свою мать, которая именно в этот день, 16 октября 1941 года, по обезумевшей от паники Москве несла на руках его, трехлетнего, с каким-то плюшевым медведем, которого он, конечно, не мог бросить…

А теперь его юная мама — бледная, с перебинтованной правой рукой и капельницей над плечом — лежала перед ним на больничной койке.

Он встал и вышел из палаты.

— Не беспокойтесь, она будет жить, — сказал ему в ординаторской дежурный врач.

— Никаких посетителей! — приказал Барский. — Вам ясно? Кроме меня — никого!

— Ясно, товарищ полковник.

Барский вышел из больницы и, переложив из кобуры под мышкой семизарядный «ПМ» в «бардачок» своей служебной «Волги», по дождливой рассветной Москве погнал машину в Бутырскую тюрьму.

51

В месяц нисан, когда все мужи, женщины и дети уходили из города и шли каждый к своему винограднику, и своему полю, и своей полевой работе, он покидал свой кирпичный замок на царском острове и отправлялся в четырехмесячный обход своего великого Хазарского царства. Его остров стоял посреди Большой реки Итиль при впадении ее в Каспийское море, и был этот остров просторен и зелен, с полями и виноградниками, и садами, и разными постройками для слуг, виночерпиев, евнухов и наложниц. А по обе стороны от острова лежала столица его царства, именуемая тоже Итиль. На западном берегу реки в ханском городе Ханбалык, в деревянных, глиняных и войлочных домах жили его придворные хазары, содержавшие его конное войско, и его постоянная наемная гвардия, число которой было четыре тысячи воинов из мусульман, алан, славян, русов и других народов. И в Ханбалыке же — городе знати, воинов и ученых — проживала его царица-мать со своими слугами и служанками, это был светский град: там были синагоги и дома собраний, школы и бани, церкви и жилые строения из белого необожженного кирпича и дерева. В этих домах было много дорогих армянских ковров, золотой византийской парчи, китайского шелка, вина, меда, вкусной еды, фруктов, молодых танцовщиц и слуг.

А на восточном берегу реки, в желтом городе Сарашен, жили купцы и ремесленники, и вдоль берега там тянулись гигантские рынки и склады с товарами, а дальше, за ними, в глубину зеленой степи и до самого горизонта, сколько видит глаз, просторно стояли шатры, дома и кибитки — там жили его подданные: десять тысяч исмаильтян, иудеев, христиан и язычников-славян и русов. У них было 30 квартальных мечетей со школами для изучения Корана, и соборная мечеть с минаретом, который высотой своей был даже выше, чем купол царского дворца на острове. У них были церкви и синагоги, пашни и виноградники, коровы и овцы, лодки для ловли рыбы в Каспийском море и в бесчисленных рукавах Большой реки. И не было между ними вражды, потому что каждый народ управлялся наместником царя по законам своей религии, а царь был главным каганом-судьей, чье слово исполнено мудрости всех иудейских книг — и Талмуда, и Каббалы, и Мишны — и исполнялось беспрекословно. В их домах было много детей и много еды — и сочной баранины, и красной рыбы, которая нежней баранины и вкусней курятины, и фруктов, и овощей, и знаменитых итильских дынь и арбузов. А если в доме много сытых детей, то хозяину уже нет ни нужды, ни охоты враждовать с соседями, а только — благодарить своего Бога и славить Царя, которые положили этот город так, что ни один враг не может пройти к нему через семьдесят рукавов Большой реки, но зато отовсюду тянутся сюда купцы, потому что великолепный Итиль, столица Хазарии, воистину стоит на всех путях от Мавритании до Хорезма и Китая и от печенегов до Хорасана и Византии.

И никакая война, никакие победы и грабежи соседей не могут дать народу столько богатства, добра, сытости и здоровых детей, сколько честная торговля со всем миром. Много веков назад из Персии и Ирана через Апшерон и Дербент принесли иудеи эту простую мысль на берега Итиля, с помощью Бога просветили тут местное кочевое племя хазар, дали им религию своих предков и родили им царей, судей, мудрецов, ученых и рахдонитов-купцов, знающих торговые пути во все страны мира. И возвысились хазары над своими дикими соседями-кочевниками — и богатствами своими, и силой своего регулярного войска, и терпимостью к любой религии, и судом, и знаниями своих мудрецов, и могуществом своих царей. Огромные и роскошные итильские рынки и базары — тому свидетельство. Из Руси, Волжской Булгарии и даже из Венгрии нескончаемым потоком идут сюда ладьи с дорогими булгарскими соболями, буртасскими красными и черными лисицами, русскими куницами и бобрами, а также с медом, воском, янтарем, клинками мечей, корой белого тополя, моржовой костью, стрелами, амброй, орехами, касторовым маслом и сильными молодыми рабами. А из Констанцы, Армении, Персии, Ирана и даже из Китая верблюжьи и конные караваны везут сюда ткани, византийскую парчу, шелка, ароматные жидкости, ковры, женские украшения и звонкую красивую серебряную и золотую монету. И все это: вино, меха, рыба, мед, оружие, скот, кони, ткани, рабы и рабыни, — все имело в Итиле свои отдельные базары, и с каждого дохода Царь имел десятую часть, и неисчислимы были богатства его, но и неисчислимы были заботы его по защите мирной торговли своих и приезжих купцов. Весь поднебесный мир от далекой и знойной Мавритании до загадочного Китая и от самых северных и диких племен древлян до изощренной Византии и просвещенных греков должен знать, что ничто, никакие банды не угрожают в Хазарии их караванам, их товарам, их доходам. Только тогда купцы поведут сюда через моря и реки свои тяжело груженные ладьи, через пустыни — свои караваны.

А потому каждую весну в месяц нисан покидал Царь Иосиф свою золотую куббу-шатер, в которой стоял его золотой трон, выходил из своего замка на острове, переправлялся по наплавному, из судов, мосту на западный берег, собирал свою гвардию и половину конного войска и уходил в обход своего огромного царства, оставляя вторую половину войска для охраны Итиля и порядка в нем.

Величественной была эта царская процессия. Впереди скакали отряды в крепких латах, с копьями и яркими боевыми знаменами. За ними шли пешие воины, они несли зажженные восковые светильники и сияющий под солнцем позолоченный царский щит. А следом одиноко и сиятельно, на коне, покрытом золотой парчой, ехал Иосиф Тогармский, сын Аарона и Царь Хазарии. И никто не имел права оставаться на ногах при виде Царя, а все: и вельможные хазары-иудеи, и мусульмане, и христиане, и язычники-славяне, — все должны были падать ниц пред ним и лежать так лицом в землю, пока проедет Царь. Даже царская конница не могла быть в непосредственной близости от Царя, а двигалась далеко позади него, чтобы видней было величие Царя и утверждалась справедливость идеи его предков: Сила, Трепет и Мудрость управляют миром. И все междоусобицы, споры и даже мелкие соседские войны подданных немедленно прекращались при приближении царского кортежа, и противники, отбросив мечи и споры, должны были лежать лицом в пыли до полного разбора их дела и вынесения царского приговора. А если замешан был в споре видный муж и Царь находил его виноватым настолько, что выносил ему смертный приговор, то муж сей удалялся в свой шатер и сам убивал себя — такова была сила царского слова!

Так во дни мира путешествовал Иосиф по своим владениям, творя суд и мир, собирая положенную ему дань и наблюдая труд своих подданных: и рост их виноградников, и строительство ими водных каналов для произрастания риса и проса, и бесчисленные стада овец, тучных до того, что их жирные курдюки тащатся по земле, и бескрайние поля арбузов, таких сочных и сладких, что даже волки не могут устоять перед этой сладостью, и, забыв об охоте на степного зверя, прокусывают по ночам арбузы, и пьют их сок вместо заячьей крови.

И пока проезжал Иосиф по ближним пределам, через земли подчиненных ему алан, касогов, абхазов и булгар, его мысли были заняты государственными заботами по сбору дани, суду над преступниками и жалобщиками и обсуждением с советниками способов и сроков прокладки канала от реки Итиль до Дона, чтоб еще больше купцов могло плыть в Хазарию прямым водным путем от Константинополя и Херсонеса.

А плоть его удовлетворялась в этом походе женами и прекрасными наложницами, которые следовали за его войском каждая в своей кибитке, со своей охраной и своим евнухом. Двадцать пять жен было у Иосифа, и все двадцать пять — дочери царей подвластных ему народов, которые уже по одной этой причине никогда не пойдут войной против зятя своего, Царя Хазарского. Наоборот, они ждут не дождутся его в гости в своей земле, чтобы увидеть дочь свою, и загодя, за несколько дневных переходов-фарсахов встречают Царя на границах своего царства, падают в ноги и приносят дары свои и налоги свои к ногам его.

А кроме двадцати пяти жен, было у Царя шестьдесят девушек-наложниц для постели, причем только таких, которые отличаются красотой и которых придирчивые евнухи отыскивают и выбирают для него во всех пределах его царства и на всех рынках рабов. И когда нужна была Царю та или иная наложница для его удовольствия, он посылал за ее евнухом и евнух тут же доставлял юную красавицу к шатру Царя, чтобы положить ее в постель — чистую, умытую в розовой воде и натертую благовонными маслами. А осуществив права своего желания, Царь возвращал наложницу евнуху, и тот должен был, держа ее за руку, бегом и под охраной воинов немедленно вернуть ее в ее шатер, чтобы ни один муж не мог ни прикоснуться к ней, ни заговорить с ней, ни даже взглянуть на нее, осененную в эту ночь царским вожделением.

Но со времен юности Иосифа всегда и во всех походах, по мере продвижения царской армии на северо-запад, какое-то новое, мистическое чувство, которое сродни хищному, мощному и веселому охотничьему азарту, входило в кровь и мысли Царя. И уже не привлекали его ни прекрасные наложницы, ни тем более его законные жены. Конечно, он не пренебрегал правами своего вожделения, однако чем дальше на северо-запад ступали копыта его коня, тем больше овладевал Царем азарт другой охоты, и все быстрей начинала бежать кровь в его жилах, и новая сила прибывала в мускулы. Эта сила расправляла Иосифу плечи, меняла посадку головы, прибавляла остроумия в решении судебных споров и наполняла взгляд новой дерзостью. Даже коню, который шел под ним, передавалась эта свежая, веселая и волнующая сила.

Огромные пространства степей, рек и лесов лежали перед Иосифом, и он чувствовал себя, как молодой воин накануне своей первой битвы. Прямо пред ним была страна буртасов, копыта его коня уже почти миновали их землю, но они, буртасы, не были интересны Иосифу и не беспокоили его мысли, потому что служили ему: платили дань дорогими мехами, сами и с помощью рабов копали новый водяной путь от Итиля до Дона и во время войн поставляли Иосифу десять тысяч воинов, знаменитых своей неустрашимостью. Однако при всей своей смелости буртасы — дикие люди, без религии и без царей, а управляются старцами. Когда буртасская девушка достигает зрелости, она перестает повиноваться своему отцу, сама выбирает того, кто ей понравился из мужчин, и тот мужчина женится на ней. Нет, буртасы не интересовали Иосифа и не беспокоили мыслей его.

Соседями буртасов были булгары, их земля в зарослях и дремучих чащобах, богатых соболем, горностаем, белками и медом, а их царь исповедует ислам, но многие из них еще дикие язычники и идолопоклонники. Булгары ничего не производят, кроме зерна для своего пропитания, у них даже нет своей монеты — ни золотой, ни серебряной, а при торге они расплачиваются куньим мехом, один мех равен двум с половиной дихремам, белым монетам из мусульманских стран. Летом у булгар ночь так коротка, что за эту ночь не успевает вскипеть котелок, а зимой день становится таким же коротким, как ночь летом. Булгары тоже платят дань Иосифу, и неинтересны ему, и не беспокоят мыслей его.

На востоке булгары соседствуют с башкирами, это народ из тюрок самый грязный, они бреют бороды и едят вшей с большим удовольствием. Каждый из них вырезает себе палочку величиной с фалл и вешает ее на себя. И когда башкир встречает врага или отправляется в путешествие, то он целует этот деревянный фалл и говорит ему: «Господи, сделай мне то-то и то-то!» — потому что башкиры считают: раз они родились из фалла, то это и есть их создатель. Но и башкиры, которые платят Иосифу дань, не интересовали его, и не беспокоили его мыслей.

Еще одни соседи булгар — славяне, в их стране много чудес. Зимой в их небе сражаются светящиеся джинны, но славяне не боятся их, потому что видят такие небесные сражения почти каждую ночь. А еще одно чудо славян: в их лесах есть дерево, из которого течет жидкость, более вкусная, чем мед. Если выпить много этой жидкости, она опьяняет, как опьяняет вино. Но главный напиток славян — медовый набиз, который они пьют без меры и столько, что могут умереть с кубком в руке. Многие из славян исповедуют ислам, а их царь заискивает перед арабским халифом до такой степени, что однажды даже отправил к нему письмо с просьбой прислать денег на строительство крепости для защиты от хазарских войск. Желая обратить в мусульманство всех славян, халиф тут же и прислал ему эти деньги, и еще караван дорогих подарков привез ему тогда посол халифа многоученый Ахмед ибн Фадлан. Но крепость так и не была выстроена, а куда делись халифские деньги — неведомо. И вообще перед царем своим у славян мало почтения: когда он проезжает по базару, они только снимают шапки и кладут эти шапки себе под мышку, вот и все их почтение перед царем, которому они платят с одного дома одну шкурку соболя в каждом году. Их пища — просо и мясо, пшеница и ячмень; из ячменя они делают похлебку, которую хлебают девушки и отроки. А иногда они варят ячмень с мясом, причем мужи-господа едят мясо, а девушки — ячмень. Летом их мужчины и женщины спускаются к реке и моются вмеcте голые, не закрываясь друг от друга, но и не совершают прелюбодеяния никоим образом, а если кто из них совершит прелюбодеяние, то его рассекают топором от затылка до бедер и каждый кусок вешают на дерево. И вора они убивают так же, как прелюбодея, а человека с подвижным умом и просвещенного знанием вещей они живым вешают на дерево, и он висит так до тех пор, пока не распадется на куски. Нет, и славяне, которые платят ему дань, не интересовали Иосифа и не беспокоили его мыслей.

И печенеги не интересовали его, и касоги, и гузы, и уйры, и еще двадцать сопредельных и подчиненных его власти народов.

Но там, к северо-западу от касогов, булгар и печенегов, был народ, который вот уже пять лет не платил дани хазарскому царю, постоянно беспокоил Иосифа своими мелкими набегами и волновал его мысли и кровь. Имя этому народу русы. Они народ многочисленный, их земля сырая, и до недавнего времени все они были язычники и идолопоклонники. И нет красивей, чем они, язычников во всех сопредельных землях и странах. Когда их ладьи, полные меха соболей и куниц, меда, набиза, орехов, красивых девушек и для продажи и сильных рабов из северных стран, пристают к своему, Русскому причалу итильских рынков, то из этих ладей выходят купцы высокого роста, прекрасные лицом и белые телом. Но в последнее время русы все реже являются в Хазарию с товарами и девушками, а все чаще — с мечом. И в былые времена все было ясно и просто для хазарских царей при таких набегах: когда русы врывались в их земли, чтобы жечь, грабить, насильничать и пленять их подданных, все хазарские цари, от Сабриила до Аарона, воевали с ними жестоко и беспощадно, как Песах с Игорем, — жгли и опустошали русские города и накладывали на них большую дань, а молодых русов — мужчин, женщин и детей — угоняли в плен и по дорогой цене продавали в рабство в Армению, в Иран, в Персию и в Византию. Потому что только язык меча понимает язычник, держащий меч, и только Сила управляет мужчинами, как Трепет управляет женщинами, а Мудрость управляет миром.

Однако с тех пор, как древляне убили Игоря Старого и правительницей русов стала Ольга, не было между Итилем и Киевом ни войны, ни мира. То в Переяславле, то в Ростове, то в Муроме мелкие русские князьки выходили из-под руки и власти княгини Ольги, отказывались платить дань и Киеву, и Хазарии и совершали набеги на своих соседей — подвластных Иосифу половцев, печенегов, мордву и булгар. И если говорить с полной честностью, то нельзя отрицать того, что никакие войны — ни с венграми, ни с уральскими гузами, ни с абхазами и ни с турками — не возбуждали Царя Иосифа так, как войны с этими неразумными князьями, возомнившими себя великими завоевателями. При этом к самой-то войне с ними он относился только как к разминке перед главной охотой, как к тому, что славянские купцы, приходящие с севера, называют звучным словом zakuska.

А главным блюдом и его главной царской добычей было во время этих походов совсем не золото и меха, и не мед, и не тысячи молодых рабов, а тот особый тип юных русских женщин, которых невозможно обрисовать простым словом «красавица». Да, конечно, они были красивы, и даже больше того — они были прекрасны лицом и телом. Не зря же с самого детства они носят на каждой груди по маленькой круглой золотой или серебряной накладной коробочке, которые удерживают рост их груди в малом и приятном для глаза и руки размере. А уж если девушка приучена с детства следить за красотой своей груди, то она следит за красотой всего своего тела и лица. Но помимо этой внешней красоты лица и тела, тонких волос, золотых, как пчелиный мед, и глаз, зелено-синих, как северные озера, и высокой шеи в зелени бус, и белых лебединых рук в тонких браслетах — помимо всей это красоты искал Иосиф среди пленных русских красавиц еще что-то, невозможное высказать словами. Искал — и находил! И всякий раз, когда его взгляд натыкался, наконец, на ту, которая заставляла замереть его охотничье сердце, он обнаруживал, что и эта, новая, роднится со всеми его предыдущими русскими наложницами одним непременным качеством.

Это всегда были юные девушки с вытянутым станом, бездонными серо-синими глазами, удлиненным лицом, тонкой прозрачной кожей и прямым взглядом. Казалось, что ничто не отличает эту новую находку от других пленниц, но Иосифу было достаточно именно этого ее прямого взгляда, чтобы среди сотен женских лиц выделить и опознать ту, иметь которую было для него навязчивым и почти маниакальным вожделением. И когда это случалось, когда он — наконец! — натыкался глазами на эту единственно желанную, все замирало в нем: пульс, мысли, дыхание. И какой-то неизвестный и непереводимый на слова способ внеречевого общения возникал между ним, Царем, и этой русской дивой, возникал сразу, в тот момент, когда их глаза встречались. И — Царь огромного государства, Каган и Владыка просвещенных иудеев, хазар, мусульман и диких идолопоклонников, сын Аарона и потомок иудейских царей, которые были осью и корнем всех народов со дней Адама и Евы, — Иосиф Тогармский даже затылком чувствовал в этот миг, как эта дива, вглядываясь в него, постигает его своими глазами, бездонными, как северные озера. Никто, даже хакан-бек, первый заместитель Царя, не имел права смотреть ему в глаза, а эта дива не опускала пред ним своих дерзких и хладных очей. И Царь собирал всю свою волю, чтобы тоже проникнуть в глаза и душу этого грациозного и нежного зверя, застывшего на высоких и тонких ногах. И ему казалось, что — да, там, за ледяной роговицей этих сливоподобных глаз, он ощущает нечто живое, темное, жаркое и жадное, как кратер тайного вулкана, и оно, это нечто, только ждет момента и случая, чтобы вобрать его в себя и утопить в проруби обжигающих ласк.

Этот внеречевой обмен взглядами-стрелами длился недолго, но Царь ощущал его, как удар раскаленного клинка. А затем его сердце спохватывалось и швыряло по ослабевшим царским венам такое количество жаркой крови, что желание иметь эту красоту, войти в нее всем своим телом пронизывало Иосифу не только низ живота, пах, гениталии и ноги, но даже волосы на груди. Все в нем вздымалось и вставало, как всадник в стременах и как шерсть на звере, узревшем добычу, и он даже готов был уподобиться русским купцам, которые сочетаются со своими красавицами прилюдно, когда вожделение входит в их члены.

Но, конечно, Иосиф не позволял себе такого прелюбодеяния, он был Царем и умел ждать своего ночного часа. А ночью…

Ночью в своем шатре, при свете золотых светильников, на китайских шелках, армянских коврах и византийской парче убеждался Иосиф, что не ошибся в выборе. Новая русская наложница была сильна и бездонна не только своими дерзкими глазами северной Валькирии, но и своей фарджой, мощной, как мышцы питона, и нежной, как звуки русской лютни…

После такой ночи, на рассвете, отдав этому сладостному и вожделенному питону все, до последней капли, соки своей души и тела, Иосиф, став легким, как ангел, забывал мужские законы войны и главную заповедь своих отцов о том, что только Сила, Трепет и Мудрость правят миром. Удары его меча уже не отличались такой, как у Песаха, разрушительной силой, и войска Иосифа не достигали главной русской крепости — Киева. Не признаваясь себе, Иосиф щадил прекраснолицую Ольгу и тайно мечтал о мире с ней и о личной встрече. И всякий раз, когда выпадал ему удобный случай, он давал ей понять о своих дружеских чувствах и мирных стремлениях — прощая недоплаченные дани, возвращая под ее власть взбунтовавшихся ростовских и муромских князей и посылая в Киев своих ремесленников-мастеров и купцов-рахдонитов с караванами лучших товаров.

Мира искал тогда Иосиф с русской княгиней, мира и личной встречи. Потому что крепкий союз с Киевом мог быть на пользу и Ольге, и Иосифу, и русам, и хазарам, он учредил бы мир и процветание на гигантской территории от Белого Северного моря до Черного моря и Каспия. И повели бы они — Иосиф и Ольга, — повели бы они историю своих народов по пути просвещения и мудрости.

Но не зря говорят, что вероломство — обычное дело среди русов, а женскому вероломству и мстительности и вообще нет предела. Обложив северные племена большой данью, Ольга так укрепилась, что, презрев мирные жесты Иосифа, отправилась в Константинополь. Но и даже когда донесли Иосифу рахдониты о том, что Ольга все лето болтается на своих судах в Судской гавани под Константинополем, пытаясь обворожить своей красотой императора Константина и получить его дочь в жены своему сыну Святославу, что было уже прямой угрозой Хазарии, потому что никто бы уже не смог устоять против родственного союза Византии и России, — даже тогда не ударил Иосиф по Руси. И хакан-бек, и кундур-хакан, заместитель хакан-бека, и даже джавшугур, заместитель заместителя, на коленях умоляли его ударить по Руси мощным ударом, сжечь все их крепости и столицу, чтобы опять, как во дни отца его Аарона, подчинить этих неразумных и дерзких язычников власти Хазарского каганата. И видел Иосиф правоту этих советов, видел, что еще не поздно исправить этим ударом предыдущую ошибку перемирия. Но и снова воздержался Иосиф от похода на Русь.

Что стремяжило его дерзость и силу? Что притупило остроту его мысли и точность расчета? Что ослабило его мудрость и отвергло от него покровительство его еврейского Бога?

Только сам Иосиф да евнухи его русских наложниц знали ответ на этот вопрос. Но евнухи умеют молчать и не оставляют истории своих отчетов и дневников. А Иосиф…

Да, теперь, в этот год — 4725 год по еврейскому календарю, 355 год по мусульманскому и 965 год по христианскому — Иосиф решил исправить свои предыдущие ошибки. Уже нет в живых прекраснолицей Ольги, уже ушла она в сады своих родителей — ушла, так и не ответив на мирные знаки хазарского Царя, а, наоборот, воспитав и оставив киевским князем сына своего Святослава, который еще воинственнее и злее в битвах, чем его мать. Уже трижды нападал этот Святослав на подданные Иосифу северные племена, огнем и мечом истребляя там всех от мала до велика и грабя их села и становища. Но теперь Иосиф не пощадит этого мальчишку. Сила, Трепет и Мудрость правят миром, и гудом гудит земля под копытами его войска, идущего на северо-запад. Двенадцать тысяч конных воинов в крепких латах сидят в кожаных седлах на сильных боевых конях. И еще десять тысяч воинов возьмет Иосиф у буртасов, и столько же у булгар, и у славян, и даже у печенегов. И не будет пощады ни русскому князю, ни жене его, ни отроку его, ни рабу его. Ни дому его, ни деревне его, ни граду. И дочь его станет женой сына Иосифа, а если нет у него ни дочери, ни сестры…

Но что это за шум позади Иосифа? Что за трепет в войске его, идущем длинным обозом? И кто это скачет к нему через войско его, рассекая криком и взмыленным конем воинскую колонну?

Иосиф остановил коня и повернул его к этому вестнику.

Он узнал его…

52

Рубинчик узнал его еще до того, как распахнулась дверь его тюремной камеры. Он проснулся от грохота шагов в коридоре и сел на откидной койке. Неужели ему удалось заснуть? Без матраса, одеяла, подушки, на жесткой полке, которую охрана днем откидывает к бетонной стене и запирает на замок. Ночью, пытаясь в этой сырой и холодной одиночной камере сохранить остатки тепла, его тело свернулось во сне калачиком и теперь ныло в коленях, в плечах и всех остальных суставах.

Лязгнул наружный засов, дверь камеры откатилась, мужская фигура, освещенная лишь со спины лампочками тюремного коридора, стремительно ворвалась в камеру. Рубинчик мысленно усмехнулся: конечно, это Барский, и теперь предстоит торг, ради которого он согласился диктовать Оле продолжение своей книги и фотографировался с ней по всей Москве.

Но Рубинчик не успел встать навстречу своему гостю — оглушительный удар кулаком по уху сбил его с койки на пол камеры. От неожиданности он упал как-то на бок, на плечо, больно, даже не успев выставить руки навстречу бетонному полу. И еще не придя в себя от шока, ощутил, как Барский завернул ему руки за спину и защелкнул наручники у него на запястьях и на щиколотках ног. А потом жестко ухватил за волосы и поволок из камеры в коридор. Боль в черепе была нестерпимой, Рубинчик, мыча от боли, пробовал встать на ноги чтобы помочь движению и ослабить боль от вырываемых волос, однако сделать это в наручниках не удавалось.

В коридоре кто-то из охранников пытался не то остановить Барского, не то помочь ему тащить Рубинчика, но Барский рявкнул на него: «Прочь! С дороги!», — и сам, в одиночку выволок Рубинчика, как колоду или мешок с костями, из тюремного барака. И, не останавливаясь, стащил, отбивая ему ребра, по мокрым от дождя ступеням крыльца к открытой задней дверце своей служебной «Волги». Тут, продолжая одной рукой держать Рубинчика за волосы, он второй рукой ухватил его за штаны, спустившиеся без ремня на бедра, и буквально зашвырнул на заднее сиденье машины. А сам сел за руль.

— Распишитесь вот здесь, товарищ полковник! — просительно подскочил к нему молодой лейтенант — дежурный по охране, держа в руках книгу регистрации заключенных.

— Это мой подследственный!

— Я знаю, товарищ полковник. Просто для порядка. Что вы его забрали.

Барский наспех расписался и дал газ. «Волга» вылетела в открытые ворота тюрьмы и свернула направо, к Белорусскому вокзалу.

Рассветная Москва была пуста и заштрихована сырым осенним дождем, только у винно-водочных магазинов уже стояли группки первых страждущих.

Не доезжая вокзала, Барский вымахнул на мокрый Ленинградский проспект и погнал на северо-запад, в сторону, совершенно противоположную центру города, где расположен КГБ. Мимо метро «Динамо», где он читал стихи Анне Сигал… Мимо метро «Аэропорт», где живет диссидентствующая еврейская элита… Мимо Северного речного вокзала, с которого он отплывал с Андроповым на «Михаиле Шолохове»… Все дальше и дальше от Москвы… Вот уже кончились жилые массивы пригородов… Вот вдоль шоссе пошла густая багряная лесополоса с еле заметными грунтовыми съездами, уходящими к Химкинскому водохранилищу… Почти не тормозя, Барский свернул на один из таких съездов и, подпрыгивая на ухабах, углубился в лес. Он слышал, как у него за спиной Рубинчик свалился с сиденья на дно машины, но даже не повернул к нему головы. «Дворники» метались по мокрому от дождя лобовому стеклу машины. Сузив бешеные глаза и цепко ухватив руль, Барский на третьей скорости гнал ревущую «Волгу» по узкой и скользкой лесной дороге. В просвете меж деревьями показалась серая гладь воды. Барский резко нажал тормоз, машина юзом скатилась с дороги к воде. Он вышел из машины, ладонью утер вспотевшее лицо, огляделся. Вокруг было тихо и безлюдно. Только холодный осенний дождь шуршал по жухлой листве да тихо урчал форсированный двигатель гэбэшной «Волги». Ломая спички, Барский закурил. Потом — на всякий случай — обошел ближайшие кусты. Но в них не было ни грибников, ни рыбаков, ни палаток туристов. Да и откуда им взяться в такой дождливый будничный день?

Чуть остыв, Барский уже спокойней подошел к машине, сделал последнюю затяжку, затоптал сигарету носком казенного офицерского ботинка и открыл заднюю дверцу машины. Ухватив Рубинчика, валявшегося на дне машины меж передними и задними сиденьями, за ворот пиджака, Барский выволок его наружу, поставил на ноги, прислонил спиной к машине и сказал:

— Стой, сволочь! Стоишь?

Рубинчик стоял под дождем.

— А теперь смотри на меня. Ты знаешь, кто я?

Рубинчик молчал.

— Знаешь, сволочь! Ты думал, я буду с тобой торговаться, да?

Рубинчик кивнул.

— Ага! Сейчас! — усмехнулся Барский и вдруг изо всей силы ударил Рубинчика ботинком в пах.

Удар был такой, что Рубинчик с открытым в безмолвном крике ртом, переломившись, как складной нож, рухнул лицом в лужу.

Барский рывком вздернул его за шиворот, попробовал выпрямить, чтобы снова поставить на ноги, но Рубинчик не выпрямлялся, инстинктивно поняв цель Барского и пытаясь плечами, всем корпусом и даже головой прикрыть свой пах.

— Стоять, сволочь!

Но Рубинчик не стоял, валился на землю. Только удар кулака снизу в челюсть выпрямил его и бросил на спину, открыв Барскому доступ к цели. И Барский снова ударил ботинком в это проклятое место.

— Вот тебе торг! — И, уже не пытаясь поднять Рубинчика, стал бить его ногами — не спеша, деловито, целясь тяжелым, мокрым и грязным ботинком только в пах, только в пах, только в пах. — А такую торговлю хочешь?… За Олю!.. За Анну!.. За маму!.. За Седу Ашидову!.. За Таню с зимника!.. За всех, кого ты имел этим хреном, сволочь!..

Рубинчик не кричал, у него не было на это сил. Удары Барского катали его по мокрой земле до тех пор, пока он не свалился в воду, а ботинок Барского уже не мог достать его с прежней силой.

