КУРЧАТКИН Анатолий

ЦУНАМИ

Анатолий Курчаткин Цунами

Посвящаю моим друзьям Арчу и Маргарет Тейт

Цунами

оборотившись, он увидел море.

И. Бродский «Post actatem nostram — После нашей эры»

Не дает ответа.

Н. В. Гоголь. «Мертвые души»

Глава первая

Забавно, но с Дроном Цеховцем Рад познакомился в Консерватории, куда, в общем-то, попал случайно. Еще забавнее, что познакомил их знаменитый актер Андрей Миронов, несколько лет спустя умерший от сердечного приступа прямо на сцене, — с которым при этом ни сам Рад, ни Дрон знакомы не были.

Все это получилось так.

Рад тогда усиленно пытался добиться благосклонности одной прелестницы из МГИМО. Добивался он благосклонности уже несколько месяцев, но отношения сводились в основном к бесконечным телефонным разговорам; внимания добиться удалось, а благосклонности не очень. Ситуация напоминала осаду толстостенной, хорошо укрепленной крепости, и от недели к неделе становилось яснее, что измором эту цитадель не взять. Ее следовало брать какой-то особой хитростью, каким-то необыкновенным хитроумным приемом — нужно было применить некое спецоружие, аналог коня, оставленного ахейцами перед воротами Трои.

Троянский конь явился в образе американского пианиста русского происхождения — прославленного Горовица. «Владимира Самойловича», сообщал «Советский энциклопедический словарь», к помощи которого Раду пришлось прибегнуть, потому что никогда прежде о прославленном пианисте русского происхождения он не слышал. Дело происходило в последние годы советской власти, с гастролями в Советский Союз, почивший невдолге в бозе, тогда зачастили всякие бывшие русские, достигшие где-то там, в другом мире, всяческих высот славы, и вот среди них оказался этот Владимир Самойлович. Горовиц, Горовиц — шелестело на факультете между немногочисленными завсегдатаями Консерватории и Колонного зала, с такой воодушевленной значительностью в голосе, — у Рада ушки встали на макушку, и он подкатил к одному из завсегдатаев, которого как-то выручил шпорой на экзамене, за просвещением.

Завсегдатай не только просветил, но и дал наводку, как заполучить на мировую музыкальную величину билеты, снабдив необходимым паролем к нужным людям. Нужные люди держали очередь в Консерваторию, не допуская в нее никого чужих. Во главе спаянной команды, отхватывавшей себе три четверти билетов, поступавших в продажу, стоял ясновельможный пан по имени Ян (впрочем, спустя несколько лет, уже в новые времена, оказавшийся будто бы евреем и слинявший на социалку в Германию), сутулый, мятый жизнью человек с прозрачными выпуклыми глазами и начавшими седеть волосами, патлами лежавшими на воротнике короткой самодельной дубленки, о которой так и хотелось сказать «заячий тулупчик». Заячий тулупчик местами продрался, и края прорех были бесстыдно стянуты черной суровой ниткой. Ухватками ясновельможный пан, несмотря на возраст, напоминал сбежавшего со школьных уроков и ошалевшего от воздуха свободы старшеклассника-переростка. Он извлек из кармана тулупчика измятую и согнутую пополам ученическую тетрадь в клетку, поводил шариковой ручкой по списку и выудил оттуда номер с фамилией, которыми и наградил Рада. Тут же, однако, поставив условием незамедлительно выйти на дежурство в ночь: бдеть с тетрадкой до восьми утра, записывать всех желающих и не позволить никому завести другую очередь. «Без труда не вынешь и птичку из пруда», — глубокомысленно изрек он, вооружая Рада необходимыми телефонами — кому звонить, если что, вызывать подмогу. «Рыбку, — поправил его Рад. — Не выловишь и рыбку». — «Рыбку из пруда, приложив труд, каждый дурак выловит», — сказал Ян.

В качестве новобранца Раду досталось отдежурить не одну, как всем остальным, а три ночи, и еще раза два по нескольку часов в светлое время. Но зато в день продажи билетов, когда с окруженного колоннадой ротондного крыльца зазмеилась на улицу тысячеголовая очередь, он был всего лишь в пятом десятке и свои два билета держал в руках через полчаса, как открылась касса.

Цитадель из МГИМО при известии о богатстве, отягчавшем его карман, распахнула крепостные ворота — словно они никогда и не были заперты. «А как ты достал? — неверяще проговорил ее голос в трубке. — Я по отцовской театральной книжке хотела купить — так мне не досталось». Отец у нее был послом в одной из стран Латинской Америки, страшное дело, какая номенклатура, привилегии на развлечения ему полагались по должности, независимо от того, присутствовал он в отечестве или блюл его интересы далеко от родных границ. «Не книжки блатные нужно иметь, а смекалку и разворотливость», — весь сгорая от ликования, ответил ей Рад.

Что там конкретно играл Горовиц, тем более, как играл, Рад не запомнил. Ну, что-то Шопена, что-то Листа, в общем, виртуоз романтической школы и виртуоз, не было Раду никакого дела до мастерства знаменитости, — он вкушал одержанную победу. Поверженная Троя лежала у его ног, Прекрасная Елена была с ним, была его. Сидела с ним рядом на идущих полукругом переполненных красных скамьях амфитеатра, прижатая к нему соседями по скамье до того тесно, что ощущал сквозь пиджак и брюки твердую косточку ее бедра, и в самих брюках от этого тоже кое-что твердо толкалось в штанину, болезненно несоразмерное пространству, в котором было заключено; а когда перенимала у него бинокль, чтобы увидеть лицо знаменитости, и когда отдавала, пальцы ее обласкивали его пальцы, так что несоразмерно тесное пространство делалось тесным до отчаяния. Потом он, в очередной раз переняв у нее бинокль, задержал ее руку в своей, какое-то бесконечное мгновение, напрягшись, рука ее словно думала, как поступить, и ослабла, отдав себя в его власть.

В антракте они отправились в буфет. Прекрасная Елена не очень-то и хотела, — Рад настоял. Победа, в честь которой не дано достойного пира, — что за победа? В буфете наливали шампанское в высокие узкие бокалы, продавали бутерброды с икрой и семгой, можно было выпить чаю с пирожными. Рад взял шампанского, взял бутерброды, взял чаю с пирожными. И расплачиваться выщелкнул из кармана новенькую, словно бы только что сошедшую со станка, сотенную, которую припас специально для похода в Консерваторию, обменяв на нее все деньги, что наскреб в доме. Когда достаешь из кармана сотенную — это еще тот эффект. Сотенная, выпорхнувшая из потаенности кармана на свет, производит впечатление, что их там у тебя пруд пруди, тьма и тьма. Краем глаза по выражению лица Прекрасной Елены Рад заметил, что должное впечатление произведено.

У буфетчицы, однако, не оказалось сдачи. Как ни много Рад набрал всего, но и сдачи ему требовалось изрядно, рублей восемьдесят пять, и буфетчице, возможно, просто не хотелось оставаться без достаточного количества купюр более мелкого достоинства.

— Разменивайте как хотите, — с неприступным видом объявила она, и весь этот ее вид свидетельствовал, что тут крепость почище всякой Трои.

Рад обернулся к толпе за спиной. И взгляд его тотчас схватил лицо Миронова. Трудно было бы не выделить то лицо в толпе, такое знакомое по экрану — что кинематографическому, что телевизионному.

— Никто не разменяет? — потрясая хрустящим Владимиром Ильичом с Водовзводной башней Кремля, вопросил Рад.

Вопросил всех, а взгляд его был прикован к Миронову.

И актер, словно Рад именно его и попросил об одолжении, готовно полез во внутренний карман своего элегантного серого пиджака, так хорошо известного по телеэкрану, и стал вытаскивать из него деньги. Десятку, десятку, еще десятку, пятидесятирублевку, сотенную, другую. Вот у него, похоже, этих сотенных было там вдосталь.

Сотенных было вдосталь, а купюр меньшего достоинства, чтобы разменять сто рублей Рада, недоставало.

Осознав это, Миронов на мгновение замер, переводя свой печальный славяно-иудейский взгляд с Рада на его спутницу, потом быстрым эластичным движением выдернул из вскинутой вверх руки Рада Владимира Ильича с Водовзводной и, воздев их еще выше, оглядел толпившийся около буфетной стойки народ, жаждавший добавить к празднику духа праздник живота, с таким видом, словно был духовидцем и читал по лицам, что у кого и сколько в кармане. А может быть, и действительно читал?

— Молодой человек, поспособствуйте обществу двинуть очередь дальше. Разменяйте, — выбрал он в толпе одного — сверстника Рада, ничем внешне не примечательного, если не считать отличного, серого в клетку костюма, ничуть не менее элегантного, чем пиджак актера, и незаурядного носа: с таким круглым набалдашником на конце, будто нашлепка у циркового клоуна, разве что не столь выдающегося размера, — почему Миронов решил, что у этого обладателя замечательного костюма и носа с набалдашником окажется достаточно денег, чтобы разменять сторублевку?

Однако же сверстник Рада, похмыкивая, вытащил из кармана кошелек и, раскрыв его, пошел выдергивать изнутри купюру за купюрой: пятидесятирублевка, десятка, десятка, — напоминая теперь своими движениями уже циркового фокусника.

— Но при условии, что бокал шампанского и на меня, — произнес он, держа деньги в воздухе и не отдавая их Миронову. — М-м? — посмотрел он на Рада.

— Еще бокал шампанского, — бросил буфетчице Рад.

Обладатель толстого кошелька и носа с набалдашником, все так же похмыкивая, словно обтяпал некое выгодное дельце, передал Миронову разноцветный веер, принял Владимира Ильича с Водовзводной и скрыл их во тьме своего иллюзионистского кошелька.

— Прошу! — протянул Миронов полученный веер Раду, глянув на него лишь мельком и пожирая глазами (именно пожирая, так он глядел!) его спутницу.

Раду стало понятно, что подвигло звезду экрана озаботиться чужой проблемой с разменом сотенной. Вернее, кто. Прекрасная Елена, хотя и не носила этого имени, в смысле эпитета вполне ему соответствовала. Рад рядом с ней буквально ощущал кожей, что значит «прекрасная». Не красивая, не привлекательная, не миловидная — прекрасная. Она была вся, как сосуд, наполненный чем-то драгоценным. И осознающая себя в этом качестве. Осознание наполненности бесценным сокровищем было в посадке ее головы, в ее осанке, походке.

Он внутренне ощетинился. Чтобы позволить кому-то, кто бы то ни был, покуситься на твою победу? Иди помоги, поманил он обладателя толстого кошелька пальцем, поворачиваясь к звезде экрана спиной и принуждая повторить свой маневр Прекрасную Елену. Давайте все вместе, бери, что сможешь, шампанское, чай, пирожное — нагружал он ее, не давая ей оглянуться на знаменитость, которая, надо думать, продолжала наслаждаться созерцанием прекрасного.

Обладатель толстого кошелька, с застывшим выражением похмыкивания на лице, снимая с буфетной стойки бокалы, блюдца с чашками, тарелки, нося их к облюбованному Радом столику, делал все это абсолютно молча и, только когда уже сели, повозившись на стуле, чтобы устроиться, представился:

— Андроник. Имя такое. Уж извините.

— Ничего. Бывает, — милостиво простил ему Рад. — Мы с вами, можно сказать, одного помёта: Радислав.

— Радислав, Радислав, — размышляюще произнес их неожиданный сотрапезник. — Чех, что ли?

— Еврей, конечно, — сказал Рад, отнюдь не горя желанием углублять общение с этим случайным типом, у которого вдруг оказался кошелек, набитый дензнаками.

— Бросьте, бросьте, бросьте, — с видимым удовольствием заприговаривал, однако, их сотрапезник. — Чтобы еврей — и Радислав? Так не бывает.

— Бывает, — отрезал Рад.

Сотрапезник умерил свой пыл. Умолк — и с таким видом — словно улитка, тронутая пальцем, стремительно подобралась и исчезла в своем домике.

Но Прекрасная Елена столь же неожиданно принялась молоть с ним языком. Вдруг оживилась, заиграла голосом, заблестела глазами, нечто вроде воодушевления сошло на нее.

— А вы сидите в партере? Удивительно! — говорила она. — Как это вы умудрились пробраться в партер? Рад вон сумел только в амфитеатр достать.

— Рожденный летать — летает. Рожденному летать — место под солнцем, — отвечал ей их сотрапезник. Улитка, втянувшая свою усатую головку под защитный панцирь, не замедлила выбраться из раковины обратно наружу. — Прийти на Горовица и сидеть под потолком… Это моветон.

— Ну уж и моветон. Никакой не моветон, — с уязвленностью ответствовала Прекрасная Елена. — Вы значение слова «моветон» знаете?

— «Дурной вкус» вас устроит? — Улитка выбралась из раковины всем телом, обжилась за столом и поглощала бутерброды с пирожными, запивая шампанским, с таким азартом, словно бы все это было куплено именно для нее.

— Нет, дурной вкус меня никак не устраивает. — Прекрасная Елена с удовольствием играла смыслами, расплескивая вокруг себя свое драгоценное содержимое. — Дурной вкус — привилегия плебса.

Рад был ни при чем за этим столом. Пустое место, фантом, невидимый призрак.

Ахеец, взявший неприступную Трою, возопил в Раде от праведного негодования.

— Предлагаю тост, — грубо пресекая треп Прекрасной Елены с обнаглевшей улиткой, вознес Рад над столом бокал с шампанским. — Выпьем за Гомера!

— При чем здесь Гомер? Гомер-то тут с какой стороны? — в голос вопросили Прекрасная Елена с обнаглевшей улиткой.

— Гомер ходил в рубище и пел на площадях, — сказал Рад. — А его слушатели сидели перед ним в пыли на задницах.

— Веселенькая картинка! — воскликнул с иронией обладатель толстого кошелька, необыкновенного носа и необыкновенного имени.

— Это ты к чему? — вновь вопросила Прекрасная Елена. — Что, мы теперь должны сидеть в пыли на задницах? За это выпить? Не буду я за такое пить!

Предчувствие неизбежной утраты овеяло Рада горечью полынного духа.

— Ну не пить же просто так, — примирительным тоном проговорил он. — Гомер, Горовиц. Не было бы Гомера — не было бы Горовица. За начало начал!

— За начало начал я согласна, — протянула к нему свой бокал Прекрасная Елена.

— Что ж, я не против, — присоединился к ним их сотрапезник, в бокале которого осталось уже на самом дне.

И все — на том звоне певучего бокального стекла с «Советским шампанским» покорение Трои, можно сказать, и кончилось. Навязчивый сотрапезник чуть погодя благополучно оставил их, растворившись в антрактной толпе, Рад с Прекрасной Еленой вернулись в свой амфитеатр, отсидели, вновь передавая друг другу бинокль, второе отделение, которое завершилось получасовыми рукоплесканиями заокеанской знаменитости, Рад доставил свою добычу к двери ее квартиры — и там она упорхнула от него; думалось, теперь на день-два, а вышло, что навсегда. Прекрасная Елена, подав ему надежду, снова заперлась в крепости, снова потянулись похожие один на другой бесконечные и бессмысленные телефонные разговоры, — и вдруг в нем словно бы села некая батарейка, заставлявшая набирать ее номер: в какой-то момент он обнаружил, что не звонил ей уже не день, не два, а много больше, и нет у него такого желания — звонить ей.

Правда, тому поспособствовала одна новая особа, неожиданно (или не слишком?) объявившаяся на его орбите и куда более расположенная к тому, чтобы крепостные ворота стояли гостеприимно открытыми. Может быть, этой новой особы и не появилось бы на его орбите, если бы Прекрасная Елена вновь не заперлась в крепости, но как бы то ни было, он увел свои войска от ее бастионов, дорога к тем стала стремительно зарастать травой, забываться, еще некоторое время — и Прекрасная Елена совсем исчезла из его жизни. Как ее и не было.

Прекрасная Елена исчезла из его жизни, знаменитый актер Миронов, влетевший в нее раскаленным пушечным ядром, чтобы отравить Раду удовольствие победного пира, тоже никогда больше в ней не возникал, а Дрон Цеховец несколько лет спустя возник в ней вновь.

* * *

— Да они же мигом оборвут вам яйца, — говорил круглолицый, крутощекий, похожий на хорошо надутый розовый мяч, упитанный человек лет тридцати пяти в массивных, тяжелых очках на переносице — такой классический тип из НИИ. — У них же инстинкт! Они не раздумывают. Все равно как сторожевые собаки. Чуть что — и зубами за яйца. Мигом вам оборвут!

— А почему это нам, а тебе нет? Почему это тебе нет? — отвечал ему такой же классический тип из НИИ, тоже в тяжеловесных очках с большими, фонарными стеклами, только, наоборот, сухопарый, с длинным щучьим лицом. — Что значит «нам»?

— А потому что я в этой авантюре участвовать не собираюсь! — жарко ответствовал круглолицый. — Делать нужно то, в чем есть смысл. Не пар стравливать, а то, из чего будет толк. Из коллективного самоубийства никакого толка выйти не может.

— Вот и замечательно, так сразу надо было и говорить, что «я трушу»! — воскликнул тот, у которого было длинное щучье лицо. — «Боюсь, губа играет, поджилки трясутся»… А не прикрываться тут заботой об остальных!

Девица в ярко-красном платке на обритой наголо голове, державшая в руках и мявшая между пальцами сигарету, словно собиралась закурить, но все откладывала и откладывала, наставила на щучьелицого палец и затем поводила в воздухе перед собой рукой:

— Нельзя отрицать, Роман прав: любая организация, которая ими не санкционирована, — это для них преступление против государства. Статья семьдесят два Уголовного кодекса РСФСР. Наказание — от десяти лет лишения свободы вплоть до смертной казни.

— С конфискацией имущества! — подхватил круглолицый мяч, обрадованный поддержкой.

— Все это, господа, пустой разговор, — вмешалась в спор хозяйка квартиры. Это была крупная женщина слоновьего склада: слоновья фигура, толстые слоновьи ноги, мясистые, слоновьи черты лица. Тон, каким она говорила, был насмешливо-ироничен и безапелляционен. Она словно сообщала своим тоном, что все вокруг могут говорить что угодно, но истинное знание и понимание вещей — только у нее. — Они сдохли. Они уже ни на что не способны. Они импотенты, господа, импотенты! Дрочить, может быть, они еще могут, но это и все. Вдуть как следует — на это у них уже не встает. Не надо бояться, господа, не надо!

— А кто сказал, что боится? Кто сказал? Я сказал?! — воскликнул мяч. — Это вот кто сказал! — ткнул он рукой в щучьелицого.

— Вот только не надо тыкать! — ответно воскликнул щучьелицый. — Привычка прятаться за чужие спины! Пора бы оставить такую привычку. Не те времена!

— Ах, господа, полно вам, нашли о чем препираться! — снова вмешалась хозяйка квартиры. — Даже если они еще на что-то способны, — это не имеет значения. Время дает нам шанс, и мы не имеем права упустить его! Мы не для того здесь собрались, чтобы обсуждать вопрос о степени опасности. Мы здесь для того, чтобы выработать устав и наметить программу действий. Программу действий, господа, программу действий!

И это невероятное обращение хозяйки квартиры — «господа», — и ее вольное обращение с такими словами, как «дрочить», и сам этот сбор в ее квартире, разговор об учреждении демократической партии, которая бы стала оппозицией партии коммунистической, — все было так невероятно, ошеломляюще, фантастично — у Рада морозно жгло темя и ломило от возбуждения зубы.

Он не был знаком ни с хозяйкой квартиры, ни с дискутирующими щучьелицым и человеком-мячом; вообще ни с кем из этих трех десятков людей, набившихся в единственную комнату квартиры истинно, как сельдь в бочку, не был знаком, — кроме того своего сокурсника, который привел его сюда. Стояли сегодня в факультетском коридоре, случайно сойдясь у доски расписаний, слово о том, слово о сем, вдруг почему-то попались на язык кооператоры, которых сначала благословили на жизнь, а потом стали давить, Рад, посмеиваясь, выдал анекдот о секретаре обкома и его бывшем подчиненном, подавшемся в кооператоры ковать деньгу, анекдот был довольно злой, секретарь обкома в нем представал долдон долдоном, и сокурсник, заходясь над анекдотом от хохота, неожиданно предложил: хочешь, пойдем вечером в одно место? А куда, а что там, а зачем, заспрашивал Рад. Тебе будет интересно, заверил сокурсник.

Впрочем, если быть точным, к сокурснику следовало присовокупить еще одно лицо: того обладателя толстого кошелька, что в консерваторском буфете разменял Раду Владимира Ильича с Водовзводной. Невозможно было не узнать его, с таким-то носом. Рад только никак не мог вспомнить его имени. Что до фамилии, ее Рад не вспоминал: фамилия тогда была ему еще неизвестна.

Следовало ли, однако, считать его знакомым? Рад решил, что совместное распитие шампанского в пятнадцатиминутной лакуне антракта — недостаточная причина считать друг друга знакомыми.

Но консерваторский сотрапезник, видимо, полагал иначе. В какой-то момент Рад поймал краем глаза, как тот целеустремленно продирается сквозь толпу, а спустя какое-то время консерваторский сотрапезник оказался рядом с ним.

— Что, тоже решил революцию делать? — по-свойски, словно похлопав по плечу, выдал он Раду поперед всего. И поздоровался: — Наше вам. Какими вас сюда судьбами?

— Да, наверное, такими же, как и вас, — с неохотой ответил Рад.

— М-да? — вопросил консерваторский сотрапезник. — Едва ли. Кто-то позвал, да?

— Позвали, — подтвердил Рад. — А вас? Или вы из организаторов?

— Из организаторов? — переспросил консерваторский сотрапезник — так, словно Рад ужасно развеселил его своим вопросом. — Еще не хватало! Нет, я из наблюдателей. Знаете, есть такая работенка — «наблюдатель ООН». Вот вроде того.

— Ну так и я тогда вроде того, — сказал Рад.

— Наблюдатель ООН?

— Скорее, просто сторонний наблюдатель.

— А, понятно, понятно, — покивал его собеседник. — Что ж, тоже неплохо. Поучаствуем в революции, да?

Рад смотрел на него с недоумением. Их разговор происходил вскоре, как сокурсник привел Рада в квартиру, привел — и тотчас оставил, бросившись жать руки и тому, и другому, и самой хозяйке, благожелательно потрепавшей его по плечу, общего обсуждения пока не начиналось, и Рад еще не понимал, на какое действо его занесло.

— А если не поучаствуем? — спросил он. Его собеседник пожал плечами:

— Вольному воля. Принуждения, конечно, не будет.

Немного погодя их разнесло по разным концам комнаты, и Рад внутренне вернулся к тому своему решению, что принял, когда только узрел памятный нос: знакомое лицо — и не более того. Не знакомый. Знакомый — это тот, о котором знаешь, кто он, что делает в жизни, а тут — ничего, даже имени не вспомнить.

И только подумал, что не вспомнить, как имя тотчас же всплыло в памяти: Андроник. Действительно редкое имя.

Было уже около девяти вечера, когда от разрозненных групповых разговоров перешли наконец к общему обсуждению того, из-за чего был устроен сбор. Минула полночь, закрылось метро, стукнуло два часа и потек третий, а ни устава, ни программы принять не удавалось. Зубы Раду уже не ломило, темя не жгло. Рот раздирало зевотой. Ему уже не было все это интересно. Аромат новизны и необычности, так круживший голову вначале, полностью выдохся, и пища, что предлагалась, без него потеряла всю остроту. Не хотел он ни в какую партию. Ни в ту, что властвовала семьдесят лет, ни в эту, что должна была стать ей оппозицией. Он хотел получить диплом, прорваться в аспирантуру, а дальше… дальше было бы видно. Его, в сущности, все устраивало в своей жизни. А если ты не в числе избранных, чтобы купить билет на Горовица, так билетов на Горовица всегда на кого-то не хватит. Обойдись не такой знаменитостью.

Рад поискал глазами сокурсника, с которым, как тот пошел пожимать руки, ни на мгновение больше не сходились. И не обнаружил его. Зато он обнаружил, что в комнате стало ощутимо просторнее. Народу убавилось, и изрядно. Рад понял, надо линять и ему.

Оказавшись в коридоре, прежде чем нырнуть в ночь, он решил зайти в туалет. Дверь совмещенного с ванной комнатой туалета была заперта. Рад подергал ее, проверяя, точно ли внутри кто-то есть, и мужской голос оттуда ответил с недовольством:

— Минутку, минутку.

Когда после раздавшегося рыка воды дверь открылась, изнутри вышел консерваторский сотрапезник.

— Какая встреча! — сказал сотрапезник. — Не уходить намылились? А то я лично — да. Если тоже — подожду. Вдвоем веселее.

Вдвоем, учитывая время суток, действительно было бы веселее.

— Подождите, — сказал Рад.

Ночь распоряжалась улицей со свирепостью штурмовика, ворвавшегося в крепостные ворота. Февральский ветер резал лицо остро отточенным лезвием бронзового ахейского меча, по ногам мело снежным пеплом догорающей цитадели зимы, еще не сокрушенной, но уже обреченной.

Вся открывающаяся глазу перспектива улицы, что в ту, что в другую сторону, была пуста, ни души, кроме них, и ни одной машины на дороге. До метро «Профсоюзная» было пять минут ходу, но открытия метро пришлось бы ждать три с лишним часа.

— Э-эх, где мой белый «мерседес»!.. — поднимая воротник дубленки, выдохнул консерваторский сотрапезник на мотив песни Высоцкого «Где мой черный пистолет».

— На Большом Каретном, — невольно ответилось у Рада по тексту песни.

— Не совсем, но почти, почти, — согласился сотрапезник из мехового шалаша, устроенного вокруг лица. — На Столешниковом вообще, там обитаю. Дом, где «Меха», знаете? Угол Столешникова с Пушкинской.

Ого, где жил его сотрапезник. Рад как бы присвистнул про себя. Угол Столешникова с Пушкинской — это было пять минут пешком до Кремля.

— Знаю, где «Меха», — сказал он.

— А вы где обитаете? — спросил сотрапезник.

— О, — протянул Рад. — Далеко от ваших мест. Метро «Первомайская».

Он жил с родителями на Сиреневом бульваре, в хрущевской пятиэтажке, глядя отсюда, где они сейчас были с консерваторским сотрапезником, — на другом конце Москвы.

— И что, думаете, из этой глухомани — до вашей глухомани? — воскликнул консерваторский сотрапезник. — Кто вас повезет! Это если только за стольник, — проиграв голосом на «стольнике», отослал он Рада к их встрече в консерваторском буфете.

— За стольник! — откликнулся Рад с той интонацией, что означала: «Еще не хватало!» — Но не сидеть же там было дальше! — не удержался он от попытки оправдать свой легкомысленный уход из квартиры среди ночи.

— Конечно, нет, — отозвался его компаньон по ночной прогулке из уютного мехового шалаша дубленки. — Их там всех повяжут, кто остался. Не с минуты на минуту, так через полчаса. Ну через час, не дольше.

— Кто повяжет? — Рад остановился. Они шли по направлению к центру обочиной дороги, чтобы проголосовать, если вдруг машина, и в нем, как если б он сам был машиной, словно вдруг нажали на тормоз. — ГБ, ты имеешь в виду?

Он не заметил, как перешел на сближающее «ты».

— Кто ж еще, — ответил его спутник, нетерпеливо перетаптываясь перед ним. — А ты что, не потому разве ушел?

Он тоже тотчас, и даже спедалировав это голосом, перешел на «ты».

— А ты потому? — спросил Рад.

— А что же мне, ждать, когда в дверь позвонят, а потом у них под мышкой проскакивать? Они под мышкой проскочить не дадут. Доказывай после, что не верблюд.

— А откуда ты знаешь, что из ГБ придут? — спросил Рад, трогаясь с места.

— Да от тамошних ребят и знаю, — обыденно произнес собеседник Рада. Словно водиться с ребятами из госбезопасности было то же самое, что ежедневно чистить зубы. Раз утром, раз вечером. По утрам и вечерам.

— И что, знал, что придут, а все равно потопал? — Рад услышал в своем голосе нечто вроде невольного восхищения.

— Да, а чего же, — отозвался его спутник с быстрым довольным смешком. — Ребята мне так и сказали: хочешь послушать — сходи послушай. Только слиняй вовремя.

— Так и сказали?

— Так и сказали. А что, они же не звери. Им себе лишних хлопот тоже не нужно. Или полсотни вязать — та еще морока, — или человек двадцать. Разница же. Кто утек — пусть утекает, а кто не спрятался — я не виноват.

Разговор становился с каждым шагом интересней и интересней. Рад отправился на эту квартиру, честно можно сказать, из чистого любопытства и не имея понятия, что встреча под колпаком у госбезопасности, а человек — все зная, рискуя, знал — и пошел.

— А зачем ты хотел послушать? — спросил он своего спутника.

— Почему нет, — ответил тот — все с тем же быстрым довольным смешком. — Кто знает, как все развернется. Вдруг они и в самом деле к власти прорвутся? С будущей властью хорошо заводить дружбу, когда она еще не власть, а так, сырая глина. Потом затвердеет — лоб расшибешь, а внутрь уже не прорвешься.

Ударом беспощадного ахейского меча порыв ветра снес с Рада шапку, он поймал ее на излете и водрузил обратно на голову. Темя оплеснуло волной холода, но Раду и без того его морозно жгло — как тогда, в самом начале дискуссии в оставленной ими квартире. Никогда в жизни он не думал о тех вещах, о которых говорил его собеседник. Даже близко не подходил к таким мыслям.

— Тебя что, послал кто-то? — спросил он.

— Зачем послал? — В голосе его спутника прозвучало нечто вроде досады, что о нем могли так подумать. — Я сам. Твоя судьба — в твоих руках. Хотя, конечно, узнал бы папаша, куда я поперся, он бы меня танком остановил. Они же уверены, их партия — монолит, тысячу лет у руля простоит.

— Кто «они»?

— Папаши наши. Их поколение.

Мгновение Рад не знал, как среагировать. Его отец не был партийным. Потом он спросил:

— А кто у тебя отец?

Теперь замялся с ответом его спутник.

— Папаша-то? — Ему откровенно не хотелось отвечать на этот вопрос. — Да вообще папаша ничего мужик. Вполне ничего. — И перевел стрелку: — А ты, значит, просто так ушел? Завял, что ли?

— Завял. — Рад не стал настаивать на его ответе. — Уж пардон! Надо бы только вернуться, предупредить, чтоб расходились. — Он снова остановился.

— Ну?! — с интонацией сообщника воскликнул его спутник. — Придешь — а там как раз и приехали. Пофартило унести ноги — уноси. — Он взял Рада под руку и повлек по дороге дальше. — Ты за них не волнуйся, не те времена, чтоб на Соловки ссылать. А получиться у них — хрен у них что получится! Не сварят каши — голову даю на отсечение.

Они шли так, разговаривая, минут пятнадцать, когда наконец на дороге объявила о себе звуком мотора машина. Она ехала в сторону центра, мчала, выжимая километров сто двадцать, но их размахивания руками, их прыжки на середину дороги заставили водителя затормозить и остановиться.

Везти водитель согласился только до Столешникова.

— Сиреневый бульвар? — как выругался он, когда Рад назвал свой адрес. — За стольник не повезу!

Позднее Раду придет в голову мысль, что самая большая купюра той поры, постоянное присутствие которой в кармане символизировало, можно сказать, жизненный успех, с самого начала знакомства с Дроном Цеховцем сопровождала их отношения неким осеняющим знаком.

— Нет, стольника, конечно, дать не могу, нет у меня столько, но от Столешникова до Сиреневого — плюс два червонца, очень приличные деньги, — склонившись к приоткрытому оконцу, попытался Рад уломать водителя.

— И за два стольника не повезу! — отказал водитель.

— Ладно, шеф, дуй до Столешникова, — сказал спутник Рада, подталкивая Рада к задней дверце, сам открывая переднюю. — Не хочешь быть богатым, будь честным.

— Чего это мне — не богатым, а честным? — Водитель обиделся.

— Да это приговорка такая, — плюхаясь на сиденье, со смешком успокоил его спутник Рада. — Ко мне поедем, перекантуешься у меня до метро, — повернулся он к Раду назад.

Квартира, в которую они вошли четверть часа спустя, казалось, не имела пределов. Потолки, казалось, возносились над головой на высоту, недоступную сознанию и глазу, — хрустальная люстра в комнате, где сидели, коротая время до открытия метро, светила своим электрическим светом чуть ли не с самого неба. Пили маленькими глотками обжигающий нёбо «Beefeater» из литровой квадратной бутылки, крепчайший, головокружительно ароматный бразильский кофе со вкусом миндаля, курили кубинские сигары, обрезая концы специальным хромированно блестящим ножичком, — все невиданное тогда, невероятное, словно чудесным образом перенесся в некий иной мир, живущий совсем по другим законам.

С этой ночи случайный консерваторский сотрапезник Рада обрел для него имя.

Дрон Цеховец учился в Институте военных переводчиков. Был уже на последнем курсе, имел право жить дома, ходить в гражданском.

— Не дурно было бы, да, если бы из ГБ пришли — и меня захомутали? — посмеиваясь, говорил он между неглубокими сигарными затяжками. — Полетел бы из института быстрой ласточкой. И в армию, срочную тянуть. Я же при погонах. А офицерские еще не заработал.

— Изрядно, однако, ты рисковал! — искренне восхитился Рад.

— Делай все что угодно, главное, не попадайся, — вынимая сигару изо рта и выпуская дым углом губ, изрек Дрон.

После окончания института он и сам собирался идти в госбезопасность, в управление, занимавшееся внешней разведкой, и ездить по заграницам туристом.

Рад усомнился, что работа в таком управлении будет заключаться в туристических путешествиях.

— Конечно, нет, — серьезно сказал Дрон. — Приехал — отчет надо нарисовать. А ездишь — побольше информации собрать.

— Да сколько там можно туристом собрать информации, — Раду никак не верилось, что Дрон не понтярит.

— Не знал бы, не говорил, — с некоторой обидой в голосе отозвался Дрон. — У меня у товарища отец — всю Европу на машине объездил. Индивидуальный автомобильный туризм. Шмотья, техники всякой натащил — пропасть.

— А почему ты уверен, что будешь именно туристом ездить? — спросил Рад. — Человек предполагает, а бог располагает.

— С богом уже договорились. — Дрон сидел в кресле, забросив ногу на ногу — щиколоткой на колено, — вся его поза выражала сибаритское наслаждение проживаемым сейчас моментом жизни.

Рад вспомнил, что на улице, когда спросил об отце, Дрон уклонился от ответа.

— А кто у тебя отец? — снова поинтересовался он. Теперь Дрон ответил. Они сидели у него дома, пили джин и кофе, курили сигары, их отношения совершили скачок, перейдя в новое качество, и теперь можно было ответить, — так, вспоминая ту ночь, заключил Рад позднее.

Отец Дрона был заместителем министра одного из республиканских министерств. Не Эверест, но пик Коммунизма, семь тысяч четыреста девяносто пять метров над уровнем моря — такая высота. Глядеть снизу — отвалится голова.

— А ты что? Работаешь где-то? Учишься? — спросил Дрон.

Мехмат МГУ — ни разу еще не бывало, чтобы, называя свой факультет, Раду пришлось испытывать чувство неловкости и смущения.

— А, в НИИ куда-нибудь пойдешь париться, — небрежно откомментировал его признание Дрон.

— Почему непременно в НИИ? — уязвленно произнес Рад. — В аспирантуру, может быть. Очень даже может быть.

— А потом, значит, студентам «а квадрат плюс б квадрат» объяснять, — продолжил свой комментарий Дрон. — И что, интересно?

— Ну, не «а квадрат плюс б квадрат», кое-что посложнее, — попробовал защититься Рад.

— Это понятно, что посложнее, это понятно. — Дрон запил сигарную затяжку глотком джина, глотком кофе из фиолетовой узкой, похожей на перевернутый конус чашки. — Но все равно тоска, согласись. Не тоска, нет?

— Нет, не тоска, — мгновенно ответил Рад, ощутив себя фехтовальщиком, отбивающим грозный выпад противника.

— Ну да, каждому свое, — отступил Дрон — как опуская шпагу. И вскричал, наставив на Рада указательный палец: — Было написано над воротами Освенцима! Каждому свое — Jedem das Seine!

Так за джином, кофе и сигарами они досиделись не до открытия метро, а до рассвета, до часа, когда и тому, и другому подошла пора двигать в свои альма матер — каждому в свою. И уже Рад, разговаривая с Дроном, без всякой неловкости смотрел ему в лицо, чего еще не мог делать, встретившись с ним в той квартире на «Профсоюзной»: его необыкновенный нос с набалдашником так и притягивал к себе взгляд, все время вместо того, чтобы в глаза, смотрел на него, и казалось, Дрон это замечает, и ему неприятно. И уже было ощущение, что знакомы нещадно давно, целую пропасть лет, необходимы друг другу и теперь так и поведется: будут перезваниваться и видеться.

Со словами об этом — надо бы почаще встречаться, может, даже — ха-ха! — сгонять вместе на какого-нибудь очередного Горовица в Консерваторию — и распрощались, спустившись в метро, на платформе станции «Проспект Маркса», что спустя несколько лет станет «Охотным рядом».

И так сначала и было: перезванивались и даже встретились раз — Рад хотел прочитать «Окаянные дни» Бунина, вышедшие тогда впервые в «Советском писателе», и у Дрона они, разумеется, были. Встречались они уже весной, в мае, после праздника Победы, жизнь у обоих неслась вскачь, вырывала поводья из рук — защита диплома, госэкзамены, распределение, рекомендация в аспирантуру, возьмут, не возьмут, — а после августа вообще понесла — непонятно, как удержаться в седле. Какую-то пору Рад вспоминал о Бунине, взял и не отдал, как некрасиво, надо бы позвонить, договориться о новой встрече, но ни разу не позвонил, а потом уже и не думал ни о чем таком, забыл о книге — и с концами.

Дрон ему тоже не звонил. Вспоминая иногда о нем, Рад прежде всего это и отмечал: не звонит. Что было родом оправдания собственной пассивности. Впрочем, если бы Дрон позвонил, Рад удивился бы его звонку. Ничего их не связывало, кроме той ночи. А она никак не продлилась в их жизни. Не дала корней. Зерно, упавшее на каменистую почву, истлевает, не принеся плода. Наверное, если бы все же вдруг позвонил Дрону, тот был бы удивлен точно так же, как удивился бы его звонку Рад.

Глава вторая

Часы на стене напротив окна показывали половину девятого.

Рад повернул голову к окну. За окном еще было темно. Хотя, несомненно, скоро начнет светать. Даже и в декабре половина девятого утра — это время, когда рассвет топчется на пороге. Еще какие-то полтора месяца назад в половине девятого он уже целые полчаса был у себя в фитнес-клубе — в костюме, свежей сорочке, хранящей на своих бритвенных складках жар утюга, при галстуке: в середине дня хозяин может позволить себе отлучиться и на час, и на два, и на три, но к открытию он должен быть на месте как штык — даже если желающих заняться своим боди не будет еще ни души.

Вставайте, граф, рассвет уже полощется, прозвучало в Раде приветом из юности, когда так — ну, не вельможным графом, но кем-то вольным, никому и ничем не обязанным — себя и чувствовал, и слова этой незатейливой песенки отдавали не иронией, а реальным обещанием судьбы, не омраченной никакими неудачами. Он сбросил с себя одеяло и сел на кровати, соступив на пол. Покрытый бесцветным шведским лаком дубовый паркет обжег ноги остервенелым холодом. Несколько секунд босыми ногами на этом лаковом льду — и от сонной хмари в голове ничего не осталось.

Теперь о ночи напоминал в комнате только овал желтоватого света, отбрасываемый на потолок раструбом торшера. С тех пор, как вся его прежняя жизнь рухнула и он оказался в этом неизвестном ему раньше поселке со странным названием Семхоз, Рад почему-то не мог спать без света. Что это было? Боязнь чего? Или не боязнь, а так, бзик, нечто вроде световой клаустрофобии?

Рад встал, сделал несколько шагов до торшера, ударом пятки по круглой напольной кнопке погасил его и, прошлепав в рухнувшем сумраке до выключателя на стене, щелкнул им. Под потолком грянула люстра, испуганный сумрак прянул в углы. День начался.

Одевшись, Рад первым делом обошел дом. Дом был большой — пять комнат на втором этаже, четыре на первом, кухня, холлы, коридоры, туалетная и ванная комнаты внизу, туалетная и ванная наверху, и еще сауна с бассейном, и еще подвал… Обход — с открыванием дверей, зажиганием света, осмотром окон — занимал без малого четверть часа. Если бы это был его дом, Рад никогда в жизни не поднял бы себя на такой подвиг. Но так как это был чужой дом, так как утренний обход был вменен ему в обязанность, был условием его жизни здесь, чем-то вроде работы, то этот ежедневный подвиг оказался ему по плечу, и он получал от своих действий даже удовольствие.

В подвале, наверное неистребимо, пахнувшем сухой цементной пылью, Рад привычно прострекотал храпчаткой регулятора температуры на бело-эмалированном коробе АГВ, добавив воде в батареях несколько градусов. Ночью он любил, чтобы в доме было прохладнее, днем — теплее.

Утренней гимнастике с отжиманием от пола, с качанием пресса, с культуристскими упражнениями для бицепсов он отдал минут сорок — сколько никогда не мог найти для этого дела в своей прежней жизни. Даже и тогда, когда был владельцем фитнес-клуба. Дымящаяся паром вода из лебедино изогнутого рожка зеркально-никелированного итальянского душа била тугими секущими струями. Теперь напор был что надо все время: не только ночью, но и утром, и днем, и вечером. В октябре, когда Рад начал жить здесь, днем вода текла свивающейся с рожка, похожей на блестящую бечеву струйкой. В октябре по окрестным домам еще было полно дачников, они жгли в садах дымные костры из листьев и с рассвета до заката поливали на зиму плодовые деревья из брошенных на землю гофрированных шлангов, перетаскивая те с места на место. Теперь никто ничего не жег, не поливал, вокруг была тишина, безлюдье и прочный белый покров на земле, несмотря всего лишь на самое начало первого зимнего месяца.

Завтрак у Рада все это время, что жил здесь, был неизменен: яичница из трех яиц — желательно, чтобы желтки не растеклись и получилась глазунья, — три тоста из «Бородинского» хлеба, два с ветчиной, один с сыром, и большая чашка кофе. Кофе он пил натуральный, делая его в «ленивой» немецкой кофеварке с поршнем, отжимающим гущу ко дну, а за «Бородинским» специально ездил в ближайший город со знаменитым монастырем, выдержавшим осаду поляков в 1612 году, в обнаруженный им магазинчик неподалеку от железнодорожного переезда, где торговали хлебом из монастырской пекарни. Кофе в ленивой немецкой кофеварке получался вполне сносный, «Бородинский» из монастырской пекарни был просто отменный и даже в полиэтиленовом пакете хранился целые полторы недели.

Пить кофе Рад переместился с кухни к себе в комнату, с кухней соседствовавшей. Он в ней и спал, и проводил день. Вообще ему хотелось бы обитать на втором этаже, оттуда открывался широкий обзор, видно далеко вокруг, отчего временами возникало пусть и обманное, но желанное чувство приподнятости не только над землей, а и над самой жизнью. Однако хозяину дома, в свою очередь, хотелось, чтобы он обитал на первом этаже, что позволило бы ему с наибольшей эффективностью справлять обязанности дачного сторожа, и пришлось облюбовать комнату из того выбора, что был предложен.

Мобильный зазвонил, когда Рад, прихлебывая из чашки, подключился к сети и начал получать почту. Он был подписан на три десятка рассылок, и, пока компьютер получал их, могло пройти и десять, и пятнадцать минут, и все это время телефонная линия была бы занята. А скорее всего, была бы занята и дальше: взяв почту, он бы отчалил от причала и отправился по Великому и Тихому океану Интернета в плаванье сродни кругосветному. Чем еще было ему заниматься здесь?

— Привет, — сказал голос хозяина дома в трубке. — Опять с утра пораньше флибустьерский флаг на мачте?

— Да уж какое утро, — отозвался Рад, взглядывая в окно. Люстра под потолком по-прежнему была включена, но надобность в ее свете уже отпала: на улице был совсем день, выпавший вчера пушистый снег играл под солнцем блестками сусального золота.

— Ну, не знаю, когда у тебя утро, когда день, — родом шутки с ворчливостью произнес хозяин дома. И спросил — то, что его реально интересовало: — Как у тебя? Все в порядке?

— Все в порядке, граница на замке, и я, видишь, тоже жив, — сказал Рад.

— Вижу, вижу, — сказал хозяин дома. — С утра пораньше флибустьерский флаг на мачте. Снег там вчера валил, хороший такой снегопад… ты как, устоял?

— Почистил, почистил, — проговорил Рад. — Танцевать можно во дворе. Разве что холодновато.

— Ну, если холодновато, ты добавь там в подвале градусов, — проявил о нем заботу хозяин дома. — В подвал спускался, проверял, нормально АГВ работает?

— Спускался, проверял, все нормально, — коротко на этот раз ответил Рад.

— Точно, да? — лапидарность ответа Рада не удовлетворила хозяина дома.

— Точно, точно, — подтвердил Рад.

Такой разговор, видоизменяясь лишь в зависимости от типа погоды на дворе, происходил у них каждый день. Иногда и дважды в день. Утром вот в это время, когда хозяин дома прибывал в свой служебный кабинет, и вечером — перед тем, как ему переместить себя из вертикального положения в горизонтальное. Разговор входил неизбежной составной частью в условия его пребывания здесь, Рад это более чем понимал и никоим образом не оспаривал, но все же своей непременной обязательностью он угнетал Рада.

— Вечерком сегодня нарушу твое одиночество, — сказал хозяин дома. — Как, не против?

Как будто от Рада зависело, разрешить хозяину дома приезд или нет.

— В большом составе? — опытно спросил Рад.

— В нормальном. — В голосе хозяина дома прозвучало удовлетворение своим ответом. — Человек семь-восемь. Полине потусоваться с какими-то ее людьми нужно.

Полина была жена хозяина дома. И если он называл цифру «семь-восемь», это могло быть и десять, и пятнадцать. Так говорил Раду прежний опыт. Жена хозяина дома занималась в жизни тем, что брала уроки живописи и тусовалась с людьми искусства. Непредсказуемость об руку с необязательностью были любимыми сестрами ее таланта.

— Напомни ей только не представлять меня никому, — попросил Рад хозяина дома.

— Обязательно напомню, — сказал хозяин дома. — Все, отбой. До вечера.

— До вечера, — сказал Рад в трубку и, бросив ее на стол, ругнулся в пространство перед собой: — Вашу мать!

Ему не хотелось никого видеть. Всякое вторжение в эту его подпольную жизнь кого-то со стороны нарушало в нем то неустойчивое равновесие, в котором он заставлял себя находиться. Он напоминал сам себе хрупкий хрустальный шар, неведомо как подвешенный в воздухе, малейшего движения воздуха достаточно, чтобы шару начать колебаться, и этого ничтожного колебания могло вполне хватить, чтобы шар грохнулся оземь и разлетелся вдребезги.

Между тем почтовая программа, пока он трепался по мобильному, честно выполнила свои обязанности, приняла все послания, поступившие на его адрес, и внизу экрана выскочила строка отчета: соединение завершено, получено столько-то писем. Рад прокатил бегунок окна с информацией о почте сверху донизу — вся почта была рассылки. Ничего другого и не могло быть: он ни с кем не переписывался. Наверное, на прежний адрес ему писали, и его ящик там был переполнен, иногда подмывало сделать настройку и хотя бы получить почту, посмотреть, что пришло, — любопытства ради, но Рад тут же и гасил возникавшее желание. Это было слишком опасно — засвечивать теперешний телефонный номер в своей прежней жизни…

Сообщение, полученное от хозяина дома, выбило, однако, его из колеи. Настроение заниматься изучением пришедших рассылок пропало. Рад резко прощелкал по кнопкам с символом креста, схлапывая окна, и выключил компьютер.

Улица, когда он вышел на крыльцо, встретила его таким ликованием света, снега и морозной свежести, что, наверное, с минуту он стоял, не в силах стронуть себя с места. Нужно было привыкнуть к этой оглушительной гремучей смеси, адаптироваться к ней, — все равно как от жаберного дыхания перейти к легочному.

До города с монастырем, выдержавшим осаду поляков без малого четыре века назад, выйдя на шоссейную дорогу, рассекавшую поселок на две половины, словно нож буханку хлеба, было не более десятка минут езды. Автобусы, те ходили редко, но частный извоз в виде «Газелей», оборудованных под маршрутные такси, алкал денег, словно пушкинский скупой рыцарь, маршрутки сигали мимо остановок с частотой кинокадров, и через полчаса, как вышел из дома, Рад уже выходил в городе на остановке неподалеку от окраинного магазинчика рядом с железнодорожным переездом. Запас «Бородинского» заканчивался, и пора было обновить его. «Бородинского» могло не быть — расписание его привоза мирским умом было непостижимо, — но нынче он угодил прямо к свежедоставленным лоткам — буханки были еще теплые.

Он купил сразу четыре буханки — сколько влезло в его небольшую черную сумку из двух отделений, провжикал молниями, забросил сумку на плечо и вышел из магазина.

Улица называлась проспект Красной Армии и разваливала город напополам подобно тому, как рассекало поселок, где он жил, на две части проходившее через него шоссе. По проспекту то в одну, то в другую сторону профукивали стремительные «Газели» с номерами автобусных маршрутов на лобовом стекле, еще несколько минут — и можно оказаться в самом центре у монастыря, но Рад пошел пешком.

Он шел и смотрел по сторонам. Зима еще не навалила сугробов, еще обочины дороги и тротуаров не обросли снеговыми валами, и белое пространство вокруг светилось безгрешной, младенческой невинностью. Целью его был телефонный переговорный пункт у подножия монастырского холма. Можно было позвонить и с почты, что находилась совсем рядом с тем магазином, где он покупал «Бородинский» — наискосок на другой стороне проспекта, — но он всегда ходил звонить туда, к подножию монастыря. И всегда пешком. Если позвонить с почты, поездка сразу исчерпывала себя. А так, с проходом через полгорода, она словно бы наполнялась значением и смыслом. Обретала содержание. Объемное всегда значительнее того, что мало по размерам.

Просторный зал переговорного пункта, весь в сотах узких деревянных кабинок со стеклянными дверьми, был арктически пустынен. Лишь в одной из кабинок с крупными надписями на стекле «Москва» впаянной в мед пчелкой виднелась фигура молодой женщины в серой дубленке.

Рад прошел к кабинке со словом «Москва», что была самой дальней от той, где стояла пчелка в дубленке. Вошел внутрь, наглухо закрыл за собой дверь, расстегнул куртку, извлек из кошелька магнитную карточку, снял с рычага трубку, вставил карточку в прорезь. Мать у себя дома сняла трубку после первого же гудка, словно сидела около телефона и ждала звонка.

— Алле! Алле! — произнес ее голос.

Голос у нее был тревожный, вибрирующий, будто натянутая на разрыв струна, — может быть, она и в самом деле сидела у телефона. Или, скорее, таскала его с собой, куда б ни пошла.

— Это я, мам, — сказал Рад. И быстро, чтобы не выслушивать упреков, что давно не давал о себе знать, добавил: — Я о\'кей, у меня все нормально.

Маневр его, однако, успехом не увенчался.

— Ой, ну вот слава Богу, ну наконец! — зазвучало в трубке. — Что, неужели у тебя никакой возможности звонить чаще? Я уже не знаю, что думать, я уже себе Бог знает что представляю!

— Не надо ничего себе представлять, — сказал Рад. — Я тебе объяснял, объясняю еще раз: если со мной что случится, тебе позвонят. Никто не звонит, и я в том числе, — значит, все хорошо, у меня все нормально.

— Да, нормально! А ждать мне: зазвонит этот проклятый телефон, не зазвонит, трястись все время — это мне легко, да?

— Так, мам, я тебе все сказал! — Рад отнял трубку от уха, постоял так, не слыша, что отвечает мать — прием, выработанный, чтоб не сорваться, — и снова поднес трубку к уху. Мать там все говорила — не имея понятия, что ее слова были выброшены на ветер. — Я жив-здоров, у меня все нормально. Что ты? — прервал он ее.

Несколько долгих секунд в трубке длилось молчание.

— Я тоже, слава Богу, жива-здорова, — сказала потом мать. — Вот только это ожидание… Я пью валокордин ведрами. Ты можешь хотя бы сказать, где ты?

Рад не сдержался.

— Опять двадцать пять! — воскликнул он. — Я в безопасности, не волнуйся! Потому и не говорю тебе где — для безопасности! Все, пока!

Он бросил трубку на рычаг, не дождавшись ответных слов прощания. Трубка впечаталась в свое гнездо со звучным хрюком и хрюпом — будто провопила от боли.

В тот же миг ему стало стыдно. Бедная трубка! Бедная его мать!

С минуту, наверное, он стоял, тупо глядя в каре кнопок на светло-синем корпусе таксофона перед собой, перемогая это чувство вины. Отец умер три года назад, он был их единственным ребенком, ох и одиноко же было матери на старости лет в бетонной пятидесятиметровой коробке на метро «Первомайская», ох и больно за него! Свинья. Не мог быть с нею терпеливей и снисходительней.

Возможно, матери можно было бы звонить и с мобильного, не мучить ее неизвестностью от одного его посещения переговорного пункта до другого, но Рад не был уверен, что это достаточно безопасно. Он опасался, что ее телефон может прослушиваться. И если телефон матери в самом деле прослушивался, определить местоположение телефона, с которого он звонил, было совсем просто. Однако он все же не пасся у этого таксофона на привязи, а мобильный всегда был с ним, поселок — не город, и найти его в поселке при должном желании уже не составило бы большого труда.

Когда он наконец открыл дверь и выступил из кабинки наружу, из своего таксофонного уединения как раз выходила и пчелка в дубленке. Рад невольно обежал ее взглядом. Повернув голову, она тоже взглянула на него. Нет, никакого призыва в ее взгляде он не уловил, но интерес, несомненно, был. Вообще у него никогда не возникало особых сложностей с тем, чтобы понравиться, — это у него получалось само собой. Это потому что ты похож на Грегори Пека, сказал ему однажды школьный приятель после очередной победы Рада на танцевальном вечере в соседней школе. Потом, специально посмотрев в кинотеатре Повторного фильма у Никитских ворот «Римские каникулы» с Одри Хэпбёрн и Грегори Пеком в главных ролях, стоя перед зеркалом дома, он всматривался в свое лицо — похож? — но если и был похож, понять это было невозможно, и осталось только поверить тому своему приятелю, потерпевшему на вечере сокрушительное фиаско.

Инстинктивно, заметив в пчелке к себе интерес, Рад было метнулся за ней, но тут же придержал шаг и начал спускаться по длинной лестнице, что вела из переговорного пункта на улицу, лишь тогда, когда внизу, плеснув лоскутом света, открылась и закрылась дверь. Нет, он не хотел никакого меда. Никакого и ни от кого. Если бы только само собой, в чистом виде, ложка в рот — и наслаждайся вкусом. А так, чтобы добыть этот мед, добраться до него, распечатать леток — нет, не было в нем куража.

Пчелка в дубленке, когда вышел на крыльцо, уже улетела от того шагов на двадцать, не меньше. Дверь за Радом шумно захлопнулась, девушка оглянулась — похоже, она была все же не против его внимания, — но Рад уклонился от встречи с ее взглядом и не ускорил шага. Лети, пчелка, неси свой мед в улей, что окажется надежней этого.

Его улей был разорен. Сожжен дотла, иначе не скажешь.

Он не понимал и сейчас, как получилось, что у него набралось едва не четверть миллиона долларов долга. Он не занимал столько. Ему просто не нужно было таких кредитов. Вероятней всего, его подставила бухгалтерша. Стакнулась с бандитами, что качались у него в клубе, подделала документы. Или не стакнулась, а запугали. Для него, впрочем, никакой разницы: стакнулась или запугали; важен результат. Красивая двадцатипятилетняя телка с красивыми каштановыми волосами, ждавшая от хозяина посягновения на свою красоту.

Нужно, наверное, было и посягнуть. Тогда она хотя бы предупредила, с чем на нее наседают эти качки с наголо остриженными калганами. «Кайф заведение, оттянулись — душа соловьем свищет, — говорили калганы, выходя после занятий из душа и влив в себя для восполнения потерянной жидкости в клубном буфете по паре бутылок пива. И, похохатывая, шутили: — Надо будет у тебя его забрать, оформить в свою собственность». Это он так думал, что шутили. Оказывается, нет, не шутили.

О тех восьми часах, что провел под дулами двух «калашниковых», Рад не вспоминал. Сработали некие защитные механизмы психики — и восемь часов под «калашниковыми» словно бы обволоклись туманом. Правда, освободить память от сознания того, что фитнес-клуба у него больше нет и тот теперь принадлежит не ему, было невозможно.

Он подписал вконце концов все. Все бумаги, которыми трясли у него перед носом. «Ставь подпись, чмо! Бери ручку, прикладывайся! Прикладывайся, говорят! Сколько человека можно мучить? Извелся человек, к детям человеку нужно!» — блажили на него его вчерашние клиенты, водя перед глазами пальцами, растопыренными «козой», и тыча автоматным дулом под ребра.

«Человек» был нотариусом — суровой усатой армянкой с хриплым мужским голосом, словно бы навек простуженным на кавказских ветрах. Она терпеливо сидела на стуле за дверью его кабинетика в тренажерном зале, но время от времени дверь открывалась, и ее пугающе-мужской голос спрашивал: «Я еще не нужна?»

Под бумагой, что сверх отданного в уплату за долги фитнес-клуба должен этим калганам еще сто тысяч долларов, он тоже подписался. При выборе «кошелек или жизнь» не остается ничего иного, как отдать одно, нежели лишиться и того, и другого.

Из-за этих ста тысяч он и сидел теперь в подполье на чужой даче, не решаясь высунуть носа. Он не мог удовлетворить аппетитов своих бывших клиентов. Сто тысяч долларов. Это были для него страшные деньги. Даже и тогда, когда работал в банке, ворочал миллионами, — хотя, конечно, и не своими. А после банка и подавно.

С банком в начале 1994 года ему выпал феноменальный фарт. Того рода, который можешь по-настоящему оценить только задним числом, когда этот фарт оставит тебя. У него тогда только-только родилась дочь, только-только начали вывозить ее на прогулки в коляске, и жена на одной из таких прогулок познакомилась с другой молодой мамашей. И эта другая молодая мамаша оказалась дочерью одного из директоров банка, чье название в то время не слышали только младенцы. Тогда, в 1994, еще не было таких загородных особняков вроде того, в котором жил сейчас сам Рад, еще по Москве не поднялись кованые чугунные заборы вокруг дорогих домов, отделившие их от остального города, все еще было вперемешку, и можно было вот так на улице познакомиться с дочерью банкира. «Закончил мехмат? — переспросила дочь банкира. И воскликнула: — Папе очень нужны математические мозги! Он даже меня спрашивал: нет ли у меня знакомых».

До банка у Рада были два года, от которых у него осталось чувство, будто он попал в гигантскую ступу, и такой же гигантский тяжелый пест неостановимо и беспощадно толок его там. В аспирантуру удалось только поступить, закончить ее — это уже оказалось не судьба. 1992 год взошел над освобожденной от коммунистического ига страной таким огненным солнцем, что под его палящими лучами все полыхнуло. За те два года до банка Рад переменил столько работ, что позднее, принимаясь при случае подсчитывать их, какую-нибудь одну-две непременно забывал. Сначала он пошел учителем в школу, но на деньги, что там платили, можно было позволить себе только чай с хлебом, без сахара и без масла. Пару месяцев, вспомнив услышанные в университете легенды о самом достойном занятии интеллигента в трудные времена, Рад промахал лопатой в работавшей на угле допотопной котельной, не обнаружив в занятии кочегара ничего, отягощенного высоким смыслом, в том числе и смысла кормиться этим занятием. Потом он, будто по цепочке, переходил из одной компьютерной компании, что начали возникать истинно как грибы после дождя, в другую, освоив профессию пишущего программиста, что для него не составило никакого труда, но компании все до одной, словно по заказу, разорялись, не было случая, чтобы какая-то из них выполнила финансовые обязательства, что брала перед своими сотрудниками. Грузчик в магазине, продавец книг с лотка — это Рад прошел тоже. Он даже попробовал себя в качестве квартирного маклера, как тогда еще по-старому называли риэлтеров, но тоже ничего не заработал. Правда, потому что произошло то самое знакомство жены с дочерью банкира, спустя какие-нибудь три дня после их уличного трепа под младенческую блажбу из колясок направленный банком на учебу в некую финансовую школу, Рад уже постигал премудрости банковского искусства.

Имелся, конечно, еще вариант заграницы, то и дело до Рада докатывались слухи, что один из их группы нашел работу программистом в Америке, другой с потока также программистом в Австралии, третий с факультета в Канаде. Кто оказался евреем, все сыпанули в Германию, где по специальному закону, принятому парламентом во искупление вины гитлеровской поры, евреям давали жилье, учили бесплатно немецкому языку, платили, пока не нашел работу, внушительное пособие. И Рад в какой-то момент тоже стал подумывать о работе за рубежом, начал искать контакты с заграничными работодателями, но все та же жена и воспротивилась: «Да, ты гастарбайтером, а я здесь? У тебя там романы, а я тут с ребенком нянчись?!» Это была пора, когда уже точно было известно, что она беременна, и Раду пришлось забыть свои мысли о загранице. Как там вышло бы с заграницей, удалось бы взять ее с собой, нет. Он не чувствовал себя вправе оставлять ее здесь одну.

Жена не дала уехать за границу, жена устроила его на работу в банк, и она же перелицевала всю их жизнь после дефолта 1998 года, когда банк Рада рухнул. Что из того, что банк оказался мыльным пузырем, накачанным виртуальными деньгами. Рухнувши, он придавил своими мыльными обломками и вкладчиков, и сотрудников, как бетонными плитами, предоставив каждому выбираться из-под них самостоятельно. Задним числом Рад осознал, что был тогда почти невменяем и тем спровоцировал ее уход от него, но любовника она завела себе не тогда, когда он, оказавшись под обломками, сутками лежал на диване, вставая с того лишь за тем, чтобы дотащить себя до туалета. Тогда она просто легализовала этого любовника. Был любовником, стал человеком, на которого можно опереться. Укрыться за ним, как за волнорезной стеной в гавани. Это было выражение самой жены, когда она оставляла Рада гнить на диване. Выросши в семье моряка, жена имела привязанность к таким выражениям. «Гнить на диване» — это тоже были ее слова.

Кто знает, может быть, он не сгнил именно потому, что был оставлен ею сгнивать. Одиночество, оказывается, не стимулирует процесс разложения.

Единственное — тогда, выбравшись из-под накрывших его руин, Рад полагал, что самое страшное у него позади. Конечно, фитнес-клуб — это было совсем не то, чем бы ему хотелось заниматься в жизни. Как говорится, о том ли мечтал. Но уж какой бизнес удалось выстроить, тот и удалось. Выбирать не приходилось. Что шло в руки, то и пришлось взять.

Пчелка в серой дубленке, поворачивая за угол красного кирпичного здания, в котором располагался переговорный пункт, оглянулась еще раз. Рад хотел помахать ей рукой: лети, лети! — уже было вытащил руку из кармана куртки, но остановил себя. Пчелка могла истолковать его жест как призыв и, если действительно была не против его внимания, оказалась бы в неловком положении. Чего ей Рад совсем не желал.

Лети себе, лети, только произнес он про себя, всовывая руку обратно в глубину кармана.

* * *

В маршрутке на обратном пути Рад встретился со своим знакомцем по поселковому магазину, здешним старожилом. Знакомца звали Павел Григорьич. Это был похожий на высушенную временем сучковатую палку старик, с выгнуто-вогнутыми, коряжистыми ногами, с коряжистыми руками и, казалось, вытесанным из коряги усталым землисто-коричневым лицом. Вообще Рад старался не заводить знакомств здесь, Павел Григорьич был исключением. Еще в самые первые дни жизни в поселке, стоя за ним в очереди, Рад выручил старика при расчете с продавщицей, добавив за него недостающие пять или шесть рублей, и с той поры, встречаясь, они здоровались, и, случалось, приходилось разговаривать.

И сейчас тоже пришлось вступить в беседу.

— За керосином ездил, — сказал Павел Григорьия, указывая на большой почерневший от времени бидон с узким горлышком у ног на полу. — Дожили, да? За керосином ездить приходится — семь верст киселя хлебать.

— А раньше что, не приходилось? — из вежливости спросил Рад.

— Да раньше три керосинные лавки в поселки были. Потом одну ликвидировали — так все равно две. Куда ближе — туда пошел. А теперь езди вон. Да приедешь — нет его. На третий раз купил! Три раза ездил киселя хлебал.

— А что, без керосина нельзя? — все так же для поддержания беседы проговорил Рад. — На что вам керосин? Вы на керосинке готовите? Газ же есть.

— Какой газ, откуда? — вопросил Павел Григорьич. — Конечно, на керосинке. Я газ себе ни при советской власти позволить не мог, ни сейчас. Это не в городах — провели и пользуйся. Тут сам все оплачивай. Метр труб к тебе проложили — вот тыщу рублей выложи. Еще метр — еще тыщу. А мне семьдесят метров тянуть. Да плиту покупать, да АГВ, да отопление в доме ставить. Это мне не есть, не пить, пенсию десять лет собирать — так сделаю.

— А дети? — Рад знал от Павла Григорьича, что у него трое детей, а младшая дочь с зятем живут с ним. — Дети, наверно, могли бы помочь?

Теперь Павел Григорьич помолчал.

— Пользы-то от детей! — произнес он затем. — Вы своим родителям много ли помогаете? Все им только дай, дай да дай. Много, говорю, помогаете?

Рад вспомнил о своем звонке с переговорного пункта.

— Да уж какое там помогаю, — сказал он.

— Ну вот, а говорите, дети, — с удовлетворением ответствовал Павел Григорьич.

Маршрутка уже въехала в поселок, остановилась на одной остановке, выпустив несколько пассажиров, остановилась на другой, и Рад, перестав поддерживать со своим магазинным знакомцем разговор, принялся смотреть в окно, чтобы не пропустить места, где сходить ему. Все же он не слишком часто ездил в город, и на скорости знакомое становилось незнакомым.

Шоссе заложило поворот, из-за заборов, скелетов деревьев, вылетело стеклянно-бетонное одноэтажное строение магазина, выкрашенное в бледно-желтый цвет, поодаль от него, отступая от дороги метров на шестьдесят, за жидким беспорядочным парком стояло серое двухэтажное здание бывшего дома культуры, и еще дальше, за домом культуры, на небольшом взгорке возвышалась неожиданного карминного цвета новодельная шатровая церковь. Рад с облегчением удостоверился, что не пропустил своего места.

— У дороги за домом культуры остановите, — попросил он водителя.

Павел Григорьич встрепенулся. Коряжистое лицо его выразило радость.

— Так вместе здесь сходим! Бидончик мой на землю спустить не поможете? А то больно тяжелый.

— О чем разговор, — сказал Рад.

— Вот спасибо, Слава. Вот спасибо, — наградил его Павел Григорьич обращением по имени.

«Рад? — переспросил он, когда они знакомились тогда, уже выйдя из магазина на крыльцо. — Что за имя такое? — И, узнав, что „Радислав“, тут же решил: — Ну, я вас Славой буду звать. А то что за Рад. Не по-русски».

Рад перенял бидон у Павла Григорьича и, выходя из машины, вынес тот наружу. Бидончик был литров на десять, двенадцать. Солидный бидончик. Павел Григорьич выбрался из машины следом. Рад толкнул дверцу, она поехала, захлопнулась, и «Газель», бодро встарахтев мотором, рванула по шоссе дальше.

— Вам, Слава, куда идти-то? — спросил Павел Григорьич. — А то, может, поднесете мне бидончик? Сжадничал я, налил под горло. Тащу, а грыжу так и пучит, боюсь — ну, вылезет, да ущемит. Два-то раза перед этим с коляской ездил. А нынче что-то не взял, опять, думаю, не будет керосина. А он — на-ка, есть. Знал, что половину надо налить, нет, сжадничал. Сколько керосина на готовку идет! Знай подливай.

Рад поднял бидон с земли, вновь ощутив его жидкую тяжесть.

— Указывайте, Павел Григорьич, как идти.

Ему некуда было торопиться. Даже если бы его магазинный знакомец попросил отнести керосин на другой конец поселка, он бы помог донести бидон итуда.

Они двинулись по асфальтовой дороге, отходящей от шоссе, в глубь поселка — мимо серого здания дома культуры за черной вязью зимнего парка, мимо неожиданно красной церкви за стрельчатой чугунной оградой, и Рад, скрашивая путь разговором, спросил:

— А что же, если так грыжа мучает, операцию, наверно, нужно делать?

— Да ее делай, не делай, операцию, все одно: новая выпрет, — отозвался Павел Григорьич, бодро вышагивая с ним рядом. — Тяжелую же работу все время ворочать приходится. Как без нее. Вырезали мне уже грыжу, было дело. И что? Вот, снова мучаюсь. Пока уж не ущемит, так буду.

— А ущемит — и не поймете, что ущемило, упустите время?

— Ну, упущу так и упущу. Помру. Че уж, разве жизнь? Какая это жизнь. Живешь — не знаешь, как завтрашний день прожить. Пенсию-то какую платят? Вот и ворочаешь с грыжей огород под картошку. Лопатой четыре сотки вскопать. Легко ли?

— Да ведь, Павел Григорьич, — Рад позволил себе иронию в голосе, — платили бы вам пенсию — хоть каждый месяц на курорты летай, грыжа, не грыжа — все равно бы картошку сажали. Не так?

— Сажал бы, — согласился его магазинный знакомец. — Но уж не четыре бы сотки.

— А три, да? — с той же иронией посмотрел на него Рад.

Павел Григорьич, вышагивая рядом и не отставая, ответно взглянул на Рада и теперь не ответил.

— А вы у нас здесь, Слава, чего, дом у вас здесь или на даче у кого зиму живете? — в свою очередь, спросил он после паузы.

Рада неприятно кольнула проницательность старика.

— Живу, — коротко сказал он. — Зиму или не зиму… не знаю, видно будет.

— Ну да, видно, — поддакнул ему Павел Григорьич. — Недалеко тут где-то, да?

— Недалеко, — с прежней короткостью ответил Рад. Говорить, где живет, ему совсем не хотелось.

— С газом дом-то? С отоплением? — спросил Павел Григорьич.

— С отоплением, — подтвердил Рад.

— С газом-то чего зиму не жить. Живи знай живи.

Так, за таким разговором, они миновали и дом культуры, и церковь за чугунной оградой, пересекли плотину над гладко заснеженными прудами и свернули на уходящую вверх от пруда улицу. Правой стороной улицы были разляпистые бревенчато-каркасные дома советской эпохи, с чердачным вторым этажом под ломаными крышами, с пристроенными по бокам сенями, верандами, кладовками, кухнями, напоминавшие Раду косноязычием своих форм прикованных к земле ее притяжением деревянных птеродактилей. Левая сторона принадлежала новому времени: крепостной стеной тянулся палево-кирпичный забор со строчкой железных пик поверху, а из-за него замково тянул себя к небу такого же палевого кирпича трехэтажный особняк под красной черепичной крышей, с башенками, венецианскими окнами, с камерами наружного наблюдения на стенах.

— В таком примерно живете, да? — указывая на палевый особняк, спросил Рада Павел Григорьич.

— Нет, не в таком, — сказал Рад.

Что было истинной правдой. Дом, в котором он жил, был классом пониже. И меньше участок, и камерами наружного наблюдения также не оснащен.

— Ну примерно таком? — не успокоился Павел Григорьич.

— Ну примерно. В некотором роде, — согласился Рад, меняя руку с бидоном.

Улица, на которой обитал его магазинный знакомец, называлась в честь великого пролетарского писателя, мечтавшего о мире соколов без ужей, — улица Горького. Они свернули на нее, и Павел Григорьич, тронув Рада за плечо, помаячил перед собой рукой:

— Вон моя хата. Синий домец, видите? В мезонинном окне солнце еще горит.

Рад без особого воодушевления поглядел, куда указывал его магазинный знакомец. Что-то, родственное прочим птеродактилям, прилетевшим из советской эпохи и понуро доживающим свой век в новой эре, просвечивало синим сквозь скелетный ажур уснувших до будущего лета плодовых деревьев. А мезонинное окно синего птеродактиля, поймав в себя солнце, бросало его ослепительное отражение как раз на них с Павлом Григорьичем.

— А вот там, на другой стороне, к оврагу ближе, — промаячил рукой Павел Григорьич, — главные наши демократы живут. Мэр города да его заместитель. Плохо отсюда видно. Вот сейчас подальше пройдем, получше увидите. Хорошо демократы живут. Я уж, конечно, сам не могу, а кто бы их вешать стал, я бы тому веревку подавал.

Рад не успел ни глянуть как следует в направлении, указанном его магазинным знакомцем, ни ответить ему. Они проходили мимо очередного птеродактиля, из его подворотни, припадая брюхом к земле, молча выбралась большая буро-коричневая собака с торчащим комком обрубленного хвоста и, когда выбралась, с оглушительным хриплым лаем понеслась на них. Это была помесь овчарки, боксера, ротвейлера, бог знает кого еще — свирепая дворовая тварь, созданная природой для безрассудной охраны хозяйской собственности.

Она неслась с таким явным намерением, не раздумывая, вцепиться клыками в нарушителей границ своей территории, что у Рада, никогда не боявшегося собак, неожиданно протянуло под ложечкой сквознячком страха. Он взмахнул сумкой с буханками «Бородинского», собака было затормозила, но, взлаяв, тут же бросилась на Рада снова. Бидон мешал Раду, он выпустил его из руки, и бидон с глухим стуком ударился о землю. Ощеренная собачья пасть в стеклянных нитях слюны между клыками пролетела мимо Рада в считанных сантиметрах. Бидон угодил Раду под ноги и опрокинулся на бок.

— Да что это, Павел Григорьич! — провопил Рад. — Отгоните ее. Она же вас знает!

— Тпру! — почему-то как лошади, закричал на собаку Павел Григорьич. — Тпру тебя! Отмахивайся, Слава, отмахивайся! Это такая кобыла, она и покусает. Полноги отхватит!

Из двора на противоположной стороне улицы, со стуком отбросив к столбу калитку, выбежал всклокоченный мужик с вилами в руках. Несмотря на мороз, он был не только без шапки, но и в одной расхлюстанной до пупа ковбойке. Из-под ковбойки, словно манишка из-под фрака, выглядывала белая майка, а в вырезе майки жарко курчавились заросли, лишь чуть менее буйные, чем на голове.

— Это чья?! — зычным рыком вопросил он на бегу. — Это снова немого кобель на людей кидается?

— Так немого, кого еще! — с взвизгом отозвался Павел Григорьич.

— Я его предупреждал! Я ему говорил: сажай на цепь! Я ему обещал: до первого раза!

Собака, роняя с клыков слюну, снова прыгнула — и на этот раз не промахнулась. Челюсти ее сомкнулись у Рада на рукаве, и, тяжело повиснув на Раде, упираясь в него передними лапами, она принялась мотать головой из стороны в сторону, пытаясь вырвать из рукава захваченный в пасть кусок. Сквозь стиснутые челюсти беспощадным приговором своей жертве вырывалось наружу лютое утробное рычание. Рада в этот миг пробило радостным анестезирующим довольством, что у куртки такие толстые рукава. Будь они тоньше, клыки баскервильи достали бы до руки.

Вместе с тем они не могли защищать его слишком долго. Сейчас эта тварь отдерет от рукава шмат — и бросится на него вновь. Рад с силой ткнул растопыренной пятерней в налитый бешенством карий глаз. Челюсти собаки разжались, она выпустила рукав из пасти, жалобный визг вырвался из нее, и, мотнувшись вбок, она грянула задом на землю.

В тот же миг, как собака оказалась на земле, мужик с вилами ожил, метнулся к ней — и вилы вонзились собаке в шею, опрокинули ее на бок.

Вопль, исходивший из нее, достал до неба. Собака попыталась вскочить, но мужик навалился на вилы, зубья их, издав хлюпающий скрипящий звук, вошли в собачью плоть, пришпилив собаку к земле. Пронзительный младенческий крик оборвался — голос ей пережало, и теперь из горла у баскервильи, клекоча, лез только хрип. Собака сучила лапами, дергала головой, дергалась телом, из ощеренной пасти на дорогу, съедая снег и паря, потек яркий красный ручеек.

— Па-адла! — подобием клекочущего собачьего хрипа вылезло из мужика. Только у собаки это был хрип смерти, у него хрип натуги. — Я предупреждал! До первого раза!..

— Достаточно! Хватит! Зачем?! — заорал Рад.

— А ничего! Ниче, — с удовлетворением проговорил Павел Григорьич. Он поднял с земли бидон и стоял, держа его у ноги. — А то совсем ее немой распустил. Чуть тебя не порвала, кобыла. Пусть знает, как распускать. Жив? Кости не задела? — посмотрел он на белеющий выдранным изнутри синтепоном рукав Рада.

— До первого раза! Я предупреждал! Я говорил: сажай на цепь! — хрипел на пару с издыхающей собакой мужик.

— Хватит же! — Рад кинулся к мужику, схватился за вилы, но получил такой оглушительный удар в ухо, что его отбросило на несколько метров. И больше ему недостало мужества заступиться за собаку. Мужик размозжил бы его, как бьющуюся об оконное стекло надоедливую муху. — Да мать вашу! — выругался Рад, повернулся и быстро зашагал обратно — откуда они пришли с Павлом Григорьичем, — прочь от места казни, причиной которой, не желая того, и стал.

— Слава! — окликнул его Павел Григорьич. — А керосинчик-то мне донести бы?

Рад, не оборачиваясь, махнул рукой. Тащите сами — недвусмысленно означал его жест.

— Нехорошо, Слава! — снова прокричал Павел Григорьич. — Уж сколько пронесли, чуть-чуть осталось…

На этот раз Рад уже не ответил — даже и жестом. Ему хотелось оставить место собачьей казни как можно скорее. К его стыду, хотя и попытался отбить баскервилью от мужика, втайне он был рад, что все произошло так. Если бы не вилы кудлатого, как эта баскервилья повела бы себя, когда очухалась? Страх, сквознячком просквозивший под ложечкой, когда собака, вылезши из-под ворот, неслась на него, спустился сейчас из груди в левую ногу: икра ее мелко дрожала, унять дрожь было невозможно, и нога подволакивалась.

* * *

Несколько часов спустя Рад сидел на высоком крутящемся стуле перед барной стойкой дачной гостиной с бокалом мартини в руках и разговаривал с сидевшей на соседнем стуле черноволосой сероглазой прелестницей в туго обтягивающих ее небольшой круглый зад синих джинсах. Кроме того, что черноволоса, сероглаза и в синих джинсах, прелестница была еще в легкой шерстяной бордовой кофточке на голое тело — с таким глубоким вырезом, что соблазнительные округлости ее поднятых невидимым лифчиком грудей выглядывали на белый свет едва не до сосков. Впрочем, во взгляде, каким она смотрела на Рада, была и та природная серьезность, что свидетельствовала о несомненном уме. Она весь вечер откровенно выказывала ему свое благорасположение, это настораживало Рада и одновременно было приятно. Она принадлежала к тому типу, который всегда нравился ему — с лету. Что ж, возможно, и он принадлежал к ее типу. Было бы невероятно, чтобы она оказалась от тех, от кого он прятался. А вот ее тип был еще тем типом. Если бы ей достало зоркости, она бы увидела, что, несмотря на вполне целые штаны, он сидит тут перед ней с голой задницей. Так и сверкает ею.

У нее самой, судя по тому, что она тусовалась с Полиной, это место было прикрыто вполне надежно. С Полиной тусовались только такие, других около нее быть не могло. Уж кто-кто, а Полина голодранцев чуяла за версту. У нее был нюх на неблагополучие, и запаха его она не переносила. Как запаха случайно оказавшегося рядом бомжа. Рада можно было считать исключением. Вроде какого-то чистого бомжа. Хотя, возможно, и нет. Возможно, он пока шел по разряду людей, на которых крест еще не поставлен. Хотя бы потому, что ее муж все же водился с ним. Пусть и в качестве сторожа их загородного дома. Но все же и не простого сторожа.

Черноволосая прелестница была галеристкой. Не устроительницей выставок, а именно галеристкой — хозяйкой, собственницей, держателем помещения, бизнесменшей. Во всяком случае, так она себя представила.

— Художники, знаете, совершенно не в состоянии объективно оценивать свое творчество, — говорила она Раду. — Им кажется, вот они напишут пейзаж, или там натюрморт, или абстрактную композицию — и тут же у них оторвут это с руками, осыпят их долларами. А на самом деле никому этот их пейзаж-натюрморт сто лет не нужен, за пять копеек они его никому втюхать не могут. Художников приходится пасти как овец. Сами они тучного пастбища ни в жизнь не найдут. Смотрят, казалось бы — вот оно, а они не видят.

— Вы их пасете, а потом стрижете, — сказал Рад.

— О, это еще как сказать, кто кого стрижет. Творческие люди так корыстны… Сделают на рубль, а получить хотят на десять тысяч, не меньше. А уж как любят в гениев играть! Это неописуемо.

— Приходится применять хлыст, — вставил Рад.

— Ну-у что вы, — протянула галеристка, — какой кнут. Кнут — это для коров. А они же гении, значит — дети. Пасти как овец, я сказала. Я не сказала: коров. Ногой топнешь, палкой погрозишь — бегут куда надо.

— На тучное пастбище, — снова вставил Рад.

— О, это не всегда получается. Найти по-настоящему тучное пастбище, я имею в виду. Чаще приходится довольствоваться… такими… — она поискала слово, — я бы сказала, плодоносными.

У нее была манера, произнося монолог, трогать себя за крыло носа, и это единственное, что было Раду в ней неприятно. Во всем остальном она ему очень нравилась. И так мило звучали в ее речи все эти «сто лет», «втюхать». У нее это получалось ничуть не вульгарно. Она произносила эти слова — будто доставала изо рта самоцветы.

— Интересно, — делая очередной глоток мартини, спросил Рад, — что нужно для того, чтобы стать галеристом? Закончить искусствоведческое?

— Прежде всего любить искусство. — Прелестница снова погладила себя по крылу носа. — Ну и, конечно, разбираться в нем. Понимать толк. Получить искусствоведческое образование желательно. Я его получила.

— МГУ?

— МГУ.

— А, значит, с той же грядки, — сказал Рад.

— А вы тоже закончили искусствоведческий?! — вопросила прелестница с радостью соучастницы в некоем тайном и выгодном деле.

— Я дал повод так считать? — Рад извинился голосом. — Нет, под грядкой я имею в виду сам университет. А учился я на мехмате. Я математик.

— Как Серж?! — с той же радостью соучастницы в тайном и выгодном деле вопросила прелестница.

— Как Серж, — подтвердил Рад.

Серж — это был хозяин дома. Удачная партия Полины, похитившей его четыре года назад из прежней семьи и теперь вкушающей всю сладость денежной жизни. Финансовый директор крупной компании, которую даже дефолт 98-го только слегка качнул: торговля сталепрокатом, торговля какими-то полезными ископаемыми, ниша на рынке продуктов…

И еще это был не кто другой, как тот сокурсник Рада, что привел его на ночную тусовку, где обсуждался вопрос об учреждении партии, оппозиционной коммунистической. Где он был со всеми знаком, со всеми в дружеских отношениях. Потом Раду приходилось видеть кое-какие лица с тех посиделок то в официальной хронике по телевизору, то в какой-нибудь передаче — высокие посты занимали люди. Наверняка он мог пошуровать некими тайными рычагами, нажать на скрытые от стороннего взгляда педали, чтобы освободить Рада от сдавливающей шею удавки — о чем его Рад и просил, — а уж что без сомнения мог — дать в долг, но все, что он сделал — это спрятал Рада у себя на даче. От чего ему была одна выгода.

— Вы тоже где-то финансовым директором? — спросила прелестница, когда Рад подтвердил ей, что он как Серж.

Рад, глядя на нее, усмешливо прищурился. Девушка, видимо, полагала, что знание высшей математики гарантированно открывает путь в топ-менеджмент.

— Нет, — сказал он, — я не финансовый директор. Я… — он замялся и неожиданно сам для себя проговорил: — Я человек-невидимка.

Прелестница сочла его откровение за намек довольно тривиального содержания.

— В смысле, вы… разведчик? Шпион?! — вопросила она с чувством прикосновения уже к настоящей тайне.

Рад между тем справился с нахлынувшей было на него откровенностью. Причиной которой было, конечно, действие мартини, выпитого им в изрядном количестве, — утреннее перевозбуждение из-за этого происшествия с баскеривильей все дребезжало где-то в глубине провисшей струной и требовало сброса. Да плюс ко всему эта черноволосая галеристка так ему нравилась.

— Да, я японский шпион штабс-капитан Рыбников, — сказал он.

Прелестница, однако, если и читала Куприна, рассказа с таким героем не помнила.

— Нет, правда. — разочарованно протянула она.

— Да, в самом деле. Ошибочка, — поправился Рад. — Наверное, я все же из Интеллидженс-сервис. Лоуренс Аравийский.

Джеймса Бонда первой трети минувшего века прелестница тоже не знала.

— Вы шутите, — догадалась она. — Не хотите расшифровываться. Это правильно. Хотя я знаю одного вашей профессии — он так не конспирируется. Я даже имя его знаю.

— Это не настоящее имя, — с апломбом ответствовал Рад, поддерживая в глазах прелестницы свой неожиданный имидж агента спецслужб.

— Ничего подобного, — парировала прелестница. — Самое настоящее. Я всю его семью знаю.

— Значит, и вся семья ненастоящая, — сказал Рад.

— Очень даже настоящая. — В голосе прелестницы прозвучал некий вызов. — Мой отец с его отцом уже четверть века дружат.

— А вы с моим коллегой вместе еще пекли куличи впесочнице.

— Нет, он меня старше. На десять лет. Ему, — прелестница, откинувшись на стуле вбок, посмотрела на Рада оценивающим взглядом. — Ему примерно, как вам. Просто наша семья дружна с его семьей.

Рада стал утомлять этот уклон в их разговоре. Какое ему было дело, кто там с кем дружит и сколько лет.

— И как, значит, его зовут, вашего Штирлица? — спросил он, однако, не видя способа закрыть тему.

— А вот не скажу! — дразняще ответила прелестница. — Вы не говорите, и я не скажу.

— Давайте еще мартини, — сказал Рад, беря со стойки перед собой бутылку и свинчивая с горлышка крышку. — Непонятно, как русский человек в годы тоталитаризма жил без этого вермута. Я думаю, советская власть рухнула из-за того, что в стране не было мартини.

— Ой, я знаю, кто хотел, тот пил и мартини, и виски, и джин — все. — Прелестница готовно пододвинула свой бокал к Раду. Впрочем, он был почти полон: пила-то она пила, но весьма с умом. — В «Березках» любые напитки были — только заработай туда сертификаты. Заработал — и никаких проблем.

Рад капнул в ее бокал, наполнил бокал себе.

— Проблема, насколько мне известно, состояла именно в том, чтобы заработать.

— Ой, не знаю, — сказала прелестница, забирая от Рада свой мартини. — Я помню, еще совсем маленькая была, у нас этого мартини всегда полный бар стоял.

— Мальчики-девочки, девочки-мальчики, господа! — закричала из противоположного конца гостиной, вскочив с ногами на черное кожаное кресло, Полина.

Она была вся обворожение: чудная, ладная фигурка, чистого рисунка ясное лицо с большими распахнутыми глазами, сияющая улыбка — тут Рад понимал своего бывшего сокурсника, — и так же, как обворожительна, она вся была одна фальшь: фальшивая радость, фальшивая улыбка, фальшивая искренность — тут Рад, глядя на нее, переставал понимать финансового директора крупной трейдинговой компании: неужели он ничего этого не замечал?

— Господа, господа! — В руках у Полины появились хрустальный бокал с ножом, и она позвенела ножом о бокал. — Как вы знаете, с нами сегодня известный художник и поэт, — она назвала имя, — яркий представитель постмодернистского искусства. Он только что вернулся с биеннале в Испании, где получил одну из престижнейших испанских премий, и вот он здесь с нами! Я хочу, чтоб вы его поприветствовали!

— Приветствуем! Ура! Вау! — завопили вокруг — не очень, впрочем, азартно и даже, пожалуй, вяло.

— Еще, еще поприветствуем нашего прославленного мэтра! — потребовала Полина.

— Вау! — в голос заблажила прелестница рядом с Радом, заставив его вздрогнуть.

— Вау-вау, — передразнил он ее, сымитировав собачий лай.

— Нет, ну надо же быть вежливыми, поприветствовать человека, раз просят, — отозвалась прелестница.

— Пусть сначала заслужит наши приветствия, — сказал Рад.

— Он их уже давно заслужил, вы, видимо, просто не в курсе, — с извиняющей снисходительностью произнесла прелестница. — Он один из самых хорошо продаваемых на Западе наших абсурдистов.

— Мне удалось невероятное! — приседая на пружинящей подушке кресла и выстреливая себя вверх, возгласила Полина. — Обычно, как всем известно, — она снова назвала мэтра по имени, — он не читает в салонах своих стихов. Но у нас он согласился это сделать. Просим! — зааплодировав, посмотрела она вниз — на стоящего рядом с креслом наголо остриженного, щетинистобородого сумрачного субъекта в просторных холщовых штанах, похожих на докерские, и шерстяной сине-красно-желтой клетчатой рубашке навыпуск, какие были модны в начале 90-х.

До того, как она прокричала «Просим!», субъект стоял, потупленно глядя в пол, тут он медленным движением, исполненным сосредоточенного достоинства, поднял голову и своим сумрачным взглядом, в котором было то же сосредоточенное достоинство, обвел гостиную.

— Я почитаю, — подтвердил он. Рад непроизвольно фыркнул.

— Сейчас нам почитают, — сказал он.

— Ой, не мешайте! — попросила прелестница.

Она сидела на стуле, вся подавшись в сторону мэтра, готовая, казалось, стать одним большим ухом.

Субъект в докерских штанах сделал отсутствующее выражение лица.

— Стихотворение «Александр Сергеич Пушкин», — объявил он. —

Александр Сергеич Пушкин Был известный хулиган. Он носил с собою пушку — Агроменнейший наган. Он стрелял из этой пушки Галок, воробьев, ворон. А в лесу убил кукушку — Был стрелок отменный он. Был Дантес стрелок отменный. Для России — полный ноль: Не любил он кубок пенный — Отрицал он алкоголь. Александр Сергеич Пушкин, Увидавши, как Дантес Кока-колу пьет из кружки, Не сдержался: «Ну, балбес!» Засверкали револьверы, Разразился страшный гром — Были жуткие манеры В декабристском веке том. Александр Сергеич Пушкин С раной на снегу лежит. А Дантес зловредной мушкой Из России вон летит. Жалко Пушкина, ребята: Что стихи, что Натали! Русские, как поросята, Колу пьют из бутыли. Александр Сергеич Пушкин Не простил бы колы нам. Из носу пустил нам юшку, Дал наганом по рогам. Пусть собаки инострашки Пьют хоть колу, хоть глинтвейн. Нету лучше, нету краше, Чем российский наш портвейн.

Наградой ему, когда он закончил, были аплодисменты, которые в советские времена, помнилось Раду, назывались бурными. И еще все вокруг кричали: «Вау!»

— Вау! Вау! Вау! — кричала, отбивая себе ладоши, соседка Рада.

— Вау-вау! — снова пролаял Рад. — По-моему, это настоящая графомания. Не говоря о том, что наганов и колы во времена Пушкина еще не было.

— Ой, вы не понимаете! — продолжая отбивать себе ладоши, с огорчением повернулась к нему лицом прелестница. Оно у нее горело счастливым возбуждением. — Это такое современное направление — абсурдизм. Ирония в квадрате. На грани самопародии.

— По-моему, так за гранью, — сказал Рад. — Дереж это обэриутов, и ничего больше. Только бездарный.

— Кого же это из них? — провокационно спросила прелестница. В голосе ее прозвучала обида. Словно Рад покусился на что-то святое для нее.

— Олейникова, кого еще. Хотя, когда Хармс с Введенским писали стихами, у них получалось похоже.

Во взгляде, каким прелестница смотрела на него теперь, была недоуменная подозрительность.

— Откуда вы знаете про обэриутов? Вы же говорите, вы математик.

— Если я математик, я не должен знать обэриутов?

— Нет, ну так обычно бывает, — сказала прелестница, поглаживая себя по крылу носа. — Вот Серж, я уверена, и понятия не имеет об обэриутах.

— Не поручусь за него — имеет или не имеет. — Раду показалось, что эта ее манера трогать нос начинает его уже и раздражать. — А я рос в семье научных работников. Раз в полгода — поход в Третьяковку, раз в полгода — в Пушкинский. И раз в год — непременно в Консерваторию или зал Чайковского.

— Боже, как вас мучили! — воскликнула прелестница.

— Во всяком случае, таких «Александр Сергеичей» я могу сочинять не хуже.

— В самом деле? А вы попробуйте, — с коварством произнесла прелестница.

Отступать не хотелось.

— Прямо сейчас? — попытался Рад все же избежать исполнения своего обещания.

— А что же, — сказала прелестница. — Конечно. Рад сделал глоток мартини, отодвинул бокал и закрыл глаза. Ну, не подкачай, пришпорил он себя. Через полминуты он открыл глаза.

— Пожалуйста. Слушайте:

Александр Сергеич Пушкин Был известный либерал: Вместо хлеба ел он сушки, Но других не заставлял.

— Все? — вопросила прелестница, поглаживая нос, когда он остановился.

— Все!

— Ну, во-первых, всего одна строфа. Согласитесь, немного.

— А за какое время? — перебил ее Рад.

— И тем не менее. Во-вторых, вы использовали готовую форму. Пошли путем, который протоптан. Заменили «хулиган» на «либерал» — и все.

— Так я же сказал «таких „Александр Сергеичей“»! Сомнения, что подвергнется критике, у Рада не было, но он все же не ожидал, что реакция будет столь воинственно отрицательной. Словно он своим четырехстишием не просто покусился на что-то святое, а втоптал это святое в грязь.

— И вообще: при чем здесь «либерал» и «сушки»? — прелестница даже передернула плечами.

— Да при том же, при чем «наган» и «кока-кола». А смыслу, пожалуй, что больше: потому и либерал, что сам ел, а других не заставлял.

— Ни к селу ни к городу они, ваши сушки. — Прелестница так и подчеркнула голосом свое нежелание длить эту тему дальше. — Пропустила все из-за вас! — разворачиваясь на стуле в сторону наследника обэриутов, упрекнула она Рада — но уже без резкости и вмиг загораясь прежним счастливым возбуждением.

Наследник обэриутов, пока они обменивались мнением о его стихотворении, успел прочитать еще одно, встреченное с тем же восторгом, и теперь читал новое.

Рад крутанулся на стуле, слез с него, взял свой мартини и бесцельно двинулся по периметру гостиной, уходя от бара. Она была дура дурой, эта прелестница с выставленной наружу, такой соблазнительной грудью и очаровательной круглой задницей. Ее серьезность во взгляде, свидетельствующая о несомненном уме, была какой-то другой, не понятной ему серьезностью, ее ум был умом, совершенно неведомым ему. Она была глупа как пробка.

Его бывший сокурсник, Сергей в прошлой жизни, а ныне, стараниями Полины и ее окружения, Серж, возник возле Рада с улыбкой, напоминающей улыбку леонардодавинчевской Джоконды.

— Не скучаем?

Ну уж извини за этого наследника обэриутов, но я ни при чем, зачем-то Полине он нужен, говорила эта его леонардодавинчевская улыбка. Кстати, нечто напоминающее мужеподобную Мону Лизу, в лице его было.

— Я, знаешь, тоже тут сочинил стихотворение, — сказал Рад. — Послушай.

Он наклонился к уху хозяина дома и прочитал ему свое творение.

Его бывший сокурсник, начавший слушать с вежливым вниманием, когда Рад дочитал, запрыскал смехом и, сдерживаясь, чтоб не расхохотаться в голос, обнял Рада за плечи и ткнулся лбом ему в ключицу.

— Отлично! Отлично! — повторял он, давясь этим беззвучным смехом и катаясь лбом по плечу Рада. — Сам ел сушки, но других не заставлял? Отлично!

— А красавице вон не понравилось, — кивнул Рад на свою недавнюю соседку по барной стойке, когда бывший сокурсник перестал смеяться и оставил его плечи в покое.

— Джени-то? — проговорил, взглядывая в сторону бара, бывший сокурсник.

— Почему Джени? — не понял Рад. Галеристка явно была русская.

— Ну Женька она, Евгения, Женя, — сказал бывший сокурсник. — Значит, Джени. Как у тебя с ней? Я обратил внимание, она к тебе явно неровно дышит.

— Да нет, — сказал Рад, снова делая глоток из своего бокала. — Я уж мартини обойдусь. Ей джеймс бонды нравятся. Лоуренсы аравийские. В крайнем случае, штабс-капитаны рыбниковы. Говорила, есть у нее какой-то знакомый шпион.

— А, это она, наверно, о таком Цеховце говорила. — Хозяин дома взял у Рада из руки его бокал, понюхал и вернул Раду. — Какой моветон. Порядочные люди должны пить джин. Если не в чистом виде, то с соком. С тоником, наконец.

Он манипулировал бокалом, произносил хвалебное слово джину, а Рад пытался вспомнить, откуда ему известна эта фамилия, Цеховец. С кем связана. Редкая все же фамилия. Кого-то он знал с этой фамилией.

Потом в его сознании всплыла квартира на Столешниковом, Beefeater в рюмках, кубинские сигары и лицо с носом, который заканчивался круглым набалдашником — словно у клоуна.

— Это не Дрон его зовут, этого Цеховца? — спросил он. — Андроник Цеховец. Нет?

— Понятия не имею, — отозвался бывший сокурсник. — Я его никогда не видел. Не знаком с ним. Только с его отцом знаком. Не слишком близко, к сожалению. А хорошо было бы близко. Большой человек. Не олигарх, но… но уж, говоря по-американски, тейкун. Весьма даже крупный тейкун. — Он назвал компанию, во главе которой стоял отец этого незнакомого ему Цеховца. — Слышал о такой?

Еще бы Рад не слышал. При наличии в стране газет, радио и телевидения трудно было бы не услышать об этой компании. А наверное, если бы их и не было, слух о ней докатился бы до него в виде молвы.

— У того Цеховца, о котором я говорю, — сказал он, — в советские времена отец был замминистра.

Хозяин дома вспоминающе сощурил глаз.

— Точно! — ткнул он Рада в грудь пальцем. — Был замминистра. — Глаза у него заблестели. Знакомством с сыном тейкуна рейтинг Рада в его глазах резко поднялся. — Ну так это, может быть, решение твоих проблем? У Цеховца-старшего какие силовые структуры, представляешь? Такая крыша — против нее все прочие сявки.

Отказавши Раду в помощи делом, он готов был оказать ее в полной мере советом.

— А откуда всем известно, — спросил Рад, — что Дрон — Джеймс Бонд?

— Ну, это Джени говорит, — бывший сокурсник Рада пожал плечами. — Знает, наверное. А там… — он махнул рукой в сторону — жест, означающий существование неких чужих стран, объект внимания российской разведки, — там об этом не имеют, надо думать, понятия.

— Так он где же, там ? — выделив голосом кодовое слово, поинтересовался Рад.

— Понятия не имею, — снова отбился бывший сокурсник. — Это все Джени, все вопросы к ней. Ко мне, если нужно, с вопросами о его папаше. Тут я столько знаю!

Наследник обэриутов закончил читать очередное нетленное произведение, и на гостиную вновь сошел сель восторга в американской обертке.

— Пойду подойду к Пол, — хлопнул хозяин дома Рада по плечу.

— Конечно, — отозвался Рад.

Он поглядел в сторону бара и встретился взглядом со своей недавней соседкой у барной стойки. Прелестница по-прежнему сидела там и, крича «вау», смотрела на него. В глазах ее было презрительное недоумение.

Не отрывая от нее взгляда, тем же путем, что двигался от бара, Рад вернулся к нему. Стул его был не занят, и он взлез на него. Он уже не помнил, что ушел отсюда с твердым решением не перемолвиться с прелестницей за весь вечер больше ни словом. Да что же, она действительно была прелесть и, кажется, действительно неровно дышала к нему, и не жизнь же предстояло ему разделить с нею.

— Простите, Джени, — сказал он, кладя ладонь на ее руку, крутившую за ножку бокал, — я был не прав. Стихи гениальные.

— Узнали мое имя? — проговорила она непрощающим голосом, но руки не отняла.

— За тем и отходил. Она помолчала.

— А насчет стихов вы меня что, дразнили?

— Ну-у… — протянул Рад, — я бы сказал так: разыгрывал.

— Вам в самом деле понравились стихи?

— Стихи гениальные, — подтвердил Рад.

На лицо Жени-Джени снова выскользнула та, прежняя улыбка соучастия в тайном и выгодном деле.

— Вы оценили, да?

— О, еще как, — сказал Рад, полностью завладевая ее рукой, отрывая от бокала и неся к губам.

Женя-Джени не воспрепятствовала его посягновению на свою руку.

— Надеюсь, мне больше не придется смотреть вам в затылок, — произнесла она, когда он, развернув ее руку ладонью вверх, целовал ей пульсирующее нежной голубой жилкой запястье.

— Помилуй Бог, — ответил Рад ничего не значащей фразой.

Он чувствовал в себе некоторые угрызения совести. Что бы она собой ни представляла, она была искренней в своих притязаниях. А он шел им навстречу полный корысти. Даже так: переполненный ею.