После этого Барский, уже сам промокший до нитки, снова достал из кармана сигареты и, поглядывая на Рубинчика, закурил, присев на бампер своей машины. Рубинчик недвижимым кулем лежал в воде. Прикрывая сигарету от дождя, Барский курил, глядя на свою жертву. Тело Рубинчика, не шевелясь, мокло в воде, дождь заливал его закрытые глаза и открытый рот. Барский отшвырнул сигарету, достал из кармана кителя ключи от наручников, вошел в воду по щиколотки, наклонился над Рубинчиком, расстегнул наручники на его руках и ногах и, размахнувшись, забросил их далеко в воду. Потом, не оглядываясь, вернулся к машине, сел за руль и, надрывая форсированный двигатель, выкатил из грязи вверх по береговому откосу. И уехал.

Часть V

Расплата

53

В начале октября Москву покусывают ночные заморозки, а к концу месяца снежные метели уже выстилают путь русской зиме, как хороший мажордом ковровыми дорожками встречает хозяйку, вернувшуюся из заморских стран.

Однако мало кто обращает внимание на эти лирические знаки природы, потому что все население города занято предпраздничной суетой накануне годовщины Великой Октябрьской революции. В честь этой священной даты власти усиливают снабжение городов и весей продуктами и импортным ширпотребом, и люди спешат загрузить свои холодильники, балконы и кладовые всем, что родное правительство добыло за границей в обмен на нефть, газ, меха и истребители МИГ-24. Даже оппозиционные режиму диссиденты, евреи-отказники и уголовники, зная нетерпимое отношение Кремля к малейшему нарушению всенародного празднования 7 ноября, снижают свою активность и занимаются такой же, как все, заготовкой зимних припасов. А тем, кому подфартило именно в эти дни получить выездные визы, вообще не до лирики, им некогда бросить даже прощальный взгляд на покидаемую родину: они заняты нервозными сборами в дорогу, чтобы — согласно приказу ОВИРа и КГБ — очистить от себя эту страну до праздников.

Но у автора всегда есть время на несколько лишних строк, а потому давайте глянем на октябрьскую Москву 1978 года без предвзятости отъезжающих евреев и требовательности диссидентствующих интеллектуалов. Тем более что никто не знает, на чей вкус будущие историки и романисты будут сочинять историю России через сто или двести лет. Так давайте вынырнем на минуту из нашей истории и сверху, как в кино, оглядим Москву беглым панорамным взглядом. Что мы увидим?

Мы увидим ранние — уже в два часа дня — снежные сумерки, расцвеченные узорами неоновой рекламы. Огромная имперская столица набросила их на себя, как примадонна набрасывает на плечи концертную шаль, украшенную разноцветными блестками. Эти сумерки скрыли деловую суетность столичной канцелярщины, неизбежную в любом государстве, а еще через час-полтора они замедлят и мощный рабочий темп в сотнях министерств, комитетов, главков, трестов и управлений, с помощью которых Кремль руководит колоссом по имени «СССР». К этому времени Москва уже разослала приказы, инструкции и указания во все подчиненные ей «братские» страны, южные и восточные республики, города и провинции, испекла дневную норму московских булок и постановлений и завизировала в ЦК первые страницы завтрашней «Правды», из которой на следующее утро полчеловечества узнает, что в Кремле назначено считать правдой, а что — инсинуациями и происками империалистов. И после такого напряженного рабочего дня, насыщенного усилиями по обеспечению всемирного прогресса, пробуждения народов Африки, приобщения арабского мира и Афганистана к социалистическому пути развития, после оказания дружеской помощи валютой западным коммунистам и борцам за разоружение в Европе, оружием — партизанам Перу, Эфиопии, Анголы, Палестины, Никарагуа и военными советниками — красным кхмерам Камбоджи и зеленым фундаменталистам Ирака, а также после детальной разработки повышения урожайности картофеля в Сибири, надоя кумыса в Киргизии, улова рыбы в Охотском море, дальности полета межконтинентальных ядерных ракет и увеличения сроков автономного плавания атомных подводных лодок, — после тысяч таких столичных забот Москва к вечеру могла наконец позволить себе расслабиться, вздохнуть, припудриться первым снежком и — «с чувством глубокого морального удовлетворения» — отвлечься на заслуженный отдых.

Она зажигала огни столичных театров, цирка, ресторанов и кафе, она наспех забегала после работы в гастрономы и продмаги и, отстояв в очереди всего-навсего тридцать-сорок минут, покупала финскую и киевскую колбасу, венгерских кур, рижскую сайру, болгарские яблоки, молдавский сыр, башкирский мед, кубинский сахар и ром, сирийские бананы, армянский коньяк и вино «Алжирское». Правда, нельзя сказать, что даже накануне великого пролетарского праздника Москва была, на манер Берлина 1940 года, завалена продуктами и товарами из вассальных стран. Но ведь и москвичи неприхотливей берлинцев. Нет прованского масла? Сойдет маргарин. Нет швейцарского сыра? Сойдет армянская брынза. Главное, что водку москвичи пили свою, «Московскую» и «Столичную», и чувствовали себя при этом действительными хозяевами всего мира — от глубин Атлантики до космических высот.

И, перекусив, чем послал Госплан и ближайший гастроном, москвичи спешили отдыхать — пожилые усаживались к телевизорам смотреть сериалы «Семнадцать мгновений весны», «Место встречи изменить нельзя», «Следствие ведут «знатоки» и «Клуб кинопутешествий», рабочая молодежь отправлялась на танцплощадки своих заводских клубов, а студенты и полусветская публика — на улицу Горького и в новоарбатские кафе и пивные бары. Тысячи командированных, прибывших в столицу со всех концов империи, рассаживались со своими случайными московскими подружками в дешевых ресторанах, цирке и в эстрадных залах, а элитная публика — высшее чиновничество, номенклатура и художественно-артистический бомонд — ехала в модные театры: «Современник», «Таганку» и во МХАТ на праздничные премьеры и в закрытые клубы типа Дома кино, Дома архитектора и Дома журналиста на просмотры зарубежных фильмов.

Жизнь кипела и бурлила вопреки пуританскому «Моральному кодексу строителя коммунизма», круглосуточному дозору милиции, прослушиванию телефонных разговоров и перлюстрации писем Пятым управлением КГБ, цензуре печати, происков сионистов и мирового империализма и предательскому сговору Анвара ал-Садата, Менахема Бегина и Джимми Картера за спиной арабских народов. На улице Горького, на Новом и Старом Арбате, в аллеях парков культуры и отдыха и даже на заснеженных скамейках в сквере у Большого театра молодежь флиртовала, распивала спиртные напитки, задиралась «на почве ревности» и целовалась до головокружения. В ГУМе и в Петровском пассаже опытные московские ловеласы кадрили пышногрудых провинциальных комсомолок, прикативших в Москву на праздничные конференции и проводивших свободное время в очередях за диковинными в их глубинке безразмерными венгерскими колготками. Возле станций метро продавались крымские розы и кавказские гвоздики. В парикмахерских женщины делали завивки и маникюр. Стремительные московские такси, вздымая снежную поземку, табунами катили по лучам московских проспектов, доставляя москвичей к театральным подъездам. Возле концертных залов меломаны в заснеженных шапках громко испрашивали «лишний билетик». А знаменитые артисты в шуме аплодисментов выходили на сцены переполненных залов, и публика жадно ловила каждое их слово, отыскивая в их монологах смело зашифрованную критику режима.

И единственное, чего действительно не хватало тогда тысячам москвичей для ощущения своего полного превосходства над миром, это так называемой «хаты» — своей персональной если не квартиры, то хотя бы комнаты, где можно принять подругу, выпить с друзьями или писать докторскую диссертацию.

Через какие-нибудь пятнадцать лет москвичи в темной, «демократической», насквозь криминальной и полуголодной Москве, больше похожей на Бейрут 1978 года, будут с изумлением и тоской вспоминать это время и ностальгически вздыхать по своему былому византийскому величию и порядку.

О, конечно, и в том имперском блеске взыскательный взгляд мог обнаружить объекты для критики или насмешки. Например, повсеместные кумачовые транспаранты и неоновые призывы: «Верной дорогой идете, товарищи!», «Коммунизм — наша цель!», «Береги хлеб — наше богатство!» и «Уходя из квартиры — выключай электроприборы!» Но кто обращал внимание на эти лозунги? Кто выключал электроприборы? Кто берег хлеб? Кто сетовал, когда в гастрономе исчезали венгерские цыплята по рупь двадцать за кило, но была болгарская тушенка по восемьдесят копеек? Кто возмущался, когда в пивных барах кончалось чешское пиво, а было одно «Жигулевское»?

Только диссиденты и жиды — вот кто!

Однако почти всех диссидентов, включая пособника империализма академика Сахарова, КГБ уже отправило на восток. А жиды сами уезжали на Запад, очищая воздух и жилплощадь.

И в одной из очередей отъезжающих стояла в тот день Анна Сигал.

Это была веселая очередь людей, которые еще не могли поверить своему счастью.

Их — ОТПУСТИЛИ!

Месяцами они жили в тайном страхе, что им откажут и что всю оставшуюся жизнь им придется прозябать на дне — дворниками, кочегарами, мусорщиками и подсобными рабочими с учеными степенями кандидатов и докторов наук. «Как этот Шульман — вы знаете? Он всего-то доктор биологических наук. Ну какие секреты в биологии? А его уже шесть лет держат в отказе!» — «Что биолог! Вы знаете артиста Герцианова? Спрашивается, какая секретность у артиста? Третий отказ! А я инженер-энергетик. Так я последний месяц ни одной ночи не спала! Две пачки седуксена съела!..»

Страх врос в этих людей, впитался в кожу и душу вмеcте с седуксеном, валидолом и бессонницей. Но теперь их лица разгладились, они разогнули спины, вздернули головы и, невзирая на снег и морозный ветер, держали свои пальто нараспашку. Невозможно было подумать, что это те самые евреи, которые шесть или восемь месяцев назад стояли перед ОВИРом, затравленно втянув головы в плечи и молча снося плевки и оскорбления прохожих. То есть фамилии у них были те же — Рабиновичи, Розенберги, Дымшицы и Данкевичи. И лица — под стать фамилиям. Но в лицах уже было другое выражение. Выражение людей, выигравших в русскую рулетку.

— Господи, если бы я знала, что мне разрешат, я бы хоть в Эрмитаж съездила! Я в жизни не была в Эрмитаже! — причитала рядом с Анной какая-то женщина.

— Эрмитаж — ладно! Язык надо было учить! — резонно возразил ее сосед.

Да, каждый из пришедших в австрийское посольство евреев был суеверен по русской манере и ничего не делал заранее, чтобы не спугнуть удачу. А теперь, когда эта удача отвела от их виска овировский отказ и выбросила им счастливый билет — выездную визу, они по своей исконно еврейской манере кляли себя за неготовность к отъезду.

— Ладно, язык мы там выучим! — сказала другая женщина, помоложе. — Но тут столько мужчин остались неохвачены! Если б я знала, что меня выпустят, я бы такую гастроль устроила!..

Толпа рассмеялась. Их было немного — человек тридцать. И все они могли легко выстроиться в стандартную советскую очередь-цепочку вдоль чугунной ограды посольства, которое выдавало им транзитные визы. Но те же люди, которые всю жизнь послушно стояли в длиннющих очередях, теперь не удерживались в этой очереди больше минуты, сколько ни покрикивал на них милиционер, охранявший посольство. То есть, когда он уже совершенно выходил из себя и орал: «Освободите тротуар пешеходам! А то вообще пропускать не буду!» — они, словно делая этому милиционеру личное одолжение, выстраивались в нечто похожее на очередь. Но стоило ему уйти вперед, к посольской двери, как они снова сбивались в толпу, нагло занимая и тротуар, и мостовую Староконюшенного переулка.

— Вы слышали: в Бресте таможня пропускает кораллы! Честное слово! Мой брат специально ездил туда на разведку! Там пропускают кораллы, янтарь, измерительный инструмент и даже консервы! А на шереметьевской таможне — ничего! Ни лекарства, ни стиральный порошок, ни даже бутерброды для ребенка!

— А вы знаете, как один мой знакомый их надурил? Он дантист, и он, конечно, работал с золотом. Но, можете себе представить, он не повез с собой ничего, кроме слесарного инструмента. Отвертки, тисочки, молоток, разводные ключи и гайки. Да-да, пять кило каких-то болтов и гаек. Они на таможне спрашивают: зачем вам столько гаек? А он говорит: «А что хорошего ждет меня на Западе? Думаете, они мне там доверят свои зубы? Буду слесарем по канализации, еду со своим инструментом». И его пропустили. И что вы думаете? У него половина этих гаек были золотые! Он их сам из золота отлил!

— Слушайте, не дурите людям голову! Моя сестра ехала в прошлом году. Так они у нее даже обручальное кольцо с руки сняли!..

Анна мысленно улыбнулась. Еще вчера эти люди не спали ночами и клялись своему Богу, что все бросят и голыми уедут из этого коммунистического рая, лишь бы их отпустили! Но как только Он, Всевышний, послал им разрешение на отъезд, они забыли свои ночные клятвы. И Бог, их еврейский Бог, не осуждал их за это. Он видел: эти люди работали всю жизнь, вкалывали — почему они должны оставить этой антисемитской империи свои квартиры, мебель, серебряные вилки, обручальные кольца и деньги в банке? Даже за лишение гражданства государство взыскивало с них по пятьсот рублей с человека, что было равно полугодовой зарплате школьного учителя или инженера. А то ценное, что оставалось у них после уплаты этого дикого налога, все равно «вывозу не подлежало». И потому Он, Всевидящий, каждый день подбрасывал им новые идеи, как обратить нажитое в то, что советская таможня еще не успела или не додумалась запретить к вывозу: измерительный инструмент, фототехнику, почтовые марки, подзорные трубы, льняные простыни…

Но самое поразительное было в ином. В том, что была у этой толпы уже такая энергия, такая, скажем по-научному, мощная аура, что прохожие не только не осмеливались обзывать их жидами или предателями Родины, но еще издали сами переходили на другую сторону улицы.

— А вы не слышали: эрдельтерьеров выпускают? — спросила Анна у знатока, чей брат специально ездил в Брест на разведку.

— Только с разрешения Клуба собаководства, — тут же осведомленно сказал этот специалист. — При этом, если собаке меньше десяти лет и она имеет больше двух медалей, клуб вам разрешение не даст. Но главная проблема не в этом. За взятку ветеринар напишет вам, что ей и сорок лет! Главное, чтобы собаку впустили в Австрию! Им нужны справки обо всех прививках!

— А наше здоровье их не колышет? — спросил кто-то.

— Совершенно верно, — ответил спец. — Они знают, что ни одну австрийку вы не сможете заразить дурной болезнью, у вас на это денег не хватит. Но у собак другие таксы на это дело…

— Следующая пятерка! — распорядился милиционер, и Анна вошла в посольство.

— Почему мы все рисуем какую-то грязь, гниль, убогость и жуткую дисгармонию? — Рыжий мужчина с пронзительно голубыми глазами левита стоял впереди Нели Рубинчик, держал в ногах несколько дерматиновых папок, раздутых от холстов, и вопрошал своего соседа, показывая на сотни картин, штабелями стоявших под монастырской стеной. — Смотрите! Десятки совершенно незнакомых людей разного возраста, разных школ и в разных городах рисуют практически одно и то же.

— А, правда, почему? — Его собеседником был Григорий Буи, известный иллюстратор книг Достоевского, Толстого и всех остальных русских классиков, импозантный, холеный пожилой мужчина в темной дубленке и бархатном костюме, который привез сюда, в Новодевичий монастырь, целый грузовик со своим сорокалетним архивом — картинами, рисунками, офортами, эстампами и альбомами с рабочими эскизами. Здесь, в этом старинном монастыре, построенном в шестнадцатом веке для монашек знатного происхождения (сюда семнадцатилетний Петр заточил свою старшую сестру Софью, когда та не захотела миром уступить ему российский престол), теперь по средам и пятницам заседала Комиссия Министерства культуры по оценке предметов искусства, вывозимых за рубеж. И все художники-эмигранты должны были представить сюда свои картины и скульптуры, а музыканты — свои музыкальные инструменты. Без письменного разрешения этой комиссии и уплаты назначенной ею пошлины ни одна картина, даже детский рисунок, и ни один музыкальный инструмент, даже губная гармошка, из страны вывозить не разрешалось. И те самые художники, на которых кричал и топал ногами еще Хрущев, которых годами травили и называли в печати тунеядцами, чьи картины не допускали на легальные выставки и давили бульдозерами на самочинной выставке в Измайловском парке, — эти же художники здесь, за пару дней до эмиграции, вдруг узнавали от чиновников Министерства культуры, что их работы, оказывается, являются «национальным достоянием СССР» и потому они, авторы, должны за их вывоз уплатить государству тысячи рублей.

«Действительно, — подумала Неля, невольно слушая разговор рыжего художника со знаменитым Буи, — почему на всех этих картинах — темень, грязь, гной?»

— А очень просто! — сказал своему собеседнику голубоглазый левит. — Художники выражают духовную суть общества. И вот эта суть, в картинах: сверху танки, а внутри — гнилье и распад! Разве не так? Каждый ребенок с детства знает, что в школе он должен говорить одно, а дома — другое. Но если нужно врать учителю, то почему не соврать матери, а потом — жене, детям? Грязь заполняет все поры этой страны, как магма кратер вулкана. И от этой гнили, грязи и духовного разврата тут все и ухнет, сгнив изнутри. А мы, как кошки, раньше других чувствуем подземные толчки будущего землетрясения.

— А может, мы рисуем все здешнее черными красками потому, что мы вообще «жиды-очернители»? — усмехнулся Буи.

— Конечно! — с насмешкой подхватил левит. — Мы испытываем так называемую «звериную ненависть ко всему русскому»! Мы хотим «закабалить русский народ»! Но самое интересное, что все эти художники, которые стоят тут, испытывают не звериную ненависть, а звериную любовь ко всему русскому! Да, да! Почему лучшие русские скульпторы — Антокольский и Иткинд — евреи? А лучший русский пейзажист — еврей Левитан? Вспомните: ведь каждая его картина — это просто объяснение в любви к России! Ни один русский художник не сравнялся с ним в этом! А ведь иудаизм вообще запрещал нам рисовать и лепить! Но стоит еврею вырваться из рамок запретов, как мы начинаем рисовать не Палестину, а Россию! Почему? Да потому, что русские художники вовсе не любят Россию так, как мы…

Кто-то из художников хмыкнул и хотел возразить, но левит жестом священника поднял руку.

— Минутку! Не будем говорить о спекулянтах, рисующих а-ля рус! Вспомним настоящих художников — Репина, Сурикова, Васнецова. Где там любовь в смысле любования, обожания? С обожанием русские художники всегда рисовали только Палестину — от Рублева до совершенно потрясного «Явления Христа народу» Иванова. Это же просто русская «Песнь песней» Израилю! Нет, так любить свою Россию, как Иванов Палестину, русские не могут. А могут только евреи. Но если мы при нашей тысячелетней любви к России рисуем теперь не пленительные русские пейзажи, а вот эту грязь и распад, то вы можете себе представить, сколько гноя скопилось в этой стране? И сколько огорчения в нас из-за этого!

— А вы думаете, Америка чище? — спросила молодая художница-блондинка, стоявшая позади Нели.

— А кто едет в Америку? — повернулся к ней голубоглазый. — По-моему, в Америку едут только те, кто хочет себя продать. Я, правда, сомневаюсь, купят ли там нашу русскую грязь. Но, может быть, как экзотику, и купят. А я лично хочу очиститься от всего этого.

— Даже от любви к России? — спросил у него Буи.

— О, от этого в первую очередь! — воскликнул рыжий левит. — Потому и еду в Израиль, в Кармел. Вы знаете, что такое Кармел? Это еврейское Сорренто. Надеюсь, он перебьет мою влюбленность в Вологду!

— А если нет? Если оттуда вы будете бредить Вологдой, как Иванов Палестиной? — вдруг сказал сорокалетний мужчина — толстый, как его виолончель. Обнимая ее одной рукой за гриф, он второй рукой держал самоучитель английского языка и зубрил неправильные английские глаголы.

— Что ж, это может случиться… — вздохнул левит. — Но я хотя бы вывезу туда своих детей. Не в Америку же мне ехать с ними! Вы знаете, что происходит с нашими детьми в Америке? Вы почитайте письма оттуда. Частные школы стоят бешеных денег, а в бесплатных школах — наркотики, оружие и школьная беременность. А в Израиле для детей — рай, даже американские евреи везут туда своих детей!

— Но там же обязательная армейская служба, даже для девочек! И арабы со всех сторон! И террористы! — продолжал искушать его Буи.

— Да, там армия, — согласился голубоглазый. — Но что лучше: иметь хорошую школу, прекрасный климат, свою страну и ни одного антисемита вокруг, а в восемнадцать лет пойти в армию, получить самое лучшее в мире оружие и служить среди своих? Или — уже в пятнадцать лет курить марихуану, а в школе напороться на нож какого-нибудь черного? А? Я для своих детей выбрал Израиль.

Неля, держа под мышкой маленький футляр со скрипкой-четвертушкой своей дочки, слушала этот разговор и жадно впитывала каждое слово. Все, что говорил этот голубоглазый, один к одному соответствовало ее ночным терзаниям. Куда везти детей? Если в Америку — где там взять деньги на их образование? А если в Израиль, то что она, учительница музыки, будет там делать? В стране, которая ведет войну, не до музыки…

— А вы знаете, какой в Израиле уровень жизни? — вдруг повернулся к левиту бородатый мужчина из другого конца очереди.

— О, конечно! — ответил тот, улыбнувшись. — Средний уровень жизни в Израиле в два раза ниже уровня жизни среднего класса в США и в три раза ниже среднего уровня в Новой Зеландии. Но кто вам сказал, что в США вы сразу попадете в средний класс?

— Ну, каждый стоит столько, во сколько он себя ценит, — тонко усмехнулся бородач и посмотрел на Нелю и на стоявшую за ней художницу-блондинку.

— О, я на свой счет не заблуждаюсь, — ответил левит. — Я просто художник. А вы, наверно, компьютерщик?

— Нет, я кинооператор, — ответил бородач с апломбом.

— О, если вы хороший оператор, то в Австралии сейчас как раз кинобум! — снова встрял толстяк с виолончелью, отрываясь от зубрежки неправильных глаголов. — А я настроился на Южную Африку.

— Куда? Куда? — изумленно спросила Неля.

— Йоханнесбург, — сказал толстяк. — Во-первых, там отличный климат. Во-вторых, на зарплату инженера там можно иметь виллу, прислугу, «мерседес» и даже яхту. А в-третьих, я слышал, что просто за то, что вы приезжаете в Южную Африку, тамошняя еврейская община сразу дает вам 50 тысяч долларов. Так им нужны евреи!

— Зачем? — поинтересовался Буи.

— Ну, я не знаю… — затруднился с ответом толстяк.

— А вы инженер? — заинтересовалась им художница-блондинка.

— Нет, я струнник, — сказал толстяк.

— В каком смысле?

— Ну, в прямом. Я играю на всех струнных инструментах. Впрочем, и на ударных тоже. Я концертмейстер Саратовского филармонического оркестра.

— А-а-а! — протянул кинооператор. — Тогда вам действительно в Южную Африку нужно ехать. Там большой спрос на струнников. — И опять посмотрел на Нелю и блондинку — понравилась ли им его тонкая шутка.

Но блондинка уже и сама потеряла интерес к будущему южноафриканцу, а тот, совершенно не обидевшись на заносчивого кинооператора, вздохнул:

— Да… Прямо не знаю, куда ехать…

— Потрясающе! — сказал Буи. — Евреи стоят в Москве, в Новодевичьем монастыре, и выбирают: Израиль, Америка, Южная Африка! Слышал бы мой папа!

— Разве он жив? — удивился голубоглазый.

— Нет, — грустно сказал художник. — Он в Бабьем Яре.

И такие же говорливые очереди стояли на грузовой таможне, где эмигранты отправляли свой багаж, в Центральном государственном банке, где им меняли 136 рублей на 90 американских долларов, и в кассе «Интуриста», где они покупали билеты на самолет до Вены.

Но, конечно, не эти эмигранты занимали мысли полковника Барского. Первой — и официальной его заботой было полное и гарантированное предотвращение любых еврейских бесчинств и выходок по отношению к арабским гостям, прибывающим на церемонию празднования великой годовщины Октября. Ради этого весь его отдел, как, впрочем, и все Пятое управление КГБ, был мобилизован на круглосуточное дежурство, ради этого были сосланы на разные сроки в Сибирь Инесса Бродник, Илья Карбовский и другие смутьяны-отказники и был подвергнут домашнему аресту старик Герцианов, а все тайные агенты и доверенные лица Барского получили инструкции дежурить в синагоге и немедленно доносить о любых подозрительных разговорах и сборищах.

А второй — и тайной — заботой полковника была его собственная тоска. В городе, насыщенном праздничным подъемом, суетой, флиртом, цветами, свиданиями, у Барского не было никого, с кем он мог бы пойти в театр, посидеть в пивном баре, сыграть в преферанс или покататься на лыжах. Даже родную дочь он месяц назад прямо из больницы отвез на Вятку, в Дымково, к своим дядькам, братьям его матери, приказав им поить ее парным молоком и вообще холить и лелеять, но не спускать с нее глаз, пока он сам за ней не приедет. И теперь он страдал от одиночества и какой-то бездарной маеты своих гэбэшных занятий, словно кто-то выдернул из него главный стержень жизни. Нет, были, конечно, и у него возможности для развлечений: он мог вызвать к себе на ночь хотя бы ту же Наталью Свечкину, и он мог пойти в пивной бар со своими коллегами по Комитету. Но коллеги были скучны и раздражали его своими неизменными антисемитскими анекдотами, а бляди типа Наташи Свечкиной вызывали отвращение.

И виной всему был, конечно, этот недобитый мерзавец Рубинчик!

Он, Барский, не убил этого подонка в то дождливое сентябрьское утро, убоявшись Олиной угрозы.

И не то этот живучий жид сам выкарабкался из воды, не то его подобрали какие-то рыбаки, но, провалявшись пару недель на больничной койке, Рубинчик, хоть и с палочкой, но вышел из больницы, снова ходит, ездит на своем дрянном «Москвиче» и думает, наверно, что тайно вывезет свою книгу о евреях при отлете из страны 4 ноября. Да, Барский вынужден был и ему, как Анне, дать выездную визу, потому что, во-первых, только на этом условии Оля согласилась уехать из Москвы и не возвращаться до отъезда Рубинчика. А во-вторых, мог ли он вывести этого Рубинчика на суд, если это автоматически открывало сожительство с Рубинчиком Оли и ее участие в изготовлении антисоветских пасквилей! Но хрена с два этот Рубинчик вывезет свою рукопись! Этого Барский Оле не обещал, и теперь он лично просматривал все списки пассажиров рейса «Москва — Вена», чтобы не было накладок, как с Раппопортом, и он сам, своими руками протрясет на таможне весь багаж Рубинчика! Смеется тот, кто смеется последним, господин писатель!..

Погруженный в эти мысли, Барский, подняв воротник пальто, медленно шел по Арбату сквозь густую праздничную толпу. Но он не видел ни этих людей, нагруженных авоськами с пакетами, ни витрины магазинов, украшенные пирамидами консервных банок, ни крупных снежинок, роем танцующих под лампами фонарных столбов, ни праздничных Призывов ЦК КПСС ударным трудом крепить лагерь социализма. Какой-то странный, нерусский блюз, который он слышал ночью по «Голосу Америки», уже сутки терзал его душу. «Композитор Джордж Грасс, музыка к кинофильму «Моя единственная любовь», — сказал диктор. Черт возьми, тут же обожгло Барского, неужели у него, полковника КГБ, есть родной дядька в Америке?

— Товарищ полковник, здравствуйте!

Барский поднял глаза, перед ним стояла Валя, секретарша генерала Булычева. На ней была распахнутая короткая дубленка, свитер, обтягивающий ее крепенькие грудки торчком и спускающийся чуть-чуть ниже бедер, и импортные сапожки выше колен, подчеркивающие совершенно офигительную длину ее стройных ног. В руках Валя держала две тяжелые сумки с покупками, а на ее маленьком и круглом, как головка подсолнуха, личике светилось праздничное возбуждение. Барский с улыбкой вспомнил, как в академии их учили определять суть человека по тому, что сам человек подчеркивает в себе своей одеждой. Главным достоинством этой Вали был, конечно, ее сексапильный «станок».

— С праздником! — сказала она. — Чо эт вы такой грустный? Небось евреи достали? Помогите такси поймать, а то мне с этими сумками руки не поднять! Представляете, шесть банок болгарского лечо обломилось! И «Чинзано»!

Барский взял у нее одну сумку, вдвоем они ступили с тротуара на мостовую и стали голосовать проносящимся мимо машинам.

— А куда тебе ехать? — спросил он.

— Чертаново. У нас там маленький сабантуйчик. А поехали со мной, товарищ полковник! У меня подруга — как раз для вас, ей-богу! Вы блондинок любите? Школьная учителка — они знаете какие сексуальные? Между прочим, ваш знакомый будет. Игунов, помните? — И, уже сев в машину: — Ну, поехали?

— Спасибо. Я не могу, — сказал Барский, отдавая ей сумку с «Чинзано».

— Жалко, — совершенно искренне огорчилась Валя. — Ну, желаю вам веселых праздников! Позвоните как-нибудь… — И, наградив его долгим красноречивым взглядом, повернулась к шоферу: — Чертаново!

Барский захлопнул дверцу такси и долго смотрел, как машина, вздымая снежную пыль, удалялась в арбатской поземке. Честно говоря, он и сам не знал, почему отказался поехать с этой Валей. Потому что там будет Сергей Игунов? Или потому, что ему, как последнему мазохисту, нравится под блюз своего американского родственника терзать свою душу мыслями об Анне? Или потому, что он уже третий день приезжает сюда, на Арбат, и часами гуляет по арбатским переулкам, не зная, под каким предлогом ему постучать в дверь Сони Грасс?

Он не знал, что именно в это время к четвертой платформе Ярославского вокзала подошел поезд «Киров — Москва» и из него вышла его дочь Оля, сбежавшая из-под надзора своих вятских родичей.

54

Если бы месяц назад кто-то сказал Рубинчику, что ему еще предстоит пережить в последние дни пребывания в России, он рассмеялся бы этому провидцу в лицо и назвал его сочинителем мелодрам. Тем паче, что тогда, месяц назад, лежа в Пироговской травматологической больнице, Рубинчик дал слово себе и Богу не приближаться не только к Оле Барской, но вообще ни к одной женщине, включая собственную жену. Что было нетрудно выполнить: по мнению врачей, только чудо могло в обозримом будущем вернуть к полноценной деятельности его ключ жизни. Но, как ни странно, Рубинчика это не волновало, он отсек от себя все плотские мысли, он не смотрел на женщин и сконцентрировался на одном — на Книге. Так завзятый курильщик, бросив курить, не терпит даже запаха табака, так алкоголик, выйдя из тяжелого запоя, равнодушно и даже с отвращением проходит мимо витрин винно-водочных магазинов.