В конце концов, я ее ни к чему не принуждаю и не собираюсь принуждать, она инициатор и лишь берет то, что желает, нашел он некоторое время спустя, как избавиться от этих угрызений. И в конце концов, это было действительно так.

Глава третья

«Привет, Дрон, — писал Рад, с размеренной медлительностью ходя пальцами по клавишам клавиатуры. — Земля, оказывается, и в самом деле круглая: в какую сторону ни пойди — встретишь старых друзей. Вот и с тобой повстречался — разве только в виртуальном виде…»

Писать хотелось стремительно, стуча по клавишам со всей скоростью, на которую был способен, внутри в нем все было взахлеб, но он сдерживал себя, тщательно обдумывая каждую фразу. Писал Рад по-русски, но латиницей. Дрон жил в Америке, кто знает, как там у него обстояло дело с программами, компьютер мог оказаться нерусифицированным, и напиши на кириллице — Дрон получил бы вместо письма одну абракадабру. Вполне вероятно, Жене-Джени было известно и это обстоятельство — русифицирован у Дрона компьютер или нет, — но она спала, ее следовало специально будить, чтобы задавать вопросы, а Рад вовсе не горел желанием до такой степени раскрываться перед ней в своем интересе к ее знакомому шпиону. Достаточно было того, что самовольно залез в ее сумку и извлек оттуда электронную записную книжку. Конечно, он бы ни в жизнь не догадался, что адрес электронной почты Дрона Цеховца забит у нее в записную книжку, она сообщила об этом сама, пообещав дать его потом, но то, что он не утерпел, полез без разрешения — узнай Женя-Джени об этом, мало ли какие подозрения могли прийти ей в голову.

Мысль о ее электронной записной книжке сидела в нем болезненной лохматой занозой все время, пока терзали сладостной гимнастикой невинную до того кровать у него в комнате. И как эта заноза ни на мгновение не оставляла его в покое, так она не дала ему заснуть — ни на минуту. Лежал рядом с Женей-Джени, отдавшей свое эфирное тело стихии сна с той же горячей страстью, с какой отдавала ему физическое тело, уговаривал себя, что уже спит, спит, спит, — и не было ни в одном глазу. И что же было лежать, раз не спал, ждать дня?

Писать письмо Рад начал было на английском, но, написавши строк пять, удалил текст и перешел на русский. У него не было того знания английского, чтобы написать письмо так, как хотелось. Он мог это сделать только на русском. Латинская обертка была, конечно, жестковата, но управиться с ней особого труда не составляло.

«Ужасно интересно, как ты прожил эти годы, — неспешно ходили у Рада по клавишам пальцы. — Помню, в годы, когда мы с тобой познакомились, было модно цитировать китайскую поговорку: „Не дай вам Бог жить в годы перемен“. Все с удовольствием цитировали ее и посмеивались: „А что, совсем даже ничего жить“. Оказывается, то были не перемены, а так, замена декораций. Настоящие перемены пришли позднее. Не знаю, как ты, а я эту китайскую поговорку очень хорошо прочувствовал. Хотя не уверен, китайская ли она. Откуда у китайцев Бог. Они же конфуцианцы. А конфуцианство Бога не знает…»

И дальше, дальше ходили пальцы по клавишам — про китайцев, американцев, чехов, прибалтов… обо всем, обо всем, и только ничего о себе. Почти ничего. Так, вскользь, между строками, здесь фразой, здесь обрывком фразы — с небрежностью, походя: не перегрузить информацией, не оттолкнуть навязчивостью. Не письмо — болтовня, светский треп, салон фрейлины ее императорского высочества Анны Шерер: жу-жу-жу, жу-жу-жу…

Рад дописал письмо, перечитал, исправил опечатки и поместил в папку отправки. Связь с провайдером установилась с первой попытки — ночь, линии не заняты, самое дешевое интернетовское время. Щелчок мышки — и его письмо исчезло с экрана, чтобы, пронесшись по телефонным кабелям, брызнув пучком радиоволн в космос, отразиться от спутника и, устремившись обратно к земле, объявиться на другой стороне земного шара, с убытком по времени в восемь часов, упасть там в почтовый ящик полузабытого им знакомца тринадцатилетней давности.

Письмо ушло, заноза внутри исчезла, и Рад тотчас почувствовал: нет даже сил сидеть на стуле. Глаза закрывались, в голове был туман, он спал не легши. Выписывая ногами кренделя, Рад добрался до кровати, стащил с себя надетые, когда вставал, спортивные штаны, попытался снять рубашку — и рубашки уже не осилил. Недорасстегнув ее, он повалился рядом с Женей-Джени, стянул с нее половину одеяла, кое-как укрылся — и сон окончательно объял его.

* * *

Разбудил Рада стук в дверь.

Проснувшись, Рад по привычке первым делом посмотрел на часы напротив окна. Часы показывали около десяти. Свет торшера терялся в свете наступившего дня. Только на потолке были видны слабые контуры желтоватого овала.

Стук повторился. Черноволосая Женя-Джени рядом приоткрыла глаза, сонно поглядела на Рада и, путаясь в звуках, произнесла: «Какого черта?!» После чего бурно перевернулась со спины на живот и, уткнувшись лицом в подушку, затихла.

Спуская ноги на лаковый лед паркета, Рад с досадой обнаружил, что спал, не сняв рубахи, и она вся как жеваная. Ему приходилось тут самому и стирать, и гладить, и глаженой свежей, как помнилось Раду, у него не было.

— О черт! — ругнулся теперь он. И бросил тому, что стучался в дверь: — Иду!

За дверью оказался хозяин дома.

— Привет, — сказал он. — Ты не в Интернете ли? А то там людям с городского телефона нужно звонки сделать, а он все занят и занят. Или это что-то на станции?

Рад, стоя перед своим бывшим сокурсником в трусах и жеваной рубашке, оглянулся на стол. Экран монитора был тускло-сер, но маленькое овальное оконце около кнопки включения горело желтым — отправивши Дрону письмо, он не только не снял рубашки, но и не выключил компьютер. И видимо, не отсоединился от провайдера. А провайдерский компьютер угодливо решил нынче быть учтивым, не обижать пользователя и не разрывать с ним соединения.

— Привет, — ответно произнес Рад и повел рукой, приглашая хозяина дома войти.

То, что Женя-Джени провела вторую половину ночи в его комнате, не было тайной, и он не считал нужным делать из ее пребывания здесь секрет Полишинеля.

Хозяин дома ступил в комнату, стараясь не глядеть на белое кипение постели с выглядывающей из-под одеяла черноволосой головкой на подушке.

— Что, не отключился? — догадался он, сумев наконец переместить взгляд с головки на подушке к монитору.

— Извини, — сказал Рад, направляясь к столу. — Уважительная причина: помутнение рассудка.

Хозяин дома, следуя за ним, издал горловой звук одобрительного понимания. Похоже, он невольно покосился на постель.

Рад сел к компьютеру, подергал мышкой — монитор, оживая, щелкнул, и, несколько секунд спустя, экран высветился, явив глазам окно почтовой программы. Внизу среди ярлычков прочих программ висел и ярлычок Интернета — два зеленых квадратика, один на другом.

— Даешь! — сказал хозяин дома, становясь у Рада за спиной. — Чем вы тут занимались? Разжигали себя порносайтами, что ли?

Рад не ответил. Он щелкнул на кнопку получения почты и стал ждать. Оконце отчета, вылетевшее на середину экрана, известило о том, что почта начала поступать. В окне почтового ящика одно за другим стали выскакивать сообщения о поступивших письмах.

— А позднее получить почту не можешь? — вознегодовал над головой Рада хозяин дома. — Там ждут, позвонить нужно!

— Сейчас, сейчас, — отозвался Рад.

Он неотрывно глядел в окно почтового ящика. Все это были рассылки, что поступало. И первое письмо, и второе, и десятое… Какое-нибудь четрнадцатое-пятнадцатое было не рассылкой. Совершенно точно, что не рассылкой. Впервые за все время его жизни здесь.

Рад кликнул по адресу — и вытащенное из почтового ящика письмо вылетело на экран. Написано оно были кириллицей. И начиналось, без всякого обращения, словами: «Вот так да!».

— Есть, — сказал Рад, отрываясь от экрана и откидываясь на спинку стула.

— Что есть? — с недовольством спросил над его головой хозяин дома.

Рад убрал с экрана письмо, заменив одной из рассылок, и развернулся на стуле, чтобы видеть своего бывшего сокурсника.

— Письмо от Дрона.

— Какого Дрона? — Бывший сокурсник, может быть, и не забыл их вчерашнего разговора во время чтения стихов наследником обэриутов, но имени сына знакомого тейкуна в памяти у него явно не удержалось.

— Дрона Цеховца, — сдерживая ликование, ответил Рад.

— Дрона Цеховца? — переспросил бывший сокурсник. — Что это за Цеховец? — И вспомнил: — А, это который сын?

— Который сын, — подтвердил Рад. — Ты с ним, между прочим, знаком.

Ночью, сочиняя письмо, он сообразил, что они все трое были на той квартире, где учреждалась оппозиционная партия. Только он не был уверен, остался ли тогда его сокурсник, когда они с Дроном слиняли, или ушел еще раньше.

Хозяин дома, однако, не вспомнил Дрона на том сборе. Он только поразился самому этому факту: как жизнь свела траектории их судеб в одной точке Москвы на несколько часов и развела:

— Что ты говоришь! Надо же. Кругла земля, удивительно кругла!..

— А ты тогда до конца был? Или ушел? — спросил Рад.

— Нет, не досидел. — В тоне хозяина дома, каким он произнес это, прозвучала снисходительность искушенности. — Там это так все затянулось! А метро же до часу. Не нынешние времена: хоть в два часа ночи машину поймаешь, хоть в четыре утра. И своих колес еще не было. А ты, кстати, что, до конца сидел?

— Нет, тоже не до конца, — признался Рад. — Вот, с Дроном как раз и ушли.

— Так что не замели тебя?

— А все-таки что, без ГБ не обошлось? — ответно спросил Рад.

— О! — воскликнул хозяин дома. — Какое хорошее дело без них обходилось. Приехали, навели шухер: обыск, понятые, всех, кто остался, — в воронок и в отделение милиции. В милиции, естественно, — допрос, протокол, удар по психике. Но и все, по почкам не били, и вообще не били — не нынешние времена. По психике потоптались, до вечера подержали — и отпустили. Ты что, не знал?

— Нет, не знал, — сказал Рад. Что было абсолютной правдой: действительно не знал.

— Милицией все и кончилось. — В голосе хозяина дома снова прозвучали нотки снисходительности. — Не прежние все-таки времена уже были. Неприятностей наобещали, конечно, — полный короб, но ни к кому больше не вязались ни разу. Больше того! — вспомнил он. — Потом, году уже в девяносто пятом, девяносто шестом — у меня звонок: подполковник такой-то, надо встретиться. Ну я ушами, конечно, застриг. Пришел он ко мне. Оказывается, один из тех, кто тогда допрашивал. И чего он хотел?

— Да, чего? — отозвался Рад.

— На работу он ко мне наниматься пришел, в службу безопасности. Обратите, говорит, внимание, вот, например, касательно себя: мы знали, что вы там были, но даже не стали вас вызывать, волновать вас…

— Что, взял на работу? — с любопытством спросил Рад.

— Да нет, зачем он мне нужен, — ответил хозяин дома. — Не фигура. Рядовой исполнитель, пешка. Какой мне от него прок. Его трудоустройство — его проблема.

Письма между тем продолжали поступать — одна рассылка за другой, — и наконец почта, что была в почтовом ящике Рада на сервере у провайдера, перекочевала к нему в компьютер полностью. Рад щелкнул кнопкой «отключиться», значок подключения к Интернету погас, значки постоянных программ, словно обрадовавшись исчезновению нахального временщика, перемигнулись.

— Готово. Линия свободна. Можно звонить, — сказал Рад.

Хозяин дома, однако, теперь не спешил уйти.

— Так и что пишет? — произнес он.

— Кто? — спросил Рад. Хотя прекрасно понял, о ком речь.

— Не хочешь показывать. Не хочешь говорить. Секрет! — Хозяин дома одобрительно потрепал Рада по плечу. — Правильно, правильно. Тайна фирмы. — Он сделал было шаг уходить — и остановился. — Между прочим, — снова потрепал он Рада по плечу, но сейчас это было требованием взглянуть на него. Рад взглянул, и бывший сокурсник, указав кивком головы на Женю-Джени, понизив голос почти до шепота, проговорил заговорщически: — Между прочим, должен предупредить, особо не увлекайся. Та еще штучка. Избалованная. Так быстро бабы избаловываются… — В голосе его прозвучала нотка исповедальности. — Попробуют денег — потом всё, как отравленные.

Рад промолчал. Ему хотелось как можно скорее вновь открыть письмо Дрона и впиться в него. Впиться — именно так он ждал этого момента.

— О\'кей, ухожу. — Бывший сокурсник понял его молчание. — Выясни только ее планы, — кивнул он в сторону кровати. — Через час-полтора снимаемся. Пол, конечно, еще бы тусовалась и тусовалась, но мне же и на службе появиться нужно.

— О\'кей, — ответил теперь Рад.

Дверь за хозяином дома закрылась, и он тут же развернулся к экрану, схватил мышку, нашел в списке писем письмо Дрона и кликнул его.

«Вот так да!» — вылетели на экран слова, что он уже знал.

Рад посмотрел на время, когда было отправлено письмо. Получалось, что Дрон ответил ему чуть не сразу, как ушло его собственное послание. Он отправлял его под утро, там, на другом конце земного шара был вечер, и, видимо, Дрон как раз сидел за компьютером.

Ну да, так и было, Дрон об этом и написал: «Сидел за компьютером, собрался отключиться, дай, думаю, посмотрю почту — и ба: твое послание!»

Письмо Дрона было замечательно. Он писал, что всегда помнил о Раде, жалел, что потеряли друг друга, много говорил о нем с женой… и далее, далее все в таком роде, а под конец предлагал восстановить отношения, во всяком случае, переписку, которой он будет очень рад. «Расскажи о себе, как жил, что делал, чем занимался эти годы», — просил он. «И может быть, осуществим какие-нибудь совместные проекты», — еще такие слова были в его письме.

Рад встал, прошелся по комнате, щелкнул кнопкой защелки на дверной ручке, отошел, вернулся и отомкнул дверь. Сказать, что он был возбужден, было бы неверно. Его распирало от возбуждения. Ему хотелось иметь сейчас в комнате грушу и вволю побоксировать с ней. Оказаться на гаревой дорожке на стадионе и изо всех сил рвануть стометровку. Разбежаться и прыгнуть с шестом в высоту. И если бы действительно имел сейчас возможность это сделать, то поставил бы мировые рекорды.

Но так как у него не было подобной возможности, он с полного роста упал на пол, приняв тело на руки, и стал отжиматься. Двадцать один, тридцать три, сорок пять, считал он.

Когда счет перевалил за полусотню, Рад услышал свое имя.

— Радусик! — звала его Женя-Джени. — Радусик! Таким именем она наградила его нынче ночью.

Рад отжался в последний раз, поднялся рывком на ноги и, подойдя к кровати, сел на постель.

— Проснулась. Привет, Жечка.

Это было имя, которое придумалось у него для нее сейчас, вот в этот миг.

На лице Жени-Джени появилась гримаска недовольства.

— Не называй меня так. Мне не нравится.

— Ты же называешь меня Радусиком.

— Ой, ну Радусик — это так нежно, так ласково. Так влюбленно, — добавила она, сделав цезуру и произнося «влюбленно» с подчеркнутой затаенностью. — Не знаешь, — произнесла затем Женя-Джени, — когда все собираются линять?

— Да пора уже подниматься. Через час, примерно так. Он подталкивал ее к отъезду. Его бы даже больше устроило, если бы ее не было здесь уже через пять минут. Ему хотелось остаться одному. Точнее, наедине с письмом Дрона.

Женя-Джени, однако, закрыла глаза и заворочалась, устраиваясь заново для сна.

— Отлично, — сказала она, затихнув. — Я еще посплю, а когда все уедут, я тебя жду. Радусик, — пролепетала она через паузу.

* * *

Обедать Женя-Джени потребовала везти ее в город.

— Терпеть не могу есть дома. Человек рожден не для того, чтобы сидеть в четырех стенах. Хочу горячего, и в ресторане, — сказала она. — А заодно еще и в монастырь сходим. Тысячу лет, со школы еще, там не была.

— Собираешься в монашки? — с серьезным видом спросил Рад.

— Еще не хватало. Не представляю, как это — сидеть в четырех стенах, и только молитвы.

— И зачем тогда тебе монастырь?

— Ты это без шуток? — во взгляде, каким она посмотрела на него, было возмущение. — Прикосновение к святыням истории возвышает человека.

— Сама додумалась? — Теперь Рад не сумел скрыть иронии.

— Ах, ты издеваешься! — воскликнула Женя-Джени. — Ох, я наивная. Так меня легко обдурить. Сколько настрадалась из-за этого — и все равно.

— Если б было все равно, все бы лазили в окно, — ответил Рад старой детской поговоркой-дразнилкой.

Он не знал, как с ней разговаривать. О чем и как. Поэтому из него и лезла эта дурашливость. Которой он и сам был недоволен. Был недоволен — и не мог от нее избавиться.

— Нет, я не лазаю в окна. Я предпочитаю в дверь, — без всякой шутливости в голосе произнесла Женя-Джени. — Через дверь — много проще. Не говоря о том, что естественней.

— Вот и я о том же, — подытожил Рад.

Они ходили по дому, с этажа на этаж, из комнаты в комнату, из одного помещения в другое — Рад проверял запоры на окнах, краны в ванных комнатах и сливные бачки в туалетах, гасил оставленные включенными лампы, вытаскивал из розеток забытые зарядные устройства для мобильных телефонов, скручивал провода, передавал нести зарядные устройства Жене-Джени. Наверное, коль скоро в доме только что был хозяин, а значит, и отвечал за него, можно было не устраивать такой проверки, но Рад чувствовал себя ответственным за сохранность и порядок в доме и не мог оставить его, не совершив осмотра.

— Ну все, одеваемся, — сказал он, когда осмотр был закончен и все забытые зарядные устройства снесены на тумбочку в прихожую. — В монастырь и в ресторан. Замечательное сочетание.

У него не имелось никакого желания ехать в город. Все так же хотелось только одного: скорее вновь сесть за письмо Дрона, прочитать его заново, уяснить все смысловые нюансы и написать ответ. Но нельзя же было просто так взять и выставить ее из дома: хочешь в ресторан — вот и отправляйся, а я вполне удовлетворюсь тем, что в холодильнике.

Выбеленный снегом двор весь был в рубчатых следах от автомобильных шин. Но сейчас от всего автомобильного стада осталась одна скромная, яркого желтого цвета пятидверная «сузуки». Она одиноко стояла на краю расчищенной два дня назад Радом бетонной площадки, уткнувшись тупым носом в наметанный им вал, — казалось, ей самой странно это ее одиночество после царившего здесь автомобильного столпотворения.

— Водить умеешь? — спросила Женя-Джени, когда подходили к машине.

— Вроде бы, — отозвался Рад.

— Поведи, пожалуйста, — попросила она, наведя брелок с ключами на машину и нажимая на кнопку сигнализации. Блокировка замков на машине верноподданно пискнула и пыхнула подфарниками — словно провиляла хвостом собака. — Когда женщина с мужчиной, вести должен все же мужчина. А иначе это как-то унизительно для обоих. Согласен?

— Согласен, согласен, — сказал Рад, открывая дверцу со стороны водительского места. — Вести машину, во всяком случае.

Машина была чудо — мягкая в управлении, как бархатная, приемистая, с тихим, ровно работающим движком, Рад, ведя ее, наслаждался.

— Отличная машина! — искренне восхитился он.

У него за все время, как смог позволить себе машину, были только отечественные «жигули», последние — новые, прямо с конвейера, но и новые они не шли ни в какое сравнение с этой малышкой.

— А у тебя есть машина? — спросила Женя-Джени.

— Была, — коротко отозвался Рад.

— И куда делась? Разбил? Рад помолчал.

— Разбили, — сказал он затем.

— Дал кому-то, и они?

Рад снова помолчал. Ну не рассказывать же было ей о тех восьми часах с «калашниковыми» у бока и усатой армянке нотариусе под дверью.

— И не давал, а все равно, — ответил он в конце концов.

— Непонятно ты говоришь. — В голосе Жени-Джени опять прозвучало недовольство обиды. Она то и дело обижалась на него.

— Ну как поняла, так и поняла. Не имеет значения, — свернул Рад разговор.

Вот это было уже грубовато, но теперь Женю-Джени в его ответе ничего не задело.

— Нравится, как ты ведешь, — похвалила она его. Что было, скорее всего, чем-то вроде светской вежливости. Рад полагал, что водит он совершенно обычно.

— Как умеем, — ответил он.

— Нет, правда, — подтвердила Женя-Джени. — Так твердо. Так надежно.

— Как умеем, — повторил Рад.

Площадь перед монастырем, выдержавшим осаду поляков в далеком 1612 году, была пустынна, гнавший поземку ветер хозяйничал на ее просторе с наглостью братьев-славян, жаждущих присоединения азиатской Московии к свету и блеску просвещенной Европы. Только в воротах монастырской стены Рад и Женя-Джени столкнулись с группой бородатых мужчин, обвешанных сумками и рюкзаками, внавал набитыми книгами — так, что те не давали застегнуться молниям и неопрятно торчали наружу углами и корешками переплетов. Были это, однако, не монахи, какой-то другой народ. В одежде их была та же неопрятность, что в виде их сумок, и шли они шумно, не сторонясь, никого не замечая вокруг, — Рад и Женя-Джени, можно сказать, в самом деле столкнулись с ними. Жиды, масоны, демократы, Россия, на фонарь, за яйца, вобрало в себя на несколько мгновений Рада и Женю-Джени облако горячего разговора, что шел между мужчинами.

Еще несколько мгновений, как вынырнули из этого облака, Рад с Женей-Джени шли молча. Словно нужно было остыть от того жара, которым облако опахнуло их.

А ты не еврей? — спросила потом Женя-Джени.

Рад посмотрел на нее с удивлением. Вот уж чего он не ожидал от Жени-Джени, так озабоченности этим вопросом.

— Нет, только масон, — сказал он.

— Нет, я серьезно.

— И я серьезно, — ответил Рад.

— Понятно: не еврей, — удовлетворенно заключила Женя-Джени. — Очень хорошо.

Она произнесла это так, что Рад невольно почувствовал укол уязвленности.

— Чем же это? — спросил он.

— Значит, я не выйду за тебя замуж.

— Конечно, нет, — сказал Рад. — Я тебя разве звал? Теперь посмотрела на него Женя-Джени. Во взгляде ее серых глаз была пугающая упорная серьезность.

— Мне не нужно, чтоб меня звали. Я, кого нужно, сама позову.

— А при чем здесь еврей, не еврей?

— Потому что я выйду замуж только за еврея.

Рад снова покосился на Женю-Джени. Чудный шел у них разговор в центре русского православия.

— Так ты сама еврейка? — догадался он.

— Нет, я не еврейка, — сказала Женя-Джени. — Не полукровка, никто. Просто, если еврей изменит, то сделает это так, что ты об этом даже не догадаешься.

— И что? — вопросил Рад. — Это для тебя так важно? Пусть изменяет, но чтоб не знать?

— Все равно все мужчины полигамны. — Взгляд Жени-Джени был так же пугающе серьезен. — А чего не знаешь — того нет. Кроме того, евреи умеют делать деньги. Я не права?

— Есть и русские, которые умеют делать деньги, — сказал Рад.

— Но у еврея — это наверняка.

Рад услышал в себе то раздражение, которое уже знал по вчерашнему дню, когда сидели с нею у барной стойки и она восхищалась тем наследником обэриутов.

— Я русский, русский, — сказал он. — Все, вопрос исчерпан.

Они уже вышли к центральной площади лавры. Внутри монастырских стен было так же пустынно, как перед ними. За всю дорогу до площади на глаза им попались только несколько человек: старая колодистая женщина в большом черном платке шла под руку с молодой, терпеливо-устало помогающей ей преодолевать путь к намеченной цели, пожилой пухлотелый монах в короткой дубленой куртке поверх рясы, выставив вперед ухо, беседовал с мирянином — молодым жидкобородым, худым человеком в продуваемом, легком пальтишке, подгоняемые морозом, прижимая к груди обеими руками по толстой книге, пролетели куда-то один за другим быстрым шагом трое семинаристов.

Женя-Джени остановилась посередине площади и, поворачиваясь направо, налево, принялась созерцать окружающую застройку.

— Давно я здесь не была, — произнесла она наконец.

— Да, со школы, — подтвердил Рад.

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— Би-би-си из Лондона передало, — сказал Рад.

— А, я же сама об этом и говорила, — вспомнила Женя-Джени.

— Ну да, ты сказала, а Би-би-си передало. — Раду все так же проще всего было разговаривать с нею, дурачась и насмешничая.

В Троице-Сергиевском соборе, мгновенно сносившем сознание своей приземистостью и лаконичностью линий в эпоху золотоордынской Руси, шла служба. Здесь, внутри, в отличие от улицы, было довольно людно. Но не толпа, вполне свободно, и Рад с Женей-Джени под гудение служившего священника и речитативное пение хора, вдыхая сладковатый запах ладана, обошли всю церковь, поднялись к раке с мощами основателя обители, шестьсот с лишним лет назад вдохновившего княжескую дружину на битву с золотоордынским войском, и постояли над ней. Подумав немного, Рад перекрестился. Кажется, он делал это впервые с той детской дошкольной поры, когда матери отца еще удавалось время от времени водить его в церковь. Периферическим зрением Рад увидел, что Женя-Джени повторила его движения.

— Ты крещеный? — спросила она, когда они отошли от раки.

— Крещеный, — неохотно отозвался Рад. — Ты, я понимаю, тоже?

— Нет, я нет, — сказала Женя-Джени. — У меня отец был большим партийным начальником.

— Чего же ты крестилась?

— А не надо подсматривать, — ответила Женя-Джени.

Раду казалось, она ждет от него новых вопросов, чтобы продолжить разговор, но он больше не стал ее ни о чем спрашивать.

Она вернулась к этому разговору, когда они стояли около ротонды, сооруженной на том месте, где, по преданию, в дни осады монастыря чудесным образом забил родник.

— Ты веришь в такое? — спросила его Женя-Джени. Рад пожал плечами.

— Если не верить, значит, обвинять людей во лжи.

— Но и верить трудно, да?

— Согласен. — Рад кивнул. Ему неожиданно понравилось, как Женя-Джени развила его ответ. И захотелось подхватить ее мысль. — Вера ведь, в принципе, — сказал он, — основывается на знании. Но знание, в свою очередь, тоже требует веры. Вроде бы парадокс? Ничего подобного. Вот они, люди, что сидели здесь в осаде, видели этот родник, пользовались им, он их спас. Осада закончилась — родник иссяк. Скажи им, что родника не было, — они поверят? Нет, они будут верить своему знанию. Но мы, не видевшие родника, этого знания лишены. Отсюда наши сомнения. Единственный способ развеять их — вера. Мы должны верить тем людям, нашим предкам. Поверим — обретем знание. Укрепимся в сомнении — утратим веру.

— Иначе говоря, для веры в Бога нужны чудеса. Так? — спросила Женя-Джени.

Она очень точно сформулировала суть его слов. Хотя именно этого слова — «чудо» — он ни разу не произнес.

— Чудо нужно суметь увидеть. Постичь его. — Нереализованная мечта стоять на кафедре с аспидом доски за спиной, рассказывать многоглазой аудитории перед собой о таинстве математического выражения мира властно подхватила его, и он воспарил на ее крыльях в небо. — Вот, предположим, математика. Я думаю, не случайно многие великие умы, занимаясь ею, приходили к Богу. А пифагорейцы так прямо поклонялись числу. Ведь что такое число? Вроде бы то, чего в мире не существует. Что человек выдумал для удобства жизни. Пять пальцев, десять пальцев, двадцать пальцев. Чтобы вести счет. А на самом деле в числе — весь мир. Через число можно выразить все сущее — только выведи формулу. Разве не чудо? Что такое золотое сечение, знаешь?

Женя-Джени смотрела на него с выражением восхищенного интереса на лице.

— Ты спрашиваешь искусствоведа? Без золотого сечения что в архитектуре, что в живописи — никуда. Сообщить тебе, кто автор термина? Леонардо да Винчи.

Шпилька, отпущенная ею, была невинна, и Рад оставил ее без внимания.

— В музыке, между прочим, — подхватил он замечание Жени-Джени, — законы гармонии тоже описываются золотым сечением. А что такое золотое сечение? Пропорция! Соотношение величин. А всякое соотношение — это числа. И что же получается? Получается, правы были пифагорейцы, утверждая, что число — основа всего сущего. Разве это не чудо? А уж видя такое чудо, я готов поверить и в чудо родника.

— Но в начале было слово, — сказала Женя-Джени. Утвердительная интонация в ее реплике мешалась пополам с вопросительной.

Рад на мгновение задумался. Он не видел, как сопрячь эти понятия — число и слово. Во всяком случае, вот так с лету.

— Ну что… это ведь, скорее, метафора, — проговорил он потом.

— Слово — это приказ, а число — его исполнение, — выдала Женя-Джени.

Рад поглядел на нее с изумлением. Это было неплохо сказано. Ему стало стыдно за то раздражение, которое посетило его, когда шли от монастырских ворот. Что из того, что ее так заботил вопрос национальности мужа. Какое ему было дело до ее бзиков. Как и до ее эстетических взглядов. Ну нравился ей этот наследник обэриутов и нравился. Не ей одной.

Впрочем, он тут же осадил себя в своих чувствах. Пробка она или наоборот, в конце концов, ему не было дела и до этого. Что еще ему требовалось от нее, кроме того, что он получил? Надо полагать, и она получила от него все, на что рассчитывала.

— Что ж, пора и в ресторан, — сказал он. — Вкусили пищи духовной, время и для обычной.

Ресторан назывался «Русский дворик». Рад не имел понятия, что это за ресторан. Но другого он здесь просто не знал. Ресторан находился в двух шагах от примонастырской площади, где они оставили «сузуки», на другой стороне дороги, каждый раз, бывая в городе, Рад проходил и проезжал мимо него, и вывеска «Русский дворик» сделалась для глаза такой же неотъемлемой частью здешнего городского пейзажа, как сложенные из красного кирпича монастырские стены и башни.

— Вполне мило, — оценила Женя-Джени, усаживаясь за стол и оглядывая зал.

Наверное, только этим словом и можно было выразить впечатление от ресторана; замечательный, роскошный, оригинальный — все подобные эпитеты тут не подходили: простенький небольшой зал на десяток тесно друг к другу стоящих столов, — скромное заведение для удовлетворения физической потребности организма в пище.

Рад заказал салат из морепродуктов и морскую форель холодного копчения на закуску, стерляжью уху на первое, севрюгу на горячее — таково было желание Жени-Джени. «Устроим рыбный день!» — возжелала она. Цены в меню, несмотря на скромность заведения, были совершенно бесстыдные, Раду хотелось зажмуриться и не видеть их, но куда было деться? — пришлось заказать.

Потом за обед пришлось заплатить. Расплачиваясь, Рад думал о том, что денег, потраченных на обед, хватило бы недели на три его затворнической жизни. Ему не удалось спасти от своих бывших клиентов столько зелени, чтобы пастись на заливных лугах ресторанов.

В «сузуки» Жени-Джени на примонастырской площади садились уже в сумерках.

И что-то подобное сумеркам должно было вскоре разлиться в их отношениях, так стремительно возникших вчера около барной стойки, — только Женя-Джени пока еще не догадывалась об этом.

За руль «Сузуки» снова сел он.

— Ты куда? Нам же прямо! — воскликнула она, когда он, не доезжая до железнодорожного переезда, свернул направо.

Чтобы в Москву, следовало действительно ехать прямо, а чтобы попасть в Семхоз, нужно было свернуть — сделать на пути к Москве крюк.

— Ты что, собираешься бросить меня здесь, не довезя до дому? — спросил Рад.

— Так ты в самом деле здесь живешь, на даче у Сержа? Судя по всему, это обстоятельство дошло до нее во всей полноте только сейчас.

— Живу, живу, — подтвердил Рад. — Я же тебе сказал: я человек-невидимка.

— Да? Человек-невидимка? — переспросила она. Похоже, то понимание, которое она вложила в эти его слова вчера, основательно поколебалось. — И от кого же ты прячешься здесь, человек-невидимка?

— От жизни, — сказал Рад.

Что было истинной правдой. Хотя и выраженной в туманной форме.

Ответ его ей не понравился.

— Опять ты говоришь — тебя не поймешь. Загадка на загадке.

— Нам, шпионам, так положено, — отозвался Рад. Он видел, она ощутила дыхание сумерек. Но того, что солнце уже почти закатилось, тени проросли до самого горизонта, воздух загустел и стремительно остывал, она еще не осознала.

Они выехали из города, два километра белым холстом поля, рассеченного темным хлыстом шоссе, просвистели за минуту, шоссе запетляло по поселку, промелькнуло справа стеклянно-бетонное одноэтажное строение магазина, похожего сейчас в сумерках на залитый желтой водой аквариум, еще один поворот — и Рад сбросил скорость. За зданием бывшего дома культуры, темнеющего в глубине черно-скелетного сада, у ответвления дороги, уходящего к церкви на взгорье, он съехал на обочину и остановился.

— Что, — сказал он, поворачиваясь к Жене-Джени и обеими руками хлопая по рулю, — садись. По шоссе, никуда не сворачивая, — до поста гаишников, около него налево, и там все по главной дороге, она тебя выведет на Ярославку. А по Ярославке уже прямо и прямо.

Женя-Джени молча смотрела на него со своего места и поглаживала себя по крылу носа. Что прежде делала, только когда разговаривала.

— Так ты в самом деле здесь живешь? — повторила она свой вопрос.

Рад утвердительно кивнул.

— И в Москву не ездишь?

— В общем, нет.

Женя-Джени снова помолчала. Губы у нее подобрались.

— Я к тебе сюда ездить не буду, — изошло из нее потом.

— И не езди, — сказал Рад.

Пауза, что последовала после этих его слов, была достаточна, чтобы солнцу окончательно свалиться за горизонт, наступающей тьме разлиться по всему небесному куполу и сумеркам благополучно перейти в ночь. Наконец Женя-Джени проговорила:

— Ты это серьезно?

— Вполне, — сказал Рад.

Может быть, это было и не так. Может быть, он и хотел, чтобы их приключение продолжилось. Но по-настоящему ему сейчас хотелось одного: вернуться к компьютеру, включить его… и он отвечал, как шахматный автомат, выбирающий из всех возможных ходов тот, что наиболее кратким путем приведет к запрограммированному результату.

— Жалко, — сказала Женя-Джени, перебрасывая ногу к нему на сиденье, чтобы перебраться на водительское место, и тем понуждая его открыть дверцу со своей стороны и выступить наружу. — Ночь была замечательная. Да и утро. Ты мне доставил настоящее удовольствие.

Рад внутренне с облегчением вздохнул. Она претендовала на его тело, но не на его жизнь. Он был для нее лишь гимнастическим снарядом, занятия на котором дают глубокую, полноценную физическую нагрузку. И который легко можно заменить другим.

— Да и ты мне, Жечка, доставила, — уже с земли ответил он, пригнулся поцеловать ее на прощание — она уклонилась. Рад выпрямился, отступил от машины, сказал: — Счастливо доехать, — и захлопнул дверцу.

Женя-Джени тронулась, только дверца закрылась. Дав сразу такой газ — благонравная бархатная «сузуки» едва не подпрыгнула. Но Рад не успел еще двинуться с места, как Женя-Джени затормозила. Дверца приоткрылась, и Женя-Джени, высунувшись наружу, крикнула:

— Ты же хотел у меня электронный адрес Дрона взять!

Рад, шагая к машине, отрицательно помахал рукой:

— Уже не надо! Спасибо!

Лицо Жени-Джени в дверном створе исчезло, дверца снова захлопнулась, и машина, вновь встав на дыбы, рванула от него — он не успел до нее дойти.

Ну ладно, ну что же, ну не объясняться же с нею было, почему ему больше не нужен адрес, успокаивающе говорил себе Рад, шагая быстрым шагом обочиной дороги кдому. Он не любил врать, это для него всегда было сложно, и осадок, оставшийся от вранья, к которому пришлось прибегнуть, саднил внутри подобно тому, как першит в горле от простуды. Не смертельно, но мучительно.

Глава четвертая

— Должна предупредить вас, это самый дешевый тариф, — сказала кассир. У нее был птичий щебечущий голос, интонации его словно баюкали тебя и гладили по голове. Разговаривая с клиентом, она смотрела ему прямо в глаза — с такой непритворной приязнью, что казалось, Рад — тот единственный человек, ради которого она и работает здесь.

— Да-да, — подтвердил Рад, — мне самый дешевый и нужен.

Кассир настукала на телефонном аппарате перед собой некий номер, продиктовала в трубку номер кредитной карточки Рада, удостоверилась, что на ней достаточно денег, чтобы заплатить за билет, и продиктовала своему невидимому собеседнику (или собеседнице) сумму, которую должно списать.

— Все, деньги за билет заплачены, — сообщила она, положив трубку. Взяла с полки у себя за спиной устройство для сканирования карты, напоминавшее крысоловку, вложила карту в приемное гнездо, листки платежной квитанции сверху и с хрустом прокатила по ним сканирующий бегунок. — Пожалуйста, — вернула она карту Раду. С удовлетворением посмотрела на оттиск карты, оставленный на квитанции и подала квитанцию Раду: — Расписывайтесь. Вот там, в верхнем углу. Сумма в рублях проставлена в левом нижнем углу.

Рад глянул в левый нижний угол. Сумма, написанная там, соответствовала той, что была произнесена кассиром в трубку.

Приняв от него подписанную квитанцию, кассир разделила ее листки, возвратила Раду второй экземпляр.

— И билет. Не забудьте ваш билет, — заботливым движением подала она Раду синюю узкую книжицу с яркой красной полосой на обложке и белой крупой надписью «AEROFLOT». — Самый дешевый тариф, как вы просили. Вы не можете сдать билет…

— Да вроде я и не собираюсь, — проговорил Рад, изучая нутро билета.

— Не можете поменять дату вылета, дату возвращения, — понимающе улыбнувшись ему, продолжила кассир своим птичьим щебечущим голосом. — Если вы опоздаете на рейс при вылете туда или оттуда, вы не можете рассчитывать на вылет другим рейсом: билет аннулируется.

Рад оторвал глаза от аэрофлотовской книжицы.

— Как это? — удивился он. — Мало ли что может случиться. А если вдруг заболею? «Билет аннулируется» — вы имеете в виду, я плачу за замену его на другой неустойку?

— Нет, — терпеливо произнесла кассир. — Совсем аннулируется, и никакие справки о состоянии здоровья не принимаются. Нужно покупать новый билет.

— Как это? — повторил Рад. Он никак не мог поверить в то, что говорила кассир. — Я не лечу, место свободно, может кому-то быть продано, а мне даже часть денег не возвращается? Так?

— Так, — подтвердила кассир. — Я же вам сказала: это самый дешевый тариф.

— Но вы же не сказали о таком зверстве!

— Я полагала, вы опытный путешественник и понимаете, что дешевый тариф предусматривает различные ограничения, с которыми вы согласны. — Голос ее все так же баюкал его и гладил по голове.

— Вам следовало не полагать, а сообщить мне, что говорите сейчас, до того, как взяли с меня деньги! — воскликнул Рад.

Теперь кассир промолчала. Только все с той же покорной приязнью смотрела ему в глаза, было ощущение — пожелай он, и она немедля отдастся ему, прямо тут, на своем рабочем столе.

Рад вышел из агентства с чувством, что его развели, как последнего лоха. Хотя, даже знай он об этом тарифе все, ему бы пришлось покупать билет именно по нему.

Билеты по другим стоили уже много дороже. Да и двух недель, которые этот тариф давал ему на поездку, для его цели должно было хватить с лихвой. Но вот то, что сделал выбор не своей волей, а потому, что тебе натянули нос, — от этого было погано. Все же свой выбор есть свой выбор, пусть даже выбираешь петлю.

На улице, несмотря на конец декабря, было тепло, два градуса выше нуля, снег таял, под ногами чавкало, но Рад, едва оказавшись на крыльце, поднял капюшон куртки и глухо надвинул его на глаза, словно свирепствовал мороз и с непокрытой головой можно было вмиг застудиться. Он опасался встречи с кем-нибудь из тех. Конечно, пятнадцатимиллионный город должен был скрывать человека лучше, чем стог сена иголку, но что мешало двум иголками пересечься в центре этого стога? Центр стога стягивал в себя все блуждающие по нему иголки подобно магниту, и почему этим двум было не оказаться в одном месте в одно время? Случайность — производная закономерности.

Следующим делом было посещение поликлиники врайоне Сандуновских бань — сделать последнюю прививку, против гепатита А. Против гепатита А, против столбняка, против дифтерита — дал в письме указания Дрон.

Билетное агентство располагалось в Дмитровском переулке, между Большой Дмитровкой и Петровкой. Чтобы дойти от него до поликлиники, нужно было спуститься к Петровке, выйти на Неглинную и, миновав закованную чугунными воротами крепость Центрального банка, свернуть в Сандуновский переулок, но Рад, пренебрегши Неглинной, поднялся до Рождественки, где в угловом здании находился Банк Москвы. Банк Москвы был хозяином его «Визы», держателем его средств.

Он завернул в банк проверить остаток денег на карте. Банкомат послушно заглотил его «Визу», высветил на дисплее набор операций, который был готов совершить, Рад потребовал «мини-отчет», и тот спустя десяток секунд был ему предъявлен: отрезок бумажной ленты с рядами цифр. Дожидаясь, пока банкомат выплюнет из своего электронного чрева карту обратно, Рад посмотрел на ряд, который его интересовал. На счете после покупки билета осталось меньше четырехсот долларов. Кассир в агентстве, стремясь непременным образом продать ему билет, хитрила совершенно напрасно: никакого другого билета, кроме того, который купил, он бы и не осилил.

По дороге из банка Рад размышлял о том, что, сидя на гречке и яичнице, две недели до отлета он, пожалуй, сможет протянуть на пятьдесят долларов и тогда на карте у него останется почти триста пятьдесят. «Купи только билет, а уж твое пребывание там я беру на себя», — написал Дрон. Сказать, что предложение Дрона встретиться на полдороге между Америкой и Россией привело Рада в восторг, было бы не совсем точным. Соглашаясь на встречу на полпути между Америкой и Россией, он делал харакири своему кошельку. А то обстоятельство, что придется жить за чужой счет, так и выворачивало кишки наружу. И однако же, прочитав о предложении Дрона, он хлопнул рукой об руку, а затем грохнул кулаком по столу, так что клавиатура подпрыгнула, клавиши замкнули и компьютер начал проверку жесткого диска. Лучше, чем личная встреча, ничего придумать было нельзя. «Мы, старина, с женой в январе собираемся на пару-тройку недель в Таиланд, — писал Дрон. — Что бы тебе не присоединиться к нам? Страна волшебная, не страна — Эдем, попутешествуем вместе, натреплемся от души».

Харакири так харакири, решил Рад. Он провел разделительную черту между поездкой и тем будущим, что неизбежно должно было наступить за ней. Вот жизнь «до», вот «после». После — бездна, тьма, пустота. Белый лист без единого письмена на нем. Или гордиев узел будет разрублен, или… об этом втором «или» он больше не позволял себе думать.

Медсестра в поликлинике была другая, не та, что делала прививки в прошлый раз. Та, прежняя, являла собой тип холодного, вышколенного профессионала: ампулы у нее в руках теряли свою хрупкую невинность с обреченной безропотностью, укол не чувствовался, как она его и не делала, и ни единого лишнего слова, никакой игры мимических мышц — чистый робот в белом халате.

Сегодняшняя была полной противоположностью. Казалось, она сидела здесь, как на лавочке перед подъездом, и главным ее занятием было вволю поговорить.

— Что, отдыхать едете? На какой-то курорт? Какое-нибудь побережье, да? — спросила она, заполняя его свидетельство о вакцинации.

— Да нет, не отдыхать, — неохотно сказал Рад. — По делу.

— По делу, по делу, а там все равно сейчас лето, — с интонацией мечтательности проговорила медсестра.

Рад невольно насторожился.

— Откуда вы знаете, куда я еду?

— По прививкам, — ответила медсестра. Теперь с интонацией горделивости. — Куда-то в Юго-Восточную Азию, да?

— Туда, — согласился Рад.

— А не в Таиланд, нет? — спросила медсестра.

— Почему именно в Таиланд? — спросил Рад.

— А у меня один был, прививала я его, — сказала медсестра, глядя на Рада благостным взглядом, — по делу тоже ездил. Крокодилья ферма у него в Таиланде была. Во занятие для русского человека, да? У вас тоже что-нибудь вроде этого?

Рад поймал себя на ощущении, будто он попал на цирковое представление и выступает клоун. И не хочешь, а расхохочешься.

— Нет, — сказал он, — от крокодильей фермы Бог меня уберег. И вообще, у меня там никакого бизнеса. У меня просто переговоры.

Медсестра открыла стеклянный шкафчик у стены, достала оттуда ампулу, шприц, выложила перед собой на процедурный столик.

— Замечательная у вас какая жизнь, у бизнесменов. Летаете, ездите. Зарабатываете хорошо. Не то что мы. И сидим на одном месте, и денег ни шиша. Сколько медработникам платят? Смех!

— Да, у нас у бизнесменов интересная жизнь, — подтвердил Рад. — А лечу я в Таиланд, это вы в точку.

Он подтвердил ее предположение — и в тот же миг пожалел об этом. Совершенно незачем было говорить ей, куда он едет. Береженого Бог бережет. Почему она так хотела знать, куда он едет? Настроение у него испортилось.

— Давайте колите, — попросил он, подставляя ей спину.

Колола она отвратительно. Хотя укол был подкожный, и всего-то один кубик, игла вошла, будто заноза, и, нажимая поршень, медсестра все время там шевелила ею.

— Вот и все. И ничуть не больно, — заприговаривала она, растирая место укола ваткой. — Поедете теперь в свой Таиланд безопасно. Я бы, если б такая возможность, хоть сто прививок себе сделала. Куда только! При наших-то зарплатах.

Рада осенило. Каким таким таинственным образом она могла быть связана с теми? Бред. Она просто выцыганивала у него деньги. Это и было причиной ее выступления на арене.

Не отвечая ей, он заправил рубашку в брюки, застегнул ремень и, слазив рукой в карман, вытащил кошелек. Достал из него пятидесятирублевую банкноту.

— Спасибо, — протянул он медсестре деньги. — Очень вам благодарен.

— Ой, право! — радостно хихикнула медсестра. И взяла банкноту. — И я вам благодарна.

Цирковое представление было закончено.

Выходя из поликлиники, Рад снова поднял капюшон куртки и глубоко натянул его на глаза, чтобы лицо исчезло внутри, как в шалаше. Оставалось еще одно дело: позвонить из таксофона матери — и можно двигать на электричку, в путь-дорогу до своего подполья. Залечь там на дно и лежать теперь на нем, не всплывая, до самого отъезда через две недели.

* * *

К Новому году бывший сокурсник Рада, он же хозяин дома, он же Сергей-Серж, попросил Рада купить елку. Или срубить. Купить-срубить, установить. «А мы приедем, уже нарядим. Главное, чтоб стояла», — объявил он Раду, говоря с ним по телефону.

Купить-срубить-установить. Ехать в город, искать там елочный базар не хотелось. Запас «Бородинского» был только-только обновлен, матери позвонил, и теперь она не ждала его звонка несколько дней — Рад решил пойти за елкой в лес.

Снег лежал на земле уже совсем зимним, матерым покровом, идти в лес следовало на лыжах. Лыжи у его бывшего сокурсника имелись — спускаясь в подвал, Рад постоянно натыкался на них взглядом. Там была даже не одна пара: и мужские, и женские, и деревянные, и пластиковые, и беговые, и горные с ботинками, похожими на нижнюю часть космического скафандра. Судя по всему, его бывший сокурсник ездил по горнолыжным курортам достаточно регулярно, раз обзавелся собственными лыжами для скоростного спуска.

«В лесу родилась елочка, в лесу она росла… — напевал он, разрисовывая обнаруженной мазью облюбованную им деревянную пару, растирая мазь пробкой. — Зимой и летом стройная, зеленая была…» — пел он, зашнуровывая ботинки, натягивая сверху гетры и перетаптываясь на месте — проверяя, насколько удобно ноге. Песня навевала воспоминания: присной памяти советские времена, когда все было раз и навсегда определено, как восход солнца на востоке и закат на западе, октябрятские утренники с портретом кудрявого ребенка Ленина в центре красной звездочки, приколотой к груди, пионерские линейки с шелковым полыханием красных галстуков, завязанных особым, «пионерским» узлом, вскинутые в салюте ко лбу руки… — ушедшее навсегда, канувшее в лету.

Тащить елку, чтобы ветки не мешали и хвоя не обдиралась, — все в том же подвале Рад нашел кусок материи, похожей на парусину, бельевую веревку, сунул ее вместе с топором в рюкзак и, надев тот на плечи, вышел на крыльцо.

Солнце сквозь льдистую морозную хмарь сверкало желтым небесным оком, снег вокруг после полусумрака дома слепил и заставлял щурить глаза. Лыжня была накатанной, но не убитой до твердости доски, а пружиняще-упругой, идти по такой лыжне доставляло радость и удовольствие. Если б не дело, из-за которого встал на нее, так бы по ней идти и идти. Рад даже пожалел, что не додумался до лыж раньше.

Отъехав от поселка на полкилометра, Рад свернул на целину и, бороздя ее, двинулся в чащобу. Найти стоящую елку оказалось непросто. Взрослые ели, заслоняя свет, не давали подросту войти в силу, и тот, что наперекор судьбе тянул себя к небу, был уродливо крив, редколап — удивительно нехорош.

Выбираясь с завернутой в материю елкой на лыжню, метрах в семидесяти впереди Рад увидел другого лыжника. И был этот лыжник, как и он, с елкой. Только в отличие от Рада лыжник впереди обвязал елку веревкой прямо поверх ветвей, и не тащил ее на плече, а волочил за собой по снегу. Шел он медленно, и Рад с каждым мгновением все приближался и приближался к нему. А когда расстояние между ними сократилось метров до тридцати, Рад понял, что это его поселковый знакомец Павел Григорьич: так характерна была коряжистая, похожая на сучковатую палку фигура. Елка у Павла Григорьича была чуть не вдвое длиннее той, что срубил Рад, и уж пышна — Рад, обследуя лес, таких и не видел.

— О, Слава, вот это по-нашему! — одобрительно произнес Павел Григорьич вместо приветствия, кивая на спеленутый груз на его плече. — А то велят нам: трясись в город, выбирай там из драни, да еще и плати! У воды жить — и воды не пить! Разве можно?

— Да, — сказал Рад покаянно, — в город трястись что-то не хочется.

— И правильно, Слава, и правильно, — решительно поддержал его в грехопадении Павел Григорьич. — А они-то что, они разве на базаре этом себе покупают?

— Кто «они»? — Рад понял Павла Григорьича, но решил уточнить.

— Так «они» и есть они. Я, думаешь, кому эту красавицу волоку? Себе, думаешь? Себе-то я от горшка два вершка поставил, мне чего больше, а это я нашему мэру волоку. Мы же соседи. Сам-то со мной знакомство свести не снизошел, а пристебаи его всякие — те да, за ручку и лыбятся, как блин на сковородке. Вот заказали красавицу для него. Попушистей чтоб, постройнее. Что ему с базара, обглоданную. Ему прямо с корня хочется, свеженькую. Демократ. Кто бы вешал, так я бы веревку подавал.

— Ну вы и кровожадны, Павел Григорьич! — засмеялся Рад, вспоминая, что уже слышал от него эти слова.

— А ниче, они и дождутся, — с мстительностью протянул Павел Григорьич. — Они дождутся, отольются им мышкины слезы, не им, так их детям. Бог, он видит, кто кого обидит.

Они стояли на лыжне посреди леса — два браконьера с незаконно срубленными елками, — словно два пикейных жилета, сошедшихся на променаде в городском летнем саду, а между тем на улице все так же была зима, мороз, пробираясь под куртку, леденил мокрую от пота майку, и по телу начали пробегать волны озноба.

— Ладно, Павел Григорьич, — сказал Рад. — Надо двигать. Я уж, извините, обгоню вас, пойду вперед.

Он ступил в целину рядом с лыжней обойти Павла Григорьича, тот остановил его:

— А может, поможешь мне доволочь эту дуру? Ты молодой, вон как прешь — будто танк, ты и две сможешь. А у меня какие силы — все через силу. Деньги нужны — вот исогласился. Согласился — а иду за грыжу держусь.

Тащить две елки — это получалось чересчур, но Рад, подумав мгновение, согласился. В нем было чувство вины перед Павлом Григорьичем за прошлую встречу: не донес старику керосин до дому.

— А что же, хорошие ли деньги предложили? — спросил он, принимая елку Павла Григорьича под мышку; со стороны, наверное, та еще была картинка: весь в зеленых красавицах, как революционный матрос семнадцатого года в пулеметных лентах.

— Да, хорошие, держи карман шире, — уклончиво ответил Павел Григорьич. — Они только себе хорошие-то выплачивают. А как другим дать — так удавятся. И без веревки.

Рад стронул себя с места. Идти с двумя елками было не то, что с одной. Через пять минут ему стало так жарко — поднеси к нему спичку, спичка бы вспыхнула. Теперь он двигался не быстрее Павла Григорьича, когда тот шел впереди.

Метров через триста просека, по которой была проложена лыжня, вышла к широкому оврагу, заросшему кустарником. Дорога под уклон закончилась. Начиналась дорога в подъем. На пересечении с лыжней, вилявшей вдоль оврага, Рад остановился передохнуть. Опустил обе елки на снег, выпрямился, развернул плечи, прогнулся в спине.

— Что, неуж тяжело, Слава! — спросил Павел Григорьич. — Тебе-то? Как танк прешь.

Рад покосился на него и усмехнулся. Павел Григорьич был не пикейным жилетом. Он был лисой. Льстецом-царедворцем.

— Как могу, так и иду, — сказал Рад.

Из кустарника на лыжню, идущую вдоль оврага, выбрался человек. Выбрался — и, на ходу торопливо обхлопав лыжи от снега, быстро заскользил в их сторону. Он был в зеленом армейском бушлате, перехваченном широким офицерским ремнем, без палок, как и Рад с Павлом Григорьичем, еще какой-то ремень перехватывал правое плечо. И было это, стало понятно чуть погодя, ружье, глядевший вниз ствол которого промелькивал у него на каждый шаг между ногами.

— Мать твою! — всмотревшись, выругался Павел Григорьич. — Так ведь Мишка. Лесник.

«Твою мать!» — эхом отозвалось в Раде. Ждать хорошего от появления лесника не приходилось.

— Дежурил, падло, — как восхищаясь, проговорил Павел Григорьич. — В засаде сидел. Ох, Ротшильд! Своего не упустит. Держись, Слава. Сам понимаешь, кчему сейчас разговор поведет.

Рад понимал.

— А ружье зачем? — спросил он. — Для страху?

— А кто знает, — отозвался Павел Григорьич. — Считай, что для страху.

— Ох, Пашка! — прокричал лесник, приближаясь. — Озоруешь, свинья! Закон для тебя не писан?!

— Сам свинья! — закричал ему в ответ Павел Григорьич. — Ответишь за свинью, ты меня знаешь!

— Я тебя знаю, я тебя знаю! — Голос лесника окрасился угрозой. — Ты меня тоже знаешь, у меня спуску не жди!

— У, падло, — тихо, для Рада, пробурчал Павел Григорьич. — Попались, Слава. Есть кошель-то с собой?

— Откуда, — так же тихо ответил Рад. — Что я, в лес, как в магазин?

— Плохо, Слава, — заключил Павел Григорьич.

Лесник остановился, не дойдя до них метров трех. Это был крепкий мужик лет пятидесяти, на необремененном раздумьями о добре и зле мордастом его лице была написана железная решительность непременным образом оправдать свое сидение в засаде.

— А это с тобой кто? — спросил он Павла Григорьича, указывая движением бровей на Рада.

— А это не со мной, это сам по себе, — сказал Павел Григорьич. — Мало ли что вместе. Может, я с ним, — неожиданно добавил он и, поглядев на Рада, подмигнул ему.

Рад промолчал. Он предоставил право вести разговор своему магазинному знакомцу.

— Ну так что, — сказал лесник, — мне все равно: вместе, не вместе. Что делать будем? В милицию протокол составлять?

— Какой протокол, Мишка, ты что? — голос Павла Григорьича стал просителен. — Знаешь, для кого елку-то срубил? Для самого мэра. Ему пру.

В глазах у лесника выразилось напряжение мыслительного процесса.

— А чего это он у тебя-то попросил? Чего не у меня?

— Так я же сосед, не ты.

— Ты-то сосед, а лесник-то я.

— Ну так я за мэра-то ответить не могу. — Теперь в голосе Павла Григорьича отчетливо прозвучала гордость, что городской голова обратился с этим тонким поручением именно к нему, не к кому другому. — Попросил и попросил, я разве мэру могу отказать? У самого у меня уж стоит. Можем зайти — увидишь.

— И на базаре купил? — сардонически вопросил лесник.

— Нет, на огороде у себя вырастил, — ответил Павел Григорьич.

Ответ был достоин вопроса. Рад, все это время молча внимавший происходящему разговору, не сумев сдержаться, фыркнул.

Он фыркнул — и тем словно сбросил с себя некую маскировочную сеть, которая, если и не скрывала его от лесника, то как бы оберегала.

— Что, тоже для мэра? — обратил на него лесник свой взгляд.

— Ладно, — миролюбиво сказал Рад. — Сколько?

— Что «сколько»? — с той же сардонической интонацией, что Павла Григорьича о базаре, вопросил лесник. — Это вы должностному лицу взятку предлагаете?

— Отступного я предлагаю.

— А если я не беру отступного?

— Ну тогда поехали в милицию протокол писать, — сказал Рад. Он был уверен, что никакой протокол леснику не нужен.

Это лесник незамедлительно и подтвердил.

— По пятьсот рублей с носа, — проговорил он.

— По пятьсот? — ахнул Павел Григорьич. — С ума сошел? Да я и не себе. Иди вон к мэру, с него и требуй.

Взгляд лесника помутнел. Шестерни мыслительного процесса, что шел в нем, откровенно лязгали вхолостую, искрили и скрежетали, от них едва не валил дым.

— Семьсот пятьдесят с тебя, — сказал лесник после паузы, сосредоточивая прояснившийся взгляд на Раде. — Елки ты нес? Твои елки.

— Подумай еще, — предложил Рад. — Не зарывайся.

— Ты мне?! Ты с кем? Ты кому не «зарывайся»?! — Рука лесника схватилась за ствол ружья у бедра и дернула его вперед; ствол ружья глянул на Рада. — Я вот с тобой… всажу сейчас в пузо, засею квадратно-гнездовым. А Пашка подтвердит, что напал на меня. — Подтвердишь?! — скосил он глаза на Павла Григорьича.

Из Павла Григорьича изошел быстрый услужливый смешок.

— Заплати ему, Слава, — сказал он. — Дойдете до дома — и заплати. Чего тебе. Зачем тебе неприятности. — И, не дожидаясь ответа от Рада, с той же угодливой услужливостью посыпал, адресуясь уже к леснику: — Да он заплатит, заплатит. Он все понимает, чего ты! Хороший парень, он непременно!

Павел Григорьич был настоящей придворной лисой, высшей пробы.

— Нет, Павел Григорьич, — сказал Рад, — за мэра вашего платить я не буду. Разбирайтесь с ним сами, как хотите.

— Да Слава! Да Слава!.. Ты же елки нес, в самом-то деле! — Придворный лис явил себя во всей своей царе-дворской красе.

— Дальше понесу одну, — объявил Рад.

— Так чего уж делать. Придется другую понести мне, — согласился Павел Григорьич.

Рад поднял со снега парусинный кокон своей елки, вскинул на плечо и двинулся из оврага на подъем. Лесник, увидел он периферическим зрением, снова опустив ружье вниз дулом, заскользил следом за ним.

— Ты что, здесь, что ли, живешь? — спросил лесник, когда Рад, сойдя с лыжни, тянувшей себя обочиной дороги, свернул к своему дому.

— Здесь, — коротко ответил Рад.

— Так вроде тут кто-то другой хозяин.

— А живу я, — сказал Рад.

— А, ну понятно. — В голосе лесника прозвучало облегчение, словно он разрешил для себя давно мучавшую его задачу. — Снимаешь, что ли?

— Живу, — еще с большей короткостью ответил Рад.

Он отомкнул калитку, они вошли во двор, Рад оставил лесника на крыльце и, взяв деньги, вышел обратно на улицу. С пятьюстами рублями одной купюрой.

— Это что такое? — проговорил лесник, взяв отливающую фиолетовым купюру с памятником Петру Первому в Архангельске и держа ее двумя пальцами, будто дохлую мышь за хвост. — Семьсот пятьдесят, я сказал!

— С мэра, — сказал Рад. — Остальное с мэра.

На мордастом лице лесника проиграли желваки. Оказывается, его намерение содрать с Рада отступного за обе елки было вполне серьезным.

— Сучара! — вырвалось из лесника сдавленным криком. — Настроили тут домов! Пускают всяких!.. Моя б воля… запер вас всех в Москве и поджег, как французов в двенадцатом году! На сто километров вас к нашему лесу не подпускал!

— А с кого бы бабки за елки драл? — усмехаясь, спросил Рад.

— Ты мне поухмыляйся, поухмыляйся! — Лесник, как там, в лесу, схватился за ствол и дернул его вперед. — Я тебя, сучара… я в тебя заряд… ох, придет время — почикаем вас, как сусликов! Устроили нам жизнь, мешала вам советская власть!

— Неуж при советской власти за елку больше давали? — снова спросил Рад. Хотел сдержаться, не отвечать леснику больше, и не сдержался. Ружье лесника после тех восьми часов, что провел под дулами «калашниковых», было ему — как детская пукалка.

— Да при советской власти!.. Ты б у меня при советской власти!.. — И без того красное от мороза, лицо у лесника сделалось, как перезрелый помидор. Казалось, еще немного, и этот помидор так и брызнет из всех пор распирающим его соком.

— Не выдумывай, ничего бы ты мне при советской власти, — сказал Рад. — Это ты детям про советскую власть сказки рассказывай. И ружьем хватит пугать. А то я твое ружье…

Он ступил к леснику, изобразив движение, будто собирается снять у того ружье с плеча, и лесник, прогрохотав ботинками, мигом скатился с крыльца.

— Почикаем, вот подожди — почикаем! — пообещал он снизу, всунувшись ботинками в крепленья на лыжах и прощелкав замками. Открыв калитку, перед тем, как выехать наружу, лесник повернулся к Раду и жирно, смачно схаркнул в его сторону. — Как французов в двенадцатом! — донеслось оттуда до Рада.

* * *

Неприятное послевкусие от разговора с лесником саднило в Раде еще и два дня спустя — когда наступил Новый год.

Он встретил Новый год в одиночестве перед телевизором и пустой, не украшенной ни единой игрушкой елкой. Бывший сокурсник, хозяин дома, пообещав приехать тридцать первого с игрушками и электрическими гирляндами, не приехал, и Рад только раскидал по мохнатым зеленым лапам куски ваты — чтобы елка не стояла совсем уж диким лесным деревом.

Он сидел в кресле, забросив ноги на журнальный стол, пил мартини из хозяйских запасов и закусывал его «Бородинским» хлебом, поджаренным в тостере и намазанным маслом. Такое у него было новогоднее угощение. Что шло по телевизору, он не видел, не слышал. Переходил, не выпуская пульта из рук, с канала на канал — казалось, оставаясь все на одном и том же, — и тянул из рюмки. Тянул и заедал приготовленным заранее поджаренным «Бородинским». Выпив бутылку мартини, он поднялся, сходил к бару, взял вторую и, уговорив ее, отправился спать.

Бывший сокурсник, хозяин дома, появился только первого числа, и далеко за полдень, когда хмурый короткий день готовился уступить место сумеркам. Он прикатил на своем зеркальном громоздком БМВ, напоминавшем поставленного на колеса гиппопотама, в компании таких же зеркальных туш шестисотого «мерседеса» и трехсотой «ауди». Оказалось, двое его сослуживцев с женами, и разговор за столом только и шел о трансферах, маркетинге, счетах, откатах, бюджете, назывались какие-то компании, какие-то имена — все не знакомые Раду и не интересные ему. Женщины, правда, заливисто смеясь, поправляя быстрыми движениями рук прически и подкрашивая губы перед распахнутыми пудреницами, щебетали о нарядах, ценах в бутиках, отдыхе за границей, кто где был, чем занимались, какие покупки сделали, — но уж это было Раду совсем поперек горла. Поначалу он еще поучаствовал и в мужском, и женском разговорах, в женском так даже весьма удачно, сострив пару раз и к месту, и по делу, по поводу чего Пол-Полина влепила ему как бывшему сокурснику мужа и другу семьи одобрительный поцелуй: «Радчик! Ты прелесть!» — но спустя недолгое время Рад завял. Он был лишний здесь, его инородность вылезала из каждой фразы, сказанной им, из каждого слова, обращенного к нему, подобно тому шилу, которое не утаишь ни в каком мешке. Из чего этот мешок ни сшей.

На столе, извлеченная из роскошной глянцево-цветной коробки, обвязанной красной витой лентой, которая была еще и проштемпелевана коричневыми бляшками сургуча, красовалась тяжелая бутылка «Камю», и Рад решил, что лучшая компания для него в этой компании — однофамилец знаменитого французского писателя и философа, как нынче ночью лучшей компанией был мартини. Он пододвинул коньяк знаменитого имени поближе к себе и пустился в разговор с ним. Хотя, конечно, он был не слишком содержательный собеседник. Он, собственно, молчал, а писатель и философ глоток за глотком вливал и вливал в него свою выдержанную сорокаградусную мудрость.

Наконец Рад почувствовал, что нагрузился экзистенциальной мудростью по ватерлинию.

— Господа! — громко произнес он, обрушивая разговор, что шел за столом. — Все, что вы говорите, — чихня. На сто процентов! — Хотя на самом деле он не имел понятия, о чем сейчас говорят за столом. Он был нагружен по ватерлинию, ему было слишком много этого груза, и требовалось поделиться им с другими. — Трансферы, маркетинг, счета, откаты, бюджеты… что это все стоит, господа?! Вы знаете, как к вам относятся? Вот перед Новым годом мне один из народа это без эвфемизмов, прямым текстом… к вам относятся как к французам, господа! Французам восемьсот двенадцатого года! Вас мечтают запереть в Москве, подпереть колом и пустить красного петуха. Сжечь живьем, с детьми-тетьми, а кто вырвался — за руки за ноги, и обратно! Вас ненавидят, господа! Вас так ненавидят, а вы, как тетерева: трансферы, счета, кредитные карты, Женевское озеро… Очухайтесь, на кону ваши головы!

— Почему «вы»? Почему «вас»? — спросил сослуживец его бывшего сокурсника, сидевший напротив Рада. У него были сонные, с поволокой, но такие хитрые глаза, что, глядя на него, невольно хотелось проверить карманы: на месте ли бумажник. Говоря, он вытягивал губы вперед, складывая их трубочкой, будто собирался поцеловать того, к кому обращался. — Себя вы к этим французам что, не причисляете?

Вопрос был в точку. Рад кивнул:

— Причисляю. Они разбираться не будут.

— Ну так! — пожал плечами хитроглазый. — Обращайте ваши инвективы к себе.

— К себе! — Рад взмахнул рукой. Ему сейчас так и хотелось жестикулировать. — Все к кому-нибудь другому, только не ко мне, да? Я ни при чем, я хороший, я пушистый, я белый! Вот потащат тебя пушистого пух с тебя ощипывать, узнаешь, какой ты хороший.

— Это когда мы на брудершафт пили? — Глаза у хитроглазого сощурились и стали еще хитрее — так прямо и полыхнули лукавством. Казалось, он, не скрываясь, откровенно запустил тебе руку в карман.

— Послушайте, Рад, что я вам хочу сказать. — Это был другой сослуживец бывшего сокурсника, самый старший за столом, может быть, даже ему уже было крепко за сорок, с рыхлым чувственным лицом, спрятанным в модную щетинистую бороду. К нему бывший сокурсник Рада относился с выраженным почтением и выказывал всяческие знаки внимания. — Не надо общаться с дном! Дно есть дно, что вам за дело до него? У них своя жизнь, у нас своя. Плоскости, которые не пересекаются. Вы же с Сергеем, — связал он Рада движением руки с его бывшим сокурсником, — математики, знаете же. Они к нам как к французам, и мы к ним так же. Только, пожалуй, не как к французам. — Произнеся эти слова, он оживился и быстро обвел застолье этим своим оживившимся взглядом. — Да? — проговорил он со смаком, как бы прося всех вокруг присоединиться к его словам. — Не как к французам.

— Они быдло, — радостно откликаясь на его слова и вытягивая к щетинобородому трубочкой губы, сказал хитроглазый. — Скажем прямо. Без уверток. Что у нас может быть общего с быдлом? В русском народе всегда была зависть к тем, кто вверху. Была и будет. Что же ее бояться. Бунт устроят? Бессмысленный и беспощадный? Потом сами и будут на колах сидеть. Еще раз в России никто не позволит переворачивание пласта устроить. Хватит, напереворачивались. Элита должна быть элитой. Из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к внуку. Элиту нужно беречь. Холить ее. А без элиты — труба стране.

Рад расхохотался.

— Кто? Ты элита?! — Он обвел руками вокруг себя: — Вы элита?! Графья нашлись. Вы чертополох! Саранча! Хрум-хрум-хрум — и все сожрано. Пустыня вокруг! Пески сыпучие!..

Беседа с французским писателем и философом распустила корсет, в который он зашнуровал свой сломанный позвоночник, боль вырвалась наружу и бушевала в нем тихоокеанским тайфуном, сметая на своем пути все, что встречалось.

Его бывший сокурсник, сидевший во главе стола, вдруг возник около Рада. Рад, еще продолжая катиться по застолью смерчем, почувствовал его руки у себя под мышками. Бывший сокурсник рванул Рада вверх — поднять на ноги, но не удержал, а только стащил со стула, и Рад оказался сидящим на полу.

— Какого черта! — выругался он, опираясь одной рукой о свой опустевший стул, другой обо что-то мягкое и пытаясь подняться.

— А-ай! — завизжала от боли женщина, и Рад понял, что мягкое под рукой — женская ляжка.

Он опустился обратно на пол и посмотрел на хозяйку ляжки. Это была жена хитроглазого. Никого другого, кроме нее, и не могло быть. Это она сидела рядом с ним.

— Пардон, — проговорил Рад снизу, снимая с нее руку. — Что за гад, вы же видели. Даже не предупредил.

— Надрался, скотина, — услышал он голос хитроглазого.

— Чертополох! — не оставил его реплики без ответа Рад, хватаясь обеими руками за край столешницы и пытаясь подняться. — Саранча!

Под руки сзади его подхватили уже двое. Судя по тому, что хитроглазый по-прежнему сидел перед ним за столом, второй был тот, с бородой-щетиной. Они с хозяином дома, бывшим сокурсником Рада, подняли его на ноги и повлекли прочь от стола.

— Все! Хватит! Набузился! — жег ему ухо горячим шепотом бывший сокурсник.

Рад не сопротивлялся. Тайфун в нем потерял силу — ветер стих, тучи иссякли, смерч опал. Он воспротивился только за дверью, когда обнаружилось, что его ведут к лестнице на второй этаж.

— Куда? — затормозил он. И попытался развернуться в сторону своей комнаты рядом с кухней. — Мне сюда!

— Еще не хватало, чтобы ты тут под боком храпел! — снова обжег ухо бывший сокурсник.

— Хочешь, чтоб я проспался? — спросил Рад, продолжая сопротивляться их принуждению и не ступая на лестницу.

— Да, Рад, в таких случаях это необходимо, — твердо сказал щетинобородый.

— Я его спрашиваю, — кивнул Рад на бывшего сокурсника.

Хотя ответ щетинобородого был и ответом хозяина дома.

— Хочу, хочу, хочу! — опалил ему ухо бывший сокурсник.

Рад внутренне благостно и саркастически ухмыльнулся. Тишина и покой стояли в нем после отбушевавшей бури.

— Что ж, давай наверх, — согласился он, позволяя стронуть себя с места. — Всегда мечтал поселиться у тебя наверху.

* * *

Первый день Нового года так на том и закончился. Рад еще запомнил, как он укладывается спать на узком, с поднятым изголовьем диванчике типа канапе, сняв брюки, но почему-то оставшись в блейзере, и ничего от этого дня в памяти больше не осталось. Был уже второй день наступившего года, когда он проснулся. Замерзший — свалившийся во сне плед лежал на полу, — в жеваном блейзере, с похмельной головой, но с ясным осознанием того, что первый день года был прожит со смаком. «Со смаком» — чувство так и возвышалось в нем подобием поднятого над головой и гордо развевающегося на ветру стяга.

Передергиваясь от холода, он натянул на себя брюки, спустился вниз, оделся по-уличному и, взяв в кладовой лопату для снега, вышел на улицу. Во дворе под редким мелким снежком, тихо выпадающим из сплошной облачной пелены, стояла только одна лакированная туша — БМВ его бывшего сокурсника. Это означало, что гости уехали, не оставшись ночевать, кроме того, уехали достаточно поздно, может быть, совсем под утро, и его бывший сокурсник не стал в темноте возиться с запорами, чтобы поставить машину в гараж. Когда приезжали гости, хозяин дома из солидарности и дабы гостям было спокойно, не ставил машину в гараж и, если не отбывал вместе со всеми, загонял ее туда лишь тогда, когда во дворе оставался один его БМВ.

Было еще довольно рано, день еще даже не до конца растворил утренние сумерки, и эта неполная, вялая сила дня замечательно гармонировала с похмельной слабостью, разлитой во всем теле: казалось, причиной твоей болезненности был не ты сам, а окружающий мир.

Снега, в принципе, было немного, Рад убирал его накануне Нового года, чистить двор сегодня не было никакой нужды, но какое более дивное занятие можно было придумать себе в такое утро, на такую голову — после вчерашнего? Скрежещущий звук лопаты о мерзлый бетон ласкал слух Рада подобно какой-нибудь фортепьянной сонате Моцарта.

Дверь дома хлопнула, когда Рад, пригнувшись к лопате, шел от него к забору. Он остановился, оперся о лопату и обернулся. На крыльце, в шапке, одетый по-уличному, со второй снеговой лопатой в руках, стоял бывший сокурсник. Он стоял, молча смотрел на Рада, и Рад тоже стоял, смотрел на него и молчал. Он понимал, что разговора им не миновать, и в преддверии его не хотел, здороваясь первым, ставить себя как бы в положение приниженного .

Так они стояли, глядя друг на друга, наверное, с полминуты. Потом хозяин дома, перехватив черенок лопаты, вскинул ее в воздух имедленно, по-прежнему молча, начал спускаться вниз. Спустился, сделал по направлению к Раду несколько шагов, опустил лопату и повел дорожку прямо посередине снежного поля — в части, еще не тронутой Радом.

Минут десять они скрежетали лопатами, будто не замечая друг друга, хотя временами пути их движения по двору даже пересекались. В какой-то миг они оказались совсем рядом — разве что обращенные друг к другу спинами. Каждый из них следил за другим, и они повернулись друг к другу одновременно. Ну разве что бывший сокурсник, решительно выпрямившись, начал это делать долей секунды раньше, заставив поторопиться и Рада.

— В морду бы тебе дать, карбонарий! — раскаленно, обдавая Рада вулканическим жаром, проговорил бывший сокурсник, хозяин дома. — Испортил мне встречу! Мне она вот так нужна была! — Он провел ребром ладони по горлу.

— Ладно, — сказал Рад, — уж будто вот так! — Он повторил жест бывшего сокурсника. — Вместе служите, в одном месте сидите — мало возможностей увидеться?

— Дурачком не прикидывайся! — Вулкан бывшего сокурсника выбросил из жерла новый столб пламени. — А то ты не понимаешь! Увидеться и поговорить — одно ито же?

— Ну найдешь, найдешь еще возможность, поговоришь, — усиленно стараясь не обращать внимания на опалявший его вулканический жар, отозвался Рад. — Что у тебя, не будет больше возможности? Не будет — организуешь.

Хозяин дома воспринял его ответ как если бы, выразив желание дать в морду Раду, получил вместо этого по морде сам.

— Организую?! — вскричал он. — Приехать — и чтобы ты снова?! Люди из-за одной твоей физиономии сюда уже не поедут!

— Печальная история, — сказал Рад. — Печальнее истории Ромео и Джульетты.

Он сожалел о вчерашнем. Он бы хотел, чтобы вчерашнего не было. И хотел бы говорить сейчас со своим бывшим сокурсником совсем по-другому. Он хотел, а получалось вот так, — его сломанный позвоночник, чтобы держать себя вертикально, требовал для себя такого корсета.

Между тем поминание героев Шекспира показалось бывшему сокурснику очередным оскорблением.

— При чем здесь Ромео и Джульетта? Мне из-за тебя людей сюда не зазвать! Понимаешь? Из-за тебя!

— И что? — вопросил, в свою очередь, Рад. — Ты мне предлагаешь в подвале спрятаться? Как меня нет? И сидеть ждать там, когда уедут?

— А если и так! — ответствовал бывший сокурсник. — Не забывай, не у себя дома живешь, у меня! Как пустил, так могу и выпустить!

Рад ждал этой угрозы. Она должна была прозвучать. И он был готов к ней.

— Прекрасно! — сказал он. — Сам хотел попросить тебя освободить меня от этой обузы. Ищи другого, кто к тебе сторожем согласится. Через неделю, нет, через восемь дней духу моего здесь не будет.

Пауза, что разверзлась в их разговоре, была поистине оглушительной — как только и может оглушать тишина.

— Куда это ты? — спустя вечность проговорил бывший сокурсник. В голосе его еще клокотал вулкан, но ни выбросов лавы, ни пламени — так, лишь серный дымок, затухающее огненное дыхание. — Уладил свою проблему, в Москву возвращаешься?

— Нет, не в Москву, — сказал Рад. — В Таиланд.

— Куда?! — воскликнул бывший сокурсник, словно ослышался. — В Таиланд?

— В Таиланд, — подтвердил Рад.

— Что, насовсем?

— Видно будет. Может быть, и насовсем.

Вот такого, что «насовсем», Рад говорить не собирался. Разумеется, время сообщить о предстоящем отъезде настало, и лучшего случая сделать это, чем нынешнее появление на даче бывшего сокурсника, хозяина дома, невозможно было придумать, но уж раз получилось, что в бранном запале посулился оставить его дом, то естественным образом следующим ходом само собой выскочило и про возможность отъезда без возвращения.

— Ну что ж, ну что ж… — протянул бывший сокурсник. Вид унего был обескураженный. — Вольному воля.

— Да уж воля, — сказал Рад. — Прикрыл бы от бандюков, как я просил, или дал взаймы, никуда бы сейчас уезжать не пришлось.

— Что мог, то и дал, — сухо отозвался бывший сокурсник.

«И не собираюсь говорить об этом больше ни слова!» — стояло за его тоном.

— Да что ж, спасибо. Я тебе и за это благодарен, — сказал Рад.

Что было истинной правдой.

— А что у тебя там, в Таиланде, можно поинтересоваться? — спросил бывший сокурсник.

— Встречаюсь с младшим Цеховцем, — коротко ответил Рад.

Произнесенная им фамилия произвела на бывшего сокурсника магическое действие. Он тотчас словно расцвел, на лице его появилась улыбка, даже с оттенком некой умиленной растроганности — будто посреди полуочищенного от снега двора рядом с ними объявился сам Цеховец-старший.

— Получилось связаться? — с этим цветением лица задал он новый вопрос.

— Получилось, — подтвердил Рад очевидное.

— Так и что ты там с ним в Таиланде? — выдал бывший сокурсник очередной вопрос.

— Да берет меня там к себе в резидентуру, — сказал Рад.

Надо думать, такое его заявление вконец обескуражило бывшего сокурсника. Свидетельством тому была новая пауза, в которую он, было ощущение, провалился, как в яму. Рад стоял и ждал, когда он выберется оттуда.

— А, да, — произнес наконец бывший сокурсник. — Он же разведчик. Шпиён, — добавил бывший сокурсник, как бы отсылая Рада к их разговору на вечеринке, устроенной его молодой женой. — Но вроде ты… ты же гражданский, никакого отношения к этой службе, — с неуверенностью проговорил он затем.

Похоже, он воспринял слова Рада о резидентуре почти всерьез, и только на донышке плескалось некоторое сомнение. Человек, выросший в Советском Союзе, мог поверить в принадлежность к спецслужбам кого угодно.

— Какой я гражданский. Лейтенант запаса. — Раду доставляло удовольствие его понтярство — род компенсации за первую половину их разговора. — Как, кстати, и ты. На военной кафедре вроде бы вместе кантовались.

— А, действительно, — вспомнил бывший сокурсник. — Было дело. Но все же… что, вот так раз — и бац?

— Вот так раз — и бац, — подтвердил Рад. — Что у нас в России не возможно по блату.

«По блату» — этот аргумент оказался для бывшего сокурсника в высшей степени убедительным, сняв все вопросы.

— Ну что ж, ну что ж. — В голосе бывшего сокурсника отчетливо зазвучали нотки приязни. Рад теперь был уже не тем человеком, что жил у него сторожем. — Уедешь — и все проблемы разрешены. Дотуда не дотянутся.

В густом, все еще сумеречном воздухе затянувшегося утра снова раздался всхлоп двери. Разговор Рада с бывшим сокурсником, хозяином дома, оборвался, оба они одновременно повернули на звук двери головы. На крыльце, в норковой шубке, накинутой на плечи, стягивая на груди полы шубки руками, стояла молодая жена бывшего сокурсника.

— Мальчики! — закричала она, увидев, что они обернулись к ней. — Что за безобразие! Скрести лопатами в такую рань! Прямо как по уху, никакой возможности бедной женщине подрыхнуть всласть! Серж! — обратилась она уже только к мужу, — ты ведь отправился его остановить!

Бывший сокурсник, хозяин дома, перехватил лопату за основание черенка, отчего она приняла горизонтальное положение, и пошел к крыльцу.

— Ты знаешь, — крикнул он на ходу, не отвечая на упрек жены, — наш карбонарий уезжает!

— Как это? Куда это?! — взглядывая на Рада, удивленно воскликнула Пол-Полина.

— В Таиланд! — громче, чем надо, чтобы наверняка услышала и она, и Рад у него за спиной, крикнул бывший сокурсник.

— Какая прелесть! — воскликнула Пол-Полина. Сделала несколько шагов по ступеням вниз — словно ее подхватило внезапно возникшим порывом ветра, — но тотчас остановилась, не отдав себя его воле. — А зачем? Отдыхать?

Бывший сокурсник, как и она, тоже остановился на полпути, не дойдя до крыльца.

— Да, Рад, — проговорил бывший сокурсник, оборачиваясь к нему, — скажи Пол, зачем ты в Таиланд?

— Лясы точить, — негромко сказал Рад. Что было куда ближе к правде, чем объяснение, которое получил от него бывший сокурсник.

— Родине служить! — ответил жене бывший сокурсник, то ли не расслышав Рада, то ли специально перефразировав так. Почти наверняка специально.

— Иди ты на фиг! — бросил ему Рад.

— А ты иди на фиг со своими расспросами! — ретранслировал Пол-Полине слова Рада бывший сокурсник.

Они стояли такой трехзвенной цепочкой — и будто играли в «Испорченный телефон». Будто Пол-Полина с Радом могли переговариваться только через посредство ее мужа, бывшего сокурсника Рада.

— Ты что, Рад, в самом деле на фиг меня посылаешь? — через голову мужа прокричала Пол-Полина. — Совсем озверел здесь, в отшельничестве?

— Совсем озверел? — ретранслировал Раду бывший сокурсник.

— Не без того, — согласился Рад.

— Он озверел, озверел, — подтвердил жене бывший сокурсник.

— Джени уж, во всяком случае, должен был позвонить, — произнесла с крыльца Пол-Полина.

— М-м? — посмотрел на Рада бывший сокурсник. — Слышал? Был бы нормальным человеком — позвонил.

— При чем здесь она? — спросил Рад.

— Вот действительно, при чем? — не обращаясь ни к нему, ни к жене, с картинной риторичностью возгласил бывший сокурсник.

Рад повернулся к ним обоим — и к нему, и к Пол-Полине — спиной, пригнулся к лопате — и огласил воздух ее дребезжащим скрежетанием. Лучшего способа оборвать линию «Испорченного телефона», чем работа, было не придумать. Человек, занятый работой, неприкосновенен.

— Рад! Рад! — тотчас, однако, услышал он сквозь звук лопаты. Это был голос Пол-Полины.

Делать было нечего, не оставалось ничего другого, как прекратить скрести лопатой и повернуться к ней.

— Рад, подойди! — позвала его с крыльца Пол-Полина. — А то я не могу к тебе! — Она подняла ногу и потрясла ею в воздухе, показывая, что не обута для улицы.

Проходя мимо бывшего сокурсника, Рад распорядился, словно хозяином здесь был он, а не бывший сокурсник:

— Убери машину в гараж. Чтобы уж почистить и там, где она стоит.

— Йес, сэр! — прижимая руки к бокам, вытянулся по стойке «смирно» бывший сокурсник.

— Товарищ лейтенант, — поправил его на ходу Рад.

— Есть, товарищ лейтенант! — отчеканил бывший сокурсник. Тут же добавив: — Раскомандовался…

— Рад, Рад! — сказала Пол-Полина, когда он подошел к крыльцу и остановился, глядя на нее снизу вверх. — Ну вот скажи мне, ну в самом деле, ну что такое: почему ты ни разу не позвонил Джени? Она о тебе спрашивает — а ты ни разу!

— Спрашивает? — переспросил Рад. — И что?

— Как что? Странно! Поматросил девушку — и бросил?

Раду хотелось оглушить Пол-Полину чем-нибудь вроде резидентуры, как ее мужа, но ничего подобного в голову больше не лезло.

— Да на фиг я ей нужен, — сказал он.

— Не тебе судить! — отпарировала Пол-Полина.

— Кому ж, как не мне.

— Нет, ты здесь озверел, точно озверел! — Пол-Полина, продолжая кутаться в шубку, начала перетаптываться на крыльце с ноги на ногу — будто пританцовывала; можно подумать — от холода, но на самом деле, знал Рад, это у нее было свидетельством гнева. — Ни черта уже не понимаешь. Она у меня о тебе спрашивала! И удивлялась, почему не звонишь!

— Ну вот скажи, уехал в Таиланд, потому и не звоню. — Рад чувствовал раздражение против себя. Он не нашел нужного тона, и все получалось слишком всерьез. — Будет еще спрашивать — так и скажи. Поняла?

— Поняла, поняла, — станцевала очередное па Пол-Полина. — Все я про тебя поняла. Нет, не поняла: зачем ты в Таиланд, если не отдыхать?

А, сообразил Рад, она же не знает про Дрона, ей известно лишь то, что ретранслировал по «Испорченному телефону» его бывший сокурсник, ее муж.

— Голову еду спасать, — сказал он. — Встречаться с одним человеком. Знакомым, кстати, твоей Джени. И хватит, черт побери! — вырвалось вдруг у него — так неожиданно, словно лез, карабкался на некую кручу, сорвался из-под ноги камень, и он, не успев ни за что схватиться руками, чтоб удержаться, сам таким же камнем полетел вниз. — Звонил, не звонил, озверел! Не знаешь, почему я здесь торчу?! Не знаешь?!

Пол-Полина не ответила. Стояла над ним с выражением испуга в глазах и больше не пританцовывала.

Рад повернулся и, волоча лопату за собой по земле скрежещущим хвостом, двинулся к месту, где до того чистил снег. Внутри в нем визжала и драла его в клочья кошачья стая. Ему было стыдно за свой срыв. Который не шел ни в какое сравнение со вчерашним. Вчерашнему было оправдание — беседа с французским экзистенциалистом. А сегодня без всякой беседы, просто так.

Его бывший сокурсник, хозяин дома, держа лопату на весу, легкой празднично-новогодней походкой тронулся ему навстречу.

— Иду за ключами ставить машину в гараж, как ты приказал, — ядовито проговорил бывший сокурсник, когда они проходили мимо друг друга.

— Да можешь и не ставить, что мне. Твое дело, — бесцветным голосом ответил ему Рад.

Глава пятая

В «Шереметьево» после паспортного контроля, регистрации, сдав чемодан в багаж и оставшись с одной небольшой сумкой через плечо, Рад сел в кресло поодаль от двери, через которую должна была происходить посадка, и достал из сумки взятую в дорогу книгу. Народ вокруг носился из одного магазина беспошлинной торговли в другой, это была пестрая туристическая толпа, отправляющаяся по купленным в агентствах путевкам оттягиваться на пляжах, подставить белое зимнее тело под солнечный ультрафиолет, как бы некое электрическое возбуждение облаком стояло в воздухе, — Рад, отрешась от всего, сидел, не поднимаясь, и, несмотря на мерклый свет, читал.

Книга, что он читал, была «Окаянные дни» Бунина, репринтное издание 1990 года с «ятями». Когда-то, в те самые годы, когда она вышла, он уже читал эти «дни», но, собираясь, взял из дачной библиотеки бывшего сокурсника на чтение в дорогу именно ее. Рука вытащила с полки одну книгу — и вернула на место. Вытащила другую — и тоже поставила обратно, и так третью, четвертую, пятую. А на этой вдруг замерла, взвесила ее зачем-то, хотя весу в ней было, как в пере, и в книжный строй книга уже не вернулась.

«Когда совсъмъ падаешь духомъ отъ полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечтъ, что все таки настанет же когда нибудь день отмщешя и общаго, всечеловъческаго проклятая тепершнимъ днямъ. Нельзя быть безъ этой надежды. Да, но во что можно върить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная правда о человъкъ?» — читал Рад, удивляясь сам себе, что выбрал для дорожного чтения эту книгу, не какую другую. Дни, описанные в ней, были совсем не похожи на нынешнюю жизнь, но было что-то то ли в книге, то ли в нем самом, что читалось, как детектив, глоталось — будто иссох от жажды и вот наконец пил.

Когда объявили посадку, прежде чем включить себя в зазмеившуюся перед входом в рукав-коридор очередь, Рад из отдаления, натянув шапку козырьком на самый нос, ощупал глазами каждого, кто уже стоял в ней. Конечно, это казалось фантастикой, чтобы его бандитам было угодно собраться туда же, куда и он, и именно в это время, и взять билеты именно на этот самолет, но вместе с тем почему было не произойти фантастическому: его бывшие клиенты любили отдыхать и, судя по их разговорам, обтоптали уже все главные курорты мира, нога их не ступала разве что на Антарктический континент.

Однако его бывших клиентов в очереди вроде бы не было. Лезла на посадку, оттесняя от входа всех других, шумная группа мужчин в кожаных одеждах и с коротко стрижеными головами на крепких, напоминающих бревна шеях, но если это и были бандиты, то не его. Не было знакомых лиц ни среди пар, ни среди тех, что летели с детьми, — хотя некоторые главы семейств физиогномически вполне могли посоперничать с теми, что ломились на посадку поперед всех.

В самолете место его оказалось рядом с проходом. Рад любил сидеть у прохода, и то, что досталось такое место, укололо его отчетливой радостью. Как бы знак удачи почудился в этом. Чувство было дурацкое, и вместе с тем вполне серьезное.

Он сел, сразу пристегнулся и снова погрузился в чтение. Он вынырнул из книги лишь тогда, когда уже были в воздухе, самолет набрал высоту и стюарды со стюардессами повезли по проходам тележки с напитками. Наливали апельсиновый и яблочный сок марки «Джей-севен», молдавское красное и белое сухое вина. Бутылки с минеральной водой стояли невостребованными.

— Минералку, — сказал он, когда тележка оказалась рядом с его креслом. Хотя при том выборе напитков, что предлагался, предпочтение воды всему прочему, да для мужчины его лет, выглядело, наверное, в глазах стюарда и стюардессы довольно странным.

Впрочем, как раз в их глазах не отразилось никаких чувств, среагировал на его просьбу пассажир, сидевший перед Радом. Рад устраивал свою сумку на багажную полку одновременно с ним и обратил на того внимание еще тогда. Мало что он был богатырского сложения и роста, у него еще было и особенное лицо. Лицо человека, исполненного такого высокомерного презрения к миру, будто он заглянул ему под испод, и тот оказался убийственно непригляден. Это было лицо посвященного. «Осторожно! Здесь стоять ничего не будет», — немного погодя, когда Рад уже сидел и читал, не дал он только что подошедшему соседу по ряду поставить его сумку рядом со своей. «Что такое? — возмутился подошедший сосед. — Свободное место. А тесновато — так ничего не поделаешь». «Вот мне не нужно, чтоб тесновато, — холодно сказал „посвященный“. — У меня там ноутбук, я из-за этого ноутбука лечу, и чтоб мне давило на него!»

И вот сейчас, когда Рад попросил минералку, «посвященный» с кресла перед ним повернулся к Раду и воззрился на него с энтомологическим недоумением. Как бы увидев перед собой экземпляр насекомого, обходящегося вместо шести лапок то ли четырьмя, то ли даже двумя. Себе он заказал вина и к бесплатному бокалу взял еще бутылку красного, уже французского, а кроме того, и бутылку кубинского рома.

Стюард со стюардессой ушли к следующему ряду кресел, а пассажир с переднего сиденья все сидел, обернувшись, и смотрел на Рада. Рад не выдержал:

— Что? — спросил он, делая глоток из пластмассового стаканчика.

Мысль о том, что это может быть кто-то, имеющий отношение к его прежним клиентам, которого он не знал, а тот почему-то знал его, была неизбежна.

— Не люблю непьющих, — серьезно сказал «посвященный».

— Бога ради, — сказал Рад.

— Зашитый? — спросил «посвященный».

— Предположим. — Немногословие не давалось Раду струдом.

Скорее всего, выбор его пал на минералку чисто инстинктивно — иметь к предстоящей встрече совершенно ясную и трезвую голову, пусть впереди и были десять часов полета, но откровенничать с кем бы то ни было никак не входило в его намерения. Тем более с человеком, неизвестно почему проявляющим к нему интерес.

— Не похож, — поразмыслив над ответом Рада, как приговорил «посвященный». Теперь Рад ему не ответил.

Так они посидели некоторое время, вызывающе молча глядя друг на друга, потом по лицу «посвященного» пробежала как бы тень утомления, и он отвернулся от Рада.

Неприятный осадок остался после этого разговора. Конечно же, было невероятно, чтобы человек знал его — да если бы знал, то обратился бы к нему совсем по-другому, — и тем не менее что-то, похожее на оскомину, обволокло собой все внутри. Рад читал, ел поданный на пластмассовом подносе в пластмассовой посуде обед — кусок вполне приличной свинины с фигурными макаронами, залитыми кетчупом, — а под ложечкой от этой «оскомины» словно саднило.

«Посвященный» покончил с едой, встал и, покачиваясь, отправился в туалет. Бутылка вина была уже пуста, бутылка рома — наполовину. Лицо и шея его стали кирпичными.

Когда «посвященный» вернулся из туалета, то первым делом, не садясь, откинул крышку багажной полки и достал сумку. Удостоверился, что ноутбук на месте, и только уже после этого, поместив сумку обратно, втиснул свое богатырское тело в кресло перед Радом.

«Окаянные дни» оказались не вечными, через полчаса после обеда они закончились. Следовало искать иной способ убить время. Рад с сожалением сунул книжку в сетчатый карман на спинке переднего сиденья и принялся подниматься, чтобы отправиться туда же, где хозяин переднего сиденья уже побывал. При этом, вталкивая книгу за сетку, он, видимо, заставил хозяина сиденья испытать дискомфорт, — когда встал, «посвященный», вывернув голову, смотрел на него снизу вверх взглядом, исполненным праведного негодования.

— Поаккуратней! — с этим негодованием процедил он, обращаясь к Раду. — А то у меня нервы ни к черту, я за них не отвечаю!

— Пардон, — со всею искренностью извинился Рад. «Посвященный» некоторое время смотрел на него — словно взвешивал ответ Рада на неких невидимых весах — и, вероятно, решил, что вес извинения соответствует тяжести нанесенного ему оскорбления.

— Не доверяю непьющим, — изошло из него, и, шумно заворочавшись, он возвратился к исходному положению в кресле.

Когда Рад вернулся, на сиденье у него лежал цветной листок таможенной декларации. Все вокруг, и его соседи по ряду тоже, вооружившись ручками, уже сражались со своим английским, вписывая в многочисленные графы декларации печатные латинские буквы. Пассажир с переднего сиденья, заполняя декларацию, пролистывал своими богатырскими пальцами паспорт, что-то отыскивая в нем, — паспорт у него был весь усеян налезающими друг на друга разноцветными штемпелями виз и отметок о въезде-выезде.

Касание самолета колесами бетонной полосы и пробежка по ней были отмечены традиционными аплодисментами. Правда, аплодисменты получились довольно жидкими: традиция золотого миллиарда, свободно перемещающегося по миру, была русским человеком усвоена, но не освоена.

Самолет еще рулил к терминалу, когда все вокруг стали расстегивать ремни, вставать, открывать багажные полки, вытаскивать оттуда сумки, московские теплые одежды, паковать их в полиэтиленовые пакеты — готовиться к выходу. Стюарды со стюардессами метались по проходам, требовали сесть и не вставать до полной остановки самолета, но усилия их были безрезультатны — никто им уже не подчинялся. Полет был закончен. Русский человек стремился скорее ступить на землю.

* * *

В здании аэропорта было прохладно, не жарко и в пиджаке, сам аэропорт — точно такой же, как сотни других, брат-близнец всем прочим аэропортам, и Рад, проходя таможенный и паспортный досмотры, даже подзабыл, что переместился с 56-й параллели на сорок два градуса ближе к экватору. Он осознал, где находится, когда, везя за собой чемодан с поставленной на него сумкой, вышел через распахнувшиеся стеклянные двери наружу. Воздух на улице был так жарок и душен, что буквально вдавливал обратно в двери. К лицу будто приложили горячий влажный компресс — сбривать недельную щетину…

В кармане пиджака зазвонил мобильный. Звонок его был столь неожидан, что Рад вздрогнул. И полез в карман с судорожной поспешностью — словно от того, как быстро достанет трубку, зависело что-то судьбоносное. Однако перед тем, как нажать «о\'кей», он глянул на дисплей: что за номер высветился. Номер был не московский. Совершенно незнакомый номер.

— Привет, — сказал голос в трубке. — Все в порядке? Голос был мужской и, как номер, незнакомый. И еще он отзванивал эхом — значит, разговор шел через спутник. Дальний был звонок.

— Простите, — сказал Рад. — Кто вам нужен? Вы не ошиблись номером?

В трубке расхохотались. Сигнал, прошедший через космос, все так же вторил сам себе эхом, и наезжающие друг на друга звуки хохота были похожи на кашель.

— Ты, ты нужен! — воскликнул голос. — Прилетел?

Рад понял: это Дрон. И узнал его голос. Хотя последний раз разговаривал с ним еще в советские времена. Голоса имеют свойство не меняться, как рисунок бороздок на пальцах.

— Дрон! — воскликнул теперь он. — Вот это да! Ты где? Рад не ждал его звонка. Дрон написал, что не сможет встретить, так как они оба с женой уезжают в деревню и вернутся только на следующий день после прилета Рада, сообщил название гостиницы, где Раду заказан номер, адрес, и Рад был настроен провести нынешний день, как в безвоздушном пространстве, в одинокой самостоятельности.

— Я там, где, думаю, и ты, — ответил на его вопрос Дрон. — Раз телефон включен, значит, прилетел?

— Прилетел, — сказал Рад.

— Еще в аэропорту?

— В аэропорту. Вот только что на улицу вышел. Прямо у двери стою.

— Замечательно, — резюмировал космический голос Дрона. — Вернись обратно и стой там где-нибудь неподалеку от выхода из зоны прилета.

— Погоди, а ты где? — повторил свой вопрос Рад.

— А неподалеку, — с хохотком произнес Дрон.

Они разговаривали через спутник, сигнал летал туда-сюда в космос, отражался там и мчал обратно на землю, а их разделяли, может быть, даже не сотни, а всего лишь десятки метров.

— Ты меня встречаешь, что ли? — снова спросил Рад.

— Встречаю.

— Ты же должен был где-то в деревне…

— Планы переменились, — не дал ему закончить фразы Дрон. — Ты против, чтоб я тебя встречал?

— Помилуй Бог! — вскричал Рад.

— Ну вот, возвращайся и жди.

Женщину, остановившуюся в нескольких шагах от него и принявшуюся настойчиво изучать его взглядом, Рад заметил лишь некоторое время спустя, как она появилась. Он ждал Дрона с женой и больше ни на кого вокруг не обращал внимания. Но ее интерес к его персоне был столь откровенен, что он не мог в конце концов ее не заметить. Она была в белых брюках, не закрывавших щиколоток, длинной белой блузке навыпуск, белой вязаной шляпе с широкими покатыми полями — вся воплощение холеной свежести и линии . Во взгляде, каким она смотрела на Рада, была улыбка — словно бы что-то внем ужасно ее веселило. Можно было решить, у него в невероятном беспорядке одежда или панковский гребень на голове всех цветов радуги; но нет, Рад был уверен, что все у него в порядке и с одеждой, и с прической.