Но Книга! Теперь, потеряв остальные соблазны жизни, Рубинчик стал буквально одержим ею и даже в своей мужской инвалидности видел промысел Божий. Поскольку детей до отъезда забрали Нелины родители, чтобы «побыть напоследок с внуками», Рубинчик мог дни и ночи просиживать на кухне своей полупустой квартиры, исписывая листы бумаги быстрым и мелким почерком. Да, начиная свой труд три месяца назад, он и не думал, что его Книга так разрастется, он собирался писать только о еврейских активистах. Но это оказалось невозможно. Русские диссиденты, литовские националисты, крымские татары, немцы Поволжья, ингуши, украинские католики, чеченцы, адвентисты седьмого дня сами врывались в его рукопись точно так, как пятидесятники еще весной прорвались через милицейскую охрану в Американское посольство и засели там, требуя, чтобы и их выпустили в Америку. Да и как можно отделить евреев от всего остального диссидентства, когда само КГБ объединяет их в одних и тех же лагерях и тюрьмах одной и той же статьей Уголовного кодекса — 58 «прим», «антисоветская деятельность». Но когда Рубинчик свел их всех в своей рукописи, он вдруг обнаружил, что под монолитным панцирем великой империи коммунизма бурлит магма сопротивления. Нет, это еще не был, как говорят в геологии, мощный пласт, наоборот — евреи-отказники пытаются держаться в стороне от украинских католиков, а чеченцы и крымские татары не связаны с литовскими националистами. Но эти разрозненные очаги греют котел, и даже с помощью психушек и лагерей КГБ не успевает остудить эту магму. А Рубинчик не мог удержать напор этого материала на свою Книгу. С ним случилось то маленькое чудо, которое еще в древние времена обращало простых еврейских пастухов в апостолов и пророков, — он уверовал в свою миссию. Начитавшись еврейской религиозной литературы, склонный, как все сочинители, к мистике, он считал, что это Провидение оставило его в живых, чтобы он дописал свою Книгу, и ради этой цели освободило его даже от плотских соблазнов…

Правда, Неля думала иначе. Из-за этой «проклятой книги», полагала она, сотрудники КГБ и избили ее мужа, а он, «охренев», из чисто еврейского упрямства хочет им назло дописать ее именно тут, в России. «Но мне не нужна слава Солженицына! — кричала она Рубинчику. — Я хочу уехать живой, а не инвалидом! Тебе мало, что они отбили тебе бейцы?!» Рубинчик морщился от ее грубостей. Оказывается, женщина может годами жить без сексуальных удовольствий, не теряя человеческого достоинства, но не может и недели прожить без надежды на них. Но он не реагировал на эти выпады. Разве он мог рассказать жене, какой ценой достались им выездные визы? Зато, пользуясь своей послебольничной слабостью, он сбросил на Нелю все отъездные хлопоты: распродажу мебели, упаковку чемоданов, беготню за справками, в австрийское посольство, за разрешением на Ксенину скрипку, и так далее. А сам отвлекся от своей работы только раз: на покупку билетов до Вены, объяснив Неле, что в железнодорожных кассах у него старый, еще журналистский блат. Но поездка за билетами отняла лишь пару часов, а затем, сидя на упакованных чемоданах, он продолжал работать…

— Если ты вздумаешь тащить свою сраную книгу через границу, я с детьми поеду отдельно и до тебя! Ты понял? Я не буду рисковать детьми из-за этого дерьма! — взвилась Неля сегодня утром, застав его за странным занятием: на кухне, превращенной на ночь в фотолабораторию, были на бельевой веревке развешаны двенадцать 36-кадровых фотопленок, на которые Рубинчик фотоаппаратом «Зоркий» переснял все четыреста страниц своей бесценной рукописи.

— Успокойся, у меня есть канал. И никакая она не сраная, ты же сама ее придумала! — ответил он, разрезая фотопленки на отрезки по шесть кадров в каждом.

— Вот именно! На свою несчастную голову! — сказала Неля и ушла, хлопнув дверью.

Но он врал про «канал». Никакого канала для передачи рукописи на Запад у него не было, да и быть не могло. Даже простое приближение к иностранцам было чревато арестом: ведь стоило Щаранскому передать пакет какому-то иностранцу, как его тут же взяли и влепили 13 лет! А если бы у Щаранского была в пакете такая Книга?! Нет, если его возьмут при передаче рукописи иностранцам, то даже Барский не сможет отмазать его. Но если он станет сидеть тихо, то до самого отъезда Барский будет вынужден не только не трогать его, а даже быть его ангелом-хранителем. Да, месяц назад Рубинчик сам диктовал Оле свою книгу и разрешил ей держать одну главу в квартире — тогда это был его единственный шанс к спасению, ведь именно для того Бог и привел в ту ночь Олю в его котельную: чтобы с ее помощью спасти и Книгу, и автора! И все бешенство Барского, и даже то кровавое избиение на берегу водохранилища были от бессилия Барского перед волей Божьей помочь Рубинчику осуществить его миссию. Но как фараон, уже и отпустив евреев из Египта, вдруг помчался за ними в погоню, так и Барский в последний миг на границе сделает все, чтобы не дать Рубинчику вывезти эту книгу о борьбе евреев с ним, Барским…

Занимая себя этими полумистическими размышлениями, Рубинчик трудился, не ощущая холода первого ноябрьского дня. Он стоял у самодельного верстака в своем гараже, который вмеcте с машиной уже перешел к новому владельцу формально, а завтра, в день их отъезда, перейдет и на деле. Но сегодня у Рубинчика еще были ключи от гаража и машины, и он, стоя у верстака, маленькой стамеской углублял внутреннюю полость ручки обувной щетки. Честно говоря, идея переснять рукопись на пленку была эпигонской, заимствованной из легенды о Раппопорте. Но зато аккуратно, по шву расщепить ручку старой сапожной щетки и упрятать внутрь свои пленки — это было его, Рубинчика, личным изобретением, о котором он не собирался говорить никому, даже Неле. И вторая половина его «адского плана» была тоже усовершенствованным вариантом легендарного матча «Раппопорт — КГБ». Поскольку списки эмигрантов, вылетающих из СССР в Вену, наверняка визируются в КГБ, Рубинчик взял авиабилеты на рейс 230 «Москва — Вена» в последний день, который дал ему ОВИР, — в 15.20, в субботу, 4 ноября. А на третье ноября, пятницу, он, как и просила Неля, которая боится летать самолетами, взял билеты на поезд до Бреста — обычные внутрисоюзные билеты, которые вокзальная касса продает без предъявления документов и без регистрации фамилий пассажиров. С тем чтобы 4 ноября в восемь утра быть в Бресте и оттуда одним из трех поездов, которые уходят из Бреста на Запад до часу дня, в общем потоке эмигрантов покинуть СССР. То есть, когда Барский явится в Шереметьево к трехчасовому рейсу «Москва — Вена», Рубинчиков уже не будет в этой стране! А за границей у вас руки коротки, товарищ полковник!

Конечно, лучше иметь не несколько часов форы, а пару дней — скажем, уехать из Москвы в четверг или даже в среду. Но это невозможно: в любой будний день соседи тут же стукнут начальнику ЖЭКа, что Рубинчики уже освободили квартиру, на которую они давно стоят в очереди, и помчатся в милицию оформлять свою прописку и вселение, а милиция сообщит в КГБ, и уже через час-два Барский будет знать о его отъезде. Но в пятницу вечером никакого начальника соседи не найдут — он будет уже пьян, а в субботу и воскресенье милиция никаких прописок не оформляет и бежать соседям некуда. Именно на этом тонком знании психологии советского быта и бюрократической машины и был построен гениальный план Рубинчика, который он продумал еще в больнице, когда Неля, сияя от счастья, примчалась к нему с вестью, что ОВИР дал им разрешение на эмиграцию. «Представляешь! Всего за три месяца! Другие и по году ждут!» Рубинчик молчал, он понимал, кто хочет поскорей выбросить его из СССР.

А теперь оставалось осуществить задуманное. Отложив в сторону ту половинку щетки, которая держала черную от ваксы щетину, и зажав в тисках вторую половинку, Рубинчик выстругивал ее изнутри с той осторожностью, с какой, наверно, Страдивари делал свои скрипки. Через час углубление стало достаточным, чтобы вместить заветные пленки. Рубинчик туго завернул их в целлофан, вложил в выструганную ложбинку, прижал обе половинки щетки друг к другу и увидел, что шов между ними все-таки заметен. Тогда он мелкой наждачной бумагой зашкурил эту ложбинку и снова сложил щетку. Сошлось! Теперь — клей. Нанеся кисточкой тонкий слой столярного клея на обе половинки ручки, Рубинчик подул на них, подождал с минуту, потом плотно прижал друг к другу и еще зажал в тисках. И, закрыв глаза, сказал вслух:

— Господи, благослови! Адонай, сделай чудо, чтобы это прошло таможню! Прошу тебя! Благослови дело мое!

Теперь — рукопись.

Рубинчик вышел из гаража. Низкое сумеречное небо сыпало колючим зимним снегом. В соседних гаражах хозяева занимались последней подготовкой своих «Жигулей» и «Москвичей» к суровой московской зиме: меняли аккумуляторы, антифриз и покрышки, красили днища машин антикоррозионной мастикой, утяжеляли багажники, примеряли цепи на задние колеса и, покуривая, грелись у небольших костров из мелкого деревянного мусора. Поэтому и Рубинчик без опаски развел небольшой костер — положил на порог своего гаража кусок жести и, присев на корточки, стал жечь на этой жести свою рукопись, отдавая огню сразу по десять — пятнадцать страниц.

Грохот железнодорожного состава донесся издали и накатывал все ближе, громче. Вот он и совсем рядом, за гаражами. Рубинчик встал и посмотрел в сторону уходящего на запад поезда. В просвете меж гаражами ему видны были желтые окна удаляющихся вагонов и тепловоз, который огласил заснеженную округу мощным протяжным гудком.

— Я слышу, слышу… — усмехнулся на это Рубинчик.

Он снова присел, сунул в огонь очередную стопку бумаги.

И, глядя, как быстрым белым огнем горят главы о поездке Инессы Бродник в Мордовский женский лагерь, о женской демонстрации перед ОВИРом, о плакатах на балконах Владимира Слепака и Иды Нудель, он невольно вспомнил свой первый визит в синагогу и знакомство с этими людьми. Господи, как все изменилось в его жизни за это лето! Он уже не сотрудник столичной газеты, не преуспевающий журналист и не тайный охотник за русскими дивами. Он — изгой, эмигрант, предатель Родины. Но он — автор Книги! Завтра он уедет из этой страны — с ее кислыми снегами, антисемитизмом, площадным матом на каждом шагу и византийскими амбициями светоча всего прогрессивного человечества. И пропади ты пропадом, «Россия вольная, страна прекрасная, советский край, моя земля!» Провались ты со своими соцобязательствами, низким небом с портянку, призывами к очередной годовщине Великого Октября и процентной нормой для «лиц еврейского происхождения». Там, на Западе, его дети вырастут, не зная слова «жид», и уже одно это стоит всех привилегий, которые у него тут были. Да и какие то были привилегии? Покупать без очереди венгерских кур в буфете издательства «Правда»? Пить без очереди пиво в Доме журналиста? Смотреть американские фильмы в редакционном кинозале? Что еще? Господи, если подумать — самые элементарные качества нормальной жизни коммунисты превратили в привилегии, и за эти крохи, за чешское пиво и финский сервелат он почти двадцать лет писал не то, что хотел, и не так, как мог!

Но теперь — все! Вот его первая Книга. Пусть другие везут на Запад фотоаппараты и коралловые ожерелья, мельхиоровые вилки и мерильный инструмент — он повезет свою Книгу. А там — посмотрим!..

Крупные снежинки залетали в костер и таяли в его белом огне; никто, ни один из соседей, не обращал на него никакого внимания; и Рубинчик мирно и спокойно сжег свою рукопись. А пепел размешал и выкинул по соседству, в мусорную бочку, мысленно спросив себя с ироничной усмешкой: «Ну, как самочувствие, товарищ Гоголь?» И действительно, было что-то уж слишком, до обидного будничное в том, как сгорела его рукопись — совсем не как у Николая Васильевича в жарком камине его барского особняка на Суворовском бульваре. А на куске ржавого железа, в грязном гараже, на глазах равнодушных московских обывателей. Ну да черт с ними, гори они все голубым огнем!

Он вытащил сапожную щетку из тисков, старательно скатал со шва еще мягкие крохи столярного клея и кисточкой с быстросохнущим лаком залачил этот шов. Прибрал в гараже, пока лак высыхал, обтер щетку грязной ветошью, положил ее в портфель, а портфель — на заднее сиденье своей машины. Потом запер гараж и поглядел на часы — Господи, уже почти пять! Он весь день провозился с негативами и этой щеткой!

Рубинчик сел за руль и покатил из гаражей на улицу. Все-таки до вечера он успеет сгонять в Москву, в Елисеевский магазин, и, пользуясь давним знакомством с директором, купит что-нибудь вкусное, праздничное для детей, которых Неля привезет вечером домой из Люберец.

Привычно прокатив по улице Первых космонавтов, он уже сворачивал в сторону метро, как вдруг…

Оля?

Он не поверил своим глазам.

Оля вышла из автобуса и пошла по его улице, утопая в снегу нерасчищенного тротуара и близорукими глазами всматриваясь в залепленные снегом таблички с номерами домов. На ней было какое-то странное, по-крестьянски тяжелое пальто, грубые сапоги, толстые вязаные чулки, серый шерстяной платок, но не это смутило Рубинчика. А бледность и некое странное напряжение ее лица, словно ставшего восковым, как лики на древних иконах.

— Оля! — крикнул он, останавливая машину.

Она повернулась, и обрадованная улыбка тут же стерла морозную стянутость ее скул, оживила глаза.

— Здравствуйте, — сказала она, подбегая к машине. — Вы не уехали. Я так боялась, что не застану вас…

— Как ты здесь оказалась?

— Я сбежала из Дымкова. Вы знаете, что папа увез меня из Москвы? — торопливо и горячо заговорила она. — Но я должна была увидеть вас! Я хочу вам сказать: возьмите меня с собой!

— Оля, о чем ты говоришь!

— Иосиф, умоляю вас! — вдруг вскрикнула она в полный голос.

Он оглянулся на прохожих. Господи, только этого ему не хватает в последний день! Нужно пресечь эту истеричку — жестко и сразу! Рубинчик вышел к Оле из машины, но вместо каких-то резких и жестких слов взял ее за руку и сказал мягко, как больной:

— Оленька, пойми: уже ничего невозможно. Я уезжаю завтра. Ты понимаешь? Будь умницей и езжай домой, прошу тебя. Ты будешь умницей, правда?

— Да… — сказала она заторможенно.

— Вот и молодец! Желаю тебе счастья! — Он чмокнул ее в холодную щеку, на которой почему-то даже не таяли снежинки; И сел в машину, завел мотор.

И вдруг, когда он уже отпускал педаль сцепления, рядом с ним, слева, что-то рухнуло в снег и белые руки упали на стекло машины.

— Иосиф!

Он похолодел: Оля стояла на коленях, в грязном снегу, ее руки скользили по дверце его машины, а все, кто шел по тротуару, замерли и воззрились на эту сцену.

Он ударил по тормозу, выжал сцепление, правой рукой убрал рычаг скорости, а левой уже опускал стекло в дверце…

— Прекрати истерику! Встань! — сказал он жестко.

— Иосиф, я… я беременна, — прошептала Оля.

55

— Моя фамилия Терентьев, я звонил вам вчера. — Барский стоял у двери, на которой было четыре звонка, подписанных химическим карандашом: «Грасс», «Романов», «Чаплыго» и еще кто-то.

— Да, да, пожалуйста, — торопливо пригласила его внутрь квартиры Соня Грасс. — Вы из органов?

— Я из Комитета госбезопасности.

Он снял офицерскую шинель, мокрую от снега, и огляделся в прихожей, тесно заставленной какими-то шкафчиками со старой обувью, детскими санками и корытом, подвешенным к потолку.

— Где можно повесить?

— Лучше у меня, тут дети… — стесненно сказала Соня и повернулась к соседям, которые высунулись из всех дверей длинного коридора: — Это ко мне, ко мне! — И снова обратилась к Барскому: — Пожалуйста!

Она повела его мимо общей кухни по коридору, тоже тесно заставленному старыми шкафами с какими-то вещами, убранными под навесные замки.

— Сюда, пожалуйста!

Барский был в кителе и при погонах, зная по опыту, что при такой форме никто не станет спрашивать его документов. Впрочем, если бы Соня Грасс и осмелилась спросить его удостоверение, их у него было три, на разные фамилии и на все случаи жизни. Войдя в ее комнату, он огляделся. Это была большая, в три окна, комната, наверняка бывшая гостиная или — если судить по стене, странно упирающейся прямо в окно — часть бывшей гостиной. Но теперь в этой гостиной стояла мебель, которой хватило бы на трехкомнатную квартиру: старые, темного дерева книжные шкафы, рояль, трюмо, буфет, продавленный кожаный диван, кровать, застеленная темным покрывалом, обеденный стол, какие-то тумбочки, торшеры. Обширный письменный стол у окна был завален книгами, а над столом в стеклянной раме висел большой портрет Моисея Грасса — молодого, лобастого, с высоким чубом по моде тридцатых годов. И рядом — маленькая икона в серебряном окладе.

— Прошу вас, — Соня Грасс показала Барскому на стул у обеденного стола. — Чем обязана?

Теперь, в своей комнате, она взяла себя в руки, а точнее, поджала губы, став официально-вежливой.

— Спасибо. — Барский сел и силой заставил себя оторвать взгляд от портрета. — Как я сказал вам по телефону, мы изучаем архивные дела на предмет компенсации жертвам сталинских репрессий. Я хотел бы ознакомиться…

— Товарищ полковник, — вдруг прервала его Соня. — О какой компенсации вы говорите? Вы похожи на интеллигентного человека. Ну кто может компенсировать отца? Какими деньгами? Мне ничего не нужно от вас.

— Я понимаю, Соня Моисеевна. Я понимаю ваши чувства. Но НКВД тридцать седьмого года и КГБ сегодня — это не одно и то же. И речь не идет о деньгах. Вот я вижу вашу комнату. Вы профессор, а живете в коммуналке. Это, наверно, была квартира ваших родителей, вся, вмеcте с теми комнатами?

— Конечно, — подтвердила Соня. — Когда вы забрали моего отца, нас «уплотнили», вселили вот этих, — она кивнула за стену, в коридор.

— Вот видите, — сказал он мягко, делая вид, что не заметил этого вызывающего «вы забрали». — Я ничего не хочу обещать заранее, но…

— Простите, полковник, как вас звать? — снова перебила Соня.

— Олег… Олег Иванович.

— Послушайте, Олег Иванович. Я знаю, что сейчас ваши люди и вообще новая элита пытаются выселить с Арбата старожилов во всякие Чертаново и занять наши квартиры. Поэтому оставьте эту затею — я никуда отсюда не выеду, даже в трехкомнатную.

Барский усмехнулся:

— А вы крепкий орешек, Соня Моисеевна!

— Да. Если бы на ваших глазах арестовали отца и увезли навсегда, вы бы тоже были не мягкий! Впрочем, при таких погонах и вы, конечно, не ангел.

— Вот именно, — сказал Барский. — Как видите, у нас есть что-то общее. В характерах, я имею в виду. А что вы скажете, если мы бросим говорить о квартире и поговорим об издании произведений вашего отца. Песни, музыка к фильмам, что еще?

Она села на стул напротив него, сказала тихо:

— Вы… вы серьезно?

— Я сказал: я ничего не хочу обещать заранее… Что с вами?

Она плакала. Она плакала, расслабленно опустив вздрагивающие плечи, сняв очки и по-детски вытирая слезы руками:

— Извините… Я сейчас… Боже мой… Извините, если б вы знали…

Он видел плачущих евреек, они никогда не трогали его душу. Но эта… Она была так похожа на маленькую плачущую Олю, что ему хотелось вскочить, обнять ее, признаться, что он ей брат. Теперь он в этом не сомневался. Но он, конечно, усидел на месте.

— Если бы вы знали, сколько раз я пыталась издать хоть что-то! — продолжала она. — Боже мой, куда я только не обращалась! И в Союз композиторов, и в «Музгиз», и в Министерство культуры! Ведь папину музыку пела вся страна! У меня же все собрано, смотрите!

Она встала, открыла книжный шкаф и выложила на стол толстенные зашнурованные папки с нотами.

— Это музыка к фильмам. Это оперетты. Это песни, марши, кантаты. Но как только они слышат имя папы и дяди Абраши!.. Почему? Даже Прокофьев писал «Еврейские мелодии»! Неужели вы действительно можете что-то сделать? Нет, я не верю! — Она вдруг положила руки на все эти папки, словно боясь, что он сейчас отнимет у нее это богатство.

Он смотрел ей в глаза. Да, это его сестра, хочет он того или нет. Еще месяц назад он получил из Института стали и сплавов ее личное дело с ее автобиографией. Родилась в 1930-м. В 37-м репрессированы отец и дядя. В 41-м по дороге в эвакуацию погибли в бомбежке мать, дед и вся остальная родня. С 41-го по 46-й — дом для детей «врагов народа» в Казани. Там же, в 1942-м, получила извещение о гибели дяди, Льва Грасса, на фронте, на Курской дуге. В 48-м вернулась в Москву. Работала на стройке, окончила вечерний техникум, потом — заочно — Горный институт. Докторскую диссертацию защитила в 65-м. Замужем не была, детей нет.

И через все эти годы потерь и одиночества эта женщина пронесла и сохранила папки с нотами и музыкой Моисея и Абрама Грассов.

— Соня Моисеевна, сядьте, — сказал он. — Я ничего у вас не возьму, я не понимаю в нотах. Просто теперь я знаю, что у вас есть архив, и я подумаю, что можно сделать. Но прежде чем уйти, я хотел бы посмотреть хоть какой-то иллюстративный материал. В этом я понимаю. Наверно, кроме этого портрета, у вас есть какие-то фотографии, которыми можно было бы сопроводить издание?

— Ну, конечно! Еще бы! У меня альбомы снимков! — Она взяла с нижней полки шкафа несколько больших тяжелых альбомов. — Они так любили фотографироваться в те годы! Может быть, вы не откажетесь от чая?

— Может быть… — сказал он с улыбкой.

Через полчаса он знал всю историю огромного семейства Грассов и рассматривал фотографии толстой десятилетней Сони на коленях ее (и его) могучего седобородого деда Арона, и ее (и его) юных американских дядек Гершеля и Исаака, и погибшего на войне двадцатишестилетнего Льва Грасса в форме майора технических войск в обнимку с молодой беременной женой, и ушедших в сибирский лагерь Абрама и Моисея Грассов, которым не было тогда и тридцати лет. А также их фото с маршалами Буденным, Ворошиловым, с поэтами Маяковским и Уткиным, с режиссерами Мейерхольдом и Станиславским, с певцом Леонидом Кащенко и композитором Дмитрием Барским.

56

— Это же первая беременность! Нет, Иосиф, при всем моем к вам уважении… — Рената Борисовна Яблонская, дежурный врач родильного дома в Сокольниках, решительным жестом отодвинула от себя оба «елисеевских» пакета с продуктами и шампанским, которые Рубинчик поставил ей на письменный стол, войдя к ней в кабинет.

17 лет назад, в день полета Юрия Гагарина, Рубинчик, в ту пору еще только внештатник «Рабочей газеты», примчался в этот роддом и с помощью именно Яблонской предложил всем новоиспеченным мамочкам назвать новорожденных мальчиков в честь Гагарина Юриями, а потом написал об их патриотическом порыве, не забыв упомянуть парой лестных слов и доктора Яблонскую, принявшую на свет одиннадцать Юриев. Что, естественно, сразу сказалось на ее карьере: ее тут же назначили старшим врачом, а еще через год — заведующей родильным отделением. И потому позже, когда Рубинчик женился, именно здесь Неля рожала и Ксеню, и Бориса, и роды принимала сама Яблонская, за что, конечно, взяток не брала, но получала ценные подарки. Все это дало Рубинчику право заявиться теперь в роддом поздним вечером и разговаривать с Яблонской в ее кабинете с глазу на глаз. Однако…

— Евреи не убивают семя свое, и я не буду делать никаких абортов! — заявила Яблонская.

— Рената Борисовна! — Рубинчик в отчаянии полез в карман пиджака за кошельком.

— Иосиф, вы с ума сошли? — изумилась Яблонская. И разозлилась: — Уберите деньги немедленно! Я от вас не ожидала, честное слово! И вообще, что за горячка? Через пару недель, если она решит, что действительно не хочет этого ребенка, придете и мы поговорим.

Рубинчик запустил руку в свои и без того всклокоченные волосы.

— Рената Борисовна, у меня нет двух недель! Смотрите, — он положил перед ней свою выездную визу и билеты на поезд. — Через шестнадцать часов я уезжаю. Совсем!

Яблонская посмотрела ему в глаза, и на ее округлом лице шестидесятилетней еврейской женщины появилось выражение мучительной скорби.

— Боже мой! — сказала она тихо. — И вы тоже?

— Теперь вы понимаете? Я не могу оставить этого ребенка…

— Что вы будете там делать? — спросила она с такой горечью, словно Рубинчик собрался в африканские джунгли, и она сквозь время видела его несчастную судьбу.

— Неважно. Что-нибудь, — ожесточился он от этого. — Помогите мне сейчас. Пожалуйста! А там мне Бог поможет.

Она смотрела на него долго, скорбно, с болью — как на покойника. Потом шумно вздохнула и, убирая пакеты в ящик своего стола, сказала:

— Иосиф, вы меня просто толкаете на преступление…

— Спасибо! — сказал он.

Выйдя из кабинета Яблонской, Рубинчик подошел к Оле, сидевшей на стуле в пустом больничном коридоре. Ее глаза смотрели на него с доверчивостью ребенка. И это было самое ужасное из всего, что случилось с ним до этого и случится после. Доверчивые, как у ребенка, Олины глаза.

Он сел рядом, взял ее за руки, чувствуя себя палачом, подонком, монстром.

— Все будет хорошо, дорогая. Тебе сделают наркоз и укол фенамина. Ты ничего не почувствуешь, честное слово!

Она улыбнулась:

— Почему вы не разрешаете мне оставить ребенка? Я выращу вашего сына, честное слово. Сама.

— Оля, ну, пожалуйста, — не будем об этом!..

Тут у него за спиной открылась дверь кабинета, Яблонская вышла и сказала Оле:

— Пошли со мной, детка.

И, не ожидая Олю, пошла по коридору. Рубинчик и Оля встали, двинулись за ней, но она повернулась, сухо сказала Рубинчику:

— Иосиф, вы останьтесь.

Он отпустил Олины руки, и Оля шагнула за Яблонской, но тут же остановилась, сняла с руки два тонких серебряных браслета, отдала Рубинчику и пошла за врачом своей чуть утиной походкой. Но через несколько шагов оглянулась. В ее больших серо-зеленых глазах не было страха перед операцией, а только — сомнение, вопрос.

Так ребенок, уходя в кабинет доктора, оглядывается на отца.

Рубинчик слабо улыбнулся ей, а когда она ушла, сел на стул, откинул голову к стене и, сжимая в руке Олины браслеты, закрыл глаза.

«Боже мой! — крикнул он мысленно. — Зачем все это? За что?…»

Какой-то странный гул и храмовый звон возник у него в голове. Словно этот аборт был последней тяжестью, надавившей на него и выдавливающей его в какое-то новое состояние, в другое пространство, куда он не успел попасть тогда, в Киеве. Он схватил себя руками ниже затылка, за шею, пытаясь промассировать вены и снять скачок кровяного давления, но это был тщетный, бесполезный жест — он вдруг прошел, проник, проломился сквозь какую-то незримую и бесплотную стену тьмы и света, гула и звона и оказался в странно разряженном пространстве, под непривычно высоким и чистым небом, зелено-голубым и прозрачным до звона. Словно, протаранив в горящем скафандре плотную атмосферу незнакомой планеты, он высадился на нее в беззвучном парашютном прыжке.

…Гигантская степь с высоким сухим ковылем лежала перед ним. В этой степи походным порядком двигалось бесчисленное войско: далеко впереди шли авангардные кавалерийские отряды в тяжелых кованых латах, с острыми копьями и яркими цветными боевыми знаменами. За ними — пешие воины с горящими светильниками и огромным, сияющим под солнцем золоченым щитом. Затем, в большом просвете меж этими воинами и всей остальной колонной, на белом коне, покрытом золотой парчой, ехал невысокий всадник не старше сорока лет, в голубом плаще с золотым подбоем, с лобастым лицом под сияющим шлемом и с красивой ухоженной бородкой. Рубинчик узнал его сразу, мгновенно, словно знал всю жизнь. Это был Иосиф Тогармский, сын Аарона и Царь Хазарии. Позади него во главе с хакан-беком двигалась конница: тысячи воинов, построенные правильным походным строем и разбитые на сотни. А дальше, за ними, до горизонта, сколько видит глаз, — бесчисленное пешее войско, верблюжьи обозы, табуны свежих ездовых лошадей и гурты овец и баранов для пропитания этого войска.

Но что-то вдруг нарушилось в ровном движении этой необозримой процессии. Какой-то трепет, как быстрая волна, пролетел по гигантской колонне. Словно судорога прокатилась по телу многокилометровой змеи и достигла слуха Иосифа Тогармского. Он оглянулся. И увидел, как, рассекая воздух криком и взмыленным конем, мчится к нему вдоль колонны седой, полуодетый и босоногий всадник.

Иосиф остановил своего коня и повернул его к этому всаднику. Он узнал его, это был кундур-хакан, заместитель хакан-бека, оставленный в Итиле управлять городом и защищать его от персов и турок, периодически набегавших с юга, от Дербента и Мангышлака. И когда узнал Иосиф Тогармский в этом всаднике заместителя своего хакан-бека, да еще увидел небрежную одежду его, то холодные руки страха охватили его сердце. И крепкое копье ужаса вошло в его ребра, как входит рог носорога в тело овцы.

То, что кундур-хакан, презрев вековой порядок, оставил город и, минуя даже хакан-бека, сам подскакал к Царю на расстояние дерзкой близости и прямо с крупа своего коня упал под копыта царского скакуна, — все это обещало какие-то плохие, ужасные вести.

Досточтимый хакан-бек, подняв руку, остановил все войско.

— Говори! — тихо приказал Царь лежащему в пыли кундур-хакану.

— Русы! Русы сожгли Итиль! — выкрикнул кундур-хакан, не поднимая головы от пыльной дороги и свежего лошадиного помета. — Вятичи и буртасы пропустили русов по Большой реке, и они сожгли Итиль! Все погибло, все царство погибло, о великий Каган! Бог Израиля оставил нас!..

— Говори еще! — снова приказал Иосиф Тогармский, темнея лицом.

— Они пришли на ладьях, ночью, когда твое войско спало, о Царь! Их тысячи тысяч! Они бесчисленны, как песок, сильны, как степные волки, и не знают пощады ни к мужу, ни к жене его, ни к детям нашим! — быстро заговорил кундур-хакан, глотая пыль. — Они разграбили все, что было у нас на реке и вокруг нее. Они сожгли синагоги, церкви, мечети, базары, бани! Они убили всех, кого застали спящим, а кто проснулся — тому вбивали гвозди в головы! Они ослепили раввинов, мулл и священников. Погибло царство твое, о Царь царей…

— Кто привел их?