Он отвел от нее глаза — и тут же посмотрел вновь. Женщина была похожа на Женю-Джени. Ну, может быть, и не слишком, но что у них точно было общее — так выражение глаз. Это были серьезные умные глаза, и веселость, что сейчас играла в них, делала их только еще серьезнее и умнее. Она была старше Жени-Джени, вероятно, его ровесница. И точно не русская — всем своим обликом. Может быть, англичанка, может быть, голландка, может быть, какая-нибудь бельгийка.

Женщина, между тем, продолжала смотреть на него, смотреть и улыбаться. Так не могло быть, если бы он привлек ее внимание нелепостью своего вида. Она смотрела на него — словно знала его. И, судя по ее улыбке, он тоже должен был ее знать, как же ты смеешь меня не узнавать? — вот что, понял Рад, говорила эта ее улыбка.

— Нелли? — неуверенно проговорил он.

Нелли — так звали ту Прекрасную Елену из МГИМО, которую он осаждал подобно тому, как осаждали Трою ахейцы, но в отличие от ахейцев не сумел взять этой Трои ни штурмом, ни осадой, ни хитростью.

— Надо же! — тотчас откликнулась женщина. Не по-английски, не по-голландски, не по-бельгийски — по-русски, и без всякой тени акцента. — Помнит даже по имени!

Это была она, Прекрасная Елена. Перенестись на сорок две параллели, в чужую страну — и чтобы первым человеком, которого встретишь, оказалось мало что соотечественница, но еще и знакомая, и более чем знакомая!

Сказать, что Рад испытал хоть какую-то радость, было б неправдой. Чувство, что он ощутил, было скорее, досадой. Зачем она была ему нужна, эта встреча. Ни там, в отечестве, ни здесь. Тем более здесь и сейчас.

— Сколько лет, сколько зим, — тем не менее произнес он традиционное, не выказывая своих чувств, но и не двигаясь с места.

— Да?! — вопросила Нелли, тоже не делая к нему шага. — Это все, что ты можешь сказать, увидевшись после стольких лет?

Улыбка, однако, не оставила ее лица. И в противоречие с произнесенными словами в ней не было никакого упрека, наоборот: похоже, Нелли лишь еще больше развеселилась.

— Ну положим, положим… — невнятно пробормотал Рад. — Счастлив тебя видеть, но… Извини, я жду здесь друзей.

— Что ты говоришь?! — снова воскликнула Нелли. — Подумать только, какое совпадение! И я тоже жду. И тоже здесь.

Отчаянная догадка шевельнулась в Раде. В тот же миг перешедшая в уверенность.

— Ты что, жена Дрона? — спросил он.

— Ну сообразителен! Ну наконец! — Теперь Нелли шагнула к Раду, он шагнул к ней, и она первая протянула ему руку. Рука у нее была довольно широкая, не маленькая рука, но кожа ошеломляюще мягкая и нежная, словно она только тем и занималась, что холила ее. Рукопожатие напомнило Раду о том вечере в Консерватории, когда играл Горовиц и он сидел, взяв ее руку в свою. Единственно что тогда он и не заметил, какая у нее кожа.

— Почему же Дрон ничего мне не написал, что жена — это ты?

— А вот потому и не написал. — Нелли отняла руку. Улыбка кайфа от своего тайного знания понемногу оставляла ее, и Рад узнавал проступающее на ее лице то особое выражение, которое так заворачивало ему тогда мозги: казалось, она ощущала себя сосудом, до краев наполненным неким бесценным сокровищем. — А написал бы, разве была бы такая сцена?

— Да, сцена, наверно, была знатная, — согласился Рад. И заоглядывался: — Где он?

Рад решил, что Дрон стоит где-то в стороне и давится со смеху, глядя на спланированное им зрелище. Нелли поняла, что он подумал.

— Нет, не выглядывай, — сказала она. — У него здесь еще какая-то встреча. Из-за нее мы и вернулись раньше времени. Кто-то ему что-то должен передать. Получит свою посылку — и к нам. Стоим и ждем.

— Ждем. — Раду было все равно, куда ему было спешить. — И давно вы муж и жена?

— О, уже тыщу лет. — Нелли взмахнула рукой и прикрыла глаза — как бы ей и хотелось подсчитать, сколько лет они муж и жена, но это такая цифра — никакого смысла предаваться подсчетам. — Хотя и весьма не сразу, как ты нас познакомил.

Раду вспомнилось, как тогда, в Консерватории, она оживилась, заговорив с Дроном, вся заиграла, заблестела глазами — она увидела в нем своего. Учуяла это нюхом, как собака. А он был для нее чужаком, человеком другого слоя. Что он осознал ощутимо позднее, когда на их отношениях с нею был уже поставлен окончательный крест.

— Я вас не знакомил, — сказал Рад.

— Познакомил, познакомил, — сказала Нелли.

— Ты что, успела тогда дать ему свой телефон?

— Какое это имеет значение.

Отважная уклончивость, с какой Нелли произнесла это, с одинаковой степенью и подтверждала его предположение, и отрицала. Но вместе с тем она была абсолютно права: не имело никакого значения, как они с Дроном встретились вновь, уже без него. Встретились и встретились, их дело. Их жизнь.

Впрочем, Нелли добавила через паузу:

— Он меня разыскал в МГИМО.

И опять это не имело значения: так ли на самом деле все произошло, не так.

— Дети есть? — спросил Рад. — А то Дрон о детях ничего не писал.

— Нет, детей нет. — Как всегда у женщин, это прозвучало словно бы с вызовом. — А у тебя?

— Дочь, — коротко ответил Рад. Ему тоже не было никакого резона что-то тут размазывать. Какая дочь, когда видел ее чуть ли не два года назад. — Десять лет, — счел он, однако, нужным уточнить возраст.

— Но вместе не живете, я понимаю? — мгновенно уловила смысл его лапидарности Нелли.

— Точно, — с прежней короткостью подтвердил Рад. Вслед за этим словно бы оборвалась какая-то нить, что держала их разговор, бисер рассыпался, бусины застучали по полу — наступила пауза. Будто согласно обнажились друг перед другом, но оказалось, что ни ему, ни ей эта нагота не нужна, и теперь неизвестно, что делать.

— Ну где же он!.. — воскликнула Нелли, оглядываясь.

— Дрон? — спросил Рад. Словно речь могла идти о ком-то еще.

— Дрон-мудозвон, — проговорила Нелли.

Это было так неожиданно — как если бы растворился некий потайной шкаф и оттуда с грохотом вывалился запертый там скелет. Она уже не просто обнажилась перед Радом, а впускала его вглубь своих отношений с Дроном, в самые дальние, запыленные комнаты их жилища.

— Тебе удивительно не идет ругаться, — сказал Рад. Что было абсолютной правдой: слово, сошедшие с ее языка, чудовищно не гармонировало с ее обликом. Казалось, линия холеной свежести, которую она являла собой, вдруг сотряслась, как от землетрясения, и ее ясные контуры вульгарно размылись.

— А я и не ругаюсь — отозвалась Нелли. Она засмеялась. Снова вся благоуханное воплощение линии — словно и в самом деле не произносила того, что услышал Рад. — Просто рифма. Как можно упустить возможность так срифмовать.

Она лукавила, это была отнюдь не просто рифма, но он принял ее игру.

— Тогда ты не знаешь рифмы к своему имени, — сказал Рад.

— Отчего же. — Нелли, продолжая смеяться, пожала плечами. — Нелли, не вы ли набздели?

И теперь это прозвучало для Рада уже почти не вульгарно. Теперь ее облик объял собой низкое слово — словно вправил в драгоценную оправу, и эта оправа сделала его равным себе. Рад вспомнил: примерно так же звучали всякие пошлые словечки и обороты в речи Жени-Джени. Но он не мог вспомнить, позволяла ли Нелли себе такие каменья в ту пору, когда была для него Прекрасной Еленой и он осаждал ее, как Трою. Скорее всего, нет, иначе бы это осталось в памяти. Но, наверное, они уже были в ней, и чтобы гальке превратиться в алмазы, оставалось только созреть условиям.

— А я тогда что же, — сказал Рад, продолжая предложенную ею игру, — Рад-дегенерат?

Нелли оценивающе прищурилась.

— Грубовато. Без смака. Это что, так тебя в детстве дразнили?

— Случалось.

Нелли благосклонно кивнула:

— Подыщем тебе что-нибудь более подходящее. Подумаем — и подыщем. Скажем, Рад — самогонный аппарат.

На это Рад уже не успел ей ответить. Откуда-то сбоку на него налетел нос-набалдашник, хлопнул по плечу, сунул Нелли в руку черную плоскую сумку, что была у него, и полез обниматься. Рад даже не сумел разглядеть Дрона — только его нос и увидел; по этому примечательному носу Дрона, надо полагать, можно было бы узнать, как он ни изменись, и через сто лет.

— Рад, как я рад! — говорил Дрон, похлопывая Рада по спине. — Как я рад, Рад!

— Привет, Дрон, привет! — ответно похлопывая его, говорил Рад. — Затейник, ох, затейник. Послал младшего брата поперед себя!

— А, ошарашил?! — вскричал Дрон, отстраняясь от Рада. Он так и светился довольством. — Вот сначала с моим младшим братиком… Знакомый братик?

— Если я скажу, что впервые вижу, это будет неправдой, — отбился Рад.

— Да уж! — произнесла рядом Нелли.

— Можно сказать: впервые после долгого перерыва, — продолжил Рад. — Как писал автор бессмертной комедии, шел в комнату, попал в другую.

— Почему это в другую? — протестующе вопросила Нелли. — Ты что, не рад мне?

— Да, Рад, ты поосторожней с цитатами из классиков, — подхватил Дрон. — Это какой калибр! Ими невзначай можно и убить. Рад — большой любитель изящной словесности, — проговорил он тоном иронической похвалы, обращаясь к Нелли. — Вот и в дороге читал… что, интересно, читал? — Дрон ловким движением выхватил из бокового кармана пиджака у Рада «Окаянные дни», глянул на заглавие и захохотал. — Ну, даешь! — сказал он, возвращая Раду книгу. — В наши-то дни! Предания старины глубокой… Так, что ли, с той поры, как взял у меня, и читаешь?

Рад тотчас вспомнил: именно «Окаянные дни», это же издание, он взял у Дрона, взял — и заиграл.

— Да, так и читаю, — ответил Рад. Он вспомнил не только о книге, он вспомнил манеру общения Дрона и то, как лучше всего держать себя с ним. — Правда, это не твой экземпляр. Твой у меня дома. Извини. Как смогу, верну.

— Оставь себе. — Дрон проследил взглядом, как Рад отправляет томик Бунина обратно в карман. — Не буду я перечитывать. Я эти «дни» на самом деле, знаешь, когда прочитал? Еще советская власть была, как монолит, классе в девятом учился. Папаша приносил. Специздание для руководящих советских работников, чтобы врага знать в лицо. У каждого экземпляра, помню, свой номер, и выдавали их — за каждый расписываться и отвечать партбилетом.

— А я, помню, по таким специзданиям всего Набокова прочитала, — вставила свое слово Нелли.

— А я о таких изданиях не имел понятия, — с бесстрастностью произнес Рад, словно это была некая игра, задана тема, и они все непременным образом должны были высказаться.

Нелли отдала должное его высказыванию.

— Один ноль, один ноль! — захлопала она в ладоши, будто то и в самом деле была игра. — Дрон, один ноль в пользу Рада.

— За это Рада ждет награда, — продекламировал Дрон. — Рад, готовь грудь под орден. — И протянул руку к Нелли: — Давай мою сумку.

— Не очень была и нужна, — сказала Нелли, отдавая сумку.

Створка потайного шкафа на мгновение вновь распахнулась, и перед глазами Рада промелькнул выбеленный костяк запертого там скелета.

— Сумка эта тебя поит и кормит, — с грохотом захлопнул Дрон открывшуюся створку.

— Скажи еще «сладко».

— Говорю, — сказал Дрон. — Сладко.

Плоская черная сумка, перешедшая от Нелли обратно к нему в руки, была, казалось, знакома Раду. У кого-то недавно он уже видел точно такую. Или невероятно похожую.

— Что, — произнес Рад, стремясь как можно скорее избыть из сознания картину, что так некстати открылась ему в створе распахнувшейся дверцы, — трогаемся?

— Трогаемся, — подтвердил Дрон, однако же, оставаясь на месте. Он огляделся по сторонам, увидел кого-то и сделал рукой призывный жест: сюда!

Рад посмотрел в направлении, куда был устремлен взгляд Дрона.

Показывая в широкой улыбке необыкновенно белые, как кусковой сахар, зубы, к ним шел невысокий, круглолицый, по-мулатски смуглый таец в голубой рубашке с короткими рукавами, заправленной в черные брюки, и, когда увидел, что Рад обернулся к нему, приветственно вскинул руки, сложил их перед собой ладонями друг к другу и, поднеся так к груди, на ходу поклонился. И, подойдя к ним, продолжая сверкать зубами в улыбке, снова сложил руки перед грудью и снова поклонился. Следом, впрочем, протянув правую руку для пожатия.

— Тони, — представил его Дрон. — Наш тайский друг.

— Тони, — протяжно, как пропев, произнес таец. — How do you do? — Здравствуйте.

— Рад. How do you do? — Пожимая ему руку, Рад недоуменно глянул на Дрона. «Тони» — имя было явно не тайское.

Поняла его взгляд Нелли.

— Это у тайцев нормально, — сказала она Раду. — У них у всех по несколько имен. У них настоящее имя знают только родители и они сами. Чтоб духи не могли причинить им зла.

— Недурно, да? — откомментировал ее слова Дрон. Дверца потайного шкафа была плотно закрыта, ни щелки между створками; можно предположить, не фантазия ли Рада то, что ему там увиделось?

Тони, не понимая их русской речи, переводил взгляд с одного на другого, его рафинадные зубы все так же сверкали в улыбке.

Почему у него такие неестественно белые зубы? — еще один вопрос крутился в голове Рада, но это уже было совершенно досужее любопытство, и он похоронил свой вопрос в себе.

Ему стало ясно, что рафинадные зубы — не генетическая особенность тайцев, когда лимузиноподобная черная «тойота» Тони, приняв их в себя на обитые тисненой вишневой кожей сиденья, покатила по шоссе в сторону города. «Лазерное выбеливание зубов», — кричали на английском рекламные щиты вдоль дороги, демонстрируя мужские и женские рты, раскрытые в сияющей улыбке. Надо полагать, отдраенные до снеговой белизны зубы были таким же кодом, как бритая голова в России, свидетельствуя о состоявшейся жизни.

— Наш водитель бизнесмен? — прибегнув к эзоповому языку, чтобы не называть Тони по имени, спросил Рад, наклоняясь к переднему сиденью рядом с водительским местом, где сидел Дрон.

Дрон оживленно заворочался на сиденье и развернулся к Раду лицом.

— Он понтярщик, — весело сказал Дрон. — Ему не по карману ни такая машина, ни квартира, в которой он живет. Пускает, гад, пыль в глаза девочкам. Ходок — страшно сказать!

— Ладно тебе, — осадила его Нелли. Дрон сел вперед, и ей пришлось — вместе с Радом, на заднее сиденье. — Не наговаривай на человека. Откуда ты знаешь?

— Знаю, знаю, — со смешком отозвался Дрон. — Страшный ходок!

— Ну в Таиланде — это, по-моему, небольшой грех, — сказала Нелли.

— А кто говорит, что грех? Никто не говорит.

— Так кто же он, если не бизнесмен? — перебил их пикировку Рад. — На какие деньги он так понтярит?

— Он менеджер спортивного клуба в одном из бангкокских отелей, — ответил наконец Дрон. — Крупном отеле. Но всего лишь менеджер. А корчит из себя крутого. Получает в год около двенадцати тысяч долларов, большие, конечно, для тайца деньги, но старается сделать вид, что сто двадцать. Пускает, гад, пыль в глаза девочкам!

— Менеджер спортивного клуба, — протянул Рад — Надо же. Можно сказать, коллега.

— А, да! — воскликнул Дрон. — Ты же писал, у тебя было какое-то спортивное заведение. Тренажерный зал, типа того?

— Точно, — подтвердил Рад.

— Ну поговорим, поговорим еще, — сказал Дрон, вновь заворочавшись на сиденье и садясь лицом к движению. — Твой коллега, — обращаясь к Тони, бросил он по-английски, указывая большим пальцем назад, на Рада. — Хозяин спортивного клуба.

— О! — радостно вскинулся Тони, на мгновение отрывая глаза от дороги и оглядываясь на Рада, будто до этого, хотя и знакомились, не разглядел его и вот теперь самое время исправить свою промашку. — Счастлив буду обменяться опытом.

Едва ли моим опытом стоит обмениваться, прозвучало внутри Рада. Но вслух он ответил:

— Со всем моим удовольствием.

— Коллега! Коллега! Надо же! — снова вскинулся Тони, ударяя ладонями по рулю. В его эмоциональности было что-то детское — во всяком случае, на взгляд Рада.

— Мы с Дроном не решаемся водить машину в странах с левосторонним движением. — Нелли уловила, что согласие Рада поделиться опытом лишено всякого энтузиазма. И, надо думать, решила оправдаться за появление Тони. — Обычно мы, куда приезжаем, берем напрокат машину. Но в Таиланде же левостороннее движение, заметил? А брать такси — неизвестно сколько можно простоять, не меньше, чем в Москве в Шереметьеве.

Рад оставил ее слова о такси и Шереметьеве без внимания. Тем более что он совершенно ничего не имел против Тони.

— Левостороннее движение? — переспросил он. Чего-чего, а этого он как раз не заметил. Обратил внимание на правосторонний руль, но и не больше того. У «сузуки» Жени-Джени тоже был правосторонний руль.

— А ты что, не видел, что левостороннее? — повернулся к нему в профиль Дрон.

— Теперь вижу, — сказал Рад.

Собственно, он видел и до этого, но осознал только сейчас. И рекламные щиты с призывом выбеливать лазером зубы, и дорожные знаки — все подобием зеркального отражения проносилось с левой стороны дороги, а встречные машины профуркивали справа, но он, видя это, словно бы и не видел.

— Нет, my dear, шпион из тебя никакой, — сказал Дрон, все так же сидя к нему в профиль.

— Да я в них и не стремлюсь, — ответил Рад.

— Как это нет?! — с интонацией глубокой обиды возопил Дрон.

— А с чего ты взял, что у меня такое желание?

— Агентура донесла.

Агентура, надо полагать, донесла не о чем другом, как об их разговоре с бывшим сокурсником во дворе его загородного дома за расчисткой снега на второй день Нового года. И была эта агентура, со всей несомненностью, Женей-Джени. Которую посвятила в произошедший разговор жена его бывшего сокурсника Пол-Полина.

— Ну мало ли что тебе донесла агентура, — отбился Рад.

— Ну поговорим, поговорим еще, — вновь произнес Дрон, и Рад снова увидел его свеже — и хорошо подстриженный затылок.

Нелли, переуступив инициативу разговора Дрону, больше не вмешивалась в него, сидела, молча смотрела в окно «тойоты» со своей стороны и, когда их треп с Дроном прекратился, не стала подхватывать оборвавшейся нити.

За окном вдоль дороги тянулись, лепясь одна к другой, одно — и двухэтажные бетонные постройки с плоскими крышами, с низкими широкими окнами на плоских стенах, с глубокими террасами на втором этаже, производственного, жилого, торгового, гаражного вида — все вперемешку. Сидели у поставленных наклонно ярких цветных лотков торговцы фруктами, стояли за двухколесными тележками, тесно забитыми переполненными поддонами, торговцы готовой едой. Бетон построек около крыш был в жирных черных наплывах грибка. Перечеркивая собой вид теснившихся у дороги строений, над дорогой от столба к столбу нескончаемыми черными змеями бежали многоярусные жилы кабелей и проводов. Время от времени в ряду строений возникал разрыв, открывалось свободное, незастроенное зеленое пространство, в кипении кустарника, с одиноко стоявшими раскидистыми лиственными деревьями, войлочноствольными пальмами, но пальмы были настолько естественны для этого пейзажа, что ничуть не впечатляли. Как если бы то были какие-нибудь липы или березы.

— А в России сейчас холодно? — неожиданно спросил Тони.

Рад оторвался от пейзажа за окном и посмотрел на Тони. По звуку его голоса, явно направленного назад, он предположил, что вопрос Тони адресован ему.

Так оно и было: Тони вел машину вполоборота, следя за дорогой одним глазом, а другим одновременно пытался захватить в поле зрения Рада.

— Десять градусов ниже нуля, — сказал Рад.

— Десять градусов ниже нуля? — эхом повторил Тони. Он быстро глянул на приборную доску, и снова один его глаз оказался обращен к Раду. — У меня здесь в машине сейчас семнадцать градусов выше нуля. Совсем не жарко. На двадцать семь градусов, значит, ниже! Ужасный холод.

И Дрон, и Нелли, и сам Рад — все в машине засмеялись.

— Нет, это еще не ужасный холод, — сказал Рад.

— Не ужасный? А какой тогда в России считается ужасный?

— Ну когда под тридцать. За тридцать. А есть места — если под сорок или даже больше.

— О! — воскликнул Тони, оборачиваясь к Раду затылком. Он это сделал с такой резкостью, словно Рад обидел его своим сообщением. — Под сорок! Даже больше! Это немыслимо.

— Понимаешь его нормально? — наклоняясь к Раду, спросила Нелли, все продолжая посмеиваться.

Певучий английский Тони и в самом деле был труден для Рада. Приходилось вслушиваться буквально в каждое слово и, чтоб уловить значение, еще повторять его про себя. Однако он отозвался:

— Нормально. Понимаю. Даже то, о чем не сказано. Он не видел тут проблемы. Ну если что-то и не поймет. Главное, чтобы они поняли друг друга с Дроном.

Смех, легкими серебряными шарами затухающе перекатывавшийся в Неллином горле, заново расцвел частым колокольчатым перезвоном.

— Даже то, о чем не сказано? — повторила она сквозь этот серебряный перезвон. — Едва ли. Знаешь, почему он спрашивал о погоде?

— Он выдает замуж сестру, — повернулся к ним с переднего сиденья Дрон. — У него четверо сестер, и все пристроены, а одна недавно овдовела. У него есть на примете швейцарец, но того еще нужно зазвать в Таиланд. А ты уже здесь.

— Он непременно хочет выдать ее замуж за иностранца, — торопливо перехватила Нелли инициативу повествования. — Все другие сестры замужем за иностранцами, и все живут себе и живут, а этот был таец — и вот такая неудача.

— Невеста — прелесть, двадцать шесть лет, и красавица — обалдеть. — Дрон не позволил Нелли взять инициативу в свои руки. Рассказ о сестре Тони доставлял ему слишком большое удовольствие, чтобы отказать себе в нем. — Такая выразительность черт, такая лепка скул, губ — полный отпад. Только что ее видели — вот, в деревне. Навещали с Тони его родителей. Сельская учительница. А?! Роскошно.

— Роскошно, — подтвердил Рад. — Но у нас же зима — тридцать градусов.

— И что? Приспособится. Главное, чтоб муж иностранец.

— Нет, Дрон, тридцать градусов — это аргумент, — сказала Нелли, непонятно — всерьез или сиздевкой.

— Кроме того, жених финансово несостоятелен, — сказал Рад.

— Да, вот это уже аргумент, — согласился Дрон. Посидел мгновение молча и, ничего больше не произнеся, отвернулся от Рада с Нелли.

— А мы уже, между прочим, в городе, — глядя мимо Рада в окно над его плечом, проговорила Нелли.

Рад повернул голову вслед ее взгляду. Одно — и двухэтажные строения с разрывами живой природы между ними закончились, «тойота» Тони несла свое лимузиноподобное тело по городской улице. Это еще была окраина — простор широкой многорядной дороги, разделенной посередине полосой зеленого газона, простор широких тротуаров, за которыми, огороженные бетонными и решетчато-металлическими заборами, на зеленых лужайках стояли рафинадно-белые, как зубы Тони, особняки, — но уже совсем рядом многоярусным бетонным лесом тянули себя в небо тридцати-сорокаэтажные башни небоскребов, тесня, наступая друг на друга — воинственные создания рвущейся в европейскую цивилизацию Юго-Восточной Азии.

— Впечатляет, — сказал Рад, указывая движением подбородка на многократно растиражированное воплощение вавилонской мечты.

— Впечатляет, и еще как, — согласилась Нелли.

— Великолепный город, — произнес Рад по-английски, адресуясь к Тони.

Тони не замедлил отозваться. Он вскинул перед собой руки и ударил ладонями по рулю.

— Ужасный город! Город-спрут. Пробки на дорогах. Никуда не проедешь. Вонь. Дороговизна.

Дрон рядом с ним захохотал. Он хохотал и восклицал:

— Тони! Тони! Ты революционер! «Красные бригады»! Смерть капитализму! Война дворцам! Или ты, в крайнем случае, «зеленый»!

Тони засмущался. Сравнение с революционером, как равным образом и с «зеленым», его явно не устраивало.

— Я не прав? Разве не так? Я прав! Это так! Я имею право на свое мнение! — ответно восклицал он, отрывая глаза от дороги и взглядывая на Дрона.

— На самом деле совсем не дороговизна. Скорее, дешевизна, — произнес Дрон по-русски, оборачиваясь к Раду с Нелли. — Вопрос в том, сколько имеешь дохода.

— Естественно, — подтвердил Рад. Оживление на лице Дрона погасло.

— А, ну поговорим, поговорим, — уронил он затем, и перед глазами Рада вновь оказался его свеже — и чисто подстриженный затылок.

Улицы между тем становились все уже, все уже делались тротуары, тесно стоящие друг к другу многоэтажные дома, казалось, стискивают проезжую часть, стремясь сжать ее в нитку. Перед светофорами теперь приходилось торчать в пробках, и только многочисленные мотоциклисты виляли между увязшими в «джеме» машинами, пробираясь поближе к перекрестку. Женщины на задних сиденьях мотоциклов сидели боком, свесив вниз ноги — подобно тому, как на картинах восемнадцатого века великосветские наездницы на лошадях.

— Как интересно, почему? — спросил Рад у Тони. — Это ведь опасно.

Тони помялся.

— Тайская женщина должна быть нескромной лишь в постели, — ответил он наконец.

Раду была видна только его шея, но ему показалось, что Тони, произнося эти слова, зарделся.

— Не задавай неприличных вопросов, — сказала по-русски Нелли. — Или задавай их нам с Дроном.

— Да-да, — покивал, не поворачиваясь к ним, Дрон. — Мы с Нелей большие любители отвечать на неприличные вопросы. А наш друг, — так он зашифровал Тони, чтобы не произносить его имени, — хотя и ходок, но все же восточный ведь человек! Буддист.

Сбросив скорость, Тони резко крутанул руль, и «тойота» вкатила во двор какого-то здания. Вильнула с солнца в тень под навес и замерла около стеклянной двери заднего входа.

— Привет! — сказал Дрон, поворачиваясь к Раду. — Приехали. Твой отель.

— Почему мой? — Рад удивился. — А вы?

— Мы в другом, — ответила Нелли.

— Вот интересно. — Это было неожиданно. Рад не сомневался, что они все будут жить в одном месте.

Дрон успокаивающе помахал рукой:

— Мы тут рядом. Тридцать-сорок метров дальше по улице. Может быть, даже двадцать пять. — И, открыв дверцу со своей стороны, выставляя наружу ногу, как бы призвал тем последовать его примеру выбираться из машины всех остальных.

Внутри, за стеклянными дверьми заднего входа, явившись из глубины гостиничного холла, уже стоял «мальчик» — таец лет двадцати шести, двадцати семи на вид в расшитой золотым галуном зеленой униформе с золотыми пуговицами. Дверцы «тойоты» стали открываться — и он распахнул дверь отеля, выступил на крыльцо встречать гостей.

Глава шестая

Это была его квартира. Он в ней когда-то жил. Почему получилось так, что ему пришлось оставить ее и даже сдать? Этого Рад не знал. Но вот настала пора вернуться в нее — и он снова был в ней. Он шел по квартире от входной двери вглубь, а за ним, беспрерывно гундя, тянулся ее нынешний обитатель. «А че ты приперся-то, че тебе надо, и так все путем, без тебя», — что-то вроде такого гундел квартирант. Это был тот кудлатый мужик, что, выскочив с вилами, заколол набросившуюся на Рада собаку неизвестного немого. Он чувствовал себя в квартире хозяином, он привык к жизни в ней, и появление Рада было ему не просто досадно, а казалось, он готов оспорить его права на нее.

Квартира была в безобразном состоянии. Засаленные, полопавшиеся на углах обои, облупившиеся потолки, затоптанный паркет, повсюду — воняющие кучи какого-то тряпья.

Рад вошел в дальнюю, самую свою любимую комнату, которую любил за просторность, за два больших окна в ней, за то, что свет заполнял ее, как свежий ветер правильно поставленный парус. Комната была еще в худшем состоянии, чем остальная квартира. Со сгнившими полами, с напрочь отодранными обоями, одно окно грубо заколочено горбылевыми досками, и вся завалена мусором — шелухой от семечек, клочками упаковочной бумаги, крышками от пивных бутылок, обрывками веревок, засохшими остатками еды, — вся в шарах свалявшейся пыли — притон, не комната.

— Подмести трудно было? — останавливаясь, спросил Рад мужика.

— А веника раз нет, — ответил мужик.

— А щеткой нельзя? — сказал Рад, отчетливо помня, что щетка в доме была.

— Хрен его знает, где она, щетка, — равнодушно отозвался мужик.

Щетка, впрочем, была не хрен знает где. Она стояла тут же, на виду — в одном из углов комнаты.

Рад взял ее и стал сметать мусор в кучу. Невозможно было терпеть этот гадюшник, эти Авгиевы конюшни. Мужик стоял рядом, смотрел, как он орудует щеткой, и гундел: «Хрен знает, где она была, твоя щетка. Не было ее. Ты знаешь где, так нашел».

Внезапно Рад почувствовал, что в комнате появился кто-то еще. Он перестал подметать пол и посмотрел в сторону двери. На пороге комнаты стоял его бывший сокурсник, финансовый директор крупной торговой компании, в загородном доме которого он жил последнее время. Бывший сокурсник был в длинном кашемировом пальто тонкой выделки, пальто расстегнуто, и в проем между разошедшимися полами стекал до колен двумя ручьями белый шелковый шарф.

— Продолжай-продолжай, — сказал Раду его бывший сокурсник. — Надо убраться, безобразие, что делается. Свинарник.

Рад ему не ответил. И не поспешил вернуться к своему занятию. Он стоял, смотрел на своего бывшего сокурсника и пытался понять, почему тот здесь. Откуда взялся. С какой стати так по-хозяйски разговаривает с ним. В его квартире!

— Продолжай-продолжай, — между тем уже нетерпеливо прикрикнул на него бывший сокурсник. И поманил рукой мужика в ковбойке: — Подойди ко мне. Есть разговор.

И мужик тотчас подобострастно бросился к нему, как-то по-обезьяньи пригибаясь, усиленно размахивая руками, лицо его осветилось вдохновенной радостью быть полезным бывшему сокурснику Рада, а из глотки вырвалось нечто похожее на ублаготворенное урчание.

Рад же, глядя ему вслед, неожиданно осознал, что квартира на самом деле давно ему не принадлежит, это теперь квартира его бывшего сокурсника, он ее владелец. Потому-то кудлатый мужик и вел себя с такой наглостью — что, казалось, готов был оспорить у Рада его права на нее. Хотя, оказывается, оспаривать было нечего. И как это все произошло?

Рад бросился вслед за покидающими комнату бывшим сокурсником и мужиком, чтобы остановить их, заявить, что это его квартира, он ее владелец, не кто другой, — но дверь за ними закрылась раньше, чем он достиг ее. А двери и не было — одна голая стена. Он был наглухо замурован в этой своей бывшей любимой комнате, превращенной в Авгиевы конюшни. Он был ее узником. Обреченным Гераклом. Которому не оставалось ничего другого, кроме как продолжить свой подвиг по очистке конюшен от грязи, надеясь на чудо неожиданного освобождения.

Звонок, прозвучавший где-то вдали, пришел к нему знаком этого освобождения. Должно быть, то позвонили в дверь квартиры. Чтобы вызволить его из его узилища, вернуть ему отнятое.

Рад проснулся. Он спал в кресле со скрещенными на груди руками, свесив голову набок, отчего шея у него затекла и стала, как каменная. Поднимая голову, он простонал от боли.

Звонок, сверливший барабанные перепонки, смолк. Но прежде чем ему смолкнуть, Рад понял, что это звонит телефон на тумбочке у кровати.

Он вскочил с кресла и бросился к телефону.

— Ты готов? — спросил в трубке голос Нелли.

— К чему? — оставаясь еще во сне, с чувством, что прошиб головой стену и распахнул на звонок входную дверь, проговорил Рад.

— Выходить на улицу, к чему, — сказала Нелли.

Рад наконец понял, где он и что с ним. Он был в Бангкоке, в отеле, называющемся «Liberty place» («Место свободы»), вернее, не отеле, а заведении типа отеля, сдающем комнаты на длительный срок, «room for rent», у себя в номере, и в ожидании Дрона с Нелли заснул. Дрон с Нелли, помогши с заполнением анкеты на ресепшене и проводив до номера, дали ему час на обустройство и оставили одного. Рад распаковал чемодан, побрился, принял душ, переоделся в летнюю одежду — все у него заняло чуть больше получаса. Готовый к встрече, он сел в кресло, сложил на груди руки — с намерением через минуту подняться и до встречи с Дроном и Нелли прогуляться немного по улице, — но так, значит, и не поднялся. Все же перенос на сорок две параллели — это было не то, что из Москвы до Питера.

— Вы где? — спросил он Нелли, пытаясь вспомнить, где они собирались встретиться.

— Внизу в холле, у тебя в отеле, около ресепшена, как договорились, — сказала Нелли.

— Лечу, — объявил он ей.

Номер его находился на пятом этаже, ничуть не стыдно вызвать лифт, чтобы спуститься, но Рад предпочел отправиться вниз по лестнице. Наружная стена у лестницы имела только несущий каркас, и в проемы в ней был виден внутренний двор гостиницы, огороженный бетонным забором, за забором посередине заваленного строительным мусором пустыря грохотал компрессор, и несколько рабочих в оранжевых комбинезонах, таская за собой черные змеи воздуховодов, копошились среди мусора, дробя отбойными молотками обломки бетонных плит. Похоже, там сломали какое-то строение и сейчас расчищали площадку под строительство нового.

Нелли сидела на большом угловом диване в холле одна. Она была все в той же белой вязаной шляпе с широкими полями, в тех же белых брюках до щиколоток, но вместо прежней блузки надела другую — впрочем, тоже белую, тоже свободно ниспадающую на бедра, — воплощая собой все ту же холеную свежесть жизненного благополучия. На большом круглом столе перед нею лежала раскрытая посередине пухлая простыня цветной газеты. Нелли смотрела ее, держа левую половину газеты на весу, и, приближаясь к столу, Рад прочитал название: «Bangkok post». Газета была на английском.

— Привет, — сказал он, останавливаясь у стола. — Интересное чтиво?

— А! — отозвалась Нелли, принимаясь сворачивать газету. — Пейпе как пейпе. Надо же где-то рекламу тискать. А таким, как мы, давать представление о местной жизни. Ну вот — убийство. Обнаружено тело, есть подозреваемый… Случается и такое в Бангкоке.

— Как и везде, — прокомментировал Рад.

— Нет, здесь не слишком часто, — серьезно ответила Нелли. — Каждый раз — событие. Не то что в Москве.

— Откуда ты знаешь, как в Москве? — Рад почувствовал нечто похожее на обиду за родной город.

— Следим! Пристально и пристрастно. — Нелли закончила сворачивать газету, поднялась с дивана и, мелко переступая вдоль стола, двинулась к нему навстречу. — Готов к труду и обороне?

— Как юный пионер Советского Союза, — подтвердил Рад, — ответ, который уже не был бы понятен тем, кто не носил на груди красного галстука. — А где Дрон? Ждет на улице?

— Мы с тобой вдвоем, — выходя к нему, сказала Нелли. — У Дрона непредвиденные дела.

— Как? — Огорчение было столь сильно, что Рад не смог скрыть его. Он надеялся уже прямо сегодня переговорить с Дроном. — До того срочные дела?

— Откуда я знаю. — Нелли подняла брови и опустила. Казалось, скрипнула дверца потайного шкафа, приоткрываясь, и тут же захлопнулась. Рад вспомнил: была у нее эта привычка: отвечая на вопрос, который ей неприятен, так вот недоуменно сыграть бровями.

— Но он к нам присоединится? — с надеждой спросил Рад.

— А тебя мое общество не устраивает?

Рад замялся с ответом. Ловкости во лжи ему всегда недоставало.

Нелли тронула его за плечо, направляя к выходу.

— Прогуляйся с младшим братиком. Не волнуйся, старший от тебя тоже никуда не денется. Не убежит от тебя Дрон. Сам еще от него сбежишь.

Обещание такой перспективы Раду не понравилось.

— Почему вдруг? — вопросил он.

— О, боже мой! — воскликнула Нелли. — По кочану да по кочерыжке.

Рад понял, ему не добиться от нее вразумительного ответа и остается лишь принять предложенные условия.

— Идем, идем, — сказал он, трогаясь с места и направляясь к выходу. В дверях, открыв их, он остановился, пропуская Нелли вперед. — И куда идем?

— В Пат-понг, — проходя мимо него, проговорила Нелли, — вы с Дроном прогуляетесь без меня.

— Что такое «Пат-понг»? — спросил Рад, отпуская створку дверей и выходя на крыльцо следом за Нелли.

— Район красных фонарей. Ну, в смысле, где проституток снимают.

Рад снова замешкался с ответом. Он не знал, как вести себя с нею, эта новая, сегодняшняя Нелли была ему неизвестна. Насмешничала она или серьезно? Одно дело с невинным видом украсить свою речь «мудозвоном», и другое — с тем же видом невинности направлять мужа в злачное место.

— Ты полагаешь, нам туда непременно нужно? — нашел он наконец нейтральную форму ответа.

— Нет, ну это как вам захочется, — сказала Нелли.

— Ага. Ну о\'кей, — проговорил Рад. — Учту.

Они шли узкой, с узкими тротуарчиками, с узкой проезжей частью, похожей на лесную просеку улочке — только роль леса играли дома и бетонные заборы. Над головой тянулись от столба к столбу черные змеи электрических кабелей и проводов, трансформаторные будки, поставленные прямо посередине тротуаров, заставляли время от времени сходить на дорогу, под ногами то и дело играли бетонные прямоугольные крышки канализационных люков. Изредка по улочке проезжали машины, прострекотывали мотоциклы с сидящими на заднем сиденье боком женщинами, тукоча, прокатил трехколесный крытый мотороллер с пассажирским сиденьем-скамейкой за сиденьем водителя, на пассажирском месте сидела пожилая европейская чета, у женщины на коленях лежал толстый сиамский котище, которого она гладила бугристыми артрозными пальцами. Около домов за ручными и ножными черно-золотыми швейными машинками вековой давности сидели портные — одни строчили на них, другие в ожидании клиентов дремали. Жара была такой — тело под одеждой мгновенно обволокло пленкой пота, словно упаковав в липкий чехол. Духоту усиливал стоявший в неподвижном воздухе сложный запах застойной канализационной воды, гниющих фруктов, выхлопных автомобильных газов.

— Вот мы живем, — указала Нелли на дом, мимо которого они проходили. Дом имел крыльцо во весь фасад, на улицу глядели три двери: «Coffee Max», «AdmiraI suites», «24 hours, grocery». Та, на которой было написано «AdmiraI suites» и за которой с несомненностью скрывался отель, находилась посередине и была самая неприметная между двумя другими. «Я для своих», — как бы говорила она.

— Room for rent? — спросил Рад.

— Room for rent, — подтвердила Нелли.

— Удобное местечко. Слева кафе, справа магазинчик. Да еще круглосуточный.

— За то и держим, — сказала Нелли. — Жаль, не было свободной комнаты для тебя. Сейчас с room for rent дико сложно: сезон. Пол-Запада сюда от зимы стекает. Страна буддийская, народ доброжелательный, сервис великолепный, все дешево. Вот увидишь — просто невероятно все дешево.

Рад промолчал. У кого щи пустые, тому и мелкий жемчуг, как страусиное яйцо — крутилось у него в голове перефразировкой пословицы.

— Так куда направляемся? — спросил он потом.

— Мы поедем с тобой в Главный дворец, — объявила Нелли, словно выдала ему государственную тайну. — Тебя интересует, почему Главный?

— Это, наверно, что-то вроде Кремля у нас?

— Примерно, — сказала Нелли. — Только в этом дворце никакой государственной власти. Королевская резиденция в другом месте. А тут — одно доходное место. Неиссякающий поток туристов.

— И мы — одни из них.

— И мы — одни из них.

— Отлично, — сказал Рад. — Никаких возражений.

— А какие у тебя могут быть возражения. — Нелли смотрела на него с улыбкой плотоядного коварства. — Что тебе еще остается, как не возражать? Куда захочу, туда и поведу.

— Ох, ты и мудра, — с той же подчеркнутостью, что была в ее улыбке, проговорил Рад.

— А раньше ты не замечал? Рад рассмеялся:

— До того ль, голубка, было в мягких муравах у нас. Теперь некоторое время молчала Нелли. Когда она заговорила вновь, можно было б решить, никакой пикировки между ними мгновение назад не было и в помине.

— Что ты выбираешь? — спросила она. — Есть вариант: сразу на такси — и до самого дворца. Или идем сейчас до метро, проезжаем несколько станций — и там берем «тук-тук». Отсюда «тук-тук» не повезет — далековато. Они только на небольшие расстояния.

— Что такое «тук-тук»? — спросил Рад.

— А, ты же не знаешь. — Нелли покрутила головой по сторонам. — Вон «тук-тук», — указала она на приткнувшийся к тротуару крытый мотороллер с пассажирским сиденьем, на каком проехала пожилая европейская чета с сиамским котом. Водитель мотороллера, опершись о локти, возлежал на пассажирском сиденье, ноги его были воздеты на сиденье, где ему полагалось быть при управлении мотороллером. — Это вообще тоже такси, но такое — без таксометра. «Тук-тук». Официальное их название.

— Давай на метро, а там на «тук-тук», — сказал Рад. Познакомлюсь немного с городом. Что на такси: едешь — и ничего не понимаешь: где едешь, куда едешь, что вокруг.

— Правильный выбор, — одобрила Нелли. — Пока ногами улицы не обтопчешь — считай, и не был в том месте.

Разговаривая, они миновали помпезный парадный подъезд отеля «ImperiaI Queen\'s Park», поднимающего себя в небо отвесной скалой сахарного бетона и играющего морем стекла, свернули в переулок, чья изогнутая форма заставила вспомнить о коленвале, прошли задним двором отвесной скалы «ImperiaI Queen\'s Park», мимо обширной стоянки мотоциклов и вывернули на просторную, ревущую автомобильными моторами улицу, посередине которой, поднятый на мощных бетонных лапах, тянулся широкий бетонный короб.

— Метро, — указала на короб Нелли. — Хотя они его так здесь не называют.

— Сабвей, — проявил осведомленность Рад. Нелли с улыбкой пожала плечами.

— Да нет, не догадаешься.

— Тьюб? — вспомнил Рад лондонское название метро.

— Не мучайся. Говорю же, не догадаешься. «Skytrain», так они называют. «Небесный поезд».

— Ну да, — покивал Рад, — раз не просто на земле, а над землей, то «скайтрейн». Логично. Но «метро» удобней.

— Ну и зови «метро», — сказала Нелли.

Улица, которой они шли теперь, была не только залита лаковыми телами ревущих машин и мотоциклов, но и вся в людской толчее. Стояли посередине тротуара тележки с готовой едой, хозяева тележек, широко улыбаясь, делали приглашающие жесты: «Nice food pIease! — Прекрасная еда, пожалуйста!» Рядом с торгующими всякой всячиной лавками, распахнутыми во всю ширь своих калашных зевов, скромно таились, глядя на белый свет лишь темной прохладой растворенных дверей, массажные салоны; около дверей на стульях, вытянув перед собой ноги, сидели литые мускулистые тайки. «Thay massage please — Тайский массаж, пожалуйста», — певуче и мягко говорили мускулистые тайки, провожая взглядами каждого, кто проходил близко к их босым ступням.

И еще повсюду на тротуаре лежали собаки. По одиночке, по двое, по трое. Они были все одной масти — рыжевато-опаловые, с умными вытянутыми мордами, похожие на лаек, только помельче. Глаза их источали печаль и унылость, встретившись с ними взглядом, просилось тут же отвезти взгляд. Время от времени собаки поднимались, переходили с места на место и снова ложились. Когда они поднимались, становилось видно, что они больны какой-то кожной болезнью: в пахах, на животе, на ляжках шерсть вылущилась, открылась голая кожа, и, видимо, там беспрестанно зудело — все у них на этих проплешинах было расчесано, разодрано в кровь, в язвах и струпьях.

Когда Рад с Нелли в очередной раз обошли разлегшуюся на асфальте группу собак — он слева, она справа — и вновь сошлись, Нелли взяла Рада под руку.

— Давай не расставаться никогда, — сказала она словами комсомольско-патриотической песни их детства. Тут же добавив: — Какой ты мокрый!

— А то ты — как в комнате с кондиционером.

— Естественно, — сказала Нелли. — Женщины не потеют.

Раду было неуютно от того, что она взяла его под руку. И оттого, что рука его при этом оказалась потной. Хотя прежде всего от того, что взяла его под руку. Не было ей никакой нужды опираться на его руку. Пусть и совсем чуть-чуть, но он все же знал свою бывшую Прекрасную Елену — так просто она подобных вещей не делала. Это был жест пересечения той невидимой, но несомненной границы, что пролегала между ним и нею как женой Дрона. И что же Нелли подразумевала под этим жестом? Чего-чего, а никаких иных отношений с нею, кроме как с женой Дрона, Рад не хотел. Никаких намеков на прошлое, никакой особой доверительности, никакой игры во взаимную тягу друг к другу поверх прошедших годов. Жена Дрона — и только.

— Ты бы просвещала меня, — сказал он, — где идем, что вокруг, как улица называется.

— Улица называется Сукхумвит-роад, — тотчас отозвалась Нелли. В голосе ее была прилежная послушность первой ученицы, вызванной к доске отвечать урок, который во всем классе никто больше не знает. — Это настоящая улица. Большая, видишь? Широкая, с оживленным движением. Длинная. А другие, вроде той, на которой живем мы, это не улицы. Это переулки. «Сои» — по-тайски. И собственных имен у них нет. Номера. Называются по имени улицы, от которой отходят, и номер. Наша — Сукхумвит, двадцать два. Запомни на всякий случай. Вдруг ты меня достанешь, я тебя брошу, и придется возвращаться самостоятельно.

— Это какое у тебя право бросать меня? — Рад изобразил возмущение.

— Ну, если ты меня достанешь.

— А ты не давай повода.

— За меня не беспокойся, — после некоторой заминки ответила Нелли, заставив Рада с удовольствием отметить про себя, что этот раунд остался, пожалуй, за ним.

Линия домов прервалась, справа по ходу был парк — простор зеленых газонов, асфальтовые дорожки, скамейки на их обочинах, редкие раскидистые деревья и вдалеке, в нитяной окантовке бетона, — обнаженное тело пруда, напоминающего своим изгибом вопросительный знак без точки. Группа по-спортивному одинаково одетых людей — белый верх, темный низ — занималась на берегу пруда какой-то гимнастикой, похожей на замедленный балетный танец. В едином замедленном движении поднимались-сгибались ноги, поднимались-сгибались руки.

Рад неожиданно поймал себя на чувстве зависти к этим людям на берегу пруда. Так, словно ему бы хотелось быть одним из них, знать смысл совершаемых ими движений и одушевлять те своим знанием.

— А знаешь, — сказал он Нелли, — мне не кажется, что я где-то в чужой стране. Такое ощущение, что яздесь свой.

— Естественно, — с живостью отозвалась Нелли. — Мы же люди империи. Соувьет Юниона. Азиатские лица для нас родные.

Вход в метро вырос перед ними в виде закрытой сверху округло-ступенчатой крышей и открытой по бокам лестницы. Точно как в Москве; только вместо того, чтобы направлять под землю, лестница призывала взойти над нею. Как и должно лестнице, ведущей к небесному поезду.

— Готов к полету по небесам? — спросила Нелли, приостанавливаясь перед ступенями.

— Не вполне. — Рад вспомнил, что он без денег. Приглашая приехать, Дрон обещал полностью обеспечить его пребывание здесь, но обещание пока никак не было подтверждено, и следовало найти банкомат, снять с карточки хотя бы какую-то небольшую сумму. — Полет по небесам ведь, наверное, не бесплатный?

— Не бесплатный, — подтвердила Нелли. И проявила проницательность. — Ты имеешь в виду, что еще не разжился местной валютой? Бат она называется.

— Да, надо бы найти банкомат, — сказал Рад. — Знаешь поблизости?

— Само собой. — Нелли сыграла бровями, словно вопрос Рада вызвал у нее досаду. — Но не поведу. — Она потянула Рада подниматься по лестнице. — Приказано тебя взять на содержание.

«Взять на содержание» — это было не слабо. Это была крепость уксусной эссенции.

Но, в конце концов, Неллины слова означали лишь то, что Дрон, дав обещание, был намерен исполнять его.

— Двинули, — шагнул Рад на лестницу.

Станция внутри была просторна, прохладна, торговали всякой всячиной мелкие магазинчики, одетые в таяющуюся, темную униформу служащие в окошечках касс только разменивали деньги, покупать проездные билеты следовало в автоматах.

— Отоваривайся, — подала Нелли Раду горсть монет. — Осваивай чужую технику. Цена в зависимости от зоны. Мы с тобой сейчас на «Фром-фонг», и — до «Национального стадиона».

Рад изучал схему метро, вчитывался в надписи около кнопок — она стояла рядом и посмеивалась. И только когда он опустил монеты в щель, нажал на кнопку и автомат выбросил им две магнитные карточки, издала возглас одобрения:

— Вау! Соображаешь. Меня так всякий раз, как приезжаю, всему заново учить приходится.

Турникет заглотнул магнитную карточку и выпустил ее наружу на дальнем конце своего узкого прохода.

— Сохраняйте билет до конца поездки, — дожидаясь Рада у выхода из турникета, голосом вокзального московского диктора проговорила Нелли. Добавив уже обычным голосом: — На улицу тоже через турникет. Нужно погасить карточку. Не погасишь — не выйдешь.

Рад сунул карточку в нагрудный карман рубашки.

— Как свирепо. Что дальше?

Дальше была еще одна лестница. Еще выше. Еще ближе к небу.

По небу, разграфленные серыми поперечинами шпал, струили себя в бесконечность, экстраполируя к точке, двумя колеями железнодорожные пути. А в небе напротив платформы, перекрывая его собой от зенита до самой земли, парило женское лицо с фиолетовыми ресницами. Ресницы были громадны, как опахала, обладательница таких ресниц в жизни, пожалуй, могла взлететь на них, словно на крыльях.

— Впечатляет? — перехватив его взгляд, проговорила Нелли. — «Emporium». Магазин такой. Торговый центр. Его реклама.

Теперь Рад увидел, что фиолетовые ресницы висели на здании, чело которого украшала эта надпись: «Emporium».

— Впечатляет, — сказал. — С улицы я и не обратил внимания. Не заметил. А тут выйдешь на платформу — и прямо по глазам.

— Реклама — двигатель торговли, — произнесла Нелли — с таким видом, словно она это сейчас и сочинила.

Вдали в небе на их колее возник поезд. Народ вокруг стал стягиваться к краю платформы, непонятно сбиваясь в тесные кучки. Рад собирался встать там, где было пусто, но Нелли повлекла его к одной из групп.

— А как ты думаешь, это что нам за знак? — указала она на зигзагообразную линию около края платформы.

Линия тянулась вдоль платформы, делая зигзаги через равные промежутки: зигзаг к кромке платформы — и зигзаг обратно, зигзаг к краю — и снова обратно.

Рад догадался:

— Обозначение места, где будут двери вагона?

— Точно.

Неожиданным образом такая, несомненно, чрезмерная забота о пассажире произвела на Рада впечатление.

— Это уже прямо как-то по-европейски! — воскликнул он.

— Нет, очень даже по-сиамски, — сказала Нелли.

— По-сиамски? — переспросил Рад.

— Ну прежнее название Таиланда — Сиам.

— А, так сиамские кошки — это тайские? — вспомнил Рад пожилую пару в «тук-туке».

— Получается, так, — согласилась Нелли.

— И все же — по-европейски, — чуть подумав, настаивающе произнес Рад.

— Да, это правда, тайцы очень тянутся к Европе, — сказала Нелли. Предоставив Раду догадываться, поняла она смысл его слов или просто решила не вникать в него.

Поезд накатил на платформу с мягкой бесшумностью сиамского кота, вышедшего на охоту. Окна вагонов были в рекламе, не видно внутри ни тени. Двери, когда поезд встал, оказались сантиметр в сантиметр точно напротив означенных линией мест. Они разошлись в стороны, и из них на открытую уличному жару платформу пахнуло прохладой.

Изнутри окна вагонов оказались прозрачными, как это бывает с зеркальными стеклами. Реклама на окнах лишь слегка затеняла их, приглушая уличный свет, как светофильтром. Половина лиц вокруг были европейскими. Рад, оглядываясь, навострил ухо, не послышится ли русская речь, — звучала тайская, английская, немецкая, по-видимому, шведская или норвежская, но русской не было.

— Как полагаешь, много сейчас в Бангкоке русских? — спросил он Нелли.

— Капля в море, — сказала она.

— Вот мы с тобой, да?

— Нет, конечно, не только мы. — Нелли стояла рядом, такая плоть от плоти всех этих европейских лиц вокруг — само воплощение западности , ее эталон, идеальный образчик. — Но русские в основном едут на курорты. На такой остров Пхукет, например. В Паттайю. Да и там их, впрочем, немного. Все же Таиланд — страна для западных людей.

Бангкок плыл за окном толчеёй жилых домов под красными черепичными крышами, бесчисленных отелей, однообразно возносящих себя к небу, многоярусных гаражей, похожих на ячеистые этажерки, кипением зеленых островков между ними. Поезд останавливался на станциях, деликатно шумел дверьми, вагон опустевал и вновь наполнялся. На одной из станций, свидетельствовавшей своим названием, что прежнее имя страны не забыто — «Сиам» называлась станция, — Рад с Нелли сделали пересадку на другую линию. «Национальный стадион», где им следовало выходить, оказалась следующей.

Когда, пройдя турникеты, спускались по лестнице на улицу, Нелли достала из сумочки кошелек, извлекла из него купюру и подала Раду:

— Возьми, пожалуйста, расплачиваться с водителем. Раз я с мужчиной, не уверена, что по тайским меркам это будет прилично, если расплачусь я.

Как жиголо, с внутренней усмешкой подумал Рад, принимая от нее деньги. Он посмотрел достоинство полученной разноцветной бумажки. Это была тысяча бат.

Перевести по курсу на доллары — двадцать пять долларов. Семьсот пятьдесят рублей.

— Договариваться с водителем — тоже мне?

— Договаривайся, — сказала Нелли. — Больше двухсот не положено. Двести — предел. Но, думаю, отсюда до Главного дворца бат сто. Ну, сто пятьдесят.

«Тук-туков» около станции стояло море. Однако, несмотря на столь вопиющую безработицу, и водитель того, что стоял в веренице первым, и того, что вторым, и тех, что пятым-шестым, ответили на просьбу Рада довезти до Гранд-паласа отказом. В переговоры с ним вступил только седьмой или восьмой. Это был жилистый мрачноватый таец с испитым землистым лицом, ведя разговор, он едва не физически ощупывал Рада глазами, — можно было подумать, он подряжается не просто везти, а совершает сделку, от которой кардинальным образом зависит состояние его кармана. Следуя наставлениям Нелли, Рад для начала предложил водителю сто бат. Ожидая услышать от него цифру в два раза больше. Но, к удивлению Рада, водитель принял его предложение не торгуясь.

— А ты говорила, сто пятьдесят, — подсаживая Нелли в «тук-тук» и следом за ней забираясь сам, довольно сказал Рад по-русски.

— Так вон их сколько без работы стоит, — ответила Нелли.

— А почему же они стоят, а ехать отказываются? Нелли на мгновение задумалась.

— Ждут, наверно, окончания какого-нибудь матча на стадионе, — выдвинула она новое предположение.

— Все ждут, а этот решил везти?

— Нетерпеливый, наверно, — теперь без всякой заминки отозвалась Нелли. — Или сердобольный. Пожалел нас.

«Тук-тук» летел по улицам в потоке машин стремительной стрекозой, перемещался с полосы на полосу едва не под прямым углом, нагло протискивался на светофорах между неповоротливыми жуками «ниссанов», «тойот», «опелей» поближе к «зебрам» переходов. Тело приятно обдувал поток теплого воздуха, рубашка перестала липнуть к телу. Это было совершенно особое удовольствие — мчаться вот так на стрекочущей сорокасильной мотолошадке открытым с ног до головы воздушному океану. Так, наверное, чувствовал себя человек в доавтомобильные времена, сидя в какой-нибудь пролетке, с грохотом влекомой по городскому булыжнику одинокой лошадиной силой.

Главный дворец был обнесен зубчатой белой стеной — Кремль Кремлем, только стена не красная и не такой впечатляющей высоты. И, как колокольня Ивана Великого маковкой с крестом, как круглые купола кремлевских соборов, возносились из-за стены к небу многоярусные шпили дворцовых зданий, золоченые пики похожих на ракеты многочисленных ступ — памятных знаков, воздвигнутых на месте захоронения буддийских святых.

Рад сошел на землю, подал руку сойти Нелли и вынул из кармана кошелек. Тысячебатовая купюра внутри одиноко соседствовала с ватагой чужестранных пришельцев. Рад отделил ее от них и, достав, подал водителю.

Водитель посмотрел достоинство купюры, уважительно-деловитым движением сунул ее в один из многочисленных карманов серо-голубого жилета, в который был облачен, и принялся из другого кармана вытаскивать сдачу. Вытащил одну купюру, другую, третью, полез в новый карман, извлек из него уже целый ворох денег, присоединил к тем, что держал в руке, стал считать, сосредоточенно шевеля губами. Нелли стояла поодаль со скучающим безучастным видом, но вместе с тем весь ее вид выражал нетерпение. «Долго он еще будет там у тебя копаться?» — так и говорила она этим своим видом.

— Could you be quick, please? — Могли бы побыстрей? — поторопил Рад водителя.

Водитель взглянул на него своим мрачным, неулыбчивым взглядом.

— Yes, quick. — Да, быстро, — сказал он и вновь принялся перебирать купюры у себя в руках. — That\'s all. — Вот все, — отдал он наконец пачку Раду. — O\'kay?

Рад, не отвечая ему, начал считать сдачу. Рядом с сотенной была двадцатка, за двадцаткой следовала пятидесятка, снова сотенная и снова двадцатка. Рад считал и не мог сосчитать. Казалось, у чужих денег при тех же цифрах на купюрах, что на привычных русских и долларах, было другое достоинство.

— O\'kay? — понукнул его со своего сиденья водитель. — Quick?

Рад досчитал деньги, но у него не было уверенности, правильно ли он посчитал. Он насчитал меньше, чем полагалось сдать водителю.

— Just a minute. — Минутку, — проговорил он, принимаясь пересчитывать деньги.

Водитель быстро и сердито заговорил что-то по-тайски.

— Рад! — позвала Нелли. — Да отпусти ты его.

— Go! — Отправляйся! — махнул водителю рукой Рад. «Тук-тук», все это время стрекотавший под сиденьем водителя стрекозиными крыльями вхолостую, тотчас встрепетал ими в рабочем ритме, и «тук-тук» рванул прочь.

Рад, продолжая пересчитывать сдачу, шагнул к Нелли. И наконец досчитал. Все было точно, он не ошибся и в первый раз. Вместо девятисот бат водитель сдал ему семьсот пятьдесят.

— Черт! — выругался Рад.

— Что, обманул? — Нелли улыбалась.

— Обманул, — сказал Рад. Он был расстроен. Если бы то были его деньги — и то неприятно, но распорядиться так чужими! — А ты говорила, сердобольный.

— Ошиблась. Наоборот: высокий профессионал. Сразу угадал в тебе доходного пассажира. — Нелли вновь взяла его под руку и повлекла вдоль белой крепостной стены, отделенной от тротуара зеленой полосой газона, к бурлившим толпой воротам. — Сразу видно, не много ездил по свету. Да?

— Не слишком, — признался Рад. — До того ль, голубка, было в мягких муравах у нас.

— Муравы, как я понимаю, особо мягкими не были. — В голосе Нелли прозвучали нотки разоблачительной иронии. — Недодал он тебе и недодал, еще из-за каких-то четырех долларов переживать. Сто пятьдесят бат — это же меньше четырех долларов!

— Ладно, уговорила, не переживаю, — сказал Рад.

— Переживаешь-переживаешь, — не поверила ему Нелли. — А ты в самом деле не переживай. Приехал — наслаждайся жизнью. Расслабься. — Она потрясла его руку. — Расслабься!

Билеты, согласно объявлению, стоили для граждан Таиланда двадцать бат, для всех прочих в десять раз больше — двести.

Рад отдал в кассу положенные четыреста бат, получил билеты, но оказалось, что босые ноги Нелли, предательски выглядывающие розовыми чистыми пальцами в прорезь босоножек — неодолимое препятствие для проникновения на территорию дворца. Ноги согласно правилам ни в коем случае не должны были быть босыми, и пришлось покупать носки, которые предусмотрительно продавались прямо тут же.

— Вопрос на засыпку, — сказала Нелли, сидя на бетонной боковине крыльца под ногами стоящих в кассу и натягивая свежеприобретенные черные носки на ступни. — Как полагаешь, почему нельзя с голыми ногами?

— Чей-то маленький бизнес? — спросил Рад. — Приварок к зарплате?

— О нет. — Нелли, разогнувшись, отрицательно поводила перед собой рукой. — Никто здесь не будет из-за какого-то дурацкого приварка рисковать местом. Здесь строго, чуть что — и на улицу. Вари котелком дальше.

Рад поварил. Впрочем, не слишком. Азарта варить эту кашу в нем не было. Положено в носках — и положено.

— Неуважение — заходить в святые места с голыми ступнями? — снова вопросом ответил он.

— Вот и мне бы хотелось знать, — сказала Нелли. — Тут, когда заходишь в буддийский храм, положено оставлять у порога обувь. Может быть, не хотят, чтобы я шлепала по полу с грибком?

— Или чтоб не подцепила его, — развил Неллину мысль Рад.

— Или чтоб не подцепила. — Нелли закончила с носками, обула босоножки и встала. — Одна только странность: это правило существует лишь здесь. Чем объяснишь?

— Сдаюсь. — Рад поднял руки. — Побежден. Положен на лопатки. Готов к казни.

— Расслабься, расслабься! — снова сказала Нелли. Щелкающая фотоаппаратами, жужжащая видеокамерами экскурсионная толпа окружала их, они двигались в ней по широкой дворцовой дороге в ту часть дворца, где можно было ходить уже только за плату, и от этой толпы вокруг исходил мощный ток бездельной созерцательной размягченности. — Какая казнь? Женщина метет языком. Треплется. Ради удовольствия. Доставь ей его. Расслабься!

— Я расслабляюсь, расслабляюсь, — ответил Рад. — Только не напоминай мне об этом ежеминутно.

— Хорошо, буду ежечасно, — с неколебимо серьезным видом отозвалась Нелли.

* * *

Уже хотелось есть, и Рад, только вышли с территории дворца на улицу, решил купить какой-нибудь еды у уличных торговцев. Перед глазами у него галлюциногенным видением так и стоял с фламандской живописностью свесивший с лотка свои пугающего размера пожарные клещи омар, которого он видел на одном из прилавков, когда они с Нелли еще только шли к метро.

— Нет, ни в коем случае, — наложила Нелли запрет на претворение его галлюцинаций в реальность, едва он заикнулся о своем вожделении. — Уличную еду не покупаем. Хочешь обойтись без неприятностей?

— Желательно.

— Тогда потерпи, — сказала Нелли. — Скоро должен позвонить Дрон — и пойдем куда-нибудь в ресторан.

Дрон оказался легок на помине. Нелли еще договаривала, мобильный у нее в сумочке зазвонил, — и был это не кто другой, как он.

— Через полчаса будут здесь, — сказала Нелли, поговорив и убирая телефон обратно в сумочку.

— С Тони? — спросил Рад. Ему хотелось, чтобы Дрон был один.

— Видимо. Я не уточняла, — отозвалась Нелли. Ей это было все равно: с Тони или один. — Пойдем прогуляемся, пока ждем, — предложила она. — Такой тут замечательный парк. Совершенно в английском стиле. Мы договорились — Дрон туда и подъедет.

До парка оказалось несколько минут хода. Огромное зеленое пространство откатывалось в сторону от дворца многократно увеличенным футбольным полем, и лишь по его периметру вздымались к небу кроны деревьев. За расстеленными на подстриженной траве матерчатыми и пластиковыми скатертями возлежали, пикникуя, группы людей, на раскладных стульчиках, с книгами на коленях, сидели юноши и девушки студенческого облика, бродили пары.

Десятка два человек, большей частью родители с детьми, пускали змеев. Это были разноцветные длиннохвостые змеи, изображающие дракончиков, они взвивались в воздух от легкой пробежки в десяток детских шагов и потом устойчиво лезли и лезли в небо, повисая в нем подобием восклицательных знаков, правда, без точки. Несколько человек привязали к драконьим головкам змеев воздушные шары, наполненные легким газом, и их змеи реяли в небе натуральными восклицательными знаками, только перевернутыми точкой вверх. Продавец змеев в белой майке с портретами всех четырех битлов на груди располагался со своим товаром в срединной части парка неподалеку от растущих по его краю деревьев. Змеи были выложены рядами на траве, расцветив ее зелень красными, желтыми, фиолетовыми, синими лоскутами, напротив каждого, лаково поблескивая круглыми боками, покоилась жестяная банка из-под пепси — или кока-колы, на которую была намотана суровая нить, державшая у своего истока драконью морду змея под уздцы. Поодаль, уже совсем под деревьями, около тележки с велосипедными колесами, с разноцветной связкой воздушных шаров над головой, притороченных к ручке тележки, стоял и продавец этих шаров.

— Нет желания? — спросила Нелли, указывая на продавца змеев кивком головы.

— В другой раз, — равнодушно ответил Рад.

— Гляди, другого, может быть, уже и не будет. Не попадем сюда.

— Ну значит, лишусь этого удовольствия.

— Это что, знаешь? — показала Нелли на стоящий между деревьями, у самой границы парка, белоснежный домик-башенку на довольно высоком постаменте. Домик был похож на те затейливо-вычурные строения, что рисуют в книгах про эльфов, гномов и прочих подобных обитателей сказочного мира. Его можно было бы посчитать кормушкой для птиц, если бы не его размеры, совершенно очевидно превосходящие любые разумные для кормушки, разве что если б она была рассчитана на какого-нибудь грифона.

— Не понимаю, что это, — сказал Рад.

— Домик для духов, — изрекла Нелли. — Помнишь, говорили в машине об обманных именах у тайцев, чтобы духи не могли сделать человеку зла? Вот домики для тех самых духов. Положено иметь у каждого жилища, у каждого места, которое бы ты хотел охранить: у магазина, которым владеешь, предприятия, фермы, около пруда, парка. Украшаешь его, ставишь туда пищу. Земля в Таиланде, чтоб ты знал, принадлежит духам. Человек ею лишь пользуется. Поэтому юридически владеть землей может только таец. Иностранец не может. Духи не разрешают. Скажем, квартиру в доме иностранец — пожалуйста, покупай. Но сам дом, небоскреб или хибару, — ни в коем случае. Запрещено.

— Надо же, — проговорил Рад. Все это было ему интересно в той же мере, в какой и посещение дворца.

Так, разговаривая о всякой всячине, в основном о том, что схватывал вокруг глаз, они прошли парк по диагонали в одну сторону, пересекли его вдоль короткой стороны и прошли по диагонали обратно. Неллин телефон пропищал эсэмэской. Нелли прочитала ее и махнула рукой:

— Идем. Уже ждут нас. Приехали.

Они вернулись к месту, откуда вошли в парк, — метрах в тридцати на дороге, притершись к тротуару, стояла лимузиноподобная «тойота» Тони, а около нее, одинаково с руками в карманах, в позе ожидания стояли трое: сам Тони, Дрон и высокий, с остатками коротко подстриженных темных волос на висках и острым лысым теменем, спортивный мужчина с тем вдохновенно-серьезным выражением лица, по которому почти наверняка можно было предположить, что это американец.

— Господи, — проговорила Нелли, — и Крис здесь.

— Кто такой Крис? — спросил Рад.

Появление рядом с Дроном нового лица почти наверняка означало, что их разговор снова откладывается.

Дрон увидел Рада с Нелли и, вытащив руки из карманов, замахал ими крест-накрест над головой.

— Крис — это Крис, кто еще, — сказала Нелли. — Понятия не имела, что он здесь. Как с неба свалился.

— Ваш друг?

— Может быть. — Нелли шла, не глядя на Рада, откровенно пренебрегая разговором с ним, она неотрывно смотрела на троицу около «тойоты» — словно пыталась что-то понять, что требовалось ей понять непременно и что она пока понять не могла.

— Американец? — все же спросил Рад еще.

Его физиогномические способности оказались на высоте.

— Американец, — коротко отозвалась Нелли. Дальше, до самой машины, они уже шли молча.

Впрочем, только они приблизились к машине, к Нелли незамедлительно вернулся дар речи.

— Крис! Вот неожиданность! А я и не знала, что вы здесь. Это вы не сообщили? Или Дрон мне решил сюрприз устроить? Кто из вас двоих мне сюрприз устроил?

Она словно обвивала этого Криса своим приветствием — подобно тому, как плющ обвивает собой беседку, находя в ней опору для своей крадущейся плюшевой зелени, чтобы, разросшись, скрыть под цветущим плюшем давшую ему поддержку опору. Крис, слушая ее, плавился в улыбке, пытался выбраться из-под стремительно опутывавшей его зеленой сети — подавал ответные реплики, но его речь по сравнению с Неллиной выглядела сплошными невнятными междометиями. В конце концов он рухнул под ее обвивающим натиском.

— I beg your pardon, — только и повторял он, сменив польщенную улыбку на смущенную. — Прошу прощения.

«Один американец засунул в жопу палец и думает, что он заводит патефон» — ворвалась в память Рада непонятно как удержавшаяся там дворовая детская дразнилка.

Ощущение в результате, когда, представившись, пожимал этому Крису руку, было не из приятных.

— Проводите здесь отпуск? — с щедрой любезностью утвердительно произнес Крис, встряхивая Раду руку.

— О да, отпуск, — не стал разубеждать его Рад Тони, с радостной доброжелательностью переводя взгляд с одного на другого, широко улыбался, сияя своими рафинадными зубами.

— Есть предложение, — обращаясь к Нелли с Радом, но по-английски, чтобы всем было понятно, проговорил Дрон, — прежде чем спланировать куда-то за стол, взять лодку и прокатиться по реке.

— Ой, мы с Радом умираем от голода, — протянула Нелли.

— Нет, Дрон, если у других нет желания, то можно сразу в ресторан, — уступающим тоном торопливо произнес Крис.

Видимо, идея прогулки по реке принадлежала ему.

— Хотят, хотят! — решительно пресек его поползновение на либерализм Дрон. — Ты разве не хочешь? — посмотрел он на Рада.

— Ну если по правде… — начал Рад. Он не чувствовал себя вправе быть категоричным. Что говорить, если представить их компанию в виде формулы, он был в ней зависимой величиной. И сильно зависимой.

— А ты разве не хочешь? — не дав ему договорить, посмотрел Дрон на Нелли.

— Нет, почему. Очень даже. Превосходная мысль, Крис: прокатиться на лодке перед обедом. — Поспешность, с какой Нелли развернулась на сто восемьдесят градусов, свидетельствовала о том, что желаниям американца должно было потрафлять, и во всю.

— О чем тогда речь! — воскликнул Дрон. — Тони, — глянул он на хозяина машины. — Вези на причал. Везешь?

— Со скоростью двести миль в час, — готовно отозвался Тони, тотчас открывая дверцу около своего водительского сиденья и окуная себя в прохладу «тойоты».

Рад ожидал, лодка окажется чем-то вроде московского комфортабельного речного трамвайчика, но причалившее к пристани плавучее средство было действительно лодкой. Только большой, чуть не двадцать рядов скамеек со спинками, разделенных посередине проходом, от солнца над головой натянут синий синтетический тент, которого, когда идешь по проходу, едва не касаешься головой, никакой капитанской рубки, властно возносящейся ввысь, рулевое колесо на носу, как у обычного автомобиля, круглые оконца датчиков скорости, давления масла на приборной доске — и все. Вдоль бортов, закрывая обзор, натянута плотная пластиковая лента, защищающая от брызг, наблюдать за берегами можно, лишь встав или глядя вперед, в незатянутое лентой носовое пространство поверх головы рулевого.

Причалы, впрочем, следовали один за другим, вот уж истинно, как трамвайные остановки, через несколько минут скамейки впереди освободились, и всей компанией удалось пересесть к рулевому прямо за спину.

После этого маневра Рад оказался на скамейке рядом с Крисом.

— Отлично, да? — обращаясь к нему, произнес Крис. Лицо его стало еще вдохновенней, ноздри, вбирая сырой аромат воды, раздувались. — Люблю водную стихию. Вам нравится, Рад?

— Разумеется, — подтвердил Рад.

— Как жизнь в Москве, Рад?

Рад хмыкнул про себя. Хорош был вопрос.

— В двух словах не расскажешь, — сказал он вслух. — Разнообразно.

— Да, разнообразно. Разнообразно, — понимающе покивал Крис. — Москва вся в огнях, совсем как Нью-Йорк. А игорных заведений — совсем как Лас-Вегас. Но инвестиционный климат все же оставляет желать лучшего, да?

— Инвестиционный климат в Москве — лучше, чем сейчас погода в Бангкоке, — не дав Раду ответить, с нажимом проговорил Дрон с передней скамейки, для чего развернулся на ней, перекрутившись жгутом, и, чтобы не соскользнуть с нее, ему пришлось взяться обеими руками за ее спинку. — Что вам Рад может сказать об инвестиционном климате? Ты, Рад, — стрельнул он на Рада глазами, — занимаешься инвестициями в российскую экономику?

Вопрос его подразумевал ответ, кроме которого Рад и не мог дать никакого другого.

— Нет, Крис, — сказал он, — я не специалист по инвестициям. Я ничего не понимаю в этом деле.

— Рад — мой коллега, — радостно объявил Тони, сидевший рядом с Дроном. Вслед Дрону он тоже развернулся назад, и оба они удерживались на сиденье, одинаково ухватившись руками за спинку. — Мы с ним специалисты по ведению спортивного клуба.

— О, как интересно, — вежливо отозвался Крис. Рад промолчал. Они встретились взглядами с Нелли, и он прочел в ее глазах насмешливое сочувствие тайной сообщницы. Два часа, проведенных наедине, словно бы связали их некими узами. Едва ощутимыми, но вместе с тем совершенно явными.

Пришествию сумерек Рад не поверил. Он решил, что это ему лишь кажется, что темнеет. И лишь когда берега начали растушевываться стремительно сгущающейся мглой, он понял, что опускается ночь. Но с чего вдруг так рано?

Дрон, Нелли, Тони и даже Крис в ответ на его вопрос о причинах темноты заулыбались снисходительными улыбками посвященных.

— Так ведь зима, Рад! — ответил ему Тони. — Зима! Зима, дошло до Рада. Действительно. Он и забыл, что зима. Зима в его сознании накрепко была связана с морозом и снегом, а раз жара — естественно, лето.

Когда подошли к последней пристани, в лодке осталась одна их компания. Дальше пассажирских пристаней больше не было, дальше тянулись уже портовые строения, громадными пауками нависали над причалами портовые краны. Начиналось устье, река раздвигала берега с легкостью силача, не знающего соперников, близко было море. Идти обратно рулевой отказался. Он в темноте не ходит, у него не оборудовано для темноты, переговорив с рулевым, сообщил Тони.

— Как может быть: занимается бизнесом — и не оборудовано? — недоуменно вопросил Крис.

— О да, вот так, — словно извиняясь за соотечественника, ответил Тони.

Чувство сообщничества, что связывало теперь Рада с Нелли, заставило их переглянуться. Им это было понятно — и Дрону, конечно же тоже, — как можно вести дела так неряшливо.

У входа на пристань шустрый подросток-дежурный на скудном английском сообщил, что лодок обратно больше не будет. Он уже снял с себя зеленую рубашку с металлическими пуговицами, должную изображать некое подобие формы, перебросил ее через плечо и, прижимая к груди наполовину опорожненную большую бутыль с пепси-колой и таких же размеров пакет с чем-то вроде картофельных чипсов, ждал, когда пристань очистится от последних пассажиров.

— Может, ты ошибаешься? — спросил его Крис.

— No, no. — Нет, нет, — решительно ответил ему подросток, не утруждая себя улыбкой. — Nothing! — Ничего!

С воды, пока были в лодке, казалось, что до полной ночной темноты еще есть время, но когда сошли на берег, выяснилось, что сумерки уже передали свои права ночи. Темно было — не видно земли под ногами. И ни единого электрического огня впереди, только позади — на столбах оставленного дебаркадера.

— Тони, ты ориентируешься, где мы? — спросил Дрон.

— В Бангкоке, — ответил со смешком Тони, но смешок был растерянный.

Вокруг были какие-то глухие трущобные постройки, заборы, пустыри, и все так же — ни единого огня. Вдруг вырастало на пути дерево, вырастали, словно мгновенно вымахнув из-под земли, кусты — заставляя обходить себя, сворачивать в сторону. Все шли за Тони, стараясь держаться поближе друг к другу, и уже не разговаривали, молчали, единственный звук, что остался, — звук шагов.

Улица невидимо возникла сначала наплывающим от нее запахом: гниющих фруктов и отработанных автомобильных газов. Вырвался из-за преграды, ударил в глаза игольчатым желтым светом один электрический огонь, другой — на столбе, в окне, в распахнутой двери торговой лавки. Никто не произнес ни слова, но все, не сговариваясь, и Тони первый, ускорили шаг.

— Бангкок, в принципе, безопасный город, — проговорил Дрон, когда уже ехали в такси, втиснувшись туда все впятером.

Это было нормальное такси — со счетчиком, с водителем, не торговавшимся о цене, единственно что он, согласившись взять всех пятерых, вытребовал обещание в случае, если остановит дорожная полиция, оплатить штраф.

— Безопасный-безопасный, — произнесла Нелли, отвечая мужу, — а я сегодня «Бангкок-пост» читала.

— И что там в «Бангкок-пост»? — оборачиваясь, с живостью спросил Крис. Его как самого длинноногого посадили вперед, рядом с водителем, и он ехал там в аристократическом комфорте.

Нелли помолчала.

— Все бывает в Бангкоке, — уронила она затем.

— Нет, а конкретно? Раз замахнулась — давай, — потребовал от нее Дрон.

Неллин ответ опять последовал не сразу.

— Не надо уезжать на сафари, когда уезжать не следует, — отозвалась она наконец.

Что было уже совсем непонятно.

Но, вероятно, как Раду было ясно, что она имела ввиду, говоря о «Бангкок-пост», так же ясна была ее фраза о сафари Дрону.

— Ладно, Крис, — изрек Дрон, — останемся в неизвестности. Моя жена любит загадки.

— Нет, Бангкок, в общем, безопасный город, — сказал Тони. Он, видимо, почувствовал себя обязанным заступиться за родную столицу. — Я, скажем, в Нью-Йорке не жил, но в Лондоне жил, Париже жил, Амстердаме жил. Я считаю, Бангкок безопасней.

— О! — вскинул вверх указательный палец Крис. Он, как развернулся назад, так и продолжал ехать вперед спиной. — Нью-Йорк — это еще тот город. Там к тебе на Парк-авеню подойдут — сам вывернешь карманы и отдашь всю наличность.

Никакой дорожный полицейский их по дороге к «тойоте» Тони, оставленной у причала, откуда они начали свой путь по реке, не остановил, они благополучно добрались до машины, и Крис как сидевший с водителем расплатился с ним. Дрон предпринял было решительную попытку сделать это сам, но Крис столь же решительно ее отклонил.

— Путешествие за счет фирмы, — сказал он, отдавая таксисту деньги. — Мне это все будет оплачено. — Принял у таксиста сдачу, взял выбитый чек и сунул все в портмоне. — Рекомендую, господа: путешествуйте за счет фирмы. Очень выгодно.

После тесноты такси лимузиноподобная «тойота» Тони рождала ощущение блаженной комфортности.

— Прекрасная у вас машина, Тони, — сказал Крис. Он теперь сидел сзади, рядом с Нелли, а впереди снова расположился Дрон. — Чувствую себя прямо в Америке.

— Американцу — везде Америка, — отозвался из-за руля, быстро глянув назад, Тони.

— Пожалуй, в этом есть правда, — чуть подумав, ответил Крис. — Не совсем так, но не без того.

Место, куда привез Тони, было опять у реки. Ресторан располагался на двухэтажном дебаркадере, наверху, под белыми конусами отражателей, висели на растяжках неяркие лампы, освещая «зал» мягким, приятным для глаза желтоватым светом, стоявшие вдоль перил столы были покрыты длинными синими скатертями. Ресторан был простоват, но вид, открывавшийся с верхнего этажа, с лихвой перекрывал его ординарность. Горела на черной стене ночи лента огней противоположного берега, тянулся через ночную воду гирляндой огней мост, со стороны устья шел большой двухпалубный теплоход — весь кусок света, будто плывущее по ночи отверстие в стекшее за горизонт время суток. На теплоходе играла музыка, верхняя палуба была усыпана танцующими парами; волна от теплохода дошла до дебаркадера, и он тяжело, медленно, как большое животное, плавно запереваливался на ней.

— Корпоративная вечеринка, — сказал Тони, указывая на проплывающий кусок света. — Большие компании часто нанимают для своих сотрудников корабль. А может, и не вечеринка, — тут же добавил он. — Может быть, кто-то богатый отмечает какое-то событие. Свадьбу. Или день рождения. Но очень богатый.

— Неважно, — остановил его Дрон. — Важно, что отличное место. У тебя отменный вкус, Тони. Теперь еще, чтоб была хорошая кухня.

— В тайских ресторанах плохо не кормят, — сказала Нелли.

— Это точно. Это точно, — закивал Тони. Ему была приятна ее похвала. — В тайских ресторанах плохо не кормят.

— Лично я согласен сидеть и просто смотреть на реку, — устраиваясь на стуле, объявил Крис. — Во мне, я чувствую, от такого зрелища пробуждается неукротимый романтик.

Дрон с Нелли, заметил Рад, при этих словах Криса быстро и словно бы удовлетворенно переглянулись. Но что действительно значили их взгляды, было ему недоступно. Впрочем, ему и неинтересно было, что они значат. Он видел, что сегодня разговора с Дроном уже не будет. Сознание этого делало неинтересным все.

Официант в белом капитанском кителе принес папки меню. Дрон взял себе жареного краба с толченым карри, Нелли жареный рис с морепродуктами, Тони жареного цыпленка со «стеклянной» лапшой, Крис, заявлявший, что с него достаточно одного созерцания ночной реки, затребовал для себя двойную порцию рыбы под сладко-кислым соусом, название рыбы было написано латиницей по-тайски, и Тони не смог перевести его на английский. Рад сделал заказ последним. После сегодняшнего дня для него было естественно следовать за Нелли, и он заказал то же, что и она. Нелли захлопала в ладоши:

— Нас двое! У нас компания. Рад, ты сделал правильный выбор. Дрон, ты со своим жареным крабом намучаешься. Просто не будешь знать, как его есть.

Дрон выставил перед собой руки, как две клешни.

— Я его просто раздеру вот этим. Без всякого инструмента.

Теперь захлопал в ладоши Тони:

— Правильно, Дрон, правильно! С жареным крабом нужно только так.

Крис оглядывал всех с победным видом:

— Везде и всегда предпочитаю рыбу. Красную, белую, с соусом, без соуса. Главное, чтоб поменьше костей.

— Это уж как повезет, — подначил его Тони.

— Мне везет, — осаживающе поднял руки Крис.

Еще для всех взяли несколько бутылок безалкогольного пива, две бутылки калифорнийского «Шабли». Было «Шабли» французское, но Крис оказался патриотом и настоял на калифорнийском: «Я вам ручаюсь: французское против калифорнийского — как эллинская цивилизация против римской». Убедить этим сравнением он никого не убедил, но бороться с ним за французское никто не стал.

Есть было положено ложкой и вилкой, ножи не подавались. Тони пил только пиво, но двух бутылок вина на четверых не хватило, пришлось заказать третью и потом четвертую. Время от времени по реке очередным куском света проплывал теплоход с играющей на нем музыкой, и когда он проходил мимо, дебаркадер снова слегка покачивало. Возвращаясь из туалета, Рад остановился у боковых перил и посмотрел на воду внизу. От светильника, висевшего над самыми перилами, на воду падал круг света, и все освещенное лампой пространство кипело рыбой. Их были десятки, сотни — крупных, стремительных, сильных рыбин, прошивавших своими похожими на торпеду блистающими чешуйчатыми телами высвеченное пятно во всех направлениях, отчего и возникало впечатление кипения, — наверное, ресторан их тут прикармливал, и возможно, Крис ел какую-нибудь счастливицу из этой стаи.

Обед занял часа три. Расплатился за стол Дрон. Тони пытался поучаствовать, Дрон ему не позволил. Крис, несмотря на свою принадлежность к звездно-полосатому флагу, вопреки распространенному мнению принял желание Дрона заплатить за всех как должное.

Он, оказалось, поселился на той же улице, что они, в отеле «Jade Pavilion», от которого до «AdmiraI suites» Дрона и Нелли было две минуты, а до «Liberty place» Рада две с половиной, и когда Тони, свернув с Сукхумвит-роад, остановился у «Jade Pavilion», Дрон с Нелли решили, что дальше они трое пойдут пешком. Тони не возражал против их решения. Ему еще предстояло ехать до своего дома.

Крис с вдохновенной победностью пожал всем руки и слегка волнообразным шагом зашагал к празднично-широким стеклянным дверям своего отеля. Рад наконец остался с Дроном и Нелли. Но теперь, если бы Дрон вдруг пожелал разговаривать, он и сам отказался бы от разговора. В конце дня, после ресторана — едва ли тот мог получиться, каким он был ему нужен.

Дрон, однако, когда подошли к их «room for rent», без лишних слов прощально взмахнул рукой:

— Давай до завтра. Завтра все. Трудный был день. Еще и сегодня нужно кое-что сделать.

— Что это тебе сделать? — с наигранным недовольством произнесла Нелли.

Ее недовольство было наигранным — Дрон ответил ей с раздражением, в котором от игры не было ничего:

— Брось! Будто не знаешь.

Оказавшись у себя в номере, Рад первым делом включил кондиционер. Кондиционер загудел, погнал прохладный воздух, и, постояв немного под ним, Рад отправился в душ. Когда он вышел из душа, надел свежее белье, причесался, было всего около одиннадцати. Время, в которое он последние месяцы никогда не ложился. А в Москве вообще подходило только к семи. Но чем было заниматься еще, если не ложиться?..

Глава седьмая

Дрон с Нелли, когда Рад вошел в «Coffee Max», были уже там. Заведение этого неизвестного Макса представляло собой довольно небольшое помещение с двумя стеклянными стенами, разделенное до середины барной стойкой. В углу, образованном стеклянными стенами, на офисном компьютерном столике светился просторным экраном, верных девятнадцать дюймов, монитор «Panasonic», и за ним, стуча по клавиатуре, спиной к входной двери, сидела Нелли, — Рад узнал ее и со спины.

Дрона Рад увидел, только когда тот замахал ему, вскинув над головой, крест-накрест руками. Дрон сидел в самом дальнем конце зала, за последним столом, съехав на стуле вниз, так что его откинутая назад голова лежала на спинке, и, обводя взглядом зал, Рад его просто-напросто не заметил.

Сюда, сюда, призывно замахал Дрон руками, убедившись, что Рад увидел его. Он сел на стуле в рост и, пока Рад, виляя между столами, пробирался к нему, держал руки вскинутыми вверх в приветственном жесте.

Этот выразительный размашистый жест удивительно подходил к нему. Он был соразмерен его носу. И тотчас, только подумал о его носе, Раду стало неудобно смотреть Дрону в лицо. Было ощущение, этот его выдающийся нос выражает самую его суть. Выворачивает ее наизнанку с такой откровенностью, какой человек по собственной воле никогда бы не допустил.

— А я уже думал, придется ждать тебя до морковкиного заговенья, — проговорил Дрон, когда Рад подошел к столу. Опустил руки и указал на стул напротив себя. — Как говорили в нашей юности, кидай кости.

Рад отодвинул стул, сел и посмотрел на часы. Часы показывали полторы минуты десятого.

— Мы же в девять договаривались, — сказал он удивленно. — Разве не так?

— Так, так, — подтвердил Дрон. — Но Нелли тебя уже заждалась.

— Я видел ее. Она сидит за компьютером.

— Вот именно. Извелась ожиданием и отправилась получать свою почту.

Рад понял, что Дрон насмешничает и, вероятней всего, они с Нелли только что появились здесь, может быть, за какую-то минуту до него. Но отвечать Дрону в его духе — не было в нем на это куража.

— Ну вот, пока там отправляет, я бы хотел тебе хотя бы в двух словах… — не откладывая дела в долгий ящик, начал он.

На лице у Дрона появилось выражение укора.

— Перестань. Ну перестань, что ты! Не комкай дела. Мы с тобой должны сесть — и обо всем обстоятельно. Не торопясь. Достаточно времени. У тебя обратный билет когда? Через пятнадцать дней.

— Уже через четырнадцать, — подсказал Рад.

— Через четырнадцать, — поправился Дрон. — Все равно достаточно. Не гони лошадей. Давай распусти галстук. Расстегни ворот. Отдохни, раз здесь. Рилэкс, как говорят в Америке.

Рад вспомнил: это же, только обойдясь без метафор, ему говорила вчера Нелли. «Расслабься, расслабься», — сказала она, когда они входили на территорию дворцового комплекса.

— Не забывай, Сиам — земля, созданная для отдыха, — с вещательной интонацией продолжил между тем Дрон. — Это американцы открыли во время войны с Вьетнамом. Привозили сюда своих солдат прийти в себя после джунглей.

— Да, — сказал Рад, — и сделали из Таиланда международный бордель.

Дрон поморщился.

— Ну перестань, перестань. Не весь Таиланд, а только район Паттайи. И так ли уж виноваты американцы? Сами тайцы. Тайки, вернее. Для них секс — нормальный способ заработка. Можно зарабатывать на жизнь, работая женой. Что предпочтительнее. Но можно — девушкой для утех. Вполне нормально. Хочешь в Паттайю?

— Не знаю, — отозвался Рад. — Не думал об этом.

— Съездим, — словно Рад ответил «хочу», пообещал Дрон. — Съездим, оттянемся.

— Где это вы собираетесь оттягиваться? — раздался над ними голос Нелли.

Она неслышно подошла к столу сбоку — воплощение зрелой женственности, строгого вкуса, рафинированного изящества.

— Обсуждаем, как мы поедем в Паттайю. — У Дрона не пробежало по лицу и тени смущения. — Рассказываю Раду о здешних жрицах любви. Ввожу в курс дела.

— Привет, Рад, — произнесла Нелли, коротко взглядывая на Рада. Она села и, устраиваясь на стуле, насмешливо посмотрела на Дрона. — Восемьдесят процентов тайских жриц инфицировано СПИДом. Насчет этого обстоятельства ты просветил друга? Дрон всхохотнул.

— Нет, насчет этого еще не успел. Ты опередила. Кстати, я не уверен, что цифра соответствует действительности. Восемьдесят процентов! Слишком уж много. Явное, по-моему, преувеличение.

— Ну, семьдесят девять. Тоже немало.

Дрон сунул руки в карманы брюк и снова съехал по стулу вниз, так что голова его оказалась на спинке.

— Нет, преувеличение, преувеличение. Они же профессионалки. Значит, пользуются презервативами. А кроме того, как известно, у проституток вырабатывается иммунитет против ВИЧ-инфекции. И что, они все до одной на учете у медиков? Нет, конечно. Восемьдесят процентов — это среди тех, что взяты на карандаш у медицинских статистиков. Но я не думаю, что в Таиланде так уж хорошо поставлено дело с медицинской статистикой.

Нелли молча выслушала его. Он закончил, и она сказала:

— С презервативами! Если тайке предложат за большие деньги без всякого презерватива, она согласится, даже не будет раздумывать. Тайский менталитет.

— Откуда ты знаешь? — спросил снизу Дрон. — По собственному опыту?

— По собственному опыту, естественно, — бесстрастно ответила Нелли.

— Д-да? — проговорил Дрон. — Чудные подробности. Вот так проживешь с женой бог знает сколько — и вдруг такие открытия! — ухмыльнулся он, обращаясь к Раду. — И как же мне быть? — перевел он взгляд обратно на Нелли. — Посылать тебя на медицинское освидетельствование?

— Сходи лучше сам, — с прежней бесстрастностью произнесла Нелли.

У Рада было чувство, будто присутствует при их взаимном стриптизе. Со скелетом в их шкафу он уже был знаком, пусть и не представлен ему, вот настала пора увидеть изъяны их телосложения. О которых у него не было никакого желания знать.

Он сидел, не зная, как себя вести и что говорить.

Выручила официантка, выросшая около стола с блокнотиком в руке, на отрывные листы которого уже был нацелен остро отточенным грифелем карандаш.

— Вы готовы? — спросила девушка по-английски. Завтрак предлагался двух видов: континентальный и американский. На континентальный — стакан сока, гренки с джемом или маслом, кусок ветчины или сыра, круассан, американский отличался тем, что добавлялись яйца; можно просто вареные, можно в виде омлета, глазуньи, обычной яичницы. Совершенно было европейское заведение.

Дрон пожелал американский завтрак. Нелли континентальный. Рад присоединился к Дрону. Американский был дороже, чем континентальный, но раз заказал его себе Дрон, он тоже позволил себе американский. Все же по-русски полагалось позавтракать поплотнее.

Это Дрон, когда официантка ушла, и сказал, откинувшись на спинку стула и похлопывая себя по животу:

— Русский человек с утра должен хорошенько зарядиться энергией.

— Это кто русский? Ты русский? — насмешливо спросила Нелли.

— Да, я русский. Я русский, и не кто другой, — как бы не заметив ее тона, благодушно отозвался Дрон. — Если я живу в USA, это не значит, что я перестал быть русским. Я такой русский — еще все русских русее.

— Блажен, кто верует, — откомментировала его речь Нелли.

— Тебе в Интернет не нужно? — спросил Рада Дрон, когда, расплатившись, поднялись и один за другим, Рад последним, потянулись к выходу. — Послать мейл, получить? Посетителям здесь бесплатно. Только не дольше пятнадцати минут.

— Нет, не нужно мне ничего, — сказал Рад.

— Точно?

— Точно, точно, — подтвердил Рад.

Они вышли на крыльцо, и на крыльце остановились.

— Что? — посмотрела Нелли на Дрона.

— Думаю, — отозвался он, глядя на дорогу перед собой. — Идти к Крису или пусть Крис к нам?.. Нет, — он решительно хлопнул рука об руку. — Идем к себе — пусть Крис к нам. Пойдем к нам? — приобнял он Рада за плечи. — Отдыхаем же. Все равно, что делать. Посмотришь, как живем.

— Пойдем, — согласился Рад. Он уже понял, что разговора, в ожидании которого сгорал от нетерпения, не будет, пока Дрон не захочет того сам.

Крыльцо у заведения Макса и отеля «AdmiraI suites» было одно, Рад следом за Дроном и Нелли сделал несколько шагов, и неприметная дверь отеля «для своих» впустила его внутрь. Внутри было сумеречно, интерьер выполнен в темно-коричневых тонах — обшивка стен, мебель, стойка ресепшена, — все солидно, тяжеловато, подчеркнуто доброкачественно — как бы дух консервативной респектабельности был разлит в воздухе. Менеджер, сидевшая на ресепшене, по-родственному улыбнувшись Дрону с Нелли, ощупала Рада запоминающим взглядом, как сфотографировала. «Боем», стоявшим рядом со стойкой ресепшена в черной капитанской форме, был пожилой, напоминавший сложением подростка, морщинисто-сухой таец. Он с таким рвением распахнул перед ними дверь, что у Рада зачесалась рука немедленно извлечь из кармана кошелек и вытащить оттуда хоть какую-нибудь купюру; он удержал себя от этого лишь потому, что Дрон с Нелли приняли помощь «боя» с той невозмутимостью, как если б она была оказана роботом.

Дух консервативной респектабельности властвовал и на этаже, куда их вознес лифт. Пол длинного глухого коридора был затянут толстым ворсистым покрытием цвета красного китайского чая, шелковисто светились матовым лаком, отдавая тем же оттенком красного китайского чая, темно-коричневые двери номеров, и казалось, в самом сумеречном воздухе коридора есть какой-то бархатный лаково-коричневый тон. Раду подумалось, что такой же строгой чопорностью дышала, наверно, викторианская эпоха Британии.

— Да нет, что ты, — проговорил Дрон, отзываясь на его слова о викторианской эпохе. — Здесь так, ее отголосок. Эхо. А вот неподалеку тут есть отель, «Ридженси-парк», вот где викторианский дух, в живом виде. Внизу при отеле там ресторан — сходим, подышим.

— Да, чудное место, — подхватила его речь Нелли. В голосе ее прозвучало воодушевление. — Мы в этом «Ридженси-парк» жили два раза — чудные воспоминания.

Они остановились у одной из дверей. Дрон достал из кармана пластиковую карточку магнитного ключа, провел ею через прорезь замка, внутри щелкнуло, загорелся зеленый огонек, и Дрон, нажав на ручку, открыл дверь.

— Проходите, гости дорогие, — отступил он в сторону.

— Это кто, я гостья? — проговорила Нелли.

— Все мы в этом мире гости, — отозвался Дрон — тоном, исполненным усталой мудрости.

— Но я здесь не гостья, — словно настаивая на чем-то, произнесла Нелли.

— Нет, ты не гостья, — тем же тоном усталой мудрости подтвердил Дрон.

— Проходи, гость, — указала Раду на открывшийся дверной проем Нелли.

Рад переступил через порог. Передняя была не по-гостиничному просторной. Просторной была и операционная ванной, дверь в которую стояла распахнутой, а внутри горел непогашенный небрежными хозяевами свет. Размеры передней и ванной свидетельствовали, что и сам номер должен быть немаленьким.

Рад сделал несколько шагов — и убедился в этом. Пар пятнадцать, если убрать мебель, могли бы здесь вальсировать, не мешая друг другу. Впрочем, и с мебелью в комнате не было тесно. Несмотря на то, что стоящая посередине двуспальная кровать была, похоже, рассчитана на циклопов. Стояли еще такие же циклопические кресла в количестве двух штук, циклопический телевизор на тумбе, с циклопическим музыкальным центром на нижней полке тумбы, стоял у противоположной стены большой круглый стол с белой столешницей под мрамор, стулья около него, а вся задняя стена и часть боковой, у которой стоял стол, были кухонным уголком: застекленные полки, шкафчики, мойка с разделочным столом рядом, холодильник, электрическая плита, хромированный зонтик вытяжки над нею. За стеклом на полках виднелась посуда, на разделочном столе, змеясь воткнутым в розетку белым проводом, нес стражу похожий на самовар электрический чайник.

— Да у вас здесь просто дом, господа хозяева, — сказал Рад.

— Вот точно, — отозвался Дрон. — Потому мы и здесь. Что для русского человека «дом»? Кухня с печкой. Все прочее — приложение. Где русский человек ведет все откровенные разговоры? На кухне.

Рад вспомнил, как они, встретившись с Дроном на тайной сходке в районе метро «Профсоюзная», сидели потом у него на Столешниковом, ожидая открытия метро.

— Ну мы у тебя когда языками трепали, — сказал он, — вовсе не на кухне это делали.

— Так мы, кажется, и курили не «Приму». — Дрон поднес руку к губам и будто вынул изо рта сигару. Выпятил нижнюю губу, медленно выдохнул воздух, изображая обряд выпускания дыма. — Какая может быть кухня с кубинскими сигарами?

— И какой ты после этого русский? — с той же насмешливостью, что в заведении Макса, когда задавала почти этот самый вопрос, проговорила Нелли.

Дрон как не услышал ее.

— Нелли, естественно, на этой кухне ничего не готовит, — сказал он. — Но чаем меня поит. Как русскому человеку без чая.

Похоже, этой их пикировке была уже тысяча лет, и они испытывали друг друга на крепость — кто первый сорвется.

— Вы пьете горячий чай? Живя в Америке? — поторопился Рад перекрыть Нелли возможность ответить. Очень ему не хотелось становиться участником их семейной разборки. — В Америке же вроде не пьют горячего чая. Только холодный.

— В Америке пьют всё. Не пьют лишь денатурат. Не привычны. — Дрона восхитила собственная образность, и он с удовольствием всхохотнул. — А как русскому человеку без горячего чая? Пьем. В больших количествах.

Рад не успел подставить грудь — Нелли ответила. Однако ее ответ противу всякого ожидания оказался не просто мирный, но и благонравный. Хотя и не без колкости.

— Что, поставить чайник, русский человек? — спросила она Дрона.

— Поставь, поставь, — поощрил ее Дрон. — Бросай кости, — обращаясь к Раду, махнул он рукой на одно из кресел.