— Святослав, новый киевский князь. Он молод, как отрок, но силен, как бык…

— Теперь замолчи. Ты знаешь, что делать, — прервал его Царь и направил своего коня медленным шагом назад, к войску своему, которое в трепете походных знамен стояло пред ним бесконечным строем.

А позади Иосифа лежащий в пыли кундур-хакан вытащил из ножен свой поясной кинжал, упер его рукояткой в землю и грудью бросился на острие.

Но Царь Хазарский даже не оглянулся на предсмертный хрип своего кундур-хакана. Он подъехал к своему войску. По его короткому знаку хакан-бек снова поднял руку. И смолкло войско хазарское, даже кони перестали рыть копытами сухую землю.

— Слушай, Израиль! — громко и внятно сказал Иосиф Тогармский своим воинам. — Снова, как двадцать два года назад, русский князь воровским способом пришел в наше царство. Мечом, огнем и пыткой он умертвил детей наших, жен наших и отцов наших. Теперь я поведу вас на злодея и войско злодея. Да укрепится сердце ваше! Не бойтесь, не трепещите пред ними, потому что Господь, Бог наш, идет с нами, чтобы воевать за нас. Барух Ата, Адонай Элухэйну! Сделай наших врагов, как солому пред ветром, как лес пред огнем! Гони их своим штормом и своей бурей порази! Да нападет на них страх и ужас! От величия мышцы Твоей да онемеют, как камень, когда пойдет на них народ Твой, Господи! Воины мои, великое войско хазарское! Не назад мы пойдем, а вперед! Во имя Бога — вперед! А Он раздавит наших врагов! Кадыма!

— Кадыма ц'ад! — крикнул хакан-бек, выхватив меч из золоченых ножен.

— Кадыма ц'ад!!! — грянули тысячи глоток.

Царь Иосиф хлестнул плетью своего белого скакуна и действительно поскакал не назад, в Итиль, а вперед, и только минуту спустя понял Рубинчик маневр своего великого предка. Вся колонна, не нарушив боевого порядка, рысью выстелилась за своим Царем, а он, увлекая войско, повел его по широкой дуге, все заворачивая и заворачивая сначала на запад, а потом и к югу, к Итилю. Пешие воины и обозы, оставшись на месте, легко повернули к югу, но конница не ждала пеших, она уже летела за своим Царем и Богом, дугой обходя Рубинчика. Солнце сияло на их металлических латах и шлемах, слепя ему глаза. Грохот копыт содрогал неоглядную степь, как гигантскую мембрану, и оглушал его слух. И из этого света и шума вдруг родился какой-то знакомый, как «Болеро» Равеля или как фрейлехс, мотив судьбы и возникли странные слова незнакомого, но мучительно узнаваемого текста. Этот текст был без начала, с пропусками слов и даже целых предложений, но Рубинчик видел его, мог читать и слышать, словно когда-то, тысячу лет назад, он сам написал их на древнееврейском языке:

«Я приняли их к себе люди казарские… И они породнились с жителями этой страны… И они всегда выходили вмеcте с ними на войну и стали одним с ними народом… Но пошли воевать против них и князь русов, и царь турок, и только царь алан был подмогой для казар…»

Ужималась дуга хазарского войска, все острей заворачивал на юг свою конницу Царь Тогармский, все ближе накатывала на Рубинчика гремящая лава, и вот уже накрыла его своим топотом, ухватила, как щепу в ледоход, вскинула на какого-то коня и увлекла, понесла за собой, заставляя кричать от восторга общей атаки и ужаса близкой смерти:

— Кадыма ц'ад!

Этот шум и музыка судьбы все росли и росли над степью, над битвами конниц и танков, над атаками наполеоновской армии и огнем «мессершмиттов». И Рубинчик все сражался с непонятными врагами — с французами, немцами, шведами, литовцами, японцами.

«И они породнились с жителями этой страны… И они всегда выходили вмеcте с ними на войну и стали одним с ними народом…»

— Иосиф! Иосиф Михайлович! — женский голос извлек, вытащил Рубинчика из глубины веков и прервал мотив равелевского «Болеро».

Он открыл глаза, еще плохо соображая, где он, в каком веке и в какой части света.

Рената Борисовна Яблонская стояла перед ним в ночном коридоре сокольнического роддома, пустом и освещенном холодным светом белых неоновых ламп. Он понял, что он в двадцатом веке и все еще в России.

— Вы можете идти, — сказала Яблонская.

— Куда? — спросил он, удивляясь звукам языка, на котором заговорил так легко и чисто, ведь только что, минуту назад, он говорил и думал на древнееврейском.

— Домой. Вы же уезжаете.

И только тут он вспомнил все: Олю, полковника Барского, своих детей, жену и предстоящую завтра эмиграцию. Или — уже сегодня?

Он вздохнул так тяжело, что Яблонская сказала:

— Вы не больны случайно? — Она положила руку ему на лоб, он почувствовал прохладу ее ладони. — Нет, — сказала она. — Можете идти.

— А… а как же Оля?

— Она спит. Все в порядке. Можете ехать спокойно. Она будет спать часов шесть. Или восемь. И вообще я ее подержу тут день или два. А вам нужно ехать.

Он встал:

— Я могу ее видеть?

— Нет, — ответила Яблонская неожиданно жестко, как умеют говорить только хирурги. — Это ни к чему. Езжайте! Уже десять вечера.

— Спасибо, — сказал он и пошел по коридору к лестнице, чувствуя какую-то саднящую боль в левом плече. А в голове и в правой руке — руке писца, или, по-новому, журналиста, — еще плавали, как остатки кораблекрушения, непонятные фразы на давно забытом языке. Кто их писал? Кто диктовал их ему?

«Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух, что по множеству наших грехов спутались подсчеты… Я сам живу у входа в Большую реку и не пускаю русов, прибывающих на кораблях, проникать к нам с мечом… Я веду с ними упорную войну… Если бы я оставил их в покое хоть на один час, они уничтожили бы всю страну… В месяц нисан мы выходим из города и идем каждый к своему винограднику, и своему полю, и к своей полевой работе…»

Так и не вспомнив, откуда он знает этот текст и этот древний гортанный язык, Рубинчик вышел из больницы. Холодный воздух заснеженных Сокольников… Темень зимней московской ночи… Черные деревья, с которых ветер сбил снег, но на ветках которых, как раковые опухоли, торчат вороньи гнезда… «Боже мой, — сказал себе Рубинчик, ежась от холода и ведя машину по темному Лучевому проезду, — это же чужая страна! Что я делал тут тысячу лет?»

И вдруг полоса чистого льда, скользкого, как стекло, легла под колеса, и машину понесло влево, на встречную полосу. «Руль в сторону заноса!» — запоздало вспомнил Рубинчик золотое правило московских водителей, и вывернул руль, и нажал на тормоз, но машина не слушалась ни руля, ни тормозов, ее несло к противоположному тротуару, и — Рубинчик увидел, как стремительно и неотвратимо он врежется, влепится сейчас в бетонную тумбу телеграфного столба.

— Нет! — зажато выкрикнул он своему Богу и увидел Олины глаза — такими, какие они были, когда она уходила на аборт.

Жесткий и глухой удар металла о бетон заглушил его вскрик.

57

Да, в Москве в этот миг было десять вечера. И совсем в другом ее конце, на улице Воровского, в трех кварталах от улицы Горького и Белорусского вокзала, в большой «лауреатской» квартире Анны и Аркадия Сигал царила совершенно другая обстановка. Здесь в гостиной гремел диксиленд, шампанское хлопало пробками в лепной потолок и десятки знакомых и малознакомых друг с другом людей, пришедших проводить Анну Сигал, поднимали прощальные тосты, ели бутерброды с икрой и семгой, говорили какие-то нелепые торопливые слова, «на всякий случай» совали Анне телефоны своих зарубежных знакомых, обменивались подробностями последней сенсации — убийства в Лондоне болгарского диссидента Георгия Маркова зонтиком с ядом, и слонялись по квартире, бросая любопытные взгляды на остающегося в России мужа Анны Аркадия и слушая на кухне Александра Галича, знаменитого барда-эмигранта, который вплывал теперь в московские квартиры из Мюнхена на волнах радиостанции «Свобода»:

«Когда я вернусь, ты не смейся, когда я вернусь,

Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу…»

А в ногах всех этих Аниных друзей, подруг и знакомых нервно носился по квартире золотистый эрдельтерьер Чарли. Его собачье сердце чуяло какую-то беду, как чуют собаки и кошки надвигающееся землетрясение. Но и ложась на пол, чтобы всем телом соединиться с огромным домом-«лауреатником», как с мембраной, Чарли не мог обнаружить никаких признаков подземных толчков. А тем не менее, беда приближалась — он видел это в печальных глазах своего хозяина и старика, который снова бутылками пьет шипучую воду, пахнувшую серой и железом. Он слышал это в неестественной громкости голоса хозяйки, видел в ее излишней жестикуляции и еще в том, что все женщины, которые обнимали его хозяйку, мазали ей лицо своими красными губами и заполнили всю квартиру резкими запахами, — почти все они держали в себе какое-то странное чувство, которое Чарли никак не мог считать дружеским, поскольку оно было похоже на плохо скрытое желание сожрать хозяйкин кусок, мужа или еще неизвестно что. И сбитый с толку тем, что хозяйка целуется с этими ядовитыми подругами, пес метался по квартире, пытаясь уследить за тем, чтобы эти странные гости хотя бы не разворовали квартиру.

Постоянно звонил телефон.

Анна снимала трубку, говорила кому-то очередное «спасибо!» и «обязательно!» и не успевала положить трубку, как телефон звонил снова.

— Анна Евгеньевна?

— Я… — Анна настолько не ожидала услышать этого человека, что у нее даже голос просел, и чуткий Чарли тут же замер в боевой стойке.

— Я думаю, вы узнали меня…

— Да, конечно. Слушаю вас, — сухо сказала Анна.

— О, не беспокойтесь. Это неофициальный звонок, — голос Барского усмехнулся ее настороженности. — Просто у вас кончается срок пребывания в СССР, а вашего имени нет в списках пассажиров «Аэрофлота». Я подумал, не нужна ли вам помощь?

— Нет, спасибо. Я еду поездом.

— Когда?

— Завтра. — Голос у Анны восстановил свою обычную живость и полноту звучания, и Чарли тут же успокоился, ткнулся головой ей в бедро. Анна машинально почесала пса за ухом.

— Уже завтра? — удивился Барский. — А почему поездом? Ведь самолетом проще!

— У меня собака. «Аэрофлот» требует везти ее в багаже, в клетке и усыплять. Поэтому мы едем поездом.

— Но имейте в виду: в Бресте у нас строгая таможня. И я вам там не смогу помочь.

— Спасибо. Я и не рассчитывала. Я не везу ничего такого…

— О, я не в этом смысле. Я вообще. Вас кто-нибудь провожает? Я имею в виду — до Бреста?

— Нет. А что?

— Да так… Там большие очереди.

— Я знаю. Ничего. Спасибо за беспокойство.

— Н-да… Ну что ж… Счастливого пути.

— Спасибо.

Барский повесил трубку на рычаг телефона-автомата. Рядом, в нескольких шагах от темной телефонной будки, на углу улицы Горького и Васильевской, то есть в трех кварталах от дома Анны Сигал, его черная служебная «Волга» тихо урчала двигателем. Но Барский не вышел из будки, а стоял и стоял в ней, держась за трубку, как за последнюю нить, связывающую его с Анной. Уже давно, больше месяца, он боролся с искушением позвонить ей, попросить о встрече. Но он победил себя — почти, до этого последнего дня, когда уже и заикаться о встрече нелепо. Она — уезжает! И это хорошо, это прекрасно, потому что ее отъезд, только ее отъезд спасет его. А иначе…

Да, это было весь этот месяц. И неделю назад, и три дня назад, и вчера, и даже сегодня на оперативке у начальника Пятого управления Барский думал об Анне. Теперь, в последние дни, она жила в его мыслях постоянно — днем, ночью, за обедом в офицерской столовой, в машине, на улице и, конечно, в его одинокой холостяцкой постели. Черт возьми, он так и не выяснил, почему все красивые русские бабы — с жидами! Объяснять высокое количество смешанных русско-еврейских браков только тем, что евреи не пьют, — смешно. Во-первых, и евреи пьют, этот мерзавец Рубинчик пил, как лошадь, а во-вторых, среди пятидесяти миллионов русских мужчин можно найти хотя бы миллион непьющих. То есть как раз столько, сколько в стране еврейских мужчин. Но почему именно эти трезвые русские мужчины женятся на еврейках?

Барский хотел бы обсудить это с Анной — просто потрепаться на эту тему шутки ради. Но теперь — поздно. «Между Россией и еврейством существует взаимное влечение и непредустановленная связь», — цитировал кого-то пьяный Игунов. И, оказывается, он, Барский, и является этой связью, еще одним тайным перекрестком русско-еврейского притяжения. А его необъяснимая и неистребимая тяга к Анне — неужели это просто еврейский голос той части его крови, которой наградили его Грассы? И так, как его влечет к этой Анне, так, наверно, и Моисея или Абрама Грассов тянуло к его матери, а Рубинчика — к его дочери…

Но это страшно! Это чудовищно! Он не хочет быть евреем, он никогда не был евреем и не будет! Он сын русского композитора и русской певицы, и он не хочет знать ни о каких «непредустановленных связях»! Пусть катятся к черту и Анна, и Рубинчик! Через два дня в шереметьевском аэропорту он позаботится, чтобы этот мерзавец не вывез с собой не только свою мудацкую рукопись, славящую «еврейских борцов за эмиграцию», но даже свои семейные фотографии! Вместо этих фотографий в сумке его жены, когда она откроет эту сумку в Вене, будут совсем другие карточки — фото ее мужа Рубинчика с Натальей Свечкиной в номере салехардской гостиницы. Пусть это мелко, ничтожно, западло, как говорят урки, — плевать! Это будет его, Барского, прощальный привет Рубинчику…

Да, только так! Только мерзостью можно вытравить в себе эти сантименты, которые вдруг овладели им вчера в квартире Сони Грасс, и только клином можно выбить из сердца тот клин, который называется Анной Сигал!

Барский оторвал руку от телефонной трубки, вышел из будки и по скользкому тротуару прошел к своей «Волге», сел за руль. В машине было тепло и играла музыка «Маяка», а на переднем сиденье, справа, уютно поджав к подбородку свои длинные ноги, сидела Валя, секретарша генерала Булычева. Ее высокие сапожки лежали на полу машины, а ее коленки подрагивали в такт музыке в нетерпеливом предвкушении земных удовольствий. И Барский уже положил руку на рычаг скоростей, как вдруг очередная волна глухого отчаяния накрыла его душу. «Господи, — подумал он, — да что ж я мучаюсь? Ведь это так по-человечески просто и нормально: бросить все, рвануть в Брест самолетом и встретить там Анну цветами, гигантским букетом роз. И сказать ей, наконец, самые простые слова, и признаться в том, что влюблен, как мальчишка, и поехать с ней в Вену, в Рим, в Нью-Йорк, в Иерусалим! Боже, почему ему заказан путь дальше Берлинской стены?! Почему какие-то мальчишки-пограничники имеют право остановить его? И по какому праву эти брежневы, черненки, андроповы и громыки, а до них и русские цари, все, начиная с Ивана Грозного, поставили эти чертовы границы — с колючей проволокой, распаханной полосой и автоматчиками на каждом метре?! Разве не дал нам Господь всю землю, целиком — каждому и персонально?…»

— Поехали, Олег Дмитриевич! — нетерпеливо сказала Валя.

Барский посмотрел на нее. Ее черненькие глазки не были замутнены ни одной мыслью, кроме плотской игры соков и крови в тонком стволе ее юного тела. Ее алые губки были приоткрыты, ее грудки упруго и молодо напирали сосочками на туго обтягивающую блузку, ее чресла в темных колготках были видны под распахнутой дубленкой до узкой полоски трусиков, а ее тонкие пальцы машинистки отбивали джазовый такт…

Барский сглотнул сухой и горький ком в горле. Сейчас он привезет эту кралю в свою холостяцкую квартиру, напоит шампанским и будет драть до утра, вздрючивая себя лошадиными дозами коньяка и тоски. А Анна будет складывать чемоданы, прощаться с друзьями и завтра в это время уже уедет в Брест, а оттуда — на Запад. Навсегда. К Раппопорту. И ничего тут не сделаешь, ни-че-го…

— Ну, поехали, Олег! — капризно велела юная дива.

— Н-да… — горько сказал Барский больше самому себе, чем этой девочке. — Поехали.

Он включил фары и «дворники», смел снег с лобового стекла и тронул машину. «Волга» вошла в автомобильный поток и покатила вверх по улице Горького, под арку огней с лозунгом «ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ!»

58

Утром следующего дня семилетняя Ксеня, стоя перед низким пюпитром, таким сиротливым в совершенно опустевшей детской комнате, с брезгливым выражением на лице водила опломбированным смычком по опломбированной скрипке и капризно кричала в открытую на кухню дверь:

— Ма! Я не могу играть на этой скрипке! Она не звучит!..

Конечно, в другой ситуации Неля нашла бы какие-то мягкие слова, которые примирили бы дочку с этой дубовой скрипкой советского производства, которую пришлось купить взамен ее прежней, итальянской, не подлежащей, как определила Комиссия Министерства культуры, к вывозу из СССР. Но сейчас, надрываясь в попытках запихать в чемоданы неизвестно откуда взявшуюся новую уйму нужных вещей — постельное белье, крупу в коробках, обувь, лекарства, стиральный порошок, кухонную утварь первой необходимости, мыло и еще черт те знает что, что наверняка понадобится там, на Западе, Неля вдруг взорвалась, ринулась в детскую и заорала на дочь: — Я кому сказала, что звук не имеет значения!

И увидела расширившиеся от испуга глаза дочки.

И поймала себя на том, что могла сейчас ударить Ксеню — действительно ударить, наотмашь, изо всей силы, словно это Ксеня виновата в ее душевном остервенении и в том, что этот мерзавец, этот подлец, этот сукин сын все-таки доигрался в еврейского Солженицына, сгорел, наверно, на передаче своих пленок какому-нибудь иностранцу и опять загремел в КГБ. В последнюю ночь!

И что-то надломилось в Неле, треснуло, как стекло, от сознания того, что она уже превратилась в быдло, в плебейку, в зверя — хотела ударить дочь! Она прислонилась к стене, закрыла глаза и зарыдала, бессильно опускаясь на пол.

— Мамочка! Мама! Я буду играть! Я буду… — подбежала к ней Ксеня, ещё больше испуганная ее плачем.

— Прости… Прости меня, доченька… Прости… — рыдая, Неля протянула руки к дочке, обняла ее и повисла на ней.

Тут из прихожей послышался скрип ключа в наружной двери, и девочка обрадованно рванулась туда:

— Папа! Папа пришел!

Но это был не папа. Это Нелины отец и мать привезли Бориску, который у них ночевал. А также две тяжелые сумки с продуктами, которые мать Нели достала неизвестно где. Или просто вытащила из своего холодильника все, что припасла себе на зиму. Ксеня, выскочив в прихожую, громко приветствовала бабушку и дедушку.

— Ну что? — сказала ей бабушка с вызовом в голосе. — Где твой отец?

— Не знаю. Мама плачет… — ответила девочка.

— Раньше надо было плакать, десять лет назад! — проворчала бабушка, которая еще тогда была против этого брака.

— Фира! — одернул ее дед. — Как ты можешь так говорить? Его задержали.

— Сейчас! — саркастически отозвалась бабушка, снимая боты и мокрую от снега шапку. — Если бы его задержали гэбисты, они бы давно были здесь с обыском! А так… Я б тебе сказала, где его задержали, если б не дети!

— Да он недавно из больницы! И в таком состоянии! О чем ты говоришь?!

— Все вы в таком состоянии! — отмахнулась Нелина мать. — А как только подвернется гойская юбка…

В этот момент открылась входная дверь, на пороге стоял Иосиф Рубинчик. Его лоб был залеплен грязным пластырем, руки и небритые щеки иссечены порезами, а куртка покрыта пятнами запекшейся крови.

— Папа!!! — испуганно закричала Ксеня.

— Ничего, ничего, дочка, — сказал он ей, болезненно улыбаясь. — Я в порядке. Только плечо… — И ответил на молчаливый вопрос в глазах тестя, тещи и Нели, которая вышла из комнаты: — Я разбил машину. Вдрызг.

Ксеня и Бориска бросились к окну.

Действительно, внизу, под балконом, водитель технички отцеплял тросы от разбитого «Москвича». У машины был смят весь передок и выбито лобовое стекло.

— Где это случилось? Как? — спросил у Рубинчика тесть.

— Вчера вечером. Скользко. Врезался в столб, — объяснил Рубинчик, пытаясь снять с себя куртку и кривясь от боли в левом плече.

— Ты не мог позвонить? — сухо спросила Неля.

— Я был без сознания, — сказал он и посмотрел ей в глаза. — Но я отдал пленки. Можешь не волноваться.

— А ты говоришь! — укорил свою жену отец Нели и поспешил к Рубинчику: — Подожди! У тебя, наверно, вывих плеча! Ничего не надо снимать! Сейчас я отвезу тебя к одному человеку! Экстрасенс! Волшебник! А иначе как ты поедешь? У вас же поезд через шесть часов!

— А кто будет платить за ремонт машины? — спросила теща.

— Госстрах, — сказал Рубинчик и поставил к уже упакованным чемоданам свой портфель, в котором лежала обувная щетка.

59

Была темная ноябрьская ночь. Поезд «Москва — Брест» шел к западной границе СССР. Несколько часов назад он покинул Москву и наутро прибывал в пограничный город Брест. Очередные сто сорок мужчин, женщин и детей — пассажиры двух последних вагонов поезда «Москва — Брест» — уезжали на Запад, чтобы перестать быть гражданами великого Советского Союза. За их спинами на перроне Белорусского вокзала остались близкие родственники и малочисленные друзья, которые осмелились прийти проводить этих «предателей Родины».

Рубинчиков провожали только родители Нели. Но среди суетившихся на перроне пассажиров Нели узнала тех, с кем свели ее очереди последних дней: рыжего голубоглазого художника-левита с двумя рослыми детьми одиннадцати и пятнадцати лет, книжного иллюстратора Григория Буи с многочисленной семьей, толстяка-струнника и еще несколько человек, которых она запомнила по разговорам в Новодевичьем монастыре, у австрийского посольства, в Госбанке. Поскольку срок, отпущенный КГБ всем этим людям на сборы, не выходил за пределы предпраздничных дней, немудрено, что и покидали они Москву в одно и то же время.

Конечно, были на перроне и другие пассажиры — иностранцы, советские дипломаты с семьями, а также армейские офицеры и генералы, которые возвращались из отпуска в кремлевские дивизии, расквартированные в Польше, Венгрии, Германии, Чехословакии и других европейских странах. Их румяные лица, парадные шинели, каракулевые папахи, хозяйский апломб и дубленки их пышных жен лучше любых дипломатических нот и межконтинентальных ракет свидетельствовали о том, что за 60 лет коммунисты действительно осуществили тысячелетнюю мечту российских князей и императоров — Москва превзошла в своем могуществе и Рим, и Константинополь, и Берлин, и вообще все имперские столицы, известные человечеству: в ее подчинении было больше ста народов Европы, Азии, Африки и даже Южной Америки.

Но иностранцы и все обладатели советских заграничных паспортов ехали в первых десяти вагонах прямого следования, не смешиваясь с простой публикой, тогда как эмигрантам и прочим пассажирам продавали билеты только до Бреста и только в два последних вагона. В Бресте эмигрантов ждали таможенный контроль и последняя пересадка на поезд до Вены.

Стоя на подножке своего вагона, Рубинчик смотрел на торопливую, нервную погрузку: «Мама, а где желтый чемодан? Папа, ты же термос забыл!.. Проверьте, где ваши визы?… Позвони нам из Вены, как только приедешь! Ты слышишь?… Моня, а где сумка с пирожками?!» Он смотрел на этих шумных евреев, распаренных и потных от неподъемной тяжести их чемоданов, сумок, ящиков и саквояжей, и на советских дипломатов и офицеров, брезгливо обходивших этих евреев и садившихся в другие, передние вагоны, и — снова на евреев. В их заполошенности, суетливости, громких выкриках было что-то мелочное, нелепое и надрывное, что чувствовали только их дети и собаки. Дети капризничали и сопливились, собаки рвались с поводков, а взрослые в какой-то нервозной досаде одергивали и тех и других. И снова пересчитывали свои чемоданы и отталкивали какие-то свертки, которые совали им провожающие родители, и даже кричали на них: «Ну хватит, мама! Сколько можно?! Хватит!» И только когда поезд тронулся, отъезжающие вдруг смолкли, прилипли к окнам и, кажется, впервые поняли, что они только что простились со своими родными — НАВСЕГДА!

— В будущем году в Иерусалиме! — громко крикнул кто-то с перрона, и Рубинчик тут же узнал кричащего — того самого «олимпийца», которого он встретил на ночной пробежке.

— Неля, подними Борю! Подними Борю, я хочу увидеть его в последний раз! — вдруг истерично закричала на перроне Нелина мама, и крик этот стоял у Рубинчика в ушах даже несколько часов спустя, когда поезд уже шел сквозь темные русские леса и весь вагон угомонился, если можно считать угомоном спящих детей и усталых женщин, лежавших на полках с открытыми глазами и остановившимися, неживыми взглядами. А мужчины толпились в тамбурах, нещадно курили и обменивались информацией о мародерстве брестской таможни, об условиях приема эмигрантов в Израиле, США и Канаде и последними новостями Би-би-си и «Голоса Израиля».

Но Рубинчик не вникал в эти разговоры и не слышал их. И не потому, что уже не мог записать их в свою Книгу, а потому, что иной груз, отличный от забот журналиста-хроникера, удерживал его на верхней полке.

Утром, когда тесть повез его к какому-то экстрасенсу-хиллеру вправить выбитое при аварии плечо, он не верил ни в какие волшебные биополя, телепатию и прочую фантастику. Но он поехал, потому что плечо болело, а на рентген и лечение в больнице времени не оставалось. Экстрасенс оказался коренастым евреем по фамилии Крамер — ровесником Рубинчика, с пышной всклокоченной шевелюрой, широким лбом, большим шмыгающим носом, карими глазами в очках и папиросой «Беломор», закушенной в желтых зубах. Выглядел он типичным кандидатом каких-нибудь технических наук и отказником с многолетним стажем. Но оказалось, что по своей основной профессии Крамер поэт и даже член Союза писателей, эмигрировать не собирается, а на экстрасенса только учится — в некой полусекретной экспериментальной лаборатории биоэнергетики при каком-то тоже полусекретном физико-техническом НИИ. Медленно поводя руками вдоль тела Рубинчика, он стал тут же перечислять все его прошлые и настоящие болезни:

— Глазные яблоки слабеют, скоро будете пользоваться очками… Два зуба металлические, а в двух других пломбы, но плохие, лучше бы их сменить до отъезда, а то на Западе это стоит дорого… В правом легком затемнение, вы, наверно, рано начали курить…

— В детдоме, — сказал Рубинчик.

— Молчите. В плече перелома нет, а только небольшой вывих, но это я сейчас поправлю… Справа у лопатки не то родинка, не то пигментное пятно, но ничего злокачественного… И вообще вы человек здоровый… Стоп! — оборвал он самого себя, когда его руки опустились на уровень паха Рубинчика. — Боже мой! Нет, это не автомобильная авария. Кто вас так? У вас же там черт те что с кровеносными сосудами — все всмятку! Вы лежали в больнице?

— Лежал, — сказал Рубинчик, изумленный таким точным диагнозом, ведь он никогда не встречал Крамера, а тот своими руками видит его насквозь, через одежду.

— И они вас выписали в таком состоянии? Бандиты! — возмутился Крамер и повернулся к тестю Рубинчика. — Хорошо, что вы его привезли. Сейчас я им займусь. Плечо — ерунда, мелочь. Но тут… — он покачал головой и не столько спросил Рубинчика, сколько сказал ему: — Вы, конечно, не функционируете? Я имею в виду, как мужчина.

— В больнице сказали, что со временем это восстановится, само…

— Ага! Как же! — насмешливо сказал Крамер. — Практически нет подачи крови, развиваются застойные процессы, растут тромбы, все в спазмах, а они — «восстановится»! Снимайте джинсы и ложитесь на диван! Я буду чистить вашу паховую кровеносную систему. Трусы можете оставить, они мне не мешают, а в джинсах — «молния», металл…

Крамер подошел к окну, открыл его, несмотря на мороз, и воздел руки к небу. Так, с поднятыми руками, он стоял минуты три, глубоко и шумно дыша, словно вентилируя свои прокуренные легкие чистым морозным воздухом или принимая через воздетые руки какую-то космическую энергию. Но наконец он вернулся к Рубинчику, уже лежащему на диване в одних трусах.

— Да, плечо распухло, но это потом, — небрежно сказал Крамер и стал водить своими руками над пахом Рубинчика. И хотя он не касался Рубинчика, а держал свои ладони в трех — пяти сантиметрах от него, и хотя его руки только что были выставлены на мороз, Рубинчик ощутил, что от этих ладоней исходит какое-то странное сухое тепло, которое медленно проникает сквозь его кожу все глубже и глубже.

— Пошло тепло? — спросил Крамер.

— Пошло, — подтвердил Рубинчик, ощущая, как там, внутри, все прогревается и расслабляется, словно в сухой сауне. Тепла было столько, что оно пошло дальше, глубже — до спины, до позвоночника, и Рубинчику захотелось спать.

Но он не спал. Он следил за этой странной работой. Минут через десять после начала прогревания Крамер стал водить своими руками вдоль паха Рубинчика сверху вниз и стряхивать после каждого пасса свои руки так, словно на них налипла какая-то грязь. Потом, еще минут через двадцать, таких же пассов удостоилось наконец и левое плечо.

Рубинчик обвел глазами комнату. В ней было крайне бедно, почти голо — только старый письменный стол, два стула, продавленный диван, высокий фикус в бочке, а в углу небольшая икона в простом окладе, и вдоль стены — полки с книгами. На окне ни занавесок, ни штор, а за окном — голые приснеженные деревья и гудки машин внизу, на Красноармейской улице.

Тут Рубинчик почувствовал, что боль стала сдвигаться от плеча куда-то книзу, к руке, к локтю, и удивленно глянул на свое плечо. То, что он увидел, заставило его изумленно задержать дыхание. Под пассами этого взлохмаченного еврея опухоль на плече, все уменьшаясь, действительно двигалась по руке к локтю, и это было настолько зримо, как на шее у цапли, которая медленно сдвигает по своему горлу только что проглоченную добычу. А вмеcте с опухолью двигалась боль — вниз по руке.