Но оба кресла были завалены одеждой вперемешку со всякой бытовой мелочью вроде фена, несессера с бритвенными принадлежностями, плеера с наушниками, косметических сумочек, и Дрон, осознав это, махнул следом на стул около стола:

— Нет, давай сюда. Видишь, беспорядок.

Нелли, заливавшая у раковины чайник водой, восприняла эти слова Дрона как упрек в свой адрес.

— А не надо приглашать гостей, если не прибрано, — произнесла она, повернув голову в их сторону.

— Помилуй Бог, Нелли, какой я гость, — увещевающе проговорил Рад, не садясь на указанный Дроном стул, а проходя через всю комнату к окну, широкому, от одного края стены до другого, впускающему в себя полнеба, и становясь около него. — Я не гость, я живой привет с родины.

Дрону это понравилось.

— Ты слышишь? — вопросил он Нелли. — Рад не гость. Тем более не незванный, — присовокупил он через паузу.

— Тогда тем более нечего меня ни в чем упрекать, — неумолимо ответила Нелли. Она закрыла воду, поставила чайник на основание и щелкнула выключателем. — Естественный порядок вещей — беспорядок. Хаос — это жизнь, порядок — смерть.

— Неплохо, — одобрил Дрон. — Даже весьма. Считай, я согласен.

Он сегодня был удивительно покладист с ней, — как и она с ним. Не осаживал ее, позволял задирать себя и, сам задирая ее, тут же давал задний ход. Словно они сегодня слишком нуждались друг в друге — и не позволяли себе пересекать запретной черты.

Пригласивши Рада бросать кости, сам Дрон это было и сделал, опустившись на один из стульев, но почти тут же и поднялся, двинулся следом за Радом к окну.

— Что, оцениваешь вид? — спросил он, подходя. Вид из окна открывался практически тот же, что из номера Рада в «Liberty place», только точка наблюдения была поднята чуть повыше и смещена влево. Главное отличие было в размахе панорамы. Об этом Рад и сказал.

— Да, панорама что надо, — согласился Дрон. — Люблю по утрам постоять здесь, полюбоваться городом. Такой урбанистический пейзаж — до кишок пробирает. Славный город. Запах только. Надо привыкнуть.

— Но для западного человека с деньгами здесь очень даже комфортно, — подала голос Нелли. — Не хочешь нюхать никаких запахов — сиди себе под кондиционером, никуда не выходя. Можешь ворочать своими капиталами прямо из этого, скажем, номера. Приумножай и теряй. Теряй и приумножай. Дрон! — потребовала она от него внимания. — Покажи Раду рабочие кабинеты.

— Да, действительно, глянь-ка. — Дрон взял Рада под руку и потянул обратно в глубину комнаты. — Все правда: можно сидеть, никуда не выходить, кроме Интернета. А еду тебе принесут из ресторана.

Он остановился перед ближним из двух дверных проемов в стене — той, около которой стоял телевизор с музыкальным центром. Проходя к окну, Рад еще обратил на эти дверные проемы внимание — уже, чем обычные, и без навешенной двери, — но что там за ними, было непонятно: свет внутри не горел, и дверные проемы походили на выход в открытый космос.

Дрон переступил через порог, пошарил рукой по стене, и вслед щелчку выключателя космос неизвестного помещения оказался залит светом.

— Заходи, — позвал Дрон.

Рад вошел внутрь. Это была комната — и не комната. Для комнаты она была слишком мала — метра три, три с половиной, не больше, рабочий кабинет — точнее, чем определила Нелли, не скажешь. Поблескивала благородным матовым лаком коричневая столешница письменного стола, стояло около него чернокожаное рабочее кресло на винте, а вся стена за столом и справа от него была стеллажом, разделенным на секции для книг, папок, дискет, компакт-дисков, — все, чтобы установить компьютер, обложиться нужными бумагами, материалами и пойти ворочать отсюда своими капиталами.

Компьютер в виде распахнутого складня ноутбука «Sony» на столе и стоял. Экран его не горел, ни вокруг, ни на стеллаже не было ни одной дискеты, ни одного компакт-диска, но по тому, как готовно стоял ноутбук, с какой гвардейской бравостью тянул ввысь откидную выю плазменного экрана, было ясно, что это боевой конь, вышедший из атаки, может быть, перед самым уходом хозяина на завтрак и готовый ринуться в новую в любое мгновение, — только будут даны шенкеля. За компьютером, у задней стенки стеллажа, виднелась плоская черная сумка из плотного полиэстера. Рад узнал ее. Это была та самая сумка, с которой Дрон встречал его в аэропорту. Судя по всему, бивший копытом боевой конь ноутбука и был ее содержимым.

— Восторг! — сказал Рад, давая оценку увиденному. — Значит, сидишь здесь, — он кивнул на ноутбук, — и приумножаешь отсюда свои капиталы?

Дрон неопределенно пошевелил в воздухе растопыренными пальцами.

— Не совсем так. Это у моей жены несколько утрированные представления. Все несколько посложнее.

— Но товарищ, я смотрю, стоит, — снова кивнул Рад на ноутбук.

— Товарищ стоит, — коротко согласился Дрон.

Рад выступил из рабочего кабинета обратно в комнату.

— И там — то же самое? — указал он на соседний черный проем.

— То же самое, — подтвердил Дрон. — Я здесь, Нелли там, и никто не знает, кто приумножил капитал, кто потерял.

— Ну мне, положим, достаточно кофейни Макса! — подала голос, звеня подаваемой чайной посудой, Нелли. — Письмо послать, письмо получить. А к этому товарищу, — сыграла она на «товарище» интонацией, переадресовав свою речь Раду — словно отпасовав мяч, — он меня даже и не подпускает.

— Хотя он тебя и кормит, — принял Рад посланный ею пас.

— Это почему ты решил, что этот товарищ ее кормит? — воззрился на Рада Дрон. Так, как если бы застал Рада подглядывающим в замочную скважину их с Нелли спальни.

— Твое собственное выражение. — Рад удивился его реакции. — Сам вчера так сказал.

— Я? Сказал? — Теперь удивился Дрон.

— Сказал, сказал, — выступила свидетелем защиты на стороне Рада Нелли. — Не сказал только, как именно кормит.

— Нет, почему, — Рад придал голосу канцелярскую сухость. — Сказал. «Сладко».

В смехе Дрона и Нелли, последовавшим за его шпилькой, Раду почудилась некая ненатуральность. Как если б они случайно пустили его туда, куда ему попадать не следовало.

— Чайник вскипел, — объявила от стола Нелли. — Кто какой чай будет пить?

— Пойдем, выберем, — выключая в кабинете свет, позвал Рада Дрон. — Там у Нелли сортов — как лекарств в аптеке. Глянем, на что падет глаз.

Мобильный у него в кармане зазвонил, только сели за стол. Еще не успели сделать ни глотка — лишь залили пакетики в чашках кипятком и ждали, когда чай заварится. Дрон поднялся со стула, извлек мобильный на свет, пискнул кнопкой ответа.

— Хеллоу! — проговорил он по-английски. И озарился удовольствием слышать собеседника: — Доброе утро, доброе утро!

— Крис? — вполголоса спросила его Нелли. Дрон кивнул. Крис, означал его кивок.

— Вы позавтракали? — спросил он в трубку. Крис что-то ответил ему, и Дрон снова кивнул, но теперь это был кивок, адресованный его невидимому собеседнику: — О\'кей. Прекрасно. И мы готовы. Прямо сейчас. Вылетайте. — Он отнес трубку от уха, разъединился, пискнув кнопкой отбоя, и посмотрел по очереди на Нелли с Радом. — Крис уже спускается на улицу.

— И? — вопросительно произнесла Нелли.

— Я бы хотел, чтобы у него остались самые хорошие впечатления от нашей встречи. — Дрон отвечал Нелли, словно под ее коротким «и?» подразумевалось нечто куда большее, чем простой вопрос о планах. — Давайте и мы двинемся. Бог с ним, с нашим чаем. Выпьем где-нибудь еще, если захочется. Не против? — посмотрел он на Рада.

Рад пожал плечами и стал подниматься.

— Не против, — сказал он.

Ему было все равно, что делать. Сидеть пить чай, выходить, что-то еще. Главное, не пропустить момента, когда Дрон будет готов его выслушать.

— Мне кажется, он был жуткий сластолюбец, — сказал Крис, указывая на большой фотографический портрет Томпсона, висевший в холле перед выходом. — Сластолюбивый развратный старикашка. Так это по нему и видно.

— Не без того, не без того, — со смешком поддакнул Крису Дрон. — Особенно это явно вот на той фотографии, — показал он на снимок, где Джим Томпсон, седовласый американский джентльмен с аккуратно подстриженными «полковничьими» усами, словно бы благоухающий бренди и хорошим одеколоном, сидел в лодке с сетью. — Черпал жизнь частым бреднем.

— Ты его понимаешь, да? — сказала Нелли.

— Я его понимаю, — с покладистым удовольствием подтвердил Дрон.

— В самом деле? — Крис посмотрел на него с притворным ужасом. Под которым, возможно, было не совсем притворное чувство. — Нет, жить одним наслаждением, без динамического начала — это убийственно. Смертельно скучно.

— Но он же торговал шелком, — решил подать реплику Рад.

— Это сразу после войны, когда он только перебрался сюда, я так понял, — упорствующе произнес Крис. — А потом разбогател — и почил на лаврах, стал ловить кайф. Пресная жизнь.

— Вот он ее и приперчивал: искал по всему Таиланду старые дома и свозил к себе в усадьбу, — заметила Нелли, непонятно — то ли заступаясь за хозяина усадьбы, то ли вслед Крису осуждая его.

— За это ему и спасибо. — Дрон заложил руки за спину и отвесил в пространство перед собой поклон — должно быть, духу бывшего американского шпиона, заброшенного во время Второй мировой в Таиланд и вернувшегося в него после отставки, чтобы разбогатеть, заняться скупкой по всему Таиланду старых сельских домов и тем заложить основу будущего музея традиционной тайской архитектуры.

— По-моему, он просто-напросто был любитель тайских женщин, — указала Нелли на фотографию, где седоусый, по-стариковски оплывший Томпсон был снят с молодой крепкотелой тайкой, с которой, согласно подписи, жил последние годы и которая считалась его женой. — Смотрите, как он ее притискивает к себе.

И Дрон, и Рад, и Крис — все невольно заулыбались.

— Ну что ж, что притискивает, — прощающе произнес Крис.

Экскурсовод, щуплый таец средних лет с ослепительными, выбеленными лазером крупными зубами, стоял в дверях холла, ведущих в переднюю с коробом, заполненным музейными тапочками, и приветливо улыбался. Улыбка его означала, что экскурсия закончена и пора очистить музейную площадь для следующей группы экскурсантов.

Уличный свет после сумрака дома был болезненно ярок, и, выйдя, несколько мгновений все стояли, жмурясь, приставляя к глазам козырьком ладони, — привыкали к ярости полдневного солнца. Наконец зрачки сузились, слепить глаза перестало. Улочка старинных тайских домов, устроенная бывшим американским шпионом в центре Бангкока, вновь приняла их в себя, открыв взгляду свою недальнюю перспективу.

— Интересно, — обращаясь к Дрону, произнес Крис, — как этот мой соотечественник мог владеть здесь усадьбой, когда, вы говорите, нетаец не имеет права быть собственником земли?

— Не имеет. — Дрон жестом сожаления развел руками.

— Хотите, Крис, вложить здесь деньги в недвижимость? — спросила Нелли.

Крис неопределенно покрутил в воздухе рукой.

— Просто интересно. Как это здесь делается.

— В смысле, обходится закон? — уточнила Нелли.

— В смысле, находится компромисс с законом. — Крису не понравилась ее формулировка.

— Скорее всего, Крис, — сказал Дрон, — владение было оформлено на кого-то из коренных тайцев. На ту же его жену, — кивнул он в сторону дома, из которого вышли, напоминая о фотографии с молодой крепкотелой тайкой. — Здесь, в Таиланде, есть свой специфический бизнес: оформляют владение на гражданина Таиланда, а реальный владелец кто-то другой. Официальный владелец получает свои комиссионные — и ни во что не вмешивается. Есть целый слой людей, которые на это живут.

— А, вот это понятней. Это похоже на правду, — удовлетворенно произнес Крис.

— Что, решили теперь вкладывать деньги в тайскую недвижимость? — спросила Нелли.

Дрон не позволил ему ответить.

— Отстань от человека, — сказал он Нелли по-русски. — Крис, пусть это останется вашей коммерческой тайной, — уже по-английски произнес он.

— Пусть, пусть, — с прежним удовлетворением ответил Крис.

— Что, идем ланчевать? — махнула Нелли рукой в сторону открытого ресторанчика в начале этой искусственной деревенской улочки, на берегу небольшого искусственного пруда, вправленного в бетонные берега и тем напоминавшего плавательный бассейн.

— Ланчевать, ланчевать! — непререкаемо и бурно поддержал ее Дрон.

Крис поглядел на часы у себя на руке.

— Да, время уже за полдень. Самая пора.

Рад, невольно посмотрев на часы Криса вслед его взгляду, невольно и оценил их. Марки он разобрать не мог, но судя по тому, что корпус с браслетом были из розового золота, часы стоили весьма круто.

— А ты что? — Нелли сочла необходимым подключить к общему решению и Рада.

Желудок у Рада после плотного завтрака не требовал еще и маковой росинки, но отказываться от ланча, когда все на него настроились, было бы странно.

— За компанию знаешь кто и что, — сказал он по-русски.

Дрон захохотал и хлопнул его по плечу.

— Вот я тебя всегда считал из Жмеринки. — Он тоже произнес это по-русски. — Из Жмеринки, но по выделке — чистопородная Средне-Русская возвышенность. За компанию — всегда непременно!

Крис смотрел на них с завистливым любопытством.

— Чему это вы так обрадовались? — спросил он Дрона. — Какой-нибудь анекдот? Можете перевести?

— А! — опережая Дрона, произнесла Нелли. — Не стоит. Грубые русские шуточки.

Ресторан был до отказа забит экскурсионным народом, завершившим осмотр томпсоновского музея, но им повезло: только что освободился столик на берегу пруда. Мягко колыша пряди густых водорослей, в прозрачно-зеленоватой воде пруда ходили большие стремительные рыбы. Мальчик-рабочий на другой стороне пруда возился с прозрачным пластмассовым шлангом: вытащил его конец из воды, занес на газон, закрепил между двумя камнями и стал выбирать на берег остальную кишку шланга.

— Непонятно, что он делает с этим шлангом, — наблюдая за мальчиком, произнесла Нелли.

— Отрабатывает свою зарплату, — мельком глянув в его сторону, с ленцой отозвался Дрон.

Из зелени многоствольного дерева, росшего в дальнем конце газона, около которого возился со шлангом мальчик, выглядывал домик для духов. Он был ярко раскрашен в коричневые, желтые, багряные цвета — воплощенная в трехмерном пространстве картинка из сказочной книги то ли про гномов, то ли про эльфов, то ли про троллей.

Нелли, раскрыв принесенный официанткой складень меню и тут же закрыв, вновь нарушила молчание:

— Помню, в прошлый раз я около этого домика хотела сфотографироваться. И не сфотографировалась.

— Ну пойди наверстай упущенное, — не отрываясь от меню, проговорил Дрон.

Нелли взялась за верхний край складня, что держал перед собой Рад, и пригнула вниз, требуя от Рада внимания:

— Поможешь мне наверстать упущенное?

Дрон, по-прежнему не отрываясь от меню, вытащил из кармана брюк цифровую камеру.

— Средство для наверстания упущенного. Умеешь обращаться? — подал он Раду камеру.

— Жизнь научит, — сказал Рад, поднимаясь из-за стола.

Они с Нелли двинулись с площадки ресторана на улицу, и, когда отошли достаточно далеко от своего столика, она проговорила:

— Бога ради, не нервничай. И не волнуйся.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рад. — Кажется, что я нервничаю?

— А нет? Мне так кажется. Из-за того, что у вас с Дроном не получается поговорить. Он сегодня вечером улетает. Крис, я о нем. Улетит — и вы поговорите. Не волнуйся.

Рад мысленно поблагодарил Нелли. Это ее сообщение было отнюдь не лишним.

— А кто он такой, этот Крис? — спросил Рад. — Зачем он прилетел?

— Не все равно тебе? — ответила Нелли. — Это дела Дрона. А то любопытному на днях прищемили… знаешь, что прищемили?

— Как же.

— Вот и не суй этот, который прищемили, куда не следует.

— Чтобы не случилось так, как с владельцем этой усадьбы?

Бывший американский шпион в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году поехал зачем-то в Малайзию и там исчез. По каким делам он ездил, что у него была за надобность — осталось тайной. Нашлись свидетели, видевшие, как его сбил некий грузовик, и в этот же грузовик было погружено его тело, но ни сам грузовик, ни тело Томпсона никогда найдены не были.

— Типун тебе на язык, — гневливо ответила Нелли на слова Рада об исчезновении владельца усадьбы.

Они обогнули пруд и, немного не доходя до домика для духов, остановились.

— Давай объясню, как обращаться, — потянулась Нелли к камере в руках Рада.

Рад не отдал ей камеры.

— Твое имя Жизнь?

— То есть? — недоуменно спросила Нелли.

— Ну я обещал Дрону, что меня научит обращаться с нею жизнь.

Нелли рассмеялась. Впервые за время, что они общались, смех у нее был легкий, свободный, без всяких подтекстов — смех человека, которому весело.

— А ты, а ты, а ты! — проговорила она. — Аты-баты, шли солдаты. А я ведь тебя таким и не знала.

— Положим, я тебя и сейчас не знаю, — сказал Рад. Нелли мгновение медлила с ответом.

— Ну да. Я тебя, в общем, тоже, — сказала она потом.

— Становись, — указал ей Рад на домик для духов. — Как ты хочешь: рядом, за ним, поодаль. А я уж кнопку сумею нажать.

Он умел обращаться с цифровой камерой. В обращении это высокотехнологичное достижение человеческой мысли было весьма несложным. Достаточно подержать в руках раз.

Когда они вернулись к столу, оказалось, что Дрон, чтобы не терять времени, сделал официантке заказ и для них. Он заказал им «Pad Thai» — то же, что и себе с Крисом.

— Это такая жареная рисовая лапша с креветками и прочей морской живностью, — сообщил он Раду, изображая перед собой руками некую груду еды. — Не острая, а как бы даже сладковатая, западным людям обычно очень нравится.

— Это я западный? — Рад хмыкнул.

— Западный, западный, — замахал Дрон руками. — Для Таиланда — западный.

— Скорее, глядя из Таиланда, северный, — сказал Рад. — Вроде эскимоса для нас.

— Ну ладно, хочешь быть эскимосом, будь эскимосом, — разрешил Дрон.

Ждать заказ долго не пришлось. Девять из десяти посетителей ресторана были западными людьми, и пользующееся популярностью блюдо, надо полагать, было заранее заготовлено в достаточном количестве.

— Delictus! — резюмировал через некоторое время, как принялись за еду, Крис. — Восхитительно!

Рад перехватил взгляд Нелли. И ты, ты тоже оцени, не подведи, прочитал он в этом ее взгляде.

— Delicious, — в пандан Крису произнес Рад, значительно кивая головой. — Very nice. — Очень славно.

Мальчик-рабочий появился на берегу, где стоял ресторан. Он вытащил шланг наверх и теперь тянул его вдоль цементного бордюра, окружавшего пруд. Переносил часть шланга вперед, опускал на землю, брался за шланг в другом месте и снова проносил часть вперед. Шланг перемещался вдоль пруда, то свиваясь петлями, то развиваясь, свиваясь и развиваясь, — будто ползла, двигая свое тело сокращениями мускулов, нескончаемо длинная прозрачная змея.

— Что это он делает? — опустив ложку с вилкой и глядя на мальчика, спросила Нелли.

— Тебе это важно? — не прекращая заниматься содержимым тарелки, глянул на нее Дрон. — Тащит шланг, что еще. Доливает воду. Жара какая. Испарение, наверно, страшное. А дождей до марта ждать.

Ответ Дрона вызвал у Рада улыбку.

— Зачем таскать водяной шланг с места на место, — сказал Рад. — Это шланг не для воды.

— А для чего же? — Нелли переключилась на него. — Если не для воды, то для чего?

Рад не имел понятия — для чего. Но он заставил себя пошевелить мозгами.

— Это кислородный шланг, — выдал он не без победности в голосе. — Насыщает кислородом воду. Чтобы рыба не задохнулась.

— Точно, кислород, конечно, — подхватил Крис. — Я так и думал, но не был уверен. Замечательная загадка, Нелли. А у вас, Рад, замечательный аналитический ум.

— Спасибо. Вы очень добры, Крис, — одновременно проговорили Рад с Нелли.

— Но я вовсе не собиралась задавать никакой загадки, — продолжила Нелли. — На самом деле меня интересует, почему он здесь, а не на учебе в школе? Ведь сейчас учебное время.

На этот раз Дрон решил ответить Нелли без ее понукания.

— Наверное, потому, что его семье нужны деньги, — промычал он с набитым ртом.

— Его семье нужны деньги, и парнишка из-за этого должен остаться без образования?

— Семья у тайцев превыше всего, ты же знаешь.

— Но это жестоко по отношению к ребенку. Нечестно.

— О, Нелли, оставьте, что вы. — Крис смотрел на нее с той улыбкой, с какой взрослый смотрит на ребенка, совершившего диковатую, но, впрочем, вполне простительную глупость. — Это все же совсем другая страна, не США, не Россия — не забывайте. У них здесь другое отношение к образованию. Другие ценности. Они вполне довольны своей жизнью и вовсе не тянутся к образованию. Во всяком случае, большая часть.

— Нет, мне это не нравится, — чуть помолчав, проговорила Нелли, продолжая глядеть на мальчика. И повернулась к Раду: — А ты что скажешь? Ты что думаешь?

Рад не успел ответить. Дрон опередил его:

— Слушай, ну перестань, — сказал он Нелли. — Нужно тебе париться из-за этого дела. Прямо какая-то социал-демократка! Да у твоего пацана никакой охоты учиться. Гони в школу палкой — не загонишь.

Мальчик между тем дотащил змеиные кольца шланга до середины пруда, оказавшись совсем рядом с их столиком, сбросил конец шланга, утяжеленный привязанным к нему наждачным кругом, в воду, и тот, мягко булькнув, нырнул вглубь. Мальчик выпрямился, обхлопал ладони, глаза его стрельнули в сторону ресторана — словно ему хотелось удостовериться, что в ресторане заметили, как ловко было им все исполнено, — и, развернувшись, он полетел по бордюру обратно — чтобы спрыгнуть в конце пруда на землю и исчезнуть за кустами. Через некоторое время, как он исчез, поверхность воды, где конец шланга нырнул вглубь, зарябила воздушными пузырьками.

— Рад! — вскричал Крис и, оставив еду, вскинул руки, захлопал в ладоши. — Практика подтверждает ваше умозаключение. Вы случайно не биржевой специалист?

— Рад — специалист по фитнесу, — опережая Рада, ответил за него Дрон, и в том, как он произнес это, прозвучал недвусмысленный запрет на любой протест и уточнения со стороны Рада. Специалист по фитнесу — и не спорь.

Следуя этому запрету, Рад вместо ответа Крису сделал неопределенный жест руками, объяснить смысл которого было бы не по силам и ему самому.

— Специалист по фитнесу? — удивленно вопросил Крис, как если бы заново увидел Рада. — А, да, Тони же вчера сказал: коллеги. Вот бы уж никогда, глядя на вас, не подумал.

— Да, Рад любит прикидываться не тем, кто он есть на самом деле, — подмигивая Раду, сказал Дрон.

Видимо, это должно быть счесть за род шутки, и Раду не оставалось ничего другого, как принять предложенное условие.

— Я, Крис, на самом деле, — с серьезным видом проговорил он, — инопланетянин. На самом деле я такой весь зеленый, с антенками на макушке и с глазами, как бинокль. Моя родина — одна из планет звезды Альфа Центавра.

Нелли сотряслась от беззвучного смеха, пыталась сдержаться — и не могла, и оттого, что сдерживалась, на глаза ей навернулись слезы.

— И какая же из планет именно? — спросила она, доставая из сумочки платок и промакивая им глаза.

— Забыл за давностью лет, — с прежней серьезностью ответил Рад, заставив теперь засмеяться и Дрона с Крисом.

— Вы знаете, Рад, — сказал Крис сквозь смех, — у вас нетипичная для русских складка натуры. У меня, конечно, не слишком много знакомых среди русских, но мне кажется, русские не любят иронизировать над собой. Русские очень серьезны, вы знаете.

— А мне казалось, это скорее относится к американцам.

— Нет, американцы очень любят иронизировать над собой. Хотя, конечно, американцы очень разные.

— Да и русские разные, — не уступил ему Рад. — Просто у вас, видимо, такой тип знакомых.

— Обменялись мнениями. — Нелли, похоже, готова была вновь рассмеяться, и от смеха ее удерживало лишь обычное женское опасение, что карандаш, которым подведены глаза, может оказаться недостаточно стойким. — Никто из вас не знает чужой натуры.

На десерт было заказано мороженое с фруктовыми сиропами; заполненная его разноцветными шариками большая широкая ваза, поставленная официанткой посередине стола, вызвала общий взрыв ужаса, но уже через десять минут все, что осталось от этой горы холода, — радужно-белесая лужица на дне вазы.

Расплачивался, как вчера, снова Дрон. Весь ланч на четверых стоил чуть больше восьмисот бат, в переводе на американских президентов — немного за двадцать долларов, во столько за такую еду в Москве не получилось бы уложиться и одному.

Искусственная музейная улица, заполненная красноватой гравийной крошкой, дышала деревенской благостью и покоем, реальная бангкокская улица, только вышли на нее из ворот усадьбы, тотчас обдала громким стрекотом суетливых «тук-туков», подвозящих и увозящих посетителей дома Томпсона, обрушилась струящимся от асфальта тяжелым жаром, дохнула смешанным запахом выхлопных газов и пищевой гнили. Стая бездомных собак, лежавшая на противоположной стороне улицы, вдруг поднялась, лениво протрусила на другое место, метрах в пяти от прежнего, и вновь шмякнулась на землю, вывалив набок языки.

— Что, в храм «Лежащего Будды»? — спросил Дрон, обращаясь к Крису.

— Раз вы рекомендуете, конечно, — сказал Крис. Видимо, у них уже был разговор об этом храме, и оставалось принять окончательное решение.

— Еще как рекомендую, еще как! — подтвердил Дрон. Он повернулся к Раду. Глаза его светились предвкушением какого-то особого удовольствия, ноздри примечательного носа раздувались. — Это один монастырь, неподалеку от Главного дворца, где вы вчера были с Нелей. Там храм, где Будда не сидит, как обычно, а лежит. Посмотрим на него — и на массаж. Тайский массаж. Чудо, прелесть! Такая релаксация — неописуемо. Прямо в монастыре там его и делают. А? Не против?

Рад был не против. С какой стати он был бы против.

— За компанию, знаешь же, — сказал он по-русски. Дрон хохотнул. Но подхватывать ироническое иносказание Рада на этот раз он не стал.

— Неописуемая релаксация, неописуемая, — произнес он по-английски.

* * *

Обнесенный мощной белой стеной, монастырь снаружи был похож на вчерашний комплекс Главного дворца. И так же, как там, тянули из-за стены к выжженному ультрамарину неба ракетные выи наверший многоцветные ступы.

Около ворот монастыря стояли с десяток молодых, одетых, вероятно в национальном стиле, таек с букетами желтых цветов в руках. Когда Рад с Нелли и Дрон с Крисом, рассчитавшись с водителями «тук-туков», двинулись к воротам, девушки, радостно сверкая глазами и приветливо щебеча, бросились к ним, протягивая букеты. Это было похоже на многократно виденное Радом в детстве и юности по телевизору действо приветствия пионерами партийных вождей на их съездах или на трибуне Мавзолея в дни праздников. Только сейчас в роли партийных вождей выступали четверо европейцев.

Однако девушки были так естественны в своем порыве, так улыбались и щебетали, что и Крис, и Рад невольно протянули руки к цветам. Хотя эти букеты были им не нужны: что потом было делать с ними, так с собой и таскать?

— Не нужно брать цветы. Оставьте букеты, не трогайте, — одновременно, с поспешностью проговорили Дрон с Нелли.

Рад с Крисом отдернули от цветов руки.

— Зараза? — настороженно спросил Крис. Нелли коротко улыбнулась.

— Нет-нет. — Дрон остался серьезен. — Никакой заразы. Что вы, Крис.

— Это просто такая форма нищенства, — сказала Нелли. — Официально нищенство запрещено и очень сурово карается. Они вас ни словом не попросят дать подаяние. Они будто бы продают вам цветы. А вы будто бы покупаете. А то, что вы купили букет, но не взяли — это уже ваше личное дело.

Дрон, подавая пример, достал кошелек, раскрыл и стал перебирать в нем купюры.

— Можно, конечно, и не покупать, но перед входом в монастырь, пусть и буддийский… как не купить? — Он отделил от пачки купюр в кошельке одну, вытащил и подал девушке, стоявшей напротив него. — Двадцати бат будет достаточно. Это для них все равно, как если бы двадцать долларов.

— Ну уж, двадцать долларов, — фыркнула Нелли. — Полдоллара по курсу.

— Двадцать долларов, двадцать долларов, — повторил Дрон. — Психологически, я имею в виду.

Рад с Крисом вслед ему тоже извлекли из карманов кошельки, отыскали нужные купюры и вручили их девушкам, стоявшим к ним ближе других.

— Thanks. — Спасибо, — бросил Дрон девушкам, продолжавшим окружать их жадным полукольцом, и те тотчас, убрав с лиц улыбки и перестав щебетать, отхлынули обратно на прежние места.

— Ну вот, — сказал Дрон, обращаясь к Крису. — И закон соблюден, и деньги выклянчены. У нас в России в таком случае говорят: и волки сыты, и овцы целы.

Крис покивал:

— Да, понимаю. Но это, Дрон, вообще невероятно вредно для общества — двойная мораль. Власть, создавая такие безнравственные ситуации, развращает своих граждан.

Дрон засмеялся.

— Не проводите аналогий, Крис, с американским обществом. Это Таиланд. Монархия с азиатским лицом. Какие граждане, о чем вы говорите? Здесь нет граждан. Здесь подданные.

Крис посмотрел на Рада.

— В России что-нибудь тоже вроде таких ухищрений?

Теперь не смог удержаться от улыбки и Рад.

— Нет, Крис, в России без ухищрений. У нас же не монархия. Просто просят. Без всяких затей.

За этим разговором они миновали монастырские ворота и вошли внутрь. Вход в монастырь в отличие от вчерашнего дворца был бесплатным. Платой можно было считать двадцать бат подаяния девушкам с цветами.

Народу на территории монастыря клубилось лишь немногим меньше, чем во дворце. И по направлению людского потока безошибочно определялось местонахождение храма с главной достопримечательностью монастыря — лежащим Буддой. На боковых дорожках, то там, то здесь промелькивали бритоголовые монахи в оранжево-желтых одеяниях. На обочинах дорожек так же одетые в яркую монашескую одежду, только не обритые наголо, тринадцати-пятнадцатилетние подростки возились с кустарником и цветниками: обрезали секаторами сухие ветви, пололи сорняки, поливали землю водой из шлангов, высаживали рассаду.

Храм внутри напоминал ангар. И только вместо какого-нибудь «Ила» или «Боинга» весь его гулкий высокий простор занимал гигантский золотой Будда, лежавший на правом боку, подперев приподнятую голову рукой. В нем было сорок или пятьдесят метров длины, и человеческие фигуры в другом конце храма, у его ног, вызывали тривиальную ассоциацию с игрушечными.

Грандиозность скульптуры производила, впрочем, довольно сильное впечатление.

Они обогнули ее по периметру и снова вышли к голове Будды, подпертой рукой.

— Знаете, да, почему он лежит на правом боку? — неожиданно спросил Крис.

— Нет, не знаем. Почему? — ответил за всех Дрон.

— Потому что после просветления он уже не спал. У него не было потребности в сне. Только отдыхал. Но и отдыхая, медитировал. А если лежать на левом боку, то будешь ощущать удары сердца, и это будет мешать медитации. Поэтому он лежал исключительно на правом боку.

— Крис, вы даете! — восхищенно воскликнула Нелли. — Откуда вы знаете?

Крис, довольный собой, развел руками:

— Я немного изучал буддизм. Когда учился в университете. Мне это было интересно. Но потом я решил, что это для меня лишние знания. И все забыл.

— Нет, не все! — словно защищая его от него самого, снова воскликнула Нелли. — Кое-что помните.

— Да, кое-что помню, — все с тем же довольством согласился Крис.

Они вышли наружу, обулись, спустились по лестнице вниз. У подножия лестницы выпитая жизнью, с лицом, похожим на гофрированный шланг, старая тайка, сидевшая на раскладном стульчике, торговала цветками лотоса, наборами из трех ароматических палочек и свечи, какими-то блокнотиками с желтыми отрывными листами. На фанерном помосте рядом с нею стояли две одинаковые фигурки Будды, сидевшего в традиционной позе лотоса — сантиметров двадцать, двадцать пять в вышину, — фигурки производили впечатление сильно траченых временем: покрывавший их золотой слой отстал, стоял щетиной, и веявший ветерок ерошил ее, грозя оставить Будд без их золотой кожи. Перед фигурками Будды на помосте располагался железный поддон, заполненный сухим, сыпучим песком, из песка рос негустой лесок свечей, трепетавших язычками пламени, и тлеющих ароматных палочек.

Крис неожиданно затормозил около старухи.

— Дрон! — окликнул он ушедшего вперед Дрона. — Что если я тоже поставлю свечку? Засвидетельствую почтение. Буддизм — не религия, буддизм — учение, Будда — не Бог. Если я ставлю перед ним свечку, это ведь не значит, что я вероотступник?

Вернувшийся к нему Дрон успокаивающе покачал головой.

— Нет, не значит, — сказал он. Тон его был самый серьезный, все понимающий и сочувственный. — Будда — не Бог, все правильно. А я первый должен был предложить вам выразить почтение. Прошу прощения. Вы, Крис, меня поправили. Благодарю. — Он полез в карман за кошельком. — Кстати, и Будду позолотим.

— Позолотим Будду? — Крис посмотрел на него с удивлением. — То есть?

— А вот, — ткнул Дрон пальцем в желтолистые блокнотики перед старухой. — Это что, вы полагаете? Золото. Самое чистейшее. Золотая фольга. Берешь кусочек, накладываешь на загаданное место и хорошенько притираешь ногтем.

Вот что такое эта щетина, это вовсе не отставший слой, а, скорее, не приставший, понял Рад. И Будды, вероятней всего, не древние, а, может быть, только вчера из рук мастера.

— А что такое «загаданное место»? — спросил он Дрона.

Дрон уже стоял перед старухой, тыкал пальцем, показывая, что ему нужно, был занят, и вместо него ответила Нелли:

— Это значит, накладываешь фольгу на место, которое у тебя болит. Голова — на голову, рука — на руку, сердце — в районе сердца.

— Нет-нет! — воскликнул Крис, увидевший, что Дрон заказывает старухе четыре комплекта ароматных палочек со свечей. — Я за себя сам…

— О\'кей, — тотчас согласился Дрон. — А за тебя можно? — посмотрел он на Рада.

— Естественно, — сказал Рад.

Он не собирался ничего ставить, тем более золотить, но Дрон спросил, и у него само собой ответилось согласием.

Старуха вручила Дрону три набора ароматических палочек со свечей, отделила от блокнотика желтый лист и, отдавая, что-то проговорила, тыча в него пальцем. Дрон согласно покивал головой. Со стороны выглядело так, будто он и в самом деле понял, что она ему сказала, — до того естественно он ей подыграл.

— Прошу, — отдал Дрон Раду и Нелли их наборы. И, держа желтый лист перед собой, принялся поддевать ногтем край фольги. Золото, оказывается, было накатано на лист обычной бумаги, разделено на несколько долей и отделялось от бумаги прямоугольными лоскутами длиной сантиметра в три и шириной в сантиметр-полтора. — Прошу! Прошу! — отслоив очередной золотой лоскут от бумаги, налеплял его Дрон Раду с Нелли на ладонь.

Крис их опередил. Пока они занимались дележом золота, он уже зажег свечу, поджег ароматические палочки и воткнул все в песок перед одним из Будд. Бурная щепетильность, с какой он среагировал на намерение Дрона заплатить за его ароматические палочки, совершенно не вязалась с той готовностью не вводить себя в лишний расход, что он демонстрировал в ресторанах. Чека, как в такси, старуха выдать не могла, и возместить свои траты на фимиам Будде за счет фирмы ему точно не светило.

— Как это делать? — раскрыл Крис ладонь. Посередине ее лежала полоска фольги — можно, видимо, было покупать и долями, а не весь лист. — Золотить, я имею в виду?

— Сейчас, одну минуту, — сказал Дрон. — Освобожу только руки. — Он зажег свечу, поставил ее в песок и стал одну за другой поджигать ароматические палочки.

Рад с Нелли последовали его примеру.

Дрон освободил руки, снял с опустевшего на две трети бумажного листка полоску золота, поместил ее на средний палец и, мгновение подумав, приложил к груди Будды, над левым соском. После чего принялся ногтем словно бы втирать ее внутрь.

— На сердце — никогда не помешает, — оглянулся он на Криса. — На сердце, да? — обернулся он к Раду. — Ты ничего не имеешь против, что на сердце? — посмотрел он на Нелли.

— В зависимости от того, с какой целью, — отозвалась Нелли.

— Вот не загадал, — сказал Дрон.

Он отнял руку от Будды. Середина и один из концов полоски прихватились так, что границы между нею и нижним слоем золота стало не различить, но другой конец, неутомимо топорщясь, никак не хотел приставать, и щетина, покрывавшая Будду, сделалась на одну щетинку гуще.

Крис выбрал для золочения другого Будду. Движения его, какими он наложил свой золотой лоскут Будде на лоб над переносицей и начал притирать ногтем, были так решительны и тверды, что не могло возникнуть никакого сомнения в их обдуманности.

— Как интересно! — воскликнула Нелли, когда Крис распрямился. Его полоска впаялась в Будду бесследно. — Почему именно на лоб, если не тайна?

— Тайна, тайна! — встал на защиту Криса Дрон.

— Ну, если и тайна, то не такая, чтобы уж слишком таиться, — сказал Крис. — Третий глаз. Хочу быть зрячим. Вернее, так: больше, чем просто зрячим. Видеть на десять метров под землей.

— Тогда я… — проговорила Нелли — и не закончила. Она посмотрела на Дрона, взглянула на Криса, на Рада, шагнула к помосту и быстро приложила свою фольгу, один лоскут за другим, к животу Будды. Пожала на них подушечками пальцев, провела ногтем и, оставив без внимания топорщившиеся концы, отступила в сторону.

Внезапно возникшая атмосфера общей серьезности словно бы заразила Рада. Он намеревался нашлепать фольгу куда попало, скорее всего — на стопы, где золота почти не было и проглядывала черно-серая чугунная основа фигуры, но теперь он почувствовал потребность позолотить Будду со смыслом. Мгновение, склонившись над помостом, он раздумывал, куда поместить свое золото.

Он наложил полоски фольги на солнечное сплетение. И тому Будде, и другому. Полосок было три, и одному из Будд досталось сразу две.

— Интересно! — пародируя Нелли, воскликнул Дрон. — И что это значит?

— Если не тайна? — добавил с улыбкой Крис.

— Тайна, — сказал Рад.

Он вспомнил читанное где-то, что душа обитает в районе солнечного сплетения. Наверное, боль, что терзала его, следовало назвать душевной.

— Что ж, тайна — значит, тайна, — подытожил Дрон. — Но не забывай, — наставил он на Рада указательный палец, — все тайное рано или поздно становится явным.

— От тебя все зависит, — ответил ему Рад.

— А! — мгновение спустя дошел до Дрона намек Рада. — Подожди, подожди. Давай на массаж. Теперь на массаж! — посмотрел он на Криса. — Готовы? Настоящий тайский массаж!

— Готов! — с бравостью, как если бы внутренне расправляя плечи, ответил Крис.

— Тогда вперед! — указал рукой Дрон в сторону двух приземистых, неказистых белых павильончиков невдалеке — напомнив Раду скульптурного Ленина многочисленных памятников провалившейся в тартарары советской эпохи.

Глава восьмая

Тайский массаж отличался от обычного тем, что разминали не мышцы, а связки и сочленения костей. Медленно, обстоятельно, нажав — и долго не отпуская, начав с пальцев ног и постепенно поднимаясь выше, выше, переваливая со спины на живот, с бока на бок и иногда надавливая так, что от боли пронимало чуть не до остановки дыхания. Под потолком крутились лопасти нескольких вентиляторов, гоня по массажному залу потоки свежего ветерка, от входа, где на пару разогревались грубодерюжные мешочки скакими-то травами, веяло ароматом этих трав.

Можно было заказать ускоренный массаж — на полчаса, можно было стандартный — на час, а можно было «большой» — на два часа, и Дрон, руководивший процессом, диктаторски заказал большой. День до массажа влачился медленной равнинной рекой, Рад лег на топчан — и время встало, превратившись в вечность…

Но все же оказался конец и у вечности. Один за другим они все четверо поднялись, сняли с себя выданные на время массажа одинаковые широченные зеленые трусы, оделись и так же один за другим вышли на улицу. На улице, несмотря на появившиеся признаки сумерек, было все так же по-банному парно, но гремучая смесь уличного запаха развеивалась на монастырских просторах, и ноздри не спешили отдать вкус воздуха массажного зала воспоминаниям. У Криса, у Дрона, у Нелли — у всех, увидел Рад, на лицах стояло выражение блаженства.

— Чудесно! Как заново родился. Такая релаксация — невообразимо, — обменивались они друг с другом впечатлениями.

— А? Как? Отлично? — вопросил Дрон у Рада.

— Еще как, — пришлось сказать Раду.

Долго, однако, обмениваться впечатлениями не пришлось. Вдруг выяснилось, что самолет Криса вылетает на два часа раньше, чем считал Дрон. Что вместо ресторана «Regency Park», которым Дрон собирался завершить день, Крису нужно выезжать в аэропорт, и, в общем, безотлагательно. Нестись в гостиницу, хватать чемодан — и снова нестись. Только уже в аэропорт. День, проволочивший себя равнинной рекой, понесся вскачь по камням горным потоком.

Они обнаружили неподалеку от монастырских ворот стоянку taxi-metre, нормальных такси со счетчиком, и через полчаса, потомившись пару раз в пробках, оказались на своей улице, у гостиницы Криса. Крис отправился в номер собираться, а они втроем остались внизу в холле ждать его. В холле работал бар, и, чтобы скоротать время, они заказали кофе, по пирожному, порцию коньяка — добавить в кофе. Тут-то, когда влили коньяк в кофе, сделали по глотку и откинулись на спинки кресел просмаковать вкус, Дрон и предложил Раду вновь окунуться в реку, оставленную у массажных павильонов.

— Попасешься сегодня вечерок сам по себе? — сказал он. — Я должен проводить Криса в аэропорт. И Нелли со мной. А тебе что тащиться? Ты сам только из аэропорта. — Последнюю фразу Дрон произнес тоном шутки.

Остаться одному, не имея других знакомых в радиусе восьми тысяч километров, не зная, чем себя занять, — перспектива, что и говорить, была довольно унылая. Но выбора не имелось.

— Чего ж нет, — сказал Рад. — Попасусь.

— Без обиды? — Дрон сделал новый глоток кофе.

— Я ее тщательно скрою, — изрек Рад.

Нелли колокольчато засмеялась. Ей понравился его фехтовальный выпад.

— Рад, ах, Рад! — проговорила она.

— Что Рад? — посмотрел на нее Дрон.

— Рад есть Рад, — ответила она Дрону.

Крис спустился минут через двадцать, когда уже расплатились и сидели за столиком, только поджидая его. «Мальчик» — молодой человек лет двадцати пяти — в красной униформе, делающей его похожим на какого-нибудь улана-драгуна из девятнадцатого века, едва Крис вывернул от лифтов, тут же подскочил к нему, перенял ручку чемодана и почтительно покатил рядом. Крис остановился у стойки ресепшена сдать ключ, и «мальчик» с тем же почтительно-предупредительным видом остановился поодаль.

Заказанное для Криса такси стояло в готовности на улице у дверей.

— Всего доброго, Крис, — протянул ему Рад руку, когда чемодан был благополучно уложен в багажник, «мальчик» благодарно получил положенные чаевые, получил чаевые швейцар, и Крис направился к своему сиденью рядом с водителем. — Приятно было познакомиться, вместе провести время.

— А, вы остаетесь. — До Криса только сейчас дошло, что Рад откалывается от их компании. Он взял протянутую руку Рада и потряс ее. — Мне тоже было приятно провести вместе время. Удачи вам. Кто знает, может быть, еще увидимся?

— Увидитесь, увидитесь, — сказал Дрон, стоя у открытой задней двери. Нелли уже была внутри, сидела, а он стоял, ждал, когда займет свое место Крис. — Вот Крис слетает к себе, кой-что обсудит и через недельку вернется. Да, Крис?

Крис уклонился от ответа.

— Обсудим, обсудим, — пообещал он — непонятно что имея в виду: то ли обсуждение, что ему предстояло у себя, то ли собираясь обсудить вопрос о возвращении с Дроном наедине.

— До завтра, Рад! — крикнула из глубины Нелли.

— Да, до завтра, — взмахнул рукой Дрон, опускаясь следом за Крисом на сиденье.

Дверцы машины одна за другой прохлопали, такси плавно развернулось, спустилось к дороге, вырулило на нее и рвануло вперед изо всех своих лошадиных сил.

Рад остался у подъездных дверей гостиницы в одиночестве. Швейцар, державшийся до этого поодаль, подошел к нему и спросил на своем певучем тайском английском:

— Могу чем-нибудь быть полезен?

Что означало вежливое предложение не занимать попусту его рабочую площадку и не мешать работать.

— Нет, вы мне не можете быть полезны, — ответил ему Рад, трогая себя с места.

— Пат-понг? — переспросил дежурный на ресепшене. — Вас интересует, как добраться до Пат-понга? — Русский английский Рада был ему так же тяжел, как Раду его тайский.

* * *

— Пат-понг, да. Добраться до Пат-понга, — стараясь как можно внятнее, повторил Рад.

Если бы на ресепшене сидела женщина, он бы, возможно, не решился расспрашивать ее. Хорошо, что это был мужчина. Не так неловко.

— Пат-понг, а! Пат-понг, — удостоверясь, что все понял правильно, довольно закивал дежурный. — Дойдете до станции «небесного поезда». Доедете до станции «Симон». Сделаете пересадку до станции «Сала-даенг». «Сала-даенг», запомнили? А там увидите. Там будет толпа. Куда все — туда и вы.

Объясняя все это Раду, дежурный был бесстрастен, как банкомат, выдающий деньги. Карточка авторизована, введенный код верен, запрошенная сумма не противоречит установленным правилам, — положено выдать.

— До станции «Сала-даенг», с пересадкой на станции «Симон», — повторил Рад. — Благодарю вас!

— О чем разговор. Счастлив оказать услугу, — осветившись улыбкой бесстрастной любезности, проговорил дежурный.

Оставшись один после того, как все отбыли в аэропорт, Рад не придумал ничего другого, кроме как отправиться к себе в «Liberty place». Дорога до гостиницы заняла четыре минуты, минута ушла на то, чтобы подняться к себе на этаж, — он достиг цели своего пути за пять минут. Он достиг ее, вошел в номер — и что дальше? Произнесенное Нелли название «Пат-понг» замерцало в сознании, наверное, подобно тому, как в глухом ночном море возникает огонь маяка. «Район красных фонарей», — то ли перевела тайское название, то ли просто сообщила, что это за место, Нелли. Район красных фонарей — в такой прогулке возникал смысл. Днем монастырь, вечером злачное место — достойное равновесие. Лифт снес его вниз, и, подойдя к стойке дежурного, он спросил: «Можете объяснить, как добраться до Пат-понг?»

Дорога до метро была уже привычна, он чувствовал себя в лабиринте этих переулков и дворов как свой. Привычно было купить в автомате магнитный билет и, сунув его в щель приемника, пройти сквозь турникет, получив на выходе из другой щели картонку билета обратно. Привычно было, взойдя на платформу, встать на зигзагообразной линии в то место, напротив которого окажутся двери вагона, когда поезд подкатит к станции и замрет.

На станции «Сала-даенг» вагон оставила большая часть пассажиров, ехавших в нем. Рад вспомнил наставление дежурного на ресепшене: «Там будет толпа. Куда все — туда и вы». Вокруг была толпа, иначе не скажешь.

Двигаясь в этой толпе, он вновь прошел через турникет, спустился по лестнице и оказался на светлой, казалось, до дневной яркости освещенной улице. Здесь, на просторе улицы, толпа рассеивалась, переставая быть толпой, улица уже была просто многолюдной, но в течении людей по ней ясно угадывался поток .

Улица, по которой тек поток, перебралась через перекресток, и поток тотчас вновь сделался толпой. Которая по плотности не шла ни в какое сравнение с толпой на станции. С обеих сторон тротуара, впритык друг к другу, начались торговые палатки, поток вливался в узкое пространство между ними, оно спрессовывало его, и если его еще можно было назвать потоком, то, скорее всего, селевым. Рад шел в нем — и касался локтем человека слева, сталкивался плечом с человеком справа, налетали сзади на него, налетал он. Лица в этом селевом потоке большей частью были европейские: молодые, старые, юные — всех возрастов, мужчины, женщины, встречались африканские, индусские, японские, тайские только мелькали. Тайцы стояли за прилавками. На торг, казалось, было выставлено все, что только могло заинтересовать туристскую душу: одежда, нижнее белье, галантерея, посуда, кухонная утварь, мелкая радиотехника, фотоаппараты, часы, разного рода игрушки, домики для духов, скульптуры Будды. Особо выделялись прилавки со скобяным товаром: там среди дверных ручек, щеколд и крючков, мебельной фурнитуры, замков, литых пепельниц, болванок ключей лежали рядами, мутно поблескивая, свинцовые, алюминиевые, пластмассовые кастеты — на два пальца, на три, на всю пятерню, шипастые стальные наладошники с ремешками, похожими на ремешки для часов, и остроносые, похожие на быстротелых акул, финские ножи — от коротколезвийных, в две фаланги мизинца, до кинжально-длинных, с изящными продольными канавками посередине лезвия для отвода крови.

Квартал между тем закончился, впереди снова был перекресток. О том, что впереди перекресток, можно было судить по узкому разрыву в ряду палаток. Толпа, впрочем, устремлялась не в разрыв, а сворачивала направо — в русло, образованное палатками. Рад поднял голову — на угловом фонарном столбе, где в Бангкоке крепились трафареты с названиями улиц, под тайской вязью было начертано по-английски: «2-я Пат-понг». Толпа привела его, куда он хотел.

И только он сделал по Пат-понг десяток шагов, мужской голос сбоку, казалось, в самое ухо, произнес:

— Sexy girls please. — Девушки для секса, пожалуйста. Голос был тихий, нежный, он словно бы и не произнес это, а пропел, нет, не пропел — провеял , подобно легкому ветерку, как если бы колыхнулся воздух и его колыхание сложилось в слова.

Рад повернул голову — и встретился глазами с невысоким, приветливо улыбающимся тайцем.

— Sexy girls, — так же тихо и нежно повторил таец, взяв его за руку и влеча выйти из потока.

Рад посмотрел, куда влек его таец.

В сомкнутом ряду палаток справа, примыкавшем к стенам домов, снова был разрыв, но вел он не на дорогу, а к двери в доме, вернее, не к двери, двери не было, а к дверному проему, завешенному плотной черной занавесью, похожей на резиновую. Другой таец, стоявший у занавеси, перехватив его взгляд, тотчас взялся за ее край и отвел в сторону. После поворота на Пат-понг огни уличных фонарей резко потускнели, и свет, плеснувший изнутри, показался дневным. Внутри в этом дневном свете на высоком помосте прямо напротив входа стояли в шахматном порядке десятка полтора девушек в кружевных белых трусиках, кружевных белых лифчиках и в такт звучавшей там негромкой мелодичной музыке танцевали. Хотя, пожалуй, едва ли это можно было назвать танцем. Они шевелились , привлекая этим шевелением к себе внимание — так становится заметна при дуновении ветерка, заиграв, листва. Взгляд помимо воли жадно побежал по телам, обнаженным почти до эдемской первозданности.

— Very young, very nice girls. — Очень молоденькие, совершенно чудные девочки, — лаская его взглядом, пропел таец, легким усилием продолжая увлекать Рада в сторону распахнувшегося Эдема.

Рад повел рукой, освобождаясь от его пальцев. И рука тайца тут же отпустила его, а таец у входа, отгибавший занавесь, опустил ее край. Эдем исчез. А мгновение спустя Рад не обнаружил около себя и приветливого тайца, тянувшего его за руку: он будто провалился сквозь землю — змей-искуситель, владеющий таинством свободного перемещения в пространстве, исчезновения и воплощения.

Рад снова влился в поток. Он чувствовал себя оглушенным. Подглядывание в щелку никогда не бывает бесследным. Даже если в подсмотренной картине нет никакой тайны, щелка непременно награждает эту картину ореолом прельщающей таинственности. Казалось, за похожей на резиновую, тяжелой занавесью была некая захватывающая компьютерная игра, в которую в отличие от игры на экране монитора можно было войти и принять в ней участие. Теперь ему были неинтересны прилавки — что бы там ни лежало. Он больше не смотрел на них, он высматривал очередной разрыв в палаточном ряду, тянувшемся вдоль домов.

Его исследовательским потугам не суждено было длиться долго — новый искуситель не заставил себя ждать. Только он не брал за руку, а, материализовавшись неизвестно откуда, загородил дорогу.

— Please sir. — Пожалуйста, сэр, — ласково протянул он, указывая легким кивком головы в сторону палаток около ряда домов.

Рад, придержав шаг, посмотрел, куда он указывал. Дверной проем, ведущий в заведение порока, был так же, как и у прежнего, завешен темной занавесью, из такого же плотного, похожего на резину материала, только занавесь имела вид жалюзи — из отдельных длинных узких полос, тяжело колеблемых внизу тягой воздуха, возникавшей, должно быть, из-за перепада температур снаружи и внутри помещения. И так же, как у первого заведения, около входа стоял другой таец, и только Рад повернул голову, он взялся за одну из полос посередине занавеси, подобрал на себя, и изнутри в треугольную щель снова полыхнуло Эдемом.

— Please sir. Please sir, — вновь обласкал Рада таец, исполнявший роль зазывалы.

То, что он загораживал дорогу, как бы вынуждая свернуть в свое заведение, не понравилось Раду.

— Go away. — Пошел прочь, — проговорил он.

Зазывала тотчас отступил в сторону — и исчез. Неизвестно куда, непонятно как, словно и в самом деле растворился в воздухе. Таец у входа, подобно автомату с заданной программой, опустил занавес, и треугольное окно в мир содомного Эдема исчезло.

Потом зазывалы пошли косяком. Около некоторых заведений роль зазывалы и стража у занавеси исполнял один человек, и, выбрав в толпе глазами кого-то, кто казался ему возможным клиентом, он просто заворачивал край полога и делал приглашающий жест рукой. Чтобы, не заполучив клиента, в следующее мгновение скрыть явивший себя солнечным треугольником очередной Эдем от досужего взгляда.

Чувственное возбуждение, охватившее Рада, толкало его поддаться зазывам мелькавших Эдемов. Моментами он уже был готов нырнуть в открывшийся треугольник и пару раз даже позволил себе приблизиться к нему вплотную, но рука зазывалы или «швейцара», тотчас ложившаяся на спину и повелительно принимавшаяся подпихивать внутрь, отрезвляла.

Рад решил для себя, что дойдет до конца улицы — и линяет с Пат-понга.

Когда из общего говора толпы выделился голос, выговоривший его имя, Рад не обратил на это внимания. Тут было какое-то случайное совпадение звуков. Кто мог окликнуть его здесь. Никто его здесь не мог окликнуть.

Однако же имя его прозвучало вновь. И громче, чем в первый раз, отчетливее, а главное, с той интонацией, с какой не требуют, не просят, не предлагают, а зовут.

Рад посмотрел в сторону голоса. От палаток, мимо которых тек встречный поток, на него смотрел, вскинув над головой руку, невысокий, смуглый, как мулат, круглолицый таец. Встретив взгляд Рада, он заулыбался, сложил руки перед собой ладонь к ладони и, приложив их к груди, поклонился. Улыбка открыла ослепительные белые зубы — и Рад узнал его. Это был вчерашний Тони, владелец лимузиноподобной «тойоты».

Рад не обрадовался. Его так и прожгло ликованием.

— Тони! — бросился он к нему, лавируя в текущей толпе, словно взбесившаяся частица Броунова движения.

Тони, поджидая его, стоял, все так же молитвенно прижимая руки к груди, и отнял их, лишь когда Рад оказался рядом.

— Подумать только! — воскликнул он, пожимая Раду руку, сверкая зубами — прямо-таки негр, не мулат. — Смотрю — и кого вижу? Вы что, один здесь?

— Один, — подтвердил Рад. — Вы, я понимаю, тоже?

— Ничего подобного, — сказал Тони. Я вот, с вашим соотечественником.

Он указал на человека рядом, Рад взглянул — соотечественник был высокий, крупный, даже, пожалуй, богатырского сложения, с коротко подстриженными волосами, и с выражением лица — будто знал о мире такую подноготную, что мир вызывал в нем одно чувство презрения. В следующее мгновение Рад узнал его. Это был его сосед по самолету с кресла впереди. Соотечественник, глядя на Рада, кажется, тоже старался припомнить его.

— Где-то я вас видел, — уронил он по-русски вместо приветствия.

— Судя по всему, там же, где и я вас, — сказал Рад, тоже по-русски.

Соотечественник, сузив глаза, словно снял с Рада мерку.

— Не помню, — ответил он. — Напомните.

— Тоже друг Дрона, — обращаясь к своему спутнику и указывая теперь на Рада, с благостной улыбкой вставился в их диалог, разумеется, на английском, Тони. — Вот Дрон попросил меня прогуляться с Майклом по Пат-понгу, — перевел он следом взгляд на Рада. — Идем, смотрим — и вдруг вы!

— Друг Дрона? — продолжая снимать с Рада мерку, переспросил спутник Тони — снова по-русски. — Это о вас он, что ли, вчера мне говорил?

— Вероятней всего, — по-русски же отозвался Рад. — О вас, к сожалению, он мне не говорил.

— Не говорил — значит, не хотел, — отрубил соотечественник. Который, впрочем, уже обрел имя; по-русски оно наверняка звучало как «Михаил». — Но где же мы виделись?

Перспектива помучить «Михаила» неведением была соблазнительна, но окружающая обстановка к тому не располагала.

— В самолете мы виделись, — сказал Рад. — Вы сидели передо мной. А мое кресло, соответственно, было за вашим.

«Михаил» снял с Рада новую мерку. И по мере того, как снимал, презрительное выражение его лица прорастало снисходительной приязнью. Было похоже, снятая им новая мерка удовлетворила неким параметрам, являвшимся эталонными.

— Не пил, — произнес он, наставляя на Рада палец. — Не зашитый, но не пил.

— Какой проступок перед отеческими традициями! — Рад и хотел, и не смог удержать себя от иронии.

«Михаил» не обиделся. Наоборот, ирония Рада, кажется, пришлась ему по душе:

— А какой фортель! — в пандан Раду вскинулся он. — Какой фортель: не пил, а на Пат-понг — тут как тут!

— А на Пат-понг — тут как тут, — согласился Рад.

— Это уже хорошая аттестация, — резюмировал «Михаил». Он протянул Раду руку: — Вот как Тони назвал, так и зовите: Майкл. Я не против. Можно и «Майк». Даже лучше.

— А если «Миша»? — пожимая его руку, спросил Рад.

— Майк, — повторил «Михаил». — Или Майкл.

— Рад, — представился Рад. Майкл-Майк не отпустил его руки.

— Рад, рад, я тоже рад, — нетерпеливо проговорил Майкл-Майк. — Как к вам обращаться, если не тайна?

До Рада дошло: Майкл-Майк не сообразил, что «Рад» — это его имя. Ему стало смешно. Совершенно как в той знаменитой сценке: «А вас? — Авас. — Нет, вы мне скажите, как вас звать! — Авас!»

— А вот как Тони звал, так и обращайтесь, — стараясь не рассмеяться, сказал он. — Рад. Это мое имя.

— Рад? — переспросил Майкл-Майк. — Ничего себе. Ого имечко. Никогда не встречал.

— Радислав, — объяснил Рад. — Полная форма.

— Из поляков, что ли? — поинтересовался Майкл-Майк. — Это у них там вроде всякие «славы».

Рад отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Во всяком случае, никаких семейных преданий насчет поляков не сохранилось. Просто старое славянское имя.

— Но в святцы, наверное, не входит? — В голосе Майкла-Майка была интонация — будто он хотел уличить Рада в чем-то предосудительном.

— Скорее всего, нет.

— Вот видите, — сказал Майкл-Майк — словно ему все-таки удалось уличить Рада. Он повернулся в Тони, молча стоявшему рядом с застывшей улыбкой гостеприимства на лице. — Что, возьмем человека в компанию? — спросил он по-английски.

Вновь зазвучавшая английская речь привела завядшего было Тони в состояние экстаза.

— Рад! Вы согласны? В нашу компанию. Соглашайтесь!

Вопроса соглашаться или не соглашаться перед Радом не стояло. Даже и несмотря на то, что он бы предпочел компанию без того, кто ее предложил.

— Лучше быть в дурной компании, чем одному, — сказал он, вспомнив застрявшую в нем со школьной скамьи английскую поговорку — «Лучше быть одному, чем в дурной компании».

— О, Рад, о чем вы? — воскликнул Тони, смутившись, как если б компания и в самом деле была дурная.

Но Майкл-Майк оценил шутку.

— Это по-русски. Это я понимаю! — с удовольствием изрек он, подавая Раду руку в знак одобрения.

Раду пришлось пожать ему руку еще раз. Было ощущение, они скрепили этим рукопожатием некий негласный, но понятный обоим договор, приняв взаимное обязательство по его неукоснительному исполнению.

— Рад, мы с Майклом просто шатаемся. — Тень смущения на лице Тони перекроилась в плутоватую улыбку. Он словно бы оправдывался ею. — Куда поведут ноги.

— А они поведут нас, куда подскажут наши желания, — уточнил Майкл-Майк. — Главное, как утверждает классика советского кинематографа, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями.

— Что значит «советского»? — спросил Тони.

— Что за вопрос? — посмотрел на него Майкл-Майк. — «Советского» значит «советского». Какого еще?

— Это, Тони, была такая страна, Советский Союз, — сказал Рад. — До тысяча девятьсот девяносто первого года. Ну то же, что Россия. Не совсем Россия, но все же.

— А, Россия! — воскликнул Тони. — Да-да, помню. Еще говорили, «Советская Россия». А что произошло в девяносто первом, почему перестали называть советской?

Рад с Майклом-Майком невольно переглянулись.

— Вы что, Тони, в самом деле, что ли, не знаете? — вопросил Майкл-Майк.

Тони помедлил с ответом. По глазам его было видно — он честно пытается припомнить, что произошло в девяносто первом в далекой северной стране.

— Вы, Майкл, знаете, в каком году взошел на престол наш король? — задал он затем вместо ответа встречный вопрос.

— Ну откуда, — отозвался Майкл-Майк.

— Вот и я не знаю, что там у вас было в девяносто первом, — с победительной улыбкой заключил Тони.

— В девяносто первом году, Тони, у нас произошла революция, — сказал Рад. — И Советский Союз перестал существовать.

Лицо Тони озарилось радостью знания.

— А, да-да, я слышал об этом. Так это в девяносто первом произошло. Вот когда! Давно. Я еще в университете учился.

Они уже шли в потоке, двигаясь в обратном направлении — туда, откуда пришел Рад, но теперь это было неважно — что он был там. Теперь, в компании , все сделалось по-иному. Теперь он тоже шатался , а это занятие не требовало ни цели, ни смысла, оно само было цель и смысл.

— Ни хрена себе, а? — снова перейдя на русский, показал Майкл-Майк Раду на прилавок с кастетами и ножами. — Это у них что, разрешено? — И, не дожидаясь ответа Рада, обратился по-английски к Тони: — А это у вас что, не запрещено к продаже? Это же оружие.

Тони не понял его вопроса.

— Запрещено? Оружие? Нет, конечно, не запрещено.

— И я вот так прямо могу взять и купить?

— Конечно.

Майкл-Майк взглянул на Рада и все говорящим жестом покрутил пальцем у виска.

— Это же опасно — вот так продавать, — снова повернулся он к Тони. — Подстрекательство к преступлению.

Тони наконец понял, о чем говорит Майкл-Майк.

— Нет, не опасно, — с небрежностью проронил он. — Если не продавать открыто, будут продавать скрытно. Кому нужно, тот купит.

— Нет, вот так открыто! — Майкл-Майк все не мог успокоиться. — Вот я купил, и для чего? Пошел — и применил. Что, и применять разрешено?

Тони засмеялся.

— Нет, применять не разрешено, что вы!

— Это почему же?

— Потому. Покупать покупайте — ваше дело. А примените — будете отвечать. Ответственность на вас самом. Применили — отвечайте. Таиланд — свободная страна. Свобода — это возможность выбора. Хотите выбирать преступление — пожалуйста, но у нас в уголовном кодексе есть и смертная казнь.

— Смертная казнь — это хорошо, — с особым чувством произнес Майкл-Майк. — Только какая у вас свободная страна. У вас монархия.

Мягкое круглое лицо Тони затвердело — казалось, ударь по нему, получится все равно что по камню.

— Монархия здесь ни при чем, — сказал он. — Монархия — это форма правления. Буддизм делает человека свободным. Буддизм — это сама свобода.

— Тони, вы философ! — Рад поспешил опередить Майкла-Майка с его возможной негативной реакцией на слова Тони. — Это неожиданно.

Камень, в который превратилось лицо Тони, стал размягчаться.

— Все тайцы — философы. Буддизм — это философия.

Их вынесло из потока прямо к тяжелому, черному пологу, скрывавшему вход в содом и гоморру, и страж у входа приглашающе приоткрыл треугольное окно в пылающий электрическим светом Эдем. Все трое, они безотчетно глянули внутрь, придержали шаг, но не подались к пологу, — и он, мгновение спустя, повелением руки стража опустился.

— Что, дружище, — проговорил Майкл-Майк, кладя на плечо Раду богатырскую лапу, — как вы насчет девочек? Собираетесь?

Задавая этот вопрос, он не перешел на русский, а значит, его слова предназначались и для слуха Тони.

— А вы? — спросил Рад.

— Планируем, — ответствовал Майкл-Майк. Он снял руку с плеча Рада. — Быть в Бангкоке и не оскоромиться? За кого вы меня принимаете, дружище?

— Майкла не остановить, — с улыбкой сказал Тони. — Настоящий русский медведь, как о вас пишут.

— А я не похож? — Рад почувствовал укол ревности, что не заслужил восхищения Тони.

— Вы, Рад… — Тони смущенно помялся. — Вы… вы русский, но не медведь.

— А кто же я? — спросил Рад. Тони, глядя на него, подумал.

— Вы лошадь, — проговорил он затем. — Мустанг. Сравнение было неожиданным.

— В России нет мустангов, — сказал Рад. — Это вы с Северной Америкой спутали.

— Почему спутал? — отозвался Тони. — Ничего не спутал.

— Русский мустанг. — Майкл-Майк как попробовал эти слова на зуб. — Звучит недурно. Так как насчет девочек? Присоединяетесь?

— Присоединяйтесь, Рад, — осклабясь в дружелюбной улыбке, тронул Рада за руку Тони. — Вам нужен провожатый. Без провожатого вы можете повести себя неправильно.

— Иначе говоря, влипнуть в историю, — расшифровал Майкл-Майк.

Рад колебался, не решаясь склониться ни в ту, ни в другую сторону. Он не был готов к такому выбору. В сознании запрещающим огненным перстом стояли утренние слова Нелли в «Coffee Max», что восемьдесят процентов тайских женщин зарабатывающих телом, инфицировано СПИДом. Но картинка Эдема с благоухающими свежестью и чистотой тайскими прелестницами в невинном белом ажуре заставляла усомниться в достоверности этой цифры, экстраполируя ее в сторону ничтожно малой величины. Искушение было сокрушительной силы.

— Это дорого? — предпринял он жалкую попытку удержаться в лоне добродетели.

— Не дороже денег, — мгновенно ответствовал Майкл-Майк.

— У меня с ними как раз и туговато, — продолжил Рад балансировать на грани грехопадения.

— Я вам подскажу, Рад, как сэкономить, — вмешался со своей благожелательной улыбкой Тони. — Для чего я с вами, как не для этого. Например, пообедать где-нибудь в простом ресторане. С девочками будет дороже.

— Давайте в простом, — поддержал его Майкл-Майк. — Вы как, Рад? Или вы сыты?

— Корову съем, — ловя себя на чувстве радости, что посещение заведения с девочками пока откладывается, объявил Рад. Он, естественно, хотел сказать «быка», но как будет «бык» по-английски, он не знал.

Тони засмеялся. Он ничего не подозревал о быке и выражение Рада его впечатлило.

— Курятину. Рекомендую курятину, — сказал он. — В Таиланде замечательно готовят куриное мясо. Оставим наших коров давать молоко.

Вокруг между тем стало почти по-дневному светло — они вышли к улице, откуда Рад начал свое исследование Пат-понга.

Тони нырнул в промежуток между двумя палатками, что вел на перекресток, Рад с Майклом-Майком последовали за ним — открывшаяся глазу залитая светом улица была совершенно обычной бангкокской «роуд». Казалось, все происходило в некоей компьютерной игре, и они совершили переход с одного уровня на другой, попав в совершенно иной мир, ни в чем не похожий на тот, где были еще мгновение назад. Теперь, в довершение полного сходства с игрой, не хватало только вылететь из-за угла какому-нибудь монстру, порожденному свирепой фантазией компьютерного художника, и дохнуть на них сжигающим огненным шаром.

Однако никакой монстр ниоткуда не вылетел, они спокойно пересекли перекресток, и через две минуты уже сидели в тихом, самого пристойного вида ресторанчике, изучали меню, доставленное на стол — они еще толком не успели рассесться — тоненькой, как бамбук, похожей на подростка хорошенькой официанткой.

Спустя еще пять минут на столе уже была еда, и Рад с Майклом-Майком чокнулись заказанным американским бренди. «А вы же не пьете!» — возопил Майкл-Майк, когда на его вопрос при заказе, будет ли пить, Рад ответил согласием. «Пью, — отозвался Рад. — По желанию». «Ну вообще наш человек, — Майкл-Майк обрадовался компании. — Русский мустанг, точно! — Он намеревался заказать граммов триста, но, обретя собутыльника, решил взять целую бутылку. — Осилим, да?» «Осилим», — подтвердил Рад. Он чувствовал, что перед возвращением на Пат-понг некоторый разрыв между сознанием и реальностью не помешает.

Похожая на бамбуковую палочку резвая официантка стремительно подлетела к их столу, постояла над ним, высматривая какой-нибудь непорядок — вроде освободившейся, ставшей ненужной тарелки, — чтобы немедленно его устранить, непорядка не обнаружилось, и она, крутанувшись на каблучке, так же стремительно полетела обратно. Майкл-Майк, глядя ей вслед, вожделенно горел взглядом. Официантка и в самом деле была удивительно хорошенькая.

— А что, можно договориться с ней? — когда официантка исчезла, спросил Майкл-Майк, устремляя взгляд на Тони.

— Исключено. У нее другая работа. — Тони имел вид сдерживаемой победности. — Она не будет за деньги. Она согласится так. Но только если у нее никого нет, а вы будете за ней ухаживать и понравитесь ей. Правда, она будет считать, что вы собираетесь на ней жениться. Все тайские девушки глядят на мужчину, с которым спят, как на потенциального мужа.

— Еще не хватало! — Майкл-Майк посмотрел в направлении, в котором исчезла официантка, и возмущенно покрутил головой — словно бамбуковая палочка уже заявила на него свои права.

Тони безжалостно пожал плечами.

— Тогда, увы, у вас никаких шансов. Тайская девушка должна видеть, что вы готовы для нее на все. Вы, кстати, женаты, Майкл?

— Какое это имеет значение? — Майкл-Майк насторожился. Коньяк, готовый перелиться из рюмки в рот, замер недонесенным до губ.

— Да просто так, — небрежно отозвался Тони. — Вот я, например, свободен. И пока намерен оставаться свободным.

Рад вспомнил о четырех сестрах Тони, трое из которых были замужем за иностранцами, а одна, что была замужем за тайцем, недавно овдовела.

— В России холодно, Тони, — сказал он. — Зима пять месяцев, тридцать градусов ниже нуля, а все лето — три месяца.

Тони смотрел на него, словно на духовидца. Дрон с Нелли рассказывали Раду о сестрах Тони по-русски, и он не знал, что Рад посвящен в его семейные обстоятельства.

— Почему вы мне говорите о России? — спросил он.

— Да просто так, — ответил ему Рад его же словами. — У нас в России есть поговорка, у кого что болит, тот о том иговорит.

Тень, набежавшая было на лицо Тони, исчезла.

— Да, Дрон поминал, у вас в России проблемы, — кивнул он.

— Проблемы? — взглянул на Рада Майкл-Майк. — В России у всех проблемы. Покажите мне в России человека, у которого нет проблем!

— Проблемы — это мы сами. — Тони, положив ложку, потыкал себя в грудь пальцем. — Я не люблю проблем. Я их избегаю.

Майкл-Майк отправил в себя приторможенный было по пути ко рту коньяк.

— Просветите, Тони, а как вы устраиваетесь с женщинами? — спросил он. — Ходите по борделям?

— В Таиланде нет борделей. — В голосе Тони прозвучало нечто похожее на гордость. — В Таиланде никого нельзя принудить спать за деньги.

— Но ведь спят?

— По своей воле. А я, раз вы спрашиваете, — интонация горделивости в голосе Тони усилилась, — никогда в жизни ни с одной за деньги не спал.

Рука Майкла-Майка с рюмкой так и застыла у рта.

— А как же вы? Если каждая девушка смотрит на вас как на потенциального мужа?

Тони вздохнул.

— Приходится притворяться. Хотя это и нехорошо. Наверное, мое поведение отразится на моей следующей жизни. — По лицу его пробежала улыбка лукавства. — Ну и потом совсем не обязательно только с тайскими девушками.

Он вовсе не краснел, говоря на подобные темы, как показалось Раду в машине по дороге из аэропорта, наоборот, ему, кажется, доставляло удовольствие говорить на них. Возможно, тогда в машине ему мешало то, что, кроме них с Дроном, рядом сидела еще и Нелли.

— И где же вы их берете, не тайских? — заинтересованно спросил Майкл-Майк.

— О! — с той же улыбкой лукавства проговорил Тони. — Я же работаю в спортивном клубе большого отеля. Там тайских почти и нет.

Рука Майкла-Майка с рюмкой ожила и, наклонив рюмку, влила жидкий огонь бренди в рот.

— Тони, — произнес Майкл-Майк, выдохнув воздух, — вы лихой мужик. Я понимаю, почему вы у Дрона.

— Да, мы с Дроном друзья, — бесстрастно отозвался Тони. Не понять — то ли гордясь этим, то ли просто констатируя факт.

* * *

Когда спустя минут сорок они поднялись из-за стола, Рад плыл. Это было то дивное состояние, когда и не трезв, но и не скажешь, что пьян, все слегка покачивается, предметы вокруг утратили резкость — словно находишься под водой. И будто действительно находишься под водой, медленно движутся руки, медленно переступают ноги, медленно фокусируется взгляд, и голова тоже думает медленно, с запозданием, как если приходится преодолевать сопротивление воды и мыслям.

Момент пересечения свисающей с притолоки двери черно-резиновой границы, отделяющей улицу от чрева сияющего ярким электрическим светом Эдема, в памяти не остался. Рад обнаружил себя уже внутри, за круглым массивным столом между Тони и Майклом-Майком, перед каждым из них — по мягкому картонному кружку, и двигающийся подобно тени, какой-то неуловимый взглядом, бесплотный официант в белом переднике — который и делает его видимым — ставит на картонные кружки перед ними по высокому поллитровому стакану пива, перед Тони — безалкогольного. По поводу чего они с Майклом-Майком вовсю прохаживаются по Тони, топя в зубоскальстве позорное неофитство. Тони это прекрасно понимает и не обращает на их шпильки внимания, только похмыкивает и посмеивается в ответ.

— Оглядитесь, друзья, оглядитесь — говорит он потом. — Если вам девочки здесь не понравятся — пойдем в другое место.

— А в других местах лучше? — спрашивает Майкл-Майк.

— Дело вкуса, — мудро отзывается Тони.

— А это вот, то, что «пинг-понг» называется, это здесь будет? — задает следующий вопрос Майкл-Майк.

— Что за «пинг-понг»? — слышит свой заинтересованный голос Рад. — Здесь еще инастольный теннис подают? Вместо бильярда?

Теперь Тони с Майклом-Майком объединяются в зубоскальстве против него.

— Вульвой они стреляют, — насытясь зубоскальством, объясняет наконец Тони. — Бьют почище всякой ракетки. Как дадут по лбу!

— Так будет здесь «пинг-понг»? — повторяет свой вопрос Майкл-Майк.

— Нет, здесь нет, — отвечает наконец и ему Тони. — Далеко не везде есть, это надо было специально искать место. «Пинг-понг» — шоу, билеты на него покупаешь, там актрисы, не просто девочки. Но можно попробовать — походить поискать, где дают.

— Да уж хотелось бы, — говорит Майкл-Майк, с жадностью окуная верхнюю губу в пенящийся стакан и хищно глядя на цветущий яблоневый сад на помосте, словно бы колышимый легким ветерком звучащей из динамиков музыки.

— Любопытно, конечно, — поддерживает его Рад. Но никуда они отсюда уже не уходят, так и остаются здесь. Почти все пустовавшие, когда они вошли сюда, столы вокруг неожиданно оказываются занятыми, девушки с помоста одна за другой спускаются в зал, яблоневый сад начинает стремительно редеть, и Майкл-Майк вскидывается:

— Вот ни хрена себе! Разберут сейчас лучшеньких! — Это вырывается у него по-русски, и по-русски же, обращаясь к Раду, он вопрошает: — Ты выбрал?

Вопрос заставляет Рада признаться самому себе, что выбрал. Чего он до вопроса не осознавал. Однако же да, выбрал: в смысле, если бы , то вот эту .

Майкл-Майк, естественно, уже облюбовал для себя. Вот если , то он вот эту .

— Тони, как это делается, организуйте, — распоряжается Майкл-Майк.

Тони взмахивает рукой, подзывая от бара распорядителя (метрдотелем того никак не назовешь), произносит несколько слов по-тайски, тыча пальцем в направлении помоста, полминуты проходит в молчаливом ожидании — и яблоневый цвет осыпается им на головы. То есть, конечно, не совсем на головы, — девушки опускаются на стулья рядом. «Черт побери, какого хрена?!» — обдает Рада волной трезвой мысли. Ведь, отправляясь в Пат-понг, он намеревался лишь прикоснуться к этой жизни, втянуть в себя ноздрями ее запах… Однако благая мысль, мелькнув, исчезает, и вот он, следуя подсказке Тони и повелительному пожеланию своей, заказывает ей полный стол еды, и о чем-то расспрашивает ее — тут же забывая полученный ответ, — и рассказывает о себе: русский бизнесмен, владелец спортивного клуба, уважаемый человек. Майкл-Майк в рассказе о себе тоже предстает предпринимателем, специалистом по особым проектам, элита, не элита, а сливки общества — точно. Обитательницы Эдема изъясняются по-английски едва-едва, так, отдельные, нужные, видимо, в их жизненном обиходе слова, Тони, с поощряюще-благожелательной улыбкой наблюдающий за Радом с Майклом-Майком из-за безалкогольной кружки, сообщает, что по-английски между собой можно трепаться о чем угодно — связную речь обитательницы Эдема не поймут. «Это деревенские девочки, высшего образования они не получили», — посмеиваясь, замечает он. «Все равно как в московском клубе, — обращаясь к Раду, снисходительно бросает по-русски Майкл-Майк. — Разница — что не из-под полы и девочки тебе — сразу наружу телом».

Сколько они так сидят? Непонятно. Время растворяется в небытии. Девочки едят, запивают манговым соком, щебечут по-тайски между собой, перебрасываются время от времени, подмешивая в тайскую речь английские слова, фразой-другой с Тони и не обращают на них с Майклом-Майком особого внимания. «Разжигают, суки», — говорит Майкл-Майк Раду по-русски. Он обнимает свою за плечи и кладет похожую на совковую лопату большую руку ей на живот. «No, no, no. — Нет, нет, нет», — стрекочет девушка, умело выворачиваясь из его рук. — «Don\'t do it. I am not yours yet. — Не делайте этого. Я еще не ваша». «Вы с нею еще не договорились, — объясняет Тони. — У вас на нее пока никаких прав. Может быть, вы только хотите ее покормить?» Дальше он объясняет: тысячи бат за ночь ей будет достаточно. Но за то, что заведение дало возможность познакомиться, нужно будет дать еще двести бат распорядителю. Никаких номеров при заведении нет, а если девушка дала согласие, следует отправляться с нею в гостиницу. «Что, может еще и не согласиться?» — изумленно перебивает его Майкл-Майк. «Ну, если вы ей совсем противны», — отвечает Тони. И продолжает свой инструктаж: в гостиницу можно поехать к себе, если хотите, а можете в какую-нибудь из тех, что поблизости. В них всегда можно снять номер на ночь. Это будет примерно еще тысячу бат.

Тысячу за ночь девушке, тысячу за номер, двести заведению, и еще за то, что девушка поужинала, — Рад понимает, что влип. От тех тайских денег, что дала ему в день приезда Нелли, остались крошки. Скорее всего, едва хватит оплатить ужин. «Тони, а долларами расплатиться можно?» — спрашивает он. «По счету официально — разумеется, нет, — отвечает Тони. — Но вообще не откажутся, только пересчитают по невыгодному для вас курсу. А девушка, конечно, возьмет, нет проблем».

Расплачиваюсь за угощение — и финиш, решает для себя Рад.

Но вместо этого спустя час он сидит в «тук-туке», пулей несущемся по пустынной ночной бангкокской улице, ветер движения, бьющий в лицо, остро-свеж, и сидящая рядом девушка, которую он обнимает за талию, прикрывает горло рукой, — похоже, у нее слабые миндалины. Майкл-Майк с Тони растворились в кипящем котле Пат-понга, который, несмотря на наступившую ночь, все бурлит и, кажется, собирается бурлить до утра, и он о них уже ничего не знает.

Батов рассчитаться с водителем «тук-тука» не обнаружилось в кошельке ни единой купюры. Вспомнив разговор с Тони, Рад протянул водителю десять долларов. При посадке договаривались на двести бат, перевести по курсу — сдачи полагалось сто восемьдесят. Водитель надрал из карманов целый ворох купюр, сунул их Раду в руки и укатил. Когда Рад привел шуршащий ворох в порядок, чтобы обнаружить, что в руках у него всего пятьдесят бат, предъявлять претензии было уже некому. Девушка, пока он рассчитывался с водителем, а потом считал сдачу, скромно стояла поодаль, на лице ее было написано выражение терпеливой скуки. Какое мне дело до ваших дел, означало это ее выражение.

Она, в общем, была весьма недурна, и мила лицом, и достаточно свежа, — хотя и не в такой степени, как казалось, когда смотрел на нее из зала. Черные прямые волосы были обрезаны по плечи, подвиты на концах и схвачены на висках тремя большими желтого металла заколками с пластмассовой отделкой под перламутр. В брюках и просторной блузке поверх, закрывавшей бедра, она казалась несколько коротконогой, но Рад видел ее на помосте — ноги у нее были и в самом деле не длинные, однако ничуть не короткие, во всяком случае, вполне пропорциональные телу.

— Идем, — положил Рад руку ей на бедро, увлекая с собой к стеклянной двери «Liberty place».

Дежурный на ресепшене, когда проходили мимо него к лифту, узнающе взглянул на Рада, скользнул взглядом по девушке и равнодушно отвел глаза.

В лифте, нажав нужную кнопку, Рад поднырнул рукой под просторную блузку девушки, подцепил чашечку лифчика пальцем, сместил ее вверх и взял освобожденную грудь в ладонь. Его снедало вожделение, он готов был овладеть сокровищем с Пат-понга прямо здесь, в лифте. Он ощущал себя моряком эпохи географических открытий, месяцы и месяцы болтавшимся в море наедине со своей природой.

Девушка, когда он взял в ладонь ее грудь, ответно взяла его обеими руками за бедра, прижалась к нему и положила ему голову на грудь. «DarIing, — проговорила она, — любимый». Ее звали Лана — так, во всяком случае, она представилась при знакомстве, — что, конечно же, было лишь европейской оболочкой, в которую она пряталась, чтобы избегнуть гнева духов и сохранить для их заступничества себя настоящую.

Лифт остановился, внутренние двери разошлись. Рад разжал ладонь, Лана подняла голову, отстранилась от него, он вытащил руку из-под блузки и повернул ручку внешней двери, открывая ее. Коридор был пуст, одиноко горела на стене под потолком люминисцентная лампа, за дверьми номеров стояла мертвая тишина, казалось, там ни души, ни в одном номере, и они двое — единственные на всем этаже.

Рад пропустил карту ключа через устройство считывания кода, замок щелкнул, ручка его поддалась нажатию — дверь открылась. Изнутри комнаты навстречу им хлынула волна душного жаркого воздуха. Рад зашел внутрь, включил свет и, шагнув дальше, тут же включил кондиционер. Шагов Ланы за спиной не было слышно. Он повернулся — она стояла на пороге, не переступая его, вся ее поза выражала собой тихую кротость: я не была приглашена — и не иду, я войду, когда буду позвана.

Это было трогательно.

— Come in, — сказал ей Рад, делая приглашающий жест рукой. — Входи.

Она ступила в комнату и толкнула дверь за спиной. Дверь плавно поплыла к косяку, достигла его и мягко сошлась с ним, завершив свое движение бархатно-металлическим взлаем собачки. Лана, все с тем же выражением кротости на лице, окинула комнату быстрым взглядом, прошла к креслу, плеснув по Раду просторным подолом блузки, и опустилась на сиденье, переплетя тесно сжатые ноги у щиколоток и поставив на колени свою небольшую, сплетенную из толстой крученой нити белую сумочку. Не знать, кто она и зачем здесь, можно было бы предположить, в гости к нему среди ночи пожаловала если не воплощенная невинность, то уж никак не служительница порока.

А сам Рад обнаружил, что не знает, как ему вести себя дальше. Теперь, когда были в комнате, у него возникло ощущение, что с женщиной, которую покупаешь, все должно быть совсем по-другому, чем с той, что ложится с тобой по своей охоте. У него это было впервые — женщина за деньги. До этого он был, как Тони. Конечно, женщины брали у него деньги, вымогали их, случалось, что крали, но так — договорившись о таксе — он прежде не ложился в постель ни с одной. Рад почувствовал даже что-то вроде внутреннего озноба — словно ему предстоял акт инициации.

— Хочешь душ? — осенило его спасительным вопросом. Желание немедленного соития, владевшее им с такой силой в лифте, сменилось желанием оттянуть этот неизбежный миг. Отодвинуть его. Словно бы то действительно был акт инициации, и он страшился его.

Лана в ответ на вопрос Рада недоуменно повела головой. «Что за нужда?» — почти наверняка означало это ее движение.

— Прими душ, — сказал Рад.

Он повелел — и она послушно поднялась с кресла и направилась в ванную комнату. Свою вязаную белую сумку на длинных ручках она взяла с собой.

Пока она шумела водой в ванной, он тупо сидел на ее месте в кресле. Теперь это место воспринималось им как ее. Кондиционер со стены напротив неутомимо веял струей прохладного воздуха, регулятор температуры стоял в крайнем положении на «холод», и атмосфера в комнате была уже вполне пригодна для обитания.

Лана появилась из ванной комнаты без одежды, которую несла на руке, повязанная на бедрах полотенцем, На лице у нее была улыбка удовлетворения от хорошо сделанной работы. Она положила одежду с сумкой на стул и двинулась в Раду в кресле.

— Enjoy! — Наслаждайся! — воркующе проговорила она, подходя к Раду, наклоняясь над ним и по очереди проводя грудями ему по лицу.

Грудь у нее была довольно скромных размеров, но красивой округлой формы — истинно два холма, — тугая, крепкая, с большими, ослепительно стоящими коричневыми сосками.

Рад было поймал мазнувший его по лицу сосок губами, но тут же выпустил его. Он уперся руками в подлокотники, стал подниматься, и Лана вынуждена была распрямиться и отступить от кресла.

— Я сейчас тоже душ, — проглотив глагол, сказал он.

В ванной было парно и душно. Мыло лежало на краю ванны, покрытое седой шапкой не успевшей осесть пены. Лана помылась на совесть.

Рад поколебался мгновение — не снять ли одежду в комнате — и решил раздеваться прямо здесь. Ему не хотелось оставлять лежавшие в брючных карманах документы и кошелек без присмотра. Лана, кстати, сообразил он, тоже заходила в ванную с сумкой. Что там у нее, интересно? Не драгоценности же.

Он простоял под душем минут двадцать. Хотя, чтобы освежиться, было достаточно и двух минут. Он стоял под горячими секущими струями в надежде вымыть ими озноб, чувствовал, что обливается потом, как в парилке, голова протрезвела, все вокруг, перестав плыть, стало резко, а озноб никак из него не вымывался.

Вытершись, перед тем, как выйти из ванной, Рад неожиданно для себя самого оделся. Как будто собирался заниматься с ожидающей его в комнате женщиной чем-то вроде высшей математики. Одевшись, он протер запотевшее зеркало влажным полотенцем и, глядя на свое мутное отражение, причесался. И в таком виде — одетый, застегнутый, причесанный, — открыв дверь ванной, выступил в комнату.

Он выступил в комнату, предвкушая отраду прохлады, но в комнате снова была духовка — как полчаса назад, когда вошли в нее. Покрывало с кровати было снято, Лана, укрывшись простыней, лежала в постели, чернея разбросанными по подушке волосами. На столике в изголовье огненно краснела длинная плоская коробочка, которой у него там не лежало, — наверно, презервативы.

— О-дия-я?! — увидев его, издала изумленный возглас Лана, что явно относилось к его одежде.

Рад, не отвечая ей, посмотрел на регулятор кондиционера. Кондиционер был выключен. Не переведен на другой режим, а выключен вообще.

— Why?! — изумился теперь он. — Почему?! Лана, проследившая за взглядом Рада, поняла его.

— Too cold — Слишком холодно. — Улыбка на лице у нее была винящаяся, но уверенная. Она не сомневалась в своем праве выключить кондиционер. Она не была рабой Рада, она была нанятым работником, разве что продавала не руки. — My throat. — Мое горло, — высвободив из-под простыни руку, показала она на шею. — Too deIicate. — Слишком слабое.

— О-дия-я! — в подражание ей воскликнул Рад, полагая, что это тайское слово означает почти наверняка удивление.

— Why? — Почему? — вопросила теперь, в свою очередь, она.

«Потому что это душегубка, а не комната», — стояло ответом в Раде, но он не произнес вслух ни слова.

Слабое горло! Ему вспомнилось, как она сидела в «тук-туке», обхватив шею ладонью. Бояться простуды в такую жару… Что, если слабое горло было всего лишь следствием?

Рад молча глядел на проститутку в своей постели и думал, как сказать ей, чтобы она поднималась, одевалась и уматывалась. Он понял истинную причину того озноба, что овладел им, когда они вошли в комнату. Это был не страх инициации. Страх инициации входил в него только составной частью. Что презервативы, приготовленные на столике. Плата за ублаготворенное вожделение могла оказаться несоизмерима с обговоренными тысячью батами.

Так и не сообразив, как сказать ей, что она свободна, он отступил от кровати и включил кондиционер. После чего у него получилось произнести:

— If you are cold, you can get up. — Если тебе холодно, давай поднимайся.

— What?! — вскричала она, сбрасывая с себя простыню и вскакивая. — Что?!

Она, как и следовало ожидать, лежала в постели без клочка одежды, и в глаза Раду ярко ударил черный огонь волос на лобке, подбритых так, что получилась стрела, указывающая острием в междуножье.

— What? — снова вопросила она. — Why?!

В голосе ее был гнев. Она была оскорблена. Куда делась вся ее покорная готовность служить и ублажать, что сквозила в каждом ее движении и интонациях голоса. Это была фурия, ведьма. Взбесившаяся змея, обнажившая ядовитые зубы.

Рад смешался. У него не было опыта общения с женшинами этой профессии. Ему следовало просто достать кошелек и, ни слова не говоря, дать ей деньги, а он вместо того, стараясь не глядеть на пронзенный черной стрелой лобок, проговорил — словно вступил в перепалку:

— Why? Because I\'ve changed my mind. — Почему? Потому что я передумал.

Вероятней всего, фраза была слишком длинна для ее понимания. Да еще его русский акцент. И вообще он не должен был допускать никаких объяснений.

— You must! — Ты должен! — возопила танцующая перед ним в боевой стойке змея. — You must! Must! — Ты должен! Должен!

Что он был должен ей? Спать с ней, раз уж она лежала в его постели?

— No! — сказал Рад. — Нет!

Конечно же, Лана имела в виду, что он в любом случае — независимо от того, спал с нею или не спал, — должен ей заплатить, и следовало, не откладывая, дать ей ее гонорар, но его так же, как и ее, застопорило, она кричала «Должен!» — он отвечал «Нет».

Что ей там понадобилось в своей сумке, он не думал. По-прежнему продолжая кричать, только теперь уже по-тайски, она вдруг прыгнула к сумке, раздернула молнию, и миг спустя на пальцах правой руки у нее появился длинный блестящий предмет. То, что это кастет, Рад понял лишь еще миг спустя, когда уже не успевал перехватить ее руку.

Удар был не чувствителен. Удар был такой, что он на какое-то время ослеп. Искрами, что посыпались из глаз в охватившую его темноту, можно, наверное, было заново подпалить Рим. Он схватился за голову, вокруг все кружилось, казалось, сейчас его снесет с ног.

Возвращение к свету началось с того, что он почувствовал под пальцами мокрое и липкое. Затем уже стало светлеть и в глазах. Свет быстро нарастал, и в этом нарастающем свете Рад увидел метнувшийся к двери силуэт Ланы. Следом он осознал, что его кошелек у нее: то неприятное ощущение, что сохранила ляжка, когда был в темноте, — это Ланина рука, вытаскивающая кошелек из кармана. В котором у него все наличные деньги, и пластиковая карточка тоже.

— Stop! — Стой! — провопил Рад, бросаясь за ней — неуместно вспоминая себя на военных сборах перед последним курсом в университете.

Все, что происходило дальше, осталось в нем одним жгучим комом стыда.

Лана сумела выскочить в коридор. Но он, выскочив следом, сумел схватить ее за волосы и остановить. Лана заверещала от боли, попыталась развернуться — и полетела на пол, увлекая его за собой. Стремясь скорее оставить комнату, она не оделась, только схватила одежду. А он был, можно сказать, при полном параде. Голая проститутка и весь упакованный мужик — что можно предположить, подумалось Раду, когда он, продолжая удерживать Лану, поднялся на ноги.

Он подумал об этом, потому что вокруг, оказывается, был народ — высыпавшие в коридор из своих номеров соседи по этажу. Пять, шесть, семь человек — благопристойного вида люди с выражением недоуменного ужаса на лицах. «For heaven\'s sake! What on earth?.. Shit! How do you like that! What\'s going on? — Жуть! Кошмар! Проклятье! Ничего себе! Что происходит?!» — звучало вокруг. Из какого-то номера доносился взволнованный мужской голос — человек звонил вниз дежурному:

— Reception? Call the police, please! Right away! Someone is being kiIIed! — Администратор? Звоните в полицию! Немедленно! Здесь кровопролитие!

И еще, вырываясь, кричала что-то по-тайски Лана, что — неизвестно, в памяти отпечаталось лишь повторяющееся слово «фаранг».

На виду у всех Рад нырнул перемазанной кровью рукой в разверстый зев Ланиной сумки и, нащупав, извлек наружу свой кошелек.

— Everything is fine! — Все в порядке! — потрясая кошельком, глянул он в сторону толпящихся поодаль соседей. — Don\'t phone the poIice. There\'s no need. — Не звоните в полицию. Незачем.

Лана, испятнанная его кровью, с выставленными на всеобщее обозрение своими рабочими достоинствами, продолжала что-то блажить.

— Shut up! — Заткнись! — рявкнул на нее Рад. — I\'ll pay you! I\'ll pay! Don\'t worry! — Я заплачу тебе! Я заплачу! Не переживай!

Неизвестно, что она поняла из его слов, но блажить она перестала.

Все так же на виду у всех Рад раскрыл кошелек и пролистнул купюры внутри. Он должен был ей двадцать пять долларов, чуть больше; тридцати хватило бы с лихвой. И двадцатка, и десятка имелись. Он достал две двадцатки. После происшедшего щедрость была неизбежностью.

— Here is it. — Вот, — протянул Рад Лане деньги.

Она вырвала их у него из рук, глянула на достоинство, и лицо ее, неожиданно для Рада, вспыхнуло благодарностью.

— Thanks. — Благодарю, — сказала она, изобразив при этом нечто вроде воздушного поцелуя. Добавив затем: — My darling! — Мой милый!

Толпа зрителей прошелестела смешками.

— Want to put your clothes on? — Хочешь одеться? — кивнув на распахнутую дверь своего номера, спросил он Лану.

— No-no. No. — Нет-нет. Нет, — быстро проговорила она. Скорее всего, не столько поняв его вопрос, сколько отвечая на его приглашающий кивок зайти обратно в номер. Всунула ноги в слетевшие при падении туфли и торопливо направилась к двери на лестницу. Одеться, видимо, она была намерена там.

— Sorry! — повернувшись к продолжавшим созерцать его соседям, развел Рад руками. — Прошу прощения!

Никто ему не ответил.

— Sorry, — повторил он и двинулся к себе в номер.

— You have blood running down your cheеk, — услышал он сердобольный женский голос за спиной. — У вас по щеке течет кровь.

Но теперь не ответил он и, не оглянувшись, с размаху закрыл за собой дверь.

Глава девятая

Его разбудил телефонный звонок. Сонной рукой Рад нашарил на столике около кровати аппарат, нащупал трубку и, свалившись обратно на подушку, приложил трубку к уху.

— Алле, — прохрипел он.

— Спишь? — раздался в трубке голос Дрона.

— Теперь уже нет, — ответил Рад, по-прежнему лежа с закрытыми глазами.

— Подниматься собираешься? — спросил Дрон, и что-то в интонации, с какой он это спросил, Рада насторожило.

— Наверное, — отозвался он. — А который час?

— Утро. Уже утро, — сказал Дрон.

Он должен был на такой конкретный вопрос — о часе — конкретно и ответить, не государственная же тайна, и то, что отделался от вопроса, а не ответил, с несомненностью свидетельствовало о втором и третьем смысле, стоящем за его словами.

Глаза у Рада мигом открылись, он сбросил с себя одеяло и сел на кровати, опустив ноги на пол.

— В чем дело? — спросил он.

— Ты меня спрашиваешь? — тут же, как фехтовальщик, делающий выпад, встречно спросил Дрон.

— Ну спроси ты меня, — смиренно сказал Рад. Дрон в трубке помолчал.

— Что ты там натворил такое, что тебя выселяют? — выдал он затем Раду.

— Выселяют? Меня?! — воскликнул Рад.

— Тебя, тебя, — подтвердил Дрон.

Теперь в молчание впал Рад. Хотелось предположить, что все это шутка со стороны Дрона, но случившееся вчера не позволяло поддаться подобному искушению. Только почему в известность об этом ставил его Дрон?

— Интересно, — сказал Рад. — Почему это я получаю уведомление через тебя?

— Потому что номер для тебя заказывал я. Я заказывал — мне и по мордасам: чтобы вашего протеже духу не было.

— Это что, тебе позвонили? — уточнил Рад.

— Это мне позвонили, — фехтовальщиком, отбивающим удар, парировал Дрон. — Так что ты там натворил?

Рад, отнеся трубку в сторону, с шумом выдохнул воздух. Славное получилось пробуждение.

— В двух словах не объяснишь, — сказал он, поднося трубку обратно к уху. — И когда мне нужно съезжать?

— Check off, расчетный час, там у тебя — полдень, так что к полудню.

Рад чувствовал себя точь-в-точь нашкодивший первоклассник. Опыта расплаты за совершенный проступок еще нет, защитная реакция не выработана и впереди — разверзшаяся пропасть неизбежного воздаяния за содеянное.

— Ну что, — проговорил он неуверенно, — давай я побреюсь, приму душ — и встретимся?

— Да, через полчаса в «Кофи Макс», — принял его предложение Дрон.

После чего в ухо Раду ударили короткие сигналы разомкнутой связи.

Рад медленным движением положил трубку. Рядом с аппаратом, ярко алея, лежала плоская коробочка с презервативами. Рад взял ее и покрутил в руках. Никаких чувств это вещественное напоминание о вчерашнем происшествии в нем не вызвало. Разве что ироническое восхищение цветом упаковки. Как запрещающий сигнал светофора.

Он бросил презервативы обратно на столик и встал с кровати. Через полчаса в «Coffee Max».

Когда он, выйдя из лифта, проходил мимо стойки ресепшена, там за нею стояли трое: вчерашний дежурный, девушка, пришедшая ему на смену, которая, запомнилось Раду, стояла на ресепшене в день его приезда, и сама управляющая гостиницей — средних лет плотная тайка в очках, с короткой деловой стрижкой, в темном деловом костюме, туго обтягивавшем ее плотное тело. Вчерашний дежурный, завидев Рада, бросил негромко несколько слов по-тайски, и дежурная с управляющей вслед ему тотчас устремили на Рада взгляды. Про взгляд управляющей вполне можно было сказать, что она вперилась. На «Good morning» Рада никто из них ему не ответил.

Дрон уже ждал его. Он сидел в углу за самым дальним столом заведения Макса и потягивал сок из высокого тяжелого стакана. Судя по цвету, сок был грейпфрутовый. Сидел Дрон один, Нелли рядом с ним не было.

— Привет, — сказал Рад, подходя. Он старался держаться непринужденно и бодро. Самое плохое уже произошло, осталось только расхлебать кашу, что заварил. — А где Нелли? В Интернете? — Он глянул в сторону компьютера у входа, но перед монитором, застывше уставясь в экран, сидел пожилой господин, похоже, японец, с подвязанным под ворот рубашки цветным шейным платком.

— В гостинице Нелли, — сказал Дрон. — Пьет свой любимый фруктовый чай. Я решил не конфузить тебя перед ней. Или я не прав?

— Прав, прав. Ты настоящий товарищ. — Рад отодвинул стул от стола и сел, оказавшись напротив Дрона. — Я вчера, видишь ли, снял проститутку…

— Что?! — вскричал Дрон. Его сотрясло от смеха, и он поспешил опустить стакан с соком на стол, чтобы из того не выплеснулось. — Ну хват! И что? Вы там содом и гоморру устроили? Рад кивнул.

— В некотором роде. А тебе что сказали?

— В смысле объяснений? Мне ничего не сказали. — Дрон одолел смех, взял сок со стола и сделал глоток. — Сказали только, что другие постояльцы не желают иметь тебя в соседях и отель ради сохранения своей репутации вынужден отказать тебе в гостеприимстве. Сказали, хорошо еще, что твои соседи не стали настаивать на полиции.

Рад внутренне содрогнулся. Да уж, еще бы ко всему вчерашнему позору и полиция.

— Глупость это все, конечно, с моей стороны. Снять-то я ее снял, а пришли в номер.

Коротко, избегая деталей, он рассказал Дрону, что произошло между ним и этой Ланой, как произошло и почему она оказалась в чем мать родила в коридоре, Дрон слушал с живейшим интересом и в некоторых, особенно пикантных местах рассказа снова всхохатывал.

— Да, дорогой мой, — проговорил он, когда Рад умолк. — У твоей истории библейский привкус.

— То есть? — уточнил Рад.

— Ну, — сказал Дрон, — вавилонское столпотворение. Для того Бог и смешал языки, чтобы люди не могли между собой договориться. Вон, закажи завтрак, — указал он подбородком куда-то за плечо Рада. — Что будешь: континентальный, американский?

Рад обернулся, — оказывается, за спиной стояла, ждала его внимания официантка.

Он попросил двойную порцию сока и кофе. Все прочее встало бы ему сейчас поперек горла.

— Я вижу, — сказал Дрон, когда официантка ушла, — ты вчера и поддал?

— Поддал, — подтвердил Рад. — С твоим приятелем.

— С каким моим приятелем?

— С Майклом. Во всяком случае, меня он просил называть себя так.

Дрон, только Рад назвал имя «приятеля», переменился в лице. Оно у него словно омертвело, превратившись в подобие посмертной гипсовой маски.

— Откуда ты его знаешь? — таким же омертвелым голосом спросил он.

Рад понял, что его знакомство с Майклом-Майком не только не входило в планы Дрона, но было и нежелательным. Знать это — можно было бы ничего Дрону о нем и не сообщать. Но откуда же было знать об этом.

— Познакомились, — ответил он коротко, короче невозможно.

— Как вы с ним познакомились?

— Тони нас познакомил. — Рад постарался быть лапидарным и на этот раз.

Дрон смотрел на него с суровой требовательностью налогового инспектора. Потом лицо его медленно стало оживать, и он хлопнул себя по лбу, сделавшись тем привычным Дроном, которого знал Рад.

— Так ты что, на Пат-понге эту свою снял?

— На Пат-понге, — подтвердил Рад.

— А как тебя туда занесло? Откуда ты узнал о Пат-понге?

— Нелли просветила. Уж извини. — Рад развел руками.

— А там ты, получается, встретил Тони.

— Там мы встретились с Тони. — Рад не удивился его догадливости. Было бы странно, если бы Дрон не догадался.

— Хват, — проговорил Дрон, вновь поднимая свой стакан и делая глоток. — Хват, ничего не скажешь.

Пространство за спиной у Рада ожило. Мгновение спустя официантка возникла около стола. Она прибыла с целым подносом. Ему два стакана с грейпфрутовым соком, Дрону его омлет, гренки, ветчину, джем.

Рад поднял со стола принесенный официанткой стакан с соком и единым духом опустошил его почти до дна.

Дрон, не приступая к еде, не взяв в руки прибора, сидел и смотрел на Рада.

— И что вы с Майклом? Что он? О чем говорили?

— Да только о девочках, — сказал Рад.

— Ну уж? — как ловя его на неправде, с нажимом вопросил Дрон.

— Только, только, — заверил его Рад.

Дрон, продолжая смотреть на Рада испытующим взглядом, нащупал на столе перед собой нож с вилкой, взял их и, не опуская взгляда в тарелку, принялся вслепую отрезать от омлета кусок.

— Забудь о Майкле. Ты понял? Ты его не видел, не слышал, вы с ним ни по какому Пат-понгу не шлялись. Ни вчера, ни позавчера — никогда. Приснилось тебе.

Рад кивнул.

— Договорились.

Он снова поднял свой стакан и выпил сок, что еще оставался там. Дрон наконец опустил глаза в тарелку, подцепил вилкой отрезанный кусок омлета и отправил его в рот.

— Одна забавная деталь, прежде чем забыть окончательно, — сказал Рад. Хотя он и заявил Дрону, что уже забыл, на самом деле вычеркнуть из памяти в одно мгновение вчерашнюю встречу — это было невозможно. — Мы с Майклом вместе летели в самолете. Его место было передо мной.

— Надо же, — пробурчал Дрон с набитым ртом. — При двухстах пятидесяти посадочных местах… И что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. Ровным счетом. Просто так, забавная деталь. При двухстах пятидесяти местах в самолете. — Тут можно было бы и поставить точку, но напоследок Рад решил расцветить свою «деталь»: — У него еще был ноутбук в сумке. Оберегал его, как золотой.

— Ноутбук? — переспросил Дрон. Но сделал он это через промежуток времени, за который успел отрезать новый кусок омлета, положить в рот, начать жевать, и его вопрос вновь прозвучал бурчанием. — Ну был и был. Все. Забыл!

Говоря это, он смотрел в тарелку перед собой, а закончив, поднял на Рада глаза. Они встретились взглядами, и Рад почувствовал, что теперь в посмертную маску превращается лицо у него. Он увидел распахнутый складень ноутбука на столе в рабочем кабинете у Дрона в «AdmiraI suites», черный плоский чехол сумки у задней стенки стеллажа, — с этой сумкой, заставив их с Нелли ждать себя с какой-то встречи, Дрон появился в аэропорту. И это была точно та же сумка, что у Майкла-Майка в самолете. Только чужих секретов ему не хватало. Взять и вляпаться в дела, ради которых летают через половину земного шара!

— Дрон, я забыл, — проговорил он. — Забыл. Не сомневайся.

— Постараюсь, — серьезно ответил Дрон.

Он тоже все понял. Понял, что Рад не просто соединил их, а связал посредством этого ноутбука. И что теперь должно было воспоследовать из сделанного ими взаимного открытия?

Следующие десять минут завтрака прошли в молчании. Дрон ел свой омлет, добавлял к нему, отрезая от светящегося ломтя небольшие куски, ветчину, потом принялся за гренки, намазывал их джемом, отхватывал желтоватыми, но крупными, крепкими зубами сразу по четверти бутерброда, Рад тянул второй стакан сока — теперь не спеша, маленькими глотками. Но когда официантка принесла кофе — Раду черный, Дрону со сливками, — Дрон, вылив сливки в чашку и помешивая в ней ложечкой, проговорил:

— Так что будем делать? Из «Либерти плейс» тебе нужно сматывать удочки — это без обсуждений.

Голосу его вернулось живое чувство, интонация ехидства, прозвучавшая в нем, была Раду как врачующий бальзам.

— Что, — поспешил он отозваться на приглашение Дрона к разговору, — заканчиваем завтракать — собираю чемодан и заброшу пока к вам? Пока ищем мне место, куда переселяться.

— Лихой какой! — Живые нотки в голосе Дрона не скрадывали нравоучительности его тона. — Чемодан — разумеется. Не в камеру же хранения на вокзал тебе с ним тащиться. А вот куда переселяться. Некуда переселяться. Все забито, заселено, забронировано до самого марта, до жары. Сезон! Я тебе это «Либерти плейс» нашел — на голову пришлось встать. И тоже заранее. А так, пришел — и тут же вселиться, это номер на сутки в одном отеле, номер на сутки в другом. Каждый день искать рыскать, каждый день переезжать. Геморрой, не отдых.

Рад был обескуражен. Он не ожидал здесь проблемы.

— Но я сюда не отдыхать приехал.

— Да? А я отдыхать. Кому твоими отелями заниматься? Мне! — Было непонятно, то ли Дрон всерьез устраивает ему выволочку, то ли играет в эту серьезность. — Или ты хочешь что-нибудь типа «Амбассадор-отеля»?

— Мне все равно, — стараясь сохранить вид прежней небрежности, смиренно сказал Рад.

— Ему все равно! Ты хоть представляешь, сколько там номер стоит?

— Откуда? — вопросом ответил Рад.

— Вот и не претендуй. — Дрон расхохотался. Поднял свою чашку и, подав ее вперед, изобразил ритуал чоканья с Радом, как если бы у них в чашках был не кофе, а нечто иной крепости. — Есть другой вариант, — сказал он, поднося чашку к губам. — Интересней. Слушай, что за вариант.

Оказывается, у них с Нелли была запланирована поездка на север, в горный Таиланд. Они собирались туда позднее, дав Раду сначала в полной мере вкусить Бангкока, но раз получилось, что он остался без крыши над головой, то Дрон предлагал отправиться в путешествие прямо сегодня. Экспресс в столицу северного края Чиангмай отходил ранним вечером, поменять купленные билеты — никаких особых проблем не должно было возникнуть, разве что придется ехать не первым классом. С чем действительно могла быть проблема — это с гостиницей. Номера в отеле заказаны там на более поздний срок, а значит, пристанища у них нет. Но Чиангмай — не Бангкок, можно будет поселиться не в центре, а где-нибудь на окраине, в гостинице попроще — что-нибудь непременно найдется, без сомнения. А той порой Тони включит здесь свои знакомства, и к их возвращению кров Раду будет обеспечен.

— В Таиланде, как и во всякой азиатской стране, патриархальные отношения — основа основ, — вновь принимаясь за кофе, подытожил свое сообщение Дрон. — Иметь сто рублей — имей, но и сто друзей в запасе держи. По-родственному, по знакомству, потребуется, — и луну с неба достанешь. Капитализм капитализмом, а чуть поскребешь — какая-то «Махабхарата».

— Давай заменим «Махабхарату» «Повестью временных лет», — сказал Рад.

— И? — не схватил Дрон.

— И получится Россия.

— А! — Дрон с удовольствием покивал. — Ну да, конечно. Какие сомнения. — Он допил свой кофе, окончательно утвердил чашку на блюдце, отодвинул их в сторону. — Так что насчет моего предложения?

Рад не имел ничего против предложения Дрона. На север, так на север. Скажи Дрон — на юг, он не был бы против юга. Что ему не нравилось — что Дрон, судя по всему, опять отодвигал их разговор в будущее.

— Дрон, твое предложение роскошно, — сказал он, опорожняя вслед ему свою чашку. — Но когда мы с тобой сможем поговорить? Крис уехал.

Дрон запрещающе вскинул руки:

— Подожди, подожди! Не готов. Билетами сейчас надо заниматься. Собираться еще… Подожди! — Он двинул стулом и поднялся. — И ты иди собирайся. Расплачивайся — и к нам с вещичками. На, — он достал портмоне, извлек из него ворох тысячных купюр, отсчитал несколько и подал Раду. — Подыстратился ведь, да? — На этих словах Дрон счел необходимым понимающе подмигнуть ему. — Восстанови кровоток.

Принимая от него деньги, Рад испытал чувство унижения. Поблагодарить язык у него не повернулся. Вместо благодарности он спросил — что его отнюдь не жгло, мог и не спрашивать:

— Скажи, может, знаешь, что значит «одия» по-тайски?

— «Одия»? — переспросил Дрон. — Никогда не слышал. Сейчас узнаем, подожди. — Они как раз подошли к стойке бара, чтоб рассчитаться, и Дрон, прежде чем попросить бармена позвать официантку, спросил у него: — Что значит по-вашему «одия»?

— Что-что? Как вы сказали? — Бармен не опознал в чужом произношении родного слова.

— Повтори, как ты говорил? — повернулся Дрон к Раду.

Рад про себя чертыхнулся. Очень ему это было нужно.

— О-одия! — старательно копируя интонацию проститутки, произнес он.

— О-одия! — воскликнул бармен. В произношении Рада слово оказалось ему доступно. — Это не по-нашему. Это по-английски. Oh, dear! — О, дорогой!

— Удовлетворен? — со смешком глянул на Рада Дрон.

Рад был более чем удовлетворен. Но вчерашняя виновница его сегодняшних неприятностей употребила еще одно запомнившееся ему слово. Может быть, оно тоже было английским, однако он не знал его и на английском.

— Что такое «фаранг»? — спросил он бармена.

— Ну это и я тебе могу ответить, — опередил бармена Дрон. — «Фаранг» — значит, «белый», «нетаец», «иностранец». Это вот точно по-тайски. Что тебя еще интересует?

— Нет, больше ничего. — Других тайских слов в словаре Рада не было.

Когда они шли к выходу из кофейни, пожилой японец с шейным платком, так все это время и просидевший в Интернете, как раз поднимался из-за компьютера.

— Позор! — вздымая руки, воскликнул он по-английски, обращаясь к Раду с Дроном. — Позор! Вложить деньги так бездарно!

Из глаз у него, оказывается, текли слезы. Возможно, обращаясь к Раду с Дроном, он на самом деле обращался к самому себе. Или, скорее всего, ни к кому. К судьбе. К небу. Похоже, он проверял курсы своих акций.

— Бедняга, — пробормотал Рад. Дрон не поддержал его.

— Жизнь — игра, — проговорил он, открывая стеклянную дверь, выходя на улицу и придерживая створку для Рада. — Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Чувствуешь, что слабак, — не играй. Будешь без проигрыша. И без выигрыша! — поднял он вверх указательный палец.

* * *

Поезд уже стоял на перроне, поданный под посадку, но двери вагонов еще были закрыты. Вагоны, с крыши до колес, блестели, словно отглянцеванные фотографии, и при приближении к ним обдавали парным воздухом — видимо, перед самой подачей поезда их помыли. Напротив одного из вагонов в середине состава шел инструктаж проводников. Проводники, все, без исключения, мужчины, в серовато-коричневой, похожей на спецовку форме, стояли солдатской шеренгой, их начальник, в такой же форме, оглядывая стоящий перед ним строй властным надсмотрщическим взглядом, выкрикивал слова инструктажа — будто отдавал боевые команды. У проводников, с наглухо, словно на замок, закрытыми ртами, были исполненные осознания своей ответственности и служебного рвения лица.

— Вот как надо Россию держать, вот как! — указал на картину инструктажа Дрон. — Россия по-другому ничего не понимает. Азия ведь? — напоминая их разговор в «Coffee Max» сегодня утром, посмотрел он на Рада.

— Азия, — кивнул Рад.

Нелли, одетая по-дорожному — в брючном полосатом костюме из тонкого льна, отдающего шелковым блеском, в маленькой, обливающей голову соломенной шляпке, заставлявшей вспомнить о 20-х годах того века, в котором они родились и прожили пока большую часть своей жизни, — шла в стороне, чтобы не мешать им катить чемоданы, казалось, не слушала, как они время от времени перебрасываются фразой-другой, но тут она встрепенулась и вильнула к ним.

— Ой, Рад, и ты туда же, — сказала она. — Ты, я поняла, солидарен с Дроном?

Еще меньше, чем с Дроном, Раду хотелось молоть языком на эту тему с ней.

— А вот посмотрим, как они покажут себя в деле, — уклоняясь от ответа, кивнул он на строй проводников. — Впрок ли им таска.

В этот момент проводникам, похоже, отдали команду разойтись. Линейка их строя мгновенно ожила, утратила свою стройность и развалилась. Проводники перемешались, их броуновское движение породило две группы, и те, с каждым шагом отдаляясь друг от друга, двинулись одна к хвостовой части состава, другая к головной.

— Тайцы дорожат работой, как собака расположением хозяина, — сказал Дрон, глядя вслед спешащим к своим вагонам проводникам. — Иногда, как посмотришь на их прилежание, кажется, у них есть хвост, и они им прямо-таки с наслаждением виляют.

— Ну уж у кого-кого нет хвоста, так это у русского человека, — с горячностью проговорила Нелли.

— У русского человека нет, — с охотою согласился Дрон.

— А ты что думаешь? — посмотрела Нелли на Рада.

— Собачьего хвоста у русского человека точно нет, — откликнулся Рад.

— А какой же? — с экспрессией вопросил Дрон.

— Хвост черта? — проявила догадливость Нелли.

— Что-то вроде того, — сказал Рад. — Хотя я этого не утверждаю. Не готов взять на себя такую ответственность.

Дрон пустил короткий сочный смешок.

— Чего там, чего там! Уж если есть, так точно рогатого. Длинный, кольцом и с кисточкой. Вертит хозяином как хочет и выполняет функции мозга.

— Дрон, ты русофоб! — с негодованием произнесла Нелли.

— Ничего подобного! — воскликнул Дрон. — Я истинный и высококачественный русофил. Но как всякий истинный русофил люблю свой народ с широко раскрытыми глазами и не склонен слепо доверять ему.

— Идеология русской аристократии, — как оглашая приговор, проговорила Нелли.

— Счастлив комплиментом, — с удовольствием в голосе принял приговор Дрон.

Они дошли до своего вагона.

Проводник, весь ожидание пассажиров, уже стоял около него, дверь была открыта, обнажив ведущие внутрь ступени.

Едва заглянув в билеты, проводник схватил оба их чемодана и ринулся с ними по лестнице. Доволочив чемоданы до их мест, проводник получил от Рада с Дроном чаевые и, не произнеся ни слова благодарности, тут же понесся на свой пост у двери.

— Что?! — с победным выражением лица поглядела Нелли на Дрона. — Не у всех тайцев собачьи хвосты?

— Да-а… — с посрамленным видом протянул Дрон. — Однако ему не хотелось признавать свое поражение. — Но положенные обязанности он будет справлять со всей истовостью. Увидите!

Места их были недалеко от входа. Вагон напоминал собой русский плацкартный, только проход тянулся не сбоку, а посередине, и купе располагались вдоль него не с одной стороны, а с обеих. Пол купе был приподнят над проходом сантиметров на двадцать, и, хотя купе не были отгорожены от прохода, то, что в них приходилось подниматься, создавало иллюзию отдельного пространства. В каждом было по два широких мягких кресла напротив друг друга — соответственно проданным билетам, но никаких примет второй полки наверху — можно предположить, что ночь придется провести сидя.

Об этом — что же, так здесь и сидеть ночь? — наверное, с выражением комической обескураженности на лице, и были первые слова Рада, когда он осмотрелся.

Дрон с Нелли засмеялись. Он доставил им удовольствие своим вопросом. Вкупе, надо думать, с выражением лица.

— Нет, извини, — сказал Дрон, — как ты мог такое подумать? Мы что, не белые люди, чтобы ночь сидя? Все раскладывается, раздвигается, не волнуйся. Второй класс — это, конечно, не первый, но чтобы я повез жену с плебсом?

— Да ты бы и сам не поехал, — пожала плечами Нелли.

— Верно, я бы и сам не поехал, — согласился Дрон. Купе, которое они заняли с Нелли, и купе, в котором было место Рада, оказались напротив друг друга, и Рад, убрав чемодан под сиденье, перебрался к ним. Вдвоем на одном сиденье с Дроном было бы тесновато, и он сел рядом с Нелли.

— Ой, что это у тебя? — воскликнула Нелли, обхватывая его голову обеими руками и склоняя к себе. — У тебя же там рана!

Прядь волос, маскировавшая вздувшуюся шишку в коросте запекшейся крови от разорванной кастетом кожи, при взгляде на нее вблизи оказалась недостаточно густой.

Рад отнял Неллины руки от своей головы.

— Какая там рана, — сказал он. — Это уже ее последствия.

— А причина последствий? — В голосе Нелли прозвучала интонация следователя, ведущего допрос подозреваемого.

— Как обычно: случайно упал, — словно настоящий подозреваемый, увиливающий от показаний, ответил Рад. И вспомнил чеховского злоумышленника. — А из гаек мы грузила делаем. И отвинчиваем не все, оставляем. Нешто мы не понимаем?

Нелли с беспомощным гневом перевела взгляд на Дрона:

— А ты что? Что ты знаешь? Что произошло? Дрон давился от смеха.

— Нужно тебе допытываться! Ничего не произошло. Видишь, сидит. Живой-здоровый. Упал неудачно, сказал же. Не приставай к человеку.

Нелли помолчала. После чего указала глазами на голову Рада.

— Это вот из-за этого мы поменяли билеты иуезжаем?

— Оставь свои догадки при себе. — Дрон не повысил голоса, не сыграл им, наоборот — голос его словно бы обесцветился, сделавшись белым, и по изменившемуся лицу Нелли стало ясно — она оставит при себе все свои догадки. — Покажи лучше фотографии, которые получила. — добавил Дрон в голос краски.

В этот момент в купе Рада появился сосед. Это был опрятно одетый, в пиджаке и галстуке, несмотря на жару, молодой человек менеджерского вида, говоривший по-английски с беглостью пулемета. Они разобрались с Радом, у кого какая полка, у Рада оказалась верхняя, против чего он совершенно ничего не имел, но сосед, приговаривая, «вы старше», «вы старше», обязал Рада принять от него подарок в виде нижней. Зубы у соседа сверкали лазерной белизной — точно, как у Тони. Где-то в другом вагоне у него ехали знакомые, он попросил Рада присмотреть за своим багажом и отправился к знакомым приятно проводить время.

Вагон между тем заполнился. Проводник, что-то выкрикивая по-тайски, заполошно пробежал по проходу вглубь вагона — видимо, проверяя, нет ли провожающих или зайцев, — пробежал обратно, скрылся за тамбурной дверью, настала тишина, и следом за тем поезд тронулся.

— Ту-ту! — сказал Раду из своего купе Дрон. Нелли молча показала ему пачку фотографий, которую держала в руке.

Поезд, убыстряя ход, выехал из вокзальных сумерек, перрон остался позади, в глаза ударил мягко-лиловый свет завершающегося дня. Все убыстряющаяся смена живых картин за окном была сейчас интереснее Раду, чем картины жизни, умертвленной щелчком японской цифровой мыльницы.

— Понаслаждаемся пейзажами? — предложил он.

— Полагаешь, есть чем наслаждаться? — бросил Дрон.

Правда в его словах была. Смотревший своим парадным стеклянно-бетонным лицом на «роуды» и «сои», к железной дороге город был обращен исподом. Пялясь на мир подслеповатыми окнами, стояли, выбежав едва не к самой колее, жалкие, казалось, картонные постройки, в некоторых оконцах горел свет, открывая глазу убогое внутреннее убранство жилищ, у распахнутых дверей на раскладных стульях сидели, устало свесив с коленей набухшие жилами руки, морщинистые старухи. Сушилось развешанное на ветвях деревьев белье. Молодая женщина в измазанном кровью и слизью переднике чистила громадным черным ножом рыбу. Мужчина топором с долгой рукояткой колол дрова. В открытых очагах, сложенных из обломков бетонных плит, горел огонь, у громоздящихся на них сковородах и кастрюлях стояли женщины, что-то переворачивали на сковородах лопатками и ножами, что-то мешали в кастрюлях. В открытой нараспашку, заваленной остовами мотоциклов и велосипедов крохотной механической мастерской перед перевернутым вверх колесами велосипедом сидел на корточках молодой мужчина с голым торсом, перетягивал спицы. Остриженный наголо мальчик лет десяти, босой, с обнаженным торсом, в черных широких штанах, не достающих до щиколоток, сосредоточенно катил по пыльной щебенчатой дороге обод велосипедного колеса, направляя его тугой стальной проволокой.

Мгновенной ослепительной вспышкой Рад увидел себя таким же десяти-одиннадцатилетним в своем окраинном московском дворе, так же толкающим перед собой обод старого велосипедного колеса. И вспомнил, как называлась особо изогнутая на конце, чтобы войти в желоб колеса и удерживать на ходу колесо за край, толстая стальная проволока: правилка.

А следом он вдруг представил себя обитателем этого испода. Одним из тех, кто открывает здесь поутру глаза, здесь же вечером, отходя ко сну, их закрывает. И так изо дня в день, год за годом — всю жизнь.

Его сотрясло, словно от удара током. Это был бы какой-то страшный сон, не жизнь.

Рад отвернулся от окна, перевел взгляд на Дрона с Нелли. Дрон с Нелли сидели, тесно придвинувшись к самой стене вагона, обращенные к Раду их затылки свидетельствовали, что они погружены в то же занятие, которому только что предавался и он. Лежавшая на колене рука Нелли сжимала пачку фотографий.

Рад встал, соступил в проход и поднялся в их купе. Нелли повернула на звук его шагов голову.

— Что? — спросила она. — Насладился пейзажами?

— Да, готов к фотографиям, — сказал Рад, опускаясь на сиденье с ней рядом.

Дрон тоже, и с откровенным удовольствием, повернулся к окну спиной.

— Чем хороша фотография в отличие от жизни, — сказал он, — так тем, что фотография делает жизнь живописной.

— Особенно цветная, — вставила Нелли.

— Ее и имею в виду, — отозвался Дрон. — Фирма «Кодак» — лакировщик действительности.

— Но у Тони замечательная деревня, — непонятно для Рада произнесла Нелли.

— Да, у Тони замечательная деревня, — подтвердил Дрон — снова непонятно для Рада.

Он понял, о чем шла речь, когда Нелли начала показывать фотографии. Это были снимки, сделанные ею во время их поездки к Тони на родину. Дом родителей Тони с фасада. Дом Тониных родителей с торца. Со стороны веранды. Застолье на веранде. Стол — расстеленный на полу ковер, украшенный вазой со стоящим в ней искусно подобранным, богатым букетом. На циновках вокруг — мать и отец Тони, дядя Тони, жена дяди, племянники, племянницы, жены и мужья племянников и племянниц, сам Тони, Дрон, рядом с Дроном — овдовевшая Тонина сестра.

— Какая прелесть, смотри, — выхватил Дрон у Нелли из рук фотографию, где сестра Тони была снята крупным планом. Полюбовался сам, обернул снимок лицом к Раду. — Прелесть, да?

— Запал? — спросила Нелли.

— Не без того, — всхохотнув, отдал ей Дрон снимок. Тонина сестра и в самом деле была хороша. И совсем молоденькая.

— Двадцать шесть лет? — удивился Рад, неожиданно для себя вспомнив ее возраст.

— Я тебе говорил, тайцы выглядят моложе своих лет, — проронил Дрон.

Минут пять спустя в купе заглянула девушка в светло-коричневой пилотке и такого же цвета блузке с погончиками. Это была официантка из ресторана, собиравшая заказы на ужин. Девушка была вся приветливость, улыбка на ее лице производила впечатление появившейся на нем в миг рождения и с той поры не исчезавшей.

Она вернулась с прямоугольными пластмассовыми судками в руках, — фотографии еще не были досмотрены. «Вот и ваш обед!» — объявила она, опуская судки на одно из сидений в пустующем купе Рада. Нагнулась, извлекла из-под пола купе стол, ловко закрепила его одним краем за металлический выступ у окна, отщелкнула от внутренней стороны стойку и вставила ту в специальное отверстие на полу. Та же операция была произведена ею в купе Дрона с Нелли, после чего три коробочки из судка перекочевали на столы. «Enjoy!» — пожелала она приятного аппетита, подхватывая судки, чтобы двигаться дальше. С лица ее все это время не сходила улыбка, будто она и в самом деле родилась с ней.

Пока обедали, за окном наступила полная темнота, в вагоне зажегся свет. Вагонный кондиционер исправно гнал по проходу волну прохладного воздуха, может быть, даже более прохладного, чем хотелось бы.

Вновь возникшая официантка собрала освободившиеся судки и сервировала в купе Дрона и Нелли стол для чая и кофе. Стаканы были стеклянные, чайные ложечки мельхиоровыми. «Enjoy, — снова говорила она, наливая в стакан кипяток из большого электрического чайника с прозрачной проградуированной стенкой. Наливала в другой стакан и повторяла: — Enjoy!»

Рад чувствовал внутри холодок предвкушения неотвратимо приближающегося разговора. Сегодня разговор должен был состояться. Через пять минут или через час. Сегодня ему ничто не могло помешать. Лучших обстоятельств, чем дорога, для разговора просто невозможно было придумать.

Молодой человек менеджерского вида, чьи сумки покоились под одним из сидений в купе Рада, появился, когда Рад с Дроном, допивая кофе, уже перебрались за стол в пустующее купе, а Нелли, увидев, что вечер сулит ей одиночество, достала из сумочки книгу, чтобы провести время в обществе бесплотного собеседника, растиражированного на эту роль известным американским издательством «Рэндом хауз».

— Ну так, я понял… — только и успел произнести Дрон, предлагая Раду приступить к его рассказу, и тут в проходе около купе — впрямь чертиком из табакерки — возник сосед. Пиджак его был все так же застегнут на все пуговицы, застегнута верхняя пуговица сорочки, а узел галстука не расслаблен. Словно и в поезде он продолжал справлять свои ответственные менеджерские обязанности.

— Вот и я. Благодарю, что постерегли мои вещи, — сказал он, улыбаясь Раду почтительной улыбкой младшего, безоговорочно чтущего старшего по возрасту. — Надеюсь, я не слишком долго отсутствовал?

Рад не смог ответить с приличествующей случаю вежливостью. Объявиться так некстати!

Но неожиданно инициативу общения с соседом взял на себя Дрон.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, дружище, — весь вдруг, и непохоже на себя, засветившись, указал он рукой на место рядом с собой. — Или хотите к окну?

Сосед не хотел к окну. Место рядом с Дроном его вполне устраивало. Он только хотел взять из сумки книгу.

— О, давайте я тогда все же пересяду. Вам будет удобней. — Дрон поднялся и пересел на сиденье рядом с Радом. — Вам, может быть, нужно поесть? — глядя, как сосед Рада вытаскивает из-под сиденья сумку, спросил он. — Мы-то, знаете, уже поели, а вы, может быть, хотели бы достать какие-то свои припасы? Доставайте, не стесняйтесь.

Он говорил все это с таким сочувственным участием к возможным проблемам соседа, с такой расположенностью к нему, что невозможно было не отозваться ответной приязнью и открытостью.

О том, что сосед поел со знакомыми, — об этом Дрону с Радом было поведано тут же. А через пять минут они уже знали, что сосед Рада и в самом деле работает менеджером в торговом доме, занимается оптовыми закупками и продажей стеклянно-волокнистых тканей, фирма принадлежит японцам, часто приходится ездить в Японию, и, кроме английского, он еще свободно говорит по-японски.

— Ах, боже мой! — Дрон мечтательно прикрыл глаза. — В вашем возрасте я тоже безумно хотел выучить японский. Не представилось, к сожалению, такой возможности.

— Разве поздно? — воскликнул Бобби.

Его звали Бобби. А тайское ваше имя, слюбопытничал Рад, когда сосед представился. О, для моих англоязычных друзей я Бобби, отозвался сосед.

Разговор тек, катился, скакал по камушкам набирающей силу горной речкой — словно бы сам по себе, естественным ходом, движимый взаимным интересом друг к другу. Бобби рассказывал, что едет в Чиангмай к родителям, вернее, не в сам Чиангмай, а под него, родительский дом в восьми километрах от города, у матери день рождения, и он везет ей подарки, три дня отпуска на работе, мать в его детстве хотела, чтобы он стал монахом, если из семьи вышел монах — добродетель, обретенная им в монашестве, распространится и на остальных членов семьи, но он не захотел в монахи и сейчас вымаливает у матери прощение — посылает родителям каждый месяц по двести пятьдесят долларов, они копят деньги — и покупают рисовые поля, рисовые поля — это надежная инвестиция, это, можно сказать, его будущая пенсия.

Рад с восхищением смотрел на Дрона — как лихо у него получилось придать разговору самодвижение, заставить Бобби так обнажаться. Дрон был талант.

Бобби говорил и говорил, рассказывал о своей жизни, вынутая им из чемодана книга лежала у него на коленях нераскрытой. Ясно было, что разговору с Дроном о том сегодня уже не быть.

Рад посмотрел на Нелли. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья и общалась с собеседником из «Рэндом-хауз».

Рад встал и направился в туалет. Туалетов было два — один напротив другого. Внутри все сверкало и блестело чистотой, свешивался со стены толстенный рулон широких бумажных полотенец, висел около унитаза рулон белейшей двуслойной туалетной бумаги, флакон с жидким мылом над умывальником был заполнен до отказа, а около унитаза с массивным стульчаком из сверкающей белой пласмассы на блестящем никелированном держателе висел резиновый шланг с блестящим никелированным наконечником-краном — приспособление, позволявшее использовать унитаз как биде.

Когда он вернулся из туалета, в купе Дрона с Нелли как раз зашел проводник. Ни слова не говоря, проводник быстрыми, автоматическими движениями приподнял стол, вытащил из отверстия в полу крепежную стойку, подогнул ее, отнял стол от металлического выступа у стены и, соступив в проход, убрал стол обратно под пол купе. Следом он снова поднялся в купе, и теперь объектом его молчаливых автоматических действий стала верхняя полка, зализанно, так что, не зная, и не понять, что полка, прижатая к вагонной стене. Что-то у него под руками щелкнуло, полка отделилась от стены, перевернулась на сто восемьдесят градусов, громыхнула и оказалась висящей на мощных металлических кронштейнах в готовности принять на себя человеческое тело.

— Красиво! — сказал Нелли Рад по-русски.

— Да, всякий раз не успеваю понять, как они это делают, — отозвалась Нелли.

Проводник между тем, соступив в проход, снова наклонился и все из той же подпольной темноты вытащил на белый свет лестницу. Такими же автоматическими движениями разложил ее, сделав вдвое длиннее, приставил вертикально к верхней полке, короткий металлический хруст — и лестница оказалась сцеплена с ограждающим поручнем полки.

— Очень вам благодарна! — по-английски произнесла Нелли.

Проводник не ответил ей. Он уже был в купе Рада. Дрон с Бобби все сидели там, и сейчас Бобби что-то записывал для Дрона на листке бумаги.

Проводник, обращаясь к Бобби, буркнул по-тайски и, взявшись за край стола, изготовился убирать его. Бобби так же по-тайски ответил ему, сделал жест, из которого ясно было, что он просит проводника уйти, обещая все сделать сам, но проводник упрямо помотал головой и быстро-быстро запел по-тайски — быстро и сердито.

Бобби взял со стола листок, на котором писал.

— Он говорит, — сказал Бобби по-английски, — что должен исполнять свои обязанности. Он безусловно прав, это я был не прав, останавливая его.

Проводник уже отнимал стол от металлического выступа под окном.

Бобби на весу дописал на листке несколько слов и передал листок Дрону.

— Это вот, в дополнение к визитке, мой адрес в Бангкоке.

— Нас что, подталкивают укладываться спать? — спросил Рад у Бобби.

— Да, уже девятый час. Уже время. Можно лечь, — ответил Бобби.

— В Таиланде зимой рано ложатся спать, — по-русски сказал Дрон. — Это утебя еще не было возможности заметить. И то: темень же. А электричество, между прочим, дорогое.

— Кстати, в Чиангмай прибываем в семь утра с минутами, — крикнула услышавшая их Нелли. — Так что совсем даже не грех лечь.

Через полчаса Рад, задернув серовато-голубую синтетическую занавеску, свисавшую на крючках с верхней полки, лежал у себя на нижней, укрытый большой вафельной простыней, выданной проводником как одеяло, и пытался заснуть. Сна, несмотря на тяжелую предыдущую ночь, не было ни в одном глазу. Все в нем внутри стояло торчком. Быть здесь уже три дня — и не суметь сделать того, из-за чего сюда прилетел!

Глава десятая

Воздух был свеж и даже знобок. Никто из них троих — ни Дрон, ни Нелли, ни тем более Рад — не был готов к такому, не надели ничего теплого и, оказавшись на улице, невольно отметили это удивленными восклицаниями. «Горы», — с тщеславным удовольствием местного уроженца проговорил Бобби.

Привокзальная площадь была просторна и пустынна, производя впечатление пустыря. Лишь в нескольких местах этого пустыря его оживляли пожарной окраски, полугрузового облика машины с крытыми низкими кузовами, по бокам которых, в виде прорези, тянулось сплошное окно, и около этих машин, напоминающих жуков-пожарников, подобно пчелам, вьющимся вокруг летки улья, толклось по небольшой группе людей.

— Такси, — повел рукой Бобби, указывая на разбросанных по пустырю площади жуков-пожарников.

Впрочем, люди большей частью не задерживались возле машин, а подходили к одной, стояли там некоторое время, создавая эффект толпы, и шли к другой. Некоторые, однако, оставались, забрасывали в кузов с отсутствующим задним бортом свои вещи и забирались по ступенькам внутрь.

— Это что, водитель выбирает, с кем ехать, с кем нет? — спросил Рад, мгновенно вспоминая родные вокзалы.

— Нет, какое у него право? — Удивление, с которым Бобби посмотрел на Рада, отдавало сомнением: всерьез ли задан вопрос. — Он поедет туда, куда нужно первому пассажиру. Всех остальных он может взять только если им по пути.

Все вчетвером они подошли к ближайшему такси, Бобби перекинулся с водителем, стоявшим рядом, несколькими фразами на тайском и замахал руками, перейдя на английский:

— Садитесь! Повезло. Давайте. Вам по пути!

— Прошу, — кивнул Дрон, указывая Нелли на ступеньки, ведущие в кузов.

Внутри кузова вдоль бортов шли скамейки, на каждой из которых могло уместиться человек пять-шесть, а посередине между ними был довольно просторный проход. Внутри уже сидели трое, в проходе стояли чемоданы, были нагромождены друг на друга картонные коробки, обмотанные скотчем.

Бобби с довольной улыбкой — что так хорошо все устроилось — стоял внизу и показывал большой палец.

— Счастливо вам! Удачи! Пойду искать другое такси. В моем направлении.

— Счастливо, Бобби, спасибо за все! И вам удачи, будьте здоровы! — помахали ему руками Рад с Нелли.

— Я вам позвоню, Бобби! — крикнул вместо прощания Дрон.

Водитель, стоя на земле напротив прохода, оглядывал внутренность кузова с миной огорчения на лице.

Ему явно хотелось взять еще пару попутчиков, но столь же явно из-за наваленного в проходе багажа садиться было уже некуда.

Машина рванула с места так, что Раду с Дроном, сидевшим на самом краю скамеек, чтобы не вывалиться наружу, пришлось судорожно схватиться за сиденье под собой.

— Такси-скамейка, — сказал Раду Дрон, когда машина набрала скорость и пошла ровно.

— Две скамейки, — уточнил Рад.

Вот, наверное, все, что в нем осталось от профессии, которая оказалась ему не нужна: любовь к точности.

— Нет, так это такси называется: такси-скамейка, — объяснил Дрон. — Официальное название. Taxi-bench.

— Все же тайцы доброжелательный народ, — ни к кому не обращаясь, проговорила Нелли. — Вот тот же Бобби. Совершенно обворожительный человек. Просто прелесть.

— Да?! — вопросил Дрон. — Деньги он чует, Бобби. Деньги. Вот и вся прелесть.

— Ас чего ему вдруг так показалось? — Рад счел себя должным принять участие в разговоре.

Ответила вместо Дрона Нелли:

— А с чего нам вообще что-то кажется? Потому что мы этого хотим.

Дрон не опротестовал ее утверждения. Такси летело по пустынной утренней дороге, притормаживало на поворотах и снова летело, ветер, врывавшийся в прорези окон, не давал забывать о горах, Нелли сжалась, обхватила себя руками крест-накрест за плечи.

Слева от дороги, разметав ряды низкорослых строений и зелень, в которой они утопали, словно гигантский белый парус в океанском небесном просторе, выросло впечатляющее здание, на крыше которого крупными буквами было означено: «Sheraton». Вокруг еще были горы земли, щебня, верхние этажи не застеклены, но надпись уже гордо реяла в небе, столбя в нем права бренда. Такси взлетело на мост через реку, промахнуло его, повернуло направо, пронеслось метров сто и, резко затормозив, встало.

— «River Ping Palace», — обернувшись, крикнул в окошечко между кабиной и кузовом водитель.

«River Ping Palace» — так называлась гостиница, которую удалось заказать вместо той, что ждала их через несколько дней.

Рад с Дроном только успели спрыгнуть на землю, водитель уже был тут как тут и, оттеснив их от кузова, принялся сгружать багаж. Проход расчистился, Нелли, поднявшись, проследовала к ступенькам. Рад, по усвоенной с детства привычке, подал ей для помощи руку.

— Премного благодарна, — сказала Нелли, спустившись и отнимая руку.

Дрон, рассчитываясь с водителем, насмешливо взглянул на Рада:

— Ты еще и галантен!

— Я еще и галантен, — согласился Рад.

— Девушкам приятно, — как вступаясь за него, произнесла Нелли.

Такси уехало. Перед ними были широкие двустворчатые деревянные ворота под деревянной же аркой, по арке затейливой вязью было пущено название гостиницы на английском. Разведенные в стороны створки ворот позволяли увидеть просторный внутренний двор, засыпанный мелким серым щебнем, угол деревянного дома с ведущей на второй этаж лестницей — по облику дом напоминал те, что стояли экспонатами в музее Томпсона в Бангкоке. В левой части двора под пологим тростниковым навесом стоял мощный серебристый джип «тойота», в правой, прячась в обильной зелени, тянулось, уходя в глубь территории, одноэтажное строение барачного склада, исполнявшее, судя по струящимся от него запахам, функцию кухни.

Звучно катя по гравию чемоданы, они пересекли двор и остановились на углу дома, около ведущей на второй этаж лестницы. Вокруг не было ни души. В многоствольных деревьях с проникшими друг в друга кронами, что росли между домом и хозяйственным строением, пели птицы. Сквозь эти заросли, рассекая их наискось, вела куда-то выложенная квадратными бетонными плитами дорожка, по дорожке тянулся гофрированный тонкий черный шланг, конец его был брошен на землю под деревья, и оттуда с родниковым лепетаньем текла вода. Звонко шлепая по бетонной плитке босыми ногами, из глубины зарослей вдруг выскочила девочка лет тринадцати в длинных шортах и просторном, большом ей свитере, выглядевшем на ней как платье. Ошеломленно остановилась, мгновение с этим ошеломлением глядела на них и, ни слова не произнесши, метнулась обратно.

Дрон посмотрел на Рада, потом на Нелли с торжествующей победностью.

— А?! — воскликнул он. — Деревенская гостиница!

Он отсылал их своим восклицанием в Бангкоку, когда, заказав наконец гостиницу, положил трубку: «Будем жить в деревенской гостинице. Такой тип. Не пять звезд, не четыре, а вне их: деревенская гостиница».

На бетонной дорожке раздались быстрые шаги, и из зарослей появилась широко улыбающаяся тайка их лет. Или чуть старше, если сделать поправку на особенность внешнего облика тайцев. Зубы ее в улыбке сияли той же лазерной белизной, что у Тони с Бобби.

— О, вы уже здесь! Так рано! — стремительной скороговоркой посыпала она на английском. — Вы, значит, этим ранним поездом? А я думала, вы самолетом. С чего я взяла, что вы самолетом?

— Не знаю, с чего вы взяли, что мы самолетом, — сказал Дрон.

— Да, вот интересно, почему я решила, что вы самолетом! — Вышедшая к ним тайка заливисто рассмеялась. От нее веяло такой энергией — казалось, подсоедини к ней провода с лампочкой, и лампочка загорится. — Зовите меня Эстер, — подала она руку Дрону. — Я хозяйка гостиницы. Рада вас видеть у себя. Рада вас видеть у себя, — поприветствовала она Рада. Рукопожатие ее было таким же энергичным, как и все прочее в ней. — Рада вас видеть у себя, — не оставила она вниманием и Нелли.

С чем была связана ее бурная реакция на их появление, выяснилось мгновение спустя: номера для них не были еще готовы.

— Пойдемте, выпьем пока кофе с дороги. Угощенье за счет заведения, — взяла она под руку Дрона, решительно увлекая его с собой по бетонной дорожке вглубь зарослей. Нюх у нее был безошибочный: она сразу почувствовала в Дроне коренника, а в Раде с Нелли пристяжных. — Выпьем кофе, подышим свежим воздухом, познакомимся. А той порой все будет сделано.

Дорожка сквозь заросли оказалась не такой длинной, как то представлялось у ее истока. Через два десятка шагов заросли оборвались, и дорожка вывела на просторную площадку, вымощенную керамической плиткой. Направо от площадки была веранда ресторана с рядом столов, налево — украшенная затейливой деревянной резьбой беседка с длинным массивным столом и такими же длинными лавками вдоль него. А сразу за площадкой была уже река, которую они только что перемахнули по мосту на машине, к мутной утренней воде, плескавшейся в полутора метрах внизу, вела лестница в несколько ступеней. Противоположный берег реки метрах в восьмидесяти был девственно-первозданен, вздымаясь к небу тремя ярусами зелени: трава, кустарник, деревья, и только около моста, откуда приехали, перед парившим в небе парусом «Шератона» ярусы растительного покрова были содраны с земли — будто скальп, она открылась в своей неприглядной пыльно-коричневой наготе, и там на ее обнаженной коже, несмотря на ранний час, поклацывал металлическими сочленениями яркий оранжевый экскаватор, сгибал-разгибал длинную членистую выю, опускал в воду и поднимал — похоже, спрямлял берег для набережной. Вид с площадки, если не обращать внимания на клацающего оранжевого бронтозавра, был изумительный. За такой вид можно было бы простить все, даже и туалет во дворе.

— Ты полагаешь? — проговорила Нелли, когда Рад сказал ей об этом. — А комары?

Комаров действительно было в избытке. То и дело приходилось отмахиваться, а парочку Рад уже и прихлопнул.

— У всего своя оборотная сторона, — изрек он. Эстер провела их на веранду ресторана, посадила за стол, отошла к барной стойке, из-за которой глазела на них еще одна девочка — с таким видом, словно они были пришельцами из другого мира. Хотя, тут же подумал Рад, так оно и есть: из другого мира. Эта, за стойкой, была лет четырнадцати — если, конечно, европейский глаз точно определял возраст, — с необычайно чистыми и тонкими чертами лица, исполненного искушающей прелести, по-другому не скажешь. При приближении Эстер девочка перевела взгляд на нее, сделавшись вся внимание; казалось, она встала в стойку, готовая ловить и не пропустить ни единого слова работодательницы. И, услышав их, тут же, словно ее завели, быстро задвигалась в своем закутке, скрутила крышку с одной банки, с другой, промелькала в воздухе серпом ложечки, задергала рукоятки кофеварочной машины, нажала кнопку, вторую, окуталась паром, и вот две тяжелые фаянсовые кружки кофе, курящиеся легким дымком, оказались перед Эстер на стойке.

— Прошу! Угощаю! — Эстер, доставившая кружки на стол, была одна лазерная улыбка. — Сейчас будет и третья. У меня барменша — чудо, великолепно работает.

— Да, славная девочка, — взглядывая в сторону бара, отозвался Дрон.

— Между прочим, — наклоняясь к ним, слегка понизила голос Эстер, — она не девочка.

— Мальчик? — спросил Дрон, так же, как Эстер, понизив голос.

— Мальчик, — кивнула она. — Но ему нравится быть девочкой. Правда, красивая девочка? Физически мальчик. А потом, может быть, сделает операцию. Не знаю.

— Ни фига себе, — ошеломленно проговорил по-русски Рад.

— Я тебе сейчас объясню, — по-русски же произнес Дрон. — Это Таиланд, это такая страна, женщиной здесь быть легче. Женщина в Таиланде всегда прокормится, а мужчине сложнее. И в семье, если видят, что мальчик женственен, начинают воспитывать его как девочку. Обращаются с ним как с девочкой, одевают как девочку. В бедных семьях, естественно.

Мальчик-барменша, быстро и дробно постукивая по полу каблучками, вышел из-за стойки и проследовал к столу с третьей кружкой кофе.

— Here you are. — Примите, пожалуйста, — проговорил он певуче, старательно задирая свой подростковый дискант к самым верхам. И залился краской смущения. Барышня барышней.

— Thanks. Thank you. Thank you very much. — Спасибо. Благодарю. Большое спасибо, — отозвались они все трое, должно быть, пожирая его глазами только что не буквально.

— Good girl. — Молодец, — одобрила его действия, обратившись к нему в соответствии с его одеждой, Эстер.

Барменша-мальчик уцокала обратно за стойку, а на смену ей тотчас возникла, явившись со стороны дома, девочка в свитере, та, что первой увидела их. В руках она держала, прижимая к себе, стопку белья.

Судя по ее интонации, с какой она обратилась к Эстер, ей было что-то непонятно.

Лазерная улыбка Эстер исчезла с ее лица. По тому, как она оборвала девочку, сразу стала видна хозяйка, работодатель. Может быть, и справедливый, но суровый.

Эстер отослала девочку — и на мгновение вновь просияла своей улыбкой.

— Извините, я вас должна покинуть. Наслаждайтесь кофе. Кофе моя красавица варит отличный.

Она ушла вслед за девочкой в свитере, и Нелли встревоженно посмотрела на Дрона:

— Что-нибудь не так?

— Не все равно тебе? — с ленцой ответил Дрон, отхлебывая из кружки. — Их проблемы. Плати деньги, и все будет нормально.

Минут пять они предавались кофепитию, глядя на реку, на тихое шевеление листвы росших рядом с домом деревьев, на игру солнечных лучей в кронах деревьев противоположного берега. Отмахивались от докучливых комаров, перебрасывались парой-тройкой фраз и снова смотрели на реку, на листву, на работу экскаватора — как он обмакивается выей в воду, скребет там ковшом и вытаскивает его на свет заполненным речным грунтом, вода хлещет из-под заслонки потоком, но пока экскаватор несет грунт к насыпаемой куче на берегу, поток слабеет, превращается в несколько ручейков и исчезает совсем.

Эстер появилась, неся на лице улыбку, от которой могла бы зажечься целая дюжина электрических лампочек.

— Комната для двоих готова. Люкс на втором этаже. Можно вселяться. Прошу!

Дрон с Нелли быстро допили остатки кофе и встали. Дрон вытянул ручку своего чемодана, наклонил его, приготовясь везти, и вернул в вертикальное положение.

— Подожди меня, не уходи, — сказал он Раду. — Я сейчас подниму чемодан и вернусь. Нелли там пока его разберет, душ, то-се, мы с тобой поговорим.

— Жду, — ощутив, как все в нем в одно мгновение взялось морозным жаром, сказал Рад.

Дрон вернулся не больше, чем через две минуты. Быстро пересек выложенную плиткой площадку между домом и рестораном, отодвинул стул напротив Рада, сел и придвинулся вместе со стулом к столу.

— Ну что, давай, расскажи мне, что у тебя там такое случилось.

* * *

Так неожиданно, борясь с ознобом, время от времени окатывавшим тело от утреннего горного холода, но не решаясь отвлечься, чтобы открыть чемодан и взять что-нибудь теплое, Рад наконец поведал Дрону свою историю. Дрон слушал его не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, и с таким внимательным выражением лица, что Раду вдруг начал мешать его нос с клоунским набалдашником — что за всю пору, как встретились в аэропорту, было лишь раз, утром на второй день по приезде, в кафе Макса, — и он поймал себя на том, что старается не смотреть Дрону в лицо — будто тот по глазам может понять, в чем дело. Казалось, Дрон не просто слушает его, а втягивает в себя его рассказ носом, словно у слов, кроме значения, есть запах, свидетельствующий о заключенной в них сути много больше, чем прямой смысл.

— Да, впечатляюще, что говорить — проговорил Дрон, когда Рад завершил свой рассказ. — Но, слушай, так вроде только в девяностых бывало. Как-то уж больно нагло для наших дней. Эта армянка-нотариус в коридоре!

Рад не сомневался, что сходу Дрон не поверит в услышанное.

— Ты давно из России? — спросил он.

— О-о! — протянул Дрон. — Порядком. Но бываю там регулярно.

— Обрати внимание, ты сказал «там».

— «Там»? — переспросил Дрон. Мгновение он непонимающе смотрел на Рада, потом до него дошло. — А, «там»! — воскликнул он. — Ну да, конечно. Что поделаешь. В общем, там, ты прав. Ладно, вопрос исчерпан. Можно еще?

— К твоим услугам.

— К моим услугам. К моим услугам, — как пробуя эти слова на зуб, повторил Дрон. — Тогда скажи мне, как ты вообще так умудрился вляпаться? Ну ладно, я не спрашиваю, как получилось, что ты, математик, стал заниматься каким-то бодибилдингом. Так получилось, да?

— Так получилось, — подтвердил Рад. Добавить к этому армейскому ответу по сути действительно было больше нечего.

Дрон сделал вид, что удовлетворен его ответом.

— Да, вот как ты так умудрился вляпаться? — повторил он. — У тебя что, не было никакой команды? Людей, которым обязан ты, которые должны тебе?

— Какая команда? — удивился Рад. — Мелкий личный бизнес. Все на своих плечах, все собственными силами.

— А! — У Дрона понимающе взметнулись вверх брови. — Ты одиночка. Один в поле воин. Тогда все ясно. Разве же одному можно какое-то дело крутить? Неважно: крупное или мелкое. Без команды нельзя. Без команды только… — Дрон запнулся, подыскивая слово. — Впрочем, неважно, — не стал он разворачивать мысли. — Важно быть в команде — вот что важно. Ты в команде, чуть у тебя что не так — и она за тебя. Прав ты, не прав — не имеет значения. Ты свой — и ты прав априори.

— Закон стаи? — Рад покачал головой. Ему было все так же неловко смотреть на Дрона: он по-прежнему видел у него вместо лица один нос, и казалось, Дрон чувствует это. — Нет, стая — это не для меня. Рвать кого-то только потому, что он чужой… Не могу!

— А если рвут тебя? Как тебе защититься?

— Нет, не могу, не могу! — Рад снова покачал головой. — Не могу!

— Ну, а раз не можешь — вот и получил, — парировал Дрон.

— Послушай! Послушай! Послушай! — Рад не справился с собой. Его будто колотило внутри током. — Давай не надо меня сейчас учить жизни. У меня вопрос сейчас не о жизни. У меня вопрос сейчас о ее антониме.

Он взял со стола до сих пор стоявшую перед ним кружку с остатками кофе — кружка в руке запрыгала, — поднес к губам и сделал глоток. Рот наполнился вязкой шершавой гущей, а желудок тотчас отозвался на нее рвотным позывом.

Дрон смотрел на него с другой стороны стола с отрешенным мудрым спокойствием.

— И что, как бы ты хотел разрулить ситуацию?

Рад выплюнул гущу обратно в кружку, достал из заднего кармана брюк платок и обтер губы.

— Как! Хочу, чтобы они от меня отстали. Чтобы забыли обо мне. Чтобы я о них забыл.

— То ли им по мозгам дать, то ли сто тысяч отдать, так? — проговорил Дрон.

— А есть третий вариант? — спросил Рад.

— Третий вариант — чтобы они сами по себе о тебе забыли. Забыли и не вспоминали. Возможно такое?

Рад засунул платок обратно в карман.

— Черта с два! Черта с два они сами по себе. Это они себя опустят — вдруг взять и от меня отступиться.

— Значит, третьего варианта нет, — сказал Дрон. — Что, собственно, и требовалось доказать. Доказали. Остаются два варианта: или по мозгам, или сто тысяч.

Он умолк, ожидая реакции Рада, — Рад не отозвался. Ему больше нечего было сказать. Он сказал все. Теперь слово было за Дроном.

Дрон помолчал-помолчал, Рад тоже безмолвствовал, и Дрон сам прервал паузу:

— А о том, чтобы слинять из страны, ты не думал? Теперь Рад отозвался:

— Да? А как? Кто меня куда пустит? Кому я где нужен? Нелегалом? Мыть за гроши посуду в ресторане, спать в ночлежке?

Лицо Дрона дышало все тем же отрешенным мудрым спокойствием.

— В общем, и этого варианта нет. Получается, или по мозгам, или сто тысяч.

Рад заставил себя смотреть ему в глаза.

— Дрон, как выйдет. Хоть так, хоть так. Что предпочтительнее. Как проще.

— Да все сложно, — сказал Дрон. — Ты, я надеюсь, понимаешь, что я должен просить отца. А чтобы просить, я должен обосновать просьбу. С какой стати он должен вот так взять и вынуть из бизнеса сто тысяч? Или отвлекать службу безопасности на решение твоих проблем? Какой у него в этом интерес?

Ну да, конечно. Рад ждал подобного заявления.

— Твоя просьба, — сказал он.

— Я должен обосновать свою просьбу, я тебе уже говорил. — Как бы трещинка раздражения расколола мудрое спокойствие Дрона. — Я могу просить только за человека команды. Если ты не в команде, как я могу за тебя просить?

Рука у Рада непроизвольно снова подняла кружку с кофейной гущей и понесла ко рту, — он остановил себя, уже коснувшись фаянса губами.

— А тебе сложно сказать, что я в команде? — спросил он.

— Мало ли что я скажу. Почему он должен мне верить? — Дрон недоуменно покачал головой из стороны в сторону, словно живо представил себе возможные последствия такого своего обмана. — Нужно быть реально в команде. Вот тогда — да.

Какая-то часть в Раде начала догадываться, куда клонит Дрон. Но другая, большая, много больше той, что догадывалась, отмела это знание, не желая его.

— А по твоим собственным структурам? — спросил он. — Вернее, через твои.

— Через какие мои? — как удивился Дрон.

— Ну… — Рад сбился. — Ты ведь, я понимаю, принадлежишь к определенной структуре. Не самой хилой у нас…

— Забудь, — прервал его Дрон. — Забудь всю эту трепотню. Мало ли о чем женщины метут языком. Я частное лицо. Представляю за рубежом определенные интересы семейного бизнеса. И все. Понятно?

Он уже второй раз осаживал Рада с такой жесткостью. Первый раз вчера, в кафе, когда Рад сообщил ему о своем знакомстве с Майклом-Майком, и вот теперь — вновь, и оба раза в схожей ситуации.

Но терять уже было нечего.

— Дай мне сто тысяч в долг, — сказал Рад. — Не маленькие деньги, я себе отдаю отчет. И не на месяц, не на два, а может быть, на год, другой. Но как только встану на ноги, я тебе отдам. Шкуру с себя спущу, а отдам. Ты меня знаешь.

— Откуда я тебя знаю. — Дрон, произнося это, смягчил свои слова улыбкой, полной самоиронии. — Я тебя знаю того. А эти годы так всех перевернули. Кое от кого только прежняя наружность осталась. Не так, нет?

— Хочешь сказать, не веришь, что я верну деньги? Дрон покрутил в воздухе рукой.

— Давай считать, их у меня нет.

Отказ Дрона был обескураживающе прям. Разговор с размаху влетел в тупик. У Рада даже возникло физическое ощущение удара: лицом со всей силы о лобовое стекло.

Эстер, материализовавшись из воздуха сгустком электрической энергии, возникла у столика воплощением ангела-спасителя. В руках она держала пушистый шарик-брелок с нарисованной мордочкой, имевшей тайские черты, к брелоку был прикреплен длинный бородчатый ключ.

— Ваша комната тоже готова, — победно подала она шарик-мордочку с ключом Раду. — Можете вселяться. Приятного отдыха.

— Благодарю, — автоматически ответил Рад, принимая ключ.

Улыбнувшись ему, Эстер переключилась на Дрона:

— Завтрак входит в стоимость номера. Когда будете завтракать? Сейчас, позже?

Дрон справедливо был для нее в их компании главным, и естественным образом она обращалась с таким вопросом к нему.

— Ну, через полчасика, так? — посмотрел Дрон на Рада. — Принять душ, привести себя в порядок. Через полчаса, — бросил он Эстер, не дождавшись подтверждения от Рада. Поднялся из-за стола и движением руки предложил подниматься ему. — Давай прервемся в нашем разговоре. Продолжим позднее. Завтра, послезавтра. Торопиться некуда. Подумай над тем, что я тебе сказал.

Поднявшись, Рад зачем-то оглянулся посмотреть, что там экскаватор. Экскаватор, сложив пополам членистую выю и подобрав ее к своему массивному телу, нес вынутый с речного дня грунт на берег, и из ковша обильными струями сбегала мутная желтая вода.

Глава одиннадцатая

День кипел. Солнце на небе, выбеленном до цвета застиранных синих джинсов, подтверждало тождественность глагола «яриться» и своего славянского языческого имени. Жара была не меньше, чем в Бангкоке. Тело плавало в пленке пота, словно парился в сауне. И только поднимавшаяся от ступней приятная прохлада вносила в отношения с миром примиряющую ноту: вся территория монастыря была вымощена каменной плиткой, отшлифованной до зеркальной гладкости, обувь полагалось оставить при входе, и подошву стопы от камня отделял лишь носок.

Монастырь стоял на самой вершине горы. Отвоеванное у леса пространство было плотно застроено храмами, ступами, памятными колоннами, фигурами страшно оскалившихся драконоподобных духов, напоминающих смертному о царстве мертвых, на длинном мраморном постаменте в форме гробницы стояла скульптура белого слона, перевозившего прах Будды к месту его тайного захоронения и затем без всяких работ беззаботно пасшегося в плодоносной долине в течение долгих десятилетий до собственной смерти — о чем сообщала массивная синяя табличка в коричневой раме у его ног. И все было отделано сусальным золотом — ступы, скульптуры, колонны и крыши храмов, золото сверкало на солнце, — казалось, монастырский комплекс был отколовшимся куском солнца, помещенным высшей волей на высшую точку этой горы, сизой грядой возвышавшейся над городом. Вдоль стен одного из храмов висело несколько десятков бронзовых, в половину человеческого роста колоколов с длинными, удобными для захвата рукой круглыми билами. Каждый из многочисленных посетителей монастыря полагал необходимым позвонить хотя бы в один-другой колокол; Дрон с Нелли позвонили в пять-шесть, на Рада же вдруг накатило — он двинулся от колокола к колоколу, наклонялся, брался за било, ударял и переходил к другому, и так обошел весь храм, ударив во все колокола. И, зайдя в счете на пятый десяток, сбился со счета.

— Что, какая-нибудь примета? — спросила Нелли, когда он вернулся к ним.

— Все, теперь возвращение сюда неизбежно, — опережая Рада, сказал Дрон.

— Такая примета? — не ответив Нелли, спросил теперь Рад.

Дрон зафыркал, и Нелли, все поняв и без ответа Рада, тоже пустила серебряные шары переливчатого смеха.

— С тебя начнется, — заключил Дрон.

Шел второй день их пребывания в Чиангмае. Вчера, по приезде, шатались по городу, заходили в магазинчики, сувенирные лавки, приценивались к всякой белиберде и не покупали, осматривали некий разрушенный дворцовый комплекс с самой большой в прошлом ступой, ехали на «тук-туке», ланчевали в опрятном, совершенно европейского типа и с европейской едой ресторанчике, оказались на окраине, противоположной той, где поселились, ходили по пустынным залам Национального музея, какие в России называются краеведческими, с экспонатами в виде вырытых из земли кремневых орудий каменного века, потом долго не могли поймать такси, чтобы вернуться в центр, Нелли вдруг объявила, что хочет играть в гольф и нужно ехать искать гольф-клуб, Дрон пообещал ей это, но, когда наконец сели в такси-скамейку, велел ехать в центр и там отправился искать парикмахерскую, чтобы насладиться еще одним специфическим здешним удовольствием вроде тайского массажа — чисткой ушей. Чистка ушей заняла минут сорок. После чего выяснилось, что теперь снова не мешает поесть, и теперь поели в нормальном тайском заведении, переложив в себя гору коричневого жареного риса, а когда вышли на улицу, ехать в гольф-клуб было уже поздно. Впрочем, Нелли уже и не хотелось. «Вот правильно, — одобрил Дрон. — Что, дома с тебя этого удовольствия недостаточно? Бизнес-интереса нет — с тоски подохнешь эти шары гонять». Вечер закончили ночным базаром: целые кварталы были превращены в сплошное торжище, толпа текла вдоль торговых рядов спрессованной массой, возникало ощущение — здесь сейчас весь город, только местное население — с одной стороны прилавков, туристы — с другой.

В монастырь на горе подсказала поехать Эстер за завтраком. За завтраком, как накануне, вновь было прохладно, но когда поднялись на такси-скамейке по серпантину дороги на гору, к подножию монастыря, к которому от площадки парковки вела просторная лестница с перилами в виде бесконечного драконьего тела, уже стояла жара, небо полиняло, языки у бродячих собак, обессиленно лежавших на бетонных ступенях лестницы, галстуками вывалились наружу.

Мобильный у Дрона зазвонил, когда стояли на смотровой площадке монастыря и смотрели с нее на город, просторно лежавший под ними в долине — словно рельефная топографическая карта.

— Кому я понадобился, — пробормотал Дрон, извлекая телефон из кармана. — О, Крис! Хэллоу! — воскликнул он через мгновение, как приложил трубку к уху.

Слушая Криса, Дрон отделился от Рада с Нелли, двинулся от балюстрады, окружавшей смотровую площадку волнообразной дугой, вглубь монастыря — из теснившейся у балюстрады толпы на свободное пространство. Нелли смотрела вслед ему напряженным взглядом.

— Интересно, — произнесла она. — Что сие значит? Кроме Рада, адресата, к которому бы она могла обращаться, рядом не было, и Рад отозвался:

— О чем ты?

Нелли перевела взгляд на него.

— Как ты думаешь, а может быть, наша жизнь — лишь чье-то представление о нас? — проговорила она через паузу.

Взгляд у нее был невидящ, обращен вглубь нее самой, Рад не мог бы утверждать с уверенностью, что она сейчас видит его.

— Тебе эту мысль высказать бы на каком-нибудь семинаре по марксизму-ленинизму в оные годы, — уронил он.

— Тогда я о таком еще не задумывалась. — Взгляду Нелли вернулась зрячесть. — Молодой ум быстр, но глуп. Ты согласен?

— Устами младенца глаголет истина, — отделался Рад трюизмом.

— То младенца, — серьезно ответила Нелли.

Дрон, на ходу схлопывая складень мобильного телефона и заталкивая его обратно в карман, быстрым шагом возвращался в ним на смотровую площадку.

— Мне нужно срочно в Бангкок, — сказал он. — Сегодня же.

— Что за спешка? — Удивления в голосе Нелли, впрочем, не было. Словно возможность внезапного прерывания их поездки была изначально заложена в планы, и только это случилось уж слишком скоро. — Что, Крис прилетает?

Дрон согласно кивнул:

— Точно.

— Пусть прилетает сюда.

— Да неплохо бы, — согласился Дрон. — Только он понятия не имел, что мы здесь, а билет у него в кармане, и сам он, можно сказать, на пути в аэропорт.

— Пусть прилетает сюда из Бангкока. Дрон снова покивал:

— Да неплохо бы. Неплохо. Но как ты предполагаешь, если вдруг потребуется, мне всех сюда вызвать?

— Кого это всех?

Дрон вдруг взглянул на Рада.

— Вон Рад знает, — сказал он.

Намек на Майкла-Майка был очевиден. Неочевиден был смысл, ради которого Дрон сделал его.

— Помилуй бог, Дрон, откуда мне знать, — непонятно для Нелли сказал Рад. — А если что и знал — забыл.

Во взгляде Дрона выразилось удовлетворение. Возможно, ради подтверждения позавчерашних слов Рада в кафе Макса о Майкле-Майке он и намекнул на него.

— Я вас не зову лететь со мной. — Дрон говорил о них обоих, но обращался к Нелли. — Оставайтесь. Постережешь здесь номер. Думаю, через день я уже буду снова с вами. Познакомлюсь с его предложениями — и обратно.

— Это хороший симптом, что Крис возвращается так скоро, да? — спросила Нелли.

Дрон сделал неопределенный жест рукой.

— В общем, неплохой, — сказал он потом.

Обувь поджидала их на выходе из монастыря точно на том же самом месте, где они ее оставили. На всех ярусах лестницы с бесконечным драконом в качестве перил паслись ярко и чисто одетые дети. Они играли друг с другом в догонялки, в «а ну-ка отгадай!», пряча что-то в кулачках и выставляя их перед собой — были, казалось, полностью погружены в свои отношения, но только к ним приближался кто-нибудь туристического облика, они тут же прыскали к нему и наперебой звонко предлагали сфотографироваться: «Snap! Snap! Flash!» Однако когда объектив мыльницы оказывался нацелен на них, они дружно поворачивались к нему спиной и, глядя снизу вверх на того, кто фотографировался с ними, доверчивыми глазами, принимались выкликать с той же звонкостью: «Ten but! Ten but!» Получив просимую десятку, они так же дружно разворачивались к объективу, и радостные улыбки растягивали им рты до ушей. Очередная группа детей почему-то расстрогала Нелли больше, чем прочие, она пожелала сняться с нею, кредитка в десять бат обнаружилась лишь у Рада, он отдал ее самой взрослой из девочек в группе — против чего никто из группы не возражал, — и Нелли посредством цифрового «Sony» и Дрона запечатлела свой сход из монастыря для вечности.

— А ты почему не стал фотографироваться? — упрекающе спросила она Рада, когда двинулись дальше.

— А у него идиосинкразия на детей, — с серьезным видом ответил за Рада Дрон.

— В самом деле? — с удивлением посмотрела Нелли на Рада.

— Нет, на свой фейс среди детских прекрасных лиц, — сказал Рад — первое, что пришло в голову. Хотя, возможно, так проговорилось его подсознание.

— По-моему, у тебя очень хорошее лицо, — произнесла через паузу Нелли. — Думаю, оно прекрасно гармонировало бы с детскими.

— Он не уверен, что детские лица гармонировали бы с его лицом, — с прежней серьезностью выдал Дрон.

Нелли поглядела на него, поглядела на Рада.

— По-моему, вы оба валяете дурака, а? — не слишком уверенно вопросила она.

— А для чего мы здесь, как не валять дурака, — с удовольствием отозвался Дрон.

Рад подумал о том, что отъездом Дрона продолжение их отложенного разговора отодвигается по крайней мере на два дня.

— Я, Дрон, откровенно говоря, предпочел бы не заниматься дуракаваляньем, — сказал он.

Дрон на его намек не ответил.

Они достигли конца лестницы и сошли на простор заасфальтированной площадки перед ней. Сувенирные магазинчики направо от лестницы стояли с приглашающе распахнутыми дверьми. На краю площадки у склона громоздилось несколько автобусов, доставивших сюда организованных экскурсантов, подъезжали и уезжали такси-скамейки. Метрах в пятидесяти слева от лестницы был ресторан, из раскрытых окон его кухни едва уловимо, но вызывая слюноотделение, натягивало запахом еды. План, составленный по прибытии на гору, предполагал трапезу в этом хитро соблазняющем своей кухней ресторане, но теперь план требовал пересмотра.

— Давайте сразу в город. Выясним, какие есть рейсы, купим билет — тогда и поланчуем, — предложил Дрон.

Никто ему не возражал.

Через пять минут такси-скамейка несло их вниз, серпантин дороги разматывался в обратную сторону, в прорези окон задувал ветер, и после каменного жара монастырской теснины ощущать телом его суровую прохладу было блаженством.

* * *

Регистрация на рейс TG117 Тайских международных авиалиний, вылетающий по маршруту Чиангмай — Бангкок в девятнадцать часов пятьдесят минут, заканчивалась. Вернее, уже закончилась, началась даже посадка, и Дрона спасло отсутствие багажа. «OnIy this thing. — Только эта штука», — помахал он перед девушкой за стойкой легкой багажной сумкой, которую беспрепятственно мог пронести с собой как ручную кладь, и девушка, поколебавшись, простучала его билет компостером, пометила что-то в своих бумагах и выдала ему посадочный талон. «OnIy quickly, very quickly. — Только быстро, очень быстро», — понукнула она его скорее мчаться на проверку металлоискателем, а там и к посадочному выходу.

— Все, пока, созваниваемся, — торопливо, одной рукой приобнял Дрон Нелли, проштемпелевал ее таким же торопливым поцелуем в губы и обернулся к Раду, протянул руку: — Пока!

— Крису от меня привет, — проговорила Нелли.

— Непременно, а как же, — с той же торопливостью отозвался Дрон.

— Счастливо тебе, — сказал Рад.

Дрон отнял руку. И наставил на Рада указательный палец:

— Оставляю жену на твое попечение. Не совращать! Ты понял?

— Дро-он! — укоризненно развел Рад руками, не найдясь, что ответить.

Реакции Нелли на слова Дрона не воспоследовало.

— Come along please! — Поспешите, пожалуйста! — позвала Дрона девушка из-за стойки.

Придерживая рукой бьющуюся на бедре сумку, Дрон исчез в чащобе аэропортовских лабиринтов, и Рад с Нелли остались вдвоем.

И сразу он почувствовал себя с ней неестественно. Чему виной было наставление Дрона. Каков: ста тысяч в долг пожалел, а жену доверил.

— Двигаем? — посмотрел он на Нелли.

Для чего потребовалось некоторое усилие — казалось, что сейчас ни скажи, все прозвучит фальшиво.

— Ну разумеется, — не глядя на него, пожала плечами Нелли.

Ей тоже было неловко с ним. Без сомнения, по той же причине, что и ему.

Впрочем, общее дело: найти стоянку такси, договориться с водителем, потом мчаться сквозь темноту к гостинице, сидя на скамейке бок о бок, — все это приглушило чувство неестественности, и, когда остановились у знакомых двустворчатых ворот, оно было уже почти неощутимо.

— Я бы хотела принять душ, — сказала Нелли, когда шли засыпанным гравием темным двором к гостинице.

Это подразумевало: «перед ужином». Вернее, «перед обедом». «Ужина» в их с Дроном лексиконе не осталось.

Они договорились встретиться через полчаса в беседке около ступеней к реке и разошлись.

Рад через полчаса был на месте, но Нелли появилась спустя еще минут двадцать.

— Я не запоздала? — спросила она с таким видом, который ясно говорил: она прекрасно знает, что запоздала, но желает, чтобы считалось, что она точна, как королева.

— Ну так если и да, так что? — с интонацией Рабиновича из анекдота отозвался Рад.

Его мгновенно опахнуло тем заглушенным в дороге аэропортовским чувством, и он поспешил продемонстрировать Нелли, как она продемонстрировала ему свою женскую нравность , что он совсем не тот объект, кому эту нравность следует предъявлять.

Они пошли обедать в открытый ресторан по соседству с гостиницей, который присмотрели для этой цели — если будет поздно и неохота будет куда-то ехать — еще вчера. Ресторан представлял собой просторный деревянный помост на берегу реки, по периметру помоста на деревянных столбах горели масляные светильники, чтобы отгонять комаров, пару той же формы светильников, только меньше размером, официант, едва они сели, поставил им на стол и, спросив разрешения, зажег. С реки доносился плеск воды, кричали временами лягушки, лежала лунная дорожка — вкупе с ароматным дымком, поднимавшимся от горящих фитильков светильников, обстановка была довольно романтичной.

Но Нелли или решила строго следовать его иносказательному предложению не видеть в нем мужчины, или же та демонстрация своей женской ипостаси была чистой случайностью, — во всяком случае, она вела себя за обедом так, что о ее плотскости свидетельствовал лишь ее аппетит. Чему не помешала даже выпитая ими во время обеда бутылка сухого французского вина.

Было начало одиннадцатого, когда они вернулись в гостиницу. Рад довел Нелли до лестницы на второй этаж и тут остановился.

— Спокойной ночи, до завтра? — проговорил он с вопросительной интонацией, предполагая, что утвердительная форма может показаться ей обидной.

— Да, спокойной ночи. До завтра, — отозвалась Нелли с такой откровенной ноткой облегчения, что останется наконец одна, — Рад невольно пожалел, что не потребовал от медлительного официанта обслуживать их побыстрее.

Сам он, направившись было к себе в номер, но не дойдя до него, вернулся обратно к лестнице и тоже поднялся наверх. Сразу около лестницы на втором этаже была терраса, на террасе стояли диван, кресла, журнальный стол со стеклянной столешницей, а в небольшом шкафу около стены, открыл он сегодня утром, стояли и лежали навалом несколько десятков книг и журналы на английском. Делать в номере было нечего, только ложиться спать, но спать не хотелось. Он включил на террасе свет, открыл шкаф — и встретил новые сутки, листая изданный в Канаде роман, сочиненный бывшим благодарным постояльцем гостиницы и приподнесенный им в дар постояльцам будущим.

* * *

На следующий день была заказана поездка в горы.

Когда Рад, побрившись и приняв скорый душ, появился на ресторанной веранде, Нелли уже была там. Она сидела за одним из столов у перил, отгораживающих веранду от реки, лицом к входу, перед ней стояла тарелка с едой, она ела. Солнце у нее за спиной, еще едва оторвавшееся от горизонта, насквозь пробивало ей светом волосы, и вокруг головы у нее словно бы стоял золотистый нимб. Услышав приближающиеся шаги, она подняла глаза и увидела Рада.

— Привет! — произнесла она, опережая его. — И силен же ты дрыхнуть.

— Привет, доброе утро, — сказал он, подходя. — И сильна же ты, едва от подушки, порубать.

Нелли с удовольствием рассмеялась.

— Хороший аппетит — признак здоровья.

Рад отодвинул стул от стола и сел напротив Нелли, лицом к поднимавшемуся солнцу. Лучи низкого солнца скользили по самой поверхности воды, не наполняя ее светом, вода была темно-бурого, болотного цвета и казалась по-болотному покойной. Легкий туман стоял над нею, солнечный свет, отражаясь в его прозрачном мареве, наполнял воздух едва уловимым, но отчетливым для глаза золотистым свечением. Туман размывал очертания «Шератона» за изгибом реки, и его плывущий по небу парус выглядел ощутимо больше, чем был на самом деле, — словно под увеличительным стеклом. Оранжевая туша экскаватора на другом берегу была неподвижна. Его увенчанная кувалдой ковша членистая выя, переломившись в середине, тяжело упиралась в землю перед траками, словно ему невмоготу было держать ее от усталости и он набирался в таком положении сил перед своей тяжелой работой.

Около стола возникла барменша-мальчик. Она было начала перечислять, что имеется на выбор, но английский ее был такой, что Рад из всего перечисленного ею понял только «boiled eggs — вареные яйца». Дайте мне то же самое, указал он на тарелку, стоявшую перед Нелли.

— А собственных желаний у тебя нет? — посмотрела на него Нелли.

— Мои желания — следование твоему выбору, — не задумываясь, ответил Рад.

Он ответил — и осознал возможность такого толкования своих слов, которого он совсем не подразумевал. И Нелли, увидел он по ее глазам, эту их многозначность почувствовала.

— Неужели? — проговорила она через паузу.

Вчерашняя неловкость, возникшая в аэропорту, о которой он совсем забыл, оказывается, сидела невидимо где-то в глубине, готовая каждое мгновение вымахнуть наружу, и это мгновение не заставило себя ждать.

— За нами сюда, я понимаю, должны заехать? — произнес он некоторое время спустя, хотя прекрасно помнил, что было обещано в турфирме.

— Должны заехать? — эхом отозвалась Нелли.

— Да, должны заехать, — теперь утвердительно сказал Рад. Словно забыл, а во время разговора восстановил это в памяти.

Они уже заканчивали пить кофе, когда экскаватор на другом берегу выпустил обильную струю черного дыма, дернулся, поднял ковш с земли, повел им в одну сторону, в другую, чуть подался к обрыву, запустил выю в реку, проскреб там ковшом по дну и вознес над водой первую сегодня порцию речного грунта. Нелли, проследив за взглядом Рада, развернулась на стуле и некоторое время тоже наблюдала за воскреснувшим оранжевым бронтозавром.

— Пейзаж портит, а общую картину чудо как оживляет, да? — проговорила она затем, поворачиваясь обратно к Раду.

Это было удивительно точно. Она выразила то, что Рад чувствовал, но что не нашло в нем выражения словами.

— Да ты умная, что ли? — произнес он.

— Только что толку, — ответила она с усмешкой.

Машина приехала за ними минут через десять. Это был вишневый минивэн «тойота», может быть, не очень новый, но в отличном состоянии, мягко-упругий на ходу, с чуткими сильными тормозами, послушным рулевым управлением — Рад это так и почувствовал физически, только они тронулись. Он вдруг вспомнил желтую пятидверную «сузуки» Жени-Джени, которую вел, когда они с нею после ночи, проведенной в одной постели, ездили в Сергиев Посад. Воспоминание было таким острым, что его, уж совсем неожиданно, пронзило тоской по этой Жени-Джени, он вспомнил ее руки у себя на плечах, ее круглую маленькую ягодицу у себя в ладони, ее привычку в разговоре поглаживать себя пальцем по крыльям носа, и все это было так невероятно сильно, что он едва не спросил о ней — как она, что пишет в своих мейлах, — у Нелли. Удержаться и не спросить стоило труда.

В «тойоте» было двое: молодой и пожилой таец. Молодой — совсем молодой, лет двадцати, двадцати двух — или сколько там ему было на самом деле? — пожилой — более чем пожилой, почти старик, но оба в костюмах с галстуками, разве что у пожилого пиджак переношен, потерял форму и обвис, и у обоих зубы сверкали лазерной белизной, хотя, может быть, у пожилого то были искусственные челюсти. Пожилой и вел машину, и выполнял роль гида. Молодой, видимо, был у него или на подстраховке, или на стажировке.

— Сейчас мы с вами заедем еще в три места и возьмем других членов нашей группы, — крутя руль и одновременно оборачиваясь к ним назад, говорил пожилой. Английский был у него беглый, но, возможно из-за вставных челюстей, до того невнятный, что Рад понимал его с пятого на десятое и вынужден был просить Нелли переводить. — О нашем маршруте и порядке его прохождения я расскажу позднее, когда вся наша группа будет в сборе. А пока любуйтесь видами нашего замечательного города, заложенного на территории древнего королевства «Миллион рисовых полей» около двухсот пятидесяти лет назад. Надеюсь, мой английский понятен вам? — осклабясь во всю ширь своих великолепных зубов, как специально обращаясь к Раду, вопросил их гид и водитель. Нелли поспешила заверить его:

— Понятно, понятно. — После чего накрыла руку Рада, лежавшую у него на колене, своей. — Я буду и дальше твоим переводчиком. Мне это приятно.

Руку, договорив, она не отняла. Рука ее лежала на его руке, возникшая вчера в аэропорту неловкость была прорвана, как тонкая, паутинная пленочка, от нее не осталось и следа. Теперь вместо нее была ясность — содержание, должное неизбежно отлиться в форму. Вот этому, в какую форму, только и осталось определиться. Отсутствие Дрона диктовало форму почти с неумолимостью наступления рассвета или заката.

Рад попытался защититься от самого себя образом Жени-Джени, только что с такой остротой напомнившей ему о себе, но тщетно: образ Жени-Джени уже был мертв — как моментально прогоревший костер из соломы, лишь шевелились, дотлевая, жалкие пепельные остатки; вытеснения не получилось, вместо этого ему подумалось: как они схожи, Женя-Джени и Нелли. Не чертами лица, не обликом — типом. Повадками, манерой говорить, выражением глаз. Впрочем, еще и круглыми аккуратными попками.

Он почувствовал: если Нелли не отнимет своей руки еще мгновение, в следующее его ладонь будет уже ощущать на себе груз ее ягодицы.

Рад взял ее руку и, преодолевая сопротивление, переложил ей на колени. Нелли, пока он совершал эти манипуляции с ее рукой, смотрела на него с усмешкой.

— Боишься? — проговорила она, когда рука ее лежала у нее на коленях. — Чего ты боишься?

— Не надо, Нелли, — мягко сказал Рад. Она подняла словно бы в изумлении брови.

— А что, кто говорил, что надо? Мне приятно быть твоим переводчиком. Я что-то сказала еще?

«Тойота» сверкнула с улицы в проезд и остановилась около просторного высокого крыльца какого-то отеля — белоснежной бетонной глыбы, прошитой строчками окон. Пожилой повернулся к Раду с Нелли, бросил им, ослепив зубами: «Quite a minute», — и, открыв дверцу, выпрыгнул наружу. Молодой тоже повернулся, тоже улыбнулся им, но ничего не произнес.

— Перевести тебе, что было сказано? — спросила Нелли.

— «Буквально минуту», — ответил Рад.

— Неужели можешь обходиться без меня?

— Только на таких простых фразах.

— В общем, не увольняешь?

— Но только без зарплаты, — проронил Рад.

— О, я тебе нужна! — Нелли захлопала в ладоши. — Я тебе нужна!

Стеклянная дверь отеля раскрылась и выпустила на крыльцо пожилого, за которым, бурно щебеча друг с другом, шли две девушки-тайки. Они определенно были тайки, но что-то вместе с тем в рисунке их тайских лиц было не тайское. Не в чертах, а именно в рисунке.

Пожилой откатил перед девушками дверь салона, девушки, не переставая щебетать, пригнув головы, вошли внутрь, поздоровались, бегло, не с тайской щедростью, улыбнувшись, сели на сиденье за Радом с Нелли, защебетали дальше, и тут стало окончательно ясно, что щебечут они на английском. Причем английский их был без всякой тайской певучести, а настоящий, внятный английский язык, так что их речь, несмотря на скорость, с которой они пуляли друг в друга словами, была доступна и Раду.

Пожилой появился в кабине, захлопнул за собой дверцу, повернул ключ зажигания, и «тойота» тронулась.

Нелли наклонилась к Раду:

— Знаешь, кто такие? Рад пожал плечами:

— Нет, откуда.

— Метиски. Дети таек, вышедших замуж за европейцев. Приехали на историческую родину туристками припадать к корням.

— Почему ты так думаешь? — спросил Рад.

— А вот проверим, — не ответив ему, сказала Нелли, развернулась на сиденье и, мгновенно перейдя с русского на английский, звонко проговорила:

— Здравствуйте, мои дорогие! Будем вместе? Давайте знакомиться. Я Нелли. Моего друга зовут Рад. А вас?

Девушки назвались.

— Мы из России, — объявила следом Нелли — что, в общем, если не быть слишком уж точным, соответствовало действительности. — А вы?

Девушки оказались из Канады.

— Учитесь там или вообще там живете?

Девушки, перебивая друг друга, не замедлили сообщить, что и учатся, и вообще живут, и более того — там родились, а Таиланд — родина их матерей, и они очень любят сюда приезжать и путешествовать по этой земле.

— Н-ну? — проговорила Нелли, разворачиваясь обратно и усаживаясь на сиденье рядом с Радом лицом вперед. — Слышал? Кто тут не верил?

— Здорово! — сказал Рад. — Восхищен и преклоняюсь.

— Жена шпиона, — с небрежностью изрекла Нелли. Рад тотчас вспомнил их разговор с Дроном в день приезда сюда.

— А все же шпион? — спросил Рад. Хотя на самом деле после их разговора с Дроном в день приезда в Чиангмай это теперь не имело ровным счетом никакого значения.

Нелли ответила ему долгим, исполненным непонятного смысла взглядом. Во всяком случае, значение его Раду было недоступно.

— Хотела бы я знать, — сказала она потом.

— Ты что, не знаешь, служит он в разведке или нет? — Рад удивился ее словам.

— Не знаю, — сказала Нелли.

— Как это? Так не бывает. Как это жена может не знать?

На этот раз Нелли молча пожала плечами.

У Рада было чувство, он опять заглянул в самые дальние, захламленные комнаты их жилища. Царивший там хаос был грандиозен, и в щель, образованную приоткрывшейся дверцей потайного шкафа, виднелся выбеленный годами скелет.

«Тойота» остановилась у очередного отеля. Пожилой вновь выскочил из кабины, взлетел, пригибаясь вперед, по ступеням и скрылся за входной дверью. Отель снова был бетон и бетон — рукотворные пещеры, взгроможденные одна на другую и забранные стеклом.

— Замечательно, что мы не в таком, — глядя вместе с Радом в окно, сказала Нелли. — То ли дело наша деревенская гостиница с завтраком над рекой.

Рад согласился с ней:

— Да, это так.

— У Дрона звериный нюх на лучшее. Во всем. В чем угодно. На все. Чего ни возьми. Будь это выбор пива…

— Или страны проживания, — закончил ее фразу Рад.

Неллины колокольчики в горле прозвенели смехом.

— Нет, звериный, звериный. Я уже вроде привыкла, а все равно поражаюсь.

— Как у настоящего шпиона, — подытожил Рад.

— Ой, ну вот подала я повод для шуток, — Нелли будто отмахнулась от надоевшей мухи. — Совсем здесь шпион-нешпион ни при чем. — Это ему дано от рождения. Как цвет глаз. Как форма ушей.

Как форма носа, прозвучало в Раде. Но этой шуточки он уже себе не позволил.

— Слушай-ка, расскажи, как вы живете в Америке? — проговорил он чуть погодя. — А то ведь я даже не представляю себе.

— Как живем? — Она помолчала. — Ну, может быть, расскажу… А ты мне скажи, вы поговорили, о чем ты собирался?

Настала очередь Рада взять паузу.

— Зачем тебе? — Уж чего Рад не хотел делать — это обсуждать с ней свою историю. Расскажет ей Дрон — бога ради, но обсуждать еще с ней? Нет, плакаться в жилетку женщине — это было унизительно. — Если что, ты можешь как-то воздействовать?

— Едва ли, — тотчас отозвалась Нелли. — Даже точно нет, — добавила она следом.

— Ну так и нечего мне тебя грузить, — сказал Рад. — А разговора с ним мы еще не закончили. Еще продолжим.

— О, — протянула Нелли, — Дрон умеет канителить. В этом он тоже мастер. Все жилы вытянет — такую канитель на ровном месте разведет.

Пожилой выскочил из отеля один. Фраза, которую он бросил своему молодому напарнику, садясь в кабину, была на тайском, но смысл ее был ясен и без всякого перевода: здесь от экскурсии отказались.

В третьем отеле в «тойоту» подсел один человек — немолодой японец истощенного вида с цифровой камерой на груди. Казалось, он был подшофе: с замедленными движениями, с замедленной реакцией, с замедленной речью. Истощенный вид ему придавали глубокие скобки морщин на щеках, тоскливые глаза, и даже тонкие черные усики над губой, должные, видимо, сообщать чертам лица определенную бравость, только подчеркивали эту истощенность.

— Какой странный тип, — наклоняясь к Раду, тихо проговорила Нелли. — Я боюсь его.

— Что за чепуха, — отозвался Рад, однако же невольно взглядывая на японца, севшего на одиночное сиденье в их ряду, с подозрением. — Что тебе его бояться?

— Он какой-то обкуренный, — сказала Нелли.

— Или поддатый, — согласился Рад.

— Он не террорист, как тебе кажется? Рад не смог удержать себя от улыбки.

— Нужны мы террористам. Не террорист — это точно.

Пожилой, ведя машину, обернулся назад. Пассажирских мест в салоне «тойоты» было десять, заполнено оказалось всего половина. Пожилой, скользнув по пустым местам быстрым взглядом, с сожалением поджал губы. Бизнес явно страдал. Рад внутренне посочувствовал их гиду-водителю. Переживания пожилого были ему понятны.

Однако же тот был стоиком. Или, вернее, настоящим буддистом. Складка сожаления у губ тут же сменилась улыбкой, и он, крутя головой, то глядя на дорогу перед собой, то в салон, запел:

— Итак, в программе нашего путешествия пункт первый — посещение типичной высокогорной тайской деревни. Дорога до нее займет час на этой чудесной машине, выпущенной в стране одного из членов нашей группы. — Тут он посмотрел на японца и благодарно улыбнулся ему, а японец, застигнутый врасплох неожиданным комплиментом, часто-часто заморгал, словно комплимент отечеству ослепил его, подался на сиденьи вперед, как собираясь ответить, но, поморгав и посидев так, отвалился назад на спинку и прикрыл глаза ладонью. Можно было подумать, комплимент не просто ослепил его, но и причинил глазам боль. — И, сойдя с машины, минут сорок мы еще будем идти до деревни пешком, — продолжил гид-водитель, все так же крутя головой вперед-назад. — Пункт второй нашего путешествия — катание на слонах. Пункт второй необязателен, кто боится кататься на слонах, может не кататься. Пункт третий — посещение деревни с традиционным ткацким промыслом, где вы сможете приобрести ткани, сотканные тайскими мастерицами. Пункт четвертый — осмотр водопада. Пункт пятый — спуск по горной реке на плотах…

— Ого! — прервавшись переводить Раду речь их гида, воскликнула Нелли. — Про рафтинг я в турфирме и не поняла. Ничего себе! Если что, спасешь?

— А Дрон будет благодарен? — не нашел ничего лучшего, как снова съехидничать, Рад.

— Вот так, да? — с непонятной интонацией переспросила Нелли. — Только если будет благодарен?

Что-то такое потаенное прорвалось в ее словах, такая бездна вдруг распахнула свою ледяную тьму, — Рад въяве ощутил, что заступил туда, куда заступать ему никак не следовало.

— А в середине нашей программы — ланч в деревенском ресторане, — проговорил водитель, завершая свою уведомительную речь, и Рад, разобрав все слова, неожиданно для себя его понял.

— Умереть с голода нам не позволят, — дал он понять Нелли, что необходимости переводить нет.

Она покивала:

— Слава богу. — В том, как она это произнесла, была некая недоговоренность. Рад ждал — и Нелли немного спустя в самом деле продолжила: — А знаешь, Дрон меня однажды оставил умирать? Хочешь, расскажу? — Рад молчал, не зная, что ответить, и она, не дождавшись ответа, заключила: — Может, и расскажу.

Дальше ехали уже молча. Город остался позади, машины, что встречные, что попутные, сделались редки, дорога сузилась, ставши двухрядной, с обеих ее сторон тянулись разделенные зелеными межами, одни сжатые, другие затопленные водой, рисовые поля, «чек» — вспомнилось Раду название рисового поля. На некоторых из тех, что стояли в воде, переломившись скобой и показывая небу зад, с засученными до колен штанами, возились в воде редкие людские фигурки. Потом дорога, сначала едва заметно, но все явнее, все неуклонней полезла вверх, рисовые поля исчезли, сменившись заросшими лесом склонами, встававшими то с одной, то с другой стороны «тойоты», пологие склоны были расчищены от деревьев, превращены в луга, и на них кое-где паслись небольшие стада коров. Коровы были буро-пыльной окраски, малорослы, мускулисты, с непривычно вытянутыми мордами, с прямыми, вилкой глядящими вперед рогами, с поджарым выменем, и только вдоволь наудивлявшись их виду, Рад догадался, что это буйволицы.

Через час «тойота» остановилась на просторной асфальтовой площадке с одинокой легковой «хондой» на одном из ее краев. Пожилой обернулся и, улыбаясь, сделал приглашающий жест рукой:

— Get out, please! — Пожалуйста, выходите!

Напарник пожилого тоже обернулся, улыбнулся всем и опять ничего не произнес. Кажется, он не проронил ни слова за всю дорогу.

Солнце за время, что провели в машине, поднялось над горизонтом на такую высоту, что уже начало печь, и пришлось раздеваться. Нелли, сняв свитер, осталась в одной кремовой маечке с короткими рукавами, маечка выглядела как самая простая, но в ее крое, как и в крое Неллиных белых льняных брюк, доходивших ей до середины икр, была такая рафинированность линии , что эта простота казалась самой изощренностью. Лифчика под маечкой у Нелли не было, грудь ее, когда она, оставив в машине свитер, ступила с подножки на землю, свободно и вызывающе сгуляла вверх-вниз, соски упирались изнутри в материю двумя тугими спелыми черешенками, и казалось, просвечивают сквозь нее, — Рад, отводя от Неллиной груди глаза, поймал себя на том, что сглотнул слюну. При Дроне она так не ходила.

Теперь, объявил пожилой, им предстоит пешая часть дороги.

Пешая часть дороги оказалась тропой, которая сразу же круто повела вниз. Пожилой шел впереди, постоянно оглядываясь назад, молодой замыкал их группу. Минут через пять тропа вывела к заросшей кустарником расселине, по каменистому ложу которой, то прячась в зарослях, то открываясь голизной играющей на солнце быстрой воды, говорливо тек ручей. Через расселину был переброшен узкий бамбуковый мост с проволочными перилами — с трудом разминуться двоим. Рад следом за пожилым и японцем ступил на него — мост был словно живой, он отзывался на любое движение, раскачиваясь одновременно во всех направлениях, казалось, он стремится сбросить тебя вниз, словно норовистая лошадь неумелого седока.

— Давай я пойду перед тобой, чтобы ты за мной следил, — попросила Нелли.

Рад пропустил ее вперед, и они двинулись дальше.

Японец, загораживая путь, стоял посередине моста. Проволочные перила в этом месте неожиданно дополнялись жердями, и, опершись о жердь, свесив с груди отвесом свою цифровую камеру, он смотрел вниз, на кипящий в десятке метров под ногами ручей. Обойти японца было невозможно, и, оказавшись перед ним, Нелли остановилась.

— Is anything wrong? — Что-нибудь не так? — спросила она японца. — Are you all right? — С вами все нормально?

— It is terrifying, isn\'t it? — Страшно, да? — вопросил он вместо ответа. — Isn\'t it?

— Ничуть, — с отважной небрежностью ответила Нелли. — Я с другом, — указала она на Рада.

— Мне бы хотелось рассказать вам свою историю, — не обратив на ее слова о друге внимания, сказал японец. — Я, вы знаете, после смерти жены все время чувствую себя, как на этом мосту.

Слова упрека за устроенный затор, готовые сойти у Рада с языка, остались непроизнесенными.

— Она умерла полгода назад, чуть меньше, но «меньше» — это три дня, их можно не считать, — проговорил японец. Обращался он только к Нелли, словно не замечая Рада, — как того не было тут и в помине. — Я ее очень любил. Я любил ее, как должен любить японский мужчина. Я любил ее, как сейчас японские мужчины любить разучились: строго, но верно. Я отдавал ей все деньги, которые зарабатывал. Я ездил с нею в Европу. Мы были в Париже, в Венеции, в Барселоне. Мы были в Америке. Не только Северной, но и Южной: в Бразилии, в Аргентине. Я возил ее даже в Россию, когда эта страна называлась еще СССР. Там есть такая река — Енисей, мы спускались по ней почти до Северного Ледовитого океана.

Нелли посмотрела на Рада. «По Енисею, представляешь?» — говорил ее взгляд.

Сзади подошли тайки-канадки с молодым напарником пожилого гида. Что такое, что-нибудь случилось, почему стоим, заспрашивали они. «Почему стоим?» — это был голос молодого, он наконец-то заговорил.

— Надо идти, — тронул Рад Нелли за плечо. — Скажи ему.

— Надо идти, — повторила Нелли, обращаясь к японцу.

— Но я бы хотел дорассказать вам свою историю, — настойчиво объявил японец. Тоска в его глазах была нестерпимой. — Я бы хотел знать ваше мнение как женщины.

— Вы дорасскажете вашу историю по дороге, — увещевающе сказала Нелли.

Японец многозначительно посмотрел на нее — вы обещали, выразилось в его исполненных тоски глазах, — повернулся и двинулся по мосту к краю расселины, где стоял и ждал их, с выражением тревожного недоумения на лице, пожилой гид.

— Не отходи от меня, — жарко прошептала Нелли на ухо Раду, прежде чем тронуться вслед за японцем.

Соступив с моста, едва дождавшись, когда Нелли окажется на земле, японец тут же пристроился к ней.

— А когда моя жена умерла, — заговорил он, словно в его рассказе не было никакой паузы, — выяснилось, что она всю жизнь вела дневник.

— Как Сэй Сёнагон, — проявила знание японской классики Нелли.

Японец, не ждавший от нее реплики, сбился. Мгновение он молчал, потом отрицательно помахал рукой:

— Нет, она не Сэй Сёнагон. Она вела дневник, чтобы писать там о своих любовниках. Она записывала, как с кем познакомилась, а главное, как с кем она занималась любовью. Очень подробно. О каждом оргазме. У нее было пятьдесят три любовника. И всех своих любовников она сравнивала со мной. Лучше меня было только трое, и это может служить утешением, но все же слишком слабое утешение, как вы полагаете?

Нелли, видел Рад по ее лицу, принялась судорожно искать в себе ответ на его вопрос, но вопрос оказался риторическим. Ответа японцу не требовалось.

— Несколько раз она записала, — продолжил он, — что хотела бы убить меня, чтобы быть свободной. Она даже обдумывала способы, как это сделать, но не решилась, потому что лучше меня были всего лишь трое, и, кроме того, она боялась остаться без средств к существованию. И вот я жив, а ее нет, но я не могу считать это жизнью. Я сижу на транквилизаторах, а разве это жизнь, когда зависишь от таких лекарств? Я работал в хорошей фирме, а теперь у меня нет работы, я потерял ее, и мне ничего не остается делать, как ездить по миру, пока есть деньги. А что будет, когда они кончатся, я не могу даже думать. Я сейчас думаю о том, что нам предстоит прогулка на слонах. Как вы полагаете, это не опасно — кататься на слонах?