Через двадцать минут все было кончено. Крамер все теми же пассами выдавил остатки опухоли из пальцев на руке Рубинчика, в последний раз стряхнул свои руки и устало пошел мыть их на кухню, словно действительно все это время копался в грязи и крови.

— Фантастика! — сказал тестю Рубинчик, недоверчиво крутя левой рукой в воздухе и изумляясь полному отсутствию боли.

— Я тебе говорил! — гордо произнес тесть, словно это он сам исцелил Рубинчика. — А ночью ты еще не так удивишься! Ты меня понял?

— Сколько мы ему должны?

— Ничего! Он не берет денег!

— Но он же нищий! Посмотри на эту квартиру!

Тут, прервав их разговор, вернулся с кухни Крамер.

— Несколько дней не поднимайте ничего тяжелого. И вообще с вашей пробитой аурой вам нужно не в эмиграцию, а в лес или на море. Грибы собирать, плавать… — сказал он и стал водить руками вдоль лица Рубинчика, объяснив: — Я дам вашей коже энергию, чтобы быстрей зажили порезы. А то с таким лицом за границу!..

— Если вы умеете делать это, — сказал ему Рубинчик, продолжая недоверчиво двигать исцеленным плечом, — вы же на Западе можете стать миллионером!

— Могу, наверно, — ответил Крамер. — Вчера я одной женщине убрал рак матки, который ей уже отказались оперировать в больнице.

— Так почему вы сидите здесь? — воскликнул Рубинчик.

— Кто-то должен остаться в этой стране, — спокойно ответил Крамер.

— Зачем?

— Помочь этому народу. Ведь он болен.

Рубинчик смотрел на этого еврея во все глаза. Он не выглядел ни сумасшедшим, ни богемным поэтом. Он курил самые дешевые папиросы и вряд ли в его холодильнике было что-нибудь, кроме двух пачек пельменей по 38 копеек за пачку. Но он не брал денег за исцеление больных и не уезжал в Америку со своим волшебным даром.

— Мы ввергли этот народ в кошмар коммунизма, и мы должны искупить это и помочь ему выздороветь, — сказал он. — Я недавно крестился.

— Глупости! — вдруг вмешался тесть Рубинчика. — Коммунизм — это не еврейская доктрина, а германская. И по сути, и по духу. И не забывайте, что именно немцы привезли Ленина в Россию. А уж про то, что Маркс был антисемитом, и говорить нечего! И спасутся, по Библии, евреи не тем, что будут креститься, как вы, а когда появится Мессия…

По горячности, с которой Нелин отец врезался в разговор, можно было подумать, что это продолжение какого-то давнего спора между ним и Крамером.

— Мы не можем отрицать еврейского участия в большевизме, это смешно, — спокойно сказал ему Крамер. — Восемьдесят процентов ленинского правительства были евреи.

— В таком случае вы признаете идею коллективной вины? — оживленно воскликнул Нелин отец. — Все евреи виноваты в распятии Христа, все немцы сжигали евреев в Освенциме, все грузины отвечают за Сталина, а все евреи — за Троцкого и вообще за все, потому что ведь и Адам был еврей. Так?

Рубинчик с интересом посмотрел на своего тестя. Он никогда не подозревал таких знаний и мыслей в этом инженере-химике из люберецкого «почтового ящика».

— Я говорю не о еврейской вине, а о своей личной ответственности, — сказал Крамер Нелиному отцу. — Там, на Западе, у больных есть лучшие в мире лекарства, прекрасные врачи и больницы. Поэтому здесь я больше нужен. Вот я и остался.

Но Нелиного отца это не устроило.

— А если говорить о евреях-комиссарах, — сказал он запальчиво, — то, во-первых, этого ленинского бандита Урицкого тоже убил еврей и именно с целью искупить еврейскую вину за большевизм. А, во-вторых — и это самое главное! — у ленинских евреев не было идеи покорить эту страну или прибрать ее к рукам. Они были просто безумцы, они мечтали построить насильственный рай в варварской империи! И сами за это поплатились — Сталин их убил всех до единого! Вся Россия досталась секретарям обкомов, среди которых уже сорок лет нет ни одного еврея. И они сами выбирают себе паханов — брежневых, громык, сусловых!

— Это тоже нужно лечить, — сказал Крамер. И категорически отказался взять деньги за лечение.

— Я не знал, что вы знаток Библии, — сказал Рубинчик своему тестю, когда они вышли на улицу. — А что вы думаете об этом Крамере? Как ваша наука может объяснить то, что он делает?

— Научно все, что очевидно и может быть повторено в лабораторных условиях, — туманно ответил тесть, голосуя такси. — А что касается Крамера, то он типичный еврей-фанатик, хотя и крестился. Но в одном он прав: эта страна действительно больна. К сожалению.

Лежа на верхней полке вагона и ощупывая левое плечо, в котором еще хранилась память о боли вывиха, Рубинчик пожалел, что не знал этого Крамера раньше и никогда всерьез не разговаривал со своим тестем. А теперь — поздно! Какой дикий, ненатуральный, варварский разрыв духовного пространства эта эмиграция. Как живое тело, разрубленное саблей дикаря.

Рубинчик вздохнул.

Дети спали — Ксеня на соседней полке, а Борис внизу, с матерью. За темным окном проносились мелкие дальние огни, и колеса поезда клацали на стыках рельсов, как конские подковы. Поезд летел в ночь, всхрапывая все тем же зовущим на Запад гудком. Рубинчик лежал во мраке ночного вагона и смотрел в окно. Какие-то быстрые изломанные тени не то деревьев, не то столбов возникали там совсем рядом, словно старались схватить поезд за поручни вагонов. Эти тени были похожи то на хазарских всадников в стальных кольчугах, то на забытые фразы старинной рукописи, но Рубинчик уже не удивлялся бродившим в его мозгу иудейским и хазарским словам и странным видениям за окном. Он прожил в этой стране тысячу лет, его предки и родичи сами стали этой землей и соком этой земли, но теперь они все вышли из могил и скачут рядом с поездом, уходя с ним в новое изгнание. Он, последний из своего неизвестного ему рода, пережившего погромы киевских князей, русских казаков и украинских гайдамаков, чудом выживший в 41-м году, негласно вывозит их с собой — всех вывозит: и Песаха, и Хашмоная, и царя Аарона, и первого еврейского военачальника хазар князя Сабриила, и его жену по имени Серах…

«Боже мой, — вдруг подумал Рубинчик, проникая взглядом в плоть вековечной Истории. — Боже мой! А ведь и предок мой, который жил до Иисуса Христа, так же, как я, бежал с семьей и душами своих предков из земли египетской… из Персии… из Испании… И всюду мы оставляли книги, дома и могилы… И опять бежали, чтобы начать все сначала с другим народом, и учились их делу, и выходили с ними на войну, и любили их женщин, и рожали им Гейне, Левитанов и Пастернаков, и становились у них каганами и даже царями — зачем? Каждые сто или двести лет тысячи еврейских душ, зарезанных кто князем Святославом, кто Богданом Хмельницким, опять и опять поднимаются из могил и тащатся за нами в новое изгнание, хватаясь за поручни наших поездов и стуча копытами своих низкорослых коней.

Нет, — вдруг подумал Рубинчик о Крамере, — он уже не еврей. Потому что идея пострадать за чужую вину — это не еврейская идея, это от Достоевского и даже, наверно, от Христа. А еврейская идея — не страдать, а жить в радости и благодарить Бога за радость бытия. Вот и все…»

Рубинчик вглядывался в ночь. Вот летит поезд, громкими гудками пытается отогнать ночные тени и миражи, но, как только очередной гудок истаивает в темноте, из тьмы заснеженных русских лесов и полей снова и снова выходят души убиенных еврейских стариков и старух, мужчин и женщин, младенцев и подростков, чтобы вмеcте со своими потомками навсегда уйти из этой окаянной и возлюбленной страны.

Рубинчик пытался увидеть за окном свою мать и отца, летящих, он не сомневался, рядом с этим вагоном.

«А может, плюнуть на все, — вдруг подумал он. — плюнуть на свои амбиции, планы и даже на Книгу и отвезти их, эти души, в Израиль? Там они успокоятся…»

Он посмотрел на жену. Неля лежала наискось от него, на нижней полке, и в свете фонарей какой-то станции, промелькнувших за окном, он увидел, что она не спит, а плачет с открытыми глазами.

«Подними Борю, я хочу увидеть его в последний раз»! — вспомнил он крик своей теши и понял, о чем плачет жена. В отличие от его предков, которые — все до единого — превратились в духи и тени и могли улететь с ним из этой страны, Нелины родители были живы. Но живыми она их только что видела в последний раз.

А поезд все тянул и тянул на запад все свои двенадцать вагонов. В десяти из них советские офицеры и дипломаты играли в преферанс, почитывали шпионские романы Юлиана Семенова и газетные сообщения об очередных происках сионистов и империалистов, пили дешевый молдавский коньяк, рижский бальзам, польскую сливянку и венгерский токай, закусывали киевской колбасой и рассказывали анекдоты «армянского радио». У них было прекрасное настроение, полная уверенность в безоблачном будущем, и их, атеистов, не тревожили никакие тени и духи за окном. Две тысячи лет назад с таким же сытым апломбом римские легионеры направлялись в какую-нибудь вассальную Грецию, Македонию, Израиль и прочие отдаленные провинции своей империи. А всего сорок лет назад так же хозяйски катили во Францию, Италию, Голландию и на Украину немецкие офицеры…

60

В Бресте на перронах была неразбериха, столпотворение. Каждый час радио объявляло о прибытии нового поезда из Киева, Баку, Тбилиси, Харькова и Ташкента, и новые сотни эмигрантов, которым и в их городах было приказано уехать до праздников — с детьми, родителями, чемоданами, узлами, детскими колясками, собаками, клетками с канарейками — присоединялись к старым, прибывшим сюда вчера, и позавчера, и позапозавчера и атакующим теперь билетные кассы. Им всем надо было в Вену, немедленно — в Вену, на Запад! Оттуда начинался путь в свободный мир — в Израиль, США, Канаду, Австралию и даже в Южную Африку! Но на этом пути был последний барьер, прямо у западного конца платформы, где останавливался паровоз, стояли автоматчики и охраняли полосатый столб и шлагбаум с суровой надписью:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА СССР

Да, вот она, совсем рядом! Уже пять веков — со времен Ивана Грозного — эти пограничные шлагбаумы и столбы держат всех российских граждан внутри империи.

«Ты затворил царство русское, сиречь свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне,

— писал Ивану Грозному князь Курбский, первый русский перебежчик на Запад.

Кто поедет из твоей земли в чужую, того ты называешь изменником, а если поймают его на границе, ты казнишь его разными смертями».

Сменялись цари, смягчались и суровели московские режимы, но от Ивана Грозного до Леонида Брежнева не менялся закон, писанный в шестнадцатом веке:

«А который бы человек, князь или боярин, или кто-нибудь сам, или сына, или брата своего послал для какого-нибудь дела в чужое государство без ведомости, не бив челом государю, и такому человеку за такое дело поставлено было б в измену, и вотчины, и поместья, и животы взяты б были на царя ж, а ежели б кто сам поехал, а после него осталися сродственники, и их бы пытали, не ведали ль они мысли сродственника своего…»

С тех пор каждый, кто уехал, ушел или вплавь уплыл на Запад «без ведомости и не бив челом государю», — изменник Родины. Его вотчины, поместья и все остальное имущество вплоть до комнаты в коммунальной квартире отходят государству, а его родственников пытают, не ведали ли они мысли сродственника своего удрать из России на Запад.

«Чтобы можно было спокойно удерживать их в рабстве и боязни, никто из них не смеет самовольно выезжать из страны и сообщать им о свободных учреждениях других стран»,

— сообщал миру о русских порядках Адам Олеандрий, немецкий путешественник семнадцатого века. И даже самый прозападный русский царь, Петр Великий, остался верен этому закону и еще упрочил его, начав сооружение пограничных стен и укреплений и основав в 1711 году специальную ландмилицию — пограничные войска. Продолжая дело его, Кремль обнес стеной своих подданных — от великой Китайской на востоке до Берлинской стены на западе.

Впрочем, евреи, которые сейчас прибывали в Брест, «били челом» государю Брежневу и получили высочайшее дозволение КГБ уехать из этой «адовой твердыни», оставив, конечно, «вотчины свои и поместья». Но даже и с этими дозволениями не так-то легко было преодолеть последние триста метров от вокзала до шлагбаума. Оставив жену, детей и чемоданы на перроне, Рубинчик по навесному переходу побежал в кассы. «Билеты до Вены» — гласила вывеска над одной из касс. Стоя в очереди к этой кассе, Рубинчик дивился шныряющим вокруг евреям, которые шепотком спрашивали чуть не у каждого: «Вы не знаете, кто тут берет?… Кому тут нужно дать, не знаете?… Говорят, нужно дать грузчикам, но ни одного не видно… Вы тут случайно не видели грузчиков?» Но зачем давать взятки грузчикам, если в кассе есть билеты? Рубинчик нагнулся к окошку, протянул выездные визы и деньги:

— Два взрослых и два детских до Вены!

— До Вены нет. Только до Варшавы, — сказала кассирша.

— Как так? Вот же написано: «Билеты до Вены»!

— Мало шо написано! Нету до Вены. Берите на Варшаву, там пересадка.

У Рубинчика не было выбора, ему нужно было уехать срочно, до часу дня.

— А когда ближайший до Варшавы?

— Завтра в девять утра.

— Только завтра?! Но мне нужно сегодня!

— Всем нужно сегодня. На сегодня билеты только в обратную сторону. Берете Варшаву?

— Дорогая! Золотко! Мне действительно нужно сегодня! — Рубинчик вложил в свой голос и взгляд все свое обаяние, которое еще недавно так прекрасно работало на всей территории СССР.

— Тут все дорогие, дешевых нет! — усмехнулась кассирша и нагло посмотрела ему в глаза.

— Конечно! Я понимаю! Вот! — И Рубинчик, враз став суетливым, сунул в кассу еще одну сторублевку.

Кассирша посмотрела на деньги и вздохнула с сожалением:

— На сегодня билетов нет, ей-богу. Берите на завтра, а то через час и этих не будет.

— Давайте… — с упавшим сердцем сказал Рубинчик, не веря, что так просто и бездарно рухнул его гениальный план сбежать от полковника Барского.

— А вы прошли проверку багажа? Как фамилиё? — И кассирша открыла какой-то длинный список.

— Зачем?

— Сначала — проверка багажа в таможне. Идите в таможню на регистрацию.

— Девушка! Милая! — Рубинчик в отчаянии снова полез в карман пиджака.

Но кассирша остановила его:

— Нет, нет! Без регистрации даже не думайте! Никаких билетов!

— Ну, пожалуйста!

— Нэ можу. Все!

И она раздраженно закрыла кассу.

Рубинчик отошел от кассы, обреченно похолодев и сердцем, и печенью. Сгорел, сказал он себе, сгорел! Через пять часов в аэропорту «Шереметьево» полковник Барский обнаружит, что Рубинчики не явились на посадку в самолет «Москва — Вена». Барскому понадобится не больше часа, чтобы вызвонить одинцовскую районную милицию, приказать им проверить квартиру Рубинчика и получить рапорт о том, что Рубинчики, оказывается, еще вчера освободили квартиру. И — все! Только две таможни пропускают эмигрантов: Шереметьевская и Брестская. То есть не позже трех, максимум — пяти часов вечера Барский позвонит сюда и прикажет устроить Рубинчикам настоящий шмон, досмотр с пристрастием. А он, долдон, думал перехитрить КГБ! А сгорел на самом простом — на советских очередях! Но нет, не бывает безвыходных положений, не может быть! Должен, обязан быть какой-то ход, какая-то лазейка, боковая дверь, взятка в конце концов! Это же Россия, это же еще его страна! И у него еще есть пять часов!

— Пошли! — сказал Рубинчик Неле и детям и, подхватив чемоданы, двинулся с ними на привокзальную площадь в твердой уверенности найти с тыльной стороны вокзала какой-нибудь служебный ход, боковую дверь или тех же грузчиков.

Но когда он вышел на площадь, у него окончательно опустилось сердце. Оказывается, именно здесь, на небольшой и грязной площади, был основной еврейский табор. Своей плотной, сгущенной частью этот табор жался к вокзалу, блокируя вход в зал ожидания, но двери вокзала были закрыты, в него пускали только тогда, когда сидевшие внутри отбывали наконец из СССР и освобождали места на скамейках, на полу, на подоконниках. А чем дальше от вокзальных дверей, тем толпа ожидающих становилась все реже и лица у людей — все безнадежней. Коченеющие в легкой одежде южане… завернутые в одеяла дети… сидящие на чемоданах старухи… притопывающие ногами на морозе матери с младенцами на руках… — эти люди представляли собой жалкое зрелище, словно отступающая из России армия Наполеона. А над ними, посреди площади, торчал стандартный памятник вождю мирового пролетариата Владимиру Ленину с неизменной надписью на постаменте: «Верной дорогой идете, товарищи!». Стоя спиной к границе, Ленин, как Моисей, простирал руку вперед, но вместо скрижалей Завета в его руке не было ничего. И, наверно, поэтому евреи рвались совсем в противоположную сторону.

Окинув взглядом этот табор, Рубинчик понял, что он действительно проиграл. Потому что там, на востоке, куда показывал Ильич, он, Рубинчик, будучи одним евреем на десять тысяч русских, знал, как обходить их очереди и, с помощью своего журналистского удостоверения, решать все проблемы вообще без очередей. Но здесь, на брестском вокзале, вокруг него были одни евреи, только евреи, тысяча евреев, и они наверняка уже перепробовали все возможные и невозможные варианты немедленного отъезда. И уж если они сдались и покорно сидят тут в очереди, то что может сделать он?

61

В этот день Москву накрыла метель. В таможенном зале на первом этаже шереметьевского аэропорта капитан Фаскин, не спуская глаз с очереди потных эмигрантов, подошел к служебной стойке, набрал на телефонном аппарате трехзначный номер и коротко доложил:

— Товарищ полковник, опаздывает наш «любожид». Уже 14.05!

— Ладно. Никуда не денется. Жди, — вяло ответил Барский и положил трубку.

Он сидел на третьем этаже в кабинете начальника таможни майора Золотарева, который по случаю визита такого высокого гостя выставил на стол «боевые» трофеи: армянский десятилетний «Арарат», рижский «Бальзам», черную и красную икру и прочие деликатесы, изъятые вмеcте с роскошной фарфоровой и хрустальной посудой у эмигрантов, которые вечно пытаются утащить с собой куда больше, чем дозволено правилами. Впрочем, коньяк, икра, шампанское, посуда — это пустяки, мелочь и рутина, это чуть ли не в каждом еврейском чемодане. А главные находки таможни, которые Золотарев называл «моя коллекция» — вот, слева, в застекленном шкафу. Тут и легендарная чугунная мясорубка, из которой в прошлом году бдительный таможенный инспектор извлек бриллиант в двенадцать карат. Этот бриллиант вмеcте, кстати, с яйцами работы Фаберже и другими драгоценностями, ушел, конечно, так высоко «наверх», чуть ли не к дочке Брежнева, что никто и не вспоминает о нем. Зато мясорубка осталась. Тут и серебряное перо поэта Некрасова, премия Сибирского Академгородка барду-диссиденту Александру Галичу, изъятое у него при эмиграции. И доски шестнадцатого века для икон. И старинные тульские самовары с медалями парижской и миланской выставок. (И даже костяной стульчик, сделанный из моржовых пенисов и конфискованный у автора этих строк.)

Представляя Барскому эту коллекцию и развлекая его анекдотами на тему «Абрам велел Сарре спрятать золотое кольцо — ну, вы понимаете, куда…», Золотарев нервно поглядывал на часы, а затем не выдержал:

— Олег Дмитрич, там у ребят самая запарка. Можно, я спущусь проверю?

Барский отпустил его легким жестом и мысленно усмехнулся: не может майор оставить таможенных инспекторов без догляда, боится упустить свою долю в тех сумасшедших взятках, которые суют им евреи, чтобы вывезти свои пожитки.

Оставшись один, он допил свой коньяк и посмотрел на вновь зазвонивший телефон. Скорей всего, это опять Фаскин — теперь, конечно, с докладом, что Рубинчики явились, не запылились. Но Барский не снял трубку. Плевать на этого Рубинчика! И вообще, ему, Барскому, не в кайф весь сегодняшний день — и эта таможня, и услужливый Золотарев, и его подхалимский коньяк. Вон за окном, на летном поле, рулят, выходя на взлетные полосы, бело-сине-серебристые лайнеры «Ал Италии», «Эйр Франс», «Бритиш Эйрвэй» и «Люфтганзы». Все они летят туда, куда вчера уехала Анна…

Только сейчас, глядя на метель, штрихующую летное поле и дальний ельник косыми белыми стежками, понял Барский, как пусто и муторно стало ему в Москве без Анны. А он, идиот, хотел, чтоб она быстрей уехала, и пробовал клин выбить клином! Но неужели действительно существует эта так называемая «страсть», о которой пишут в книгах? И неужели эта странная тоска, маета души и нестерпимая жажда просто видеть любимую женщину, быть рядом с ней, держать ее за руку и целоваться с ней под метельным снегом — неужели это и есть любовь, которая настигла-таки его, прожженного сорокалетнего циника и холостяка, как настигает взрослого человека какая-нибудь детская болезнь — корь или ветрянка, которая обошла его в детстве. Но взрослые болеют мучительней детей — с высокой температурой, с ознобами души и тела. И такую болезнь не заглушишь ни работой, ни коньяком, ни другими бабами. Барский понял это сегодня ночью, когда ни выпивка, ни секс с секретаршей Булычева не разжали душу, а, наоборот, сделали все еще паскудней, муторней до блевоты. Именно сегодня он вдруг ясно понял, что ему не избавиться от этой раковой опухоли в душе, что он сведет себя с ума миражами любовных утех Раппопорта с Анной. Сегодня она проехала Брест, и уже завтра, максимум — послезавтра, Раппопорт будет обнимать ее в Вене, таскать по венским ресторанам и операм и целовать на шелковых простынях венского «Шератона». «Нет, нет! Я не выдержу этих миражей, лучше бы я убил ее!» — кричал себе Барский.

— Товарищ полковник, уже посадка, а его все нет!

— Что? — Барский оторвался от окна и повернулся к двери, там стоял капитан Фаскин.

Но прежде чем Фаскин успел повторить свой рапорт, радио доложило ржавым металлическим голосом: «Заканчивается посадка на самолет, следующий рейсом двести тридцатым «Москва — Вена». Повторяю: заканчивается посадка…»

Барский посмотрел Фаскину в глаза, и оба они разом подумали об одном и том же: ушел Рубинчик! Через другую таможню ушел и увез свою рукопись!

Барский нервно схватил телефонную трубку и уже через минуту говорил с Брестом. Начальница брестской таможни капитан Васько низким прокуренным голосом доложила ему, что пассажир Иосиф Рубинчик сегодня утром зарегистрировался в очередь на проверку багажа. Но не только не проехал Брест, а даже таможню еще не проходил.

— А Анна Сигал? — словно бы невзначай спросил Барский.

— Сигал? Сейчас посмотрю…

И пока там, в Бресте, капитан Васько шуршала списком, Барский вдруг поймал себя на том, какими нервными от волнения пальцами он чиркает спичкой и прикуривает в ожидании, казалось бы, такой простой информации. И с каким напряжением прижимает к уху телефонную трубку.

Наконец капитан Васько сказала:

— Сигал Анна Евгеньевна. Нашла такую. С собакой. Тоже стоят в очереди на завтра. Их чего — проверять с пристрастием?

И вдруг счастливая мысль озарила Барского.

— Минутку! — сказал он в трубку и повернулся к Фаскину. — Живо к диспетчеру: узнай, что сегодня летит до Бреста. — И уже совсем иным, веселым голосом сказал в трубку: — Как вас звать, капитан?

— В каком смысле? — настороженно спросил низкий голос капитана Васько.

— Да в самом прямом! Как вас зовут?

— Елена. А что?

— Значит, так, Лена, — сказал Барский с улыбкой. — Я к вечеру буду в Бресте. До моего прилета ни Рубинчика, ни Сигал на досмотр не брать!

— Сегодня московский самолет уже пришел, товарищ полковник, — сухо сообщила Васько.

— Не важно! Я прилечу. Не знаю, каким рейсом, но к ночи буду! И без меня ни Сигал, ни Рубинчика не таможить! Это приказ, вы поняли, Лена?

— Так точно, товарищ полковник, — все тем же официальным тоном сказала Васько. — У нас сегодня и так, и так поездов больше нету.

— Отлично! — Барский положил трубку и оживленно прошелся по кабинету. «А вот те по локоть, господин Рубинчик! Ты думал меня надуть и вывезти свою рукопись через Брест в какой-нибудь мясорубке? А я сегодня буду в Бресте и рассчитаюсь с тобой за все — за срыв операции «Дева», за Олю. И вообще, к чертовой матери эту меланхолию и хандру! Месть вкуснее хлеба и слаще любви! Как вы сказали, Анна Евгеньевна? «Разве мои отношения с мужчинами угрожают безопасности нашей Родины?» А вот и угрожают! Мне угрожают!»

И вдруг он замер на месте от новой идеи. Анна еще здесь! На его территории!

А Раппопорт уже, конечно, в Вене, и ждет ее с цветами! «Но вот вам хрен, мистер с тремя «п»! Анна будет — ни мне, ни тебе! Ты оставил в Москве легенду о том, как обыграл КГБ и меня, Барского, как Каспаров Карпова. Но турнир не окончен! Я допишу этой легенде новый финал! В нашем оперативно-техническом управлении, кроме рицина, который действует мгновенно, есть и другие средства, действующие через сутки…»

— Товарищ полковник, — возник в двери капитан Фаскин, — в Брест можно лететь из Внукова, через Минск и Барановичи.

62

К вечеру Рубинчик прошел все, что прошли прибывшие до него эмигранты. Тщетные поиски хоть какой-нибудь информации о процедуре пересечения границы. Вынужденная уплата грузчику Стаху четырехсот рублей только за запись на завтрашний таможенный досмотр. («Яуреи, вы уси уидэтэ! — вещал этот Стах на ломаном русско-украинско-белорусском диалекте, возникая откуда-то с тылов вокзала и успокаивая толпу, бурлящую у закрытых дверей таможни. — Уси поидэтэ абы гроши! Маете гроши — поидэтэ! Нэ маетэ — почивайтэ!») А после взятки этому Стаху — снова тщетная очередь за билетами до Вены, потому что через Варшаву ехать нельзя, там при спешной пересадке с поезда на поезд польские грузчики-антисемиты отнимают всю валюту и еще разбивают ваши чемоданы, чтобы вещи выпали, а собирать эти вещи вам некогда — поезд уходит. И уже к пяти часам, к сумеркам, — последние безуспешные попытки снять в Бресте комнату хотя бы для Нели и детей. И дело было не столько в баснословной стоимости этих комнат, сколько в распространившихся среди эмигрантов сведениях об опасности таких ночлегов. У одного эмигранта во время такого постоя украли все деньги, и человеку даже некогда было заявить в милицию — спешил на поезд до Вены. У второго вытащили из чемоданов все ценные вещи, и он только во время таможенного досмотра увидел, что в его чемодане вместо фотоаппарата утюг, а вместо меховой шубы — драная телогрейка. У третьих хозяева-антисемиты подсыпали детям в манную кашу не то дуст, не то толченое стекло, а в Варшаве их даже в больницу не приняли. А какая-то семья вообще пропала…

Никто не знал, достоверны ли эти слухи, или это городские власти пытаются пресечь нелегальную сдачу комнат в аренду жителями Бреста, или эти слухи распространяют обитатели коммунальных квартир из зависти к большим доходам владельцев частных домов. Но как только Неля услышала про толченое стекло, она сказала Иосифу:

— Ни в какую квартиру мы не поедем, даже в хоромы!

— Но в гостиницу нас не возьмут, у нас нет паспортов!

— Значит, будем ночевать здесь.

— На морозе? Ты с ума сошла! Минус пять градусов!

— Люди ночуют, — сказала Неля и стала вынимать одежду, простыни, одеяла — все теплое, что она, слава Богу, запихала в дорожные чемоданы.

— Давай снимем комнату, и я не буду спать ни минуты! Буду сидеть над вами, как часовой.

— Из тебя часовой! — усмехнулась Неля. — Это Белоруссия! Убьют по башке лопатой. Тебя не жалко, но детьми я рисковать не буду. — И стала раскладывать пустые чемоданы топчаном, как делали все эмигранты на привокзальной площади.

Рубинчик знал Нелин характер — если она ожесточалась, спорить с ней было бесполезно, она могла сунуть руки в огонь и держать их там из принципа. Дети, уже изрядно промерзшие, с разом засопливившимися носами, удивленно смотрели на свою мать.

— Мама, я тут спать не буду, — заявил Борис. — Я хочу домой. Дома тепло.

— Папа, а если звери придут? — спросила Ксеня.

— Я сейчас вернусь! — Рубинчик, перешагивая через чемоданы и узлы эмигрантов, решительно пересек еврейский табор, протиснулся сквозь толпу к закрытой двери вокзала и громко застучал в нее кулаком.

— Еще один! — недовольно сказал в темноте женский голос.

— Сейчас по шее схлопочешь, этим все кончится. Лучше прекрати, — посоветовал мужской.

Но Рубинчик продолжал стучать, в нем еще сохранился апломб московского журналиста, перед которым не так давно были открыты все двери и ради которого даже взлетали вертолеты полярной авиации. Наконец открылась и эта дверь, в ней стоял молодой милиционер. Он был ростом с Рубинчика, скуластый и прыщавый, с косой челкой на узком лбу.

— В чем дело? — спросил он. За его спиной в полутемном зале ожидания Рубинчик увидел густое скопище эмигрантов — люди спали на скамейках, на полу, на подоконниках. Но все же там еще было какое-то место.

— Я журналист, — сказал Рубинчик и показал свое удостоверение члена Союза журналистов. — Вы не имеете права держать детей на улице! Я хочу видеть дежурного по вокзалу!

Он не успел закончить, как милиционер стал закрывать дверь. Но Рубинчик, взбешенный таким презрением этого мальчишки, сунул ногу меж дверей и ухватился за нее двумя руками, не давая закрыть.

— А ведь в морду дам, — миролюбиво сказал милиционер.

— Дай! — сказал Рубинчик.

И в тот же миг сильный тычок кулаком в нос послал его в нокдаун. Рядом охнули женщины, мужской голос сказал: «Я ж предупреждал!» Но — непонятно, каким образом, — Рубинчик не убрал ногу из щели и не оторвал руку от двери.

— Лучше отпусти, — снова сказал милиционер тем же миролюбивым тоном. — А то щэ вдарю, сильней.

Чувствуя, что из носа потекло что-то теплое, Рубинчик тем не менее сказал:

— Вы не имеете права! Дети на улице…

И услышал рядом голоса поддержки: «Мародеры!.. Хуже фашистов!.. Они нарочно устраивают тут нам соковыжималку, чтобы выжать последнее!..»

— Ты яврей? — вдруг громко спросил милиционер у Рубинчика, перекрывая ропот толпы.

— Ну и что? — запальчиво ответил Рубинчик. — Детей вы не имеете права морозить!

— А у евреев союз с Богом. Он вас согреет, — усмехнулся милиционер и вдруг сильным боксерским ударом в скулу буквально отшвырнул Рубинчика от дверей. — Пошел на фуй! — заключил он, но не закрыл дверь, а сказал охнувшей толпе: — И цыть! Кто шуметь будет, вообще не уедет! Ясно?

Евреи тут же затихли. Какая-то старуха склонилась в темноте над Рубинчиком, стала утирать кровь с его небритого лица. Какой-то толстяк, осторожно отставив футляр виолончели, покопался в грязном сугробе, набрал изнутри чистого снега и посоветовал: «Приложите ему к носу. Холод сосуды закроет». И еще несколько человек суетливо открывали свои чемоданы и дорожные сумки и доставали бинты, тампоны, йод…

Перехватив воздух окровавленным ртом, Рубинчик открыл глаза. Вокруг стояли люди, которых он встречал в поезде, в брестской привокзальной толчее.

— Я же вам сказал: не надо их трогать, — заметил какой-то бородач, грея в объятиях худенькую блондинку.

— А насчет Бога он абсолютно прав, — сказал голубоглазый мужчина с двумя рослыми детьми. — Если Бог нас не выдаст, то и антисемит не съест.

Толпа засмеялась, послышались новые шутки:

— Это как в том анекдоте. Еврей приходит к Богу и просит: «Господи, сделай меня гоем!..»

Тут пришла Неля с детьми.

— Папочка! — закричала Ксеня и бросилась к Рубинчику.

— Подожди, не испачкайся. — И Рубинчик предупредительно вытянул руку, чтобы Ксеня не измазалась в его крови. И встал.

— Доигрался! — презрительно сказала Неля и, встретив прямой взгляд голубоглазого левита, подхватила на руки сына и ушла, не оборачиваясь, назад, к своим чемоданам, на которых она соорудила для детей нечто вроде спального мешка.

Рубинчик пошел за ней, дочка держалась за карман его куртки, говоря:

— Папа, мне тут страшно. Поедем домой. Ну, пожалуйста!

Он обнял ее одной рукой:

— Ничего, дочка. Не бойся. Я с тобой.

— А почему тебя били?

Он промолчал, он не знал, что ей сказать.

— Папа, а почему мы евреи? Я не хочу быть еврейкой. Евреев все не любят и бьют.

— Не все, дочка. Есть страны, где евреи самые сильные.

— А мы туда едем?

— Конечно.

— А это далеко?

— Теперь уже близко.

— А тебя больше не будут бить?

— Нет, дочка. Не бойся.

Она прижалась головой к его бедру:

— Папочка, я тебя очень люблю.

«Господи, — подумал Рубинчик, — как она повзрослела — всего за одни сутки!»

63

Через час Рубинчики стали, как все — смирившейся еврейской семьей на ночной привокзальной площади в холодной и снежной белорусской ночи, посреди враждебной страны, которая закрыла перед ними все двери и окна, а если и открывала их, то только для того, чтобы вырвать еще несколько сот рублей, двинуть кулаком в морду или подсыпать ДДТ в детскую кашу.

Согревая дыханием сына, завернутого в одеяло, Рубинчик поймал себя на том, что мысленно уже давно молится Богу: «Только спаси детей! Ничего не надо — только спаси детей! Господи, спаси детей! Спаси детей!» — и раскачивается взад и вперед, как старые евреи в московской синагоге и как все его предки во время молитвы. Кто знает, может быть, именно благодаря такой же молитве своего отца и он остался жив в том роковом 1941 году.

А рядом, в соседней группе людей, какой-то пожилой мужчина с деревянной культей вместо левой ноги занимал своих соседей рассказом:

— Вы представляете, что такое собраться за восемь дней? Главное, у нас нужно со всех прокатных бюро принести в ОВИР справки, что ты им ничего не должен! Но это же Минск — 28 прокатных пунктов по всему городу, а я инвалид войны и после инфаркта. То есть я вам скажу между нами: это наша вина, еврейская. Брали, понимаете, перед самым отъездом радиоприемник или велосипед напрокат, совали в багаж и — поехал он со всеми делами в Израиль! Так несколько приемников и уехало. Или телевизоров — я знаю? А КГБ много не надо, им только дай зацепку: «Ага, жиды, теперь мы дадим вам перцу! Гоните справки со всех прокатных пунктов!» И в таких условиях они мне дают восемь дней на сборы. А почему? Потому что я шесть лет в отказе, но тихо не сидел, нет! У нас была группа активистов-сионистов во главе с полковниками Давидовичем и Овсищером. Про Давидовича вы, конечно, слыхали — герой войны, командир полка и написал книгу «Отпусти народ мой!», ее по «Голосу Израиля» все время читают. Ну, они ему за это — что вы! Звания лишили, пенсии лишили, у него инфаркт — «скорая» его отказывается везти, такой у них приказ: не лечить Давидовича! А Овсищер был, между прочим, во время войны командиром авиационного полка, летчиком-истребителем, и к самому Паулюсу летал нашим парламентером от Ставки Верховного Главнокомандующего! Можете себе представить — таких ребят эти долдоны посадили в отказ! Ну? Так они этим антисемитам такие фокусы устраивали — ой-ой-ой! Ничего не спускали! Как антисемитская статья в газете — так протест! Как антисемитская книга — снова протест! Сто подписей, двести подписей, пятьсот подписей собирали! Помните, книга вышла «Осторожно: сионизм!»? — протест! «Проповедь расизма и разжигание национальной вражды» — письмо в ООН, Брежневу и американскому конгрессу! Я тоже подписал. Сначала я боялся, честно вам скажу. Думаю: как можно так открыто? Ведь сгноят в отказе! А потом думаю: ладно! Если я с фашистами за Россию воевал, в девятнадцать лет уже батальоном командовал, то с КГБ за Израиль тем более повоюю! И между прочим, все западные газеты наше письмо напечатали. Шум, скандал, КГБ Давидовичу и Овсищеру телефоны отключили. И тогда они приходят ко мне, Давидович и Овсищер, ага, и говорят: «У нас отключили телефоны, а через пару дней День независимости Израиля. Так мы хотим с твоего телефона позвонить в Израиль, передать Эшколу поздравление для израильского народа. Ты не боишься?» Я говорю: «Вы, конечно, полковники и Герои Советского Союза, но и я капитан. Звоните!» «Только имей в виду, — говорят, — будут у тебя неприятности. После этого звонка, можешь не сомневаться, телефон у тебя отключат». Я говорю: «Пожалуйста, ребята, звоните!» И они позвонили премьер-министру Израиля!..

— У них был номер израильского прэмьер-министра? — громко удивился голос с кавказским акцентом.

Рубинчик, прервав свою молитву, посмотрел в сторону говорящих. Два усатых и грузиноликих еврейских великана Каташвили, которые выбросили его когда-то из московской синагоги, расположились рядом с минчанином на груде роскошных кожаных чемоданов и попивали ямайский ром из бутылки с яркой этикеткой. На них были настоящие кавказские бурки и мохнатые бараньи папахи. А инвалид-минчанин поправлял одеяло на своем спящем внуке, пил чай из термоса и продолжал беседу:

— Конечно, был! Ну, не самого Эшкола телефон, не домашний, а его канцелярии…

— И вас соединили? — снова удивился один из грузиноевреев.

— Сначала прервали, — сказал рассказчик. — Как только Давидович начал читать текст поздравления: «Премьер-министру государства Израиль господину Эшколу! От евреев города Минска. Поздравляем с Днем независимости, желаем собрать всех евреев на нашу историческую родину…» — сразу: стоп! разъединили! Начинаем звонить: почему разъединили? «Техническая неисправность, подождите!» Ясное дело: они ж не знали, куда они соединяют. Может, это моей тещи номер? Ну а как услышали текст, до них и дошло. Я взял трубку и говорю: «Вы что, забыли включить магнитофон? Так включите, мы подождем. Включите и записывайте: мы поздравляем народ Израиля с праздником независимости. Сколько вам надо времени? Мы подождем, тэйк ё тайм!..»

Грузиноевреи захохотали, на их смех подошли еще люди. А рассказчик сказал:

— Потом слышу: «Можете продолжать!» И мы продолжаем чтение. Но, конечно, час не прошел, как мне отключили телефон, а на другой день вызвали в КГБ. Я им говорю: «А в чем дело? СССР признал государство Израиль еще в 48-м году! Громыко признал на сессии ООН — одним из первых! Это же история!» Я, говорю, то выступление Громыко наизусть знаю, хотите я вам почитаю? Они говорят: «Не надо ничего читать, идите!»

Вокруг опять засмеялись.

— Нет, в самом деле! — воскликнул рассказчик, польщенный вниманием собравшихся. — У меня по еврейской тематике столько материала собрано! Я все нашим отказникам оставил. Тем более, что я все равно все наизусть знаю. Они думают, что, если они не дают нам старые книги вывозить, мы забудем, что про нас Максим Горький в 19-м году написал? Пожалуйста!

«Когда русскому человеку особенно плохо живется, он обвиняет в этом жену, погоду, Бога — всех, кроме самого себя. Такова русская натура, мы всегда жалуемся на кого-то со стороны, чтобы оправдать нашу глупость, лень, наше неумение жить и работать. Сейчас снова в душе русского человека вызревает гнойный нарыв зависти и ненависти бездельников и лентяев к евреям — народу живому, деятельному, который потому и обгоняет тяжелого русского человека на всех путях жизни, что умеет и любит работать…»

Тихо падал снег. В полумраке ночи, при желтом свете лишь двух уличных фонарей, освещавших памятник Ленину, евреи стягивались все ближе к этому минчанину, а он громко шпарил наизусть всю статью Максима Горького «О евреях», которая не включена ни в одно советское издание его сочинений.

«Это евреи вырастили на грязной нашей земле великолепный цветок — Христа, сына плотника-еврея, Бога Любви и кротости, Бога, которому якобы поклоняетесь вы, ненавистники евреев. Столь же прекрасными цветами духа были и апостолы Христа, рыбаки-евреи, утвердившие на земле религию христианства…»

Люди подтаскивали сюда свои чемоданы и узлы, приносили своих детей, завернутых во все, что у них было теплое, и какую-то еду, и термосы с чаем, и коньяк, и водку, припасенные в дальнюю дорогу. Они окружили минчанина с его взрослой дочерью и спящим внуком, и сидящих рядом еврейских богатырей Каташвили, и Рубинчика с его женой и детьми. И хотя тут не было костра, поскольку милиция запрещала разводить на площади костры, людям казалось, что здесь, возле этого рассказчика, им становится теплей от слов хотя бы одного русского писателя — не антисемита:

«Разумеется, не все евреи праведники, но стоит ли говорить о праведности, чести и совести вам…»

Неля стала вынимать из дорожной сумки какие-то пакеты с едой, и вмеcте с этими пакетами у нее в руках оказалась завернутая в газету обувная щетка.

— Что это? — негромко спросила она Рубинчика. — Зачем ты это везешь?

Он взял у нее щетку, посмотрел на нее, потом — на приснеженную толпу евреев и на своих детей, спящих на чемоданах. И на фоне этой чудовищной ночи — с мерзнущими детьми, монологом Горького о евреях, мародерством таможенников и скульптурой Ленина, зовущего на восток, — на этом фоне вдруг такой мелкой и ничтожной показалась Рубинчику его книга, что он даже засомневался, примет ли Бог от него эту жертву в обмен на спасение детей. Но это было самое дорогое, что он имел, и он встал, прошел сквозь толпу к мусорной урне и бросил в нее эту щетку со всеми пленками, которые он так старательно прятал в нее всего два дня назад. «Господи, — сказал он своему еврейскому Богу, — теперь я понял Тебя. Ты искушал меня этой книгой, и ради нее я собирался рисковать даже детьми. Но никакая книга не стоит риска задержаться в этой стране хоть на час, не говоря уже о риске остаться здесь с детьми! Прости меня! Прости и спаси детей! Пожалуйста! Барух Ата, Адонай Элухэйну!..»

Снег падал ему на лицо, но он стоял, запрокинув голову к темному небу, и выискивал на нем хоть какой-нибудь знак, что его слышат.

Но, кроме гула и огоньков какого-то самолета, уходившего на посадку куда-то за город, в небе ничего не было.

А рядом, в темноте, бородач обнимал блондинку, и какая-то юная пара целовалась взасос, вжимаясь друг в друга на манер бутерброда. Тут из толпы, окружавшей минчанина, вдруг послышался хохот, и уже другой голос подхватил там беседу и увлек ее по новому руслу:

— Слушайте, если говорить о евреях и русских, так я вам расскажу такой случай. Честное слово, это правда, клянусь! Я ведь тоже из Минска, так что этот товарищ не даст мне соврать. Был у меня там близкий друг, не хочу говорить его фамилию, пусть он будет Иван Петров. Не только русский, так еще и отец у него — полковник КГБ. А он женился на еврейке и уехал в Израиль одним из первых. Можете себе представить, что с его отцом было? Но не важно. Не в этом дело. А в том, что этот Ваня Петров все войны прошел в Израиле, а потом удрал с Израиля в Америку. И знаете почему? Я ему звоню в Нью-Йорк, а он говорит: «Слушай, я там в Израиле иду в баню, а мне все говорят: «А гой, а гой, а гой! Обрежь член, обрежь член!» Надоедают все время, нельзя в баню пойти попариться! Я, говорит, на хибру разговариваю, воевал за Израиль, люблю Израиль — но не буду я член обрезать! Какое им дело?» И он из-за этого уехал! Говорит: «Не могу, слушай! Все евреи друзья, вмеcте пьем, а как идем в баню париться: «Как, Ваня, ты опять с необрезанным? Когда ж обрежешь?» Ну, не понимают они, что я русский! Не хочу обрезать! Я люблю Израиль, но есть же все-таки предел! Что-то у меня должно от родины остаться!» И вот это, между прочим, тоже своего рода еврейский расизм. Почему он должен член резать?

Хохот толпы заглушил его последние слова, сотряс площадь и разбудил детей и собак. Люди смеялись до слез, до икоты. Может быть, в другом месте и в других обстоятельствах та же история вызвала бы у этих людей только улыбку, но сейчас словно какая-то пружина разжалась в них. И освободились их души от страха этой холодной ночи и от гнета враждебности, накопленного ими на огромном пространстве — от соседней Польши до сибирских окраин России. Тут, в Белоруссии, в историческом эпицентре русского антисемитизма, эти несколько сот замерзающих евреев снова и снова повторяли друг другу историю русского израильтянина Петрова и хохотали так, что прыщавый милиционер с косой челкой изумленно высунулся из дверей вокзала:

— В чем дело?

— Иди, иди! — отмахнулись от него. — Обрежь член, тогда поймешь! А иначе иди и закрой свою дверь на фуй!

Уязвленный такой жидовской наглостью, милиционер вышел из дверей вокзала и сказал:

— Женщин с малыми детьми могу впустить…

Площадь засуетилась, женщины со спящими на руках детьми побежали к вокзалу, Неля подхватила на руки Бориса и потащила сонную Ксеню за руку, а милиционер, сам изумленный своим неожиданным благородством, заступил им дорогу:

— По полста с человека!

— Да, конечно! Вот! Спасибо! — Люди совали ему деньги и еще благодарили за доброту.

Он сказал:

— А где этот? Журналист. Ну, которому я врезал…

— Товарищ! Товарищ! — закричали Рубинчику. Рубинчик подошел к очереди женщин и детей.

— Дети есть? — спросил у него милиционер.

— Ну, есть…

— Где?

Рубинчик молчал.

— Не бойся. Говори, — сказал милиционер. Но Рубинчик молчал.

Милиционер подошел к Неле, которая держала на руках Бориса. Рядом, пошатываясь и держась за мать, стояла сонная Ксеня.

— Твои? — спросил милиционер.

— Ну, мои… — вынужденно признался Рубинчик.

— Эти бесплатно и без очереди! — вдруг гордо объявил милиционер.

Мужчины вокруг зааплодировали.

— А то ж! — сказал милиционер самодовольно. — Шо мы — нелюди?

И, пропустив внутрь вокзала Нелю с детьми, стал собирать деньги с остальной очереди.

Рубинчик поднял голову к темному снежному небу, сказал мысленно: «Спасибо, Господи!» — и поспешил к своим вещам. Там он вытащил из чемодана бутылку экспортной водки «Пшеничная», свинтил желтую латунную пробку и прямо из горла отпил несколько крупных емких глотков. И закрыл глаза, слушая, как ледяная обжигающая жидкость замечательно покатилась по пищеводу в желудок. А когда открыл глаза, увидел у себя перед глазами кинжал с куском чего-то белого на острие.

— Закуси, дарагой! — сказал хозяин кинжала Ираклий Каташвили. — Заслужил у народа!

— Что это? — спросил Рубинчик.

— Сулугуни знаешь? Сыр грузинский!

В это время из боковой улицы выехал на площадь междугородный автобус «Икарус» венгерского производства. На его борту висела табличка: «Ташкент — Москва — Брест», на крыше была привязана гора ящиков и чемоданов, а из дверей вышли человек сорок ташкентских евреев в узбекских халатах и тюбетейках. Мужчины полезли на крышу автобуса развязывать ящики, но кто-то из эмигрантов остановил их, сказал, что грузовой багаж нужно везти на станцию Брест — Товарная, и рассказал водителю, как туда проехать. Узбекские евреи сели в автобус и уехали, а на автобусной остановке осталась одинокая женская фигура в сером шерстяном платке, тяжелом драповом пальто и с двумя тяжелыми авоськами в руках. Она растерянно оглядывала привокзальную площадь, и Рубинчик вдруг не столько глазами, сколько опережающим мысли толчком сердца узнал ее — Оля! Нет, закричало в нем все, нет! Не может быть!

Но это была она, Оля.

Он поставил на чемодан бутылку водки и пошел к ней сквозь любопытно примолкшую толпу. И мимо женщины, которая, сидя на чемодане в обнимку со своим мохнатым эрдельтерьером, изумленно вскинула голову и уже открыла рот, чтобы окликнуть его. Но Рубинчик прошел мимо, потому что видел сейчас только Олю — как радостно и тревожно вспыхнули ему навстречу ее прекрасные глаза.

— Ты с ума сошла! Зачем ты приехала? — сказал он, подходя.

— Здравствуйте, — ответила она. — Я привезла еду вашим детям. Доктор Яблонская передала… — И Оля отдала ему две авоськи — те самые, с пакетами из Елисеевского магазина.

— Но как же?… — И вдруг до Рубинчика дошел смысл этой продуктовой посылки. — Она… Она не сделала ничего?

— Она просила сказать, чтобы вы не беспокоились, — сказала Оля. — Она поможет мне вырастить ребенка. У нее нет внуков, и она… Вот, возьмите эти продукты…

Оля еще говорила что-то — сбивчиво, словно извинялась за то, что не сделала аборт. Но он уже не слышал ее слов, точнее — не различал их. Он смотрел в ее скифские глаза, и жаркий испанский мотив снова всплывал в его душе и крови, и все напряглось в нем и вздыбилось, даже волосы на груди. Однако на сей раз он пересилил себя:

— Ты должна уехать.

— Я хочу вас проводить…

— Ты должна уехать немедленно! — сказал он еще жестче, подавляя в себе и испанский мотив, и дикую вспышку желания.

Но Оля вдруг улыбнулась:

— Вы не можете меня прогнать, Иосиф. Это моя страна. До границы.

И какая-то новая, незнакомая Рубинчику твердость была в ее тоне и даже в улыбке. Словно она княжеским жестом очертила свои владения до шлагбаума брестской границы и стала тут твердо, как ее тезка Ольга — княжна и воительница Древней Руси.

Равелевские барабаны гремели в душе и пульсе Рубинчика. Они звали его на битву, в бой и еще выше..

— «Не преуспев в военном деле, хазарские евреи наверстали потери любовью», — сказал за спиной Рубинчика чей-то громкий голос.

Он резко повернулся. Неподалеку, в той же компании минчанина-инвалида, грузиноеврейских богатырей и всех остальных знакомых и незнакомых ему женщин и мужчин теперь разглагольствовал голубоглазый рыжий левит.

— «Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух, что по множеству наших грехов спутались подсчеты» — говорил он. — Ровно тысячу лет назад так писал иудейский царь Хазарин Иосиф Тогармский в Испанию еврею — министру финансов испанского короля…

Рубинчик взял Ольгу за руку.

Но и уводя ее с площади в темноту какой-то боковой улицы и отдавая душу и тело этому всепоглощающему ритму испанских барабанов, Рубинчик чувствовал, как в пальцах его правой руки снова плавают эти написанные справа налево слова: «Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух…» Но он уже не сомневался, что никто никогда не диктовал их ему — древнему писцу или журналисту. Он писал их сам — ровно тысячу лет назад.

Он был тогда Иосифом Тогармским.

64

Как возникают убийства?

Лев Толстой считал, что носовой платок Дездемоны был недостаточным основанием всей последующей интриги, которая потрясает человечество с момента премьеры «Отелло» в маленьком театре «Глобус». Возможно, и маэстро Шекспир чувствовал эту слабинку, а потому сделал Отелло мавром — дикарь, даже в генеральских погонах, ближе к природе, может убить и за банан.

Правда, Толстой и Шекспир были людьми той странной эпохи, когда и по серьезной причине далеко не каждый брал на душу грех убийства ввиду неминуемого ответа за него на том свете. Но в наш просвещенный век и великих певцов, и случайных пассажиров пригородной электрички расстреливают просто из желания прослыть убийцей. А из-за неразделенной любви принято стрелять в президентов и перерезать горло возлюбленной вмеcте с ее друзьями.

Десятиместный одномоторный «Ан-2» рейса «Барановичи — Брест» приземлился на ночном аэродроме в семи километрах от города. Здесь полковника Барского ждала дежурная «Волга» брестского управления КГБ, а в городе, в гостинице «Брестская», ему был забронирован «люкс» и оставлен ужин. Но он приказал везти его сразу на железнодорожный вокзал. Семь часов назад, в Москве, по дороге из международного шереметьевского аэропорта во внуковский, обслуживающий местные западные линии, он заехал в свою «контору», где в канун праздника все и вся были на боевом посту. «Мне нужно ликвидировать собаку, но с отсрочкой на 24 часа и без следов», — сказал он дежурному по Оперативно-техническому управлению. «Главное, чтоб не тещу, — пошутил тот. — Пишите заявку». Барский написал:

«В связи с имеющимися данными о вывозе эмигрантами ценностей в желудках вывозимых животных, прошу под мою личную ответственность выдать несколько сортов отравляющих веществ для контрольной проверки собак.

Нач. отдела «Е» Пятого управления п-к Барский».

Получение утверждающей визы дежурного по Пятому управлению заняло ровно столько, сколько потребовалось, чтобы со второго этажа здания вновь подняться на четвертый. После этого из сейфа ОТУ Барский получил шесть маленьких разноцветных пробирок с подробной инструкцией, какой яд следует добавить в пищу, какой — в воду, а каким просто полить собачью подстилку. «А человек может умереть от этого запаха?» — спросил Барский дежурного по ОТУ. «А зачем человеку нюхать собачью подстилку?» — резонно ответил тот.

Теперь, грея в кармане папиросную коробку «Казбека» с этими пробирками, Барский подъезжал к Брестскому железнодорожному вокзалу. Он еще не знал, как и где он применит полученные средства, но был уверен, что рука у него не дрогнет. Если он не успеет сделать это в Бресте, у него в кармане спецпропуск КГБ на проезд до Братиславы. А в поезде это сделать даже и легче — эмигранты после пересечения брестской границы совершенно расслабляются и уже на территории Польши и Чехословакии начинают праздновать в вагоне-ресторане свое «освобождение». Но вот вам хер! Эта Анна и ее жидовский хахаль Раппопорт перевернули его жизнь, втоптали его в грязь, сделали ничтожным безымянным персонажем знаменитой в Москве легенды, а напоследок раскопали секрет его происхождения и обратили его в жида! Однако ничто в мире не остается безнаказанным, господа! Мистер Раппопорт получит Анну Сигал и даже успеет ее обнять, но — смеется тот, кто смеется последним, не так ли?

Машина остановилась на окраине привокзальной площади, поскольку подъехать к самому вокзалу оказалось невозможно из-за скопления эмигрантов. Барский приказал шоферу ждать его, вышел из машины и направился к вокзалу.

Вокруг, под падающим с темного неба снегом, биваком, как солдаты в походе, сидели, укутавшись в одеяла, группы мужчин — они подогревали себя чаем из термосов, коньяком, водкой и анекдотами. Никто не обращал на Барского внимания — он был в штатском. «Возможно, где-то здесь и Рубинчик», — мельком подумал он. Но этим мерзавцем он займется утром, а сейчас… Переступая через чемоданы и узлы, он пересек площадь, властно постучал в запертую дверь. Сонный молоденький милиционер с косой челкой на лбу открыл дверь изнутри, сказал нагло:

— Ну, чо еще?

Барский молча поднес к его глазам свое удостоверение. Милиционер встрепенулся, вытянулся по стойке «смирно»:

— Товарищ полковник, во время дежурства никаких происшествий…

— Не ори, — приказал Барский, входя. — Гимнастерку застегни, если ты на дежурстве!

— Слушаюсь, товарищ полковник! — Милиционер неверными руками стал застегивать верхние пуговицы гимнастерки.

— Женщину с эрдельтерьером не видел?

— Разрешите доложить, товарищ полковник?

— Докладывай!

— Тут этих собак, товарищ полковник! И терьеры, и мопсы! Вам любой терьер нужен или конхретный?

— Конкретный. Эрдельтерьер золотой масти и с ним женщина тридцати двух лет, блондинка, глаза зеленые. Должна быть хорошо одета — шуба, дубленка или хорошее пальто. Ну?

— Разрешите доложить, товарищ полковник?

— Опять! Не тяни душу, докладывай!

— Если разрешите, я пойду на второй этаж шукать, а вы тут посмотрите. Тут просторней.

— Иди.

— Слушаюсь, товарищ полковник!

Барский огляделся и медленно, наугад двинулся в глубину ночного вокзала. И оказался в странном, ирреальном, полутемном мире, где все пространство — и зал ожидания, и кассовый зал, и кафе-буфет, и парикмахерская, и даже коридор перед туалетом — все было занято женщинами, стариками и детьми, спавшими на полу, на скамейках, на подоконниках и на своих узлах и чемоданах. В воздухе стоял тяжелый запах детских пеленок, пота, хлорки и чесночной колбасы. Изредка в разных концах раздавались всплески детского плача, но их тут же гасили испуганный материнский шепот и тихие звуки торопливых колыбельных напевов.

Перешагивая через чьи-то ноги, тела и чемоданы, Барский пробирался в глубь этого стойбища, напряженно всматриваясь в лица спящих и ощущая себя как в душном и тяжелом сне. Вот какой-то ребенок, девочка, спит на чемодане, лежа головой на маленьком скрипичном футляре… Вот старуха в инвалидной коляске… И еще ребенок, мальчик, даже во сне двумя руками прижимает к себе плюшевого медведя… И какая-то молодая женщина кормит грудью младенца… И седобородый пейсатый старик в засаленном бухарском халате монотонно раскачивается в молитве, неотрывно глядя своими выпуклыми библейскими, ничего не видящими глазами на малыша с плюшевым медвежонком…

И вдруг — как сердечный укол, как короткое замыкание в электропроводке — какое-то давнее, напрочь забытое видение стало всплывать в памяти Барского, все быстрей и быстрей, как всплывает из морской глубины мяч, освобожденный из прогнивших сетей. Еще секунду Барский всматривался в этого старика, не веря своей памяти и всей картине, которая вдруг возникла и прояснилась в нем, как проясняется изображение на включенном телеэкране. Но еще и до наступления полной резкости Барский памятью сердца узнал этого старого еврея. И громкий барабанный бой, смешанный со свистом падающих бомб, воем сирен воздушной тревоги и грохотом в дверь заполнили его кровь и голову. Этот грохот прорвал завесу времени, выбросил его из детского сна, и он увидел дверь, распахнутую мамой, а в двери — гигантского, страшного седобородого старика с выпуклыми глазами. Властно, непререкаемо этот жуткий старик сказал испуганной матери:

— Сталин сбежал. Немцы в Химках. Бери ребенка и пошли!

Мать, не возразив ему ни словом, ни жестом, метнулась по квартире, хватая какую-то еду, сумку, но старик не стал ее ждать, а сгреб онемевшего от страха трехлетнего Барского, сунул его — босого, в одной пижаме, с плюшевым медвежонком в руках — под мышку и пошел вниз по лестнице, и это было так страшно, как во сне, когда тебя уносят от мамы и ты хочешь кричать, но не можешь. И только на улице, когда мать догнала этого жуткого старика, сунула сына в его пальто, валенки, шапку и еще завернула в какое-то одеяло, он, обнимая мать, разрыдался. Но она все шла и шла за этим страшным и противным стариком и его семьей — сначала по улицам, где люди тащили из разбитых магазинов все, что могли, и выбрасывали с балконов книги, и жгли портреты дедушки Ленина и великого Сталина… а потом, уже в длинной колонне беженцев, на восток по какому-то шоссе. К утру, когда, несмотря на все понукания старика, у матери уже не было сил ни нести, ни за руку тянуть его, малыша, колонна беженцев вышла к какой-то станции. Отсюда, им сказали, еще ходили поезда.

Но они просидели на этой станции и час, и два, и три, а поезда проходили мимо них только в одну сторону, в Москву, — воинские, набитые солдатами железнодорожные составы. Люди стали замерзать на заснеженных платформах, рядом с юным Барским все время орал какой-то грудной ребенок, а круглолицая, молодая, с ямочками на щеках мать этого младенца — точь-в-точь как жена майора Льва Грасса на фотографии в старом альбоме — совала ему свою посиневшую от холода грудь, но грудь ее была пуста, и ребенок крутил головой и орал еще громче. А старик не реагировал ни на крик своего внука, ни на хныканье своей десятилетней внучки-толстушки, ни на слезы их матерей. Сидя на своем фибровом чемодане и уперев неподвижный взгляд прямо в глаза и замирающую от страха душу маленького Олега Барского, этот противный и страшный старик безучастно раскачивался в молитве — точно так, как сейчас раскачивался сидевший перед Барским на своем чемодане пейсатый бухарский еврей.

Задержав дыхание, замерев даже сердцем, Барский стал всматриваться в открывшийся перед ним мираж прошлого и осторожно расширять экран своей памяти. Где-то на окраине его сознания мелькнула мысль, что его мать крайне редко и всегда неохотно вспоминала то бегство из Москвы: «Ну, бежала, да. Соседи пришли: «Сталин сбежал!» Ну, я не за себя испугалась, а за тебя. Взяла на руки и пошла со всеми. Но на вокзалы в ту ночь пускали только начальство, по брони. А мы, стало быть, пешком. Ну, а утром нас разбомбили, я вернулась. А уже потом мы на Вятку уехали, поездом. Вот и все, что тут вспоминать?» И постепенно Барский забыл ту ночь, как забывают дети почти все из своих первых лет жизни.