Нелли беспомощно взглянула на Рада: что отвечать? — но Рад даже не успел подать ей никакого сигнала, — японец уже вновь говорил сам:

— Я полагаю, что в моем положении чем опасней, тем лучше. Моя жена вела, по сути, очень опасную жизнь. Мне иногда кажется, что она была права. Мы все так или иначе обманываем друг друга, зачем мелочиться? — надо обманывать по-крупному. Как вы полагаете? Она получала от жизни удовольствие, обманывая меня, я обманывался, считая, что она мне верна, и тоже жил в свое удовольствие. Мы оба получали удовольствие — обманывая и обманываясь. Люди не могут не обманывать друг друга. Обман — основа человеческой жизни. Обман и насилие. Они идут рука об руку. Непременно. Смотрите, она хотела убить меня. Полагаете, потому что я ей мешал? Чепуха! Она хотела убить меня, потому что обман другого — это своеобразная власть над ним, а она хотела властвовать надо мной беспредельно.

А беспредельная власть — это власть над чужой жизнью. Обман, если он ничем не обуздывается, непременно переходит в насилие.

Мост уже давно остался позади, тропа теперь неуклонно карабкалась вверх, а японец, не прерываясь, все продолжал делиться с Нелли открывшейся тайной своих подлинных отношений с женой. Нелли уже изнемогала под грузом его повествования, она уже согнулась под ним в три погибели, — пора было прийти ей на помощь.

Рад, следовавший по тропе за Нелли с японцем, отставая на какие-нибудь полшага, втиснулся между ними, подтолкнул Нелли вперед и, заглядывая японцу в его исполненные тоски глаза, проговорил:

— Слушайте, дружище, вам не кажется, что вы злоупотребляете вниманием моей подруги? Я бы тоже хотел ее внимания, а оно отдано вам. Мне это уже не нравится.

На изможденном лице смолкшего японца появилось выражение словно бы угодливого согласия с заявлением Рада. Похоже, он ждал вмешательства с его стороны в свой рассказ даже ощутимо раньше.

— Виноват, виноват, — забормотал он. — Я не хотел. Это случайно. Я не претендую на вашу подругу, что вы.

Он отстал от них, и Рад с Нелли оказались впереди всей группы, исключая пожилого, который все так же указывал путь своей обтянутой тугим пиджаком спиной.

— Может быть, ты напрасно так с ним… — Нелли подбирала слово, — невежливо? У человека умерла жена…

— Она умерла, оставив дневник, — уточнил Рад.

— Да, вот именно. У человека такая история… — В голосе Нелли звучало чувство вины.

Рад приостановился.

— У тебя нет никаких похожих историй? Нелли вслед за ним приостановилась тоже.

— Хочешь знать? Я тебе расскажу. Я тебе расскажу, ты нарвался.

Рад молчал. Его вопрос отнюдь не был рассчитан на то, чтобы добиться от нее откровений, подобных откровению японца. Он вовсе не хотел знать ее историй!

Нелли, не дождавшись от него ответа, двинулась по тропе дальше, и он тоже стронул себя с места.

— А почему он решил обратиться ко мне, а не к тебе? — спросила Нелли чуть погодя.

— Потому что ты женщина. Что за интерес рассказать это все мужчине. А женщине — будто взять реванш за то, что с ним случилось.

— А может быть, ему все же нужен был от меня какой-то совет?

Рад усмехнулся.

— Ну подойди, дай.

— Ой, нет! — воскликнула Нелли с испугом. — Он на транквилизаторах, ты понял? — перейдя почему-то на шепот, произнесла она потом. — Вот он почему такой странный.

— Да, на транквилизаторах, понял, — подтвердил Рад.

— Я транквилизаторов не принимаю, — словно оправдываясь, произнесла Нелли через паузу. — Но я, знаешь, тоже испытываю потребность тебе рассказать…

Рад промолчал снова. Если он был обречен на повешение, это не значило вить себе веревку собственными руками.

Деревня, что была конечной целью маршрута, открылась неожиданно. Спустились в очередную лощину, одолели очередной подъем, вошли в рощу далеко отстоящих друг от друга лиственных деревьев с раскидистыми густыми кронами, дававшими плотную тень, и вдруг между стволами мелькнуло что-то откровенно рукотворное, а там — еще, деревня стояла прямо в лесу, между деревьями, от одного строения не было видно другое.

Их, впрочем, было раз-два и обчелся. Навес на кривоватых столбах под соломенной крышей, с вкопанным посередине длинным столом. Другой навес, но в виде круглой беседки, лишь без перил. Две тростниковые хижины, одна побольше, другая поменьше. Возле той, что поменьше, — тростниковый киоск с традиционным набором товаров магазинчика на автозаправке, но победнее, поодаль — торговый ряд с прилавками на две стороны и над обрывом — туалет на две кабинки. Туалет в отличие от всех прочих построек был бетонный и, резко диссонируя с ними, смотрелся пришельцем из мира, чуждого и враждебного всему окружающему. То здесь, то там видны были пестрые коричневые куры, бродившие в поисках еды, валялись в тени, вывесив языки, две собаки.

— Пожалуйста, можно зайти, — показал Раду с Нелли пожилой гид на закрытую дверь в хижину, догадавшись по их жестам, что они обсуждают возможность проникновения внутрь.

Рад толкнул дверь — она оказалась не заперта и легко отошла внутрь. Внутри было сумеречно, и было бы совсем темно, если бы сквозь стены, в щели между тростником, не проникал свет. И еще внутри было поразительно пусто: никакой мебели, разве что посчитать за мебель что-то вроде сундука или большого ящика у одной из стен, покрытого куском темной материи. Еще стояло несколько глиняных корчаг рядом с дверью — и это все. Прямо посередине хижины на земляном полу, играя красным жаром углей, тлел костер с двумя торчащими из него наружу полуобгоревшими поленьями, на круглой металлической треноге над костром стоял котел с поварешкой внутри, в котле с неспешной вальяжностью пофукивало какое-то кашеобразное варево.

Один за другим все трое они вышли обратно на улицу — после убогости хижины открытый солнечному свету земной мир, прошитый колоннами стволов, словно бы подпирающих собой зеленую шумящую крышу над головой, показался воистину храмом.

— А почему хозяева соглашаются, чтобы к ним в дом заходили? — спросил Рад у гида.

Гид чуть замялся.

— Мы им платим, — сказал он потом. — Вы можете что-то купить на память, — махнул он следом в сторону торгового ряда.

Гид куда-то исчез, с ловкостью профессионального мага растворясь в воздухе, Рад с Нелли остались вдвоем и не спеша двинулись к торговому ряду, ярко желтевшему сквозь зелень деревьев соломой двускатной крыши.

Они сделали какой-нибудь десяток шагов — и вынуждены были остановиться. Они вдруг словно запутались в детях. Детей было четверо, три мальчика, одна девочка, мал-мала меньше — старшему едва ли четыре года, а младшему с трудом два, — они не хватали Рада и Нелли за руки, не цеплялись за их одежду, но как-то так искусно путались в ногах — обвили, будто лианы, и идти дальше стало невозможно. Глядя снизу вверх доверчивыми карими глазами, они пытались поймать взгляды Рада и Нелли, и как только это у них получалось, тотчас принимались лепетать: «FIash! Snap!» И даже тот, которому было всего два года, тянулся за старшими. «Sna!.. Sna!..» — исходило с его пузырящихся слюной губ.

— Ничего не поделаешь, надо запечатлеться, — проговорила Нелли.

— Ребята работают? — более утвердительно, чем вопросительно, произнес Рад.

— Ну конечно, — отозвалась Нелли. — На, возьми, — достала она из сумочки оставленную Дроном его цифровую «Сони».

Рад взял камеру, отступил на несколько шагов, включил ее, экранчик выдал изображение, и Рад стал водить камерой перед собой, кадрируя картинку. Нелли, облепленная детьми, стояла, ослепляя улыбкой, вскинув вверх руку с изогнутой ладонью — Прекрасная Елена, прекрасно знающая себе цену и вкушающая полными пригоршнями наслаждения жизни. И дети у ее ног были истинно цветами жизни, чье назначение — лишь в том, чтобы украшать ее.

Рад уже собирался зафиксировать кадр, нажав кнопку спуска, когда Нелли неожиданно опустила руку, улыбка с ее лица исчезла — и Прекрасная Елена исчезла вместе с ней.

— Черт! — выругалась Нелли, глядя куда-то в сторону.

Рад проследил за ее взглядом, — японец, по-дальнозоркому далеко отнеся от глаз аппарат, рассматривал картинку, что отпечаталась у него на экране. Истощенно-тоскливое его лицо светилось улыбкой блаженства.

Нелли опустила руку к себе в сумочку, покопалась в ней, извлекла десять бат и отдала купюру старшему из детей.

— Подожди, ты что, я еще не щелкнул, — удивился Рад. Нелли, глянув в сторону японца, кивнула на него.

— Зато другой успел. Сфотографировал меня, черт!

— Ну и что? — Рад тоже снова посмотрел на японца. Японец, приложив руки к груди, все с той же улыбкой блаженства кланялся Нелли. — Пусть ему. Что ты так расстроилась?

Нелли ответила Раду негодующим взглядом. Детей возле нее уже не было. С тем же мастерством профессиональных магов, что и пожилой гид, получив заработанное, они уже растворились где-то на пространстве деревни, и без их венка ореол Елены Прекрасной вокруг нее погас окончательно.

— Тебе хочется, чтобы он со мной онанировал? Хочется, да? Для чего я ему еще?!

Раду показалось, у него вскипела кровь — таким внутренним жаром опахнуло его. Так горячо, так сильно ударило в голову, запульсировало в висках. Она пообещала ему себя. Прямо и откровенно. Даже не пообещала, а обязала его к близости с ней. Не тем, что произнесла «онанировать». Это, он теперь знал, было вполне в ее стиле. Как она произнесла — вот чем она обязывала. Она полагала его своим, мужчиной, которому имела право предъявить претензию, что он позволил покуситься на нее другому мужчине — неважно, настоящее было покушение или мнимое, — словно они уже были единой плотью и он был ответствен за нее как за женщину.

Он подошел к Нелли и протянул Дроновскую «Сони», так и оставшуюся неиспользованной.

— Что, отобрать у него аппарат? Разбить? Заставить сбросить кадр? Что желаешь?

Ход с насмешкой был верным. Негодование в ее взгляде дрогнуло — и улиткой, поспешно скрывающейся в своем домике, втянулось внутрь, сменившись полным благоволением.

— Ладно, — взяла она у него камеру. — Давай. Пусть живет. Но тогда ты точно должен подарить мне что-нибудь отсюда на память. Чтобы у меня были приятные ассоциации.

— Запросто, — сказал Рад. — Сапфиры в Таиланде дешевые?

Торговый ряд для деревни в два жилых дома был переполнен: шесть продавцов — трое с одной стороны, трое с другой. Видимо, сюда приходили торговать и из других мест. Девочка лет тринадцати торговала платками, шарфами, рубашками из тайского шелка домодельной выделки. Глубокая, похожая на отщепившийся от дерева кусок коры, морщинистая старуха предлагала разнообразные деревянные поделки — от кухонной утвари до лягушки с зубами, к которой прилагалась специальная лопаточка, неторопливое движение лопаточки по пасти заставляло лягушку издавать почти настоящее лягушачье кваканье. Две средних лет плотнотелые женщины стояли перед разложенными на кусках плотной материи ювелирными изделиями из серебра и самоцветов. Еще одна девочка была с лотками фруктов и каких-то самодельных сладостей, еще одна старуха, но не такая древняя, как с деревянными поделками, — с армией национальных кукол обоих полов, ярко и разноцветно одетых, с ярко расписанными лицами.

Сапфирами и изумрудами не пахло, но нефрита было вдостатке.

— Выбирай, — щедрым жестом обвел Рад торговый ряд, когда они прошли вдоль обоих прилавков. Цены были не просто низкие, а ниже плинтуса.

— Уже выбрано, ты не заметил? — ответила Нелли.

— Браслет? — спросил Рад.

Когда, обходя ряд, рассматривали украшения, она дольше всего крутила в руках изящный, тонкой работы серебряный браслет с прочеканенным национальным орнаментом, но положила его обратно на прилавок, ничего не сказав.

— Ну вот, теперь будет память, — со значением произнесла Нелли, надевая браслет на руку и ожидая, когда Рад расплатится.

Рад не ответил ей — словно не слышал.

Когда выходили из деревни, по тропе навстречу поднималась новая группа экскурсантов. Только в ней было не пять человек, а вдвое больше. Рад перехватил взгляд гида, каким тот смотрел на встречную группу. Взгляд гида был исполнен зависти. Бизнес конкурентов шел вдвое успешней.

Японец, только «тойота» тронулась, предпринял новую попытку заговорить с Нелли. Рад с Нелли оказались на сиденье за ним, японец обернулся и, словно не замечая Рада, глядя на Нелли своим изможденным тоскливым взглядом, произнес:

— Сейчас у нас катание на слонах. Вам не страшно?

— С другом, — вызывающе сказала Нелли, демонстративно кладя голову Раду на плечо, — мне ничего не страшно.

Японец посидел-посидел с повернутой назад головой, сидеть так долго было неудобно, и он, ничего больше не сказав, отвернулся.

* * *

Слоны, переступая морщинистыми столбами ног, покачивая из стороны в сторону такими же морщинистыми, как гофрированная труба, хоботами, толпились около большого многоствольного дерева, рядом с которым, в высоту их роста, был построен деревянный помост с ведущей на него крутой лестницей. Шеи у слонов были отягощены длинной, сложенной в несколько слоев, закрепленной одним из концов внизу на правой ноге, многопудовой железной цепью, свисавшей по обе стороны головы почти до коленного сустава. Наверное, это было сделано для того, чтобы ограничить им возможность движения головой. Погонщики с подогнутыми в коленях ногами сидели у слонов сразу за ушами, на затылочной части головы, и если бы слон вскинул голову вверх, вероятно, не удержались бы и скатились на землю. Закрепленные веревками двухместные деревянные сиденья на спинах слонов покоились на многослойной подушке из толстой дерюжной материи. Рад, подойдя к одному из слонов сбоку, попытался дотянуться до сиденья, но роста ему не хватило.

«Прошу!» — сделал сверху приглашающий жест погонщик, указывая на сиденье и следом заставляя слона притиснуться всей своей громадной тушей к помосту. Помост заскрипел, дерево, около которого он стоял, зашумело кроной. Помост был поставлен у дерева не просто так: если бы не оно, помост под натиском слоновьих тел долго бы не протянул.

— Прошу! Прошу! — озвучил его приглашение пожилой гид, подкрепляя свои слова призывными взмахами рук.

— Прошу, раз тебе со мной не страшно, — Рад взял Нелли под руку, повел ее к лестнице.

Они ощутили несоизмеримую с человеческой силу слона, только поднялись на помост. Слон, удерживаемый погонщиком на месте, терся о помост, отстранялся от него и снова наваливался, и когда он наваливался, помост ходил под ногами корабельной палубой.

— Рад, я боюсь! — вцепляясь в него, воскликнула Нелли.

— Со мной-то? — насмешливо проговорил Рад. Нелли посмотрела на него выразительным взглядом и ступила к краю помоста. Поддерживая ее, Рад помог Нелли встать ногой на рогожную подушку, она нагнулась, схватилась рукой за спинку сиденья, оттолкнулась ногой, остававшейся на помосте, зависла над сиденьем и, пробалансировав над ним, в конце концов оказалась на нем.

— Уф! — выговорила она. — Посмотрим, как ты.

— Да уж трудов-то, — сказал Рад.

Но в тот миг, когда он отталкивался от помоста, погонщик неожиданно перестал удерживать слона, слон тронулся, спина у него всколыхнулась, крупная волна прокатилась по ней, Рада бросило вверх-вниз, и если бы Нелли не схватила его за рубашку, не притянула к себе, может быть, он и загремел бы на землю.

— Видишь, я тебя спасла, — довольно произнесла Нелли, когда Рад с размаху хряснулся на сиденье рядом с ней.

— Что ж, теперь я твой должник, — автоматически ответил Рад.

Погонщик, широкоскулый парень в голубых джинсах и болотного цвета футболке, повязанный синим платком на манер чалмы, оглянулся, убедился, что все в порядке, губы его тронула снисходительная улыбка, и они вновь увидели перед собой его затянутый синим платком затылок. Слон под его управлением, позванивая цепью, уже шел по дороге, по спине у него на каждый шаг пробегала крупная волна, и сиденье качало на ней, словно сидел в лодке. Единственно что ноги были не опущены вниз, а неудобно взодраны вверх коленями к подбородку.

— Каталась раньше когда-нибудь на слонах? — спросил Рад.

— Нет, представь себе, — сказала Нелли. — Как-то так получилось. Хотя только в Таиланде уже пятый или шестой раз.

— Поездила по миру?

— Поездила. — В короткости, с какой ответила Нелли, определенно был особый смысл.

— И в Африке была? — дернуло за язык спросить Рада. Нелли издала странный звук — словно хотела засмеяться, но вместо смеха вышло хихиканье.

— Вот там он меня и бросил умирать, — сказала она затем. — Помнишь, я тебе говорила?

Хмыканье, которым ответил Рад, означало, что он помнит.

— Он меня натурально бросил умирать, — с чувством произнесла Нелли. — Натурально. Мы были на сафари. Ну захотелось ему поехать. Почему нет. Сафари — здорово, да? И у нас была какая-то жуткая гостиница. Вернее, не гостиница, а что-то вроде охотничьего домика, пристанище такое, куда они привозят охотиться. До ближайшего населенного пункта сто километров, дорог нет, связи никакой, вертолет будет через два дня. А меня укусил скорпион. Натуральный скорпион — это там сами местные определили, нога распухла, посинела, я ее уже не чувствовала!

— Ого! — сказал Рад.

— Вот послушай-послушай, чтоб знал, с кем имеешь дело.

— Слушаю-слушаю, — отозвался Рад.

Нелли снова издала тот странный звук — полусмеха-полухихиканья.

— Я бы сдохла, если бы сама себя не спасла. А он уехал охотиться — там лев недобитый, его надо добить, лицензия горит. Какой, говорит, скорпион, что эти тут выдумывают, оклемаешься. И уехал. А у этих, на ресепшене, из всех лекарств — йод и аспирин. Принесли мне — и говорят: «Вы не волнуйтесь, бывают случаи, что и не умирают». Конечно, это у них английский такой, понятно, но услышать «Don\'t worry» в той ситуации… Потом принесли мне стакан бесплатного чая: «Вот все, что можем для вас напоследок». Очень трогательно. И что, ты думаешь, я сделала с этим чаем?

— Выпила? — догадался Рад.

— Выпила, — подтвердила Нелли. — И очень мне этот чай помог. Как-то мозги на место поставил. У Дрона был такой нож — как скальпель, взяла его, прокалила над зажигалкой, сделала надрез, там что-то черное вроде жала, выковыряла его, ну, а кровь уж сама, бежит и бежит, я и не останавливаю, наоборот — жму, чтоб побольше вытекло. А там и йод пригодился, и аспирин. Хочешь посмотреть на шрам? — Она поддернула штанину на левой ноге, обнажив икру, и ткнула пальцем: — Вот, видишь?

Небольшой, сантиметра в два, неровно сросшийся розовый шрам блекло выделялся на ее гладкой, хорошо эпилированной коже, шрам как шрам, не знать его истории — ничего особенного.

— И что Дрон? — спросил Рад. Нелли опустила штанину.

— Подожди еще до Дрона. Забинтовала я ногу, выпила аспирин, легла — эти с ресепшена стучатся: «Вы еще живы?» Буквально так. Видят, что жива, заводят светскую беседу: вам еще повезло, вас только скорпион укусил, а у нас здесь и ядовитые змеи водятся, вон дерево растет, ветки в окно, так они по нему сюда на второй этаж иногда заползают. Я тут уже не выдержала, как заору на них! Так что ж ты думаешь, через десять минут слышу — триммер внизу жужжит. Выглядываю в окно — они траву вокруг дерева косят. Чтобы змея не могла в ней спрятаться. Чтобы к дереву не подползла. Такое вот сердоболие проявили. Какое-никакое, а все же сердоболие, да?

— Несомненно, — согласился Рад.

— Ну вот. Я потом уснула, проснулась — смотрю, опухоль стала спадать, к вечеру я уже ногу чувствую — буду, значит, жить. Приезжает Дрон — льва не нашли, усталый и недовольный. Я ему рассказываю, как у меня и что, и что в ответ? «Я не сомневался, что выживешь». Эти со своим триммером оказались сердобольней!

Она смолкла. «И почему ты после этого с ним живешь?» — крутилось на языке у Рада, но он не позволил себе задать такого вопроса.

— Смотри, — сказал он, нарушая молчание, — как интересно. Погонщик непременно дает слону покормиться. И только после этого требует от него идти дальше.

Вся их группа была уже на слонах. Тайки-канадки сидели вместе, японцу соседом достался какой-то тайванец из другой группы, что прибыла для катания одновременно с ними. По выбитой до камня дороге, уходящей от помоста, двигалась уже целая вереница слонов, а возглавляли ее они с Нелли. Их слон уже дошел до лесистой крутой горы метрах в двухстах от помоста и свернул на тропу, тянувшуюся вдоль горы у самого ее подножия. Гора нависала над тропой карнизом из сурового скального камня, но деревья, кустарник, трава росли на каждом пятачке, пригодном для жизни, и местами скрывали под собой скальную породу так, что она исчезала для глаза. В этих местах слон и останавливался. Дотягивался хоботом до взращенных скалой листьев, с хрустом срывал целую охапку и отправлял в рот. Погонщик, когда слон останавливался, давал ему волю, разрешал отступать в сторону и даже немного забраться передними ногами на скалу, чтобы тот мог дотянуться до листьев, которых ему захотелось, позволял набить рот и лишь после этого трогал его за ухом своей погонялкой — небольшой палочкой с острым крючком на конце, — понуждая идти. Он трогал — и слон послушно направлялся дальше.

— Дай свободу набить брюхо — и требуй, что хочешь, — отозвалась Нелли в ответ на замечание Рада. Но по тому, с какой автоматичностью она отозвалась, было видно, что мысли ее не переключились с прошлого на настоящее. — Тебя, наверное, интересует, почему я с ним после этого живу? — выдержав недолгую паузу, проговорила она.

Его непроизнесенный вопрос был повторен ею настолько дословно — можно было подумать, она подслушала его.

— Это ваше… — начал было он, Нелли его прервала:

— Я тебе отвечу. Ты сам нарвался, ты меня спросил, как мы там живем. Спросил? Спросил. Вот слушай. —

Нелли глубоко вздохнула, словно собиралась нырять в воду и запасалась воздухом; раз-два-три — и она нырнула: — Мне некуда деться, Рад. Мне совершенно некуда деться, ты понимаешь? Ты помнишь, кто у меня был отец?

На это вопрошение уже явно требовалось ответить, и Рад сказал:

— Помню. Послом где-то в Латинской Америке. Не помню страну.

— Это неважно, — нетерпеливо отобрала у него слово Нелли. — Он был послом. Чрезвычайным и полномочным, не хило, да? При советской власти. А при новой он пролетел. Его в девяносто втором отозвали, посадили на запасную скамейку… как потом стало ясно, нужно было перекантоваться годика три — и все бы утряслось, снова бы поставили в строй, а он стал рыпаться, звонить туда, звонить сюда, тому-этому, ну, ему, помню, предложили: вот тебе ювелирный заводик, приватизируй — и кормись им. А он в позу: я дипломат, я не хозяйственник! Не соориентировался, что дважды ему кусок бросать не будут. Все, больше с ним никто ни о чем не разговаривал. Он звонит, а ему через секретаря: на совещании, отсутствует, не может. Все! Инфаркт, инсульт, Ваганьковское. И что мне? Куда мне? Я не бизнес-вумен. У меня другой крой.

Рад поколебался, говорить ли о том, что естественным образом просилось сказать. Он бы предпочел не говорить. Но получалось, раз она делилась с ним таким потаенным, у него не оставалось выхода, он должен был влезть в их жизнь по макушку.

— Почему у вас нет детей? Будь у тебя ребенок — и жизнь сразу бы стала другой.

— Спасибо. Долго думал? — Голос Нелли был исполнен иронии. — Тебе все до конца?

— Нет, я не настаиваю, твое дело… — На всякий случай Рад пошел на попятную.

Но ею уже было решено идти до конца, и отнюдь не сейчас.

— От Дрона мне не родить. Он бесплоден. Орхит, знаешь такое заболевание? Воспаление яичек. Грипп опасен осложнениями, слышал? На нем никакой вины — скорее, на мне, что не потащила его к врачу. Молодые были, только поженились, впервые вместе за границу поехали. Представляешь, он может трахать кого угодно без всякой контрацепции — от него никто не забеременеет!

Скелет, столько раз промелькивавший перед глазами в узкую щель между приоткрывшейся створкой и стенкой потайного шкафа, оставляя по себе сомнение в факте своего существования, с грохотом вывалился наружу, явив себя во всей реальности.

Теперь Рад не знал, что говорить. Что бы он ни сказал, все было бы не то. Но невозможно было и промолчать.

— Ну видишь ли, — истекло из него бормотанием. — Есть ведь много способов решить эту проблему.

— Неужели?! — воскликнула Нелли. — Много? Прямо так? Перечисли!

Рад ощутил в себе нарастающее желание дать ей отпор. Насмешка ее была справедлива. Но не оправданна. Все же он не просил рассказывать ее о своем скелете.

— Можно, например, взять из детдома, — как можно миролюбивей, однако, сказал он.

— Я могу родить — и брать из детдома?! — снова воскликнула Нелли — с прежней обвиняющей насмешливостью.

Рад решил, что получил полное право не сдерживаться.

— Ну, дай какому-нибудь негру, — сказал он.

— Негру? — Казалось, она поперхнулась. — Почему негру?

— Ну, если уж рожать от другого, так чтоб убедительнее. Раз не можешь уйти от него. Раз боишься. Бедности боишься? Нищеты? Что по миру не сможешь ездить?

— Как ты груб! — Нелли попробовала отодвинуться от него. Но отодвинуться было некуда — они сидели бедро к бедру, с сомкнутыми плечами, тесно прижатые друг к другу — не это ли волнующее осязание друг друга и подвигло Нелли на откровенность? — Как ты груб! — повторила она, негодуя теперь и оттого, что не может от него отстраниться. — Почему ты считаешь возможным быть со мной таким грубым?

Раду уже было стыдно за свою несдержанность. Он взял лежавшую на колене Неллину руку в свою.

— Прости, — сказал он. — Не сердись. Я был не прав. Винюсь.

Того, что произошло потом, он не ожидал. Нелли повернулась к нему и, изогнувшись, ткнулась лбом ему вскулу.

— Рад! — проговорила она со стонущим придыханием. — Рад! Спаси меня. Ты же обещал. Верни долг. Пожалуйста, Рад!

Рад сидел, замерев, боясь сделать что-то, что могло снова обидеть ее. Волна, пробегавшая по спине слона, качнула их и раз, и другой, и еще — он все не решался даже пошевелиться.

— Что ты, Неля, что ты, — рискнул наконец заговорить он. — Как я тебя спасу. Кто бы сейчас меня спас. Я сейчас в таких обстоятельствах… Я нищий, Неля. Хуже, чем нищий. Спаситель из меня никакой.

Еще какое-то недолгое время они ехали — Нелли все упиралась в него лбом. Потом подняла голову. В глазах, какими она посмотрела на Рада, не было и следа той мольбы, которую она только что выдохнула ему в ухо.

— Надеешься на Дрона? — произнесла она. — Дрон не спасет. Я разве не убедительно тебе все описала? Или такую цену потребует за спасение — не обрадуешься. Тебе, я понимаю, деньги нужны?

Мгновение спустя Рад уже крыл себя матом за то, что сделал; он не понимал, как это случилось, не хотел, но случилось: он открылся ей.

— Сто тысяч, Неля. Ваших американских. Бабла. Капусты. Зеленых. Крыша моя на меня наехала. Знаешь такие слова? У крыши поехала крыша, и она на меня наехала. Я, представляешь, в подполье. Как какой-нибудь революционер. Но сколько можно сидеть в подполье?

— О-ля-ля! — почему-то на французский манер проговорила Нелли. — О-ля-ля! Действительно круто. Бедный ты, бедный!..

Вот в это мгновение в Раде все и возопило от гнева на себя.

— Бога ради, Бога ради! — воскликнул он. — Только без этих словечек! Забудь! Я тебе ничего не говорил. Я тебе не говорил — ты не слышала. Все!

Слон, в очередной раз остановившийся на кормежку, пытался дотянуться до листьев, что присмотрел. Он уже давно отвернул от горы и шел долиной, медленно возвращаясь к помосту. Долина была вся во всхолмьях, как если бы лист бумаги был смят и разглажен, но не слишком тщательно, и дерево, листьев которого намеревался отпробовать слон, росло на таком бугре. Раскрывшийся, приготовленный к захвату зев хобота, как слон ни тянулся вверх, никак не мог достать до нужных листьев. Слон опустил хобот, переступил задними ногами, подбирая их под себя, и одним махом поднялся на них, поставив следом передние ноги на склон. Сиденье накренилось назад, Рад с Нелли, изо всех сил вцепившись в подлокотники, завалились назад вместе с ним, ноги взодрались вверх, казалось, еще миг — и не удержаться. Нелли вскрикнула.

Погонщик, с трудом удерживаясь на шее, закричал на слона и с размаху всадил в него крючок погонялки.

Слон бросил листья, которые уже было захватил хоботом, ответно недовольно взревел, но спустил ноги вниз и, отказавшись от продолжения кормежки, двинулся указанным ему путем дальше. Когда погонщик втыкал крючок погонялки в слона, перед глазами у Рада мелькнуло пятно красного мяса — за ухом у слона была кровавая рана. Послушание рождалось болью.

— Ох, я испугалась, — с нервным смешком проговорила Нелли.

Раду вспомнился японец.

— Нормальное дело — испугаться в такой ситуации. Японец вон боялся заранее.

Теперь Нелли издала тот полусмех-полухихиканье, что сегодня так обильно орошал их разговор.

— А ты тоже вчера боялся, да? — сказала она потом.

— Чего? Когда? — спросил Рад.

— Вечером вчера. Почему ты не попробовал пойти за мной ко мне в номер? Даже попытки не предпринял. Ты меня оскорбил.

В Раде снова все возопило. Но на этот раз от бессильной ярости. Ох, она была штучка, Нелли, ох, штучка!

— В самом деле? — проронил он. — Оскорбил? Извини. Я стучался. Ты не открыла.

— Ты стучался? — В Неллином голосе прозвучало удивление пополам с сомнением. Потом медленно, словно всплывала из глубины, соизмеримой с Марианской впадиной, губы у Нелли раздвинула насмешливая улыбка. — Наглец, — сказала она. — Врешь ты все.

Перебравшись со слона на помост и помогши сойти Нелли, Рад обнаружил, что испытывает некое облегчение. Катание на слоне оказалось довольно однообразным делом, и получаса вместо часа, который оно продолжалось, хватило бы с лихвой. Однако чувство облегчения если и было связано с завершением катания, то только частью. Конец прогулки как бы обещал и конец тому разговору, что произошел у них в ее уединении.

И после, весь остальной день Рад следил, чтобы по возможности они с Нелли как можно меньше оставались наедине. За ланчем в придорожном деревенском ресторане с длинными столами на шестерых он умудрился сделать так, чтобы между ними сел пожилой гид, и весь ланч тот с удовольствием беседовал с Нелли. По дороге к водопаду и там, около него, он сумел поставить между собой и Нелли того тайваньца, что был спутником японца в прогулке на слонах. Группа тайваньца после прогулки на слонах словно прилепилась к ним — куда они, туда и те, только на своем минивэне, тайваньцу было чем поделиться после совместного катания с японцем — японец рассказал свою историю и ему, — и Раду без труда удалось вызвать тайваньца на откровенность. Как китаец тайванец не смог удержаться от выпада в адрес жителя страны восходящего солнца.

— Японцы — депрессивная нация, — рассуждал он, стоя около водопада и любуясь его падающей со скалы ревущей стеклянной стеной. — Когда-то мы оплодотворили их своей культурой, они преломили ее в своем восприятии через присущую им ментальность, и стали непомерно агрессивной нацией. Сейчас агрессию в них подавили, а подобное всегда приводит к депрессии…

Тайванец, как выяснилось, был психолог, растолковывать суть явлений и их причинно-следственные связи было его профессиональным занятием. Он предался ему со всем свойственным людям его профессии рвением, Нелли повелась за ним, пустилась в расспросы, — и Рад снова остался сам с собой.

Спускаясь на плотах, они с Нелли опять, как на слоне, сидели вместе, и опять сиденье было только на двоих, но кроме как перебрасываться отдельными фразами, мостясь на низеньком бамбуковом сиденье-перекладине, было невозможно. Тихое течение сменялось бурным, бурное — перекатами, длинный и узкий бамбуковый плот несло, вода перехлестывала через него, прокатывалась волной по ногам, заливала сиденье. Ни Рад, ни Нелли, когда волна залила сиденье в первый раз, не догадались привстать, и их обоих залило водой почти до пояса. Таец-плотогон стоял на носу, упирался длинным бамбуковым шестом в дно — поворачивал плот в нужном направлении, отталкивался от берегов. Подходя к одному бурному перекату, он поднял лежавший у него в ногах второй шест, предложил Раду — чтобы Рад с кормы помог ему пройти перекат. Перекат прошли, плотогон помахал Раду рукой, показывая, что можно садиться, но Рад остался с шестом на корме и не садился уже до конца спуска.

На крутых берегах, выглядывая над их обрывами лишь коньками соломенных крыш, стояли деревни. В каждой непременно стучали два-три мотора, свисали вниз шланги — очевидно, то были насосы, качавшие из реки воду для полива. На мелких местах в воде стояли, дрожа от холода, плескались и играли дети; девочки побольше, пубертатного возраста, распустив волосы, окунали их в воду и, сжав в горсти, отжимали, окунали и отжимали, и глядели вслед плотам серьезно-снисходительным взглядом — словно занятие, которым занимались они, было сущностно и необходимо миру, в отличие от занятия тех, что проплывали мимо них на плотах.

Пожилой гид с молодым напарником встречали плоты за крутой излучиной, на тихом, спокойном участке, где река разливалась такой гладью, что, не знать ее настоящего нрава, могла бы сойти за равнинную. Документы, фотоаппараты, часы, отданные им на хранение, перекочевали обратно на свои места в карманах, на руках, в сумках, и пожилой, с улыбкой человека, предвкушающего близкий отдых, указал рукой на вертлявую тропу, карабкающуюся вверх по обрыву:

— Прошу! Машина ждет.

Солнце уже зашло, воздух был густолилов, день угасал на глазах, мирно отдавая ночи власть над половиной земли.

Темнота прянула к окнам, не оставив глазу за ними ничего, кроме самой себя, — только сели в машину и тронулись. Мир тотчас сжался до пределов «тойоты», с тигриной мягкостью мчащей свое железное тело вслед за отбрасываемым ею световым пятном, все, что осталось за ее пределами, исчезло, перестав существовать.

Обратный маршрут «тойоты» в точности повторил утренний, только в обратном порядке. Первым к своему отелю был доставлен японец. Покидая машину, он поклонился в отдельности каждому, оставив напоследок Нелли.

— Мы с вами замечательно побеседовали. — Его изможденная улыбка была полна лукавства. — Рядом с вами мне ничего не было страшно. — Уже в дверях он приостановился и, обернувшись, добавил: — В вас есть что-то, что делает вас похожей на мою жену. В вас я видел ее.

У таек-канадок, когда «тойота» остановилась около их отеля, вдруг возник бурный разговор на тайском с молодым напарником пожилого гида. Смысл разговора открылся, когда тайки-канадки принялись выходить. Молодой напарник гида, похихикивая, перекинулся несколькими словами с пожилым, тот засмеялся, помахал ему рукой, и молодой благодарно сложил ладонь к ладони руки перед грудью, быстро поклонился пожилому, после чего открыл дверь кабины со своей стороны и вслед за тайками-канадками тоже соскочил на землю.

— Youth! — Молодость! — обернувшись в салон, бросил пожилой Раду с Нелли, прежде чем снова трогать машину с места. В его прощающе-понимающей улыбке сквозило и нечто вроде с трудом сдерживаемой радости.

— Старый сводник, — обращаясь к Раду, с ворчливым смешком произнесла Нелли по-русски, только машина взяла с места.

— Почему ты так полагаешь? — спросил он.

— А я видела, как он еще в деревне подталкивал молодого локтем: давай-давай. Очень понятный был жест. Может быть, это его сын. Плохо разве, если девочка вывезет сына в Канаду? Когда-то ее мама туда, теперь дочка отсюда мальчика. Они же все здесь хотят из этого рая в западный ад.

Рад вспомнил все поведение молодого напарника гида во время экскурсии. Действительно он мало напоминал настоящего напарника. И напарника, и стажера. Похоже, Нелли была права.

— А что, у вас там ад? — спросил он.

— Ну уж не рай-то точно.

— А здесь, ты в самом деле полагаешь, что рай?

— Не придирайся к словам, — отмахнулась от него Нелли.

* * *

Деревянные ворота их River Ping Palace-отеля были широко распахнуты, словно стоял день. Но в самой гостинице не горело ни огонька, будто она уже бесповоротно погрузилась в ночь, и только сквозь листву садика между жилым домом и одноэтажным строением служб трепещуще просвечивали фонари с площадки около ресторана. Вечера впереди было, однако, еще нескончаемо. Еще предстояло где-то поужинать, приняв перед тем душ и переодевшись.

При мысли о необходимости переодеться Рад испытал досаду. Ему было не во что переодеваться. Брюки за время дороги высохли, но, судя по разводам на штанинах, в таких же разводах был у него и весь зад — куда пойдешь в таких брюках. В запасе у него имелись лишь шорты, но нельзя было надеть и шорты. Шорты в Таиланде за исключением морских курортов были, оказывается, оскорблением для местного населения.

Ему пришлось спросить у Нелли, не оставил ли, уезжая, Дрон запасных брюк.

Нелли зазвенела своим серебряным колокольчатым смехом.

— Бедный, — сказала она. — Остался без штанов. Ну пойдем, оденем тебя.

Переступивши с Нелли порог их с Дроном номера, Рад ощутил лихорадку, которую подавлял в себе целый день. Они были вдвоем в комнате, где должно было бы быть еще и Дрону, и то, что его не было, то, что они с Нелли были наедине, это, неожиданно для него, в один миг смело все барьеры, которые он нагородил внутри себя. В нем все словно бы задрожало, он почувствовал эту дрожь даже в кончиках пальцев. Единственным спасением было как можно скорее уйти отсюда. Он ретировался из номера с такой поспешностью, что договариваться с Нелли о времени встречи пришлось уже из коридора.

Брюки Дрона, как и следовало ожидать, оказались ему велики. Роста они с Дроном были почти одного, но Дрон шире в кости, грузнее, и в поясе брюки имели сантиметров пятнадцать лишних. Других брюк, однако, не было. Рад вдернул в петли ремень, затянул его так, чтобы брюки не сваливались, и равномерно разогнал складки по бедрам.

Нелли, увидев его, не смогла удержаться, чтобы не фыркнуть.

— Ты мне напоминаешь докера из нью-йоркского порта.

— Никогда не ужинала с докером из нью-йоркского порта? — ответил на ее выпад Рад.

— Никогда не думала, что придется, — пустила свой колокольчатый смешок Нелли.

Обедать в гостиничном ресторане или же там, где вчера после отъезда Дрона, она не хотела, они поймали такси-скамейку и поехали в центр. Светлый уютный ресторанчик европейского облика, где они ланчевали в день приезда, светился в Неллиной памяти ярким празднично-цветным пятном, и Нелли хотелось войти в ту же реку еще раз.

Ту же реку они искали, кружа по одним и тем же местам, минут сорок. Рад название ресторана не помнил, Нелли казалось, что она помнит, но когда они отыскали ресторанчик, выяснилось, что ресторан называется не «LL», как ей казалось, а «JJ».

— У меня ранний склероз, — оживленно говорила Нелли, когда они уже были в ресторане, устраиваясь на своем месте за столом. — Как тебе, Рад, нравится женщина с ранним склерозом? В расцвете лет, но со склерозом! Представляешь, сегодня она не помнит, с кем спала вчера, а завтра не будет помнить, с кем сегодня. Удобная женщина, да?

Шуточки, что она отпускала, становились все прямее и откровенней, неприступная прежде Троя стояла с открытыми воротами. Ночь близилась — и было ясно: достаточно шага с его стороны навстречу Нелли — нет, полушага! — и выбора у него уже не останется: только вступать в крепость и овладевать ею.

Однако обед закончился — Рад умудрился даже не подать вида, что заметил снятые засовы.

Будь он на месте Нелли, он бы оскорбился этим: не заметить снятых засовов было невозможно.

Нелли и оскорбилась. Они ждали официанта, ушедшего выписывать счет, — она вдруг словно вспыхнула отчуждением, сделалась замкнутой, заносчивой, от ее оживленности осталось только воспоминание, «да», «нет» — все, что теперь можно было вытянуть из нее.

И ехали в гостиницу — отчуждение ее лишь нарастало. Получить от нее ответ в виде «да» или «нет» — это уже можно было считать удачей: молчала сама и предпочитала демонстративно не отвечать ему. Такси-скамейка остановилось около ворот гостиницы, Рад, подав руку, помог ей сойти, пошел к кабине рассчитаться с водителем, а когда рассчитался, около машины ее не было. Только в темноте двора хрустел под быстрыми шагами гравий, хруст оборвался — и раздался стук каблуков по деревянному настилу веранды. Потом стук каблуков сменил ритм — Нелли поднималась по лестнице. Слушая звук ее шагов по лестнице, Рад испытал мучительное двойственное чувство: сожаления и торжества. Черт побери, отказаться от Трои, когда она сама складывала свои богатства к твоим ногам!

Он пробыл в своем номере уже минут десять, успевши почистить зубы, когда в дверь постучали. Решительным, сильным стуком. И даже если бы стук был другим, все равно он был бы уверен, что это Нелли. Но зачем-то, подойдя к двери, спросил:

— Кто?

— Рад, открой, мне нужно тебе кое-что сказать, — требовательно произнес голос Нелли за дверью.

Мгновение он медлил, не открывая. Он знал: лучше бы не открывать. Но не мог же он не открыть ей!

Рад повернул ключ в замке. Не успел он взяться за ручку собачки, чтобы нажать ее, та сама сходила у него под рукой вниз-вверх, дверь открылась, заставив его отступить назад, и Нелли стремительно вошла в комнату. Может быть, можно было бы сказать и «ворвалась». Лицо ее было воодушевлено той решительностью, что заявила о себе требовательным стуком в дверь.

— Вот что я хочу тебе сказать… — проговорила она, но недоговорила, так же стремительно, как вошла, повернулась, крутанула в замке ключ и снова обратила к Раду лицо. Руки ее оказались у него на шее, она прижалась к нему и, заглядывая ему в глаза, выдохнула: — Ты что дуришь? Тебе перед Дроном совестно? Ему бы не было! Ему бы не было, не дури, как ты смеешь мне отказывать!

Она переоделась и была сейчас в шелковом терракотового цвета халате с драконами, широкий пояс, скорее, захлестнут конец за конец, а не завязан, лифчика под халатом у нее не было, как, возможно, и всего прочего, и грудь ее с вызывающей покорностью вминалась в него.

Рад рухнул. Он именно рухнул — в одно мгновение. Руки его вдруг стали распускать ее пояс, распахнули халат, там точно ничего не было — и нитки! — и в ладонь шершавым ожогом сразу же прыснул костер лобка. Неллины губы уже терзали его рот, одна ее рука осталась у него на шее, другая возилась с ремнем на брюках, ремень не поддавался, она дергала его — он не расстегивался.

— Можешь сам? — отрываясь от его рта, взяла она руку Рада у себя на костре. Обернула ее ладонью к пряжке ремня и нетерпеливо поводила по той. — Можешь? — Он принялся за ремень, и она, вновь забросив обе руки ему на шею, вновь устремляясь к его губам, за мгновение до того, как стать безгласой, пробормотала, кажется, даже и со смешком: — Проклятые Дроновы штаны…

Ледяной душ пролился на Рада. Материализовавшись из звука ее голоса, Дрон неслышно ступил в комнату и замер, глядя на них. А может быть, он ничего и не видел, может быть, он был как гоголевский Вий, и ему, чтоб прозреть, как гоголевскому Вию, кто-то должен был поднять вежды, но одно то, что он появился здесь, сделало Рада бессильным. Он почувствовал, как, разодравшись, небеса обрушивают его на землю, он летит вниз — ближе, ближе, неотвратимо, и всмятку.

Нелли, прижимавшаяся к нему животом, откинувшись назад, удивленно вопросила:

— Что такое? Что-нибудь не так?

Рад взял ее за запястья и разомкнул Неллины руки у себя на шее.

— Дроновы штаны, чтоб ты знала, не имеют к ремню никакого отношения. Ремень мой.

Нелли смотрела на него все с тем же удивлением иозадаченностью.

— При чем здесь вообще его штаны?

— Нелли! Нелли! Нелли! — выговорил Рад. Он отвел Неллины руки от себя, отступил и, взявшись за полы ее халата, запахнул его. Отступил от нее еще, шагнул влево, вправо, будто выписывая некую синусоидальную кривую, которая должна была увести его от нее. Но уйти от Нелли, какую кривую ни выпиши, было некуда: комната была немаленькой, однако едва не всю ее площадь занимала громадная кровать с марлевым балдахином от комаров, на этой кровати, что вдоль, что поперек, свободно можно было бы уместиться вчетвером — кровать организовывала комнатное пространство, можно сказать, она и была комнатой, и какую загогулину ни выпиши, та в любом случае прошла бы около той или другой стороны кровати, как вдоль осей координат x — y. — Прости, Нелли! Ты знаешь, зачем я здесь. Я не смогу смотреть Дрону в глаза. Прости!

Нелли стояла все на том же месте у двери, где он ее оставил, запахнутые Радом полы халата, не сдерживаемые поясом, вновь разошлись, и между ними ослепительно сияло ее прекрасное зрелое тело нерожавшей женщины. На которое невозможно было не смотреть — если только зажмуриться. И Нелли видела, что он смотрит, пытается не смотреть — и смотрит; улыбка, исполненная торжествующего плотоядия, тронула ее губы, она ступила к кровати, нащупала рукой, не отрывая взгляда от Рада, край марлевого полога и быстрым сильным движением забросила его наверх. В следующее мгновение халат стек у нее с плеч на пол — и Прекрасная Елена предстала перед Радом не в раме терракотового шелка, а вправленная в раму создававшей ее природы. Амфора ее бедер сносила Раду с плеч голову.

— Иди сюда! — протянула она к нему руки. Не попросила, не приказала — призвала. — Отдери меня, как хотел тогда в Консерватории. Как тогда в Консерватории. На Горовице, помнишь? Отдери меня, ну? Отдери!

Рад еще не двинулся к ней обратно — но внутренне он уже был возле нее. И даже не возле, а в ней. Но тут она произнесла то, что снова окунуло его в такую ледяную купель — он весь стал куском льда, все в нем застыло и онемело.

— Не думай о Дроне, — все так же призывающе сказала она. — Я его знаю, он даже хочет, чтоб мы с тобой были. Он хочет, забудь о нем.

— Зачем это ему нужно, хотеть? — спросил Рад, оставаясь на месте.

— Не все равно тебе? Тебе не нужно об этом думать.

— Может, он хочет, чтобы я тебе сделал ребенка? Раду показалось, он попал в цель. Или близко к цели: таким было молчание Нелли в ответ на его слова.

— Иди! — снова позвала она его. — Иди же, иди, иди!

Гоголевский Вий не просто отверз свои вежды — отверзши их, он указывал пальцем на Рада и требовал повиновения себе. Желания их совпадали, но что из того, что совпадали, когда предстояло быть под мертвящим взглядом его сжигающих вежд?

— Оденься, — прошевелил Рад губами.

Он повернулся и прочертил собой идеальную прямую вдоль той оси координат х — у, что уводила его от Нелли. Там, в углу, была другая дверь — нечто вроде черного входа в номер, через террасу, глядящую на реку. Запор на двери стоял самый простой — щеколда, она звонко клацнула под его рукой, и дверь открылась. Ночь простиралась за порогом — просторная, как сама Вселенная. Лицо опахнуло ее прохладой, ноздри ощутили свежий запах близкой воды. Посередине реки, глухо постукивая дизелем, шел буксир с красным сигнальным огнем на носу и слабым пятном света в рубке, тащил за собой черную, как антрацит, баржу, обозначенную красным сигнальным огнем на корме.

Несколько бесконечных мгновений Рад стоял, глядя на реку перед собой. Но ощущение распахнутого дверного зева за спиной было болезненно неприятно, и он, стронув себя с места, прошел по террасе в сторону ресторана. В ресторане не горело ни одного огня, лишь напротив его веранды тускло светились три оранжевых шара на длинных шестах, наклоненных к реке, — покой, умиротворенность, благоволение Создателя были разлиты в воздухе вокруг.

С отвратительным зудом три или четыре комара разом атаковали Рада, он замахал руками, отгоняя их, и тут за спиной раздались быстрые, торопливые шаги. Он повернулся навстречу им — и его оглушило полученным в ухо крепким ударом. Прежде чем ему удалось прийти в себя, такой же оглушающий удар пришлось принять на себя барабанной перепонке второго уха. Так, тотчас всплыло в памяти, навек впечатанное в нее военными сборами университетских времен, бил по барабанным перепонкам выстреливший рядом с тобой миномет.

— Мерзавец! — негодующе произнес голос Нелли. — Мерзавец! Мерзавец!

Рад, еще не сфокусировав на ней взгляда, сумел перехватить ее руки и сжать в своих, не позволяя ей размахнуться для удара еще раз.

— Нелли, — забормотал он, — Нелли, перестань.

— Пусти! Мерзавец! Пусти! — Она выкручивала свои руки из его, ей недоставало сил, и она бесилась от этого еще больше. — Пусти, мерзавец! Пусти!

Рад отпустил ее. И тут же получил новый удар, но на этот раз она промахнулась, и получилась всего лишь пощечина — звонко, но после тех двух ударов неощутимо.

— Мерзавец! Мерзавец! — стиснутым голосом, словно забыв все остальные ругательные слова, повторяла и повторяла Нелли.

Теперь Рад молчал. Он лишь следил за ее руками, чтобы перехватить их, если она попробует ударить еще.

Но Нелли уже исчерпала себя. Она стремительно шагнула на Рада, он отступил — она пролетела мимо него, охлеснув полой халата, завязанного теперь со свирепостью морского узла, слетела на площадку перед рестораном, и каблуки ее домашних туфелек со звучной ясностью застучали по дорожке, ведущей через заросли садика к лестнице на второй этаж.

Распахнутая дверь «черного» хода стояла в ночной темноте солнечным миражом, вправленным в вертикальную прямоугольную раму. Рад пробрел к ней и, не задерживаясь на пороге, закрыл за собой. Заложил щеколду и какое-то время тупо стоял, держась за круглую шишечку на конце бегунка. В голове было пусто и гулко. После двух минометных выстрелов она напоминала чугунный котел, хотелось снять ее с плеч и побыть без нее. Как чудно вышло: он отказался подряд от двух женщин, и от обеих, хотя причины были совершенно несхожие, получил за то полной мерой.

Когда наконец он добрался до постели, обнаружилось, что в открытую дверь с улицы на свет залетел если не полк комаров, то уж взвод-то в полном составе, и лазутчики благополучно проникли под балдахин, какое-то время простоявший открытым. Заснуть было невозможно — комариный зуд доставал до печенок, и полночи Рад прокувыркался по сработанной для группового секса постели, успешно исполняя роль всех четверых.

Во сне ему приснилась Нелли. Они были с нею в Консерватории на том концерте Горовица и только что вернулись на свои места в амфитеатре после антракта. Снедаемый желанием, он положил ей руку на колено, а она не сняла ее и не осталась словно бы безучастной — она взяла его руку на своем колене и медленно повела ее по неживому холоду колготок вверх по ноге, под юбку, и там вдруг оказалось, что никаких колготок на ней нет, под рукой у него — ее живое теплое тело, и нет трусов, и нежный атлас ее переполненной не меньшим желанием, чем у него, горячей вульвы так же доступен для руки, как нога. На виду у всех, взяв Нелли за ягодицу, он пересаживает ее к себе на колени, неожиданно и сам ниже пояса оказавшись без всякой одежды, — и желанное свершается, она тесна внутри, как ход, ведущий к центру Вселенной, к ее началу, ее рождению, к моменту Большого взрыва… Сидящие рядом, стесняясь ли, поглощенные ли без остатка звучащей со сцены музыкой, не обращают на них внимания — соседей как нет, иони с Нелли вламываются друг вдруга с бешеной жаркой силой, наслаждаясь друг другом, отдавая себя друг другу с той полнотой, больше которой не может быть. И все это — под музыку Шопена, что исполняет Горовиц, под звуки фортепьяно, — вот только он не знает названия произведения, что звучит.

Проснулся Рад от того, что, обхватив подушку, бурно и освобожденно извергался в вопящую пустоту постели. Он уподобился подростку в возрасте пубертатности.

Глава двенадцатая

Экскаватор уже работал. Запускал челюсть ковша в воду, подгибал выю, отгрызая от берега очередной кусок, и, вознеся насытившийся ковш в воздух, поворачивался своей бронтозавровой оранжевой тушей назад. Шея его вновь разгибалась, заслонка ковша отвисала, поднятый со дна грунт тяжелыми комьями вываливался наружу. Гора вынутой земли за спиной экскаватора за эти три дня ощутимо выросла. Воздух еще был прохладен после ночи, еще над рекой не развеялась до конца кисея ночного туманца, но солнце, восходящее из-за паруса «Шератона», обещало быть достойным трудолюбия экскаватора, потрудиться на славу и накалить воздух к полудню, как паровозную топку.

Рад, не заказывая завтрака, взял лишь кофе и вот уже минут пятнадцать, изредка прикладываясь к чашке, наблюдал за экскаватором. Он специально сел так — лицом к экскаватору, спиной к входу, — чтобы не видеть, как будет идти Нелли, не встречаться с ней взглядом. Смотреть в сторону, пока она будет идти, было бы странно, смотреть же на нее — он боялся, что не сможет выдержать ее взгляда. Только уж, когда она подойдет сюда, — тогда. Когда уже будет некуда деться. Нелли должна была появиться. Рано или поздно, сейчас или через час. Они были сиамскими близнецами, у них был один кровоток — она никуда не могла деться от него.

Нелли появилась, когда от его кофе, как ни растягивал чашку, оставалось еще на один глоток — и гуща. Он услышал шаги на бетонной площадке перед рестораном и безошибочно опознал их. Он опознал — но не повернулся. Он только взял со стола чашку и, высоко закинув ее, сделал этот последний глоток. Движение, которым он наклонил чашку, оказалось нерасчетливо резким, и напоследок вместе с кофе языку досталось ощутить неприятное крошево гущи.

— Привет, — сказал он, когда Нелли возникла в поле его зрения.

Она не ответила, молча отодвинула стул, села, устроилась и только затем, устремив на него взгляд, произнесла:

— Привет. — После чего добавила: — Моральный отличник.

Рад предпочел оставить ее выпад неотмщенным.

— Что Дрон? — спросил он. — Так пока все и не прорезался?

Нелли выдержала паузу. Пауза, по сути, была фигурой умолчания. «Моральный отличник!» — непроизнесенное, вновь прозвучало в ее безмолвии.

— Прорезался, — сказала Нелли потом. И смолкла. Она смолкла, глядя на него, — владеющая знанием, которым не обладал он, — утверждая таким образом свое превосходство над ним, показывая ему, что в ее воле просветить его или оставить в темноте неведения, и он тоже смотрел на нее — дурацкое состязание, кто кого переглядит, словно от того, кто первый отведет глаза, и в самом деле могло зависеть нечто сущностное.

— И что? — первым не выдержал Рад.

Он боялся не выдержать ее взгляда — не выдержал ее молчания.

— Хочешь знать? — спросила Нелли.

Как будто его желание не было высказано в его вопросе.

Барменша-мальчик возникла около стола, как материализовавшись из воздуха. Каблучки ее туфель звонко цокали по полу, но звук их достиг сознания Рада, только когда барменша-мальчик, появившись около стола, произнесла:

— Breakfast? May I take your order? — Завтрак? Могу предлагать?

Прелестное лицо ее так и сияло счастьем служить им и угодить.

Нелли обсуждала с барменшой-мальчиком меню с такой детальностью — можно предположить, она теперь собиралась завтракать этим до конца своих дней.

— Да, так хочешь знать? — повторила она, когда барменша-мальчик уцокала.

Рад подтверждающе кивнул. Кивка его было ей недостаточно.

— А собственно, что ты хочешь услышать?

— Когда он приезжает, — терпеливо сказал Рад.

— А он не приезжает, — с удовольствием ответила Нелли.

Она имела полное право просмаковать свой ответ — настолько он был неожидан.

— И что это значит? — обескураженно спросил Рад.

— Это значит, что уезжаем мы. — Нелли пустила колокольчатый смешок. — По-моему, мы уже все, что могли, здесь сделали, а? Все сделали, пора сматывать удочки.

— Подожди-подожди. — Рад почувствовал, как в голову ударила кровь, и, несмотря на разлитую в воздухе утреннюю прохладу, ему стало жарко. Он вдруг понял ее слова так, что Дрон не приезжает, потому что срочно улетел с этим своим Крисом в Америку, и он больше не увидит Дрона. — Что случилось? Что с Дроном? Куда мы уезжаем?

— Интересно, да? — хитро глядя на него, ехидно произнесла Нелли.

Барменша-мальчик появилась с набором тарелок в руках. Она держала их в каждой по целому вееру, и еще столовые приборы, — как она только умудрялась.

— Here you are! — Пожалуйста! — радостно проговорила она, опуская тарелочные веера на стол. — Here you are! Enjoy! — Пожалуйста! Наслаждайтесь!

— Наслаждайся, — указала Нелли на тарелки перед Радом.

— Нелли! Ответь, — слыша буханье сердца в висках, потребовал Рад.

— Моральные отличники хотят все знать, да? — вопросила Нелли. — У них такое правило: все знать. Такие моральные ботаники.

— Нелли! — Рад сорвался. — Ответь! Если тебя просят — ответь, значит, ответь!

— Ох, я испугалась. Я испугалась! — В Неллиных глазах играла издевательская усмешка. — На все вопросы сразу ответить или по одному?

У барменши-мальчика, сервировавшей стол, было все то же безмятежно-счастливое выражение лица. Она расставляла тарелки, раскладывала приборы, и по ней казалось, ничего увлекательнее этого в жизни не могло быть.

— Enjoy! — закончив свое дело, еще раз приветливо пожелала она.

Барменша-мальчик довольно уцокала, и Рад вернулся к их разговору с Нелли.

— Что Дрон? — снова спросил он. Что с ним? Нелли наконец решила смилостивиться.

— Ничего с твоим Дроном, — сказала она. — Все с ним в порядке. Ждет нас. Поедем на курорт. В Паттайю. Слышал о таком месте?

— С чего нам вдруг в эту Паттайю?

— Понятия не имею. — Нелли продолжала демонстрировать ему свою милостивость. — Так, думаю, нужно. Ты что, не хочешь на курорт?

— А почему я должен туда хотеть? Нелли некоторое время молчала.

— Ну, раз Дрон едет туда, значит, и ты поедешь, — сказала она затем.

«Поеду. Конечно», — прозвучало внутри Рада, но вслух он теперь ничего не произнес.

— И когда выезжать? — только спросил он минуту или две спустя, когда оба они уже ели.

— Да позавтракаем — и в аэропорт, — проронила Нелли. — Ты не против самолета? Каким-нибудь рейсом да улетим.

— Улетим, — согласился Рад.

— Разве что места окажутся не вместе. — Нелли, подняв на него глаза, прищурилась. — Ничего, переживешь?

— Мне это будет трудно, но я постараюсь, — ответил Рад.

Нелли убрала прищур.

— А мне — в удовольствие.

Но места в самолете им дали рядом. И Нелли, когда регестрировались, не попросила места отдельно. Все время после завтрака, упаковав чемоданы и расплатившись в гостинице, пока добирались до аэропорта, стояли в кассах «Thay Airways», ожидали потом своего рейса, они почти не разговаривали. Только перебрасывались отдельными фразами, когда нужно было что-то решить, о чем-то договориться, решали, договаривались — и вновь умолкали. Рад старался не думать о вчерашнем. Похоже, как союзник Нелли была пустое место, но сделать себе из нее врага!

Когда уже сидели, пристегнутые ремнями, а самолет, вырулив на взлетную полосу, ревел, сотрясая корпус, двигателями, готовый к разбегу и взлету, на который все не благословляли диспетчеры, Нелли неожиданно нарушила их молчание.

— И что тебе было не сделать мне ребенка? — изошло из нее.

Интонация, с которой она произнесла это, была совсем другая, чем утром за завтраком. Это была интонация любовницы, с которой давно и прочно все в прошлом, но внутренняя их связь по-прежнему тесна, и можно говорить о самом интимном. Это была Нелли, так много раз согрешившая с ним, что грех перестал быть грехом.

— Именно ребенка? — опасаясь спугнуть эту новую Нелли, уточнил Рад.

— Именно ребенка, — подтвердила она.

— Если речь именно о ребенке, то в твоей ситуации, насколько мне известно, это в Америке можно сделать совсем другим способом. Существует банк доноров…

Нелли перебила его:

— Это как корову шприцем — и с теленочком?

— Зачем подобные аналогии. — Рад покрутил перед собой руками — словно перемешивал что-то. Жест ничего не выражал: ему лишь хотелось придать своим словам вескости, которой им откровенно недоставало. — Аналогия должна выявлять суть, не форму.

— Суть, форму, — эхом повторила Нелли. — Когда о чужом, все просто, да?

Это было точно, она была права. Рад не знал, что ответить ей.

Он правильно сделал, что не поспешил с ответом. Нелли ответила себе сама:

— Впрочем, вероятней всего, дело кончится именно шприцем. Неизвестно от какого бычка.

Теперь Рад знал, что ответить ей.

— Главное, это будет твой ребенок.

— Ну разумеется, — Нелли кивнула. — Кстати, если бы я от тебя забеременела, Дрон бы тебя убил. Не на дуэли, а так. Он отличный стрелок.

Противоречие между тем, что она изрекла сейчас, и тем, что говорила вчера в его номере, было очевидным. Странно, однако же, было бы уличать ее внем.

— Чтобы убить, вовсе не обязательно быть отличным стрелком, — проронил Рад.

— Он бы тебя убил как отличный стрелок — одним выстрелом, — сказала Нелли. — Если бы ты остался жив, ты бы ему мешал. Даже живи ты на другой стороне земного шара.

Рада помимо воли овеяло внутри озонным ветерком озноба. Говорила она правду, верила в то, что говорила? Или же фантазировала?

Двигатель самолета взвыл в форсажном режиме. Самолет задрожал еще сильнее, стремительно рванул вперед, набирая скорость, под шасси мелко и часто застучали стыки бетонных плит, — и самолет взмыл в воздух. Земля понеслась вниз, становясь собственным макетом — чистенькая, аккуратная, игрушечная. Нелли, сидевшая у окна, наклонилась к нему, глядя вниз. Через минуту, когда она вновь повернулась к Раду, в глазах ее был блеск некоей новой мысли.

— А с Женькой у тебя что? — спросила Нелли. — Как она тебе вообще?

Рад не понял, о ком речь.

— Что за Женька? — встречно спросил он.

— Что за Женька, ого! — воскликнула Нелли. — Ты же через нее и связался с Дроном. Ее отец с отцом Дрона друзья, еще с прежних времен.

Рад сообразил, кого имела в виду Нелли.

— А, Женя-Джени, — проговорил он.

— Ну так что, как она тебе? — нетерпеливо повторила вопрос Нелли.

— Милая девушка, — ответил Рад. — На тебя чем-то похожа.

— Да? — Было непонятно, приятно Нелли это сравнение или наоборот. — И чем же?

— Блеском красоты и интеллекта, — сказал Рад. Нелли фыркнула.

— И что у тебя с ней? — Она не забыла и первой части своего двойного вопроса.

— Ничего. — В известном смысле это была чистая правда.

— Вре-ешь! — уличающе протянула Нелли. — Она в мейлах так тобою интересуется — когда «ничего», так интересоваться не будешь. Она на тебя запала. Знаешь, что она на тебя запала? С чего ей так запасть, если ничего?

— А если «с чего», так что?

Нелли смотрела на Рада умудренным взглядом отпылавшей любовницы, испытывающей к нему одни материнские чувства.

— А что бы тебе на ней не жениться? Я поспособствую. Милая, похожа на меня и запала. По-моему, недурственно.

— Да, я так и мечтаю на ней жениться.

— Так за чем дело стало?

— Осталось только уломать ее.

Нелли, глядя на него материнским взглядом отпылавшей любовницы, казалось, обдумывала свой ответ ему с особой тщательностью.

— Ладно, договорились, — сказала она потом.

Самолет уже набрал высоту, надпись «Fasten belts — Пристегните ремни» погасла, стюардессы-тайки с ласковыми улыбками на лицах покатили по проходу тележки с напитками.

Через полчаса надпись «Fasten belts» вновь загорелась — самолет начал снижаться.

Тут, когда они снова сидели подпоясанные ремнями в ожидании посадки, Нелли затеяла еще один разговор. Словно спешила, пока они еще вдвоем, выяснить о нем то, что всегда хотела, но все что-то мешало.

— Слушай, скажи мне, — проговорила она, — ты еврей? Скажи как на духу, я не антисемитка, думаю, ты это понимаешь.

— Очень интересно. — Рад удивился ее вопросу. Уж очень он был неожидан. — Это почему ты вдруг спрашиваешь?

— Ну в том числе потому, что у тебя такое нерусское имя. И лицо. Лицо тоже не очень русское. Дрон говорит, что ты еврей, но только необычный.

У Рада вырвался невольный смешок.

— А что такое «обычный»? Рабинович из анекдота? Нелли вслед за ним тоже прыснула.

— Действительно… Но у Дрона нюх, я тебе уже говорила. У него звериный нюх.

— Дрон для тебя авторитет?

— Дрон для меня авторитет, — подтвердила Нелли.

Рад вдруг почувствовал, что ему хочется открыться Нелли. Сказать ей о том, о чем он привык молчать. Отделываться шутками-прибаутками — и понимай его как хочешь. Он испытывал к ней такое доверие — будто они и впрямь были в прошлом любовниками, сохранившими друг к другу привязанность и приязнь. Почти любая на ее месте не просто не простила бы его за вчерашнее, а сделалась бы лютым врагом.

— Насчет еврея, Нелли, — сказал он, — и рад бы тебя потешить, да нечем. Всем, чем могу похвастаться, — это восьмушка западнославянской крови. У меня прадед был чехом. Из тех, которых в учебниках истории называют белочехами. Помнишь? Влюбился в мою прабабку — и остался. В тридцать четвертом его отправили на Беломорканал окончательно становиться русским, и ему это, судя по всему, удалось. В могиле, во всяком случае, он наверняка лежит сплошь среди русских костей. Мать узнала, что он чех, только уже взрослой. Представляешь, какой был страх? Ну а я назван в его честь. Временами, конечно, я думаю, что это все, может быть, не более чем легендой. Но прадеда точно звали Радиславом, иначе зачем называть так меня?

Он умолк, и Нелли, не прервавшая его за время рассказа ни звуком, воскликнула:

— Я же говорю, у Дрона звериный нюх! Помнишь, как тогда в Консерватории он тебя еще спросил: «Чех?» А ты сказал: «Еврей!» Почему ты так сказал?

— Прикола ради. — Рад вспомнил этот разговор. Это было в буфете, в антракте, когда они и познакомились с Дроном. Надо же, и в Нелли тот разговор тоже жив. — А у Дрона не нюх, а просто хорошее логическое мышление.

— Нюх, нюх, — настойчиво повторила Нелли. — И логическое мышление, но прежде всего нюх.

Самолет садился. Нелли повернулась к окну и жадно смотрела на приближающуюся землю, на глазах превращавшуюся из своего макета в живую земную плоть. Шасси коснулось бетона, самолет заколотило на стыках плит. Салон зарукоплескал. Большинство пассажиров были не тайцы, и традиция золотого миллиарда проникла и на внутренние рейсы.

— Хлопай, — толкнула Рада в бок локтем Нелли. Рад последовал ее указанию. Нет, он ничего не имел против этих аплодисментов.

Когда вокруг уже расстегивали ремни и поднимались, и Рад тоже расстегнул и изготовился вставать, Нелли взяла его за рукав рубашки и удержала на месте.

— Я надеюсь, Дрону ты ничего не скажешь? — как жаля, проговорила она, не выпуская из руки его рукава.

— Не знаю, что мог бы ему сказать, — отозвался Рад.

— Вот и прекрасно, — заключила Нелли, отпуская его.

* * *

В аэропорту на выходе Рада с Нелли встречал Тони. Лазерно-рафинадные его зубы сверкали в улыбке, пожав Раду руку, он затем по-свойски похлопал его по плечу:

— Как самочувствие?

«Помню-помню Пат-понг», — стояло в его лукавых глазах.

— А ваше, Тони? — ответно спросил Рад. «Нечего помнить Пат-понг, проехали», — было в его встречном вопросе.

— Мое отличное! — воскликнул Тони.

— И мое тоже, — подвел черту Рад.

— А где Дрон? — спросила у Тони Нелли. — Он что, не приехал?

— Дрон не приехал, — подтвердил Тони. — У Дрона встреча. Они с Крисом и Майком в «Ридженси-парк». Мы к ним прямо туда поедем. Забросим ваши чемоданы — и к ним.

— «Ридженси-парк» — это такой ресторан в викторианском стиле, мы как-то еще обещали тебя туда повести, — напомнила Нелли Раду.

— А куда со своими вещами мне? — Рад запретил Тони напоминать о Пат-понге, но Пат-понг сам напоминал о себе: результатом посещения Пат-понга местом жительства в Бангкоке у Рада была улица.

— Будешь спать у нас на полу, — со смешком произнесла Нелли.

Ирония ее, однако, пропала втуне. Раду, сообщил Тони, заказан номер в «Jade Pavilion» — там же, где снова остановился Крис. Правда, на одну ночь, но этого достаточно.

— Завтра утром в Паттайю, — закончил свое сообщение Тони. — С гостиницей в Паттайе порядок, программа — блеск, скучать не придется.

Лимузиноподобная «тойота» Тони на парковке стояла среди других машин, как баскетболист в толпе обычных людей.

— Ох, Тони, — сказала Нелли, устраиваясь на заднем сиденье, вольно откидываясь на спинку и вытягивая вперед ноги. — Ваши сослуживцы должны завидовать вашей лошадке. Как вы справляетесь с этой завистью?

— Мои сослуживцы считают, что я умею жить, — сверкая в улыбке рафинадом зубов, обернулся к ней Тони. — Они бы тоже так хотели, но у них нет таких друзей, как Дрон.

— Ты любишь Дрона, Тони? — спросила Нелли.

— Что за вопрос! — вскинулся Тони. — Я еще как люблю Дрона! Дрон великолепный парень. — Он уже стронул «тойоту» с места и ехал между рядами машин, выруливая с парковки. — И у него великолепная жена, под стать ему!

— А вот Рад считает, что у Дрона жена — так себе, ничего особенного.

— Как?! — вопросил Тони, взглядывая на Рада. — Неужели?

Рад с напряжением вслушивался в их разговор, не горя желанием принимать в нем участие. Певучий английский Тони был все так же труден ему, и участвовать в той трепотне, что представлял собой их диалог, — было для него все равно что закатывать в гору камни. И на вопрошение Тони он только развел руками, пожал плечами — все, на что его достало.

— Вы видите, Тони, он полагает, что моя персона даже не заслуживает разговора о ней.

Своим подначиванием Рада Нелли выдавала себя с головой, во всяком случае, так это казалось Раду, но, похоже, почувствовал что-то и Тони.

— Вообще, Нелли, — сказал он, — мы, тайцы, считаем, что у женщины своя роль в жизни и женщина не должна мешать мужчине быть им. А европейские женщины хотят из мужчин сделать своих слуг. Мне это как тайцу не нравится. — Тони вывел «тойоту» с парковки, вывернул на дорогу и радостно нажал на газ. — И европейским мужчинам это тоже не нравится. Поэтому они с таким удовольствием женятся на тайских женщинах.

— Вот, наверное, Раду не нравится, что я европейская, — подхватила Нелли.

Тони, вскидывая руки над рулем и то и дело оборачиваясь к ней, бурно запротестовал:

— Нет, Нелли, вы не европейская. Я бы сказал, вы тайская женщина. Вы только по виду европейская, а внутри вы настоящая тайка.

— Ну, значит, Раду не нравится, что я тайка, — изрекла Нелли.

В рафинадной улыбке Тони возникло выражение упрека.

— Рад, что такое вы сделали Нелли? — посмотрел он на Рада. — По-моему, вы ее обидели.

Деться было некуда, теперь Раду пришлось отвечать.

— Нелли русская женщина, Тони. А русская женщина — это, пожалуй, смесь европейской и тайской. Такая смесь — боже упаси. — Он хотел сказать «гремучая смесь», но как будет «гремучая», было ему неизвестно, и он сказал просто «смесь — mixture».

До Нелли наконец дошло, что она перебрала в своем подначивании Рада.

— Что ваша сестра, Тони? — резко переменила она тему. Словно лишь это ее по-настоящему и интересовало, а все прочее, о чем мололи языками до того, не имело значения. — Как дела со швейцарцем? Удалось его сюда вытащить?

— О, это непросто. — У Тони вмиг стало озабоченное лицо. — Он, к сожалению, не слишком молодой человек, и у него не слишком здоровое сердце. Он не хочет ехать сюда. Боится жары. Но моя сестра тоже не может ехать туда. Как это будет выглядеть, если она поедет? Он не женится — она будет унижена. Я не хочу, чтобы она была унижена.

— А может быть, раз он не очень молод и не очень здоров, вашей сестре и не нужно думать о замужестве с ним? — В голосе Нелли забился азарт. Тема, избранная ею, чтобы переключить разговор, возможно, была случайна, но она вдохновляла Нелли.

Тони, не оборачиваясь назад, отрицательно помахал рукой.

— Возраст мужчины, когда он с деньгами, — это не помеха. И здоровье тоже. Тайская женщина умеет делать мужчину молодым. Здоровым, конечно, нет, но рядом с нею он забудет о своих болезнях.

— Можете отправить ее в гости к какой-нибудь другой сестре в Европу. И пусть он приезжает туда. Тогда ей будет не унизительно. — Неллин азарт бил ключом.

— Да, я уже думал о таком варианте, — покивал Тони. — Дорога, правда, дорого стоит.

— А пусть остальные сестры скинутся, помогут ей сбилетом.

— Да, так, наверно, и придется, — согласился Тони.

На въезде в город начались пробки, машина поползла. Особенно долго пришлось ехать по своей улице. В этом конце, с которого они въехали, выстроенные покоем, с просторным двором внутри, стояли две школы, был конец школьного дня, и улица была запружена школьниками всех возрастов, мальчиками и девочками в белых рубашках и блузках, забита машинами и мотоциклами их родителей, приехавших отвезти детей домой, летучими отрядами тележечных торговцев съестным, устроивших бойкую торговлю своим съедобным товаром вдоль тротуаров, обузив проезжее пространство до одного ряда, легкокрылой саранчой стояли десятки «тук-туков».

— Какая прелесть, — сказала по-русски Нелли, глядя в окно на это живое белое море вокруг. — Сейчас бы снова в класс так седьмой-восьмой. Ты бы не хотел?

Вопрос, коль скоро по-русски, был адресован Раду. Итолько ему.

— Не играю в такие игры, — отозвался он.

— Ну, хотеть-то ведь можно.

— Не хочу и хотеть. Желать должно только возможного. Желать нереального — закрывать глаза на явь.

Нелли фыркнула:

— Как скучно!

— Нет, это просто трезво, — сказал Рад, отрезая ей возможность дискутировать дальше.

Из недр «AdmiraI suites», только вкатили в его двор, тотчас выскочил «бой» — все тот же похожий на подростка, морщинисто-сухой пожилой таец в черной капитанской форме, которого Рад уже однажды видел, — и, едва Тони открыл багажник и взялся за Неллин шкаф, бой тоже ухватился за ручку и с такой настоятельностью потянул чемодан на себя, что Тони должен был ему уступить. Чемодан бою был откровенно тяжел, у него вздулись жилы на морщинистой шее, но он упорно тянул его изнутри и только, вытянув, скорее, не поставил, а уронил его на асфальт.

Рад с Тони остались ждать Нелли во дворе возле машины. Но минуту спустя оба, как сговорившись, посмотрели друг на друга и полезли ждать дальше в машину. В машине всю дорогу от аэропорта работал кондиционер, там стояла живительная прохлада, а уличный жар давил бетонной плитой, и специфический запах — гниющих фруктов и выхлопных газов, — от которого Рад успел в Чиангмае отвыкнуть, добавлял бетонной плите весу.

Вдвоем в ограниченном пространстве машины Рад с Тони — оба сразу почувствовали неловкость. Они еще не были так — наедине и не знали, как вести себя друг сдругом.

— Вы с Дроном, как я понимаю, старые друзья, да? — первым нашел тему для разговора Тони.

— Да, очень, — сказал Рад. — Только давно не виделись. Очень давно.

— У вас сейчас, как я понимаю, проблемы?

— К сожалению, — подтвердил Рад.

На смуглом лице Тони засверкала его лазерная улыбка.

— Дрон поможет. Дрон замечательный друг. Только нужно, чтобы он видел, что вы тоже его друг. Что вы сделаете для него все — как он для вас. Он это увидит — он поможет. — Тони заметил, что Раду трудно понимать его, и говорил короткими фразами. — Он мне здорово помог. Никто не смог, он — да. Я обожаю Дрона.

Нелли появилась около машины — вся сияние свежести и чистоты, словно и не было торопливых утренних сборов, аэропорта, полета, дороги в машине. Она переоделась и была в вызывающем, красное с желтым, с открытой грудью, открытой спиной полувечернем платье, — Прекрасная Елена, за обладание которой не грех разнести эту чертову Трою на камни. В руках Прекрасная Елена крутила складень мобильного телефона.

— Тони, едем сразу в «Ридженси-парк», — объявила она, садясь в машину. — Дрон позвонил — и просит в таком порядке. А потом уже, после ресторана, — тронула она Рада за плечо, — ты поедешь вселяться в свой «Павильон». Крис тебе, если что, поможет сориентироваться. Это он как старожил организовал тебе там ночлег.

— Мне все равно в каком порядке, — коротко отозвался Рад.

— Я тоже так думаю, — заключила Нелли.

Она была уже вся другая, не та, что эти два дня в Чиангмае. И даже вообще не она обычная. Это была Нелли, которую он видел в прошлый приезд Криса. Вся Дрона, его верный товарищ и помощник, предана ему как собака, и, как собака, если потребуется, готовая рвать и кусать.

* * *

— Что это на тебе за штаны? — вопросил Дрон. Он протянул было Раду руку, но не подал ее — отступил назад и обескураженно принялся мерить Рада взглядом. — Они тебе велики, что ли?

— А не узнаешь, что за штаны? — усмехнулся Рад. Дрон смерил Рада взглядом еще раз, вгляделся в брюки и опознал их.

— Мои, что ли? А чего это ты их надел? — В голосе его прозвучало нечто вроде ревности.

— Это я их дала Раду, — вмешалась Нелли. — У него не оказалось запасных, а его испортились, когда мы спускались на плотах.

— Надо было купить новые, что за проблема! — Дрон наконец пожал Раду руку, но, судя по тому, что смотрел он на Нелли, его слова были адресованы не Раду. — Ходить в таком виде, как бродяга! Мои друзья не должны появляться в таком виде!

— Было некогда, Дрон, — винясь, произнесла Нелли.

— А ночные магазины в Чиангмае перевелись? Там сто лавок с этими штанами!

Дрон отчитывал ее, будто начальник нерадивую подчиненную. А она терпеливо сносила разнос, как и в самом деле была его подчиненной.

— Да ладно, Дрон, — вступился за Нелли Рад. Вчерашний вечер и нынешнее утро в гостиничном ресторане над рекой заново и по-новому связали их с Нелли, и он почувствовал обиду за нее. — Что там из-за каких-то штанов!

— Ты молчи, — остановил его Дрон. — Не тебе говорится. Не лезь!

— Дрон, я поняла, — прежним тоном вины проговорила Нелли.

— Надеюсь, — сказал Дрон. Посмотрел на Рада еще раз и ругнулся: — Позорище!

Разговор их шел на русском. Тони остался на улице искать место для долгой парковки, Рад с Нелли вошли в ресторан, — Дрон, предупрежденный ею по мобильному, ждал их в холле около входа, они трое, и только, на каком языке еще им было и говорить.

Тони появился в дверях, и Дрон махнул рукой:

— Ладно, двинули.

Ресторан располагался на втором этаже. Он представлял собой длинный узкий зал без потолка, по бокам его четырьмя ярусами открытых галерей возносились этажи гостиничных номеров, и лишь там, на пятнадцатиметровой высоте зал перекрывала льющая в него небесный свет стеклянная арочная крыша. Столы стояли всего в два ряда, с широким проходом между ними и далеко друг от друга, обильная зелень пальм в больших кадках скрывала каждый из столов от другого, — стол словно бы находился в зеленом живом кабинете. Все вокруг было в темно-коричневых деревянных панелях, солидно, тяжело, подчеркнуто доброкачественно, — Рад тотчас вспомнил интерьеры отеля, где жили Дрон с Нелли; но если там дух Викторианской эпохи витал, то здесь, казалось, он жил .

Крис с Майклом-Майком сидели в самом дальнем конце зала, за последним столом. На столе перед ними плоской шкатулкой черненого серебра стоял распахнутый ноутбук. Оба они с таким усердием пялились на его экран, что заметили подходящих Рада, Дрона и Нелли, только когда все трое были уже у самого стола.

Майкл-Майк вскочил им навстречу, будто в сиденьи у него была пружина — и выстрелила его. Крис тоже не замедлил подняться, но сделал это с неторопливой внушительностью в движениях, невольно вызвав в сознании Рада образ океанского лайнера, совершающего на открытом водном просторе некий маневр. Рядом с богатырского сложения Майклом-Майком, хотя и был достаточно крупен и спортивен, Крис выглядел чуть ли не подростком, однако ассоциация с океанским лайнером возникала при взгляде на него. А Майкл-Майк при всех своих габаритах производил впечатление жалкого портового катеришки. Он сутулился, втягивал голову в плечи и сжимал их, всячески пытаясь умалиться, во всем его поведении были угодливость и паника. С Нелли он поздоровался, назвав ее по имени-отчеству. Ту же почтительность хотелось ему выразить и Раду, но отчество Рада Майклу-Майку было неизвестно, и после заминки он потряс ему руку как «Раду Батьковичу».

Крис, приветствуя Нелли, поцеловал ей руку.

— Нелли, вы, как всегда, очаровательны, — сказал он со своей победоносной американской улыбкой, и было видно, что он более чем искренен.

Протягивая для приветствия руку Раду, он прыгнул глазами на его брюки.

— Глядите, Дрон был прав, увиделись снова, — проговорил он, напоминая Раду свой отъезд из Бангкока, когда садился в такси у дверей «Jade PaviIion» и, прощаясь с Радом, дежурно произнес: «Может быть, еще увидимся», — а Дрон со странной, словно бы знающей улыбкой откомментировал: «Увидитесь, увидитесь».

— Дрон — провидец, — отозвался Рад. — Но не только. — Взгляд Криса, брошенный на брюки, объяснил ему все. Дрону нынче нужно было выглядеть в глазах Криса образцом викторианской респектабельности. Потому для встречи и был выбран «Regency Park», а не другое заведение. Потому и Нелли сошла из своего «AdmiraI suites» в этом полувечернем платье. Собранные складками, пузырящиеся штаны на Раде, можно сказать, подкладывали образу респектабельности, в котором нуждался Дрон, свинью. Требовалось эту свинью заколоть. — Дрон, если что, всегда выручит. — Рад решил для расправы со свиньей воспользоваться рассказом Тони. — Видите? — Он взялся за брючины и пошевелил ими. — Мне идти сюда к вам, а мои брюки неожиданно пришли в негодность. Не в шортах же мне идти сюда? И вот Дрон — рядом его нет — мысленно, на расстоянии, внушает мне мысль надеть его брюки. Конечно, они мне несколько велики, но все же это пристойней, чем в шортах!

Нет лучшего способа расправиться со свиньей, как выставить ее на всеобщее обозрение. Крис, слушая Рада, улыбался шире, шире и, когда Рад произнес «пристойней», с удовольствием расхохотался.

— А, так это ваши брюки! — ткнул он пальцем в Дрона. — А я удивился. «Дрон всегда выручит»! Даже на расстоянии. Это хорошая характеристика.

Неизвестно, как Дрон, а Нелли, перехватил ее взгляд Рад, смотрела на него с благодарностью.

Тони, должно быть, уже виделся сегодня со всеми — не участвуя в разговоре, он тихо стоял в сторонке и только светился своей бесподобной улыбкой, а когда Крис расхохотался, рассмеялся и он. С такой естественностью — ни тени подобострастия или угодничества.

Дрон шагнул к столу, повернул ноутбук к себе экраном, посмотрел, что там выведено на него, и взгляд его устремился на Криса.

— Что? Какие-то новые вопросы?

— Нет-нет, Дрон, — вскинул успокаивающим жестом руки Крис, — все в порядке. Это мы с Майком так, просто кое-что уточняли.

Дрон перевел взгляд на Майкла-Майка.

— Уточнили?

— Вроде как. — Вот Майкл-Майк весь был подобострастие и раболепие.

— Так уточнили или вроде как?

— Уточнили, уточнили, — поторопился затереть свою оплошность Майкл-Майк.

— Нечего ему тогда здесь торчать, — ткнул Дрон в ноутбук пальцем. — Давай его, куда положено, чтоб не мешал.

Поспешность, с какой Майкл-Майк бросился исполнять полученное указание, была уморительной. Как он ни вжимался сам в себя, пытаясь умалиться, все же богатырскую стать было никуда не деть, и сочетание этой стати с рьяным подобострастием рождало комический эффект.

Майкл-Майк выключил ноутбук, закрыл его, нагнулся, достал из-под стола черную сумку, и ноутбук отправился в ее темную теснину. Это была та самая, знакомая сумка, которую Рад уже видел дважды — в самолете и у Дрона с Нелли в номере. А значит, тем самым, что видел у них в номере, был и ноутбук.

Майкл-Майк спрятал ноутбук, замкнул сумку, хотел было поставить ее обратно под стол, — Дрон остановил его.

— Давай, — перейдя на русский, протянул он Майклу-Майку руку. — Ждем тебя обратно, как договорились. Туда — и обратно, чем живее, тем лучше. Улетишь сегодня же — будет правильно.

У Майкла-Майка сделался совсем жалкий, побитый собачий вид. Он не ожидал, что его будут выставлять. Да еще так грубо.

— Сегодня аэрофлотовских рейсов уже нет, — забормотал он. — Завтра уже. А завтра я постараюсь, изо всех сил, будет свободное место — будет мое.

— Сегодня, — сказал Дрон. — Бери с пересадкой. Через Гамбург, Лондон, Париж — как получится. Пока, — отнял он руку у Майкла-Майка.

Крису русское «пока» было известно. Услышав его, он оживился, и его рука автоматически совершила связанное с этим словом необходимое ритуальное действие.

— Пока, Майк! — подал он руку Майклу-Майку. Тони понял все по языку жестов.

— Бай, Майк, — пропел он, совершая с ним обряд рукопожатия. — Мы с тобой неплохо провели время, да?

Раду с Нелли не удалось поучаствовать в ритуале. Жалкий портовый катеришко Майкла-Майка, поручкавшись с Тони, так резко взял курс на выход, что им пришлось удовольствоваться лишь прощальными «пока» и «счастливо» ему вдогонку.

— Ну, прошу! — указал Дрон на стол, приглашая всех занимать места.

Одного стула не хватало. Но официант уже стоял с ним поодаль и тут же подскочил, подставил его к столу. У него было приготовлено с собой даже два стула, но второй не понадобился.

Обед был совершенно светский. Разговор шел обо всем на свете, начиная с цен на нефть и заканчивая грядущим судебным разбирательством по делу Майкла Джексона, прыгал с пятого на десятое, то и дело по всякому поводу возникали анекдоты, всем особенно понравился рассказанный Крисом анекдот про Буша-младшего: «Джордж Буш встречается с английской королевой. И спрашивает ее: „Ваше Величество, как вам удается создавать такое эффективное правительство? Можете дать какой-то совет?“ — „Ну, — отвечает королева, — самое главное — это окружить себя умными людьми“. Буш спрашивает: „Но как мне распознать, кто вокруг меня действительно умный?“ Королева отпивает глоток своего английского чая: „Это пустяки. Вы только должны загадать им хорошую загадку“. Звонит в звонок — вбегает Тони Блэр: „Да, моя королева?“ — „Пожалуйста, скажите мне, Тони, — говорит королева, — у ваших матери и отца есть ребенок. Это не ваш брат и не ваша сестра. Кто это?“ — „Это я“, — тут же отвечает Тони Блэр. „Замечательно“, — говорит королева. Буш возвращается в Белый дом и вызывает к себе вице-президента Дика Чейни: „Дик, скажите, у ваших матери и отца есть ребенок. Это не ваш брат и не ваша сестра. Кто это?“ Дик Чейни задумывается, затем говорит: „Я должен подумать. Давайте я подумаю, а потом вернусь к вам“. Бежит к своим советникам и начинает всех спрашивать, но ответа никто не знает. В конце концов ему попадается государственный секретарь Колин Пауэлл. „Колин! — кричит Чейни. — Ответьте мне, у ваших матери и отца есть ребенок. Это не ваш брат и не ваша сестра. Кто это?“ — „Это я“, — без задержки отвечает Колин Пауэлл. Чейни несется обратно к Бушу, врывается к нему и кричит: „Я выяснил, кто это. Это Колин Пауэлл!“ — „Идиот! — отвечает ему Буш. — Это Тони Блэр!“» О том, из-за чего Крис снова в Бангкоке, а Майкл-Майк, напротив, срочно отбывает в Москву, — об этом не было произнесено ни слова. Только один раз Крис, неожиданно затвердев лицом, как бы вспомнив упущенное, бросил Дрону, что понадобится свой человек с японским языком, и не где-нибудь, а в Бангкоке, и Дрон с явным удовольствием, как бы внутренне гордясь, небрежно кивнул: «Есть такой человек». — «Это кто, этот Бобби из поезда?» — со светской интонацией спросила Нелли. По лицу Дрона пробежала тень досады — Нелли не следовало задавать такого вопроса. «Бобби», — коротко ответил он.

Небо над стеклянной крышей ресторана постепенно погасло, словно бы черная щель разверзлась над головой, в зале зажегся свет. Когда наконец вышли из ресторана, на улице было совсем темно.

Но вечер еще весь был впереди.

Крис, последние полчаса поглядывавший на свои массивные часы из розового золота на запястье, объявил, что должен еще сегодня побывать в родном посольстве. Нелли сообщила, что устала и хотела бы провести остаток дня дома. Дрон, слушая ее, сощурился, казалось, он хочет возразить, но когда он раскрыл рот, то сказал, что присоединяется к жене.

— Довезете меня до посольства, Тони? — спросил Крис.

— А вы могли подумать иначе? — обдал его улыбкой Тони.

Он припарковался где-то в отдалении от ресторана, нужно еще дойти, и Дрон с Нелли решили не ждать его, отправиться до своего «AdmiraI suites» пешком.

— Можно тебя? — прежде чем уходить, взял Рада под руку, повлек его обратно в ресторан Дрон. Они зашли внутрь, и Дрон вытащил из кармана кошелек. — Сходи купи себе брюки. — Он извлек из кошелька две тысячедолларовые банкноты, подумал, достал еще одну и протянул Раду. — Может быть, даже две пары, на всякий случай.

Первое желание было — отвести его руку в сторону: от тех нескольких тысячных купюр, которые Дрон дал раньше, кое-что еще оставалось. Но тогда Рад рисковал вскоре вновь оказаться без денег. На месте Дрона, пригласи он кого-то так, как пригласил Дрон, выдал бы ему сразу по приезду всю предполагаемую сумму трат, а не выцеживал бы вот так, по купюре, как милостыню.

Рад взял деньги.

Выходить из машины у «Jade Pavilion» вместе с Радом Крис не стал.

— Вы меня извините, Рад, — задерживая руку Рада в своей, деловито проговорил он, — опаздываю. Уж вы там сами все. Проявите хватку. Мы, я понимаю, часто теперь будем встречаться?

Понять ассоциативный скачок его мысли было несложно. Что значили его слова, из чего проистекали — вот что невозможно было понять.

— С удовольствием, Крис, — ответил Рад со светской бессмысленностью.

В «Jade Pavilion» на доске у входа под написью «WeIcome to Jade Pavilion Hotel» магнитными буквами было набрано его имя. «Бой» — здоровенный малый в гвардейском красном мундире — ухватился за его чемодан, только он переступил порог. И потом уже, держась чуть поодаль, не отходил от Рада ни на шаг. В номере «бой» быстрыми автоматическими движениями показал, как и где зажигается свет, включил кондиционер, продемонстрировал работу телевизора. Врученные ему Радом двадцать бат мгновенно остановили его, будто выключился некий завод, он поклонился, и дверь за ним закрылась.

В многоэтажном царстве шопинга под названием «Emporium» около метро «Фром-фонг» Рад пробыл до самого закрытия. Дрон давал ему деньги на двое брюк — двое он и купил. Брюки унесли в мастерскую подшивать, он зашел в одно из кафе, заказал большую чашку капучино и долго сидел сначала за барной стойкой, потом, когда освободился столик в дальнем углу, за столом в одиночестве, и только в голове появлялись какие-то мысли, тотчас удалял их — будто нажимал на кнопку «DeIete».

В дополнение к брюкам Рад купил себе плавки. И потому, что в Паттайе, судя по всему, они могли понадобиться. В этом смысле то была совершенно разумная покупка. Но он купил их еще и потому, что ему требовалось сделать что-то, о чем Дрон не просил. И это уже был никак не разумный акт.

Глава тринадцатая

Бич-роуд бурлила народом, будто кипящая кастрюля. Прогуливались с чинным видом пожилые пары в панамах и шляпах самых невероятных форм. Пасли своих «мамочек» отцы семейств с помятыми каждодневной заботой о благосостоянии семьи лицами. Одинокие мужчины и женщины с одинаковым сомнамбулическим выражением глаз шныряли галсами во всех направлениях — словно стремясь за некой добычей. Стремительно проносились, пронизывая собой толпу летучими стрелами, будто и впрямь выпущенные из лука, студенческого вида бодрые молодые люди с разноцветными рюкзаками на спинах. Звучала английская, тайская, немецкая, японская и бог знает какая еще речь, — улица была вся, как в облаке, в звуках голосов и реве автомобильных и мотоциклетных моторов. В барах за выставленными на тротуар столиками под большими зонтами сидели тайцы, европейцы, китайцы, японцы, негры — весь мир, шоколадно-кофейные, белые, желтые, черные, как антрацит, тянули из высоких стаканов через трубочки соки, прихлебывали из чашечек кофе, чай, и этот же веер цветов был на бечевке пляжа, что двадцатиметровой полосой песка тянулся под парапетом набережной. Многие были в шортах, с чем тайская нравственность по причине экономической важности курорта вынуждена, по-видимому, была мириться. Бывшая рыбачья деревушка давно не помнила своего прошлого и стригла купоны выпавшей ей удачи.

Море, откидываясь от тихо лижущего песок уреза к ясному, словно графитом проведенному горизонту, лежало в чаше залива такой неправдоподобной, насыщенной синевы, что казалось отпечатанным на лучшей фотобумаге фирмы «Кодак». Метрах в семистах-восьмистах от берега к этому листу фотобумаги было приклеено несколько десятков яхт, и то, что они там паслись, перегородив залив своей цепью от одного его края до другого, делало море словно бы продолжением кипящей кастрюли Бич-роуд — оно тоже клокотало народом, только эта бьющая ключом жизнь не просматривалась отсюда в подробностях.

Крис, приставив ладонь ко лбу козырьком и глядя на сверкающий снегом гималайских вершин строй яхт, произнес, обращаясь к Дрону:

— А может быть, он устроит встречу на какой-нибудь из этих красавиц?

Дрон вслед Крису тоже приставил ладонь ко лбу, чтобы солнце, палившее из зенита, не слепило глаз.

— Замечательная мысль, — сказал он, отнимая ладонь ото лба. Залез в карман и извлек оттуда складень мобильного. — Во всех смыслах было бы хорошо, согласен.

Он отошел в сторону, к кокосовой пальме в гроздьях зреющих орехов, что росла у обрыва набережной, набрал номер и, повернувшись лицом к яхтам, вновь приставив ладонь к глазам, замер, ожидая соединения.

— О ком они? — спросил Рад Нелли по-русски. — Что за встреча? При чем здесь яхта?

Нелли посмотрела на него материнским взглядом отгоревшей любовницы.

— Охота тебе над этим задумываться?

Радиоволны, невидимо прошив собой атмосферу, отразившись от спутника, несущего свою одинокую вахту на привязи земной гравитации в ближнем космосе, попали на земную антенну, пронеслись от одного ретранслятора к другому, и где-то, на каком-то конце земного шара, неизвестно где — может, на другой его стороне, а может, в двух шагах отсюда, — у того, кому звонил Дрон, телефон ожил, призвав хозяина к разговору.

Дрон, ожидающе стоявший с мобильным у уха, пришел в движение, повернулся и неторопливо двинулся вдоль края набережной в направлении другой пальмы у набережной кромки. Губы его энергично шевелились — он разговаривал.

— Нелли, я схожу с ума, — проговорил Рад, все так же по-русски.

— Не волнуйся, — отозвалась Нелли, — Дрон ничего не забыл. Значит, не настало время для окончательных выводов. Он их сделает, не сомневайся.

Дрон, с трубкой возле уха, энергично жестикулируя, дошел до дальней пальмы, развернулся и пошел обратно. Не дойдя до пальмы, около которой набирал номер, приостановился, отнял трубку от уха, закрыл ее и, засовывая на ходу в карман, двинулся обратно к их компании.

— Заказ принят, — подходя, объявил он Крису.

Они выехали из Бангкока вскоре после завтрака, дорога неожиданно заняла меньше времени, чем предполагал Тони, и, устроившись в отеле, уже минут двадцать варились в этой кастрюле Бич-роуд, осматриваясь в ней и обвыкаясь. Нужно было что-нибудь сделать, чтобы врасти в эту жизнь, но для ланча еще было рано, а прогуливаться по бульвару, уподобясь пенсионным парам и отцам семейств со своими половинами, — тоже как-то не грело. Можно было бы прямо сходу вкусить моря, но выяснилось, что никто к тому не готов. И если Рад потому, что, выходя из гостиницы, не надел плавок, то у всех остальных купальных принадлежностей просто не было.

— Я не собирался в Паттайю, — развел руками Крис. Дрон посмотрел на Нелли:

— А почему у нас в чемодане их нет?

Нелли в ответ молча пожала плечами: а это только мой чемодан?

— Я элементарно забыл, — с улыбкой признался Тони — словно в невинном и даже милом прегрешении.

На высоте, получилось, оказался один Рад.

— Откуда у тебя плавки? — изумился Дрон. — Привез из Москвы?

— Дали вчера в «Импориуме» в нагрузку к брюкам, — сказал Рад.

— В самом деле? — Нелли почти поверила. Дрон неожиданно взъярился.

— Не-ля! — он перешел на русский. — Простодушие — достоинство идиотов. Украл он эти плавки, не ясно?

У Нелли сделалось высокомерное выражение лица.

— Хамюга! — тоже по-русски произнесла она, отворачиваясь от Дрона.

Рад почувствовал себя виноватым.

— Нелли, — сказал он, — я иногда бываю предусмотрительным. Я их вчера купил.

Взгляд, которым его наградила Нелли, был исполнен жажды отмщения.

— Ты меня разочаровал. Мог бы и украсть.

Теперь Дрон расхохотался. Ему понравилось, как Нелли расправилась с Радом.

— Нелли предлагает нам, — проговорил он по-английски, — отправиться в ближайший магазин и украсть там купальные принадлежности.

— О нет. — Крис засмеялся и отрицательно помахал перед собой руками. — Красть — так миллионы. За плавки я готов заплатить.

Тони знал неподалеку большой магазин, где плавок-купальников могло бы хватить на всю Паттайю.

У Рада после вчерашнего посещения «Импориума» была идиосинкразия на шопинг. И он был совсем не против побыть один.

— Давайте я подожду вас здесь, — предложил он.

Девушка, возникшая около него, словно кристаллизовалась из воздуха. Не было — и вдруг уже стояла. Вернее, это была уже далеко не девушка, а женщина, только одетая и державшаяся девушкой, и уже крепко не молодая, а учитывая, что тайка, — то, наверно, хорошо за сорок.

— What about a fairy sex? — Как насчет волшебного секса? — тихо проговорила она. Так тихо — он с трудом услышал, а губы ее, казалось, и не прошевелились — словно она владела мастерством чревовещания.

Черт побери, это была проститутка! Рад вгляделся в ее помятое жизнью, траченое лицо. На нем не отражалось никаких эмоций, оно было бесчувственно — истинно маска; не лицо человека, а резиновая маска, натянутая на человеческий костяк. Она видела, что Рад услышал и понял ее, — стояла и бесстрастно ждала ответа.

— No. — Нет, — сказал он коротко, и она, не издав больше ни звука, тотчас исчезла — так же незаметно, как возникла, словно растворившись в воздухе.

Он не успел и пошевелиться, как был атакован новой птичкой. Видимо, поза неуверенности, в которой он замер, обдумывая свое времяпрепровождение, пока покупаются купальные аксессуары, провоцировала их на эти атаки. Новая проститутка была тоже немолода и тоже без сожаления проутюжена жизнью, так что, глядя на нее, хотелось только, чтобы она поскорее отцепилась.

— Go away! — Пошла ты! — На этот раз, отшивая проститутку, Рад позволил себе большую разговорчивость.

Он стронул себя с места, дошел до лестницы, ведущей с набережной вниз, и спустился по ней. Сандалии, едва он ступил на пляж, тотчас наполнились песком. Лавируя между лежаками, шезлонгами, воткнутыми в песок около них полотняными зонтами, он дошел до воды и остановился в каком-нибудь десятке сантиметров от кромки прибоя. Море заполнило собой едва не все поле зрения, горизонт поднялся, яхты словно приблизились. На мгновение Рада охватило восторгом: он стоял на берегу Тихого океана! Конечно, это был не открытый океан, а всего лишь внутреннее море, даже залив, но воды были его, Тихого океана!

Мгновение было истинно мгновением: восторг, пронзивший собой до клеточных мембран, бесплодно протек сквозь них, не оставив следа. Исчез, словно эти птички с набережной. Словно его и не было, словно это лишь примнилось — что он был.

Рад пересек пляжную полосу в обратном направлении, вытряхнул на лестнице из сандалий песок, поднялся на набережную, пересек бульвар, дорогу и, оказавшись на тротуаре, вошел в ближайший бар, распахнутый на улицу чуть ли не всем своим нутром. Он решил провести время ожидания в баре. Чтобы к нему гарантированно никто не цеплялся.

У барной стойки щебетала стайка молоденьких девушек. На стойке перед ними не было ни еды, ни напитков — похоже, они просто собрались здесь, чтоб поболтать, наслаждались встречей друг с другом, и разговор их весь был перевит быстрыми восклицаниями, смехом, веселыми вопросами, в нем было упоение жизнью, он и в самом деле походил на щебетанье птиц. Все они, когда Рад вошел, дружно повернулись в его сторону и, пока он делал заказ, ждал свою кружку, расплачивался, открыто наблюдали за ним, и теперь это было молча, лишь иногда какая-нибудь из них пыталась что-то чирикнуть, но другие тут же цыкали на нее.

Рад взял свое пиво, отошел подальше от бара и сел за столик в первом ряду от входа, чтобы держать улицу в поле зрения.

Когда одна из птичьей стайки возникла около него и попросила разрешения присесть рядом, он ничего не заподозрил. Он купился. Такая дистанция была между нею и теми с улицы. Такой свет юности и свежести исходил от нее. «You are sad. — Вы грустный, — проговорила она. — Why are you alone? May I help you? — Почему вы один? Я вам могу помочь?» И только ее глаза объяснили ему, кто она. Это были совершенно безучастные, пустые глаза. Ей не было никакого дела, почему он «sad».

И все же Рад не сразу поверил своей догадке.

— Могу я вас угостить? — спросил он.

— Только лапшу я есть не буду, — тотчас отозвалась она.

Других подтверждений не требовалось. Этого было достаточно.

Можно было прогнать ее от себя. Что бы она сделала? — встала бы и ушла обратно к своей компании. Но ему вдруг сделалось так жалко ее — невозможно прогнать.

— Да что захочешь есть, то и будешь, — сказал он.

— Тогда попросите, чтоб нам подали меню, — распорядилась она.

Она ела принесенную ей жареную курятину с коричневым рисом, Рад тянул пиво, смотрел на улицу, смотрел на нее — и видел всю дистанцию, которую ей предстоит пройти: от этой прелестной юной щебетуньи до тех гуммозных крыс на бульваре. Он чувствовал себя кем-то вроде ее отца, отпускающего ее в плаванье по житейскому океану. Знающего, что ее ждет, и неспособного дать ей другой судьбы, кроме той, которую она уже избрала.

Щебетунья, не притронувшись к принесенным ей вилке с ложкой, стремительно работала палочками, изредка взглядывала на Рада и, когда взгляды их встречались, коротко улыбалась ему — открытой довольной улыбкой. Улыбалась — и снова принималась за еду. Она ела деловито и сосредоточенно, с ярко выраженным чувством права вдоволь и вкусно насытиться: эта еда согласно тому негласному договору, который, по ее мнению, был заключен между ними, раз он ее угощал, была ею заработана, и если она еще не отработала за нее, то честно намеревалась это сделать.

Дрон с Нелли, Крис и Тони появились, когда щебетунья уже наслаждалась кофе с мороженым. На Дроне с Крисом были новенькие соломенные шляпы с лихо заломленными полями, на Тони новая полотняная кепка с изображением британского флага, — попав в магазин, секцией с купальными принадлежностями они не ограничились.

Рад позволил себе немного развлечься, наблюдая, как они растерянно ходят кругами по одному пятачку, явно споря, то ли это место, потом достал мобильный, набрал номер Дрона. Спустя полминуты Дрон полез в карман — телефон у него зазвонил.

— Привет шляпоголовым, — сказал Рад. — Потеряли меня?

— Ты что, сидишь, как обезьяна, на пальме и глазеешь сверху? — Дрон и в самом деле задрал голову и посмотрел на крону ближайшей пальмы.

— Погляди через дорогу, в баре напротив, — направил его Рад.

Дрон, следуя подсказке, опустил голову, зашарил взглядом, отыскивая указанное Радом место, и мгновение спустя глаза их встретились.

— О, елки-палки, — произнес в трубке голос Дрона. — Ты что, снял, что ли, девочку?

— Не снял, но она, понимаю, готова. — Рад бросил взгляд на щебетунью. Та с упоением поглощала разноцветные шарики мороженого, запивая каждую ложечку глотком кофе, она вся растворилась в этом действе, предаваясь ему с полнотой, больше которой не бывает, а его разговор по телефону не имел для нее никакого значения. Тем более что шел на каком-то не понятном ей языке. — Подождите меня минутку. Я сейчас расплачусь — и к вам.

Дрон на бульваре запрещающе помахал рукой.

— Давай лучше я к тебе. Не расплачивайся до меня на всякий случай, чтобы снова не влипнуть.

Рад не стал протестовать.

— Ну давай, — согласился он.

Нелли, Крис, Тони — все, когда Дрон, закончив разговор, бросил им несколько слов и двинулся через дорогу к бару, с любопытством воззрились на Рада, а Тони, сверкая улыбкой, поднял большой палец и держал так, пока не удостоверился, что Рад заметил его жест.

Стайка щебетуний у стойки, когда Дрон возник в баре, встрепетав, тут же умолкла и замерла в ожидании его дальнейших действий. Дрон прямым ходом прошел к столу Рада, отодвинул свободный стул, сел и, сняв шляпу, положил ее на край стола.

— Нелли тебе, кстати, тоже на плешь кое-что купила. Позаботилась о тебе. Обо мне бы так заботилась.

Рад удивился.

— Нелли? Мне? — Он посмотрел в сторону оставшихся стоять на бульваре Нелли, Криса и Тони. В руках у Нелли, кроме ее белой вязаной сумочки, больше ничего не было. — Разыгрываешь?

— Разыгрывать — это не в моих правилах. — Дрон взялся за шляпу на столе, приподнял ее и бросил обратно. — Я, если что, сразу инаотмашь. Спелись снею в Чиангмае? А? Я в Бангкок, а ты, несмотря на мое предупреждение… а?

Вот когда в Раде все возликовало, что может смотреть в глаза Дрону с легким сердцем.

— Нет, Дрон, — сказал Рад. — Не нужно было меня и предупреждать — нет. Да ведь ты, если бы не был уверен, ты бы нас и не оставил.

— Мне тогда только об этом и было думать. — Дрон глядел на него незнакомым беспощадным взглядом, заставившим Рада вспомнить слова Нелли, что он хороший стрелок. Потом Дрон словно бы вдруг обнаружил, что за столом, кроме них, сидит девушка, — с такой резкостью он перевел взгляд на нее. Она как раз покончила с мороженым, с кофе, отодвинула от себя пустые вазочку с чашкой, вытерла губы салфеткой, опустила глаза долу и с деловито-смиренным видом ждала продолжения ритуальных движений со стороны Рада. Несколько мгновений Дрон рассматривал ее, как делая ей некую оценку. И вновь взгляд его оказался устремлен на Рада. Но теперь это был вполне обычный его, благодушно-веселый взгляд, взгляд человека, довольного и жизнью, и собой, и миропорядком. — С цыпой, значит, сидишь, — сказал он. — Времени зря не теряешь. Молодец. Хочешь снять?

«Нет. Случайно вышло», — хотел сказать Рад — и заткнулся. Раньше, чем успел раскрыть рот. Он понял тайный смысл слов Дрона. Заподозривший было, что у них с Нелли в Чиангмае что-то было, Дрон снял с него эти подозрения. И отвела их от него щебетунья. Дрон расценил ее присутствие за столом Рада как алиби. Если бы у них с Нелли в Чиангмае что-то было, Рад не стал бы подставляться с проституткой под Неллин взгляд.

— Да ну что же сейчас снимать. День, — выдал Рад в ответ на вопрос Дрона. — Позднее.

— Тогда расплачивайся, да двигаем. — Дрон взял шляпу и надел ее.

Он предлагал Раду сделать то, что Рад собирался сделать и без него. Дрон вовсе не видел для Рада какой-то опасности в этом баре. Он заявился сюда потому, что это была удобная возможность потолковать с Радом о своих подозрениях, возникших там, в магазине, — лишь поэтому.

В дополнение к счету официантка потребовала от Рада двести бат за оказанную услугу знакомства. Произнеся эти слова, она ткнула пальцем в щебетунью, все с тем же смиренным видом сидевшую за столом в ожидании продолжения работы.

— Заплати, — подсказал Раду Дрон по-русски. Рад собирался заплатить и без его подсказки.

Но предстояло еще избавиться от девушки. Подбирая слова, Рад начал было объясняться с ней, — Дрон перебил его.

— Push off! — Отвали! — посмотрел он на щебетунью. — You\'re not needed here anymore! — Ты здесь больше не нужна!

Девушка с недоуменным испугом смотрела на них, переводя взгляд с Рада на Дрона, и не могла осознать происходящего. Поесть на дармовщинку — это она была совсем не против, но она подсаживалась к Раду совсем не за тем, чтобы поесть. Она собиралась заработать.

— What? I didn\'t get you! — Что? Я не поняла вас! — произнесла она.

— Fuck off! — Отъебись! — не повышая голоса, проговорил Дрон.

— Sorry. — Прости, — вдогонку, желая смягчить нанесенный ей удар, сказал Рад.

Теперь наконец до нее дошло, что ее прогоняют. Гримаска презрительного разочарования пробежала по ее свежему хорошенькому личику. Но вслух она не проронила ни слова — встала и молча прошествовала к своей умолкшей стайке у барной стойки. И только воссоединилась с ней — та тотчас взорвалась истинно птичьим граем.

Раду было жалко щебетунью. Сытая, но без денег для семьи.

— Зачем ты уж так-то, — сказал он.

— Только так, — отозвался Дрон. — Кто она? Мусор, грязь под ногами. Кто она и кто ты? У них своя жизнь, у нас своя. Полезна тебе — используй. Использовал — вытри ноги.

Официантка подошла со сдачей. Рад взял сдачу, оставил чаевые, и они с Дроном тут же поднялись. Проходя мимо барной стойки, Рад старательно смотрел в сторону.

Нелли, только Рад с Дроном вышли на улицу, достала из сумки белый полиэтиленовый пакет и стояла ждала их, держа пакет перед собой в позе торжественности.

— Между прочим, — едва они приблизились, с этой торжественностью обратилась она к Раду, — пока ты, обо всем забыв, шлялся по кабакам, о тебе не забывали.

— Не забывала, — поправил ее Дрон.

Видимо, некоторое выяснение отношений по этому поводу у них уже было.

В пакете оказалась панама. Она была цвета слоновой кости и похожа формой на колониальный шлем — ей только не хватало ремешка на подбородок. Из хорошей плотной материи, с белой полотняной подкладкой, с двумя кармашками на молнии по бокам тульи — отличная панама. Нелли явно купила не первую попавшуюся, а выбирала.

— Нелечка, я тронут. — Не будь только что их разговора с Дроном, Рад в знак благодарности поцеловал бы ее в щеку. Но сейчас пришлось обойтись одними словами. — Могу надеть?

— А для чего же куплено, — пожала плечами Нелли.

Рад вернул Нелли пакет и надел панаму. Крис с Тони, взиравшие на него с улыбками ожидания, зааплодировали.

— Fine! Beautiful! — Прекрасно! Красота! — воскликнул Крис.

Тони поднял большой палец.

— Ну что, ничего. Вполне, — одобрил и Дрон.

— Рад, мы решили, сейчас в гостиницу, одеваемся для купания — и на море, — сказал Крис. — Как вы?

— Как народ, так и я, — ответил Рад.

До гостиницы от места, где они стояли, было пять минут хода. Мобильный у Дрона зазвонил, когда они как раз входили в гостиницу.

— Сегодня, Дрон, вы рискуете разориться на сотовой связи, — пошутил Крис.

— Надеюсь, наоборот, — доставая из кармана мобильный, не без серьезности отозвался Дрон. — Теряешь на связи — приобретаешь на счете.

Он отошел от них в сторону, чтобы избежать помех его телефонному разговору, а они, дожидаясь его, сели в большие кресла неподалеку от стойки ресепшена. Нелли, не дав Тони сесть рядом с собой, попросила сесть в кресло около себя Рада.

— Что, — проговорила она по-русски, — проститутками балуешься? Я ему на голову там выбираю, а он с проститутками!

— Нелли, перестань. — Перед кем-кем, а перед нею у него было чувство вины. — Я пиво пил, она подсела, попросила покормить. Все!

— А ты не мог отказать?

— Мог. Но не стал.

Нелли помолчала. Старательно натягивая на лицо светскую улыбку — для Криса и Тони, — словно вела с Радом что-то вроде салонной беседы о погоде.

— А что это тебе такое Дрон сказал: «Чтобы снова не влипнуть»? — спросила она затем. — Вот когда пошел к тебе туда в бар.

— Понятия не имею, что он такое имел в виду, — ответил Рад.

— Уже, надо думать, снимал здесь девочек, да? — так и светясь улыбкой, вопросила Нелли. И указала глазами ему на голову, где у него была рана от удара этой Ланы с Пат-понга: — Тогда заработал, да?

— Фантазия у тебя! — сказал Рад. — Пора сочинять романы. — Он сделал ударение на первом слоге: романы. — Не начала еще?

Нелли не нашла нужным отвечать ему на этот вопрос.

— Что ты за тип, — протянула она. Глядя со стороны — восторгаясь стоящей погодой. — От порядочных женщин отказываешься, а на уличных тебя так и тянет.

Раду не пришлось ломать голову над ответом — Дрон закончил разговор и, схлопнув мобильный, двинулся к ним.

— Что, — сказал Дрон, подходя, пробежавшись взглядом по всем, но обращаясь к Крису — будто отчитываясь перед ним. — Яхта есть. Даже не просто, а мега. Даже с развлекательной программой.

— Отлично! — Кресло будто выстрелило Криса — с такой живостью он вскочил на ноги. — Яхта — это самое то. На яхте все вопросы решаются по-другому.

— Но на море купаться мы сейчас идем? — с той же светской улыбкой, с какой разговаривала с Радом, вопросила Нелли.

— Идем! Конечно! А как же! — бурно подтвердили верность планам Дрон, Крис и Тони.

Рад промолчал. Ему было все равно: идти, не идти.

— Что значит «мега»? — только спросил он у Нелли перед тем, как подняться с кресла.

— Значит, большая. Не чета тем, что мы сейчас видели, — ответила она.

* * *

Такси-скамейки в Паттайе были не красные, как в Чиангмае, а синие, и кузова их напоминали не ящики с танковыми щелями по бокам для обозрения, а, скорее, кареты: высокие, с открытым пространством от спинок скамеек до самой крыши, покоящейся на круглых блестящих, никелированных стойках. Сзади эти стойки переходили в такие же круглые никелированные поручни, ограждавшие кузов, внутри поручней к основанию кузова приварены широкие рифленые подножки — на них можно, держась за поручни, безопасно стоять, при желании, и четверым, увеличив таким образом вместимость такси на добрую треть.

Но сейчас Рад с Тони ехали в нем вдвоем. Бич-роуд отступила от берега, перестав быть односторонней, а может быть, переменив и название, дома теперь шли с обеих сторон, в каждом был то ли магазин, то ли лавка, то ли ресторан, и каждый светился огнями, рекламой — реклама заполняла фасады, взлезала на крыши, висела растяжками над улицей, приглашая встречать китайский Новый год, который не то уже наступил, не то должен был наступить днями. Казалось, ранняя зимняя темнота, сошедшая в положенный час на землю, миновала Паттайю: так, едва не по-дневному, было светло.

— Смотрите, смотрите! — тыча пальцем, прокричал Тони.

Такси проносилось мимо обильно застекленной веранды, над крышей которой висела ярко освещенная большая рекламная доска: «Restaurant Rasputin». Желто-золотой коронованный двуглавый орел на ней подобием языков пламени осенял чернобородого, гладко расчесанного на прямой пробор черноволосого мужика. Зал ресторана, было видно сквозь окна, зиял пустотой, и только у края барной стойки спиной к улице сидели двое толстых мужчин в белых рубашках: тайцы, русские, японцы, немцы, американцы — не понять.

— Как думаете, кто держит ресторан? — спросил Рад. — Русские?

«Распутин» остался за спиной, новые рестораны — тайские, японские, китайские, итальянские — выныривали из огненного океана, чтобы промелькнуть перед глазами и вновь исчезнуть в его пучине.

— Думаю, что русские. Вероятней всего, — ответил Тони.

— И кого же они привлекают таким названием?

— Да кто зайдет. Надо же как-то назвать. — Тони засмеялся.

Рад вспомнил, как в день приезда, в аэропорту, знакомясь с Тони, удивился его откровенно английскому имени, и Нелли просветила: у тайцев это обычное дело — многоименность. Человека на красной «тойоте», в сравнении с которой лимузиноподобная «тойота» Тони сразу померкла, звали тайским именем.

Машина его была столь агрессивно красной, что при хорошей скорости воздух вокруг нее мог, наверно, вспыхнуть, как от спички. Представляясь, хозяин красной «тойоты» произнес свое имя с такой беглостью, что Рад ухватил лишь некое общее звучание — которое с несомненностью свидетельствовало о его сиамских корнях.

— Как зовут нашего вождя? — спросил он Тони.

— Вождя? — Тони не понял, о ком речь. Но тут же и догадался. — А, вождя!.. Сукитая его зовут, — медленно, внятно каждый звук, чтобы Рад разобрал, произнес он имя хозяина красной «тойоты».

— Сукитая, — повторил Рад, запоминая. — Но это ведь тайское имя?

— Тайское, — подтвердил Тони.

— А почему у него тайское имя?

Тони опять не понял, и Раду пришлось выложить ему свои познания в правилах тайского именословия. Теперь Тони, поняв его, уважительно, почти благоговейно вскинул глаза вверх, как бы то, о чем его просил сказать Рад, касалось самих небесных сфер.

— Это не то имя, что дано при рождении. То имя ни в какие документы не вносится.

— А почему тогда у него не английское имя?

До сих пор тайцы, с которыми Рад имел дело, назывались английскими именами.

— Ему не нужно. — В глазах у Тони выразилась еще большая уважительность. — Банкир. Очень большой человек. Человек его положения должен иметь отеческое имя.

Благоговейная уважительность, с какой Тони говорил о Сукитае, делала понятным, почему они с Тони едут сейчас в этом такси, а не в прожигающей собой воздух красной «тойоте». Извини, Рад, но мы не можем набиться в его машину, как сельди в бочку, сказал Дрон, когда ждали около гостиничного крыльца приезда Сукитаи. «Тойота» Тони была запаркована на стоянке в двух кварталах от отеля, Рад с Тони было пошли туда, но пустая синяя «скамейка» выскочила на них, только успели отойти от отеля на какую-нибудь сотню метров, и Тони, вскинув руку, проголосовал. Поездка на такси обещала в будущем проблемы с возвращением — особенно если возвращение придется на ночь, — Рад, пока еще не сели, предупредил Тони об этом, Тони было задумался, но лишь на мгновение. «А, — сверкнув улыбкой, махнул он рукой. — Еще сколько идти, а тут уже можем ехать».

Вспомнив сейчас об этом, Рад сказал:

— Тони, вы поразительно легкомысленны. Вы так легкомысленны, я вам даже завидую.

— А! — воскликнул Тони, одаривая Рада очередной лазерной улыбкой. — Быть серьезным — отравлять себе жизнь. Я смотрю на проблемы в перевернутый бинокль. Они остаются теми же, но становятся маленькими.

Рад внутренне восхитился. Это было простенько, но мудро — на него словно дохнули века.

— Тони, вы мне очень нравитесь, — сказал он.

Они второй раз были с Тони вот так вдвоем. Первый — вчера в Бангкоке, и тоже в машине, ожидая по прилету Нелли из гостиницы. Но первый — это первый, первый — это всегда всего лишь притирка, и можно сказать, до нынешнего раза у них по-настоящему не выпадало случая поговорить друг с другом напрямую, тет-а-тет, все время с кем-нибудь еще рядом — втроем, вчетвером, впятером. И Тони, видя, что Раду трудно понимать его речь, стал говорить медленнее, четче произнося слова, — без всякой просьбы со стороны Рада, по своему желанию.

— У вас большие проблемы в России, Рад? — спросил Тони в ответ на его признание в симпатии.

— Еще какие. — Рад решил не скрытничать.

— Оставайтесь у нас в Таиланде, — сказал Тони. Поистине он смотрел на жизнь в перевернутый бинокль.

— Что я буду здесь делать, — сказал Рад.

— То же, что и у себя. У меня знакомый на Пхукете живет, это остров на юге Таиланда, там большой курорт, масса отелей, и вот он мне пишет, что у них в отеле требуется менеджер спортивного клуба, будут устраивать конкурс. Работа с иностранцами, тайский язык и не понадобится, только английский, а резюме для конкурса составить я вам помогу.

Похоже, бинокль, в который он смотрел на жизнь, был не биноклем, а телескопом.

— Что вы, Тони. — Рад не удержался, иронический смешок вырвался у него. — У меня виза только на три месяца. А кончится — что потом?

— Устроим, найдем способ. Виза — это решаемая проблема. Вам только нужно будет выбелить зубы. Вот как у меня. — Тони оскалился.

Но зубы его уже не засверкали. Огненный океан остался позади, теперь вокруг была, наконец, темнота, впереди был океан настоящий — лежавший за береговой кромкой сплошным пространством кромешного мрака. И только, будто изломанное волной, призывно светилось метрах в трехстах от берега название плавучего ресторана: «DoIphin seafood restaurant» — Ресторан морской еды «Дельфин».

— Кажется, подъезжаем, — сказал Рад.

— Кажется, да, — отозвался Тони. Такси остановилось.

Это было начало мола. Гигантская бетонная дуга, завершая линию берега, уходила во тьму залива, совершенно теряясь в ней. Красная «тойота» Сукитаи, пламенея в свет фар привезшего их такси, стояла в десятке метров впереди у края мола, свет фар пробивал ее насквозь — машина была пуста, и ни единой души рядом с ней.

— Догоним, — бодро произнес Тони, расплатившись с водителем.

Такси, оживляя мертвую пустоту мола уютным всфырком мотора, развернулось и укатило обратно, вокруг разлилась тишина и теперь уже совсем полная тьма, и только, обозначая путь, слегка серели под ногами бетонные плиты, которыми мол был вымощен.

Рад с Тони догнали свою VIP-группу почти на подходе к причалу, о сваи которого терлись боками несколько теплоходиков. Дрон, увидев Рада и Тони, упрекнул их:

— Что так долго? Я уже думал, придется стоять тут и ждать вас!

Он нервничал. Похоже, встреча с этим Сукитаей была для них с Крисом особо важна, и он не хотел доставлять хозяину красной «тойоты» самого ничтожного дискомфорта.

Со вновь подвалившего к причалу теплоходика сходила большая группа разговаривавших на английском туристов, прибывшая с «Дельфина». Один из туристов, высокий седой бородач в шортах-гольфах, услышав английскую речь Дрона, остановился и, выставив перед собой указательный палец, обращаясь ко всей их компании, отрицательно поводил пальцем перед собой:

— Не ездите на «Дельфин». Там просто нечего делать. Обещали русское шоу, так русских отдали каким-то тримальхионам!

Дрон, с беглой улыбкой покивал:

— О\'кей, о\'кей. Не поедем на «Дельфин». Уговорили. Что дельфин против акулы!

— Понял, кто это, по акценту? — спросила Нелли у Рада, кивая вслед уходящему бородачу в шортах-гольфах.

— Конечно, нет, — отозвался Рад.

— Австралийцы. У них такой специфический выговор. Поездишь по заграницам побольше, попривыкнешь к английской речи — научишься различать.

Вынырнув из-за спин последних австралийских туристов, покидающих прибывший с «Дельфина» теплоходик, около них возник молодой таец в белом морском кителе и бело-черной морской фуражке на голове. Почтительность, с какой он обратился к Сукитае, граничила с раболепием.

— Прошу, — выслушав морского волка, повел Сукитая рукой. Все его движения и тон были одной ярко выраженной повелительностью.

Они сошли по трапу на теплоход, пересекли его по проходу между скамейками, — оказывается, к другому борту теплоходика был пришвартован роскошный катер с мягкими белыми сиденьями, на этот катер человек в кителе их и вел. Они только подступили к нему — катер весь вспыхнул огнями, а снизу, предлагая помощь перейти на его борт, услужливо протянул руку «бой» лет семнадцати.

Тони, ожидая своей очереди сойти на катер, изогнулся и некоторое время внимательно изучал его нос.

— Знаете, как называется яхта? — спросил он Рада, когда они уже были на борту и толклись в проходе, определяясь с местом.

— Откуда же, — недоуменно сказал Рад.

— «GoId shark — Золотая акула», — посмеиваясь, просветил его Тони.

— Откуда вы знаете?

— Прочитал на борту. — Тони так и распирало удовольствием, что он проник в смысл слов, брошенных австралийцу Дроном. — Это же с яхты катер.

Морской волк в белом кителе занял место за рулем, оглянулся назад и, получив разрешающий кивок Сукитаи, запустил двигатель. Свет в катере погас, осталась светиться одна приборная доска. «Бой» сбросил швартовы на дно, оттолкнулся от теплохода, катер, взревев двигателем, круто стал забирать в сторону от причала. Лицо овеяло ветерком, пахнуло запахом воды. Катер, набирая скорость, развернулся кормой к берегу, обозначенному беспрерывной полосой цветного электрического огня, и, взбив в воздух буруны воды, устремился в расстилающийся впереди океанский мрак.

— Роскошно, — проговорил Тони. — Море. Яхта. Обожаю.

Спустя десяток минут иллюминированная береговая линия за кормой превратилась в узкую световую полоску между тьмой неба и тьмой воды. Огромная надпись «DoIphin seafood restaurant» слилась с нею, сделавшись неразличимой, словно никакого плавучего ресторана посреди залива не было и в помине. Зато прямо по курсу вырастало, становясь все ярче и отбрасывая на воду все более отчетливую световую дорожку, новое зарево, в котором уже начал проступать и силуэт судна.

Прожектор, бивший откуда-то сверху, когда перескакивали с катера на трап и поднимались по нему, был так ярок, что казалось, над пятачком моря, где покачивалась на волне яхта, взошло свое, отдельное солнце. Встречать катер на палубе выстроилось человек восемь; Сукитая пожал руку лишь одному — так же, как и встречавший их на причале, в белом кителе и бело-черной морской фуражке на голове, судя по всему, он и был капитан, а тот, с причала, кем-то вроде его помощника.

Экскурсия по яхте заняла около получаса. Капитан провел коридором с каютами, стюард по его приказу открыл, продемонстрировал одну, другую. За каютами последовал кинозал, потом бассейн, к бассейну примыкал зал с тренажерами. Шведская стенка, тускло поблескивая лаком перекладин, манила взлететь по ней к потолку, что Тони и сделал, с твердо сомкнутыми ногами, быстро и красиво подтягиваясь на руках.

— А? — посмотрел он на Рада, так же на одних руках спустившись вниз и получив в награду за устроенное представление аплодисменты. — Можем?

Стенка манила, но не настолько, чтобы гореть желанием повторять его подвиг. Однако по тому, как все обратились к нему взорами, Рад понял, что повторение подвига неизбежно.

Поднявшись под потолок, Рад перехватился руками, обратившись к залу лицом, сделал уголок и держал его секунд десять, чем сорвал аплодисменты, еще не спустившись с лестницы.

— Вы профессионал! — обнял его за плечи Тони, когда Рад оказался на полу.

— А вы думали! — ответил Рад.

В салоне яхты можно было рассадить, наверное, полк. Капитан их сюда уже только сопроводил, но не вошел.

Покрытый тяжелой белой скатертью стол стоял у одной из торцовых стен, оставляя все остальное пространство свободным, и был накрыт на шесть персон так, что четверо должны были сесть вдоль его длинной стороны, двое по бокам, а вторая длинная сторона получалась незанятой. Словно бы стол стоял на сцене и был столом президиума. Или, наоборот, стол — зрительские места, а остальной салон — сцена.

Едой, что подавалась, также, наверно, можно было накормить полк. Одна закуска сменяла другую, освежались тарелки, обновлялись приборы, горячее — американские, какие-то десятисантиметровой высоты говяжьи стейки — было подано только минут через сорок, когда закуски уже не вмещались в желудок и, казалось, стояли в пищеводе столбом.

Тут, когда было подано горячее, Сукитая, поднявшись с бокалом в руках и обводя застолье повелительно-торжественным взглядом, возвестил:

— А сейчас сюрприз! Сюрприз для всех, но сюрприз особенный. Так как большинство моих гостей — русские, то и сюрприз — с русским характером. Русское шоу! — объявил он, приветственно подняв бокал.

И Дрон, и Нелли, и Рад, и Крис, отвечая Сукитае, пригубили из бокалов, поднес ко рту бокал даже Тони, но сам Сукитая, исполнив с вином все ритуальные европейские действия, даже не поднес бокала к губам. Зубы у него были не вычищенно-белые, как у Тони, как у Эстер, хозяйки гостиницы в Чиангмае, и у того попутчика в поезде, Бобби, а естественного, слегка желтоватого цвета.

— Это не то ли русское шоу, о котором поведал австралиец на причале? — наклонившись к Раду, проговорила Нелли. Он, как и Тони, сидел на боковой стороне стола, она с краю на длинной стороне — рядом с ним.

— Ну, если мы тримальхионы, тогда то самое, — сказал Рад.

Подчиняясь повелительному жесту Сукитаи, один из стюардов поспешным шагом вышел из салона — и мгновение спустя дверь вновь распахнулась. Сначала двое в расписных белых рубахах-косоворотках внесли ударную установку. За ними появились еще двое — один с гитарой и балалайкой, другой с саксофоном на груди и продольной флейтой в руках. Эти тоже были в длинных косоворотках, но не белых, а синей и красной; у того, что в красной, поясной шнурок синий, у того, что в синей, — красный. Один из внесших ударную установку устроился за ней, другой, откинув крышку, сел за рояль. Синий остался с балалайкой в руках, красный с флейтой. Переглянувшись, красный с синим ступили на пару шагов вперед и объявили, вразнобой и с роскошным рязанским выговором:

— The best Russian stars in Thailand! Russian show! — Лучшие русские звезды в Таиланде! Русское шоу!

После чего, почти ожидаемо, оркестр грянул «Калинку». С первыми же звуками «Калинки» в дверь одна за другой выплыли три дивы, за ними — двое мачо. В отличие от музыкантов танцевальная группа была одета в интернациональном духе: блестящие цветные лифы и трусики, блестящие туфли на исполинских каблуках, колыхающиеся цветные плюмажи над головами у див, обтягивающие черные брюки и распахнутые на груди, завязанные на животе тугим узлом цветные концертные рубашки у мачо.

Предположение насчет зрительного зала и сцены оказалось верным.

Дивы с мачо энергично задефилировали в такт музыке. Останавливались, принимали эффектную позу и, замерев, стояли так несколько секунд, после чего снова принимались дефилировать — и вновь застывали живой скульптурной группой, держа на лицах улыбки высокого вдохновения. Двигались что дивы, что мачо отменно скверно, балетный класс явно видел их считанное число раз, особенно плох был один мачо — полная самодеятельность.

— Какой кошмар! — снова наклонилась к Раду Нелли.

Но когда «Калинка» закончилась, чтобы не обидеть Сукитаю, пришлось аплодировать. «WonderfuI! Wonderful! — Замечательно! Замечательно!» — обернувшись к Сукитае, повторял и повторял Дрон. Сукитая сидел с лицом, изображающим холодное безразличие, сквозь которое явственно пробивалось живое чувство горделивого довольства.

За «Калинкой» пошел полный интернационализм; музыканты играли что-то джазово-роково-блюзовое, дивы с мачо изображали что-то вроде танцев. Так продолжалось добрую четверть часа, казалось, глобализация в сфере русского шоу бесповоротно взяла верх. Но тут интернациональная цыганщина неожиданно сменилась до боли родной: по барабанным перепонкам ударили «Очи черные». Дивы, переодевшиеся в цветные черно-красные юбки, беспощадно мотая ими из стороны в сторону, переходили от одного мачо к другому. Потом образовались две пары, одна дива осталась без партнера. Сделав несколько па в одиночестве, она вдруг решительно подлетела к столу и, протянув руку, позвала Рада с собой.

Наверное, так у них, по замыслу их представления, происходило в «Дельфине». Вытаскивали кого-нибудь из зрителей в свой круг, заставляя представлять себя на месте этого зрителя других, потешая их его смущением и неловкостью. Краем глаза Рад схватил выражение недоумения на лице Сукитаи, с которым тот воззрился на диву.

Пары див с мачо расступились, предоставляя своей коллеге с Радом место в центре. Рад посмотрел на партнершу. Славянское ее лицо со слегка вздернутым носиком поверх густо и ярко наложенного грима было в бисере пота, улыбка, которую она неподвижно держала на нем, подергивала ей углы губ. Партнерша, отвечая на взгляд Рада, вперила в него свой, и они пошли вальсовым шагом, вцепившись друг в друга взглядами, казалось, крепче, чем держали друг друга руками.

— Oh, you are a perfect dancer! — О, вы отличный танцор! — произнесла дива с воодушевляюще-похвальной интонацией и все с тем же восхитительным рязанским выговором, когда они сделали несколько оборотов. В чем не было ни грамма правды — представление о себе танцоре Рад имел.

— Вы мне делаете комплимент, — сказал он по-русски. Дива ошарашенно откинулась на его руке назад, глаза у нее стали квадратными.

— Обалдеть, — проговорила она. — Соотечественник! И все остальные?

— В основном да, — подтвердил Рад.

— Олигархи? — с игривостью вопросила дива.

— Не все, — подумав прежде всего о себе, ответил Рад.

— А вы? — спросила дива.

— Вот я точно нет.

— Ага, — сказала она. — Так. А кто олигарх?

— А вы скажите, в чем вы заинтересованы.

— О! — вскинулась дива. — Мало ли какие интересы у девушек.

Раду вдруг вспомнились всякие статьи и телевизионные передачи о несчастных русских девочках, которых обещаниями золотых гор вывозят в другие страны, отбирают паспорта, и они превращаются в рабынь.

— У вас, может, с паспортом проблема, уехать отсюда не можете? — спросил он.

— Какая проблема? Куда мне уехать? — морща в недоумении лоб, ответно спросила дива.

— Может, он у вас отобран…

— А! — поняла она. — Со мной он, все в порядке. Не нужно мне никуда уезжать. Чтобы я, приехавши сюда, обратно в Россию? Просто некому жизнь украсить. Есть у вас на примете — кому? Мы бы с девочками с удовольствием.

Дива стремилась выжать из ситуации все возможное, она ковала железо, каким оно попало ей в руки, не дожидаясь, пока оно станет горячим.

— Нет, моя милая, — сказал Рад насмешливо, — тут у всех жизнь украшена. Ищи в другом месте.

Дива остановилась, резко отняла руки от Рада и подалась всем телом назад, понуждая и его отнять свою руку от ее талии.

— Хорошего понемножку, — произнесла она.

У стола Рад был встречен шквалом артиллерийского огня — словно неопознанный лазутчик, возвращавшийся из вражеского тыла.

— В штанах ничего не мешало? — с выражением сочувственной заботливости на лице осведомился Дрон.

— Рад, у вас неплохо получается, но на шведской стенке явно лучше! — Это был Тони.

— По-моему, она вас агитировала к себе в постоянные партнеры, нет?! — с самой победной национальной улыбкой вопросил Крис.

Нелли молча, но выразительно, высоко вскинув руки, поаплодировала.

И только Сукитая сидел воплощением самой невозмутимости — словно неулыбчивое изваяние Будды, — не шевельнулся и ничего не произнес. В невозмутимости его, однако, было не меньше выразительности, чем в улыбке Криса или аплодисментах Нелли.

— И о чем вы так мило болтали? — спросила Нелли чуть погодя, как он опустился на свое место. В голосе ее была материнская интонация старой любовницы, прощающей прежнему любовнику новые увлечения, но не способной остаться к ним совсем безразличной.

Рад увидел: Дрон, сидевший у другого ее плеча, старательно делая вид, будто внимательно наблюдает за шоу, на самом деле внимательно прислушивается, о чем у них пойдет разговор, — и вновь порадовался, что у него никакой вины перед Дроном.

— Просила найти ей олигарха для развлечения, — ответил он Нелли.

— Иди ты! — не поверила она.

— А когда я отказал ей, послала меня куда подальше. Нелли рассмеялась.

— Но со стороны вы очень мило смотрелись. Будто беседовали об искусстве.

Шоу завершилось. Дивы, мачо, музыканты в расшитых русских рубахах вместе со своими инструментами, исчезнув за дверью, растворились в мироздании. Недоеденные стейки исчезли со стола, сменившись чаем, кофе, десертом, фруктами. Потом Сукитая, Дрон и Крис поднялись. «Побудьте тут пока без нас», — бросил Дрон.

Ведомые Сукитаей, Дрон с Крисом неторопливо покинули салон, и сразу за столом сделалось неуютно. Три пустовавших места посередине вызывали ощущение разора. Пепелища.

— Пойдемте на воздух? — предложил Тони. Нелли задумалась на миг — и решительно встала.

— Прошу вас! — позвала она старшего стюарда, стоявшего поодаль в позе готовности оказывать гостям любые услуги. — Проводите нас на палубу.

Там, на палубе, под распахнутым в пронзительную звездно-лунную бездну ночным куполом с тонюсенькой линией огней Паттайи где-то у горизонта, слыша в мгновения молчания плеск воды о борт яхты, провиснув в шезлонгах с вытянутыми вперед ногами, Рад с Нелли поговорили со всей откровенностью еще раз.

— Что ты имела в виду на причале, когда сказала «поездишь по заграницам»? — спросил ее Рад. Эти ее слова, брошенные ему после разговора Дрона с австралийцем, сидели в нем саднящей занозой. Что-то стояло за ними, смысл их был много больше того сообщения, что они заключали в себе.

Нелли повернула к нему голову. В звездно-лунном астеническом свете, растворенном в окружающей темноте, он увидел: глаза ее довольно блеснули. Она ждала от него этого вопроса. Она забросила там на причале наживку — и выжидала, клюнет он, не клюнет. Он клюнул.

— Что я имела в виду под «поездишь по заграницам»? — переспросила Нелли. — То, что поездишь.

У Дрона есть решение насчет тебя. И оно положительно.

Горние ангелы вострубили в Раде. Звук их труб был чист и солнечен — само сияние небесной гармонии протрепетало в нем.

— Откуда ты знаешь? — сдерживая ликование, спросил он.

— Знаю, — со значением сказала Нелли.

— А почему мне Дрон — ни слова?

— Подожди, — с тем же значением отозвалась Нелли. — Всему свое время. Видишь, у него свои дела, занят ими.

Ликование, владевшее Радом, жаждало наполниться конкретикой знания.

— А зачем мне ездить по заграницам?

— Так я чувствую. Жизнь у тебя такая будет.

— Что же, кем-нибудь вроде этого Майкла-Майка?

— Кого? — не поняла она.

Рад напомнил ей о богатыре с ноутбуком в сумке.

— Нет, что ты. Не думаю. — Нелли как отшатнулась от ожившего в ее памяти образа Майкла-Майка. — Даже уверена. Это же просто курьер.

По другую руку от Нелли на шезлонге сидел Тони, он слышал весь их разговор, но можно было безбоязненно говорить о чем угодно, — из их речи ему были доступны разве что имена. Однако его имени произносить Рад не стал.

— Слушай, а вот твой сосед с другой стороны, — прибегнул он к иносказанию. — Дрон ему помог деньгами, правильно? Я знаю, что здорово помог, только не знаю чем.

— Деньгами, чем еще, ими родимыми, — насмешливо ответила Нелли. — Мой сосед с другой стороны не только великий понтярщик, но и страшный игрок. Он проиграл чьи-то чужие деньги. И не мог вернуть. Не мог вернуть, но не вернуть не мог. Такая была коллизия. Дрон его, можно сказать, вытащил из петли.

— И с той поры он верный оруженосец Дрона?

— А почему ему не быть верным оруженосцем? — Теперь в голосе Нелли прозвучало насмешливое удивление. — Тайцы — благодарный народ. Тем более что это не накладно, а наоборот. Мой сосед на наших приездах очень неплохо зарабатывает.

Она умолкла, и Рад тоже молчал, решаясь на вопрос, который ему трудно было задать, но не задать который он не мог. Ему нужна была ясность.

— Так что же, я тоже должен буду — кем-то вроде оруженосца?

— А тебе в лом? Ты бы хотел взять — и ничего не дать? Товарно-денежные отношения предполагают взаимообмен.

Она, безусловно, была права в своем утверждении. Только какую цену ему должно было заплатить за товар Дрона?

— Прости за занудство, — проговорил он, — но почему ты днем, на набережной, просила меня набраться терпения? А сейчас утверждаешь, что Дрон все решил.

— Потому что днем мне еще нечего было тебе сказать. Ты меня что, подозреваешь в каких-то происках?

Нет, Рад ее ни в чем не подозревал. Она была его союзницей, он в этом не сомневался.

— Извини, — сказал он. — Я просто сопоставляю факты. Вчера, после ресторана, когда мы прощались с Крисом, он мне выдал такую фразу: «Мы теперь часто будем встречаться». Имеет она отношение к тому, что ты мне сообщила сейчас?

— Может, имеет. Может, не имеет, — не задумываясь, отозвалась Нелли. — Не все равно? Просто Крису Дрон мог сказать что-то еще вчера. А мне — только-только.

Она была его союзницей, это точно. И то, что он так ясно это сейчас чувствовал, подвигло Рада на вопрос, который занимал его все время с тех пор, как он сюда приехал, но он все не понимал, как на него получить ответ.

— Можешь мне ответить, чем занимается Дрон? Вот с Крисом, вот там в Америке?

Никакой бурной реакции Нелли на этот вопрос не последовало. Похоже, его можно было задать ей хоть в первый день.

— Родину продает, — сказала она спокойно, все с той же насмешливостью. — Знаешь такое выражение? Торгует ее богатствами.

Расхожее словосочетание балаганной шуткой крутилось в голове у Рада.

— Как продает? Оптом, в розницу?

— И оптом, и в розницу. Как выйдет.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу, — донесся до Рада из темноты голос Тони. — Кто-нибудь знает, мы остаемся здесь ночевать или нет?

— Я полагаю, Тони, — ответила Нелли, перекатывая голову по спинке шезлонга в его сторону, — это будет зависеть от того разговора, который сейчас ведется.

— Хотелось бы остаться, — мечтательно произнес Тони. — Люблю ночевать на яхте. А на такой, признаюсь, еще никогда и не был. Великолепная яхта, да, Рад?

— Великолепная, Тони, — не видя его, подтвердил в темноту Рад.

Горние ангелы трубили в звонкие трубы и пели своими чистыми голосами в небесной вышине, — какой еще могла быть эта «Золотая акула», как не великолепной.

* * *

И снова — на яхте с драгоценным хищным названием «Золотая акула», безмятежно нежащей свое большое холеное тело на штилевой воде Сиамского залива около входа в бухту Паттайи, в отдельной каюте с кондиционером, как в отдельном гостиничном номере, на постели, заправленной тончайшим льняным бельем, благоухающим ароматом неизвестных ему цветов и трав, — снился Раду нелепый и полный тревоги сон.

Ему снилось, что он танцует с той дивой из шоу, осеняющей их обоих пышным хвостом плюмажа, словно нимбом. Однако не он ведет ее, а она его, держа в своих руках с хищной цепкостью и твердостью. Танцуют они под мелодию воровской песни «Таганка», разухабисто исполняемой по-ресторанному звучащей скрипкой, — танцуют как фокстрот, во всей полноте его движений, со всеми сложными проходами, поворотами, вращениями.

И там, во сне, он был отличный танцор. Все ему давалось легко, он был пластичен, невероятно ловок, и такое владение собственным телом доставляло ему невообразимое удовольствие. Но его уязвляла его ведомость. Мириться с ней дальше — он больше не мог этого.

Дива воспротивилась его намерению переменить позицию, у них завязалась борьба. Шаг их замедлился — и они стали проваливаться. С каждым мгновением уходя глубже, глубже — по щиколотку, по середину икры, по колено.

Оказывается, они танцевали на воде. Возможно, того самого Сиамского залива поблизости от Паттайской бухты, где в реальной жизни покачивалась на якоре «Золотая акула». Но во сне не было ни яхты, ни вообще хотя бы одного судна вокруг, только голубой «кодаковский» океанский простор, и лишь вдалеке — прижавшаяся к горизонту полоска береговой линии.

И оказывается, они не просто танцевали, а танцуя, двигались туда, к берегу, — во всяком случае, у них была такая цель: дотанцевать до него. Дотанцевать — и спастись. Однако чтобы дотанцевать до берега, нужно было танцевать в стремительном, сумасшедшем темпе, — только тогда вода держала их. Они могли бы переменить позиции, не потеряв темпа, но его партнерша с пошлым нимбом-плюмажом не хотела отдавать своей роли ведущей. Она готова была уйти под воду, но не уступить, утащив с собой и его. Она боролась с ним со всей яростью смертницы, власть над Радом была ей дороже жизни.

Он сдался. У него не было такой воли к власти, как унее.

Он сдался — и танцу их тотчас вернулась прежняя скорость. Они стали подниматься из воды: вот она достает уже лишь до середины икры, вот до щиколотки, и вот уже ласково лижет своей нежной щекочущей рябью ступни.

— Мудила хренов, — выдохнула дива, не проронившая до того ни слова. Голос ее был хрипл и низок — пропитый голос уличной девки с Бич-роуд. — Тебя ведут — ты ведись, думаешь, легко по воде, аки по суху?!

«Таганка! Все ночи, полные огня. Таганка! Зачем сгубила ты меня!..» — визжит скрипка, их фокстрот набирает и набирает скорость, но где берег, почему он не приближается, почему на все четыре стороны света — одна щекочущая ступни водная гладь?

«Таганка! Я твой бессменный арестант. Пропали юность и талант в твоих стенах!» — отзывается в Раде словами воровской песни ресторанное стенание скрипки, и он осознает, что если не найдет решения, не предпримет чего-то решительного, чтобы отнять у дивы роль ведущей, так она и уведет его от берега, утащит, откуда уже не выбраться.

Рад просыпался, отходил ото сна, засыпал — и сон возвращался. Он несся с кошмарной дивой над океанской пучиной в танце, тонул — и снова несся, не находя способа переменить их роли, просыпался, засыпал — и сон повторялся вновь.

Глава четырнадцатая

Завтракали не во вчерашнем салоне, а в буфете с барной стойкой и двумя столами, уютно приткнутыми одним из торцов к стене с большими, широкими окнами. Позавтракать можно было и по-американски, и по-континентальному, и по-русски: плотно и сытно, с прицелом до раннего вечера.

— А, с прицелом до вечера! — удовлетворенно покивал Крис, когда Рад объяснил ему, что значит «русский завтрак».

Ночь на яхте среди морской тишины и покоя сделала для него ясным, какого бы отдыха он хотел.

«Нет, в Паттайе невозможно, — недовольно сказал он Дрону. — Шумно. Людно. Тот же Бангкок. Куда-нибудь бы на остров».

«Если это будет не самый респектабельный курорт, ничего? — выслушав просьбу Дрона и изготовившись звонить, спросил Сукитая. — Сезон, все занято».

«Ничего, ничего, главное, чтобы куда-нибудь на остров», — заверил его Дрон.

Сукитая бросил в трубку несколько слов по-тайски и опустил ее обратно в карман.

— Все в порядке, — произнес он по-английски. — Считайте, бунгало вас уже ждут.

Минут через десять телефон в кармане у него ожил. Сукитая приложил трубку к уху, выслушал и посмотрел на Дрона:

— Остров Кох-Самед. Не рядом, но и не далеко. Часа полтора на машине дальше по побережью.

— Нормально, — отозвался Крис.

— Нормально, — ответил Сукитае Дрон.

Завтрак закончился — катер уже был у борта в готовности вновь принять их. На палубе парадной линейкой снова стояло человек восемь во главе с капитаном, только теперь вместо прожектора был заставляющий нещадно щуриться солнечный свет. Океан лежал вокруг в ювелирно-тончайшей окантовке горизонта циклопическим сапфировым блюдом, и лишь на одном из краев этого блюда идеально ровная линия окантовки была слегка покороблена полоской земли.

Вчерашний морской волк в белом кителе и черно-белой морской фуражке ждал в катере и, когда сходили в него с гулявшего под ногой трапа, всем подавал руку и, твердо направляя, помогал оказаться внутри.

— Обожаю яхты, — сказал Тони Раду, когда поднимались на мол. — Великолепно было, да?

— Великолепно, — отозвался Рад, постаравшись соответствовать своей интонацией интонации Тони. — Это яхта Сукитаи?

Тони изобразил мимикой невозможность быть достоверным.

— Мне показалось, что нет. Он большой банкир, но, думаю, такая яхта у него еще впереди. Договорился с кем-то из уважения к Дрону. Он с большим уважением к Дрону.

Проблемы с возвращением в гостиницу, чего Рад с Тони опасались вчера, когда ехали в темноте на такси, не возникло. Не потому, что был день и к молу то и дело подкатывали синие паттайские такси-скамейки. А потому, что рядом с красным тигром «Тойоты» Сукитаи стояла еще одна, специально вызванная Сукитаей для Рада и Тони машина с шофером, и Сукитая сдержанным жестом указал им на нее.

Спустя час все, за исключением Сукитаи, убывшего в свою жизнь, снова сидели в объемной «тойоте» Тони, и он, подсвистывая мелодии, пойманной по радио и негромко звучавшей из динамиков, весело крутил руль, направляясь в местечко с русским звучанием «Районг».

Дорога, как и говорил Сукитая, заняла полтора часа. На пристани Районга было пустынно, у деревянных пирсов, двумя длинными стрелами уходившими в море, покачивалось несколько теплоходиков.

Остров лежал за бетонной дамбой мощного волнореза дымчатым сизым всхолмьем посреди голубой равнины. До него на теплоходике оказалось минут сорок неспешного, черепашьего хода, но зато когда остров из сизо-дымчатого стал отчетливо зеленым, а там сделались видны и отдельные деревья, и прибрежные постройки, и прижавшаяся к воде желтая лента пляжа, возникло столь же отчетливое ощущение проделанного пути, пространства, отделившего обмятую, привычную материковую жизнь от предстоящей островной — иной и неизвестной.

Крис все это время просидел на скамейке между Дроном и Радом, листая рекламные журналы, захваченные из отеля в Паттайе. В нескольких местах он отчеркнул что-то ногтем и загнул страницы.

— Слушайте, Дрон, — сказал он, когда, причалив к первой островной пристани, отошли от нее и взяли курс на другую, конечную. При этом он оглянулся на сидевшую поодаль Нелли и постарался, чтобы голос его звучал негромко. — Тут предлагают девочек для времяпрепровождения, а на острове ведь, наверно, будет тоска тоской?

— Хотите заказать девочку? — отозвался Дрон.

— Да вот соблазняют, — тряхнул Крис веером журналов в руках. — Если я решусь, как среагирует Нелли? Это ее не оскорбит?

Дрон оглянулся на Нелли. Она поймала его взгляд, спросила глазами: «Что?» — он отрицательно помахал рукой: «Ничего!» — и вновь повернулся к Крису.

— Ну даже если и оскорбит, — сказал он. — Вас это не должно волновать. Вы, в отличие от меня, свободный человек, имеете право. Рад вот, может быть, составит вам компанию. Составишь Крису компанию? — посмотрел он на Рада.

Раду тотчас же вспомнился их вчерашний разговор в баре вскоре после приезда в Паттайю. Тогда та щебетунья, которую он накормил, сама не зная того, выручила его, сейчас он мог рассчитывать лишь на себя.

— А оплатишь? — спросил он по-русски.

— Оплачу, — так же по-русски ответил Дрон.

— Задумался, — сказал Рад.

— Смотри, побыстрее думай. — Даже клоунский нос Дрона прошевелился таким манером, что явил собою фигуру иронии. — А то ведь не вечность здесь будем.

Теплоход причалил. Пристань была так же пустынна, как и та, с которой отправлялись. Лишь в тени под навесом на скамейке около сваленных кучей полосатых красно-серых матерчатых мешков дремали человек шесть дочерна загорелых тайских мужчин и женщин — ожидая, видимо, когда наберется достаточно пассажиров, чтобы теплоход отправился на материк.

На небольшой площади перед зданием пристани, засыпанной мелким серым гравием, стояли, тесно прижавшись друг к другу, бросаясь в глаза яркими вывесками, несколько магазинчиков, бар, Интернет-кафе, распахнутый наружу всем сверкающе-никелированным содержимым своего нутра офис проката мотоциклов. Десятка полтора человек в шортах, в майках, в шляпах, панамах оживляли площадь, переходя из одного магазинчика в другой. Двое бородачей рокерского вида в черных кожаных жилетах на голое тело, повязанные красными банданами, выкатив из офиса проката мотоциклов железных коней, проверяли на холостом ходу их двигатели, и в диссонанс с общим дремотным видом площади она была наполнена рвущим барабанные перепонки урбанистическим гулом.

С дороги, пожарным рукавом утекавшей с площади, таща за собой облако пыли, выкатило и, развернувшись, остановилось прямо посередине серо-гравийного пространства такси-скамейка. Оно было пожарно-красное, как в Чиангмае, но без крыши — совсем грузовичок. Водитель, выскочив из машины, призывно помахал рукой: «Садитесь!» «Прошу!» — жестом гостеприимного хозяина позвал всех в грузовичок Тони.

Проехав по дороге несколько десятков метров, такси остановилось. Дорога здесь разветвлялась — направо, налево, за обочиной впереди был лес, и на фоне леса возвышалась арка: «Национальный парк Кох-Самед». Двое в бежевой форме, в фуражках, украшенных кокардой, с выражением властной суровости на лицах, подошли к машине и что-то проговорили.

Тони смущенно похихикал.

— Двести бат с человека, — проговорил он. — За использование национального достояния народа Таиланда. В смысле, с иностранца. Иначе не пропустят.

— А с тебя, Тони? — полезши в карман за кошельком, спросил Дрон.

— С меня ничего. Раз это мое достояние. Мытари получили деньги, один их них, вырвав из блокнотика, протянул наверх пачку квитанций об оплате, и водитель, молча следивший за всей процедурой с подножки кабины, нырнул внутрь, захлопнул дверцу, мотор затарахтел, — грузовичок двинулся дальше.

Спустя два десятка минут, прокрутившись с чемоданом по вымощенным камнем дорожкам, с полученным в администрации курорта ключом в руке Рад подошел к своему бунгало. На террасу, через которую был вход внутрь, вела крутая бетонная лестница в несколько ступеней. На террасе стоял круглый плетеный стол, два глубоких деревянных кресла, к стене в сложенном виде прислонен раскладной стул. В углу у входа на террасу красовался большой пушистый веник.

Внутри дома было сумеречно из-за закрытых штор на окнах. Рад щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Он ступил в комнату и огляделся. Комната была небольшой — размером в две веранды, — правая сторона комнаты представляла из себя помост, возвышавшийся над полом до высоты лодыжки, и весь этот помост был постелью — с двумя подушками, двумя одеялами, с двумя комплектами полотенец, аккуратными стопками лежавшими на подушках. Все здесь было рассчитано на двоих.

Воздух в комнате был жарок и душен. Рад прошел вдоль помоста к кондиционеру на дальней стене и попытался включить его. Кондиционер не включился. Зато, стронув с места неподвижные лопасти, медленно завращался вентилятор под потолком. Вращался он так медленно, что никакого движения воздуха от него не исходило. Рад покрутил регулятор кондиционера еще — кондиционер не включился, а вентилятор замер. Рад вернул регулятор в прежнее положение — вентилятор снова закрутился, но не быстрее, чем до того.

Рад открыл дверь взадней стене. Это была дверь в туалет и душ. Странным образом здесь свет горел.

Рад вернулся обратно на веранду, взял чемодан и занес в комнату. Под ногами что-то неприятно хрустело. Он пригляделся, — это был песок, принесенный им в комнату на подошвах. Тайна присутствия веника в углу на террасе стала ясна.

Рад снова вышел на террасу, взял веник, под которым обнаружился и голубой пластмассовый совок, промел комнату, собрал песок на совок и, не спускаясь с террасы, сбросил его вниз на землю.

Теперь перед тем, как зайти в комнату, он снял сандалии за порогом и ступил внутрь в одних носках. В комнате, не разбирая чемодана, он рухнул ничком на закрытую нежно-голубым шелковым покрывалом постель, перевернулся на спину и, глядя на вращающиеся лопасти вентилятора, стал считать число оборотов. Сбор на ланч около административного корпуса был назначен через полчаса, пять минут этого получаса прошло, и оставшиеся минуты нужно было тоже как-то протянуть.

* * *

За ланчем в ближайшем ресторанчике обсуждали свои бунгало. Кондиционеры не работали ни у кого, исвет в комнате тоже ни укого не горел. Зато увсех работали вентиляторы и горел свет в душе с туалетом. Такое совпадение наводило на мысль о неслучайности этого единообразия.

— Они экономят на электроэнергии, — первой высказала предположение о скаредности хозяев курорта Нелли. — В комнате днем свет не нужен, а вентилятор, я думаю, потребляет куда меньше, чем кондиционер.

— Тем более если он так вращается, — со смехом сказал Тони.

— Да, вращается он знатно, — поддержал его Крис.

— А кондиционер днем как бы тоже не нужен, — развил Неллину мысль Дрон. — Днем положено быть на пляже и принимать солнечные ванны.

У Тони, который первым начал издеваться над курортным сервисом, было вполне разумное объяснение.

— Остров! — сказал он. — Тут ведь автономное электроснабжение. На других курортах, уверен, все так же. Воду, я полагаю, тоже положено экономить. И лучше, кстати, купить питьевой воды, а той, что из крана, даже зубы не чистить.

— Вдохновил, — проговорил Дрон. — Какую-то ты, Тони, апокалиптическую картинку нарисовал. Прямо пожалеешь, что не остались в Паттайе.

— Ладно, — остановила его Нелли. — Никакого апокалипсиса. Здесь поблизости, я узнавала, даже Интернет-кафе есть.

Дрон расхохотался.

— Ну если Интернет-кафе, тогда, конечно, никакого апокалипсиса. Цивилизация с нами.

Рад молчал, не принимая участия в разговоре. Он ждал нового разговора с Дроном, обещанного вчера сообщением Нелли на палубе «Золотой акулы». Горние ангелы уже не пели, но солнечный звук их труб, не исчезая, стоял в памяти — несмотря на сон, терзавший его всю ночь.

Ланч закончился общим решением идти прямо сейчас купаться. Нелли попробовала было возразить, что купаться сразу после стола вредно, но ее возражения были отметены даже Крисом.

— В море! В море! В море! — провопили один за другим Дрон, Тони и Крис.

Рад появился на пляже последним. Чемодан стоял неразобранным, и пришлось открывать его, рыться в вещах, развешивать рубашки на плечиках. На берегу уже никого не было, все в воде, и Нелли тоже. Она купалась к берегу ближе всех, увидела Рада и замахала руками:

— Сюда! Сюда! Присоединяйся!

Вода была теплой, как в Сочи на Черном море в разгар лета. Дно было чудесно полого, песок твердо укатан.

— Привет! — помахал Раду Тони. Он только что приплыл с глубины и сейчас стоял по грудь в воде, отдыхая после заплыва. — Посоревнуемся?

Рад неопределенно покачал головой. Азарта соревноваться в нем не было.

— Подождите, обвыкнусь! — крикнул он.

— Я как раз восстановлю силы, — согласился Тони.

Крис, в оранжевой шапочке, сосредоточенным кролем ходил на небольшой глубине вдоль берега — как в бассейне: метров тридцать в одну сторону, поворот — и в другую. Лицо его с раскрытым ртом — чтобы глотнуть воздуха — показывалось из воды с мерностью метронома.

Единственный, кого Рад опознал не сразу, был Дрон. Оказывается, он был в очках и беспрестанно нырял, почти все время проводя под водой и выныривая только за воздухом. В одно из очередных всплытий он встал на дно, стал выливать из очков набравшуюся под стекла воду — и увидел Рада.

— А, явился! — крикнул он. И пошел по дну к Раду. Снял на ходу очки, помахал ими. — Хочешь на подводный мир посмотреть?

— Дрон! Вы очки мне обещали! — крикнул Тони. Дрон остановился.

— Да, в самом деле, — проговорил он. — Во вторую очередь! — крикнул он Раду.

Рад кивнул:

— Никаких проблем.

Очки, ушедшие к Тони, автоматически избавляли Рада и от соревнования с ним.

Дрон отдал очки бурно подлетевшему к нему в фонтане брызг Тони, окунулся с головой, крякнул, согнал воду с лица руками и поглядел на Рада.

— Не против со мной потолковать? Отойдем вон туда в сторонку, к камешкам.

«Камешками» было нагромождение огромных, отполированных водой до стеклянной гладкости валунов, вдававшееся с берега широким рваным языком в море метров на двадцать. Поблизости от камней никто не купался, если Дрон собирался наконец затевать тот разговор, то место у каменного языка было для разговора самым подходящим.

Не доходя до камней метров трех, Дрон остановился. Лег на спину, закрыл глаза, полежал мгновение и, шумно взмахнув руками, взбив веер брызг, встал на дно.

— Нет, кто бы как ни хаял, а мне место нравится, — проговорил он. — Нам, привыкшим к советской бедности, ничто не в лом, да ведь?

— Тебе?! — с нажимом, иронически произнес Рад.

— И мне, и мне. — Дрон всхохотнул. — Что там мой батя был замминистра. Ты же бывал у меня. Слезы, не дом! У госслужащего средней руки в Штатах лучше. Но я только имел в виду, что за все в жизни нужно платить. За тихую жизнь на острове, надо, скажем, платить меньшим комфортом. И мы, бывшие советские люди, совки, это хорошо понимаем. Понимаем, да, Рад?

Что Рад понял, так это то, что Дрон приступил к тому разговору.

— Понимать, Дрон, не всегда значит «принять», — выдал он родившуюся в нем максиму. Ничего на самом деле не значившую. Так, глубокомысленное изречение на пустом месте. — Все зависит от конкретных обстоятельств места и времени.

— Конкретные обстоятельства места и времени состоят в том, — отозвался Дрон, — что о тебе навели справки. Извини, но это пришлось сделать.

— Так, — сказал Рад. Известие было не из приятных, но вполне ожидаемым. — И что проверка?

Вскинув кисть, Дрон ударил по воде, выбив в воздух пластину горного хрусталя. Рад попытался уклониться, но не успел, и лицо окатило соленым фонтаном.

— На тебя отличные характеристики, Рад! — воскликнул Дрон. — Мне даже не хочется им верить: так не бывает! Ты вместилище чуть ли не всех добродетелей!

Рад сделал вид, что собирается брызнуть в Дрона водой по его примеру, тот дернулся в сторону — и напрасно. Рад удовлетворенно усмехнулся.

— Это тебя, конечно же, обманули, — сказал он. — Я не Иисус Христос, чтобы быть вместилищем добродетелей. Но долг я тебе отдам. Не зажму. В этом ручаюсь.

— Отработаешь, — наставив на него палец, произнес Дрон. — Проявишь достоинства. Нормальный вариант?

— Как я должен отработать? Надеюсь, ты не в киллеры меня прочишь?

— О, упаси боже! — Дрон поморщился. — Какой из тебя киллер. Порядочная цивильная работа. Офисная специальность. Пока ты ею не владеешь. Нужно будет осваивать.

Он прервался, явно ожидая от Рада нового уточняющего вопроса, и Рад задал его.

— Что за офисная специальность?

— Банкротить предприятия, — тотчас ответил Дрон. — Кризисный управляющий — так, кажется, называется. Я не большой спец в этой терминологии.

Раду уже не хотелось изображать, будто он собирается брызнуть в Дрона водой.

— Ты мне рейдером, что ли, предлагаешь быть?

— Рейдером? — переспросил Дрон. — Raid, — произнес он по-английски. — Raider… Налет. Налетчик… Ах, рейдером! — До него дошло, что означает это слово. — Что тебе все мерещится: киллер, рейдер. В галстуке будешь ходить, в галстуке. На машине ездить. Ты математик, мозги у тебя есть, тебя натаскают — и вперед. Давай вернемся поглубже. — Дрон боком, помогая себе гребками рук, запрыгал по дну на глубину.

Легкая волна, шедшая с моря, заставляла их все время переступать ногами, сдвигая к берегу, и, разговаривая, они переместились к нему на несколько метров, так что вода, доходившая им до ключиц, доставала теперь только до пояса.

Рад опустился в воду и неторопливым брассом проплыл за Дроном эти несколько метров, на которые их снесло.

— А почему я? Есть, полагаю, другие, которых и готовить не надо? — спросил он, когда они снова стояли напротив друг друга.

Дрон помедлил с ответом. Потом брови его стремительно проиграли словно некую музыкальную гамму.

— Потому что у других не такие характеристики. Нужен человек, на которого можно положиться. Который не обманет. Для которого вернуть долг — дело чести. Для тебя вернуть долг — дело чести?

— Безусловно.

— Вот поэтому ты, — незамедлительно ответствовал Дрон.

Горние ангелы, певшие вчера в Раде, молчали. Ни звука их голосов не было в нем, ни звука их труб. Небо, распахнутое вчера до высших сфер, было наглухо запечатано и висело над самой головой, словно подвальный свод.

— Слышал я об этой профессии, — проговорил Рад. — Грязноватая работенка. Сучьим делом предлагаешь мне заниматься. Выбрасывать людей на улицу, выворачивать у них карманы…

— Стоп, стоп, стоп! — прервал его Дрон. — Ты хоть представляешь, сколько людей об этой работенке мечтают? А тебе — вот, на, тут и решение твоей проблемы, а ты — «сучье дело»! Хочешь быть чистым, незапятнаным? Ну будь! Только не вопи, что нищ и несчастен. В невинности детки не рождаются. Целка бесплодна. Ты не согласен?

— С тем, что целка бесплодна?

— Со всем, со всем! — Дрон едва не кричал. То, что они отошли сюда, к камням, где, кроме них, никого не было и никто их не мог слышать, было мудро. — Дорого твоя незапятнаность в нищете будет стоить? Да в убожестве никакая чистота не видна! Грош ей цена, вот сколько. Медный грош. Медяк!

Горние ангелы, пронзенные земными стрелами, валялись со своими переломанными небесными трубами вокруг Рада обыкновенными курицами, умерщвленными ради человеческой пищи.

— Но у меня ведь может и не получиться быть этим кризисным управляющим, — сказал Рад. — Как можно дать гарантию?

— Получится, куда денешься, — парировал Дрон. — Вел собственное дело — сможешь и это. Не велика мудрость. И разница тоже.

Катер, стремительно прошедший вдоль берега, поднял волну, та покатилась к берегу живым плоским валом, дошла до них, и они оба, почти синхронно, подпрыгнули, оттолкнувшись от дна, чтобы не накрыло сголовой.

Волна прошипела по камням, ушла к пляжу, они опустились на дно, и Рад, поспешив опередить Дрона, вернулся к их разговору.

— Я бы просил тебя о чем-то другом. Я ведь и в самом деле математик. Менеджер я — в силу обстоятельств. Конечно, квалификация у меня за эти годы подрастеряна, но я все же работал в банке, я бы мог финансовым аналитиком… что-то ближе к работе мозгами! Дрон покивал.

— Почему ж нет? Конечно. Но сейчас — то, о чем я тебе сказал. Это ведь не моя прихоть. Это то, подо что тебе будет оказана помощь. Гарантия, что твои братаны от тебя отстанут, — сто процентов. А главное, ты попадаешь в команду. Ты больше не одиночка. Ты за всех, все за тебя. Того, что с тобой случилось, больше просто не может быть, по определению. Без силы свои интересы не отстоишь. Знаешь, почему все эти северные народы, все эти эскимосы, чукчи, ненцы, живут за полярным кругом, в этом кошмаре, в этом ледяном мраке на целых полгода?

Он сделал паузу, ожидая вопроса, и Рад задал его:

— Да, почему?

— Потому что их туда вытеснили, — с удовольствием ответил Дрон. — А вытеснили — потому что они не умели отстаивать свои интересы. Кровью, если надо. Своей и чужой. Желательнее чужой. Свою все же надо беречь. Ее в человеке, — он хмыкнул, — сколько? Шесть литров.

— Кажется, пять, — поправил Рад.

— Вот видишь, даже пять.

Их снова снесло к берегу по пояс, и они снова вернулись на прежнее место — по грудь, только теперь Рад, преодолевая сопротивление воды, прошел по дну, а Дрон, взбивая вокруг себя фонтаны, сделал несколько бурных бросков баттерфляем.

— Слушай, а ты все же чех! — воскликнул он, вставши на ноги и отфыркавшись. Так, словно баттерфляй позволил ему вспомнить самое главное. — Я правильно тебя тогда определил.

— Нелли просветила? — осведомился Рад, хотя это было ясно и без того.

— Она, она, — подтвердил Дрон. — Вот у тебя потому все и сикось-накось, что ты чех. А ты среди русских живешь, и жить тебе нужно по-русски!

— Какой я чех, — сказал Рад. — Что за бред. Я русский. Я в Чехии и не был ни разу.

— Мало ли что не был, — оборвал его Дрон. — Гены — это сила. Их прячь — они вылезут.

Рад вспомнил, как Нелли насмехалась над Дроном, когда он говорил, что русский.

— А вот ты в Америке живешь. Ты, полагаешь, и там русский?

Дрон прищурился, чуть подумал и отрицательно покачал головой.

— В Америке я американец. Я, Рад, богатый человек. А у богатых, запомни, нет национальности.

— Хочешь сказать, национальность богатых — деньги?

На лице Дрона появилось что-то вроде удивленного восторга.

— Ты знаешь, пожалуй, ты прав. Есть такая страна.

— А как тебе с Крисом, легко? — спросил Рад.

— Он не в России живет. Аесли б в России… как знать.

Теперь Рад вспомнил, как в Бангкоке, после «Regency Park», спеша на встречу в посольстве, Крис, прощаясь, бросил ему, что они теперь будут часто встречаться.

— Мне придется сотрудничать с ним?

— Почему тебя это интересует? — Дрон, похоже, насторожился.

Рад объяснил.

— А, понятно. — Дрон удовлетворился его ответом. — Да, скорее всего, придется. Вы познакомились, в контакте, чего ж нет.

— Выезжать за границу для встреч с ним?

— Ну раз вы в контакте. Удобней, чтоб ты, чем кто-то. Рад исчерпался. У него больше не было вопросов к Дрону. Концы с концами сошлись. Дрон подтвердил и слова Нелли, и слова Криса.

— Тебе, я вижу, нужно все как следует переварить. — Дрон, размахнувшись, хотел окатить Рада водой — Рад опередил его, и досталось Дрону. — Фу ты, фу ты! — отплевываясь, провопил Дрон. — Отличная реакция. С такой реакцией так медленно переваривать. Обратный билет у тебя когда?

Рад быстро вычел из даты отлета сегодняшнее число.

— Через шесть дней.

— Вот и отлично, — сказал Дрон. — Отдыхай. Расслабляйся. Все равно раньше времени не улетишь. Пять дней у тебя на раздумья. Немало.

Не дожидаясь ответа Рада, Дрон развернулся и, шумно упав в воду, все тем же баттерфляем поплыл к их компании. Весь в потоках сливающейся воды торс его мощно взлетал в воздух, руки, вырвавшись из-под воды, описывали в воздухе полукруг и исчезали, на поверхности оставалась одна макушка, мгновение — и торс снова взлетал, руки снова описывали полукруг: бабочка порхала.

Рад смотрел вслед Дрону не без зависти. Всегда нравился баттерфляй, пытался овладеть им, но тот ему не поддался. Он оттолкнулся ото дна и поплыл своим скучным брассом в море, держа ориентиром маячащий на горизонте белый клин паруса. Проплыв метров семьдесят, он развернулся и, перед тем как возвращаться, решил нырнуть, посмотреть, насколько здесь глубоко. Нырнуть, однако, не удалось — руки тут же уткнулись в песок. Здесь была мель. Он встал на ноги, — вода едва доходила до середины груди.

* * *

Вечером в припляжном лежачем ресторане, полусидя на мягких, обшитых материей поролоновых лежаках с изголовьем в виде треугольной поролоновой подушки, прибавляя-убавляя огонь в стоящей между ними лампе с масляным фитилем, Рад говорил с Нелли об их разговоре с Дроном. Они уже поели, делать вбунгало было нечего, гулять в темноте по укатанному водой до асфальтовой твердости песку пляжа — нагулялись до того, и продолжали лежать, заказали всем по порции пива, Тони себе — безалкогольного, слушали прибой, смотрели на мерцающие у горизонта огоньки нескольких судов. Крис достал смартфон, собрался получить последнюю почту, но аккумулятор у смартфона оказался разряжен. Интернет-кафе было за дорогой на горе, минутах в семи ходьбы, они посовещались с Дроном и решили пойти получать почту Криса там. Они ушли; и только ушли, Нелли, перебравшись на лежак рядом с Радом, спросила — будто все время ждала для того возможности:

— Что, как вы поговорили? Я понимаю, вы ведь там у камней о том говорили?

Рад предпочел бы ничего не рассказывать ей и не обсуждать, но это было невозможно. Их новые отношения старых любовников подразумевали с его стороны полную откровенность.

— Да все, как ты и предполагала, — сказал он.

— Что — как я предполагала?

— Ну в смысле цены.

— Что, требует кого-то убить?

Рад невольно рассмеялся: до того сходны были их реакции — его, когда он спросил Дрона о киллере, и вот сейчас ее.

— Нет, о прямом убийстве речи не идет. — Вот тут ему зачем-то потребовалось взяться за колесико регулятора и приспустить фитиль лампы, уменьшив яркость, словно большой свет мешал ему быть с Нелли откровенным. — Но в некотором роде об убийстве, это точно.

— Перестань, — осадила она его. — Каком таком убийстве, что ты несешь?

— Убийстве заводов-фабрик. Довести до банкротства, выставить на продажу, купить по дешевке — продать за реальную стоимость.

— Ну и что? — снова вопросила Нелли. — Это же бизнес. Правильно я понимаю? Купить подешевле, продать подороже.

Рад взялся за регулятор фитиля и добавил огня — будто теперь ему требовалось рассмотреть Нелли получше.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал он. — Представь себе, я врач, а ты мой пациент. И вот я берусь лечить тебя — и говорю: чтобы ты поправилась, нужно у тебя выкачать всю кровь. Есть такой способ лечения?

— Бр-рр! — Нелли передернуло. — Какой ужас ты говоришь. Ты хочешь сказать, тебе предлагается роль такого врача?

— Догадливая девушка. — Рад вновь убавил огонь.

— Но другие этим занимаются? — спросила Нелли через паузу.

— Другие занимаются.

— А ты бы не хотел?

Рад непроизвольно вздохнул.

— Дело не в том, хочу или не хочу, — сказал он. — Проблема в том, готов ли?

Теперь паузу взяла Нелли. Стал слышен шум воды, набегающей на берег, голоса соседей на других лежаках, позвякивание ложек и вилок о тарелки. Тони, увидев появившегося официанта, залпом допил остатки своего безалкогольного и попросил принести новый стакан. Поймав взгляд Рада, он улыбнулся ему. Рад улыбнулся Тони ответно. Чем дольше они были вместе, тем Тони нравился Раду больше и больше.

— Но у тебя же нет выхода? — произнесла наконец Нелли. — Выбора, — поправилась она.

— Да нет, почему, — сказал Рад. — И выход есть, и выбор. Выход-выбор есть всегда.

— Да? — удивилась Нелли. — Это какой же?

— Экзистенциальный, — проговорил Рад, снова крутанув ручку лампы.

— С-смерть? — с запинкой произнесла Нелли.

— Ну конечно, — сказал Рад. — Я же говорю, догадливая девушка.

— Иди к черту! — гневно воскликнула Нелли. — Что ты несешь? Дурак!

— Я — ничего. — Рад крутанул ручку в другую сторону. — Как писано в Евангелии: «ты сказал». Ты сказала.

— Евангелие сюда еще приплел!

— Нелечка! — За все время Рад, кажется, всего лишь второй раз обращался к ней так. — Ты что, не понимала до сегодня, какой у меня выход-выбор?

— Значит, у тебя его нет! — прервала Рада Нелли. — Принимаешь предложение Дрона, и все. Там видно будет. Посмотрим. В конце концов. — Она запнулась. — В конце концов, — повторила она решительно, — есть я. И я, если потребуется, заставлю с собой считаться.

Это прозвучало почти признанием в любви. Рад, как в день прилета, ощутил себя кем-то вроде альфонса.

«Посчитался он с тобой, когда оставил с тем укусом на сафари», — просилось напомнить ей, но это уже было бы совсем жестоко.

— Спасибо, Нелли, — сказал он. — Невыразимо тебе признателен. — Ирония помогала закамуфлировать патетику, звучавшую в нем. — У меня до отлета пять дней на раздумья. Так что… — Он смолк. Он не знал, как продолжить.

— Что «так что»? — вопросительно произнесла Нелли, понуждая его к ответу.

— Так что давай дуть пиво! — поднял он свой стакан.

Официант как раз принес Тони свежую порцию безалкогольного. Тони увидел вознесенную руку Рада со стаканом и принял ее на свой счет.

— Cheer! — крикнул он Раду, салютуя ему. — Ваше здоровье!

— А вот и мы, — возник над ними Дрон.

За его плечом на границе света, что давала лампа, и темноты тенью маячил Крис.

— Все нормально? Получили почту? — приветливо улыбаясь, спросил у него Тони.

— Все нормально. Получил, — кивнул Крис.

— И получили, и отправили, и он, и я. Сделали все, что надо и что не собирались, — сказал Дрон, опускаясь на лежак около Нелли. — Кстати, — обратился он к ней, — на мой адрес пришло письмо от Женьки, она спрашивает, почему ты ей перестала мейлить?

— Отмейлю, — сказала Нелли. — Может, сегодня же.

— Ну, сегодня… — протянул Дрон. — Снова туда идти? Нужно, видимо, заводить, как Крис, смартфон.

— Я не прошу, чтоб специально. — Голос Нелли был ангельское терпение. — На обратном пути. Пойдем домой не морем, а по дороге.

— Если так, — пробормотал Дрон, беря из ямки в песке свой стакан и принимаясь очищать его пальцем от приставших песчинок.

— Там, между прочим, — занимая свой лежак, кивнул Крис в глубину острова, — полчища комаров. — А у моря здесь их, судя по всему, сдувает ветром. Здесь чудесно.

— Ой! — воскликнула Нелли. — А как же спать? Ведь нас заедят!

— Не заедят, — исполненным довольства голосом откликнулся Тони. — Я позаботился, купил специальный спрей. Побрызгаем — и никаких комаров.

— Тони, вы наш гений. — Крис буквально растрогался от его предусмотрительности.

— Тони! Гений! — выкрикнула Нелли.

— Можете отныне так меня и называть, — лучась довольством, дал согласие Тони.

Глава пятнадцатая

Таец с платками шел за Радом от ресторанчика на заброшенном причале, где Рад остановился выпить стакан сока. Особенного желания пить не было, но Раду понравилось место, и захотелось здесь задержаться. Столы стояли под навесом прямо на деревянном настиле причала, от причала в море уходил узкий, с подгнившими досками пирс, рыбачьего вида катер покачивался на воде недалеко от оконечности пирса, рядом со столами на причале стояло несколько шезлонгов, — на шезлонг, развернув его боком, чтобы при одном повороте головы видеть море, при другом берег, Рад, получив сок, и сел.

Таец с платками появился у причала, когда он смотрел на берег. А может, то были не платки, а такие накидки, покрывала — во всяком случае, их вид позволял предположить все что угодно: яркие шелковые полотнища — синие, красные, оранжевые, зеленые — с такими же яркими рисунками: драконов, пальм, гор, моря в яхтах. Они висели у него, сложенные в несколько слоев, на руке, а одно он постоянно держал перед собой за углы развернутым — словно тореадор свой плащ. В роли быка, набегающего на плащ, должны были выступать отдыхающие, но особенного скопления их около ресторанчика не наблюдалось. Таец был маленький, худой, и ростом, и всей своей конституцией похожий на подростка, но лицо выдавало, что он уже отнюдь не молод, а глаза у него были такие затравленно-испуганные — больно смотреть, лучше этого не делать.

Но именно потому Рад и смотрел, не мог оторваться.

И таец невдолге перехватил его взгляд — и точас устремился к Раду.

— Good thing! — Хорошая вещь! — Английская речь давалась ему с невероятным трудом, это было одно мучительное напряжение горла, нёба, языка, и Рад скорее не понял, а догадался, что он произнес. — Good thing! — повторил таец, поводя перед Радом полотнищем, что держал в обеих руках, — истинно тореро, призывающий быка броситься на него. — Good thing!

Рад со смятением, старательно избегая теперь встречи с глазами тайца, отрицательно помахал рукой.

— No. No. Thank you. No. — Нет. Нет. Благодарю вас. Нет. — Взял трубочку, изогнуто торчащую из стакана, в губы, втянул в себя сок. Бык, не желающий бежать на плащ тореро, должен был вынудить тореро искать себе другую жертву.

Он допил сок, подозвал официанта, рассчитался — продавца, к его радости, нигде не было видно. Но только он ступил с причала на землю, его тореро вырос перед ним — будто впрямь из-под земли.

— Good thing, — встряхивая развернутым полотнищем и искательно глядя на Рада, проговорил он. — Very good thing. — Очень хорошая вещь.

Оказывается, ему было известно больше двух английских слов.

«Нет», — хотелось снова сказать Раду, но глаза тайца выворачивали его наизнанку, и очередное «нет» умерло в нем, не родившись.

— How much? — Сколько? — непонятно зачем спросил он.

«How much» — это таец тоже знал. Он быстро-быстро залопотал что-то, возможно, это был английский и он в том числе называл цену, но Рад его не понимал.

— Don\'t understand you. — Не понимаю вас, — сказал Рад и хотел уйти, — таец остановил его, схватив за руку, и стал показывать на пальцах, выставляя вилкой средний и указательный. — Five hundred? — Пятьсот? — расшифровал Рад.

Таец отрицательно помотал головой и потряс рукой с выставленными вилкой пальцами.

— Two hundred? — предположил Рад. — Двести бат?

— Yes, yes. — Да, да, — согласно закивал таец.

— Too expensive. — Слишком дорого, — развел Рад руками, решительно обогнул продавца полотнищ и двинулся по дороге, вьющейся вдоль берега, — как шел до остановки в ресторанчике.

Правда, дорога была уже более тропой, чем дорогой. То, что она все более напоминала тропу и все меньше на ней попадалось народу, вполне отвечало желанию Рада. Ему хотелось забрести в такую глушь, где о цивилизации напоминала бы только его одежда, простроченная машинным швом.

Продавец полотнищ возник у него на пути как раз в таком месте — когда Рад свернул на ответвляющуся от дороги едва заметную тропу, круто уходящую вверх. Должно быть, продавец знал тут не только человеческие, но и муравьиные тропки, и обогнал Рада по ним.

Он стоял на тропе, развернув перед собой одно из полотнищ с таким видом, словно это было его постоянное место торговли.

— Good thing! — сказал тореро, заступая дорогу облюбованному им быку.

Он был поразительно настырен, несмотря на затравленно-испуганное выражение своих глаз.

— Too expensive, — механически повторил Рад, проходя мимо тайца.

Но на вершине горы, где тропа, прорвавшись сквозь заросли, вдруг вывела его на широкую, отсыпанную желтым гравием дорогу, он снова был встречен продавцом полотнищ.

— Good thing! — выставил перед ним тореро свой плащ. И с мучительной старательностью выдавливая из себя слова, проговорил — так, что Рад его понял: — One hundred twenty. — Сто двадцать.

Он сбавил цену чуть не наполовину!

Рад подставил загривок, чтобы получить в него шпагой. Он больше не мог сопротивляться.

Продавец держал развернутым полотнище с драконом — нежно-серый графический рисунок на ярко-вишневом насыщенном фоне, — Рад его и взял. Продавец извлек из висевшей на плече холстяной сумки белый полиэтиленовый пакет, мягкими нежными движениями убрал полотнище внутрь пакета, а Рад достал кошелек и стал перебирать банкноты внутри. Лежало несколько сотен, были пятидесятки, а двадцаток не было. Он счел это знаком. Достал сотню, пятидесятку и, чуть погодя, еще одну пятидесятку. Может быть, двести бат — это продавец просил лишку, имея в виду после торга сбросить цену, но дать ему меньше у Рада не поворачивалась рука. Пять долларов за художественное изделие — куда еще было меньше.

Продавец, увидев вместо ста двадцати бат двести, отрицательно закрутил головой, замахал рукой:

— One hundred twenty! Twenty!

Рад решил, что продавец просит дать ему сто двадцать бат без сдачи.

— That\'s okay. — Все в порядке, — сказал Рад. — Two hundred. Take its. — Две сотни. Бери.

— One hundred twenty. One hundred twenty, — не беря деньги, заприговаривал продавец — так, словно Рад обидел его.

Рад забрал у него пакет с полотнищем из рук и всунул вместо него в кулак продавцу деньги.

— Two hundred, — повторил он. — I want. — Я так хочу. Продавец схватил его за подол выпущенной поверх брюк рубашки.

— No two. — Две нет, — с обиженно-недоуменным лицом старательно проклекотал он. — One hundred twenty!

Рад наконец понял его. Сдачи у продавца действительно не было, но брать лишние восемьдесят бат он не хотел. Он сбавил цену — и хотел получить столько, за сколько, полагал он, договорились.

Отделаться от продавца, видимо, можно было, только послав его куда подальше.

— Fuck off! — Отъебись! — Рад вырвал у него из рук подол рубашки. Раз продавец знал по-английски больше двух слов, он мог знать и это. — Fuck off, I say! — Отъебись, я сказал!

Ругательство подействовало. Заваливший быка тореро попятился-попятился — и через мгновение рядом с Радом его не было. Заросли приняли его в себя, и Рад остался на дороге один. С глянцевитым белым пакетом в руках.

Он развел ручки пакета в стороны и заглянул внутрь. Что было делать с этим полотнищем? Совершенно оно было ему не нужно. Непонятно что, непонятно для чего.

Дорога звала продолжить поход. Но через несколько десятков шагов, как двинулся по ней, она оборвалась. Вернее, дорога вдруг словно бы свернулась кольцом: резко сузившись, съехала по склону метров на пять и там завершилась покато-кособоким кругом.

Рад спустился на круг, пересек, подойдя к краю, — это был край ойкумены. Дальше в зарослях кустарника, цепляющегося за каждую расщелину в камне, начинался обрыв, дальше человеку ходу не было. Он дошел до конца острова, а кольцо свернувшейся дороги было чем-то вроде смотровой площадки. Далеко внизу, метрах, наверное, в ста, все в искрящейся под солнцем ряби, словно обшитое кружевной лентой прибоя, лежало по-кодаковски неправдоподобное сапфировое море, которое оживляли такие же неправдоподобно белые паруса двух яхт, неподвижно стоявших на якоре в каких-нибудь двух десятках метров от берегового обрыва.

Это были небольшие, двухпарусные яхты, ничего родственного с той, на которую их возил Сукитая, и, судя по тому, что они стояли так близко от острова, может быть, на какой-нибудь из них были сейчас Дрон с Нелли и Тони. Они трое после завтрака, вызвав такси-грузовичок, отправились как раз куда-то на эту сторону острова дайвинговать — нырять с аквалангом. Дрон с Нелли, оказывается, были заядлыми ныряльщиками, и Тони тоже владел этим искусством. Рад, по замыслу Дрона, должен был ехать с ними, брать уроки у инструктора, — Рад отказался. «Я погуляю», — сказал он. Нелли с Тони принялись было уговаривать его, Дрон оборвал их. «Пусть погуляет, — сказал он. Добавив, непонятно для Тони: — Ему нужно кое о чем подумать. Да, Рад, подумать?» — прищурился он, глядя на Рада. «Ты и проницателен», — отозвался Рад. Дрон хохотнул. «А может, составишь компанию Крису?» — понизив голос, спросил он. Но Нелли услышала. «Не рекомендую», — проиграв бровями, сказала она Раду. С нажимом, словно вкладывала в свое пожелание нечто большее, чем просто пожелание. Речь шла о «леди по вызову». Крис вчера все же позвонил, сделал заказ и сегодня ждал его исполнения. «Я буду думать», — пренебрегши ответом Нелли, сказал Рад, обращаясь к Дрону. «Смотри, — бросил Дрон. — Крис не поделится».

Какое-то время Рад стоял над обрывом, пытаясь увидеть, что происходит на яхтах, и вглядываясь в воду вокруг них — не появится ли там кто с аквалангом, — но на яхтах не было никакого движения, вода вокруг тоже спокойна, и он, вобрав в себя открывающийся с площадки вид в последний раз, тронулся обратно наверх.

По дороге навстречу ему с оглушительным ревом несся на двухсотпятидесятисильной «хонде» один из тех бородатых рокеров, что вчера, когда только прибыли на остров, пробовали на площади у пристани взятых напрокат железных коней.

Рад сорвал с головы Неллин подарок и широко замахал панамой из стороны в сторону. Рокер затормозил, взбив в воздух клочкастое облачко желтоватой пыли.

— What\'s up? — Что такое? — вопросил он.

— It\'s a dead end. The end of the road. — Тупик. Конец дороги, — указывая себе за спину, сказал Рад. Он хотел сказать «обрыв», но как будет «обрыв» по-английски, он не помнил.

Бородач, одетый, как и вчера, в кожаную жилетку на голое тело, весело осклабился.

— A cliff? I know. I have ridden all the roads over here. Thanks for your concern. Excuse me, I\'m looking for my friend. Have you seen him? He looks like me. He\'s got a motorbike, a beard, and a black waistcoat too. I\'ve lost him. — О, обрыв! Я знаю. Я уже объездил здесь все дороги. Благодарю за беспокойство. Простите. Я ищу своего товарища. Не видели его? Он, как я: на мотоцикле, с бородой и тоже в черном жилете. Я его потерял.

Рад не мог определить по произношению, откуда бородач — из Англии, Америки, Австралии, — но понимал он его прекрасно, не то что Тони. И тотчас, только тот воскликнул «cliff», вспомнил значение слова на русском.

— Нет, приятеля вашего я здесь не видел, — сказал Рад.

— О\'кей. — Бородач принялся разворачиваться, объезжая Рада. — Опять какая-нибудь девочка. Девочкам на этом острове только дай прокатиться на мотоцикле.

— Особенно на таком, — указал Рад на его зверюгу.

— Это точно. Это точно, — с удовольствием подтвердил рокер.

Он уже собирался крутануть на себя ручку газа, чтоб ехать, — Рад остановил его.

— Я видел вас, когда вы с приятелем брали своих зверей в прокате. А не такие зверюги, какие-нибудь простенькие мотоциклы там есть?

— Они в основном и есть. — В голосе бородача прозвучало нечто вроде презрительной снисходительности.

— Не подбросите меня до этого проката? — попросил Рад.

Он вдруг понял, что ему нужно. Ударить по газам и погрузиться в движение. Как с аквалангом в море. Только акваланг ему недоступен, а мотоцикл — самое то.

— Садитесь, — кивнул бородач на сиденье за собой. — Подброшу.

Он был без шлема, и запасного шлема для пассажира у него тоже не было. Рад заправил рубашку в брюки, положил за пазуху панаму, полиэтиленовый сверток с полотнищем, сразу же неприятно прилипший к потному животу, и оседлал заднее сиденье.

— Держитесь, — велел бородач. Дал Раду ухватиться за себя и рванул свою «хонду» с места.

Тело охлестнул ветер, в ушах засвистело. Через десять минут они были на площади перед пристанью.

Напарник рокера, и в самом деле в компании «девочки» яркого южноитальянского типа лет тридцати, стоял посередине площади, привалившись к мотоциклу, опертому на подножку, и они с «девочкой», передавая друг другу, пили в очередь из пластиковой бутылки, судя по надписи и рисунку на ней, холодный зеленый чай с лимоном.

— Где ты был? — закричал напарник рокеру, привезшему Рада. — Мы же с тобой договаривались: если теряем друг друга, встречаемся здесь!

— Вот я и приехал, — подмигнув Раду, ответил рокер, привезший Рада.

Еще через десять минут Рад выкатил на площадь из распахнутого зева прокатного офиса легонький, стрекозиный «сузуки». Никаких документов, кроме паспорта, от него не потребовалось. О водительских правах никто даже не заикнулся.

Рокеры еще не уехали и, увидев мотоцикл Рада, презрительно покривились.

— Малютка, — сказал тот, что подвез Рада.

— Мистер гном, — съязвил его приятель.

Южноитальяночка промолчала, но по ее безразличному лицу можно было заключить, что рокера с таким конем она не заметила бы даже под микроскопом.

Около арки с надписью «Национальный парк» Рада остановили. После некоторого препирательства Рад понял, что должен или заплатить положенный для иностранцев сбор, или предъявить квитанцию об уплате. Он полез в кошелек, но квитанции там не было. Все их квитанции при въезде взял Дрон, и все они остались у него. Рад предъявил ключ от бунгало с биркой курорта. Однако ключ не возымел никакого действия. Квитанция, твердили мытари, или платите.

Рад получил в обмен на деньги бумажный клочок — и въехал во владение тайского народа во второй раз.

Ездил он не спеша, поглядывая по сторонам, местами останавливаясь, чтобы насытить глаз открывшимся видом, но полутора часов ему хватило объехать весь остров вдоль и поперек, оставив нетронутыми только муравьиные дорожки. Проезжая мимо ресторанчика на старом причале, где пил, сидя в шезлонге, сок, Рад увидел Криса с приехавшей к нему «леди».

За деньгами Крис, видимо, не постоял: девушка была по-настоящему хороша. Впрочем, нет; просто красавица. Звезда кино, куда там Николь Кидман или Шарон Стоун. Она сидела рядом с ним, неторопливо нося палочки от тарелки ко рту, с видом такой умиротворенной пристойности и сдержанной чопорности — спокойно подумаешь: примерная супруга, прожившая в браке со своим мужем-европейцем уже не один год.

Когда он вновь вылетел на площадь у пристани — вернуть мотоцикл в прокат, — с причала на площадь как раз вытекал ручеек нового десанта с большой земли: молодежная группа с рюкзаками, несколько пожилых европейских пар, две молодые тайские пары, сорокалетний ражий и рыжий европеец с собственным мотоциклом — не такого стрекозиного склада, как у Рада, но и не такого звероподобного, как у тех рокеров. И еще черноволосо-светлоглазая молодая европейская женщина, скорее, девушка, в белых джинсах, в белой блузке, в широкополой изящной соломенной шляпе на голове, — явно одна, растерянно оглядывающаяся вокруг. Что-то во всем ее облике было напоминающее Нелли, и Рад, не доехав до офиса проката, затормозил и воззрился на девушку.

Посередине площади стояло пустое такси-скамейка. Молодежная группа с рюкзаками, выказывая большой опыт, сразу же устремилась к нему, полезла, снимая на ходу рюкзаки, наверх. Водитель приглашающе замахал руками остальным — сумели втиснуться на скамейки одна пожилая европейская пара, одна молодая тайская, и такси забилось под завязку.

Девушка, напоминавшая Нелли, осталась на площади. В отличие от других она даже не попыталась подойти к такси. Она стояла, держа за ручку небольшой темно-зеленый чемодан фирмы «Rongchang», и все продолжала оглядываться.

Взгляд ее, бродивший по площади, наткнулся на Рада, сконцентрировался на нем, — и в это мгновение Рад понял, кто это.

Это была Женя-Джени. Или же девушка с чемоданом «Rongchang» должна была походить на нее, как абсолютный двойник.

Он не успел произнести ни слова — лицо девушки вспыхнуло радостью узнавания, и она, катя за собой чемодан, бросилась к нему. Это была Женя-Джени, она.

— Ты меня встречаешь?! — воскликнула она, подлетая к Раду.

— Привет. — Он не решился сказать ей «нет». — Какими судьбами? Я знаю, ты жаловалась, что Нелли тебе не пишет.

— Вот написала, — сказала Женя-Джени. — Вообще-то для тебя я должна была явиться сюрпризом. Встретить меня обещала она. Но я звоню ей, как прилетела, — телефон молчит, будто она его где-то забыла.

— Она его не забыла. Его с нею просто нет. — Пока Женя-Джени трещала, Раду припомнились вчерашние слова Нелли в ресторане, сегодняшние, когда Дрон предлагал ему составить компанию Крису, а она со значением произнесла: «Не рекомендую», и механика появления Жени-Джени сделалась для него прозрачна. — Они с Дроном занимаются дайвингом. Думаю, под воду она телефон с собой не взяла. Но она, я вижу, довольно подробно тебе объяснила, где мы и как добраться.

— Очень хорошо она мне все объяснила, — подтвердила Женя-Джени.

Выражение радости, с которым она бросилась к Раду, все не сходило с ее лица, делая ее замечательно милой и трогательной. «Прелестница», вспомнил Рад, как она назвалась у него при их знакомстве.

— Так ты что же, помейлилась с нею — и тут же в аэропорт? — спросил Рад.

— Примерно так, — ответила Женя-Джени. — Самолет полон, но, как всегда, кто-то не появился — и билет мой. А тут уже все просто: туристическая виза на две недели прямо в аэропорту — и вот я здесь. О, — увидела она марку мотоцикла под Радом, и на лице ее появилась улыбка умильности, — «сузуки»!

Было непонятно, что ее могло так умилить в названии мотоцикла. Но секунду спустя он вспомнил: ее желтая машина именно этой марки.

Такси-скамейка громко рявкнуло, дернулось и медленно покатило с площади к отходившему от нее рукаву дороги.

— Но я тебя на этой стрекозе с чемоданом не увезу, — сказал Рад.

— Что же ты так плохо подготовился? — продолжая улыбаться, вопросила Женя-Джени.

Я и не готовился, едва не ответил ей Рад, но удержался.

— Не волнуйся, — проговорил он. — Ночевать здесь не останемся. Подожди только, я сдам свою стрекозу.

— Жду, — с интонацией послушной девочки отозвалась Женя-Джени.

Рад вышел из проката — на площадь один за другим, словно два бронтозавра, въезжали его знакомые рокеры. Теперь по южноитальянке сидело за спиной у каждого. Только у рокера, которого Рад остановил у обрыва, итальяночка была помоложе, но зато поносатей.

— Вот и наше такси, — кивнул Рад на рокеров.

— Твои друзья? — осведомилась Женя-Джени.

— Все рокеры друзья, — объявил ей Рад, незаслуженно причислив себя к этой особой человеческой породе.

Бородачи встали, и тот, которого он остановил у обрыва, приветственно помахал Раду рукой.

— Что, не успел сесть в седло — и тоже с девочкой? — одобрительно вопросил он, когда Рад подошел кнему.

— Да, — в тон ему сказал Рад. — Нужно вот довезти до места. Поможете?

Он был прав в своем нечаянном утверждении, что все рокеры друзья. Две минуты спустя чемодан Жени-Джени был натуго пришпандорен прочными резиновыми шнурами к багажнику, итальяночки ссажены томиться ожиданием возвращения своих френдов, а Рад с Женей-Джени восседали на их местах.

У арки «Национальный парк» мотоциклы остановили. Мытари выполняли свою работу с честью и рвением.

Впрочем, квитанциями рокеров, намозоливших им глаза, они не интресовались. Их интересовали Рад с Женей-Джени.

Теперь квитанция у Рада была. Достав из кошелька, он предъявил ее, полез в отделение с деньгами заплатить за Женю-Джени — у него было только сто пятьдесят бат. Полотнище с драконом, повторная оплата въезда на остров, прокат мотоцикла — все были неожиданные траты, и он остался без денег.

С чувством, будто на виду у всех с него свалились штаны, Рад подошел к Жене-Джени и попросил у нее недостающие пятьдесят бат. Женя-Джени с готовностью извлекла из сумочки на плече кошелек и распахнула его перед Радом:

— Сколько нужно!