Но теперь властно вызванные из закрытой кладовой его памяти события той ночи прояснялись перед Барским до полной яркости и объема. За раскачивающейся фигурой седобородого старика обозначился заснеженный железнодорожный перрон с людьми, чемоданами и мешками. Ребенок, всю ночь оравший на руках своей матери, устал от собственного крика и уснул. Толстая десятилетняя Соня, внучка старика, ушла в соседний лес пописать. Мама Барского склонилась к нему, трехлетнему, и сунула ему конфету, чудом уцелевшую в кармане ее жакета. А над ней видел Олег высокое небо с белыми облаками, похожими на слонов, китов и верблюдов. Из-за красивого облака-кита неслышно вынырнули два сияющих крыльями самолетика и в стремительном, завораживающем детское сердце пике стали спускаться — все ближе, ближе и ближе. Он, ребенок, радостно показал на них рукой, и кто-то — старик? мама? — тут же вскрикнул, закричал… А первый и такой красивый самолет уже уронил на перрон свистящую в полете бомбу…

Бомба проломила и взорвала дальний конец платформы. Но старик, его невестки и почти все остальные, кто был на том перроне, погибли не от взрыва этой бомбы и не от ее осколков. Теперь, тридцать семь лет спустя, Барский снова увидел всех, кто уцелел тогда после взрыва, и — как красиво, выбивая из людей алые фонтанчики крови, прошивает их пулеметная очередь второго самолета, который шел сразу за первым. И как, оцепенев от страха, все, к кому приближалась эта кровавая строчка, замерли на том роковом перроне. Только тот страшный и противный старик, уже пробитый пулями, с окровавленной бородой, успел одной рукой вырвать младенца из рук его убитой матери, а второй рукой — его, Олега, из рук его окаменевшей от страха мамы. И какими-то дикими, как у издыхающей ящерицы, движениями быстро пополз-дотащил их, малышей, до края обледенелого перрона и столкнул вниз, под бетонную платформу — за миг до второго захода «мессершмиттов». Мать Олега, придя в себя, прыгнула за ними, а у старика уже не было ни сил, ни жизни сделать последний спасительный нырок, и в эту секунду маленький Барский услышал свистящий звук падающей бомбы. И тут же дикий удар земли и взрывной волны отбросил его и его мать куда-то в кусты, в овраг, в заснеженную канаву.

Но теперь Барский уже ясно и однозначно знал, что тот ужасный старик, который спас их от смерти, был его дедом — отцом братьев Грасс. Да, именно потому тот старик, по праву деда, и пришел к его матери в ту роковую для Москвы ночь, именно потому и приказал ей взять ребенка и идти за ним. А мать не ослушалась и не возражала. «Я не за себя боялась, а за тебя» — лишь сейчас понял Барский весь подтекст той короткой материнской фразы, скрытый от него всю его последующую жизнь. Мать боялась, что соседи или еще кто-то донесут победителям-немцам о еврейском происхождении ее сына.

И теперь, стоя в двух метрах от такого же, как его еврейский дед, старика, Барский вдруг почувствовал, как внутри него соединились два провода, разорванные временем. На том, утонувшем в прошлом конце были его и Сони Грасс погибшие родственники: дед, мама Сони, жена дяди Левы с грудным ребенком и, следовательно, его, Барского, двоюродным братом; и толпа беженцев под огнем «мессершмиттов». А на этом — евреи-эмигранты 1978 года с такими же узлами и фибровыми чемоданами и такой же, наверно, молитвой в устах старого бухарского еврея…

— Товарищ полковник, разрешите доложить, — услышал он у себя за спиной.

Барский повернулся.

— Вы спрашивали за женщину с терьером, — сказал милиционер. — Она там, у другом конце зала. Показать?

65

Барский кивнул и пошел за услужливым милиционером. С ним что-то случилось, но он еще не знал что. Так чувствует себя боксер в четырнадцатом раунде, когда, казалось бы, слабый и даже мягкий удар противника вдруг ослепляет его и подгибает ему колени.

Но ведь в этом воспоминании не было никакой принципиально новой информации! Разве не упоминала мама о бомбежке? Разве Соня Грасс не рассказывала, как у нее на глазах немцы разбомбили платформу, на которой она оставила свою маму, дедушку и тетю, жену дяди Левы, с ребенком, и как ее саму контузило взрывной волной? Так почему это воспоминание, этот раскачивающийся библейский старик в бухарском халате, подействовал на него, как нокаут? Барский не знал этого, он лишь слышал, как его внутренний рефери кричал ему: «Тайм аут! Тайм аут!» — и требовал сойти с ринга хотя бы на время, выйти на улицу и вдохнуть полной грудью свежий морозный воздух белорусской ночи.

Но молоденький милиционер, не оглядываясь, вел Барского куда-то в глубину вокзала, и у него не было ни сил, ни воли отстать от него, свернуть в сторону. Так пришли они к кассовому залу, тоже полутемному и забитому спящими вповалку эмигрантами. И там, в самом дальнем и темном углу, Барский увидел Анну. Сидя на низком узком подоконнике, она дремала, держа в коленях тяжелую голову своего спящего эрдельтерьера.

— Вот, — не столько сказал, сколько хотел сказать милиционер, но Барский пресек его упредительным жестом и еще одним жестом велел убираться прочь. А сам остался в нескольких шагах от Анны и стоял так, не двигаясь и только глядя на нее, женщину своей жизни. С изумлением и страхом, он вдруг ощутил, что в душе его уже нет ни жажды мести, ни похоти, ни даже ревности. А только любовь — усталая, густая и с привкусом томительной горечи, как у лучших марок старых коньяков. В такую любовь страшно войти взрослому человеку, но и не войти — нельзя…

Барский смотрел на Анну, на ее расслабленное, утомленное лицо, на губы, открывшиеся в трудном дыхании этим спертым воздухом, на руки, обнимающие собаку, на ее фигуру, скорчившуюся в неудобной позе. Всего час назад он мечтал эту женщину отравить, убить, уничтожить. Но даже если он сейчас, здесь, на глазах у всех этих эмигрантов, бросится перед ней на колени и признается в любви, это ничего — ровным счетом ни-че-го! — не изменит. И даже на день не задержит ее отъезда… Так что же делать? Уйти? Тихо и великодушно уйти, оставив ее тут с ее собакой, единственным чемоданом и с избранной ею судьбой? Пожалуй, это и в самом деле было самое большее, что он мог для нее сделать…

Но не успел.

Эрдель, встревоженный его прямым взглядом, резко вскинулся во сне и буквально в следующий миг уже весь оказался в прыжке, в полете.

— Чарли, фу! — запоздало крикнула Анна, когда сильный пес уже рухнул всей своей тушей на отшатнувшегося Барского, сбил с ног и тут же схватил его за горло своими оскаленными клыками. Он сделал это не рыча и не лая, а бесшумно и стремительно, как делают только профессиональные убийцы и собаки чистых кровей, тренированные бывшими зэками или тюремными охранниками.

— Чарли, ты с ума сошел! — испуганная Анна всем телом упала на свою собаку, схватила руками за пасть, за клыки и только теперь узнала, кто лежит перед ней: — Это вы? Чарли! Фу, Чарли, прекрати! Пусти, Чарли! Мне больно, Чарли!

Пес, роняя слюну с белых клыков, нехотя разжал свои стальные челюсти. Анна с усилием оттащила его от Барского за ошейник и спросила:

— Как вы тут оказались? Что вы тут делаете? Чарли, что с тобой?

— Да вот… — раздосадованно сказал Барский, неловко поднимаясь и ощупывая свое горло. — Хотел у вас что-то спросить перед отъездом…

— О чем? Чарли, ну хватит! Совсем сдурел!

— Да, в общем, это уже и не важно… Я не знал, что у вас такой тренированный пес. Вам тут неудобно на подоконнике. Пойдемте в депутатский зал. Пожалуйста!

— Спасибо. Я уж лучше тут… Чарли! — Она из последних сил удерживала собаку за поводок, а пес молча, но яростно тянулся к Барскому оскаленными клыками. — Вам лучше уйти, с ним что-то не то, я его таким никогда не видела.

— Я уйду. Но хоть что-то я могу для вас сделать?! Ну, пожалуйста! — повторил он с мукой в голосе.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Нет, не в глаза — в душу. От этого взгляда, который вобрал его в себя целиком и тут же утопил в густой тьме ее бездонных зрачков, у Барского захолодило живот, онемели колени и остановилось сердце.

— Что-то сделать? — негромко повторила Анна. И вдруг улыбнулась: — Наверно, можете. Я бы выпила чаю.

— Конечно! — обрадовался он. — Пойдемте!

— Нет, — сказала Анна. — Я бы выпила чаю — здесь. Если можно.

— Но, Аня, вам нечего бояться, вы с такой собакой! Идемте! У меня машина, я найду ресторан…

— Олег Дмитриевич, — перебила Анна, усмехаясь. — С собакой или без собаки я вас уже и так не боюсь. Раньше, не буду врать, боялась и очень… — Она посмотрела вокруг себя на спящих эмигрантов. — А теперь нет. Вы можете отнять у меня последнее нижнее белье или пропустить нас всех через гинекологический осмотр — это уже не важно…

— Аня, зачем вы так?

— Олег Дмитриевич, расслабьтесь. Я знаю, где нахожусь — на Брестской таможне. Это легендарное место. Говорят, это почти как ворота в Дахау. Только это все-таки выходные ворота. Так что мы как-нибудь выживем… — И вдруг резко извлекла свой взгляд из душного полумрака этого зала, снова глянула Барскому в глаза и мягко, почти стеснительно улыбнулась: — Но стакан крепкого чая я могу от вас принять. Как говорят в России, на посошок.

И чуть позже, когда услужливый милиционер притащил откуда-то из дежурки две алюминиевые кружки и свой собственный китайский термос с чаем, сказала с изумлением:

— Господи, знали бы эти люди, кто вы, Олег Дмитриевич!.. Ну, хватит, Чарли! Нет, вам положительно нужно уйти. Иначе я не могу и кружку чая взять в руки.

66

Адам, как известно, был создан по образцу и подобию Бога. Но кто был образцом для сотворения Евы? Откуда пришла эта странная идея создания магической власти женской слабости над мужской силой? И когда Ты, Творец, творил акт соития, что Ты испытывал?

Я спрашиваю Тебя, как ничтожный ученик спрашивает Великого Мастера.

Я спрашиваю Тебя по праву Твоего подобия.

Когда Ты создавал этот сосуд вожделения, неисчерпаемый во веки веков, аминь! что Ты испытывал?

Если я, ничтожный, смеюсь, когда думаю, что пишу смешное, и плачу, когда плачут мои твари, то что должен был испытывать Ты, когда творил акт соития? Ты умирал в этот бесконечно растянутый миг, как мы умираем? Ты возносился в небесное блаженство, как мужчина? Или Ты падал в него, как женщина? Ты кричал? Ты стенал? Ты звал на помощь своего Творца?

I wish you would, я бы желал Тебе этого, Господи!.

Но чем, каким инструментом Ты отмерял ту меру наслаждения, после которой наступает катарсис, финал, развязка?

И если мне уже позволено спрашивать, то скажи, Учитель, признайся: Ты не увлекся? не перебрал? не передал женщине то, что недодал мужчине? А потом, спохватившись и вспомнив, что «дары Господни неотторжимы», наказал ее за недоступное мужчине сверхнаслаждение, сказав: «Зато рожать будешь в муках».

Но адов сосуд блаженства, неисчерпаемый во веки веков, — аминь! — уже был создан Тобой, а нам, ничтожным эпигонам, остается только славить твое вдохновение, шепча, стеная и крича на всех земных постелях бессмертное имя Твое: Барух Ата, Адонай Элухэйну! Благословен, Ты, Всевышний, создавший Жизнь!

Стоя по колено в снегу и держа Олю за оголенные ягодицы, как стойка цифры «4» держит надломанную приставку… и падая с нею в снег… и вознося ее из этого снега над своими чреслами, Рубинчик уже не жил и не был собой, Рубинчиком. Волшебный сосуд, создаваемый Великим Мастером раз в столетие вперемежку с горлом Барбары Страйзанд и Эдит Пиаф, превратил его только в инструмент, в кларнет, трубу и шофаг для исполнения Гимна соитию, Сонаты любви и Концертного крещендо оргазма. И уже не кольца питона, а жаркие нежные ласты, как пальцы великого саксофониста, пробегали по стволу его вознесенного в небо копья, не давая ему терять ни силы, ни стойкости даже после самого мощного крещендо, а, убедившись в новом приливе крови в его ключе жизни, тут же преображались в ударные, смычковые, струнные и в целый симфонический оркестр.

Под темным небом вселенной, посреди российских снегов, Ольга, вознесенная над Рубинчиком в сладостной скачке, откуда-то Сверху, из Космоса черпала энергию и такую горячность, что снег под ними стал таять, и Рубинчик опять не только почувствовал сухой и полынный жар, проникающий в его вены, плоть и затылок, но услышал и жаркую, захватывающую мелодию погони, скачки, атаки.

Еще, еще, еще! Из рыси — вскачь, из скачи — в аллюр, гремят барабаны, звенят литавры, ревут верблюды, жаркая кровь кружит голову и лавина его кавалерии — «Кадыма ц'ад! Кадыма-а-а!!» — стекает с пологих пойменных холмов и, круша копытами первую летнюю завязь арбузов и дынь, кольцом окружает пешее войско русов, прибывшее в его Царство на тысяче лодий с верховьев Итиля. Русы выстроились в неправильный круг, в ежа, ощетиненного сплошным частоколом копий, ослепляющего солнечным блеском щитов и грозящего тучей стрел, уже заправленных в натянутые луки.

Позади них видны плоды их обильной работы: черные пожарища Ханбалыка, где совсем недавно, до выхода Иосифа из своей столицы, жила его мать со своими слугами и служанками и вся знать его великого царства — ученые, рабаи, школьные учителя, священники, астрономы и строители, обладающие подвижностью, быстрым умом и знанием. Там были синагоги и бани, школы и дома собраний, церкви и дворцы из белого необожженного кирпича и дерева. Там было много богатств, меда, вина, вкусной еды, молодых танцовщиц, детей и праздной молодежи на площадях и базарах. А теперь там дым, только черный, приторный, трупный дым и серый пепел, уплывающий по Итилю в Каспийское море. И такие же дымы пожарищ слева, посреди Итиля, где был его царский остров, и еще дальше, за Итилем, в Желтом городе Сарашен, где жили купцы и ремесленники и где вдоль реки тянулись гигантские рынки и склады, а за ними, в глубину зеленой степи и до самого горизонта, стояли шатры, дома и кибитки. Теперь и там только дым, пепел и несчастные рабаи, муллы и священники, ослепленные язычниками-победителями…

Великая скорбь вошла в душу Иосифа и ожесточила ее так, как никогда еще не ожесточалась душа его. «Господи, — возопил он в сердце своем, — Барух Ата, укрепи мышцу мою и руку мою!» «Кадыма ц'ад! — возопил он войску своему. — Бей их до смерти их!»

И дал знак кундур-хакану вести первую лаву кавалерии в прямую атаку клином, чтобы разрубить, как мечом, русские силы, а потом искрошить их второй и третьей лавой с флангов и с тыла — так, как учил его досточтимый Песах.

Отвага выигрывает драку, мудрость выигрывает битву.

Но что это?

Что за всадник выделился из русского круга на сером, в яблоках, жеребце?

Почему он в серебряном шлеме, в серебристом плаще?

И почему он один — один! — скачет, безумный, навстречу всей его лаве, держа перед собой эту никчемную деревянную языческую пику?

И почему он вдруг — посреди пространства меж летящей на него хазарской лавой и своим пешим войском, — почему он вдруг поднял своего коня на дыбы? И замер на нем, заставляя коня стоять на задних копытах, перебирая передними в воздухе?

Господи, да это же древний языческий вызов ему, Иосифу! Это их, языческое, скифское, варяжское приглашение князя и лидера к поединку с князем и лидером. И значит, это и есть Святослав! Юный русский князь, который привел сюда этих убийц, бандитов, грабителей и татей!

Хазарская кавалерия, вся — даже первая сотня бессмертных великанов — остановила своих храпящих коней на расстоянии полета стрелы от этого юного варвара, оглядываясь и озираясь на своего царя и вождя. Одного знака Иосифа, одного движения его перста было достаточно, чтобы они презрели этот варварский обычай и смели мальчишку, изрубив его, как кочан капусты, на пути своей мести за гибель их семей, которую принес им Святослав набегом своей дружины.

Но Иосиф не дал этого знака. Он примет вызов!

— Кадыма, — негромко сказал он своему коню, и чуть пришпорил его золоченой шпорой, и извлек из ножен меч своих предков, меч Аарона, Хашмоная и Сабриила.

И замерла итильская степь.

И замерла конница, и пешие воины, и верблюды, и даже ослепленные рабаи, муллы и попы Ханбалыка и Сарашена замерли и подняли свои пустые глазницы, вопрошая небо, почему вдруг такая тишина в природе.

И остановилось солнце в бездонном небе, и замер Итиль в берегах своих.

Только конь Иосифа бил копытами по сухому панцирю полынной степи.

Только видел Иосиф набыченную фигуру врага своего, ожидавшего его со своей деревянной пикой, увенчанной острым железным копьем.

Все ближе и ближе…

Сверкнул под солнцем меч Сабриила и переломил деревянную пику, как никчемное перо журавля. Охнул и качнулся пеший строй русов, взревела торжественным ревом хазарская конница, а белый царский конь пронес Иосифа мимо этого юного варвара. Но не дал Иосиф поводьев коню своему, а круто завернул его на всем скаку назад, чтобы не дать и врагу своему изготовиться для обороны или атаки. Однако, уже заворачивая коня, увидел Иосиф быструю и юную прыть мальчишки: одним рывком сорвал Святослав с себя плащ, даже не трудясь расстегнуть фибулу и обнажив свой голый до пояса торс, совершенно голый, даже без кольчуги! Мощным отмахом головы отбросил он и серебряный шлем свой, обнажив бритый, с единственным локоном на затылке, крупный череп. А правой рукой извлек из ножен свой тяжелый двуострый меч.

Так вот ты каков, князь Святослав! Кто сказал, что на коне русы храбрости не имеют?

— Кадыма ц'ад! — приказал своему коню Иосиф и жестко подшпорил его, чтобы придать своей руке не только силу мышцы ее, но и скорость полета коня его. О, теперь он хорошо видел этого Святослава! Он был среднего роста, но крепок в плечах и широк в кости, лобастый, с крупной головой, серьгой в левом ухе и с льняным, как волосы его матери, локоном-чубом на затылке. Его узкая талия с широким кожаным поясом лишь подчеркивала его развернутую грудь. А его волосатые и крепкие, как у молодого быка, ноги были обуты в короткие зеленые сапоги и упирались в стремена со всею силою крепких мышц своих. Да и весь он был похож на молодого быка, только-только вошедшего в матерую силу зрелости.

— Кадыма! — Иосиф на всем скаку привстал в стременах и понес на врага сияющий и неотразимый меч Сабриила. Он знал своей маневр, потому что Святослав был правша и стоял на месте, ожидая его. Он повел своего коня прямо в темя коня Святослава, не давая понять мальчишке, с какой стороны — с левой ли, с правой ли? — он намерен налететь на него. И только в самый последний миг, когда, казалось, головы их коней должны были столкнуться и разломиться от силы удара и когда у Святослава не оставалось и мига, чтобы повернуть коня, Иосиф неуловимым движением поводьев послал своего коня пройти слева от врага и царским приемом перебросил свой меч из правой руки в левую руку, чтобы слева проломить открытую ключицу Святослава, не защищенную ничем.

Сверкнул под солнцем стальной меч Иосифа, закаленный так, как только кавказские аланы закаляют мечи — скача с раскаленной сталью навстречу холодному ветру. Сверкнул и обрушился с дикой силой… не на голое плечо Святослава, а на крепкий и холодный меч его. Как, когда и каким мгновенным движением перебросил этот бык свой тяжелый меч из правой руки в левую?

Но зато теперь, когда замерли они меч в меч и плечо в плечо, встретил наконец Иосиф и глаза Святослава — не синие и стальные, как глаза его матери, а карие и выпуклые, с черными и веселыми зрачками.

«И узрел Иосиф, что это сын его, и ослабла мышца его, и дрогнул дух его, потому что не убивают иудеи семя свое…»

— Бэн!.. — выдохнул Иосиф в лицо Святославу. — Сын!

Свободной правой рукой Святослав вынул короткий римский кинжал из ножен, притороченных к луке седла его, и прямым ударом, по самую рукоятку, воткнул его в левое плечо отца своего.

И охнул Иосиф Тогармский, все еще глядя в глаза сына своего, и, падая с коня, выронил священный меч хазарских царей, меч Аарона, Хашмоная и Сабриила.

Дикий, радостный крик изошел из уст Святослава. И побежали русы на хазарскую конницу. И грянула сеча, словно грянули боевые барабаны. Две яростные силы сошлись и врезались друг в друга, хрипя лошадиным хрипом, звеня мечами, рассекая друг друга и кривыми, сподручными для убийства саблями, и короткими кинжалами, брызгая во все стороны горячей алой кровью и выкрикивая гортанные слова гибели и победы.

Но Иосиф не видел и не слышал этой последней битвы.

Даже когда копыта коня Святослава топтали его еще живое тело, он не видел этого и не ощущал никакой боли.

Тихое, неслышное касание вдруг ощутили волосы на его груди.

Он замер.

Так чуткий зверь сторожко замирает на лесной тропе, услышав неожиданный пробег ветра по кронам деревьев.

Так при уколе в сердце замирает любая тварь, вопрошая ангелов немым вопросом ужаса и изумления: уже? неужели уже?

Касание продлилось — медленное, осторожное, разливающееся движение теплой крови по опушке его груди… живота… все ниже… и ниже… словно запели ангелы, словно грянули барабаны, словно сердце, замирая от восторга, расслабилось роковой, сладостной слабостью.

Он шевельнул рукой своей и тут же встретил пальцы ее — длинные, узкие и прохладные пальцы русской княжны, которые сжали его руку в немом зове и крике.

Он хотел подняться, вскочить, воспарить над этой странной русской княжной и ангелом смерти, но ее властные руки в тонких браслетах удержали его на спине, а глаза его увидели над собой ее шальные серо-зеленые, как чистый иней, глаза, такие бездонные, что разом ослабли все члены Иосифа, и язык пересох, и мысли спутались. Словно нырнул он в ледяную, как прорубь, глубину и там, в этой изморозной глубине, его вдруг обдало жаркой, горячей языческой жертвенной кровью. А губы его ощутили ласковое касание ее теплых губ. «Господи, да святится имя Твое!» — никогда в жизни не касались Иосифа такие сладкие губы! Никогда никакие персиянки, гречанки, аланки, румынки, еврейки не целовали так его грудь, живот и чресла его вокруг его паха! И еще никто никогда не погружал его мощный, как у шумерского быка, фаллос в такой горячий, упругий, самооткрывающийся сосуд, вооруженный внутри себя нежными, теплыми, живыми кольцами, которые с силой питона все влекут и влекут его вверх и в глубь этой волшебной штольни, этого узкого туннеля — влекут, заставляя пробить головой тонкую пленку бытия и небытия, и — еще выше! целиком! не только фаллос, но и тело его! да, все его тело, всю его грешную плоть, и мозг, и волю, и душу — вперед! кадыма! — к ослепительному свету, где играют небесные саксофоны, флейты, ксилофоны, тромбоны и скрипки, где поют Элла Фицджеральд, Эдит Пиаф и Барбара Страйзанд…

«Стоп! Я умираю! Подожди! Подожди!» — закричал он в беззвучном крике.

Она смеялась. «Господи, да святится имя Твое», никто никогда не смеялся в такие минуты! Но, сидя на нем верхом, не давая ему шевельнуться, целуя его и своими губами и своей «фарджой», она смеялась так, как смеется ребенок, получивший любимую игрушку.

— Чему ты смеешься! Подожди!

— Женись на мне, — вдруг шепнула она ему в самое ухо. — Женись на мне, слышишь? Я люблю тебя, я хочу быть женой твоей! Женись на мне и увези меня отсюда!

— Вольга, ты же мужняя жена, ты жена Игоря!

— Убей его! Он твой пленник, убей его! — продолжала шептать она, жарко целуя везде, везде, и играя по стволу его фаллоса ласковыми ластами своей волшебной фарджи. — Убей его и возьми меня от него! Увези отсюда! Я одна заменю тебе всех твоих жен, ты слышишь? Убей его!

— Мы не убиваем пленных, ты знаешь.

— Но я хочу быть женой твоей! — что-то случилось с ее голосом: он охрип, он сел, он стал жестким, как тупой клинок. — Ты слышишь, Иосиф, я не хочу потерять тебя, я хочу быть женой твоей!

— Это невозможно, Вольга!

Замерли волшебные пальцы, лопнули струны скрипок Страдивари, на полуноте прервался небесный мотив.

Он открыл глаза.

Он лежал посреди неоглядного поля, под ночным и холодным небом, совершенно один, со странной ноющей болью в левом плече и с двумя тонкими браслетами в правой руке. А по белому ночному туману — или по метельном снегу? — от него медленно удалялся неясный женский силуэт.

И записано в русской «Повести временных лет»:

«Иде Святослав на казары. Слышавше же казары, изидоша с князем своим каганом, и сътупишися битися: и бывши брани, одоле Святослав казаром и город их взя…»

И записано мусульманским историком Ибн Хаукалом о 358/968 — 969 годах и походах русов, которые:

«…ограбили Болгар, Хазаран, Итиль и Семендер и отправились тотчас в Рум и Андалус… Русы разрушили все это и разграбили все, что принадлежало людям хазарским, болгарским и бартасским на реке Итиле. Русы овладели этой страной, и жители Итиля искали убежища на острове Баг-ал-Абваба, а некоторые в страхе поселились на острове Сия-Кух (Мангышлак, Каспийское море)».

И записано российским историком академиком В. Григорьевым в 1834 году:

Необыкновенным явлением в средние века был народ хазарский. Окруженный племенами дикими и кочующими, он имел все преимущества стран образованных: устроенное правление, обширную цветущую торговлю и постоянное войско. Когда величайшее безначалие, фанатизм и глубокое невежество оспаривали друг у друга владычество над Западной Европой, держава хазарская славилась своим правосудием и веротерпимостью, и гонимые за веру стекались сюда отовсюду. Как светлый метеор, ярко блистала она на мрачном горизонте Европы и погасла, не оставив никаких следов своего существования».

Изничтожив державу хазарскую, истребив с неизвестной даже варварам тех лет свирепостью всех пленных той последней битвы, не оставив в живых ни одного свидетеля своего поединка с царем Иосифом, ни даже могилы его, Святослав переименовал Итиль. Он назвал эту реку полным, настоящим, свионским именем своей матери — Волга.

67

Наутро был таможенный досмотр. Рубинчик, которому казалось, что он все видел в России, вдруг понял, что такого он не видел никогда. Посреди большого зала был канатами очерчен круглый ринг. Внутри этого ринга за широкими плоскими столами стояли грузчики и таможенники. А евреев с их ручным багажом запускали на этот ринг семьями, и стремительные жернова окриков и команд тут же подхватывали их, проталкивая, как ударами хлыста, в беспощадную мельницу.

— Быстрей! К пятому столу! Ты что, не слышишь, корова старая! К пятому столу! Швыдко!..

— Раздеть ребенка! Живей!

— Чемоданы на стол! Что значит, не можешь поднять? А кто за тебя будет их поднимать? Вам тут холуев нету! Быстрей! Шевелитесь!

Все содержимое чемоданов высыпалось на стол, сортировалось и ощупывалось быстрыми презрительными руками:

— Что это?

— Школьные тетради.

— Это рукопись! Рукописи вывозить нельзя!

— Но это школьные сочинения ребенка! Читайте: «Образ Лариной в поэме Пушкина».

— Не разговаривать! Отдайте рукопись провожающим! Нет провожающих — в мусор! А что это?

— Мамины бусы…

— Жемчуг вывозить нельзя! Это контрабанда!

— Какая контрабанда? Вы что? Это просто бусы!

— Поедете без бус! И лекарства нельзя!

— Но это от сердца! У меня…

— Не разговаривать! Где разрешение на вывоз фарфора? Одна чашка или десять — не важно! Без разрешения Министерства культуры старинный фарфор вывозить нельзя! А это что?

Жемчужные бусы словно случайно рассыпались по полу, фарфор, палех, мельхиор, кораллы, серебряная посуда, лишние, сверх нормы, банки икры или бутылка шампанского и вообще все ценное, на чем мог остановиться глаз, — все это властной рукой сдвигалось в сторону.

— Брошку отдайте провожающим!

— У нас нет провожающих!

— Не важно! Достояние страны вывозу не подлежит! Сымайте серьги!

— Но личные украшения разрешено иметь!

— Не дороже, чем на 250 рублей. А у вас дороже. Сымайте! Где еще золото? Нету? К гинекологу на осмотр! Вон в ту кабину! Быстрей! И дочку туда же!

— Но ей только десять лет!

— Не важно! Там проверят! Мало ли что вы ей промеж ног сунули! Шо мы — вас не знаем? А вы шо хромаете, мужчина? Сымайте обувь! Протез? Тем более! Снять протез! Живо!

— Я инвалид войны, капитан запаса!

— Видали мы ваших инвалидов войны! Из Ташкента, небось! Живо снять протез! Что-то он тяжелый для дерева! Вася, дай пилу!

— Да вы что! Товарищи, как я ходить буду?

— Мы вам не товарищи. Тамбовский волк вам товарищ!..

Пила впивалась в протез инвалида, отвертки вспарывали портативные радиоприемники и фотоаппараты, щипцы выламывали рычажки-буквы у пишущей машинки, шило продырявливало мехи в аккордеонах и головы целлулоидных кукол, сильные пальцы выдавливали краску из тюбиков. Рубинчик ясно видел, что под видом формального поиска контрабанды здесь идет последний акт какого-то жестокого, мстительного мародерства. Словно в отместку за то, что кто-то уезжает, а они остаются, таможенники ломали, портили и превращали в груду лома те вещи, которые они не могли отнять. И швыряли их на другой конец стола вмеcте с оторванными подкладками детских пальто, мужских пиджаков, шапок, подушек.

— Не прикасайтесь к вашим вещам! Отойдите! Грузчики сами сложат!

Грузчики наспех и с нарочитой небрежностью совали в чемоданы кашу вещей, половина не помещалась, но хозяевам уже не разрешалось прикасаться к этим чемоданам, чтобы они тайно не сунули в них кольцо или бриллиант перед прохождением личного досмотра. Распотрошенные чемоданы с торчавшими из них штанинами кальсон и рукавами детских платьев грузчики несли на перрон, а хозяева чемоданов двигались рядом на расстоянии пяти метров и в двери останавливались. Здесь два пограничника проверяли их документы, сверяя с какими-то своими списками, рассматривая детально и даже сквозь лупу все печати и штампы на выездных визах и пристально сличая фотографии на этих документах с оригиналом. После этого двое таможенников ощупывали мужчин, а две таможенницы — женщин и детей.

— Дайте сюда эту соску! Разверните ребенка! Не простудится, разворачивайте, швыдше! Быстрей! Залыште ребенка тут, а сами — до гинеколога! Вон у ту кабину!.. Мужчина, выверните карманы! Скилькы у вас долларов? А это шо за значок? Мастер спорта? Советские знаки отличий вывозить нельзя! Сымайте! А это шо за кольцо? Обручальное? А почему з камнем? Ценные камни вывозить нельзя! Шо значит «не сымается»? Зараз сымем!

Людей грабили, раздевали, потрошили и снова грабили до последней нитки жемчуга и обручального кольца — в двух шагах от платформы, к которой вот-вот должен был подойти венский поезд. И все это — быстро, в темпе, как на конвейере. С руганью, с окриками и с такой стервозностью, словно не эти же люди и не этим же таможенникам заплатили через грузчиков каждый по 400 рублей за эту милую процедуру.

— Детское питание вывозу не подлежит!.. Норку оставьте, норку можно вывозить только в изделиях!

— Но это муфта!

— Не разговаривать! Это целая норка. Не оставите — не едете! Быстрей! Решайте!

И люди тупо, очумело, в каком-то трансе отдавали деньги, меха, бусы, кулоны, кольца, люди позволяли делать с ними что угодно, потому что вон там, рядом, за окном, за дверью, за краем платформы, — полосатый шлагбаум и граница этого прекрасного государства всеобщего равенства и братства.

— Следующий! К третьему столу! Поднимите чемоданы! Где справка от ветеринара на собаку?

— Где документы на вывоз картин?…

— Бинокли и оптику вывозить нельзя!..

— Стиральный порошок вывозить нельзя!..

— Мерильный инструмент вывозить нельзя!..

— Изделия из слоновой кости вывозить нельзя!..

Стоя за канатом в ожидании своей очереди, Рубинчик ежеминутно смотрел на часы и лихорадочно отсчитывал в уме: вчера к пяти часам дня полковник Барский уже знал, что он в Бресте, и наверняка позвонил в Брестскую таможню. Выяснив, что Рубинчик еще не пересек границу, Барский приказал — что? Найти у Рубинчика ту проклятую рукопись? Конечно, никакой рукописи у него уже нет и бояться ему теперь нечего. Но, с другой стороны, Оля сбежала из деревни в Москву, а из Москвы прикатила сюда, и Барский может узнать об этом в любой момент. А узнав… Господи, что может сделать Барский, если узнает, что его дочь в Бресте?

Стоя в изнурительной и потной очереди на проверку ручной клади, Рубинчик каждой клеткой своего тела чувствовал, что его жизнь висит на волоске, на ужатом до предела нерве времени, и каждый телефонный звонок там, в глубине таможенного зала, может стать роковым зовом по его, Рубинчика, тело и душу.

А рядом, за канатом, отгораживающим эту очередь от ринга потрошителей чемоданов, гневной бычьей походкой прохаживалась сисястая, толстозадая начальница таможни капитан Елена Васько. Она курила, не переставая, ее сапоги звучно клацали по кафельному полу, а ее губы цедили:

— Предатели!.. Жиды!.. Фашисты!.. Назад! От каната!.. Сионисты!.. Отойдите от каната, предатели!..

«Сука, — подумал Рубинчик, — с утра сняла с грузчиков и таможенников свою долю взяток, а теперь ходит тут пантерой и материт евреев, чтобы никто ее в этом не заподозрил. И все они, таможенники и грузчики, лютуют тут, матерятся и гаркают тоже для того, чтоб страшней было жидам, чтобы все бросали, лишь бы уехать. Психическая атака».

— Мне фашисты одну ногу фугасом оторвали, а вторую вы пилой распилили! — сказал инвалид войны начальнице таможни, сидя на полу и ремнями привязывая к культе надпиленный в двух местах протез.

— Пшел вон! — презрительно бросила ему начальница таможни.

— Да я-то уйду! И на одной ноге уйду! — сказал он и, отжавшись от пола руками, встал на ноги и постучал протезной ногой об пол. — Только вам ни та кровь, что я за вас на войне пролил, ни вещи наши впрок не пойдут. Помяни мое слово капитана запаса!

И пошел, прихрамывая, к выходу на перрон.

— Назад! — крикнула ему, багровея, начальница. — На медосмотр!

Инвалид повернулся и посмотрел ей в глаза. По его лицу еврейского остряка и заводилы было видно, что он вот-вот скажет ей по поводу этой экзекуции и проверки анального отверстия нечто такое, что либо испепелит ее, либо превратит в посмешище. И он уже вдох сделал, чтобы сказать это погромче, но в этот момент громкий, почти истерический крик: «Папа, молчи! Папа!» — залепил ему рот, как кляпом. Он глянул на свою дочь, спешившую к нему с двумя внуками, и вздохнул:

— Ладно, доченька, ради тебя покажу им и зад на прощание…

— Замолчи! Умоляю тебя! — снова прервала она отца.

Рубинчик смотрел на эту буйволицу в капитанских погонах, и на грязных алкашей грузчиков, и на стервенеющих в своем мародерстве таможенников, и на таких же, как грузчики, небритых евреев, потных и тоже стервенеющих в упрямой борьбе за каждую тряпку и фарфоровую чашку. Господи, до какого же скотского, варварского и предчеловеческого состояния довели друг друга две нации! Ожесточенными скотами были тут и те, которые грабили, не жалея ни старика, ни женщину, ни ребенка, и те, которые за каждую мелочь переживали и сражались, как за жизнь. А ведь это две нации, претендующие, обе, на богоизбранность. Евреи — богоизбранные, а русские — богоносцы. «Богоносцы, мать вашу в три креста! — захотелось выкрикнуть Рубинчику, — православные!. Что же вы творите сами с собой?!»

Но он не крикнул, конечно. Он стоял, ощущая в себе жгучий стыд и еще более, чем стыд, сильное желание напиться. Эта ошибка, эта малая ошибка царевича Иосифа, оскорбившего юную русскую княгиню своим отказом жениться на ней, — неужели именно она толкнула языческую Россию от союза с Хазарией к союзу с Византией и в христианство и заставила русов именовать себя богоносцами и оспаривать тем самым Божие избрание евреев? И неужели за это Бог наказал их, наслав на них большевизм? А если бы Песах убил князя Игоря и отдал Иосифу в жены Ольгу, неужели вся русская история пошла бы иным путем?…

Но тут, прервав мысли Рубинчика, за окном таможенного зала возник поезд и его зеленые вагоны с табличками «Москва — Варшава — Рим». Очередь заволновалась. Какая-то совсем юная еврейка из Баку влипла жадным поцелуем в своего возлюбленного-азербайджанца, который провожал ее; а какая-то русская сибирячка — в своего молодого еврея в роговых очках. Казалось, две эти пары сейчас трахнутся прямо здесь, при всех. «Я люблю тебя! Я найду тебя! Я люблю тебя!» — закричал темпераментный юный азербайджанец вслед уходившей на таможенную проверку евреечке.

— Заткнись! — крикнула ему начальница таможни и повернулась к очереди: — Следующий! К первому столу!

И таможенники еще больше ускорили темп прощального грабежа эмигрантов, а грузчики, пронося проверенные чемоданы через контроль на перрон, тут же бросали их наземь и возвращались в зал. Там, на перроне, брать с эмигрантов уже было нечего.

И теперь, когда поезд уже тормозил у платформы, подошла наконец очередь Рубинчиков.

— К третьему столу! Быстро! Как фамилия?

— Рубинчик.

Начальница таможни тут же повернулась к Рубинчику и уставилась на него в упор.

— Документы!

Он подал ей выездные визы и билеты на поезд.

— Следуйте за мной!

Похолодев от волны предательского страха, Рубинчик на ватных ногах пошел за ней. Следом шли Неля и дети.

— Все вещи на стол! — капитан Васько повернулась к таможенному инспектору: — Проверить по первому разряду! — и Неле: — К гинекологу! — и опять Рубинчику: — На медосмотр!

И, выдернув у Бориски его плюшевого медвежонка, тоже швырнула его на таможенный стол.

Борька от изумления забыл зареветь.

Два таможенника тут же вывалили все вещи из чемоданов и стали быстро, четко, профессионально вспарывать подкладки пиджаков, пальто, детских курток, пакеты с нижним бельем, пачки чая и кофе. Еще один стал разбирать фотоаппарат, термос, Ксенину куклу и остальные детские игрушки. «Господи, подумал Рубинчик, — какое счастье, что я выкинул обувную щетку с пленками!» И почти бессознательно пошел в комнату-кабину, где молодой рыжий медбрат в застиранном сером халате и в желтых резиновых перчатках тут же скомандовал:

— Раздеться догола! Вещи сюда! Пломбы есть в зубах?

— Есть. А что?

— Откройте рот! Шире! — Медбрат заглянул ему в рот и поскреб пломбы каким-то металлическим крючком. За его спиной была высокая зеркальная дверь, а рядом с ней водопроводный кран, из крана в раковину текла тонкая струйка воды. — Ладно, закройте рот! Ноги вмеcте! Нагнуться и руками достать до пола! Еще ниже! Вот так! А ягодицы поднять! Выше поднять!

Холодный, в резиновой и мокрой от вазелина перчатке палец вдруг с резкой болью втиснулся в задний проход так, что Рубинчик охнул и прослезился от боли.

— Ну и ну!

— Ни хера! — усмехнулся медбрат, подставляя руки в перчатках под струйку воды. — Бабы не то терпят! И без вазелина!

— Можно одеться? — спросил Рубинчик, глядя на себя, голого, в зеркало и удивляясь, на кой черт тут зеркальная дверь?

Конечно, он уже понял, что никто, кроме Барского, не мог приказать начальнице таможни выделить его из потока евреев и устроить такую проверку. «Но вот вам по локоть, товарищ полковник, вот вам по локоть и еще глубже, потому что я — чист. Нет ни на мне, ни в вещах моих ни рукописи, ни злата, ни бриллиантов».

— Так могу я одеться?

Он не знал, что тот, о ком он думал и кому почти вслух сказал «по локоть!», находился всего в трех метрах от него — за зеркальной дверью, прозрачной с противоположной стороны.

Да, сидя за этой дверью и держа на коленях пакет с фотографиями Рубинчика с Натальей Свечкиной, Барский с мстительным удовлетворением наблюдал сквозь нее за унижением своего врага. За этим голым, худым, костлявым Рубинчиком с его гусиной от холода кожей, с его безжизненно висящим пенисом и рыжими волосами в паху и подмышках.

И вдруг…

Барский не поверил своим глазам! Резко вскочив, он так стремительно подался всем телом вперед, что едва не выбил головой эту прозрачную дверь.

За левой подмышкой Рубинчика, ближе к лопатке, было крупное, величиной с фасоль, родимое пятно.

Точно такое, как у него, Барского.

«Нет! — закричала вся его суть, вся его кровь и плоть. — Нет! Это слишком! Это чересчур! Это вульгарно, как в худших мелодрамах!»

Но жизнь, как известно, не боится быть вульгарной, как не боялся сам Барский ни мелочной мести, ни тривиального убийства. И все сошлось в его мозгу, весь загадочный пасьянс его происхождения и его неминуемой встречи с Рубинчиком. Да, тот ребенок, тот отвратительно оравший младенец, его двоюродный брат, которого швырнул вмеcте с ним под платформу их общий дед, — этот младенец не умер! А выжил — неизвестно как и каким Божьим чудом выжил, оказался, согласно его документам, в детдоме, получил там свое имя-отчество-фамилию, и вырос, и стал журналистом, и соблазнил его, Барского, единственную дочь — Ольгу…

— Одевайтесь, — сказал между тем Рубинчику рыжий медбрат, и Рубинчик стал спешно одеваться, гадая, закончилась ли на этом проверка. Если да, то, значит, Барский еще не узнал о бегстве Ольги из деревни и о том, что она здесь, в Бресте. Он вышел из кабинки и увидел Ксеню и Борю, сиротливо стоявших возле стола таможенников. Ксеня держала в одной руке футляр своей маленькой скрипки, а другой рукой, совсем как взрослая, прижимала к себе заплаканного брата с его выпотрошенным плюшевым медвежонком. Рубинчик издали улыбнулся им и даже подмигнул ободряюще и шагнул к стойке пограничников у выхода на перрон.

— Вынуть усе из карманов! — приказали ему два пограничника. — Кольца, браслеты имеются?

— Нет. — Он жестом позвал к себе детей.

Но пограничник остановил их:

— Нет, детям не подходить! Сколько у вас валюты?

— Триста шестьдесят долларов. На жену, меня и детей.

— Предъявите! Сколько советских денег?

— Не знаю. Рублей сорок с мелочью…

— Советские деньги вывозить нельзя.

— А куда их девать?

— Нас не касается. Оставьте на территории страны.

Рубинчик выгреб из кармана смятые советские рубли и мелочь, поискал глазами, куда их деть, уже хотел просто выбросить в мусорную урну, но сдержал себя от этой демонстрации и положил на стол пограничников. Те сделали вид, что не заметили этого.

— Можете взять детей и проходите. Носильщик вынесет ваши вещи.

— А жена?

— Придет, никуда не денется!

«Кажется, пронесло!» — подумал Рубинчик и в этот момент увидел Нелю. Она вышла из кабины гинеколога — слезы на щеках, побелевшие губы дрожат. Но глаза сверкают таким бешенством, какого Рубинчик в ней и не подозревал.

«Только молчи! Молчи!» — мысленно приказал он ей и взмолился, и, кажется, она прочла это в его глазах.

— Руки в стороны! — велела Неле таможенница и стала ощупывать на ней одежду.

— Меня уже щупали! — сказала ей Неля, глазами посылая Рубинчика и детей вперед, на перрон.

Рубинчик подхватил на руки Бориса, шагнул мимо пограничников на перрон и вдруг услышал телефонный звонок — там, в глубине таможни.

Один звонок… второй… третий…

Сержант-пограничник, прогуливавшийся по перрону с овчаркой на поводке, тоже остановился, прислушался.

Но вот кто-то снял там трубку.

Рубинчик закрыл глаза и почувствовал, что, несмотря на мороз, пот выступил у него на лбу. Носильщик выкатил на перрон тележку с тремя распахнутыми чемоданами и охапкой вещей — измятых, пересыпанных чаем, кофе, солью и осколками сломанного термоса.

— Получи свои вещи! — усмехнулся он и вывалил все на перрон к ногам Рубинчика. Так, что несобранные части фотоаппарата покатились по платформе вмеcте с изуродованными детскими игрушками.

— Спасибо! — зло сказал ему Рубинчик.

— Не стоит! — насмешливо ответил носильщик и ушел, а Рубинчик, став на колени, принялся засовывать вещи в чемоданы. Ксеня стала помогать ему, а Борис, обняв разорванного мишку, громко сказал:

— Этот дядя плохой. И тетя тоже.

Неля миновала паспортный контроль, вышла на перрон, дернула Ксеню, подхватила Бориса на руки и пошла с ними по платформе, демонстративно презрев собственные вещи.

— Куда! Стой! — одернул ее грубый окрик пограничника с грозно взрычавшей овчаркой на поводке. — Эмигрантам в одиннадцатый и двенадцатый вагоны!

Овчарка, рыча, натянула поводок, но пограничник удержал ее и, когда Неля с детьми отпрянули и пошли в другую сторону, сказал:

— Спокойно, Картер! Сидеть!

Перрон заполнила роскошная публика: упитанные советские генералы и полковники в каракулевых папахах и парадных шинелях из голубого сукна; офицеры рангом пониже, но такие же краснолицые и в таких же франтоватых парадных кителях, перепоясанные плетеными золотыми поясами, в фуражках с золотыми кокардами и в блестящих золотом погонах; сытые, гладко выбритые и вальяжно-снисходительные советские дипломаты в меховых и кожаных пальто и в костюмах от братьев Брукс и Пьера Кардена и их жены разного калибра и веса, но все до одной — в норковых манто, соболиных накидках, лисьих шубах, норвежских дубленках и в высоких кожаных сапожках на «английском каблуке». От мужчин пахло хорошим армянским коньяком, а от женщин — французскими духами и сигаретами «Мальборо». Жены младших офицеров покупали в киосках мороженое-эскимо и шоколад «Аленка», но остальные брезгливо игнорировали все без исключения товары советского производства, а просто гуляли по перрону, демонстрируя себя и, самое главное, свои офигительные шубы, золотые кулоны и перстни с ослепительными бриллиантами. Даже видавшие роскошь иностранцы с изумлением и завистью глядели на них из окон вагонов, ведь еще вчера вечером, в Москве, на перроне Белорусского вокзала, не было ни этих соболиных шуб, ни перстней с бриллиантами. Но здесь, на пороге Европы и вдали от игры московского начальства в пролетарский аскетизм, эта публика могла, конечно, показать друг другу то, ради чего, собственно, и служила империи, — свою кастовую сытость и апломб властителей полумира.

И только одна мелочь портила эту картину фешенебельного бродвока. Евреи. Поразительно, как всего за одни сутки можно изменить людей. Каких-нибудь 30–40 часов назад в той же Москве и на том же Белорусском вокзале эти люди выглядели буржуями — в их болгарских дубленках и каракулевых пальто. В поезде они ели бутерброды с икрой, пили шампанское и дерзко мечтали о Канаде, США, Австралии и отдыхе в Эйлате и на Багамских островах. Их речь была пересыпана такими фартовыми словами, как «моргедж», «кондоминиум», «лоун» и «шевроле-эмпала». Но вот их пропустили через ночной морозный отстойник на брестской привокзальной площади, через таможенный досмотр и осмотр анальных и прочих отверстий, и — где их дерзкая самоуверенность вечного народа, прошедшего от Египта и Испании до Персии и России? Где их пресловутое остроумие? Где их мудрые глаза Спиноз и Эйнштейнов и пылкие очи Эсфирей? Жалкое, потное, растерзанное и пугливое стадо с сопливыми, плачущими детьми. Окруженные пограничниками с собаками, они волоком тащат по перрону свои незакрывающиеся чемоданы, из которых вываливаются трусы, детские пеленки и семейные фотографии. Снежная поземка подхватывает эти пеленки и фотографии и сметает с платформы под колеса поезда.

— Ну и народ! — громко сказал молоденький лейтенант-артиллерист своей жене в свежем перманенте. — Два рубля жидятся на грузчика потратить! Тьфу!

— Стадо! — согласилась его юная жена.

— Что ж вы хотите от изменников Родины? — сказал рядом какой-то дипломат.

— Скоты! Чистые скоты! — поделился с ним своим возмущением молоденький лейтенант.

Тут какой-то старый, хромой, небритый и в мятом пальто эмигрант, отставший от группы евреев и тащивший одной рукой фибровый чемодан, другой — плачущего пятилетнего внука, споткнулся и упал на своем подломившемся протезе, брякнувшись лицом о промерзлый бетон перрона. Половина его деревянной ноги отлетела в сторону сержанта-пограничника с собакой, отчего собака тут же взмыла в воздух, в прыжке схватила этот кусок протеза и, притворно рыча, стала терзать его в своих белых молодых клыках, предлагая старику игру в «А ну-ка, отними!» Сержант закричал ей: «Фу! Брось! Отставить!», испуганный еврейский ребенок заревел в полный голос, а инвалид сел на землю, лицо его было в крови. Учуяв запах крови, собака тут же оставила протез и ощерилась теперь уже не игривым, а грозным рычанием. Но сержант-пограничник прикрикнул на нее и увел в другой конец перрона.

— Кошмар! Идем отсюда! — брезгливо сказала жена лейтенанта.

Инвалид с разбитым лицом попробовал встать, но тут же опять завалился на бок и только теперь обнаружил, что его протез сломался и одна нога короче другой. Окровавленный и одноногий, в мятом пальто, вспоротой меховой шапке, с ревущим рядом сопливым внуком, он был похож на алкаша, вывалившегося из сельпо.

— Я не понимаю, зачем их выпускают! — сказал лейтенант дипломату. — Только нашу страну позорят!

И вдруг из этого окровавленного человека-обрубка до них донеслись слова:

— Ты, артиллерия! Ты можешь из миномета в печную трубу попасть? А?

— Что он говорит? — переспросил лейтенант у дипломата.

— Он спрашивает, можешь ли ты из миномета в печную трубу попасть, — сказала лейтенанту его юная жена.

— Это еще зачем?

— А я могу! — сказал инвалид и, опираясь на плечо своего внука, встал. — И внука научу. Так что встретимся на Голанских высотах! Пошли, Менахем!

И, опираясь на плечо ребенка, запрыгал по платформе в самый конец поезда, к одиннадцатому и двенадцатому вагонам, где шла посадка эмигрантов.

— Эй! — крикнул ему какой-то грузчик. — Ногу возьми!

— Я возьму, — сказал Рубинчик. Он уже отнес в одиннадцатый вагон два чемодана и теперь, держа в руках свой последний, третий, чемодан, подобрал протез инвалида и пошел к поезду.

Навстречу ему шел сержант-пограничник с овчаркой на коротком поводке. Овчарка несла в зубах маленький черный магнитофон «Грюндик».

68

Подойдя к капитану Васько, монументально стоявшей в двери вокзала, пограничник сказал:

— Разрешите доложить, товарищ капитан.

— Доложи… — ответила та. — Что у твоей собаки в зубах-то?

— Магнитофон, передача какому-то Барскому.

— Кому? Кому? — не поверила капитан Васько.

Пограничник сверил по бумажке у себя в руке:

— Так точно, товарищ капитан. Полковнику Барскому Олегу Дмитриевичу. Эмигрантка из восьмого вагона просила передать лично в руки.

— А не взорвется?

— Если мой Картер держит в зубах, то вещь чистая, товарищ капитан, головой отвечаю!

— Ну-ну! Ну, иди отнеси, он в моем кабинете.

Пограничник с собакой пересекли таможенный зал и по служебной лестнице поднялись на второй этаж, в кабинет начальницы таможни. Здесь у стола два офицера таможни разбирали ящик с предметами, найденными в мусорных урнах на вокзале и привокзальной площади. Зная трусливый характер евреев-эмигрантов, капитан Васько давно ввела в закон ежедневную утреннюю проверку мусора, выброшенного эмигрантами перед началом таможенного досмотра. В этом мусоре всегда можно было найти то, что эти сволочи не захотели добровольно оставить Советской власти, но и струсили в последнюю минуту протащить через таможню. Вот и сегодня в этом мусоре были найдены удивительной красоты гранатовое колье, небольшая картина явно музейной ценности, несколько старинных рукописных книг на иврите, три миниатюры на эмали и сапожная щетка, из которой опытные таможенники тут же извлекли целый пакет фотонегативов. И теперь, стоя у окна, полковник Барский через сильное увеличительное стекло разглядывал эти негативы на просвет.

— Товарищ Барский вы будете? — спросил у него пограничник, поскольку двух офицеров таможни он и так знал.

— Я.

Пограничник взял из пасти овчарки магнитофон, вытер его о свою шинель от собачьей слюны и вытянулся по стойке «смирно»:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Женщина из восьмого вагона просила передать вам магнитофон немецкого производства.

Барский сам подошел к солдату, взял магнитофон, удивленно повертел его в руке. Это был тот самый «Грюндик», с которым когда-то пришла Анна в ресторан «Армения». Неужели она решила подарить ему магнитофон? Странный подарок…

— Разрешите идти, товарищ полковник? — сказал пограничник.

— Идите.

Барский нажал какую-то кнопку, крышка магнитофона откинулась, обнажив маленькую кассету внутри него. Барский захлопнул крышку и нажал кнопку «Play».

Голос Анны произнес:

«Знаете, полковник, между нами осталось что-то недосказанное…»

Он остановил магнитофон и сказал двум таможенным офицерам:

— Вы свободны! Можете идти!

И, когда за ними закрылась дверь, снова включил «Грюндик».

«Да, что-то недосказанное, я чувствую это, как женщина,

— продолжал голос Анны. -

Ведь женщины всегда чувствуют тоньше и глубже мужчин, это известно. Вот и я уже давно знаю, что вы хотите мне что-то сказать. Что ж вы медлите? Или боитесь? У вас осталось всего двадцать минут до отхода поезда. Если, конечно, вы не захотите проехать со мной через Польшу до австрийской границы. Боже мой, Олег, я прямо вижу перед глазами ваше изумленное лицо! Но вы же сами спросили при нашей первой встрече, почему я дружу только с евреями. А теперь и у вас есть с ними что-то общее, не так ли? Я в восьмом вагоне, в первом полукупе. Не спрашивайте, сколько мне это стоило. Но если вы придете, то устройте к проводнице моего пса на время нашей беседы. Я подозреваю, что он вас очень невзлюбил. Интересно, за что? Надеюсь, расскажете. Жду, Анна».

69

В 11.25 поезд «Москва-Варшава-Рим» медленно отошел от брестского перрона. Компания молодых офицеров, держа в руках каждый по бутылке «Советского шампанского», на ходу запрыгнула в восьмой вагон, проводники с желтыми флажками заняли свои места на подножках, тепловоз послал Родине свой прощальный гудок и медленно подтянулся к открытому перед ним шлагбауму и пограничному столбу с надписью:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА СССР

Эмигранты, набившиеся в одиннадцатый и двенадцатый вагоны, нетерпеливо прильнули к окнам. И когда за окном возникли и поплыли назад этот полосатый столб и суровые пограничники с «Калашниковыми» на груди, шумный вздох облегчения вырвался из сотен легких, ликующие люди стали обниматься, плакать от радости и поздравлять друг друга. Кто-то молился вслух: «Шэма Исраэл! Барух Ата, Адонай Элухэйну!..» Кто-то выстрелил пробкой шампанского. Кто-то громко предупредил: «Ша, евреи! Это же только Польша!» А Ксеня Рубинчик спросила отца:

— Папа, а в этой стране уже не бьют евреев?

— Бьют! В этой еще как бьют! — почему-то весело ответил ей левит с голубыми глазами.

— А где же нас не бьют, папа? — спросила девочка.

Рубинчик обнял плачущую жену:

— Мы выскочили! Ты видишь? Мы выскочили!

А позади поезда, за шлагбаумом, вновь опущенным за последним вагоном, на опустевшем перроне брестского вокзала молодые пограничники с овчарками и вокзальные грузчики быстро собирали какие-то веши, выпавшие из чемоданов уехавших на запад жидов.

А за вокзалом, на площади, под тем же кургузым памятником вождю мирового пролетариата, табором устраивались новые десятки эмигрантов — с детьми, чемоданами, собаками и клеткой с попугаем, говорящим на идиш.

А в стороне от них, у забора, огораживающего платформы, стояли трое: семнадцатилетний азербайджанский подросток, молодая сибирячка и Ольга Барская.

Им казалось, что сквозь снег и поземку они еще слышат шум уходящего поезда.

Но именно в этот момент шумно клацнули буфера и поезд резко остановился.

— Опять проверка! — сказал неугомонный инвалид войны с лицом, залепленным пластырем. — Не все отняли, наверно!

Рубинчик окаменел и закрыл глаза.

— Только московское и польское гэбэ могут так остановить поезд! — сказал левит.

Дверь вагона откатилась, в ней стояли проводники — высокий крупный мужчина лет пятидесяти и женщина чуть пониже и помоложе. Мужчина широко улыбнулся и громко объявил:

— Граждане евреи! Есть два прямых свободных вагона до Вены! Кто желает — пожалуйста! Девяносто долларов с человека! И советую не экономить, потому что в Варшаве и Братиславе грузчики за каждый чемодан берут тридцатник!

И он пошел по проходу вагона, громко вещая:

— Девятый и десятый вагоны идут прямо до Вены, без пересадки! Девяносто долларов с человека!

Евреи обменивались ошарашенными взглядами и короткими репликами. Девяносто долларов — это было ровно столько, сколько им перед отъездом разрешили обменять на рубли, ни цента больше. Иными словами, это были действительно их последние деньги. Инвалид с разбитым лицом сказал:

— Я ж как в воду глядел! Они пока все не отнимут, не успокоятся! Но придется отдать, дочка. Потому что поляки еще хуже. А это хоть свои!

И двести евреев поспешили к проводнице, которая, стоя в двери, собирала валюту и пропускала их в десятый и девятый вагоны. Пройдя по двум вагонам со своим объявлением, мужик-проводник присоединился к проводнице, и вдвоем работа их пошла еще веселее, зеленые долларовые купюры хрустели в их быстрых руках. Отдавая им свои деньги, Рубинчик обратил внимание на обувь этих проводников. На них были одинаковые форменные ботинки из черной кожи. Рубинчик хорошо знал этот фасон — такие ботинки были на офицерах милиции во время их налета на его номер в салехардской гостинице. И именно таким ботинком бил его полковник Барский на берегу водохранилища.

Протяжный паровозный гудок рассек зимний воздух, и поезд «Москва — Варшава — Рим» двинулся на запад. Спустя двенадцать часов он достиг Братиславы и стал останавливаться перед очередным пограничным столбом, за которым на этот раз была наконец Австрия.

Там, по ту сторону столба, этот поезд ждали австрийские пограничники и коренастый черноволосый мужчина без головного убора, в хорошем кожаном пальто с меховым воротником и с огромным букетом алых роз.

Но сначала поезд остановился по эту, восточную, сторону столба, в Братиславе, на чехословацком участке привокзального перрона, и чешские пограничники направились к вагонам для своей проверки. Навстречу им из восьмого вагона спустился по ступенькам полковник Барский. У него было просветленное лицо человека, познавшего Бога и Его самое великое творение — русскую женщину. Барский посмотрел в сторону пограничного столба и стоявшего далеко за этим столбом мужчину с цветами, и губы его тронула тихая улыбка. С этой улыбкой он предъявил чешским пограничникам свое красное гэбэшное удостоверение, спросил, есть ли на вокзале чешское пиво, и, получив утвердительный ответ, отправился в вокзальное кафе.

А в восьмом вагоне, в первом полукупе, на крохотном откидном столике остался узкий продолговатый пакет. Анна с любопытством открыла его, извлекла из него пачку фотопленок-негативов, взяла одну из них и посмотрела ее на просвет. На первом негативе сверху можно было прочесть:

«3наете ли вы, что такое быть русской женщиной? Я имею в виду — что такое быть настоящей русской женщиной?…»

Конец

Озеро Могикан, Катскильские горы, США, 1991–1992;

Кэмп «Аленушка», Лонг-Айленд, США, 1995.

Notes

1

Будьте моим гостем

Content

Эдуард Тополь
Русская дива

От автора

Пролог

Часть I Двойная охота

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II Западня

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть III В капкане

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть IV Атака

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Часть V Расплата

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

Notes