Кошелек был толсто набит купюрами. Рад покопался в них. Пятидесяти бат не было. Только одна двадцатка, а все остальные тысячные. Он взял тысячную, отдал сборщикам подати, получил квитанцию, сдачу и, присовокупив к сдаче сто пятьдесят бат, что остались у него, пошел обратно к Жене-Джени. Она со своего места за спиной у рокера замахала руками:

— Ой, я уже все убрала, неохота лезть. Оставь у себя. У Рада было чувство, будто штаны, которые он изо всех сил держал руками, не давая им заново свалиться, непостижимым образом опять оказались у щиколоток.

— Держи, — тряхнул он пачкой купюр у себя в руке, и она, повременив, взяла сумку себе на колени, открыла молнию, полезла за кошельком.

— Напрасно ты так. Зачем, — произнесла она, принимая у Рада деньги. Как если б он обидел ее, но она стоически прощает ему обиду.

Рад не ответил ей.

Он устроился за спиной своего возницы и, наклонясь, крикнул рокеру в ухо:

— Давай!

Через несколько минут они были на месте. Рокеры, втайне от Жени-Джени согласно указав Раду на нее и подняв вверх большой палец, укатили обратно к своим итальянкам, и Рад с Женей-Джени остались на дороге над ее чемоданом «Rangchang» вдвоем.

— Что дальше? — вопросила Женя-Джени, словно это Рад звал ее сюда, зазвал, и вот она здесь, а он не обеспечил их встречу программой.

— Дальше, я полагаю, пока в мое бунгало, — сказал Рад. — Устроит тебя?

— Вполне, — согласилась Женя-Джени с первым пунктом предстоящей программы.

Он поднял ее чемодан и, повторяя изгибы дорожки, пошел наверх. Женя-Джени, слышал он по шагам, шла прямо за ним.

— Его можно катить, — сказала она, когда он на очередном повороте перебросил чемодан из руки в руку.

— Мне не тяжело, — отозвался Рад.

— Ты сильный, — проговорила Женя-Джени через паузу.

Рад оглянулся на нее.

— Чемодан у тебя легкий, — сказал он.

Под аккомпанемент этого содержательного разговора они поднялись к бунгало, взошли на веранаду, и он, открывая дверь, предупредил ее, что внутрь нужно входить, сняв обувь.

— Демократично, — оценила правило Женя-Джени. Это же она произнесла, войдя в комнату и оглядев ее.

— «Демократично», я надеюсь, — это не ругательство? — спросил Рад.

— О нет-нет, это констатация, — быстро ответила Женя-Джени.

Рад прошел к регулятору кондиционера и щелкнул им. Лопасти вентилятора остались неподвижны, а кондиционер загудел, в комнату потекла струя прохладного воздуха. Работающий кондиционер свидетельствовал, что на острове официально наступило вечернее время и до темноты осталось совсем немного.

— Я думаю… — начал он, поворачиваясь к Жене-Джени, и осекся. Он хотел сказать ей о Нелли и Дроне — раз скоро темнота, то следует скоро ждать и их, но Женя-Джени стояла посередине комнаты с таким лицом, что он понял: не нужно ей сейчас говорить ничего.

— Рад, — произнесла Женя-Джени, — почему ты меня бросил?

Не отвечая, он прошел мимо нее к входной двери и захлопнул ее.

— Ты приехала задать мне этот вопрос? — повернувшись, спросил он от двери.

— В известной мере, для того.

Выяснять отношения с женщинами — ему всегда недоставало на это таланта.

— Женечка, — сказал он, — милая ты моя, ты знаешь ли, почему я здесь?

— Знаю, — неожиданно для него ответила она. Откуда она могла знать? Как? Но тут же ему стало понятно: от Нелли. Что ж, это было ему на руку.

— А знаешь, так что тебе объяснять. Все должна понимать сама. Мне не до романов было.

— «Романов»! — эхом отозвалась она. Скорее язвительно, чем оскорбленно. — Но почему же ты мне ничего не сказал? Почему я должна была узнавать все от Нелли?

— Да зачем тебе, Женечка, нужно было все это узнавать? — проговорил он. — Совсем тебе не нужно было это все знать. Жаль, что узнала.

— Очень плохо, что ты так решил! — Перевернутое лицо Жени-Джени было исполнено негодующего упрека. — Не имел права. Не смел!

Она вдруг оказалась около него — руки на его шее, глаза около его глаз, и его овеяло ее дыханием. Еще она неловко наступила босой ногой ему на ступню — кажется, не заметив того, — и он тоже не стал отнимать ноги.

— Рад, почему ты мне ничего не сказал? Почему? Почему?!

Лучшим ответом было заставить ее замолчать — это Рад и сделал. Губы его вобрали в себя ее губы, он узнал их вкус, их крепость, а мгновение спустя одна его рука крепко держала ее за узкую спину, другая была на ее затылке, и он втискивал ее в себя, стоящую на нем уже обеими ногами, так, чтобы она впаялась в него.

— Мне надо в душ, — хрипло сказал он, отрываясь от нее.

— И мне. — Она стояла у него на ступнях и, чтобы видеть его, выгибалась назад, цепко держась за его шею. — Дашь полотенце?

Слушая звуки душа за дверью, Рад понял, для чего он купил у настырного тайца с испуганными глазами этого дракона. И когда Женя-Джени в переброшенном наискось через грудь полотенце, придерживая его рукой, вышла в комнату, он стоял с вишневым полотнищем в руках, словно тореро, встречающий на арене быка.

— Торо! — передернул он перед ней полотнищем. — Не откажешься принять в подарок?

— Какая прелесть! — Она освободила одну руку, взяла полотнище из рук Рада и попросила: — Отвернись на секунду. Можешь повернуться, — объявила она через полминуты.

Рад повернулся — полотенце было у нее теперь лишь на груди, а полотнище с драконом обвилось вокруг бедер юбкой. И замечательная получилась юбка — может быть, юбкой полотнище и должно было служить по замыслу?

— Великолепно, — сказал он. — Нравится?

— Очень, — сказала она. — Только мне неприятно, что ты купил это для кого-то, а подарил мне.

— Не так. — Раду стоило усилий сдерживать себя, чтобы не размотать на ней эту юбку прямо сейчас же. — Я купил вообще. Но получилось — тебе.

— Иди. Я тебя жду, — блеснула она на него глазами. Он мылся, как метеор. Он не помнил, когда он мылся с такой скоростью. Возможно, он уложился в две минуты. Ну три.

В комнате, когда он вышел из душа, стоял запах духов. Хотя, наверно, про этот запах следовало сказать «витал». Это были такие тонкие духи, несмотря на их силу, что они, скорее, напоминали тихую, непонятно откуда звучащую музыку: ее практически и не слышно, а убери ее — и тишина оглушит. На улице было еще светло, но в комнате подступающие сумерки уже дали себя знать, и, уходя в душ, он включил свет, — теперь свет не горел. Женя-Джени лежала на спине, укрытая простыней, со сложенными поверх простыни руками.

Рад наклонился и одним быстрым движением взвил с нее простыню в воздух. Руки ее дернулись поймать взлетевший покров, но пальцы, чтобы схватить, не сжались. Ноги у нее были скрещены, а волосы лобка выдали в ней шатенку. Они были подбриты уходящей в междуножие узкой полоской. Это было открытием. В прошлый раз, на даче бывшего сокурсника, он совершенно не разглядел ее. Перед глазами у Рада на мгновение мелькнула Нелли в его номере в Чиангмае, сбросившая с себя халат. У Нелли там не было тронуто ничего: могучие тропические заросли — как создала природа.

— У меня с резиновыми изделиями полный ноль, — сказал Рад, стоя перед Женей-Джени на коленях и нагибаясь к ее груди. — У тебя есть?

— Есть, — ответила она через паузу. Серые ее глаза смотрели на него снизу с напряжением ожидания. — Под подушкой. — И через новую, мгновенную паузу спросила с запинкой: — А нам… нужно? У тебя кто-то был. — она снова запнулась, — после нас?

— Нет, — ответил Рад. Для чего ему не потребовалось задуматься даже и на мгновение.

— Тогда мы можем без этой штуки, — произнесла Женя-Джени.

Что означали эти ее слова: что она ни с кем после него не была, что была, но с защитой, — Рад уже не думал. Он всегда в таких случаях полагался на женщин. Женщина беззащитней, и выбор за ней. Да он уже и не способен был думать. «А-ах!», исторгшееся из них, вышло таким одновременным, словно у них была одна гортань на двоих.

В комнате, когда они отпустили друг друга, стояла полная темнота, на улице зажглись фонари. Чувство блаженной опустошенности владело Радом. Та ночь в доме бывшего сокурсника была удивительно заурядна, то, что произошло сейчас, было счастьем. Правда, к чувству счастья примешивалось и чувство смущения: временами ему казалось, он не с Женей-Джени, а с Нелли. Чувство смущения было тем сильнее, что Женя-Джени повторяла и повторяла ему: «Я тебя люблю! Люблю!» «Ты любишь меня? Ты любишь меня? — вопрошала она минуту спустя. — Ответь, любишь?!» — «Люблю», — отвечал он, и это не было обманом, но кому он отвечал: ей или Нелли?

— Ты от меня больше никуда не убежишь, — проговорила Женя-Джени через несколько минут, как они отпустили друг друга. Она перевернулась со спины на живот, забросила на него ногу и легла головой ему на плечо. — Я тебе больше не позволю! Ни за что!

На последних ее словах зазвонил телефон. Оба они дернулись — но это был не телефон Рада, это был мобильный Жени-Джени. Чертыхнувшись, она вскочила, пробежала к стулу, на котором лежала ее одежда, прикрытая сверху его подарком с драконом, извлекла из кармана джинсов трубку и ответила:

— Слушаю! — После чего, зашлепав обратно к постели, завопила: — Ну наконец-то! Бросить меня — и еще спрашивать, как я тут! — Заставив Рада подвинуться, она легла с краю и показала руками, чтобы он прикрыл ее простыней. — Где я? — переспросила она затем — явно для Рада — и посмотрела на него. — Там, где и должна быть. Именно там.

Это была Нелли, кто ей звонил, без сомнения.

— Скажи ей, что ты была спасена мной от толпы диких рокеров, — попросил он.

— Рад просит меня сказать тебе, что спас меня от толпы диких рокеров, — произнесла Женя-Джени в трубку.

Ого, оказывается, она была провокаторшей.

— Тебе поздравления с моим приездом, — передала она Раду слова Нелли, завершив разговор. И бросила телефон в дальний угол постели. — Они только что освободились от аквалангов, обещают быть минут через сорок.

— Так у нас еще уйма времени до их приезда?! — вопросил Рад, привлекая Женю-Джени к себе. Известие о сорока минутах побуждало к самому активному времяпрепровождению. Его ослушник уже заявлял о своем желании обратно в райские кущи.

— В крайнем случае они нас и подождут, — тотчас отзываясь на его объятие, ответила Женя-Джени.

* * *

Ужинали снова в том же «лежачем» ресторане на берегу. Снова впятером, только вместо Криса была Женя-Джени. Временами Рад ловил на себе взгляд Нелли, но что за ним стояло, было непонятно. Встретившись с ним взглядами, она тут же отводила глаза.

Казалось, она незаметно словно бы заново изучает его. Словно бы ждет от него чего-то и пытается понять, чего именно следует ждать. Женя-Джени возлежала рядом с ним и так же время от времени полагала необходимым взять со своей тарелки какой-нибудь кусочек, показавшийся ей, должно быть, особо лакомым, и поднести его Раду. «Попробуй, — говорила она. — Очень вкусно. Совсем неплохая кухня, я, честно говоря, не ожидала». Раз-другой Рад взял предложенный кусочек, потом отказался, но голос уговаривающей его Жени-Джени наполнился такой обидой, что он предпочел уступить ей: раскрывал рот и брал. Несколько раз он сталкивался с Нелли взглядами как раз во время таких кормлений. И всякий раз она тотчас отводила глаза.

Дрон с Тони рассказывали о сегодняшнем дайвинге. Собственно, рассказывал Дрон, а Тони расцвечивал его рассказ разнообразными эмоциональными восклицаниями.

— Рад, я бы хотела заняться дайвингом, — посмотрела на Рада Женя-Джени.

Рад пожал плечами. Он не знал, что ей ответить. Не разрешения же она спрашивала у него. Выручил Тони:

— Джени, акваланг требует специальных тренировок. Нужно пройти целый курс.

— Я готова! — Женя-Джени снова посмотрела на Рада.

— Нет, Жека, не заводись. — Это уже был Дрон. — Мы каждое мгновение можем сняться — и обратно в Бангкок, вот только придет сообщение. Деньги заплатишь — и впустую.

— Да ну какие тут могут быть деньги, — сказала Женя-Джени. — При чем здесь деньги.

— Да, деньги ни при чем. — Кто, без сомнения, пришел на выручку Раду осознанно — это Нелли. — Просто у тебя не хватит времени на учебу.

— Надо зайти после ресторана посмотреть почту, — сделал объявление Дрон. — Кому-нибудь требуется, кроме меня?

Никому больше не требовалось, но никто против того, чтобы сопровождать Дрона в Интернет-кафе, ничего не имел.

— Посмотрю местечко, откуда ты послала мне вчера вызов, — тихо проговорила Женя-Джени, повернув голову к Нелли, — так, чтобы Рад не слышал. Впрочем, она не очень озаботилась тем, чтобы он не слышал наверняка, и он услышал. Правда, это ему было понятно и так. Что было непонятно — почему Нелли вдруг решила сделать этот вызов.

Расплачиваться по счету взялась Женя-Джени, и это право общим решением было ей предоставлено. Рад в принятии решения не участвовал. Кошелек у него был девственно пуст, он помнил об этом все время, и если бы решили платить каждый сам за себя, он бы оконфузился перед Женей-Джени еще раз.

К Интернет-кафе Нелли с Женей-Джени шли парой, держась за руку — словно две школьницы-старшеклассницы. Рад с Дроном и Тони шли за ними, отстав на несколько шагов, и Рад, глядя на Нелли с Женей-Джени, думал, что в обеих в них и впрямь есть что-то от старшеклассниц. Чему, наверно, причиной отсутствие у той и другой детей, так что собственная жизнь мнится самой большой ценностью.

— Слушай, — внезапно прервав их тройственный разговор с Тони и перейдя на русский, обратился Дрон к Раду, — а я и понятия не имел, что у вас с Жекой такой роман!

— Какой «такой»? — уточнил Рад.

— Вот такой. Чтобы раз — и прилететь. Все же из Москвы сюда — восемь часов лету.

Рад не чувствовал себя вправе обсуждать с Дроном Женю-Джени.

— Что там восемь часов. Норма ночного сна. Заснул — проснулся.

— Не скажи, — протянул Дрон, — не скажи. Я в таких вещах понимаю. — Он умолк, ожидая ответной реплики Рада, Рад молчал, и Дрон спросил: — Она в курсе твоей ситуации?

— Это имеет значение? — Дрон лез в самую сердцевину их отношений с Женей-Джени, и в Раде все протестовало против того, чтобы пускать его туда.

— Да хотелось знать, — сказал Дрон, — если она была в курсе, почему ты не обратился за помощью к ней?

Информация в его словах была нулевая. Это был сосуд, наглухо запечатанный и непрозрачный для глаза. Но о значительности его содержимого можно было судить по его весу. Вес сосуд имел дай боже.

— Почему, ты считаешь, я должен был к ней обратиться? — спросил Рад.

— Да потому что это ближе всего. Или ты ей ничего не говорил?

— Не говорил, — неохотно подтвердил Рад.

— Не говорил! — воскликнул Дрон. — А почему, извини за вопрос? Что за причина?

По настойчивости, с какой Дрон допытывался ответа, Рад чувствовал, что правдивый ответ может непонятным образом сослужить ему дурную службу.

— Предположим, гордыня, — сказал он. — Устроит?

— Гордыня? — переспросил Дрон. — С тебя станется. Но с отцом ее у вас все позитивно?

Похоже, отец Жени-Джени, только до сих пор невысказанно, играл главную роль в его расспросах.

— Да мы с ее отцом и не знакомы, — ответил Рад.

— А, вот так, — произнес Дрон. — А почему? Жека не хочет знакомить? Или он сам? Что за причина?

— Так получилось, — сказал Рад.

Сарайчик Интернет-кафе, ярко светясь распахнутой на полный раствор дверью, был уже рядом — три десятка шагов, и у цели.

— Ладно. — Дрон словно провел голосом итожащую черту. — Живи со своими заморочками. Твое дело.

Мое предложение тебе, во всяком случае, в силе. Решай.

Нелли с Женей-Джени остановились у крыльца, разомкнули руки и повернулись к ним, дожидаясь, когда они подойдут. Отправляясь на ужин, Женя-Джени переоделась в свободные брюки до щиколоток («От Диора», — удовлетворенно признала Нелли, взглянув на них), в мягкой линии блузу («От Диора?» — спросила Нелли и, глянув на лейбл, с тем же удовлетворением кивнула.), и туфли, заметил Рад надпись на следе, когда она обувалась, были от Диора, и сумочка на длинной двойной цепочке вместо ремня, которую она взяла с собой взамен той, с которой приехала, имела крупный выразительный вензель «Д» на ручке. Она была вся, как из дорогого глянцевого журнала, то ли модель, то ли слепок с модели, — вот в этом было ее отличие от Нелли: кого-кого, а модель из глянцевого журнала Нелли не напоминала. Кем же, интересно, был отец Жени-Джени? Тоже каким-нибудь тейкуном вроде отца Дрона?

— Что не поднимаетесь? — вопросил Дрон.

— Мы, пожалуй, подождем вас здесь. — Нелли посмотрела на Дрона, посмотрела на Рада — показывая, что говорит и от себя, и от Жени-Джени. — Обойдусь сегодня без почты.

— Да, я позвонила в Москву, что долетела, — сказала Женя-Джени, глядя на Рада, — зачем мне подтверждать почтой?

— Смотри, — сказал Рад. — Как хочешь.

— А ты-то идешь? — спросил его Дрон, поднимаясь по ступеням. — Ты, я гляжу, что-то вообще манкируешь этим делом. По-моему, ни разу почты не брал.

Это было так, ни разу. Что ему было получать. Только рассылки, которые, наверно, забили его ящик до отказа, и его остается только очистить.

Однако Рад отозвался на вопрос Дрона согласием.

— Пожалуй, да. Посмотрю.

Он боялся остаться с Нелли и Женей-Джени один. Он не знал, как ему вести себя с ними вместе.

— Мы постоим здесь покурим, — бросила Раду вслед Женя-Джени. В интонации ее было желание, чтобы он видел: она считает необходимым поставить его в известность, чем она будет тут заниматься без него.

— Покурите, конечно, — бросил с крыльца Рад. Свободных компьютеров в кафе было в достатке.

Они все трое сели перед мониторами — и, отключившись друг от друга, каждый отправился в свое плавание.

Ящик на Yandex действительно был забит под завязку, как Рад и предполагал. Поразмыслив, очистить ящик, ничего не открывая, или все же кое-что пооткрывать, Рад решил открывать. Если не смотреть почту, тогда бы ему просто нечего было здесь делать.

Он просидел за компьютером минут десять, когда неожиданно услышал свое имя — его позвали. Так, если б просили о помощи.

Рад глянул на Дрона, сидевшего ближе их всех троих к распахнутой на улицу двери. Дрон, как сидел, пялясь в экран и поигрывая пальцами по столешнице рядом с клавиатурой, так и сидел, — он явно не звал его. Рад глянул на Тони — Тони со страшной скоростью лупил по клавиатуре, сочиняя собственное послание, весь вид его свидетельствовал: нет, не звал и он.

Получалось, Раду послышалось. Рад воткнулся обратно в монитор, открыл очередное письмо, собрался пробежаться по заголовку — и откинулся на спинку кресла. Ему вдруг показалось, что голос, позвавший его, был голосом Жени-Джени. Только почему, кроме него, никто больше не слышал крика — ни Дрон, ни Тони?

Рад стремительно поднялся, прошел к двери и вышагнул на крыльцо. Глаза после света ничего не видели, за последней ступенью крыльца зиял провал тьмы.

— Рад! — тотчас позвала его тьма голосом Нелли. Словно его появление на крыльце ожидалось. Или, скорее, требовалось.

Ступени прогремели под ногами Рада стиральной доской.

— Нелли?! — воззвал он, вглядываясь в силуэты перед собой. Их было три. — Женя?

Третий силуэт был мужской, и принадлежал он — погружение во тьму сразу сделало ее проницаемой для взгляда, — не кому другому, как одному из рокеров — тому, второму, что поджидал своего приятеля на площади у пристани с подружкой-итальянкой. Рокер держал Женю-Джени за руку, взяв ее у запястья; увидев Рада, он сделал к нему шаг навстречу, но руки Жени-Джени не выпустил.

— О, Грегори Пек! — воскликнул рокер.

— Ра-ад! — Женя-Джени вкладывала в звучание его имени мольбу о помощи, и в нем эхом отозвался голос, поднявший его от компьютера: это точно был ее голос.

— Hands off! — Убери руки! — рявкнул Рад. — Let her go! — Освободи девушку!

Он не надеялся, но рокер, чуть помедлив, отпустил Женю-Джени.

— Извини, дружище, — изрек он, качнувшись на Рада, и Рада обдало волной пивного воздуха, выдохнутого рокером. Похоже, тот выдул целую бочку. Бочонок, по крайней мере. — Нам с тобой нужно потолковать.

— Ну? — спросил Рад, показывая Нелли с Женей-Джени рукой, чтобы они поднялись в Интернет-кафе. — О чем разговор? Давай.

— Давай, — согласился рокер. — Девочку мою видел? Сладкая девочка, да?

— Не знаю, — сказал Рад. — Дальше.

— Сладкая, сладкая, — уверил его рокер. — Предлагаю убедиться в том лично. Она говорит, ты похож на молодого Грегори Пека. А ей всегда хотелось Грегори Пека. Идет, да? Взаимный обмен. Я тебе — свою девочку, ты мне — свою.

Следовало бы хорошенько выругаться. Завернуть английским трехэтажным на сленге. Но у него был язык, выученный в аудитории, он не знал никаких толковых ругательств. «Fuck», да и все.

Факаться рокера, за неимением другой лексики, он и послал.

Рокеру, однако, хватило оскорбиться и этой заурядщины.

— Fuck you! — проблажил он, и Рад не успел ничего ни сообразить, ни уклониться, как получил удар в лицо.

Удар пришелся в губы и, судя по всему, оказался удачным: у Рада во рту вмиг стало солоно. Давая сдачу, Рад одновременно получил еще один удар — в скулу под глаз, обещавший там назавтра хороший фонарь.

Но Рад вмазал хуком в челюсть, и он был трезв, а рокер хорошо подшофе, и хук Рада снес рокера с ног. Голова его глухо стукнулась о дорогу, упав, он остался лежать. Рад наклонился над ним — рокер был в сознании, но его оглушило болью.

— Ра-ад! — услышал Рад голос Жени-Джени, поднял глаза — она стояла на верхней площадке крыльца одна, Нелли рядом не было. Но он не успел ей ответить — в следующее мгновение рядом с Женей-Джени были уже все: и Нелли, и Дрон, и Тони.

Дрон с Тони, не задерживаясь, скатились вниз и оказались около Рада. Рокер лежал на спине у их ног и, кривясь от боли, молча переводил взгляд с одного на другого.

— Даешь! — сказал Дрон Раду по-русски. — Без этого нельзя было? Полиции нам здесь только не хватало!

— Надо уходить, — словно понял Дрона, произнес по-английски Тони. — Хозяйка кафе вызовет полицейского не раздумывая.

— Я сейчас расплачусь — и сматываемся, — бросил Дрон, кидаясь обратно к крыльцу.

Рад снова посмотрел наверх — в освещенном дверном проеме стояла целая толпа. Человека четыре, во всяком случае, точно.

Рокер заворочался и стал подниматься. Поднявшись, он все так же молча двинулся от сарайчика Интернет-кафе вниз, к проезжей дороге, но, сделав несколько шагов, обернулся.

— Жди! — ткнул он в Рада пальцем. — Я вас отвозил, я знаю, где вы.

Спустя полминуты в темноте внизу взревел двигатель «хонды», засветилась фара, красными точками зажглись габаритные огни. Рокер, разворачиваясь, выстрелил на миг лучом фары в сторону сарайчика кафе и укатил.

Путь от Интернет-кафе до курорта, давшего им приют, занял минут двадцать. Шли быстро, не разговаривая, прислушиваясь, не звучит ли на дороге клекот мотоциклетного мотора. Рот у Рада был полон крови, натекавшей из раны на нижней губе. Видимо, губу рассекло об угол зуба. Слюна в фонарном электрическом свете, когда сплевывал ее, казалась совершенно черной.

Не расходясь по бунгало, все впятером поднялись на террасу бунгало, где жили Дрон с Нелли. Нелли было щелкнула выключателем, зажгла на террасе свет, Дрон, вставляя ключ в замок, приказал ей погасить лампу.

— Светомаскировка, — сказал он серьезно.

— Ну уж! — фыркнула Нелли. Дрон прикрикнул на нее:

— Что «ну уж»?! Нелли умолкла.

Тони с Женей-Джени остались на террасе следить за дорогой, а Рад вслед за Дроном и Нелли, сняв обувь, зашел внутрь.

— Давайте в душевой, чтобы здесь тоже света не зажигать, — распорядился Дрон.

У Нелли в аптечке была перекись водорода, она продезинфицировала Раду рану и, осмотрев ее, вынесла вердикт, что ближайшая угроза его здоровью — старческий маразм.

— Главное, к хирургу нужно? — спросил из комнаты Дрон.

— Мне кажется, не обязательно, — отозвалась Нелли — теперь без иронии.

Она наложила на рану крест-накрест бактерицидный пластырь, выпустив конец одного из них наружу, и в таком виде Рад отправился из душевой представать перед взорами всех остальных. Первым из остальных естественным образом был Дрон в комнате. Ожидая их из душевой, он отдернул занавески на окнах, уличное электричество наполняло комнату светом, и, вглядевшись в Рада, Дрон всхохотнул:

— Достойное завершение островного релакса.

— Завершение? — переспросил Рад. — Из-за этого происшествия?

— Гонец из Москвы, — сказал Дрон. — Завтра днем следует быть в Бангкоке.

— Успел получить сообщение? — ненужно поинтересовалась Нелли.

— Успел, — подтвердил Дрон.

— А что же молчал?

— До того было, — указал Дрон на Рада.

Он как бы обвинил его в происшествии, хотя по дороге из Интернет-кафе обо всем ему было рассказано, но Рад счел ненужным оправдываться.

— Вот и отлично, что уезжаем, — сказал он.

— Ты имеешь в виду — от твоих друзей-рокеров? — спросил Дрон.

— Естественно.

— Надо еще дожить до утра.

— Придется применить приемчики, которым ты обучен, — вызывающе произнесла Нелли.

— Придется, — согласился Дрон.

Рад вспомнил, как на причале в Паттайе, когда шли на катер, чтобы отправиться на яхту, Нелли определила по выговору австралийца.

— Интересно, как ты полагаешь, кто этот мой друг, судя по произношению? — спросил он Нелли.

— Чистый англичанин, — не задумываясь, сказала она.

— Да перестань. — Ему почему-то не хотелось, чтоб это был англичанин. Он всегда был внутренне расположен к англичанам, и то, что рокер оказался их представителем, было обидно.

— Что «перестань», — вмешался Дрон. — Англичане — морская нация. И владели половиной мира. Не забывай!

Не расходясь и все так же не включая света, они просидели на террасе у Дрона и Нелли часа три. Вглядывались в дорогу внизу, вслушивались в звуки вокруг. Время от времени кому-нибудь что-нибудь казалось, и Нелли с Женей-Джени залетали в комнату, закрывались там на ключ, а Рад, Дрон и Тони занимали на террасе круговую оборону. Но всякий раз тревога оказывалась ложной. Раза три-четыре приносило звук мотоциклетного мотора, он становился отчетливей, нарастал, приближаясь, но так же всякий раз мотоцикл проезжал мимо. Донимали комары, и Тони сбегал к себе, принес баллончик с аэрозолем.

К полночи все сварились, уже не вскакивали на каждый шорох, не следили за дорогой, и стало ясно, что следует расходиться. Вероятней всего, рокеры были здесь только вдвоем, и позвать на подмогу было им больше некого. А может быть, рокер, что подвозил Рада до пристани, и вообще отказал приятелю в своей поддержке.

Когда Рад с Женей-Джени поднялись на террасу его бунгало, она, не давая ему достать из кармана ключа, повисла у него на шее и горячо зашептала:

— Рад, прости меня, прости меня, прости! Тебе больно, да? Прости!

— Да за что, — проговорил он. Его сносило с ног от усталости. Такой громадный был день.

— Что так получилось! Мы стояли, я его просто окликнула — поблагодарить, что подвез от пристани. А он… разве можно было ожидать?

— Да конечно, ну что ты, — отозвался Рад. — Идем спать.

Однако она не поспешила освободить его от себя.

— У меня к тебе разговор, — произнесла она чуть погодя. — Очень серьезный. Но это мы, наверно, уже завтра поговорим, да?

— Да, завтра, — механически сказал он. Она расцепила руки у него на шее.

— Открывай. — А когда он достал ключ из кармана и вставлял в прорезь замка, рука ее ловко проникла к нему в брюки и стремительно пробралась до самого порохового погреба. — Но вниманием меня ты сегодня, надеюсь, не оставишь?

Минуту назад Рад был уверен, что оставит. Однако, поворачивая ключ и открывая дверь, он уже не был так уверен в этом. А закрывая дверь изнутри, твердо знал, что позволить себе оставить ее вниманием — это, безусловно, будет неверно.

Глава шестнадцатая

Он чувствовал себя гидом. Старожилом Бангкока. Они шли с Женей-Джени, выйдя из гостиницы, к станции метро — «небесного поезда», — и она спрашивала: «Почему такой запах в Бангкоке? А вот эти трещотки на трех колесах, как они называются? Что за домики такие маленькие, будто для гномов?» — и Рад объяснял ей и отвечал, как объясняла и отвечала ему в день приезда Нелли. Они и направлялись-то, куда ходили в день его приезда с Нелли, — в Главный дворец, и куда еще мог он повести Женю-Джени в Бангкоке? Разве что в музей деревенской архитектуры бывшего американского шпиона Томпсона.

— А почему столько собак на улице? — спросила Женя-Джени, когда вывернули из похожего на коленвал переулка, проходящего по задам белой скалы «ImperiaI Queen\'s Park», в котором теперь жили, на ревущий автомобильными моторами широкий простор Сукхумват-роуд, где им тотчас пришлось обходить целые колонии вялых буро-рыжих собак, раздирающих у себя в пахах гнойные плешины. — Ведь это немыслимо, сколько их.

— Нет, наверное, никому до них дела, — сказал Рад.

— Это потому что бедность, — убежденно произнесла Женя-Джени. — В богатых странах такого не встретишь.

Наверное, она была права, Раду тут не с чем было спорить. Он только добавил:

— В Москве тоже собак — пропасть.

— Да? — через паузу вопросила Женя-Джени, как бы повспоминав. — Никогда не замечала. Во всяком случае, там, где я бываю.

Рад не стал продолжать с ней этого разговора.

— Смотри, — сказал он, — вот этот парк, к которому мы подходим, называется, как и наш отель, «Королевский парк». Только он общедоступный.

— Наш отель тоже общедоступный, — проговорила Женя-Джени. Она подняла руку к лицу и погладила указательным пальцем крыло носа. Так же, вспомнилось Раду, она поглаживала крыло носа и тогда, на даче у бывшего сокурсника, когда сидели за барной стойкой. — Просто есть разный уровень общедоступности, я бы определила так.

— Разумеется, — не стал развивать Рад и этого разговора.

Номер в «ImperiaI Queen\'s Park» был заказан для них из Москвы. Приехали, назвались — и пожалуйста, да-да, забронирован. Для чего достаточно было звонка Жени-Джени с пристани в Районге, когда сошли с теплоходика, доставившего их с острова, и в Москве, наконец, пошел седьмой час утра. Да еще до этого на теплоходике Женя-Джени выяснила у Нелли, какие есть отели и «room for rent» поблизости от их с Дроном «AdmiraI suites», и они совместно пришли к выводу, что, вероятней всего, свободные номера, если найдутся, то найдутся в «ImperiaI Queen\'s Park». Номер был «люкс», с ванной комнатой, подобной полю для игры в гольф — увидев на ресепшене в прайс-листе его цену, Рад не удержался от удивленного возгласа. «В Москве такой номер стоил бы дороже раза в четыре», — отозвалась на его возглас Женя-Джени.

Королевский парк с его прудом посередине, напоминающим вопросительный знак, остался позади, и на их пути вырос рукав лестницы, ведущей на платформу «небесного поезда».

— Мне нравится, — сказала Женя-Джени, сжимая его руку — как бы прося разделить ее восхищение. Выйдя из гостиницы, она сразу нашла его руку, вложила в нее свою, и так они шли, рука в руке. — Действительно будто поднимаешься к небу.

Они взошли по лестнице на станцию — и в глаза с фронтона многоэтажного торгового центра «Empo-rium» ударила реклама — громадное женское лицо с фиолетовыми ресницами-опахалами, на которых, казалось, можно взлететь.

— Вообще, знаешь, это похоже даже и на Америку, прямо Бродвей, — проговорила Женя-Джени, с восторгом разглядывая парящее в небе лицо с опахалами. — Не вполне, конечно, но все же. Ты был в Америке?

— Не пришлось.

— Я бы хотела поехать с тобой в Америку. — Она снова сжала его руку.

Некоторое время они стояли молча, созерцая рекламное лицо магазина «Emporium», готовое взлететь на фиолетовых ресницах к облакам.

— Ра-ад, — позвала его затем Женя-Джени. Голос у нее был затаенный. — А ты что, правда, слышал свое имя? Вот там, вчера, в Интернет-кафе.

— Слышал, — подтвердил Рад. — Потому и выскочил.

— Но я тебя вслух не звала! — Казалось, Женя-Джени признается ему в том, в чем боялась признаться самой себе. — Нелли свидетельница. Я тебя только про себя.

— Значит, у нас телепатическая связь, — с мнимой глубокомысленностью резюмировал за нее Рад.

— Получается, что да? — вопросом, с восторженным удивлением произнесла Женя-Джени. Она развернулась к нему лицом и смотрела ему в глаза. — Получается, да?

Теперь Раду стало не по себе. Получалось, что да, и он, в принципе, верил в такие вещи, хотя и без особого мистического холодка внутри, но что же из этого следовало?

— Поезд идет, — указал он на появившуюся вдали квадратную морду электровоза.

Они сделали пересадку на станции «Сиам», доехали до «Национального стадиона» и, выйдя на улицу, взяли «тук-тук» — повторяя путь, однажды проделанный Радом с Нелли. Только теперь Рад был старожилом Бангкока, знатоком его обычаев, и водитель «тук-тука», довезши до белых стен Главного дворца и давая сдачу, сдал ее с точностью до бата. «Помочь не нужно?» — спросила Женя-Джени, когда он достал кошелек расплачиваться. Рад отрицательно покачал головой — он был с деньгами. Едва они приехали к «ImperiaI Queen\'s Park», тут же, около входа, сунув в банкомат карточку, он снял с нее сто долларов в батах. На карточке остался совсем пустяк — двести пятьдесят долларов, на все про все, на всю дальнейшую жизнь, но он отогнал от себя мысль об этом. Он чувствовал себя жиголо, принимая деньги от Нелли, хотя это были деньги Дрона, кем бы ему пришлось почувствовать себя, возьми он деньги у Жени-Джени?

У касс Главного дворца кипела толпа — наверное, никогда здесь не иссякающая. Рад купил билеты, покосился на голые ступни Жени-Джени в босоножках от Диора и купил для нее носки.

— Какие страшные! — воскликнула Женя-Джени, когда он протянул ей носки. — Это еще зачем?

Рад объяснил.

— Но я не могу надеть такие! — Женя-Джени, казалось, оскорбилась. — Я такие не ношу! Сказал бы мне заранее, я бы взяла свои.

Вдоль дороги, ведущей от касс к входу на территорию дворца, стояли усыпанные народом, словно птичьими стаями, скамейки. Рад, не отвечая Жене-Джени, прошел к свободному месту и сел на скамейку. Женя-Джени проследовала за ним.

— Ты что? — недоуменно спросила она.

— Пока ты ищешь магазин и покупаешь себе другие носки, я подожду тебя здесь, — сказал он.

Мгновение Женя-Джени смотрела на него с прежним недоумением, потом лицо ее выразило некую внутреннюю работу, и на нем появилась гримаска смущения.

— Извини! — проговорила она. — Я иногда бываю такая дрянь… Пустишь меня сесть надеть носки?

За дни, прошедшие с той поры, когда Рад был здесь с Нелли, ничего не изменилось. Сверкали золотом шатры ступ, лаково блестели коричневые и зеленые многоступенчатые крыши многочисленных дворцов, павильонов, беседок, крытых тончайшим гонтом в виде рыбьей чешуи, идеально подстриженная трава великолепных газонов казалась только что стряхнувшей с себя последние капли росы. «Вау!» — то и дело восхищенно восклицала Женя-Джени. Собираясь в Москве, она не забыла захватить цифровик, и Раду постоянно приходилось ее фотографировать: на крыльце тронного зала, на фоне скульптур монстров из «Рамаяны», около фигуры Изумрудного Будды в храме его имени.

На крыльце храма Изумрудного Будды, на площадке у нижних ступеней сидела одетая в чистые белые одежды старуха, выдававшая тем, кто ей заплатил десять бат, высокий металлический стакан с пластмассовыми палочками. Человек, получивший стакан, ступал на желтую материю, расстеленную за спиной у старухи, становился на колени перед небольшим сидящим Буддой — копией того, что был в храме, — тряс стакан с палочками обеими руками перед собой — так, чтобы вылетела одна, подбирал ее и направлялся к стоявшему рядом стеллажу со множеством ячеек. По ячейкам были разложены стопки длинных узких листов бумаги с напечатанным на них текстом. Человек доставал из ячейки лист — и погружался в его чтение.

— Что это такое? — с любопытством спросила Женя-Джени.

Старожил Бангкока не мог ей ответить. Или этой старухи, когда они ходили здесь с Нелли, не было, или он не обратил на нее внимания. Рад встал поодаль и стал наблюдать. Минуту спустя ответ Жене-Джени был у него готов. На палочках, заметил он, стояли номера, и люди, трясшие стакан, брали лист из ячейки на стеллаже, сверяясь с номером на выпавшей палочке.

— Это гадание, — усмехаясь, сказал он. — Хочешь? Он не предлагал ей погадать, он, скорее, выразил этим вопросом пренебрежительное отношение к тому, что здесь происходило, но Женя-Джени неожиданно загорелась.

— Хочу! Хочу! — Она даже прихлопнула в ладоши. Рад заглянул в лист проходившего мимо тайца, только что взявшего лист из выпавшей ему ячейки. Текст, напечатанный на листе, был исполнен тайской вязью.

— Нет, ты знаешь, ничего не поймем, — попробовал он дать задний ход.

Но Женя-Джени была неудержима.

— Нет, давай, давай. Сейчас погадаем, возьмем листок, а Тони нам потом переведет. Разве не интересно? И ты, и ты! — потребовала она от Рада, увидев, что он достал из кошелька только десять бат.

Рад решил не отказывать ей в ее просьбе. С носками она ему уступила, нужно было и ему пойти ей навстречу. Он достал еще десять бат, дал деньги старухе, получил два стакана, и, скинув обувь, они с Женей-Джени ступили на желтую материю перед Буддой. Старуха, молитвенно сложив руки перед собой, показала им, что прежде чем приступить к обряду гадания, должно попросить у Будды благословения.

— Ты ведь крещеный, я помню? — спросила Женя-Джени.

— Так, — коротко ответил Рад.

— И я теперь тоже. Это ничего, если мы поклонимся Будде?

Рад вспомнил, как они вчетвером — Дрон, Нелли, Крис и он — ходили в храм лежащего Будды здесь неподалеку в монастыре и, так же на крыльце, золотили потом его фигурку.

— Будда не бог, — сказал Рад. — А Создатель, в конце концов, один.

Они опустились перед Буддой на колени, совершили ритуал поклонения и, взяв стаканы с палочками обратно в руки, принялись трясти их. Это оказалось не так просто, как представлялось. С первой попытки у Рада вылетело с десяток палочек, со второй штук пять, успех принесла только третья попытка. У Жени-Джени, чтобы добиться успеха, получилось попыткой больше.

— Вот оно, прекрасное будущее! — победно произнесла она, когда вместо веера палочек из стакана перед ней выпала всего одна.

— Уверена, что прекрасное? — не удержался Рад.

— Другого не принимаю, — ответствовала Женя-Джени.

У нее выпал номер 8, у него — 15-й.

Они взяли из стопок в восьмой и пятнадцатой ячейках по листку — строки тайской вязи были прекрасны и загадочны в своей полной непонятности.

— Как думаешь, совпадут наши предсказания? — спросила Женя-Джени, пряча листок, доставшийся ей, к себе в сумочку.

— Как они совпадут, — поняв ее, но сделав вид, что не понял, ответил Рад. — У тебя восьмой номер, у меня пятнадцатый.

— Нет, в смысле, состыкуются?

— Они же не космические корабли, чтоб стыковаться, — сказал Рад.

Он сходил с нею еще и в монастырь, где они с Дроном, Нелли и Крисом залотили фигурку Будды, посмотреть на гигантскую статую Будды лежащего. Лежащий сорокаметровый Будда вызвал у Жени-Джени активное отторжение.

— Это все равно, как у нас всякие там памятники Ленину. Стоит горой и ужасает своей грандиозностью. Не люблю гигантизм. И в своей галерее ничего подобного не допускаю.

— У тебя такая галерея — может поместиться памятник Ленину?

Женя-Джени не уловила его иронии.

— В высоту, разумеется, нет, но в лежачем положении — конечно. У меня большая галерея. — Что-то вроде почтительной уважительности к размерам своей галереи прозвучало в голосе Жени-Джени.

— Но Ленин и Будда — две большие разницы, — выделив интонацией одессизм, сказал Рад. — Один отказался от дворца, другой в него рвался и прорвался. Один самосовершенствовался и никому не причинял зла. Другой хотел усовершенствовать всех, кроме самого себя, и только то и делал, что сеял зло.

— Ты при нем жил, при Ленине? — вопросила Женя-Джени.

— Конечно же, нет.

— Я, естественно, тоже. И мой отец нет. Но он говорит, что Ленин не был такой демонической фигурой, какой его сейчас представляют. Был нормальный человек, жесткий руководитель, какой и требуется России.

Спорить с Женей-Джени о Ленине у постамента просветленного Будды — это Раду ничуть не улыбалось.

— Ленин — фигура, конечно, — сказал он. Не столько закругляя разговор, сколько обрезая.

Они вышли из храма на террасу у входа, обулись и пошли по лестнице вниз. Выпитая жизнью, с лицом, похожим на гофрированный шланг, старая тайка у ее подножия, как и тогда, когда он был здесь в прошлый раз, сидя на раскладном стульчике, торговала цветками лотоса, наборами ароматических палочек, спрессованной в блокнотики золотой фольгой. Но задерживаться около нее, золотить Будду они не стали. Нужно уже было спешить на встречу с Тони — в том английском парке неподалеку от Главного дворца, что запомнился Раду воздушными змеями, которые там запускали. Нелли еще предложила ему: «Нет желания?» — он отказался: «В другой раз». — «Гляди, другого, может быть, уже и не будет», — сказала она. Час назад, когда Рад с Женей-Джени выходили из Главного дворца, Нелли позвонила, сообщила, что тройственная встреча Дрона, Криса и Майкла-Майка подходит к концу, компромисс достигнут, и по этому поводу она уже заказала столик в каком-то исключительно замечательном ресторане, а чтобы им не добираться самим, за ними приедет Тони.

Склонность к точности привела Рада с Женей-Джени на условленное место раньше назначенного времени на четверть часа. Рад окинул парк взглядом — все было точно так же, как в прошлый раз: по границам газона, расстелив матерчатые и пластиковые скатерти, пикниковали большие и маленькие компании, а посередине, разбредшись по всему полю парка, человек пятнадцать-двадцать запускали змеев — большей частью родители с детьми. Продавец змеев, все в той же белой майке с портретами битлов, прохаживался перед своим разложенным по траве длиннохвостым товаром тут же неподалеку.

— А что, — посмотрел Рад на Женю-Джени, — не запустить ли нам с тобой, ожидаючи Тони, змея?

Он уже двинулся в сторону продавца, не ожидая от Жени-Джени никаких возражений, но она вдруг, поймав за руку, остановила его.

— Подожди, — попросила она. В голосе ее возникло напряжение, лицо приобрело выражение торжественной значительности. — Я хочу с тобой наконец поговорить.

Выражение ее лица сулило радости, знания которых хотелось бы избежать.

— Что такое? — отозвался он. — Почему «наконец»?

— Потому что это очень серьезно и мне нужно было собраться с духом. — Она взяла его за руку, за вторую, и они оказались напротив друг друга — словно детсадовские мальчик и девочка на праздничном выступлении перед родителями, вставшие в позицию, чтобы исполнить некий незатейливый танец. — Скажи мне, только честно, очень честно, — проговорила она, глядя ему в глаза, — я ведь тебе нравлюсь? Нравлюсь, да?

Музыка зазвучала, первое па было ею сделано. Нужно было вступать ему.

— Очень нравишься, — станцевал он свое па.

— Я согласна выйти за тебя замуж, — сказала она. — Конечно, конечно, ты мне не предлагал, но почему я должна ждать, когда ты предложишь?

— А я как честный человек должен теперь жениться, — произнес Рад.

Он был оглушен. Ошеломлен. Ошарашен. Перечислить весь синонимический ряд и сложить, как срок уголовного наказания в Америке, — только так можно было бы передать впечатление, что произвели на него ее слова.

— Если о выгоде, — сказала Женя-Джени, — то твоя женитьба на мне более выгодна тебе, чем мне.

— Да? — автоматически вопросил Рад. — Почему?

— Потому что тогда я буду просить отца за мужа, пусть даже будущего. А не за неизвестно кого.

«Почему ты не обратился за помощью к ней?» — прозвучали в Раде вчерашние слова Дрона — там, на острове, когда они шли в Интернет-кафе, и Нелли с Женей-Джени — за руку впереди них.

— Прости, — проговорил он, — а кто твой отец? Она слегка замялась. Как бы, делая очередное па, чуть задела ногой за ногу.

— Он в Администрации Президента, — сказала она.

— Большой чин?

Ноги ее снова задели одна за другую.

— Большой. Можно даже сказать, что очень.

Теперь сбился с шага Рад. И так, что даже остановился. Музыка звучала — а он стоял и не понимал, с какой ноги ступить и как попасть в ритм. Потом он решил: двигаться как получится.

— И что ты знаешь о моих делах, чтобы просить за меня?

— Что на тебя наехали и ты должен сто тысяч.

— Это тебя Нелли просветила?

— Не имеет значения, — сказала Женя-Джени. — Как будто, кроме Нелли с Дроном, у нас больше никаких общих знакомых.

Она могла не называть имен. Это был его бывший сокурсник со своей новой женой, Пол-Полиной. Даже, скорее, она, Пол-Полина. Что, впрочем, действительно не имело значения.

— Ты не самонадеянна? — проговорил Рад. — Кем бы я тебе ни был, с какой стати твой отец должен вдруг бросаться мне на выручку? Может быть, тебя, наоборот, нужно спасать от меня? Какой-то тип с тренажерным залом, братки, сто тысяч…

Женя-Джени перебила его:

— Я не самонадеянна. Я очень трезвый человек. И отец это знает. Я хорошо веду свой бизнес, он у меня доходен, хотя галерейное дело такое — поскользнуться в два счета. Отец мной доволен и доверяет мне. Если мы с тобой не просто так — он поможет.

«Не просто так» — недурственный был эвфемизм.

— Ты полагаешь, я тебя достоин? — Рад постарался, чтобы голос его прозвучал предельно серьезно. — Ты же говорила, что выйдешь замуж только за еврея.

— Я заблуждалась, — сказала Женя-Джени — тоже серьезно, но едва ли ее серьезность была деланной. — Я тебя только увидела… я искусствовед, хороший физиогномист — можешь считать меня специалистом по лицам. Да, я бы хотела, чтобы моим мужем стал ты. А твой тренажерный зал… забудь о нем прямо сейчас, в эту минуту. Я вовсе не заинтересована, чтобы мой муж занимался таким бизнесом. Ты работал в банке — снова в банк и пойдешь. Два-три года — и будешь одним из первых лиц.

— Ты хороший физиогномист — и увидела во мне одно из первых лиц, — сказал Рад. — Но стану я им с помощью твоего отца.

— Разумеется. А как иначе? Иначе ничего не делается.

— В общем, ты предлагаешь мне стать таким стопроцентным примаком. — Рад чувствовал, что танец их подходит к концу. Еще несколько па — и мерси, поклон.

— Примаком? — переспросила она. — Что это значит?

— Это когда мужик приходит в дом к тестю с тещей и прогибается под их уклад.

Женя-Джени отрицательно повела головой из стороны в сторону.

— Я тебе вовсе не предлагаю жить с моими родителями. Я и сама живу отдельно.

Рад уже не ответил ей. Он больше не мог длить этот танец. Спасительно зачесалась заклеенная пластырем нижняя губа.

— Извини. — Почесать губу было достаточно одной руки, но он отнял у нее обе. Для чего пришлось приложить некоторое усилие: Женя-Джени не хотела отпускать его. — Давай все же запустим змея, — потрепав губу тыльной стороной ладони, кивнул он в сторону продавца с битлами на груди. И, не дожидаясь согласия Жени-Джени, оставил ее.

Продавец, заметив направляющегося к нему Рада, радостно заулыбался и еще загодя, присев на корточки, стал приподнимать с травы змеев, быстро-быстро говорить по-тайски, рекламируя свой товар.

Рад взял того, которого продавец подал ему. Заплатил двадцать бат и сделался обладателем готового взмыть в небо красноузорчатого длиннохвостого дракона на суровой нитке, намотанной на пустую, использованную банку от кока-колы.

Женя-Джени, когда он ступил от продавца, обнаружилась у него за спиной.

— Ты мне ничего не ответил.

Голос у нее вздрагивал, похоже, она готова была разрыдаться. Руки у Рада были заняты — он наклонился к ней и потерся щекой о ее щеку.

— Сходи купи один, — показал он затем движением подбородка на тележку продавца воздушных шаров на границе парка.

Женя-Джени посмотрела на Рада пристальным, словно бы опаленным взглядом, погладила указательным пальцем крыло носа и быстро зашагала к тележке продавца шаров. Рад смотрел ей вслед. У нее была ровная упругая походка, чудно двигались ее круглые узкие ягодицы, а вся ее стройная узкая фигурка словно тянула себя вверх. У них разница в десять лет — не много, не мало, самое то, она еще долго будет для него молодой, радовать своей молодостью, неувядающей свежестью — самое то, самое то!

До возвращения Жени-Джени с шариком он успел разок запустить змея. Дракончик взлетел от самой незначительной пробежки и, колеблясь, трепеща хвостом, полез, полез вверх — настоящий крылатый змей, созданный для воздушной стихии. Рад смотал нитку обратно на банку и стал ждать Женю-Джени.

Женя-Джени подошла и молча протянула ему шарик. Он поглядел на нее — она отвела взгляд. Рад взял шарик, привязал его к самому кончику драконьего хвоста, отпустил — наполненный легким газом шарик тут же рванул вверх, увлекая змея за собой, не надо даже для запуска делать пробежки.

— Возьми, — протянул Рад банку с ниткой Жене-Джени.

Помедлив, она приняла у него банку.

— Крути, разматывай нитку, — подсказал ей Рад. Медленными движениями, словно нехотя, Женя-Джени стала поворачивать банку вокруг оси. Дракончик, азартно взодрав хвост с шариком, пополз вверх, и по мере того, как он забирался выше, движения ее рук становились увереннее, бодрее — она стала получать удовольствие.

— Я напоминаю себе Татьяну Ларину, отправившую письмо Онегину, — сказала она, когда на банке осталась уже половина ниток.

— А я, значит, Онегин? — вопросил Рад.

— Надеюсь, нет.

— Дай и я подержу в руках, — попросил Рад.

Так, передавая банку друг другу, отпустив дракончика на всю длину нити, они запускали змея минут десять, и появился Тони.

— Вот вы чем занимаетесь! — сверкая своими бело-лазерными зубами, воскликнул он, подходя к ним. — А мы тут уже несколько минут, как приехали, хорошо, я решил посмотреть вас в парке.

«Мы» — это была еще Нелли. Она стояла за спиной у Тони, и лицо ее выражало одобрительное понимание.

— Видишь, ты какой, — сказала она, обращаясь к Раду по-русски. — Со мной не пожелал, а с Женькой — так сразу да.

Может быть, она и не хотела двусмысленности, но получилось — двусмысленней невозможно. Хотя, конечно, ясна эта двусмысленность была только им двоим.

— Хочешь подержать? — спросил Рад.

— Ну давайте и я поучаствую в ваших забавах, — теперь уже тоном открытой двусмысленности изрекла Нелли. Впрочем, понятной опять же лишь им двоим. Она приняла банку — словно руль управления, — поводила ее вверх-вниз, заставив дракончика в вышине затрепыхаться, и на лице у нее появилось выражение блаженства. — Феномен воздушного змея: суррогат исполнения бренной мечты о небе. Тело на земле, душа в полете, — провещала она, поворачиваясь к Раду немного спустя, — по-прежнему по-русски.

Рад не нашелся, что ответить ей. Он не ухватил смысла ее слов. То ли этот смысл был необыкновенно глубок, то ли его не было тут вообще. Любопытно, подумалось ему, была ли Елена Прекрасная умна? Или красота и была ее умом?

Женя-Джени копалась у себя в сумочке.

— Тони! — достала она сложенный вдвое листок с гаданием. И протянула листок ему. — Можете перевести?

— О! — просверкал Тони зубами. — Вижу, вы не остались в стороне от древних народных ритуалов. Давайте попробуем. — Он взял листок, вмиг сделавшись серьезным, прочел его и, взглянув на Женю-Джени, стал переводить на английский: — О, вам достался номер восемь, он между счастливыми седьмым и девятым, это свидетельствует, что вы хорошо защищены в жизни, и это ваша главная удача. Однако эта защита не гарантирует вам безоблачной судьбы. Наступивший год станет для вас решающим. Вам не стоит роптать на жизнь и пытаться переломить ее в соответствии со своими желаниями. Жизнь сама даст вам то, что вам нужно. Следуйте ее знакам — и все, предначертанное вам, исполнится.

Тони остановился, оторвал глаза от листка и протянул его обратно Жене-Джени.

— Все? — спросила она, принимая листок.

— Все.

— Какая-то чепуха. Тони засмеялся.

— Может, чепуха. Может, нет. Никто не знает.

— Но вы, Тони, верите?

Тони глубокомысленно закатил глаза.

— Я однажды гадал, когда был совсем молодой. Потом больше не пробовал. Не хочу.

— Почему? — опередив Женю-Джени, поинтересовался Рад.

Тони покрутил руками.

— Потому что там очень многое совпало с моей жизнью. Не хочу знать ничего наперед.

Женя-Джени посмотрела на Рада.

— А где твой листок? Давай переведем.

Рад молча достал из кошелька и подал его Тони. Тони снова стал серьезен, снова молча пробежался по листку глазами, потом взглянул на Рада и принялся за перевод:

— Номер, выпавший вам, свидетельствует о вашей незаурядности. Вы можете многого достичь в жизни, много сделать в ней, но не все зависит от вас. Препятствия, которые встречаются вам, могут быть непреодолимы, и нужна мудрость, чтобы понять, что должно не упорствовать, преодолевая их, а оставить их и пойти другим путем. Сейчас у вас жизненная развилка, и от того, по какой дороге вы пойдете, зависит ваша будущая жизнь. Вы будете правы перед судьбой при любом выборе, но выбор определит вашу судьбу до жизненного финала.

Рад слушал и чувствовал, что ему становится не по себе. «Жизненная развилка», надо же. Он протянул руку и взял у Тони листок.

— Спасибо, Тони.

И Женя-Джени тоже не дала никакой оценки прочитанному тексту. Смотрела на Рада, видно было, ей страшно хочется что-то сказать по поводу предсказания, но она так и не решилась.

— Нелли! — позвал Рад, сунув листок обратно в кошелек и убрав тот в карман.

— Да? — обернулась она.

— Будем дальше запускать змея или поедем?

— Нет, о чем разговор. Поедем. На, — протянула она ему банку с привязанной к ней нитью.

Он перекусил нитку зубами и, удерживая змей в руке теперь уже без помощи банки, позвал Женю-Джени:

— Хочешь отпустить в вольный полет?

— Ты мне доверяешь? — подходя, со значением вопросила Женя-Джени.

— Еще как, — сказал Рад.

— Тогда давай, — снова со значением произнесла она, протягивая руку.

Рад передал ей нитку и отошел в сторону.

Прошла секунда, другая, третья. Женя-Джени стояла с поднятой вверх рукой и не решалась разомкнуть пальцы. Было ощущение, она должна даровать свободу не бумажному раскрашенному дракончику, а живому существу, долгие годы загибавшемуся в неволе, — и вот миг его воли был близок.

— Давай! — подстегнула ее Нелли.

— Отпускай! — крикнул Тони.

Женя-Джени оглянулась на Рада — и выпустила нитку из рук. Нитка рванулась вверх, мгновение — и ее не стало видно.

Влекомый воздушным шаром змей медленно стал подниматься вверх. Все четверо они стояли, задрав головы, и смотрели ему вслед. Странным образом, пока глаз видел змея, уходить не хотелось. Словно этот дракончик и в самом деле был живым существом, и оставить его чужим взглядам без своего присутствия значило совершить некий акт предательства.

Так прошло пять минут, десять. Змей стал совсем крохотным, было уже непонятно, что там висит в небе, не знать, что это змей, — какой-то перевернутый вверх ногами восклицательный знак. Но этот восклицательный знак был виден, и они все продолжали стоять и смотреть ему вслед.

Глава семнадцатая

В Троице-Сергиевском соборе шла служба. Народу было — не протолкнуться, но внутри этой толпы, как Гольфстрим в Атлантическом океане, тек ручеек жаждущих приложиться к мощам основателя лавры, Нелли с Женей встроились в него — и их понесло.

— Последний раз я была здесь с Радом, — сказала Женя. — Год назад, чуть больше. В конце осени. После этого вскоре я крестилась.

— О! — удивленно отозвалась Нелли. — Это он тебя подвиг?

— Не знаю, не уверена. Скорее всего, была созревшей. Но получилось — после того, как мы с ним здесь побывали.

Гольфстрим прокрутил их через все пространство собора, занес за высокую деревянную изгородь и, правя мимо нее, вынес к возвышению, где на постаменте покоилась рака с мощами. В прошлый раз, с Радом, помнила Женя, они просто перекрестились — и она, и он, — сейчас она вслед за другими, торопливо перекрестившись, приложилась к серебру раки губами — ничуть не думая о том, насколько это опасно в смысле заразы. Вернее, пока очередь подходила, думала об этом все время, убеждала себя: так серебряная! — но уверенности в полной безопасности не появлялось. И только когда очутилась у раки, вдруг все прошло, никаких сомнений, поцеловала — и никакого страха внутри. Нелли, видела она, соступая с возвышения, тоже наклонилась к раке. Коснулась губами, ткнулась лбом — и несколько мгновений стояла так.

— Очень тебе благодарна, что вытащила меня сюда, — проговорила Нелли, когда они вышли на улицу. После тепло-волглого воздуха храма свежий морозный воздух тихого январского дня ударил в гортань шипучим шампанским. Шампанское сегодня по случаю старого Нового года и ожидалось. — Совершенно неожиданное чувство. Можно сказать, попрощалась. Вот уедем, и не знаю, когда будем в России снова.

— Не от тебя зависит? — спросила Женя. Нелли замялась. Но чуть погодя ответила:

— В общем, не от меня. А Дрон совсем в Россию не хочет. Отвык, и без нужды не затащишь. Не эта бы необходимость присутствовать на собрании акционеров — и сейчас бы не приехал.

— Так он у тебя, скажи, состоял все же на той службе? — В голосе Жени прозвучало почтительное восхищение профессией, которую она подразумевала. — А то я всем говорю: «знакомый шпион» — а сама точно и не знаю.

Нелли сыграла бровями. Женя и раньше замечала: говоря о чем-то не очень приятном, Нелли почти всегда выразительно поднимает и опускает брови.

— Может, он и сейчас состоит, кто знает, — сказала Нелли. — Но официально он уже тыщу лет, как в отставке. Зачем родине служить, когда заграница и так доступна?

За этим разговором они пересекли площадь и подошли к ротонде, поставленной на месте, где без малого четыреста лет назад в дни осады монастыря поляками ударил спасительный ключ, чтобы, когда осада будет снята, иссякнуть. И без того длинные зимние тени за время, что провели в соборе, удлинились еще больше, солнце освещало только верх ротонды, — день через час-полтора обещал перейти в ночь.

Они было поднялись на приступок у ротонды, прямо как подошли к ней, но Женя, помявшись, через мгновение попросила Нелли обойти ротонду и встать с другой стороны.

— Мы, знаешь, — проговорила она с извиняющейся улыбкой, когда уже стояли с другой стороны, — мы с ним тогда были вот здесь, на этом месте.

— С кем, с Радом? — уточнила Нелли. Хотя можно было и не уточнять.

— Ну да, с Радом, — ответила Женя. — Он еще так здорово говорил о чуде и вере. О связи между ними. Так вдохновенно. Я им прямо залюбовалась.

— И что он говорил? Что именно? — живо откликнулась Нелли.

Женя помолчала. Потом у нее вырвался смешок.

— Не помню точно. Не берусь восстановить. Что-то вроде того, что вера требует знания, а знание требует чуда. Как-то так. Помню только, что очень здорово говорил.

— После этого ты и решила креститься, — словно подводя итожащую черту под ее словами, произнесла Нелли; то ли всерьез, то ли с иронией — не понять.

Во взгляде Жени, каким она посмотрела на Нелли, было сомнамбулическое отрешение.

— А знаешь, может быть. Вот подумала сейчас… не исключено.

Не сговариваясь, они согласно отступили от ротонды и двинулись к выходу из монастыря.

— Так ничего и не знаешь о нем? — не глядя на Женю, осторожно спросила Нелли некоторое время спустя.

Женя погладила указательным пальцем крыло носа.

— Ничего. Как тогда исчез из гостиницы — и все, бесследно. Я здесь разыскала его мать, и у нее, она утверждает, тоже никаких сведений.

— Но жив? Жив? — перебила ее Нелли.

— Жив, — подтвердила Женя. — Во всяком случае, мать говорит, раз в месяц присылает ей по электронной почте сообщение. Без всякой конкретики. Жив-здоров, а что, где, как — догадывайся.

Нелли сыграла бровями. Женя как раз посмотрела на нее — и увидела.

— Что и как — это, конечно, не угадаешь. А где — понятно: в Таиланде. У него же виза кончалась, день оставался. Куда он без визы? Нелегал. Нелегалу — нелегальная жизнь.

— Я иногда думаю, — сказала Женя, — вдруг его депортировали обратно в Россию, и он где-нибудь здесь. Ходим по одним дорожкам. Могли депортировать, как полагаешь?

— Как я полагаю? — переспросила Нелли. — Я полагаю, едва ли. У него, судя по всему, были заготовлены какие-то варианты. Или вариант. Нырнул — и с концами. Кому это там нужно — искать его? Мне кажется, ему помог Тони. Во всяком случае, мы с Дроном Тони в этом подозреваем. Хотя Тони не раскалывается. Стоит, как скала: нет и нет!

— Как скала, — подобием эха отозвалась Женя.

— Как скала, — подтвердила Нелли.

Они прошли через ворота в опоясывающей монастырь краснокирпичной стене и оказались на околомонастырской площади. Здесь, у ворот, был ее скат к речному оврагу, глазу открывалось не занятое никакими строениями, кроме одной небольшой церквушки, свободное земное пространство, глаз отдыхал и наслаждался, созерцая этот простор.

— Вот тут мы с ним тоже тогда стояли, — произнесла Женя. — А потом отправились вон в тот ресторан, вон налево, за дорогой, видишь? «Русский дворик». И там мы с ним пообедали. Так славно было. «Русский дворик», видишь?

— Ладно, хватит о нем. — Нелли взяла Женю под руку, развернула ее, повлекла через площадь в сторону, противоположную скату. — Давай поехали, не жарко, чтобы стоять, и пора уже. Пора уже, пора. Дрон с Сержем уже, наверное, на подъезде.

— Если бы они приехали, Дрон бы тебе, надо полагать, позвонил, — сказала Женя. Ей не хотелось уходить отсюда.

— Я и не говорю, что приехали. Я говорю «на подъезде», — ответила Нелли.

Желтая пятидверная «сузуки» Жени была припаркована в сотне метров от примонастырской площади — около чистенького, с ясно промытыми окнами, будто перенесенного сюда из западной жизни одноэтажного строения «Макдоналдса» на проспекте Красной армии. Они сели в выхолодившуюся машину, предвкушая скорое тепло, которым должен был наполниться салон, как заработает мотор, — но мотор не завелся. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с десятой.

— Что, промерз? Требует согревающего? — со смешком вопросила Нелли.

Женя досадливо хлопнула ладонями по рулю.

— Нет, это у него что-то с электроникой. Вдруг ни с того ни с сего раз — и отказ. Надо менять лошадку. Это я еще летом поняла. Она меня тогда так подвела — я потом до самых родов ею не пользовалась. Чтобы никаких неожиданностей.

— Так и что же не поменяешь? — спросила Нелли.

Женя посмотрела на нее с той же самой, словно винящейся улыбкой, что была у нее на лице, когда в монастыре она попросила встать с другой стороны ротонды.

— Да все потому же, — сказала она. — Он эту машину тогда вел. Я, знаешь, по тому, кто как ведет машину, вижу, что за человек. Он меня окончательно взял тем, как вел.

— Да? Любопытно, — проговорила Нелли. — Как это он так вел?

— Ты меня только прости за патетику, — предупредила Нелли.

— Ну-ну, прощаю, — поторопила Нелли.

— Он дышал силой и миром. Вот я по-другому не могу сказать, именно так.

— Силой и миром, — повторила за ней Нелли. Она помолчала, словно взвешивая эти слова внутри себя на неких весах. — Да, ты, пожалуй, права, очень верно.

Ждать эвакуатора естественным образом им пришлось в «Макдоналдсе». Женя позвонила своему помощнику в галерею, велела ехать в мастерскую и оформить машину в ремонт, когда ее туда доставят; дело было сделано, осталось только ждать — и сидели просто разговаривали. Нелли выспрашивала у Жени о ее беременности, о родах, о послеродовом самочувствии и кормит ли грудью. Женя отвечала — и чувствовала себя так, словно они с Нелли поменялись местами, и Нелли теперь была младше ее.

— Ты с ума сошла?! — воскликнула она, когда Нелли спросила ее, кормит ли она грудью. — Это быть привязанной к ребенку, будто корова? Мерси! Да грудь и просто как грудь хочу сохранить.

— Что же, искусственное вскармливание? — поинтересовалась Нелли.

— Еще не хватало! Зачем искусственное. Тут никакого велосипеда изобретать не надо, опыт прошлых веков: кормилица. Пятьсот баксов в месяц — и никакой проблемы.

— Но кормилицу ведь еще найти нужно. Это не деревня, как раньше. Это Москва.

— Ну что ты! — отмахнулась от Неллиного вопроса Женя. — Патронажной сестре из районной поликлиники те же пятьсот баксов — она ко мне на выбор за руку десять кандидаток привела. Я еще выбирала.

Нелли поднесла пластмассовый стаканчик с чаем к губам.

— Это, я понимаю, его? — спросила она. — Судя по срокам. Извини, если тебе не хочется отвечать.

— Да нет, что здесь такого — не отвечать. Его, конечно. — Голос Жени исполнился гордости. — У меня как раз были такие дни, самые те, и я хотела. Правда, я кой-чего больше хотела, но… — Она прервала самое себя, проиграв в воздухе пальцами — как бы пройдясь по невидимым воздушным клавишам.

— Чего ты больше хотела? — спросила Нелли.

— Ладно, хватит о нем, — вернула ей Женя ее же слова. — Что-то о нем слишком много. — Чувство неожиданной старшести переполняло ее, и она осведомилась — о чем в иных обстоятельствах не решилась бы: — А ты, извини меня, почему ты не рожаешь? Какая-то проблема?

— Никакой! — мгновенно отозвалась Нелли. Она перегнулась через стол к Жене и прошептала, словно вовлекала ее в заговор: — У меня четвертый месяц. Делюсь здесь в России с тобой первой.

— Вау! — таким же заговорщическим шепотом сказала Женя. — А я думаю, почему ты меня так выспрашиваешь: как беременность, как родила!..

— А ты думала, я просто так выспрашиваю! — со смехом откликнулась Нелли.

Разговор их оживился настолько — желтая, с наклонными черными полосами туша эвакуатора прибыла, остановилась как раз напротив окна, у которого сидели, они увидели ее, только когда водитель позвонил Жене на мобильный и сообщил, что на месте.

Через десять минут они были свободны. Водитель эвакуатора, получив авансом хорошую мзду, что тотчас согрело ему душу не хуже сорокаградусной, убыл с желтенькой игрушкой «сузуки» в Москву, Женя позвонила помощнику, чтобы через час встречал машину в мастерской, — о машине можно было больше не думать.

Солнце село, небо потеряло глубину, в воздухе предвестием сходящих сумерек засквозило лиловым.

Нелли с Женей, улучив момент, когда в потоках мчащихся настречу друг другу машин образовались просветы, перебежали на другую сторону проспекта и стали голосовать, ловя машину, чтобы ехать в Семхоз. Машины, однако, профукивали мимо, и они спустились к жидкому скверику с кукольным памятником Ленину напротив монастырской стены, где была остановка автобуса и к тротуару, вырываясь из ревущего потока, постоянно приставала то одна машина, то другая.

Пристававшие машины, когда очутились на остановке, оказались сплошь микроавтобусы-маршрутки. Они притыкались к тротуару, высаживали одних пассажиров, забирали других — и тотчас нетерпеливо отваливали от остановки. Маршрутка с номером 55 на лобовом стекле почудилась Нелли знакомой. Ей показалось, когда они с Женей, выехав с дачи Сержа, летели по шоссе через поселок, навстречу им просвистела маршрутка именно с этим номером.

— По-моему, пятьдесят пятый — это к нам, — сказала она Жене. — Давай сядем, если идет. Через десять минут будем в поселке. А там до дачи дойдем пешком. Прогуляемся.

Поймать машину, судя по всему, удалось бы еще неизвестно когда, а маршрутка была вот, и Женя согласилась не раздумывая.

— Пятьдесят пятый в Семхоз идет? — спросила она выходивших пассажиров.

— Идет! Идет! — в несколько голосов тотчас ответили ей.

Нелли с Женей поднялись в салон, закрыли за собой дверь, и маршрутка тронулась.

Когда Женя передавала водителю за проезд деньги, она почувствовала на себе внимательный, словно бы ощупывающий взгляд. Взгляд принадлежал сидевшему на переднем сиденье, лицом к остальному салону, высушенному временем, напоминавшему сучкастую палку старику с землисто-коричневым лицом, будто вытесанным из коряги. Он был с коляской-инвалидкой на двух маленьких колесиках, сумка с коляски снята, и вместо сумки — большой узкогорлый, каких Женя никогда в жизни не видела, почерневший от времени жестяной бидон, прикрученный к коляске во много оборотов такой же почерневшей, засмолившейся от времени веревкой. И пока ехали, она снова и снова ловила на себе его взгляд. Говорили с Нелли, забывала о старике — и вдруг чувствовала: смотрит. Кидала на старика ответный взгляд, чтобы удостовериться: смотрит? — старик смотрел. Беззастенчиво, упорно, изучающе, впрямь — как ощупывал.

— А Слава-то как поживает? — неожиданно спросил он, когда они встретились глазами в очередной раз. Так, будто они были знакомы с Женей, и хорошо, и вот, не дождавшись от нее признания в знакомстве, решил знакомство их обнародовать.

— Простите? — холодно произнесла Женя.

— Ну Слава-то, Славка, что, забыла его? Перед прошлым Новым годом, в ноябре так примерно, видел вас вместе. Вы еще на желтенькой такой машинке катались.

Желтенькая машина — это, несомненно, была ее «сузуки». Только с каким же Славкой старик мог видеть ее год назад?

Но в следующий миг Женя поняла, кого он называет Славой.

— Рада вы имеете в виду? — спросила она старика.

— А, вот-вот, — обрадовался старик. — Так он себя кликал. Ну я его Славой, Славкой. А то уж как-то больно диковинно, не по-русски.

— Женя, смотри, — позвала Нелли. — Ты тут ориентируешься, где нам сходить?

Маршрутка уже резала по поселку, пронеслось справа стеклянно-бетонное одноэтажное строение продуктового магазина, вылетело следом за ним утопленное в глубине парка двухэтажное здание, похожее на дом культуры советской поры.

— А вот тут, тут, за парком-то, у отвилки, останови! — заблажил старик, глянув в окно и поспешно разворачиваясь всем телом к водителю. — Выходить мне! И вам выходить, — снова обращаясь лицом к салону, сказал он Нелли.

— Откуда вы знаете? — Женя вглядывалась в окно, и уверенности, что выходить нужно именно здесь, у нее не было.

— Так а Слава-то всегда здесь выходил. — Старик смотрел на нее взглядом, полным тайного, уличающего знания. — Или вам не здесь?

— Значит, здесь, — сказала Женя.

Машина, останавливаясь, качнулась вперед, замерла, Женя поднялась с сиденья, первой ступила к двери, откатила ее и спустилась на землю.

— Девонька моя, не знаю, как тебя по имени, — подталкивая коляску к двери и перегораживая ею проход Нелли, пропел старик, обращаясь к Жене, — не поможешь ли? Грыжа, проклятая, так и тянет, двенадцать килограммов в бидоне-то, тяжело старику.

Делать было нечего. Женя молча взялась за веревки, опутывающие бидон, и составила коляску на землю.

— Вот спасибо, вот милая, вот помогла, — спускаясь следом, проговорил старик. — Вся в Славу. Слава-то мне тоже всегда помогал. Давай, говорит, Павел Григорьич, помогу тебе!

Женя сочла за лучшее оставить его слова без ответа. Да ей и нечего было сказать ему.

Нелли, стоя в дверях, дождалась, когда Павел Григорьич освободит дорогу, вышла, закрыла дверь — и маршрутка, кинув из-под колес разжеванным снегом, рванула прочь.

— Это что у вас тут такое? — спросила Нелли, указывая на привязанный к коляске длинногорлый бидон.

— Керосин, что ж еще, — отозвался Павел Григорьич. — У нас газа вашего нет, без керосина какая ж жизнь. Есть-пить надо же.

— Вы что, на керосине готовите?! — Жене хотелось одного — скорее уйти с Нелли от старика, она узнала это место — именно здесь тогда, когда возвращались из Сергиева Посада, Рад вышел из ее «сузуки», — но она не смогла удержать в себе удивление. Это было поразительно: неужели не где-то там, в тмутаракани, а вот прямо тут, рядом, еще готовили на керосинках?

— А на чем же еще готовить? — вопросил Павел Григорьич. — Вот так вот и возим. Печь десять раз на дню не наразжигаешься. А электроплитка если — так никаких денег не хватит.

— Хорошо, Павел Григорьич, — обходя его и направляясь к Жене, сказала Нелли. — Счастливо вам. Рады были познакомиться.

Павел Григорьич поймал ее за рукав шубы.

— Так а Слава-то что? Что его не видно? Уехал куда?

Поймал за рукав, чтобы не дать им уйти, он Нелли, но вопрос его был обращен к Жене, и ответила Женя.

— Уехал, — сказала она.

— О ты! — воскликнул Павел Григорьич, не отпуская Нелли. — Далеко ли?

— Далеко, — сказала Женя.

— О ты! О ты! — Павел Григорьич, похоже, обиделся. — Не хочет говорить. Тайна! Не лезь, Павел Григорьич, не твое дело. — Он наконец отпустил Нелли, потянулся было взяться за коляску, но не донес руки. — Может, девоньки, еще мне поможете? — Он снова не говорил, а будто пел. — Тяжело с коляской по снегу-то. Какие у нее колесики. Застревает. Нам ведь в одну сторону. А вы бы по очереди. А? Помогите старику.

Женя видела — Нелли готова согласиться. Уже взялась мысленно за ручку коляски и потащила.

— Ваша проблема, как вас… Павел Григорьич, — поспешила она опередить Нелли, чтобы у той не вырвалось слов согласия. — У нас тоже свои грыжи, нам тоже нельзя тяжелое. Будьте здоровы.

По вытесанному из коряги лицу Павла Григорьича словно прошла судорога. Он быстро ступил вперед, и теперь в руке его оказался рукав Жениной дубленки.

— Грыжи у вас? Отчего у вас грыжи? Что вы такое тяжелое таскали? Барыньки драные! Придет ваш час. Мужиков ваших — на столбы, а вас драть будем — молофья из ушей пойдет!

— Отпусти! Пошел! Отпусти! — Женя рванулась в сторону, выдрала рукав из руки Павла Григорьича. — Драть он собрался. С грыжей, а размечтался.

— Ничего, ничего, придет час. — По губам у Павла Григорьича змеилась усмешка злорадности. — У самих не хватит — у нас сыновья, внуки есть, они — и за себя, и за нас, отольются кошке мышкины слезы.

Нелли с Женей гнали что было сил по отходящей от шоссе заснеженной дороге вглубь поселка, мимо дома культуры в чреве черно-скелетного парка, мимо неожиданного карминного цвета новодельной церкви за стрельчатой чугунной оградой, и их обеих колотило. За спиной в тихом, все сильнее наливающемся сумерками морозном воздухе слышался скрип тележки Павла Григорьича, и, как ни летели, отрываясь с каждым шагом от старика все больше, казалось, этот визжащий звук проржавелого металла не ослабевает, а становится отчетливее и резче.

— А ты еще в самом деле хотела ему помогать, — сказала Женя, когда наконец оторвались от Павла Григорьича на расстояние, сделавшее его тележку неслышной. — Видела я по тебе: прямо уже собралась тащить.

— Не говори. — Смешок, исшедший у нее из груди, заставил Нелли вспомнить выражение «нервный смех». Смешок получился действительно нервный. — Так мне его стало жалко…

— Жалко! — вырвалось у Жени. — Забыла ты в своей Америке, что такое русский народец. Он тебя, если что, не пожалеет.

— Забыла, — вновь невольно с нервным смешком согласилась Нелли. — Замечательное напоминание.

О том, чтобы глазеть по сторонам, наслаждаясь прогулкой, как собирались, нечего было уже и думать. Так и долетели до дачи Сержа, будто в спину им дуло хорошим ветром.

Полина, когда рассказали ей о происшествии со стариком, подлетела чуть не до потолка:

— С ума сошли ездить в общественном транспорте! Я уже тыщу лет не езжу. Я вообще Сержа склоняю: продать этот дом, поднапрячься — и купить участок на Рублевке. Жить нужно среди своих.

— Но вообще-то у вас здесь замечательно. Во всех смыслах, — сказала Нелли. Прогулка по монастырю была так чудесна, что ей хотелось заступиться за это незнакомое ей прежде место. — И природа — сколько леса кругом. И лавра рядом.

— И что, что рядом?! — Полинина экспрессивность снова чуть не подбросила ее до потолка. — В лавру приехать и с Рублевки можно. А живешь ведь не в лавре!

За время, что Нелли с Женей были в монастыре, двор дачи заполнили машины — съехались практически все, кто должен был приехать, не было пока самого хозяина и Дрона. Впрочем, они уже находились в пути. «Едут уже, едут, — сообщила Полина в ответ на Неллин вопрос, не известно ли ей что-то о Дроне. — Серж мне как раз перед вами звонил, сказал, что подъезжают к окружной. Минут через сорок будут». У Дрона с Полининым мужем было сегодня какое-то общее дело, важная встреча, и планировалось, что они приедут после нее вместе.

— Как у них встреча, нормально? — поинтересовалась Нелли.

— Да все замечательно, все высший класс! — воскликнула Полина. — Я тебе до того благодарна, — взяла она обеими руками Женину руку, сжала ее и мгновение держала так, — прямо не высказать, до чего благодарна, что ты их свела — Сержа с Дроном. И нас! — отпуская Женину руку, перевела она взгляд на Нелли. — Нелечка, ужасно рада, что Джени нас познакомила, ужасно!

— Это было неизбежно, — выдала Нелли. Полчаса спустя Женя обнаружила себя сидящей за барной стойкой с рюмкой мартини в руках и в обществе того поэта-художника, что был тогда, когда они встретились с Радом, у Полины гвоздем вечера, и она угощала им как блюдом дня. Больше поэтом-художником так не угощали, он вошел в обычное меню, сделавшись постоянным участником Полининых сборов, цветная клетчатая шерстяная рубаха навыпуск по моде начала 90-х и докерские холщовые штаны, в которых он тогда был, сменились вполне буржуазным черным костюмом, белой сорочкой и галстуком-бабочкой, и вообще он стремился теперь держаться как можно респектабельнее, хотя голодный волчий блеск в глазах было никуда не деть, и сумрачность его лица тоже была неизгладима.

— Я сейчас работаю над новым циклом картин и циклом стихов одновременно, — говорил поэт-художник, крутя в руках плоский именной спичечный коробок, сделанный на заказ специально для Полининых вечеров. — Картины и стихи связаны друг с другом, поэтому темы их дополняют друг друга, развивают, и образы тоже. Это мое новое представление моего внутреннего мира. Вскрытие новых глубин, мой новый облик. Творца, сопричастного силе. Созидающей воле. Здесь нет ничего, что можно было бы назвать позиционированием. В позиционировании всегда есть элемент нарочитости. Я бы даже сказал, искусственности. В моем случае — это прорастание зерна. Дух времени требует силы. Он дышит этим желанием. И переполняет меня. Он переполняет меня, а я, в свою очередь, открываю шлюзы. Это не позиционирование, это канализация.

— Канализация — плохое слово, — прервала его Женя. — Получается, вы превращаете себя в место сброса всяческой грязи. Отходов. Охота зрителю-слушателю в этом купаться.

— Нет, вы используете расхожее значение слова. — Поэт-художник вытащил из коробка спичку, переломил ее, сунул обратно и закрыл коробок. — Канализация — это еще и перевод чего-либо, чувств, мыслей, состояний в иное русло, вывод их на новый уровень. В этом смысле «канализация» — очень точное слово. Вы это почувствуете, когда увидите картины моего нового цикла. Жду вас у себя в мастерской в любое удобное для вас время.

Женя отпила из рюмки. До того вечера у Полины, когда встретилась с Радом, она была совершенно равнодушна к мартини, теперь из всего прочего предпочитала его.

— Да нет, не ждите, — сказала она. — Вы бы хотели прибиться к моей галерее? Это исключено. Если вы не чувствуете, как звучит для уха «канализация», вы и в остальном глухи. Извините!

Поэт-художник молча сполз со стула, бросил коробок со спичками на стойку и пошел прочь. Женя, повернувшись, смотрела ему вслед с острым чувством довольства. Она знала, почему повела себя так по-медвежьи с этим типом. «Канализация» была тут ни при чем. Просто улучила момент. Раду тогда не понравились его стихи. И он сочинил куда лучше в подобном духе. Вот за то, что писал стихи, которые не понравились Раду.

Минут пять спустя на месте щетинисто-бородатого поэта-художника возникло юное создание с пухлыми щеками, еще не знающими по-настоящему бритвы, но с удивительно наглым, развязным выражением лица.

— Вас зовут Джени, — сказал он, — не отпирайтесь. — Взял со стойки ее рюмку, понюхал и возвратил на место. — Мартини. Напиток Джеймса Бонда.

— Не только, — отозвалась она.

— А кого же еще?

— Есть и другие достойные люди.

— Вы о себе?

— В данном случае нет.

— Я должен налить себе мартини, чтобы стать достойным?

— Достойным чего?

— Вас, — выдало юное создание, глядя на нее с таким вожделением — казалось, гульфик его черных джинсов сейчас треснет по швам.

— Ну наливайте, — сказала Женя. — Дерзайте. Моя крепость не на запоре.

Она была совсем не против пофлиртовать с этим наглым мальчиком. А может быть, будет видно, и не только пофлиртовать. Он ей был симпатичен. Такой юный и уже такой порченый.

Мальчик открыл бар, снял с полки бутылку мартини, взял себе бокал, свинтил с бутылки крышку, наполнил бокал и, вернув крышку на место, убрал бутылку обратно.

— За вашу прекрасную крепость, Джени, — поднял он бокал, предлагая ей чокнуться.

Двусмысленность его тоста тоже была ей симпатична. Правда, она сама подвела его к ней, но он весьма недурно воспользовался подводкой.

— Как зовут нового Джеймса Бонда? — спросила она.

— Друзья зовут меня Бобом, — сказал он.

— Роберт, иначе говоря?

— Борис. Но для друзей я Боб.

— Отлично, Боб. — Женя подняла рюмку и звякнула ею о вознесенный бокал Боба. — Можете называть меня Джени, пожалуйста. Я не возражаю.

Общество на вечер, кажется, было найдено. Оставалось только не прогореть раньше времени.

— Жень! — позвала ее, помахала рукой с другого конца гостиной Нелли. Около Нелли стояли и Дрон, и Серж — значит, сорок минут уже прошли, следовало ожидать начала приготовленной Полиной программы. Программа у Полины, несомненно, была. И с гвоздем, и с блюдом дня. — Жень, подойди! — снова помахала рукой Нелли.

— Похраните мой мартини, — приказала Женя Бобу-Борису. — И не теряйте меня из виду.

— Лучше жизнь, чем вас, Джени, — бросил ей вслед Боб-Борис.

Женя пересекла гостиную, расцеловалась с Сержем, расцеловалась с Дроном, от них странным образом веяло морозом, щеки у них были холодные — с какой стати, когда они ехали на машине?

— Вы что это на улице делали? — спросила она. — Курили, что ли? Нет, табаком не пахнет.

— Жека, разведчица! — воскликнул Дрон. — Беру в свою резидентуру.

— Обманывает? — посмотрела Женя на Нелли.

— Обманывает, — кивнула Нелли. — Нет у него никакой резидентуры, я же тебе говорила.

— Разоблачен! — вскинул Дрон руки. — Разоблачен и изобличен. Сдаюсь. Мы, Жечка, с Сергеем готовили для вас на улице сюрприз. Пойдем сейчас им любоваться. Старый Новый год все же. Можно сказать, исконний русский праздник.

— Исконний! — фыркнула Нелли.

Серж стоял рядом, слушая их, весь нетерпение. Лицо его в отличие от Дрона было напряженно и озабоченно.

— Женечка, я что хотел, — проник он в первую же паузу, что образовалась в их трепе. — Что за инцидент с каким-то керосином у вас был, Полина мне сказала? Хочу услышать из первых уст. Вот вы тут обе, ну-ка расскажите.

— А, Сергей, да чепуха, — проговорила Нелли — что, видимо, уже произносилось ею до Жени. — Выеденного яйца не стоит, какой инцидент. Мы с Женей уже отошли. Чепуха, не стоит разговора.

— Нет, не чепуха. — Серж весь будто отяжелел, превратившись в сплошной кусок металла, — Жене никогда не доводилось видеть его таким. — Я должен знать все доподлинно. Мне это нужно. Я здесь живу.

Рассказывать Сержу о том, что обещал Павел Григорьич, было стыдно, но все же совместными усилиями Женя с Нелли передали суть происшествия. По мере того, как они это делали, лицо его разглаживалось, становясь тем обычным, к какому Женя привыкла.

— Ну пуганула меня Полина, — произнес он, когда Женя с Нелли закончили свою новеллу. — Я думал, что-то серьезное. Действительно чепуха, не берите вголову.

Теперь Нелли стало обидно, что он не проникся к происшедшему с ними должным сочувствием.

— Но вообще, Сергей, — сказала она, — должна отметить, очень все это плохой симптом. Если вдруг что… он ладно, он старик, но он точно заметил: дети есть, внуки.

— Чепуха, — повторил Серж. Лицо его приобрело совершенно обычное, благодушно-расслабленное выражение, как если бы он пребывал в нирване и ему было не до дел мира. — Если что, как ты говоришь, то я скажу: сейчас не девяносто первый год, когда советскую власть некому защищать оказалось. Сейчас у людей собственность. Собственность просто так не отдают. Сейчас, если что, этим тварям кровь пустят — и без раздумий. Как вшей давить их будут.

— Давят вообще гнид, — вмешался со смешком Дрон. — А вшей выводят.

— А ты откуда знаешь? — с изумлением посмотрела на него Нелли.

— Представь, собственным опытом, — отозвался Дрон. — Был у нас в институте военных переводчиков один из деревни, не знаю, как затесался. Приехал как-то с побывки — и притащил. Пока разобрались что к чему, полроты зачесалось.

— Скотина, — ругнулся Серж со своим благодушно-расслабленным выражением лица. — Удивительно, что он только раз притащил.

Дрон всхохотнул.

— Ничего удивительного. Педикулез в высшем военном заведении, да еще таком! Командование так рассвирепело — до ближайшей сессии, чтоб завалить, не стали ждать. Нашли повод — и пинком под зад служить срочную, родине долг отдавать.

— Вот правильно, всяк сверчок знай свой шесток, — одобрил действия командования Серж.

Вши с гнидами — эта тема коробила Женю. Она решила вернуть разговор к обещанному Дроном сюрпризу.

— Что за сюрприз? — спросила она, обращаясь сразу к ним обоим — и Дрону, и Сержу. — Почему на улице? Долго ждать?

— Прямо сейчас, прямо сейчас! — объявившись около них, замахала руками Полина. — Раз все готово, прямо сейчас. Господа! — вспрыгнув на стул, похлопала она в ладоши. — Одеваемся — и на улицу! Все на улицу! Сюрприз! Никто не пожалеет!

Сюрприз был фейерверком. Не занятое машинами пространство двора все было в подготовленных Дроном и Сержем к запуску снарядах петард — одиночных, двойных, тройных, кассетных, — только поджигай и любуйся огненным полетом.

Боб-Борис оказался рядом с Женей. В руке он держал ее рюмку с мартини. Рюмка была заново наполнена до краев.

— Охраняю, — сообщил он, указывая на рюмку. — Хотите сделать глоток?

Женя взяла рюмку, отпила и вернула ему обратно.

— Храните дальше.

— А я могу из нее отпить? — спросил Боб-Борис. Но спросил, уже поднося рюмку к губам, и, не дожидаясь ее ответа, отхлебнул.

Жене это понравилось. Это было эротично.

— Боб, — сказала она, — рюмка моя, и мартини мой. Вам положено хранить его, а не пить. — Она снова взяла рюмку у него из рук и сделала еще глоток — соединив рюмкой их губы окончательно. — Храните, — отдала она Бобу мартини.

Первая петарда зашипела, выбрасывая на снег хвост огня, — и взлетела. Зашипела и взлетела вторая, третья, десятая. Потом настал черед двойных, тройных, и в дело вступила артиллерия: те, что были в кассетах. Во дворе гулко бухало, взрывалось, в воздухе зависали, плясали, мерцали красные, синие, зеленые, фиолетовые огни, — через минуту было полное ощущение праздника. Полина знала, как зажигать.

Боб-Борис, стоя рядом, взял Женину руку в свою и стал перебирать пальцы. Оставил пальцы и перешел на запястье. Чтобы немного спустя снова вернуться к пальцам. Он был молодой, но искушенный.

— Не гоните лошадей, Боб, — сказала Женя.

От тишины, наступившей после шумного умирания последней петарды, заложило уши.

— Вау! — закричала Полина, вскакивая на крыльцо и вскидывая руки. — Старый Новый год начинается! В дом! В дом! Что нас там ждет, вау!

— Вау! Вау! — закричали все кругом, пришли в движение и потянулись со двора к крыльцу. — А что нас ждет, Пол? Пол, приоткрой полог над тайной!

— Всему свое время, все в свой черед! — подпрыгивала на крыльце пружинкой Полина.

Женя протянула руку к Бобу-Борису, и пальцы ей тотчас охолодило стеклом. Она отпила глоток и вернула рюмку.

— Разрешаю воспользоваться.

— С наслаждением, — ответил он, поднося рюмку к губам.

— Женечка! — позвал ее Серж. Он не плыл в общем потоке в дом, а стоял сбоку крыльца, держа перед собой сложенный пополам белый бумажный лист. Рядом с ним стоял Дрон. Они, как приехали из Москвы, так все и были вместе. — Женечка, слушай, мы тут с Дроном посовещались, — сказал он, когда Женя подошла к ним, — потом или сейчас… все равно нужно будет тебе сообщить, чтобы ты знала… так вот мы решили — уж прямо сейчас. На, — протянул он ей лист, что держал в руке. — Прочти. Это я сегодня получил. Это не мне, это мне переслали… прочти, ты поймешь, что это.

Женя с недоумением взяла лист, развернула. От перил крыльца падала на листок тень, и она сделала шаг в сторону, чтобы свету крылечного фонаря ничто не мешало освещать лист.

Это была распечатка электронного письма. «От: Кому: Написано: Тема: Папка:» В следующий миг глаза схватили фамилию Рада. И была его фамилия и в пункте «От», и в пункте «Кому». Только в адресе «От» значился «hotmaiI.com», а в адресе «Кому» — «mtu-net.ru». Женя перевела взгляд на текст письма. Текст был на английском. «Dear mother… — Дорогая мама…» Это было его письмо матери? «Sorry, but I could not write to you before that because I got to see my first computer only today… — Извини, но я не мог написать письмо раньше, потому что получил возможность увидеть первый компьютер только сегодня». Женя взглянула на подпись. Она не сомневалась, что там будет его имя. Но письмо было подписано совершенно незнакомым ей именем. Длинным и с таким странным сочетанием букв — сразу и не прочтешь: «SaowaIak Duangmala». А перед именем стояли слова… два из них были ей известны, а третьего, посередине, она не знала. Не встречала никогда и нигде.

— Что значит «inconsoIabIe»? — подняла она глаза на Сержа с Дроном.

— «Безутешный», — сказал Дрон. — Вернее, в данном случае, «безутешная».

Ясно. «His inconsolable widow» означало «Его безутешная вдова».

Женю заколотило. Так ее не колотило даже тогда, когда они с Нелли неслись по дороге, слыша за спиной визжащий скрип тележки Павла Григорьича. Лист в руке запрыгал. Она пыталась остановить его, и не получалось. Какое-то это письмо имело отношение к Раду. И, судя по всему, что-то в нем сообщалось дурное.

— Что это такое? — протянула она прыгающий листок к Сержу с Дроном. — Я ничего не пойму. Прочтите мне. Перескажите.

Серж с Дроном переглянулись. Серж взял у Жени из рук листок, тряхнул им, расправляя, собираясь читать, но передумал и свернул лист. Передал его Дрону, ступил к Жене, взял ее руки в свои.

— Женечка, там, значит, такая история, — сказал он. — Рад, оказывается, жил на Пхукете, это такой остров в Таиланде, западная сторона, Индийский океан.

— Догадываюсь, — проговорила Женя, боясь взглянуть на Сержа. — И он попал в это жуткое цунами перед Новым годом. Так?

— Так, — подтвердил Серж. — Он работал спортивным менеджером в одном из отелей, был в тот день на работе, ну и…

— Что «ну и»? — быстро спросила Женя. — Погиб?

— Он пропал без вести, — опережая Сержа, сказал Дрон. — Конечно, времени прошло много, почти три недели, но там до сих пор обнаруживают живых.

Женя пошевелила руками, прося Сержа отпустить их. Ее перестало колотить. Вернее, ее трясло, но все это ушло теперь внутрь, и руки у нее перестали прыгать.

Серж отпустил ее. Женя сунула руки в карманы дубленки, потом достала, оглянулась — Боб-Борис стоял неподалеку, сжимая в ладони рюмку с мартини. Подойдите, поманила Женя его рукой. Он подошел, она взяла у него рюмку, влила в себя весь мартини, который там оставался, и, отдавая рюмку, показала ему все так же рукой: идите-ка, Боб, отсюда.

— А при чем здесь «безутешная вдова»? — спросила она, поворачиваясь к Сержу с Дроном. — Он что, женился там?

Дрон снова опередил Сержа.

— Это неважно. Это сестра Тони, я сегодня уже звонил ему и выяснил.

— Он же говорил, что понятия не имеет о Раде.

— Говорил. А сегодня я его прижал — и он раскололся. Я же помню имя его сестры. Им письмо и подписано.

— И оно было адресовано матери Рада?

— Матери Рада. — Это теперь снова был Серж. — А она переслала его мне — мы с ней этот год все же общались.

Женя почувствовала, что ей нужно сделать еще глоток мартини. Она оглянулась, ища взглядом Боба-Бориса, но его не было. Ни вблизи, ни поодаль. Он ушел. А я же и выпила все, вспомнила Женя.

Она подняла воротник дубленки, запахнула ее на груди и обняла себя крест-накрест, будто озноб, что сотрясал ее, шел не изнутри, а ей действительно было холодно.

— Почти три недели, — произнесла она, переводя взгляд с Сержа на Дрона. — Что, в самом деле может еще найтись? Но почему тогда «безутешная вдова»?

Серж быстро взглянул на Дрона.

— Дрон хотел, чтобы тебе было полегче, — сказал он, обращаясь к Жене. — Рад погиб, в письме это сказано. Я тебе его отдам, ты это там прочтешь.

Он было протянул листок Жене, она его не взяла.

— Зачем оно мне? Погиб или пропал без вести. Его для меня нет уже целый год.

Дверь дома открылась, и на крыльцо выскочили Нелли с Полиной. Уличной одежды на них обеих уже не было.

— Серж! Дрон! — позвали они от двери. И увидели их троих внизу у крыльца. — Женька, и ты там! Что вы там делаете? Все вас ждут!

— Женя, вот, собственно, и все, — сказал Дрон. — Извини. Нам, знаешь, тоже вестниками такого не очень хотелось быть.

— Вы там о чем? — крикнула сверху Полина. — Давайте в дом. Закончите все разговоры в доме!

— Вы идите, — сказала Дрону с Сержем Женя. — А я побуду на улице. Идите.

Они, видела она, колебались, не решаясь уходить, но и оставаться с нею — не очень им этого хотелось.

— Идите-идите, — понукнула их Женя. — Беспокоиться за меня не нужно. Что за меня беспокоиться. Руки на себя не наложу. Я мать-одиночка, я нужна сыну.

— Мать-одиночка! — фыркнул Дрон.

Эта ее самоирония сдвинула их с места, они поднялись на крыльцо к женам, и дверь за ними всеми четырьмя захлопнулась.

* * *

Когда через несколько минут Нелли, снова одетая для улицы, вышла из дома и спустилась во двор, Жени во дворе она не обнаружила. Ее не было ни на площадке с машинами, ни в тени у хозяйственных построек — нигде. Нелли уже собралась подниматься обратно в дом, бить тревогу, но напоследок ей пришло в голову выглянуть на улицу. Затвор на калитке был отложен. Она вышла за участок, — Женя со скрещенными на груди руками стояла посередине дороги в самом темном ее месте, где свет от ближайших фонарей сходил на нет, и, закинув голову, смотрела в небо. Нелли побежала к ней. Хотя необходимости бежать не было никакой. Женя, услышав шаги, опустила голову и, дождавшись, когда Нелли приблизится, произнесла:

— Какая же сука, а? Нелли растерялась.

— Кто?

— Да он же, кто. — В голосе Жени не было никаких эмоций, он был обесцвечен — будто вытравлен перекисью водорода. — Променять русскую женщину на какую-то драную тайку.

Нелли почувствовала нечто вроде укола ревности. Не за сестру Тони, про которую никак нельзя было сказать, что она драная. Скорее, это была ревность к Жене, которую она так старательно задавливала в себе с того момента, как вызвала ее в Таиланд на Кох-Самед.

— Он променял не женщину, — сказала Нелли.

— Да? — в обесцвеченном голосе Жени возникла жидкая красочка интереса. — Кого же?

— Страну.

— Ну, страну. — Голос Жени вновь обесцветился. — Страну вон и вы променяли. Да и я, если что, не против. Только не на Таиланд. Страна что. Страна — не человек.

— Это тебе подсказало звездное небо над головой? — спросила Нелли, отсылая Женю к моменту, когда вышла из калитки на улицу, а та стояла, запрокинув вверх голову. Нелли просто не знала, что еще сказать Жене.

— Звездное небо молчит, — ответила Женя.

Из-за поворота на дороге возникла и двинулась в их сторону мужская фигура. Человек шел тяжелым размашистым шагом, он был в широкой, делавшей его квадратным куртке, а может быть, ватнике или тулупе — издалека не разобрать, в большой меховой шапке на голове, на ногах — в чем-то похожем на валенки или унты, явно какой-то мужик из местных.

— Давай-ка пойдем в дом, — поглядев, как приближается квадратная медвежья фигура, позвала Нелли.

— Давай, — тотчас согласилась Женя. Вид этого мужика на пустынной улице вызвал в ней те же чувства, что в Нелли.

Они торопливо дошли до калитки, заскочили в нее, заложили щеколду и, хотя уже были внутри, на участке, так же торопливо понеслись к крыльцу — словно их подгонял дувший в спину ветер. Им теперь хотелось скорее оказаться в доме, в его тепле, свете, в окружении своих . Там, среди своих , ничего не было страшно, было надежно, устойчиво, незыблемо; там только и была жизнь.

© Анатолий Курчаткин, 2008.

© «Время», 2008

Content

КУРЧАТКИН Анатолий ЦУНАМИ

Анатолий Курчаткин Цунами

Цунами

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая